Сиерра Симон

Американская королева

Серия: Трилогия о новом Камелоте #1 (про одних героев)

Жанр:  Современный любовный роман

Рейтинг:  18+

Главы:  Пролог+30 глав

Переводчик:  Milena K. (П+14 гл), Наталья Л. (с 15-ой главы)

Редакторы:  Марина К., Lila Kate (Пролог, 1-26 гл), Мария П. (с 27-ой главы)

Вычитка и оформление: Анна К, Анна Б.

Обложка: Таня П.

ВНИМАНИЕ! Копирование без разрешения, а также указания группы и переводчиков запрещено!

Специально для группы: K.N ★ Переводы книг

(https://vk.com/kn_books)

ВНИМАНИЕ!

Копирование и размещение перевода без разрешения администрации группы, ссылки на группу и переводчиков запрещено!

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Пролог

День свадьбы

Любовь терпима.

Любовь милосердна.

Любовь не завистлива, не хвастлива, не надменна и не груба.

Она не настаивает на своем, не раздражает и не возмущает, не приветствует лжи, а торжествует правду.

Прощает.

Верит.

Надеется.

Дает силу стерпеть все на свете.

Стерпеть все на свете.

Я не отвожу взгляда с последней строчки из Библии, пока моя кузина Абилин и ее мать возятся с моей вуалью. Отрывок из первого послания к Коринфянам выгравирован на мраморной стене церковного притвора, чтобы невеста, стоя здесь, могла найти в словах утешение и одобрение. Возможно, я единственная невеста, которая стоит перед этими дверьми в святилище и удивляется, что Бог пытается предостеречь меня.

Но когда я думаю о том, что ждет меня в конце этого пути, о том, кто меня там ждет, я расправляю плечи и отмахиваюсь от стихов. С нашей первой встречи с Эшем я знала, что мне суждено полюбить его. Знала, что это моя судьба. Нет места на планете, куда бы он отправился, а я не последовала бы за ним; нет жертвы, которую бы он у меня потребовал, а я не смогла бы ее принести; нет ни единой части меня, которая бы не отдавалась ему добровольно и без остатка.

Я буду поддерживать, верить, надеяться, прощать и любить Эша, пока не умру, даже если это лишит меня души.

И это действительно лишит меня души.

Единственное утешение в том, что я буду страдать не одна.

Глубоко вздохнув, я поправляю прекрасную вуаль, шагаю в распахнувшиеся двери и окунаюсь в нежно переливающиеся ноты «Канона в Ре-мажор». Мой дед берет меня за руку и ведет к алтарю. Гости стоя смотрят на меня, свечи мерцают.

И затем я ловлю взгляд Эша.

Мой пульс останавливается, подскакивает, и кровь своевольно приливает к губам, лицу и сердцу. На Эше смокинг; он сидит на нем, будто Эш был рожден в нем, его широкие плечи и узкие бедра прекрасно вписываются в идеально скроенные линии. Даже если бы он не стоял на вершине лестницы, ведущей к алтарю, он бы казался выше всех в церкви просто потому, что это Эш. Ему не обязательно показывать силу или мощь, он и есть их живое воплощение. И сейчас вся эта сила стоит напротив меня, смотрит в глаза, и даже на расстоянии нефа церкви мы дышим в унисон.

Кажется, шок пронизывает его, когда он видит меня полностью — платье, вуаль и нежную улыбку, — и это разжигает внутри меня пламя счастья. Он хотел подождать, не видеть меня до церемонии, он хотел этого момента. И должна признать, наблюдая за его красивым лицом, пытающимся скрыть эмоции, моя собственная кровь бурлит в венах при виде его костюма — это того стоило. Неважно, насколько старомодной была традиция, что это отяготило наших гостей; неважно, какими долгими были часы без него сегодня утром — это того стоило.

И когда мы с дедушкой подходим ближе, я вижу его.

Рядом с Эшем, темноволосый и стройный, с голубыми как лед глазами, и губами, ради которых можно было согрешить и молить о прощении — именно в этом порядке, — стоит Эмбри Мур — лучший друг Эша, его шафер и его заместитель...

Я не просто иду к алтарю, чтобы выйти замуж за мужчину, которого любила с шестнадцати лет, — я иду к алтарю, чтобы стать женой президента Соединенных Штатов.

Сотни гостей отступают, массивные подставки для цветов и свечи исчезают. И на мгновение остаются лишь невеста, жених и его шафер. Всего лишь я, Эш и Эмбри. Не было президента или вице-президента, или новосозданного офиса первой леди, ожидающего меня после медового месяца. Не было полчища камер, внутри и снаружи собора, а церковные скамьи не заполнены сенаторами, послами и знаменитостями.

Только мы втроем.

Эш — суровый и могущественный, Эмбри — измученный и бледный, и я, со следами укусов на внутренней стороне бедра и колотящимся сердцем. Потому что прямо перед собой я вижу шафера с едва видневшимся через ворот смокинга следом от укуса, большим, красным и свежим.

Потому что прямо перед собой я вижу маленький лоскут белой ткани, слегка торчащий из кармана Эша — не шелковый носовой платок, а, несомненно, кружево моих трусиков. Никто не замечает этого, но он открыто демонстрирует их словно трофей. В последний раз я видела их в стиснутом кулаке Эмбри…

Дедушка приподнимает мою вуаль и целует в щеку. Эш протягивает мне руку, и мои пальцы скользят в его ладонь. Вместе мы подходим к священнику, а одна из подружек невесты поправляет подол моего платья после того, как мы находим наши места и останавливаемся.

Я не осознаю, что плачу, пока Эш не отпускает мою руку и не проводит большим пальцем по щеке, отодвинув вуаль. Он подносит палец к губам и слизывает слезинку со своей кожи. Его темно-зеленые глаза смотрят многообещающе, а позади него, рука Эмбри поднимается и бессознательно касается следа от укуса, который, я уверена, оставил на нем Эш.

Я вздрагиваю.

Священник начинает церемонию, гости замирают на своих местах. И я в последний раз задумываюсь: что если Бог хочет остановить это, что если он смотрит на нас троих и хочет предупредить меня до того, как я решу, смогу ли справиться с этим? Уверена ли я, что двое самых могущественных мужчин в мире смогут стерпеть меня?

Но потом я смотрю Эшу в глаза, в которых столько тепла, и на длинные пальцы Эмбри, что все еще лежат на шее, и решаю, что эта сказка не может закончиться иначе.

Я имею в виду, Бог может предупреждать обо всем, о чем хочет, но это не значит, что я обязана слушать.

ГЛАВА 1

Восемнадцать лет назад

Я была проклята колдуном, когда мне было семь.

Кажется, это был благотворительный вечер. За исключением присутствия колдуна, это мероприятие не отличалось от любых других, куда меня водил дед. Бальные платья и фраки, сверкающие над залом люстры и группа музыкантов, сидящая в отдаленном углу. Якобы эти мероприятия по сбору средств нужны для различных фондов и благих целей, но на самом деле это своего рода деловые встречи. Тут распространяли информацию о планах и идеях, а за потенциальными спонсорами следили и ухаживали. Здесь зарождались бизнес-соглашения, как и браки в верхах общества. Ведь для состоятельных людей брак — всего лишь коммерческая сделка.

Я, будучи еще девочкой, кое-что из этого понимала, но никогда не беспокоилась. Эта жизнь — если быть точной, жизнь дедушки Лео — никогда меня особенно не волновала.

Кроме того, мне нравилось наряжаться в дорогие платья с рюшами, что дедушка Лео покупал мне. Мне нравилось, когда взрослые спрашивали моего мнения. Я наслаждалась, видя красивых мужчин и женщин, но больше всего мне нравилось танцевать с дедушкой Лео. Он позволял мне вставать на его ботинки и потом начинал кружить меня, а я делала вид, будто я принцесса в сказке.

И когда позднее за нами приезжал черный автомобиль, чтобы отвезти нас обратно на Манхэттен, в пентхаус, дедушка начинал меня расспрашивать обо всем, что я видела и слышала во время вечера. О том, кто и что говорил, как они это делали, выглядели ли они счастливыми, печальными или сердитыми. Он спрашивал, выглядел ли кто-то усталым, рассеянным и бурчал ли что-то под нос во время беседы. Через несколько лет я поняла, что дед сделал из меня, своего рода шпиона, наблюдателя, потому что люди ведут себя открыто рядом с детьми. Они теряют бдительность, рассказывая обо всем своим друзьям, уверенные, что ребенок не заметит или не поймет.

Но я замечала. Я, естественно, была наблюдательна, любопытна и хорошо замечала мелкие детали или жесты. И рядом с дедушкой Лео я годами оттачивала свое «оружие», чтобы оно было острым и полезным, а он, в свою очередь, использовал это для партии. Я же, применяя это «оружие», хотела помочь ему; хотела, чтобы он гордился мной; в особенности потому что в этом было что-то захватывающее. Нечто, что вызывает привыкание: в наблюдении за людьми, их оценке, в чтении их как раскрытой книге, и предугадывание действия задолго до совершения.

Но в ночь, когда я встретила колдуна, все это было только в будущем. В тот момент я чувствовала головокружение от снующих вокруг тарелок с десертами, что разносили официантки. Я все еще крутила головой по сторонам, когда мой дед поманил меня пальцем, чтобы я присоединилась к нему у входа в зал. Я подошла к нему, ожидая встречи с его обычными друзьями — владельцами транспортных средств, кусачими дилерами и скучными предпринимателями.

Но это был кто-то другой. Нечто другое. Высокий мужчина, лет двадцать с лишним лет, но из-за темных вороньих глаз и тонких губ, он напоминал злого волшебника из иллюстраций сказочных книг. Только в отличие от них, он не опирался на трость и не носил длинную мантию. Он был одет в смокинг, его лицо было чисто выбрито, а темные короткие волосы красиво уложены.

Дедушка присел рядом со мной, чтобы познакомить нас.

— Мистер Мерлин Рис, позвольте представить вам мою внучку Грир. Грир, этот молодой человек приехал сюда из Англии в качестве консультанта Партии.

Партия. Даже в семь лет Партия влияла на меня. Возможно, из-за того, что мой дедушка был бывшим вице-президентом. И он работал в Белом доме с покойным Пентли Лютером — умершим, но почитаемым как полубог Партии. Именно на президента Лютера ссылаются во всех речах, его упоминают всякий раз, когда наступает кризис. Что сделал бы Лютер? Что сделал бы Лютер?

Мистер Мерлин Рис посмотрел на меня. В его черных глазах отсвечивало золотое сияние бального зала, и невозможно было что-то прочесть.

— Для девочки твоего возраста тут, должно быть, немного скучно, — сказал он тихо, но не мягко.

В его словах слышался вызов, он затаился где-то в аккуратных согласных и воздушно-нежных гласных, но я не могла разгадать этой загадки, не могла проанализировать слова, и не могла отвести от него глаз.

— Она мое солнце, — ласково сказал дедушка, взъерошив мне волосы. — Сын и невестка уехали за границу для гуманитарной работы, поэтому эти месяцы она живет со мной. Она хорошо себя ведет. Не так ли, Грир?

— Да, дедушка, — послушно пробормотала я.

Выражение лица Мерлина стало хмурым и во мне что-то застыло. Меня будто окутал холодный туман, медленно вытягивая тепло.

Бросив взгляд на свои туфли, дрожа, я пыталась не прийти в себя. Глянцевая лаковая кожа отражала блеск позолоченного потолка, Мерлин и дедушка начали обсуждать стратегию предстоящих выборов. Я следила за мерцаниями и пыталась примирить чувства с разумом.

Я чувствовала сковывавший меня страх, что-то ползучее обернулось вокруг моей шеи. Я словно проснулась ночью и увидела, как дверца моего шкафа медленно открывается. Я знала, что в безопасности, дедушка Лео будет защищать меня, и этот незнакомец не сможет обидеть меня в помещении полном людей. Я не боялась, что он причинит боль. Происходило нечто иное. Черные глаза сверлят мои, и чужое осуждение охватывает меня настолько сильно, что пугает. Мне казалось, что он знает меня, понимает и видит насквозь, знает, когда я лгу и обманываю. Знает о каждой ночи, когда я не могла уснуть из-за открытой двери шкафа, но боялась встать, чтобы закрыть ее. О каждом утре, когда мы с отцом ходили в лес позади дома, о каждом вечере, когда моя мать терпеливо учила меня Тай-Чи. Обо всех сказках, которые я любила, сокровищах, спрятанных в маленькой коробочке под моей кроватью, тайных мечтах и страхах — обо всем. Этот человек видел все это.

А быть увиденной — реально увиденной — худшее, что я когда-либо испытывала.

— Лео! — окликнул какой-то человек, стоящий неподалеку от нас. Он также был членом Партии, и дедушка, наконец убрал руку с моей головы, жестом указал на приближающегося человека. — Минутку, мистер Рис.

Мерлин склонил голову, и мой дед повернулся, чтобы поговорить с другим мужчиной. Я снова взглянула Мерлину в глаза и тут же пожалела об этом. Во время общения с дедушкой он скрывал свои эмоции, но теперь отпустил все щиты, и его глаза пылали неприязнью.

— Грир Галлоуэй, — мягко произнес он. В его голосе появилась некая валлийская мелодичность, словно он потерял контроль над голосом и взглядом.

Я сглотнула. Я не знала, что сказать, — я была всего лишь ребенком. Обычно моих девичьих манер вполне хватало, чтобы очаровать друзей дедушки Лео, но я чувствовала, что здесь это не поможет. Я не смогла внушить любовь Мерлина Риса к себе — ни улыбками, ни ямочками, ни наивными вопросами.

И затем он опустился на колени. Для взрослых в мире Лео это было редкостью, даже женщины предпочитали разговаривать со мной стоя, чтобы ласкать мои светлые кудри, словно я домашнее животное. Но Мерлин опустился, чтобы я смогла смотреть ему в глаза, и, даже несмотря на мой страх, я знала, что это было знаком уважения. Он обращался со мной так, будто я была достойна его времени и внимания, учитывая, что он был омрачен неодобрением, я была этому по-своему благодарна.

Он протянул руку и ухватил мой подбородок длинными тонкими пальцами.

— Не слишком амбициозна, — сказал он, смотря в глаза. — Но часто неосторожна. Не холодная, но иногда отдаленная. Страстная, умная, мечтательная... и ранимая. — Он покачал головой. — Я так и думал.

Я знала из стопки книг у моей кровати, что слова колдуна очень опасны. Я знала, что не должна говорить, обещать, соглашаться на что-то, уступать, лгать или уклоняться. Но не смогла удержаться.

— Что вы думали?

Мерлин опустил руку, и на его лице отразилось сожаление.

— Это не можешь быть ты. Прости, но это так.

От страха я начала путаться.

— Кем я не могу быть?

Мерлин встал, разгладив полы смокинга, и задумался.

— Когда придет время, сохрани свои поцелуи, — сказал он.

Я не поняла.

— Я не целую никого, кроме дедушки Лео и моих мамы и папы.

— Сейчас твой мир другой. Но когда ты станешь старше, унаследуешь этот мир, — рукой обводя комнату, сказал он, — мир, который помог создать твой дедушка. И он висит на волоске между доверием и властью. Могущественные люди должны принять решение, когда доверять, а когда бороться друг с другом, и эти решения не всегда принимаются с умом. Они решаются сердцем. Понимаешь?

— Думаю, да... — медленно ответила я.

— Грир, один твой поцелуй может перевесить чашу весов от дружбы к вражде. От мира к войне. Это разрушит все, над чем твой дед так упорно работал, и многие пострадают. Ты же не хочешь навредить деду? Разрушить все, что он создал?

Я покачала головой.

— Я тоже так думаю. Но это произойдет, если твои губы коснутся чужих. Запомни мои слова.

Я кивнула, потому что это было логично. Все знали, что поцелуи волшебны. Они превращали лягушек в принцев, пробуждали принцесс от смертельного сна, решали судьбы королевств и империй. Мне никогда не приходило в голову, что Мерлин может ошибаться, а поцелуи могут быть безобидными.

Или что поцелуи могут причинить какой-то вред.

Сожаление в его глазах перешло в печаль.

— Я сожалею о твоих родителях, — мягко сказал он. — Ты милая девушка, что бы ни было. И заслуживаешь только счастья. Может быть, однажды ты познаешь, что я пытаюсь тебе сказать. Держись крепче за то что делает тебя счастливой, и никогда не сомневайся, что тебя любят. — Он кивнул в сторону дедушки Лео, который уже шел к нам.

— Не сожалей о моих родителях, — озадаченно пробормотала я. — Они в порядке.

Мерлин ничего не сказал, но он потянулся и коснулся моего плеча. Не обнял, не погладил, не приласкал, просто прикоснулся. Минутное соприкосновение, и все, ничего не осталось, кроме легкого ощущения беспокойства.

Дедушка обнял меня и, приблизившись, поцеловал в щеку.

— Разве моя внучка не что-то особенное, Мерлин? — спросил он, ухмыляясь мне. — О чем вы говорили?

Я открыла рот, чтобы ответить, но Мерлин оборвал меня:

— Она рассказывала, как ей нравится жить с тобой.

Дедушка выглядел довольным.

— Да. Как и все, я люблю Орегон, но нет ничего лучше Нью-Йорка, да, Грир?

Должно быть, я ответила. Последовали разговоры о политике, деньгах, демографии, но все, что я могла слышать, — предыдущие слова Мерлина.

Я сожалею о твоих родителях.

В моем сверхактивном воображении было нетрудно представить худшее. Все, что случалось в рассказах — трагедии, предзнаменования, страдания. Что если мои родители погибли? Что если их самолет рухнул, отель сгорел, их избили, ограбили и бросили умирать?

Я сожалею о твоих родителях.

Это все, о чем я могла думать, что могла слышать, и когда позже той ночью дедушка Лео уложил меня в кровать, я расплакалась.

— Милая, что случилось? — спросил он, нахмурив брови.

Я знала, что он не поверит мне, если я скажу, что Мерлин — колдун или просто плохой, или что он ощутил смерть моих родителей до того, как это произошло.

Я знала достаточно, чтобы солгать.

— Я скучаю по маме и папе.

— О, дорогая, — сказал дедушка Лео. — Мы прямо сейчас позвоним им, хорошо?

Он достал свой телефон, набрал номер, и через несколько секунд я услышала мягкий голос мамы и глубокий папин. Они находились в Бухаресте и готовились сесть в поезд, направляющийся в Варшаву. Они были счастливы и в безопасности, обещая вернуться домой. Я верила им. Какое-то время. Я верила, что они вернутся. Что будет больше долгих лесных прогулок с папой и вечерних маминых уроков Тай-Чи, еще больше вечеров под стихи, что они читали мне на фоне потрескивающих в камине бревен. Что теплое солнце и зеленые, как дерево, дни моего детства все еще предстоят мне в безопасном, уютном гнездышке природы и книг, что построили мои родители.

Но в ту ночь, я пыталась заснуть, и слова Мерлина крутились у меня в голове вместе со страхом.

Я сожалею о твоих родителях.

Я почти не спала той ночью, каждый раз просыпаясь от сигналов и сирен на манхэттенских улицах внизу под пентхаусом дедушки, вздрагивала при каждом ударе веток в окно от ветра. Мне снились незнакомые места, горы, огражденные деревьями, широкоплечие мужчины, ползающие в грязи, мои родители, танцующие в гостиной, и думающие, что я сплю. Поезд мчащийся по мосту, который рушится спустя пару мгновений.

Мои родители танцевали, ветер обдувал кроны деревьев, люди ползали. В долине скрылся поезд.

Танец, деревья, грязь, смерть.

Снова и снова.

Танец, деревья, грязь, смерть.

И когда я проснулась солнечным утром и увидела своего деда в дверном проеме с изумленными от ужаса глазами и телефоном в свисающей руке, уже знала, что он собирался сказать.

Подобно царю Езекии, я повернулась лицом к стене и начала молиться.

Я молилась, чтобы Бог убил и меня.

ГЛАВА 2

Одиннадцать лет назад

Бог, как обычно, решил не отвечать на мою молитву. Или же, просто не ответил согласием.

Моя жизнь продолжилась.

Родители моей матери были старыми и больными, а еще у меня были тетя и дядя в Бостоне, а их дочь была моего возраста, но они ясно дали понять, что не хотят брать на себя еще одного ребенка.

Но это уже было неважно. С того момента, как дедушке Лео позвонили и окунули нас в жестокую реальность, у меня не оставалось сомнений, что я буду жить с ним. Ему около пятидесяти, он здоров и энергичен, у него огромный дом с большим количеством комнат для гостей. Он был занятым человеком, членом партии с процветающей империей и человеком, который никогда ни от чего не отказывался, не считая сна. Он перевез все мои вещи в свой пентхаус и зачислил меня в небольшую элитную частную школу в Верхнем Вест-Сайде. И посвятил мне жизнь, которую мог дать овдовевший дед.

Я помню, что плакала до и после похорон, но не во время. Я помню, как пряталась в новой школе, которая очень сильно отличалась от просторной школы «Монтессори» в Орегоне. Я помню, как дедушка Лео покупал мне стопками книги, чтобы подбодрить, и я читала погружалась в истории до поздней ночи. Я помню, как скучала по родителям, и мне казалось, что из моей груди вырвали часть чего-то важного, и там осталась огромная дыра. И я помнила слова Мерлина о моих родителях.

Его пророчество.

Он был прав насчет их смерти, был ли прав в отношении остального? Он сказал мне сохранить свои поцелуи — было ли это предостережение, которому нужно следовать?

В этом я была уверена. И верила, что Мерлин видит будущее и предсказывает гибель. И в семь лет, в горе и ужасе, я пообещала себе, что, несмотря ни на что, никогда не буду целовать мужчину или женщину.

Никогда в этой жизни.

Когда мне исполнилось четырнадцать, дедушка Лео спросил — хочу ли я и дальше учиться в школе на Манхэттене, или предпочту заграницу. Мою кузину Абилин отправили в другую страну в надежде, что она успокоится и сосредоточится на учебе, и дедушка решил, что мне тоже захочется. Я была отличницей — у меня не было никаких проблем, — но дедушка беспокоился, что я вела довольно отчужденный образ жизни. Мы жили с ним вдвоем, я собиралась заниматься лишь сбором средств на защиту окружающей среды и партийными проектами, а вечера в разговорах и размышлениях о политике и бизнесе. Выходные я проводила в качестве «тайного оружия» дедушки, главной задачей которого было наблюдать и рассказывать.

— Ты молода, — сказал он, сидя за столом, и вручил мне буклет с описанием школы. Фотографии были рассчитаны на то, чтобы соблазнить меня согласиться: густой туман, старые деревянные двери, золотое и зеленое английское лето. — Тебе стоит повидать мир. Пообщаться с другими молодыми людьми. Попасть в небольшие переделки. — Затем рассмеялся: — Или спасти свою кузину от них.

Так мы с Абилин закончили академию для девочек «Кэдбери» в мою четырнадцатую осень.

Академия была впечатляющим большим комплексом из камня и стекла, с башнями и несколькими библиотеками, с великолепнейшим видом на развалины форта «Железный век» на холме перед двором. Мне сразу понравилось там. Абилин же понравилась лишь непосредственная близость академии для мальчиков, что находилась всего в миле от нас. Почти каждую ночь она вылезала из нашего окна на первом этаже и пробиралась по мягкой зеленой лужайке к дороге. Почти каждую ночь я следовала за ней, не потому что меня интересовали мальчики, просто так я знала, что она в безопасности. Я охраняла ее, ее будущее в «Кэдбери» и ее репутацию.

Мы выползали из комнаты общежития и присоединялись к какой-нибудь тайной вечеринке на массивном холме с плоской вершиной, где когда-то стоял форт «Железный век». Мы далеко не единственные девушки, кто решался на такие побеги, но именно Абилин была главой, лидером, подстрекателем.

К пятнадцати годам она у нее было высокое и гибкое тело модели, с ярко выраженной грудью и длинными рыжими волосами. Она была шумной, жизнерадостной и красивой, пила больше мальчиков, играла в лакросс, потому что от этого зависела ее жизнь, как и у всех людей нашего общества.

Я же, напротив, была тенью, спрятанной в углу. Большую часть времени я проводила в библиотеке, ела одна на площадке вместе с книгой, лежавшей на коленях. Я игнорировала спорт, выбрав вместо них танцы и творческое письмо в качестве внеклассных занятий. Я была ниже ростом, чем мне бы хотелось; мое тело отставало от Абилин в местах, которые интересовали мальчиков — оно было достаточно сильным для танцев, но не настолько стройным, чтобы им можно было покрасоваться в купальнике. Мой подбородок был с небольшой ямочкой, и мы с Абилин часами пытались скрыть ее под макияжем, а на щеке красовалась маленькая родинка, которую я ненавидела. Мои серые глаза казались плоскими по сравнению с живыми синими глазами Абилин, но все это было бы неважно, если бы у меня была хоть одна капля харизмы, которую источала Абилин. Я была тихой и послушной, мечтательной, боялась конфликтов, но иногда была достаточно безрассудной, чтобы случайно увлечься вещами, которые не интересовали моих сверстников — американская политика, старые книги, отбеливание коралловых рифов, древние войны государств, которые давно исчезли.

Одна вещь, которая мне нравилась в том возрасте, — мои волосы. Длинные, густые, светло-золотистые зимой и почти белые летом. Первым делом люди замечали именно их, с ними играли мои друзья, когда мы сидели и смотрели телевизор в общей комнате. Абилин ненавидела их, потому что это было изюминкой моей внешности, и через несколько недель в «Кэдбери» я поняла, что она дергала меня за хвостик не из-за нашей привязанности, а из-за едва контролируемой ревности.

Несмотря на мои волосы, Абилин по-прежнему оставалась королевой, а я была ее фрейлиной. За ней ухаживали, а я с тревогой следила за учителями. Она уклонялась от домашней работы, а я не спешила писать за нее. Она развлекалась, а я тащила ее на себе домой с холма, подсвечивая фонариком телефона дорогу. Ее волосы пахли пролитым пивом и дешевым одеколоном.

— Ты никогда не целовала мальчика, — сказала она однажды ночью, когда нам было по пятнадцать. Я вела ее по узкой аллее обратно в школу.

— Может, потому, что я хочу целовать девушек, — сказала я, переступая через грязь. — Ты никогда не думала об этом?

— Думала, — пьяно подтвердила Абилин. — И я точно знаю, что это не так, потому что в «Кэдбери» много девушек, которые хотели бы поцеловать тебя. И этого до сих пор не случилось.

Сохрани свои поцелуи.

Даже спустя восемь лет я все еще видела перед собой темные глаза Мерлина, слышала его холодный неодобрительный голос. И помнила жуткое чувство, которое нахлынуло на меня, когда он предсказал смерть моих родителей. Если он верил, что пострадают люди, если я кого-то поцелую, то на это была причина.

Веская причина.

Кроме того, все было не настолько плохо, чтобы сдаваться. Непохоже, что мальчики вставали в очередь перед моей дверью, желая моего поцелуя.

— Мне просто не хочется целовать кого-то, — твердо сказала я. — Это единственная причина.

Подняв голову с моего плеча, Абилин икнула в прохладный ночной воздух. Где-то поблизости заблеяли овцы.

— Просто подожди, Грир Галлоуэй. В один прекрасный день ты станешь такой же дикой, как и я.

Я помогла ей миновать кучку овечьего дерьма, и она снова икнула.

— Сомневаюсь в этом.

— Значит, ошибаешься. Когда ты, наконец, освободишься, то станешь самой странной шлюхой в «Кэдбери».

Я покраснела — то ли от негодования, то ли от стыда. Откуда она могла знать, о чем я думала? Мечты, в которых я просыпалась трепещущей и без одежды?

Нет, кузина не могла об этом знать. Я никому не рассказывала и никогда этого не сделаю.

Как и поцелуй, все свои тайны я держала при себе. В конце концов, это делало меня счастливой. Я заботилась об Абилин и мечтала о колледже.

Ничего лучше и придумать было нельзя.

ГЛАВА 3

Настоящее время

— Если мы вернемся назад к Гальфриду Монмутскому, к «Анналам Камбрии» — это Уэльская летопись, для тех из вас, кто не знаком со средневековой латынью, — мы увидим самое раннее упоминание о мордредской фигуре, так называемой «Медраут».

В небольшой аудитории раздается клацанье клавиатур ноутбуков, пока студенты делают заметки. Основная часть присутствующих была либо с факультета медицины, либо из школы полиции, и курс артурианской литературы был им нужен лишь для нужного количества гуманитарных баллов, но это не мешало им стремиться к высоким результатам. «Джорджтаун», в конце концов, не самое дешевое место, и многие студенты стараются следить за своими оценками, чтобы не потерять стипендии и гранты. И я понимаю их. Я все еще помню поздние ночи в кафе, когда заканчивала магистерскую программу по средневековой литературе в Кембридже. Иногда даже трудно поверить, что я действительно в Штатах — занимаюсь взрослой работой с красивым кожаным портфелем и всем остальным.

— Здесь умирающий Мордред упоминается рядом с Артуром, — продолжаю я, переходя за кафедру к доске. — О его роли в битве у нас нет информации, сражался ли он вместе или против Артура, был ли он его сыном, племянником или же простым воином.

Я беру маркер для доски и начинаю изменять семейное древо, над которым мы работали на протяжении всего осеннего семестра, поставив рядом с именем Мордреда вопросительный знак.

— Легенда короля Артура известна нам всем: Святой Грааль, Круглый стол, но это также самый знаменитый эпический рассказ о любви между Ланселотом и Гвиневрой. — Я рисую сердце между двумя именами на доске, и смех распространяется по классу. — Но как мы видели чуть раньше, от Кретьена де Труа до Гальфрида Монмутского, Ланселот был персонажем, созданным французами, ведь им всегда нужен кто-то для придворного романа. Он совсем не упоминается в легендах.

Я вычеркиваю имя Ланселота на доске и подписываю над именем: «придуман французами». Слышатся еще щелчки клавиш.

— Но есть намек на другой роман, который старше истории о Ланселоте и гораздо опаснее. — Я рисую сердце, на этот раз между Мордредом и Гвиневрой. — После летописи следующее упоминание о Мордреде описывает похищение им королевы и попытки на ней жениться. Обычно это указывается в качестве причины раздоры между ним и Артуром, которого задолго до этого изображали его отцом или дядей, а на самом деле он просто был его соперником в любви.

Я надеваю крышечку на маркер и возвращаюсь за кафедру.

— Я думаю, Мордред больше Ланселота показывает нам главную проблему суда Артура... что вера, любовь и семья не всегда остаются вместе.

Позади меня раздается сигнал старых настенных часов, и студенты начинают собирать свои вещи. Они пытаются выглядеть сосредоточенными, но их мысли уже блуждают вне класса.

— Это все на сегодня, — объявляю я. — На следующей неделе начнем с «Уэльских Триад». И не забудьте предоставить заключительные темы для ваших проектов!

Студенты заканчивают складывать свои вещи, а я возвращаюсь к своему столу, чтобы собрать свои. Несколько студентов подходят с вопросами и с выполненными заданиями, а после я остаюсь одна.

Спустя несколько минут, я смотрю на свободные места, и роюсь в памяти. Разумеется, я ничего не забыла, ничего не случилось, но меня сковывает ощущение беспокойства.

«У меня есть все, что нужно. Хорошая работа, дом, дедушка, который меня любит, кузина, которая по совместительству моя лучшая подруга», — напоминаю я себе.

Мне больше ничего не нужно. Всего, что у меня есть, достаточно.

Но тогда почему я все время чувствую себя потерянной?

Мой кабинет в «Джорджтауне» небольшой и используется еще двумя преподавателями, поэтому заполнен столами, папками и книгами, а также огромными стопками работ. Мне нравится. Я настолько это люблю, что иногда остаюсь тут на ночь, вместо того чтобы ехать в свой таунхаус рядом с парком Дамбартон (который я могу себе позволить только потому, что он принадлежит дедушке Лео, который и слышать не желает об арендной плате). В этом что-то есть... Ты в старом каменном здании, один в коридоре с пустующими классами, темнота из окон, заполняющая все комнаты... Легче представить, почему я жаждала этой жизни. Жизнь с книгами вместо поцелуев. Жизнь, в которой предупреждение Мерлина больше не казалось проклятьем, а скорее выбором.

Я привыкла работать до поздней ночи, оставаясь последней в здании английского факультета, и сегодняшний день не исключение. Я проверяю несколько работ и затем перехожу к книге, которую пытаюсь написать — литературное исследование королевской власти, описывающее множество легенд об Артуре.

Знаю, это звучит скучно, но клянусь, это не так. По крайне мере, не для меня. В конце концов, однажды я встретила настоящего волшебника, моего собственного Мерлина... Хотя повзрослев, теперь я могу только рассмеяться над идеей магии и сказать себе, что то предупреждение было лишь глупостью.

Все-таки я проигнорировала его дважды, и ничего не произошло.

Не считая того, что мое сердце дважды было разбито, ничего не произошло.

Я глубоко погружаюсь в воспоминания, пытаясь воссоздать свои вчерашние размышления о лидерстве в Темные века, но меня прерывает ощущение, словно кто-то стоит позади меня.

Кто-то реально стоит позади меня.

Я поворачиваюсь в кресле и вижу мужчину. Он стоит, прислонившись к дверному косяку скрестив руки на груди. Даже через застегнутый пиджак ярко-синего костюма видно, как сшитые на заказ брюки плотно сидят на бедрах, как белый шелковый галстук ровно свисает под пиджаком. Я, сглотнув, инстинктивно наклоняюсь к нему.

Голубые глаза и легкая небритость. Высокие скулы, прямой нос, полные губы и высокий аристократический лоб. Лицо, созданное для размышлений; лицо, созданное для викторианских романов или драмы периода Регентства; лицо, которые могло стать прототипом героя книги Джейн Остин.

Я знаю этого человека.

Эмбри Мур.

Вице-президент Эмбри Мур.

Я вскакиваю на ноги.

— Господин вице-президент. Я не...

Его глаза мерцают. На самом деле, он на год младше президента Колчестера, который занял своей пост полгода назад, в возрасте почти тридцати шести лет. Но годы, проведенные на солнце во время четырех сроков службы, даровали ему крошечные морщинки вокруг глаз, которые видны лишь при улыбке.

Как сейчас.

Я снова сглатываю.

— Чем могу помочь вам, господин вице-президент?

— Пожалуйста, не зови меня так.

— Хорошо. Чем могу помочь, мистер Мур?

Он заходит в кабинет, и я чувствую его запах. Немного напоминающий перец. Или цитрус.

— Что ж, мисс Галлоуэй, я подумал, что, возможно, сегодня вечером вы свободны на время ужина.

О боже.

Я смотрю за него, и он отмахивается.

— Моя служба безопасности ждет в коридоре. Они нас не слышат.

Мне следует спросить, почему он здесь, в «Джорджтауне», в моем кабинете, под полночь. Следует спросить, почему не позвонил или не написал, или почему со мной не связался его секретарь. Но вместо этого я спрашиваю:

— А не поздно для ужина?

Он смотрит на часы.

— Может быть, но я уверен, что любой ресторан, который ты выберешь, будет рад принять нас. Я уверен, что в этом городе нет человека, который бы не задолжал Лео Галлоуэю хотя бы один раз.

— Я не бросаюсь именем деда, — говорю я. — Это неприятное чувство.

— То, что ты хочешь забыть, кто ты есть, еще не значит, что остальные смогут, — мягко отвечает он.

Я делаю шаг назад. Сглатываю. Задавленный гнев с осторожностью просыпается от пятилетнего сна. Потому что Эмбри явно преуспел меня забыть.

— Почему ты прячешься здесь? — спрашивает он, делая шаг навстречу. Его голос мягкий, слишком мягкий, напевает мне на ушко, чтобы потом сломить.

Мне следовало догадаться.

— Я не прячусь, — говорю я, кивнув головой на стол, заваленный бумагами, книгами и ежедневниками «Молескин». — Я работаю. Преподаю. Пишу книгу. Я счастлива.

Эмбри делает еще один шаг в мою сторону, сокращая расстояние. Он настолько близко, что я могу вновь ощутить его запах, который не изменился спустя столько лет.

Я закрываю глаза на минуту, отбросив эти мысли прочь.

— Ты никогда не умела лгать, — бормочет он. И когда я открываю глаза, он становится так близко ко мне, что я могу вытянуть руку и коснуться его лица. Вместо этого я отворачиваюсь и смотрю в окно.

— Я не лгу, — вру я.

— Поужинай со мной, — меняет он тактику. — Нам многое нужно наверстать.

— Пять лет, — отмечаю я.

— Пять лет, — признается он.

Странно, но сейчас такой длинный промежуток времени кажется мне незначительным.

Я вздыхаю.

— Я не могу поужинать с тобой. Если меня заметят с тобой, все закончится моими фотографиями в «БаззФиде» и «Твиттере», а я этого не хочу.

Эмбри слушает, протягивает руку и касается локона моих волос, выбившегося из пучка.

— Вот почему мы идем так поздно. В неприметное место. Никто не узнает, кроме нас и шеф-повара.

— И охраны.

Эмбри пожимает плечами, и глаза снова сверкают.

— Они не будут описывать это в мемуарах, пока не уйдут на пенсию. До тех пор наш ужин в безопасности.

Я могу сказать нет. Я знаю, что могу, но у меня никогда не получалось отказывать Эмбри. Мне не хочется говорить ему «нет». Мне не хочется ехать в таунхаус с красивой мебелью, но пустыми комнатами, чтобы смотреть в потолок спальни, вспоминая аромат лимонного перца и то, как тени падали на щеки Эмбри. Я не хотела провести еще одну ночь впустую, упуская еще один шанс... в особенности с ним.

Всего на один вечер я могу притвориться другой.

— Ужин, — наконец уступаю я, Эмбри улыбается. — Но на этом — все.

Он поднимает руки.

— Я буду целомудрен как священник. Клянусь.

— Говорят, в наши дни не все священники целомудренны.

— Значит, ты будешь целомудренной монахиней.

Я снимаю плащ со стойки, но Эмбри забирает его у меня и помогает надеть. Это интимно, завлекательно, но опасно — все, что я помню об Эмбри. Не сумев взглянуть ему в глаза, я накидываю плащ поверх юбки и блузки и затягиваю пояс. На краткий миг кажется, что чувствую губы Эмбри на своих волосах. Я поворачиваюсь к нему лицом и отхожу, стараясь держаться на расстоянии.

Эмбри замечает это, и его улыбка немного угасает.

— Я позабочусь о тебе, Грир. Тебе не нужно меня бояться.

Ох, но я боюсь. И ничуть не боюсь себя.

«Теллер» — небольшой итальянский ресторан, расположенный в нескольких кварталах от университетского городка. Эмбри не кажется удивленным, когда я предлагаю его. А после нескольких телефонных звонков и очень короткой поездки в черном «Кадиллаке» мы садимся за стол в старом здании ресторана. Из посетителей там лишь мы, свет тускло освещает наш стол, но шеф-повар и официанты ничего не говорят по поводу позднего визита. Охрана быстро осматривает помещение, и через мгновение мы остаемся наедине. Эмбри небрежно бросает куртку на спинку соседнего стула, я притворяюсь, что происходящее нормально, — обычный ужин, нормальный разговор.

Я беру со стола бокал с коктейлем, пытаясь смыть нашу прежнюю историю джином. Прошлое с Эмбри запуталось в истории между мной и кое-кем еще, и пока я не даю этому бросить тень на сегодняшний ужин, мы можем надеяться на вечер без боли и сожалений. Единственный выход — закрыть все в ящике и закопать его глубоко в земле.

— Как поживаешь? — спрашивает Эмбри, откинувшись на спинку стула. Я стараюсь не замечать, как рубашка натягивается на его мускулистых плечах, как линии его шеи исчезают в белоснежном воротнике рубашки, но это невозможно. Невозможно не замечать, не желать. Мои пальцы дрожат, воображая, что они касаются его шеи и медленно расстегивают рубашку.

— Все хорошо, — наконец выдаю я. — Занимаюсь новой работой.

Эмбри кивает. Свет свечей падает на его ресницы, и они отбрасывают тень на скулы.

— Я вижу. Держу пари, ты замечательный педагог.

Я, думая о пустом классе, молчаливом кабинете и сковывающем беспокойстве, меняю тему.

— А как твоя работа? Каково быть вице-президентом? Уверена, это больше, чем каждую ночь показывают фотографии с женщинами.

Прежний Эмбри посмеялся бы, усмехнулся или подмигнул, а потом начал бы хвастаться. Но этот Эмбри наклоняется вперед и смотрит на меня поверх своего бокала.

— Да, нечто большее, чем это.

— Мистер Мур...

— Назови меня так еще раз, и я арестую тебя за подстрекательство.

— Ладно. Эмбри... почему я здесь?

Он глубоко вздыхает.

— Президент хочет с тобой встретиться.

Из всего, что он мог сказать... из всех причин, по которым я думала, что сижу с человеком, которого не видела пять лет...

— Президент Колчестер, — говорю я. — Макс Колчестер. Ты о нем говоришь?

— Насколько я знаю, он единственный, — повторяет он.

Я делаю глоток коктейля, пытаясь контролировать свои эмоции и движения, но это бессмысленно рядом с Эмбри Муром. Когда я впервые встретила его, он был слугой своих эмоций, капризным и импульсивным. Но за последние пять лет он стал мастером изучения чужих эмоций, и я знаю, что сейчас он следил за моим лицом.

Вздохнув, ставлю бокал на стол, не в состоянии успокоиться. Как он и сказал раньше, я не умела лгать, потому что сама ненавижу ложь.

— Я немного сбита с толку, — признаюсь я. — Не понимаю, зачем ему видеться со мной, конечно, если только он не хочет поговорить о влиянии англо-саксонской поэзии на нормандские литературные традиции.

— Неужели? — Эмбри поднимает бровь.

Я смотрю на свои руки. На указательном пальце правой руки был самый маленький рубец в мире, практически не заметный. Он лишь нарушал завитки отпечатка пальца, белый крошечный надрез.

Шрам — горячее оружие памяти.

Запах огня и кожи.

Крепкие губы на моей коже.

Багряно-алый цвет теплой крови.

— Это правда, — подтвердила я. У меня были надежды, фантазии, воспоминания всплывали каждую ночь, но все это было не реально. Настоящая жизнь находится здесь, сейчас. Здесь вице-президент, охрана и стопка работ, которые ждали моей оценки дома.

Мне больше не шестнадцать, и я убрала все в ящик и закопала его в земле.

— Он видел тебя в церкви на прошлой неделе, — наконец говорит Эмбри. — Ты видела его?

— Конечно, я его видела, — я вздыхаю. — Трудно не заметить, когда президент Соединенных Штатов посещает мессу в твоей церкви.

— Ты поздоровалась?

Я поднимаю руки вверх.

— Здравствуйте, господин президент, я встречала вас десять лет назад, а левый секс всегда быстрее отношений?

— Ты знаешь, что это не так.

— Я? — спрашиваю я, наклоняясь вперед. Взгляд Эмбри падает на мою грудь, в разрез блузки. Я выпрямляюсь, разглаживая ткань, стараясь не обращать внимания на жар, охвативший мое тело под его взглядом. — В любом случае, вокруг него было охрана. Я не смогла бы поздороваться, даже если бы захотела.

— Он хочет увидеться с тобой, — повторяет Эмбри.

— Я даже сомневаюсь, что он помнит меня.

— И вот опять. Думаешь, что люди забывают о тебе? Это было бы мило, если бы не было так печально.

— Скажи, почему он хочет встретиться.

Голубые глаза Эмбри вспыхивают в тусклом свете, и он протягивает мне руку. Затем подносит ее к губам, осторожно целуя покрытый шрамами кончик пальца. Он целует шрам, о котором ничего не должен знать.

Я чувствую боль в груди.

— Почему ты? — спрашиваю я, мой голос ломается. — Почему ты здесь вместо него?

— Он послал меня. Он очень хочет встретиться, но ты знаешь, как он будет бросаться в глаза. Особенно после Дженни...

Тьма, словно занавес, накрывает наш стол.

Дженни.

Жена президента Колчестера.

Бывшая жена.

— Прошел всего год со дня похорон, и Мерлин считает, что Максу рано выходить из роли печального вдовца. Поэтому никаких писем и телефонных звонков, — говорит Эмбри. — Пока нет. Ты понимаешь.

Да, я понимаю. Я выросла в этом мире, и, хотя никогда не хотела быть его частью, я понимаю, как быстро разрастаются скандалы. Так же, как понимала средневековую литературу.

— И он отправил тебя.

— Он отправил меня.

Я смотрю на свою руку, которую все еще крепко сжимает Эмбри. Как я оказалась с этими мужчинами? Двумя самыми влиятельными мужчинами в мире?

Это нереально, Грир. Откажись. Скажи «нет» Эмбри, и, ради бога, скажи «нет» президенту.

Я вздыхаю.

Огонь и кожа. Кровь и поцелуи.

Я выдыхаю.

— Я встречусь с ним. Скажи ему, что я встречусь с ним.

Я замечаю боль, промелькнувшую в глазах Эмбри. Боль, которую он быстро скрывает.

— Считай, сделано.

ГЛАВА 4

Десять лет назад

— Сиди смирно, — суетилась надо мной Абилин. — Остался всего один.

Я вздохнула и постаралась сидеть неподвижно, хотя едва могла дышать. Всего через несколько минут к лондонскому отелю должна была подъехать арендованная машина, чтобы отвезти нас и дедушку Лео на большую вечеринку в Челси, на вечеринку с взрослыми и шампанским. Там будут дипломаты и бизнесмены, а может быть, знаменитость или две — мир, который кардинально отличался от затхлого пива и подростков на холме в школе.

Это был мой шестнадцатый день рождения, и в качестве особого подарка дедушка разрешил нам поехать с ним на вечеринку. Вернее, он пригласил меня и неохотно разрешил Абилин присоединиться. Вряд ли он пригласил бы одну внучку, а другой отказал, но мы оба знали (пусть и не говорили об этом), что смущаться Абилин были причины. Ее несколько раз чуть не выгнали из «Кэдбери» за множество отступлений от правил — выпивка, нарушение комендантского часа, неприятный инцидент, в результате которого один игрок лакросса ушел с поля с почерневшим глазом. И каждый раз дедушка Лео платил и уговаривал директора оставить ее.

Последнее, чего он сегодня хотел — опозориться на вечеринке, где находилось множество его друзей и знакомых, но я пообещала, что буду следить за ней. Я обещала ему, что не буду слишком много пить, болтать и флиртовать, если он возьмет ее с нами. Потому что я знала, что кузина расстроится, если я пойду, а она — нет.

И дедушка Лео, терроризирующий ранее сенаторов и нефтяных магнатов, ежедневно помогающий формировать сильное экологическое законодательство и публично изводивший своих врагов, смягчился от моей просьбы, улыбнулся и позволил Абилин прийти.

Вот почему мы с Абилин провели наш вечер в дорогой гостинице, готовясь; вот почему я старалась не извиваться на стуле, когда Абилин закрепляла последний локон моей прически.

Когда она закончила, и я встала, чтобы последний раз взглянуть на себя, перед тем как надеть обувь и спуститься.

Абилин вскрикнула у меня за спиной. Взволновавшись, я повернулась к зеркалу.

— Что там? Видно лифчик? — Я попыталась рассмотреть, что же показалось Абилин столь катастрофическим.

— Нет. Все... Все нормально, — у нее перехватило дыхание. — Пошли. Дедушка ждет.

Я пожала плечами и присела, чтобы застегнуть ремешки на туфлях, которые по цвету соответствовали нежно-розовому платью, что купил мне дедушка. Платье из фатина и тюля, облегающий лиф, тонкая талия, и нежная многоярусная юбка, со множеством украшений и завитков. С украшениями в форме цветов в волосах я чувствовала себя принцессой, хотя знала, что не буду похожа на Абилин.

Сегодня вечером она была одета в элегантное синее платье с разрезом в центре лифа, через который проглядывала сливочно-бледная кожа, а ярко-рыжие волосы были распущены. Она выглядела старше своего возраста, зрелой и утонченной, а я решила подавить обычный укол ревности, когда увидела ее наряд.

Я привыкла быть в ее тени. В конце концов, я была для нее словно помощник для доктора, как персонажи телесериала «Звездный путь» Спок и Кирка, и поэтому меня не должен был волновать тот вечер. Даже если это был мой день рождения. Даже если я была в самом красивом за всю жизнь платье. Но взглянув на Абилин, столь утонченную и соблазнительную, невозможно было не посмотреть на собственное отражение и увидеть что-то, кроме ямочки на подбородке, низкой самооценки и невыразительных глаз, которые не смогли подчеркнуть ни тушь, ни подводка.

Окончательно убедившись, что бретельки бюстгальтера спрятаны, розовая помада не размазана, и я не стану очередной крохотной планетой в галактике Абилин, я открыла дверь. Абилин пронеслась мимо меня, не сказав ни слова, и отказывалась говорить со мной по пути в вестибюль.

Зеркальные двери открылись, и она выскочила из лифта, застучав каблуками по мраморному полу.

— Ты сердишься на меня?

Я, ломая голову, пыталась понять, чем ее рассердила. Но ничего не могла придумать. Но для Абилин причина и не нужна. Она могла просто так обнять, следила, чтобы меня обязательно пригласили на вечеринку, защищала от нападок, а потом вдруг погружалась в мрачное угрюмое состояние — бросала на меня злые взгляда и слова, которые обжигали не хуже огня. Я научилась избегать разговоров о ее настроении, не пыталась успокаивать, но, казалось, это происходило все чаще и чаще. Все равно что спорить с тучей — в этом нет никакого смысла; ты просто ждешь, пока она пролетит мимо.

— Я не сержусь на тебя, — ответила она, не замедляя шага.

Я разглядела дедушку Лео в дверях и смогла предугадать его мысли — Абилин была в алом и сапфировом цветах, а я в нежно-розовом и золотом.

Она, должно быть, тоже заметила его и замерла, уставившись на двери. Затем повернулась ко мне.

— Просто держись от меня подальше сегодня, — пробормотала она. — Держись подальше.

Удивившись, я смотрела, как она выходит из отеля через открытую швейцаром дверь и с фальшивой улыбкой обнимает дедушку. Мне хотелось наорать на нее и напомнить, что только благодаря мне она едет с нами. Я хотела рвать и метать, потому что это был единственный вечер, всего один, когда речь шла не о ней; когда не она выходила на сцену, чтобы начать драматично играть перед всеми.

И больше всего мне хотелось плакать, потому что Абилин была моей лучшей подругой, возможно, единственной, а когда она вела себя так, весь мой мир готов рухнуть.

Но что я могла сказать? Что сказать, прокричать или спросить, чтобы заставить ее понять?

И я сделала то, что обычно делала Грир Галлоуэй.

Я спокойно пошла следом за ней.

Я вышла за дверь в объятья дедушки и забралась в машину, сев рядом с Абилин. Мы сидели плечом к плечу, моя юбка перетекала на нее, ее мягкие волосы касались моей руки, и мы молчали всю дорогу.

***

Через несколько минут после прибытия Абилин исчезла. Я хотела пойти за ней, но дедушка Лео удержал меня, положив руку на плечо и покачав головой.

— Она вернется через несколько минут, — пообещал он. — Будет лучше, если она остынет. К тому же, я хотел бы представить тебе некоторых моих друзей. — Это означало, что я нужна дедушке в качестве шпиона. Он хотел, чтобы я послушала и понаблюдала за людьми. Я была не против, но понимала, что нужно исправлять оплошности Абилин до того, как она привлечет ненужное внимание.

Я прикусила губу в поиске темно-рыжих волос, но ничего не увидела. Она давно исчезла в толпе смокингов и коктейльных бокалов. Я неохотно позволила дедушке втянуть меня в гущу событий.

Женщины ворковали, мужчины хвалили, их глаза пробегали по моему телу, я не привыкла к такому и понимала, что это происходит просто потому, что Абилин нет рядом. Они не знали, что по сравнению с великолепной рыжей девушкой того же возраста, я казалась скучной и заурядной. Эта мысль должна была обрадовать меня, потому как все комплименты предназначались мне, только Абилин они нравились, мне — нет. Через час я извинилась перед дедушкой и гостями, чтобы отправиться на поиски сестры, и буквально врезалась в Мерлина Риса.

Он ухватил меня за локоть, не позволив упасть. Янтарный напиток в руке даже не расплескался.

— Прошу прощения, — извинился он, хотя мы оба знали, что виновата была я.

— Нет, это моя вина, — сказала я. — Простите.

Он вгляделся в меня, и что-то в его лице изменилось.

— Ты внучка Лео Галлоуэя.

Ни продолжения, ни окончания. Просто факт. Факт, что преследовал меня, куда бы я ни пошла, будто призрак президента Пенли Лютера предстал прямо передо мной.

— Да, — сказала я. — Мы встречались однажды, но тогда я была маленькой девочкой.

Вы предсказали смерть моих родителей.

Вы предупредили меня, что я не должна целоваться.

— Я помню, — ответил Мерлин. Он смотрел на меня, будто читал мои мысли. Словно слышал их так же ясно, как будто я произнесла их вслух.

— Мерлин! — Рядом с нами появился мужчина в военной одежде и хлопнул ладонью Мерлина по плечу. — Я все думал, когда же смогу догнать тебя. Как дела?

Мерлин повернулся, чтобы ответить генералу, и я воспользовалась возможностью, чтобы исчезнуть. Сердце бешено стучало в груди. Он пугал меня, и спустя столько лет я подумала, что это потому, что я встретила его, будучи маленькой девочкой, в возрасте, когда почти все кажется страшным. Но и в шестнадцать он все еще пугал меня. В нем было что-то... не столь враждебное, сколь агрессивное. Можно было почувствовать, как его разум атаковал, бросал вызов моим мыслям, игнорировал возведенные щиты, удерживающие мои чувства. Он заставлял чувствовать себя уязвимой, а мне хватило этого от Абилин.

Я нашла свою кузину в библиотеке — в большой красивой комнате с открытыми французскими дверями, ведущими к широкому внутреннему дворику — с пустым бокалом от шампанского в руке. Пока мужчина старше ее отца спешно целовал ее шею. Я прочистила горло. Он смущенно выпрямился и поспешил удалиться, бормоча себе под нос извинения на итальянском языке, оставив еле живую Абилин у стены.

— Кем ты себя, черт возьми, считаешь? — спросила она, как только он исчез из комнаты. — Я же сказала тебе не вмешиваться и не разрушать мою жизнь!

— Я не пытаюсь разрушить твою жизнь! — воскликнула я. — Просто хотела убедиться, что ты в порядке.

— Да, конечно, — фыркнула она.

— Что с тобой сегодня? — спросила я. — Ты злишься на меня с отеля.

— Я не злюсь, — продолжила она, раздувая ноздри. — Просто не хочу быть рядом с тобой сейчас. боже, неужели это так чертовски трудно понять?

— Нет...

— И знаешь, ты всегда так делаешь. — В ее глазах начали блестеть непролитые слезы. — Ты все время давишь, давишь и давишь, будто тебе, черт тебя подери, нужно знать все. Но однажды тебе не понравится ответ.

Я примирительно подняла руки.

— Я не хочу давить на тебя. Но ты злишься, и это как-то связано со мной. Я хочу исправить это, Абилин, позволь мне исправить это, прошу.

— Ты не можешь, — прошипела она. — Просто держись подальше.

— Я не буду этого делать, не смогу...

— Оставь меня в покое! — Ее пронзительный голос распространился по комнате, словно подчеркивая ее намерения. Она бросила бокал на пол, и он разбился, как лед, о полированный паркет.

— Абилин, — прошептала я, потому что никогда не видела, чтобы она так злилась. Не думала, что она будет вести себя так в чужом доме, и, похоже, она сама осознала, что натворила. Ее глаза расширились, и без того бледная кожа побелела.

И затем она выскочила из комнаты.

В течение долгой минуты я смотрела на беспорядок на полу. Лишь осколки сверкали в оглушающей тишине, которая заполнила комнату после ухода кузины. Заполнила мой разум, горло, грудь. Как только клетка тишины начала уменьшаться, я смогла вновь вздохнуть.

Мои глаза горели от слез, горло перехватывало от скопившихся слов, что я хотела высказать лучшей подруге. Я не плакала и не кричала. Я опустилась на колени и стала собирать осколки, как всегда прибирая за Абилин.

— Осторожней, а то порежешься, — послышался незнакомый голос из дверного проема.

ГЛАВА 5

Десять лет назад

Акцент был американским, как и у большинства людей на этой лондонской вечеринке, что заставило меня замереть и оглянуться. На вид около двадцати, в военной форме. Незнакомец направился ко мне, и воздух словно покинул комнату. Я не могла дышать, в глазах двоилось. Широкие мощные плечи плавно переходили в узкие бедра, а лицо... как у героя. Массивная челюсть, ровный нос и полный рот. Изумрудные глаза и волосы цвета вороньего крыла.

Он подошел достаточно близко, чтобы я смогла прочесть его нашивку. Колчестер. Имя, которое звучало сильно, твердо и немного сурово.

Мужчина присел рядом со мной, его брюки натянулись над мускулистыми бедрами.

— Давай помогу.

Мой мозг кричал: «Скажи что-нибудь! Скажи!»

Но я не могла. Я не знала, как заставить себя говорить. Еще никогда я не видела человека столь красивого, мужественного, и никогда еще не ощущала себя смущенной и до боли женственной — стройной, мягкой и податливой. Затем он поднял взгляд с осколков бокала на меня, и я подумала, что рассыплюсь как роза на сильном ветру.

Он встал, выкинул несколько подобранных осколков в корзину для мусора, а затем протянул ее мне. И снова потянулся за осколками.

— Знаешь, она ревнует, — спокойно сказал Колчестер, не сводя взгляда с пола.

Мне показалось, что я ослышалась.

— Ревнует?

Он откашлялся.

— Надеюсь, ты не против, но я стоял снаружи, когда ты зашла в комнату. Я слышал ваш разговор.

Я отчаянно пыталась напомнить себе, что не должна вести себя как идиотка. Этот мужчина был намного старше меня, сложным, чертовски горячим, и желание произвести на него впечатление было столь же острым, как осколки в моих руках.

Он покачал головой, словно прочитав мои мысли.

— Не смущайся. Я впечатлен, ты была настолько же спокойна, насколько она была сердита. Конечно, как только я тебя увидел, тут же понял.

— Понял что?

— Что она завидует.

Мне потребовалось время, чтобы осознать его слова.

— Мне? — я недоверчиво усмехнулась.

У меня не было привычки казаться фальшиво застенчивой. Это была не я. Я не выпрашивала комплименты, не пыталась обезопасить себя лестью. Два года, проведенные с Абилин, научили меня понимать более значимую роль кузины — за исключением учебы и любви к дедушке Лео. Там преуспела я. Но в остальном — в красоте, друзьях, личностных качествах — Абилин превзошла меня. И любая девушка «Кэдбери» подтвердила бы это.

— Абилин не завидует мне, — сказала я, улыбнувшись. — Она же Абилин. А я, просто я... Я не такая, как она. Если бы вы ее видели, вы бы поняли.

— Я ее видел, — сухо ответил он. — Она и ее знакомый заняли комнату, пока я был во внутреннем дворике, и мне пришлось остаться на улице. Рыжие волосы, голубое платье, я прав?

— Да, — сказала я, моя улыбка исчезла. — Значит, вы видели ее. Вы понимаете.

— Я понял и понимаю до сих пор. Дай посмотрю руку.

Не подумав, я протянула ему руку с кучкой разбитого стекла, которое собирала. Ловкими движениями он выхватил осколки из моей ладони и бросил один за другим в корзину для мусора.

— Я, кажется, сказал тебе быть осторожнее.

Как загипнотизированная, я глядела на него, хотя должна была оторвать взгляд и осмотреть свою руку. Каким-то образом я порезалась — острый и тонкий как игла осколок вонзился в кончик пальца, и теперь по нему стекала липкая кровь.

— О, — прошептала я.

И я не знаю, было ли дело в крови или боли, или опасной близости к нему, но мое зрение обострилось, и на минуту я увидела его, настоящего, за поражающим обликом и кителем с наградами. Я посмотрела на него, как если бы мы встретились на душной вечеринке, или если бы дедушка Лео попросил, чтобы я потом рассказала о своих наблюдениях и выводах.

Я видела маленький порез на его челюсти.

Видела, как его ладонь держала мою руку, уверенно и сильно, его кожа была шероховатой, с порезами от сражений.

Я видела тусклый блеск креста «За выдающиеся заслуги», который был приколот на груди.

Вдела чуть заметные синяки под глазами.

Я все это видела, и кусочки собирались в единую картину.

— Говорят, медитация помогает, — тихо сказала я. — При бессоннице.

Он перевел свой пристальный взгляд от моего пальца к лицу, а его глаза, напоминающие по цвету блестящее темно-зеленое стекло бутылки, потемнели и засверкали еще ярче.

— Что ты сказала?

— Медитация. Это должно помочь.

— Почему ты думаешь, что у меня проблемы со сном?

Как же это объяснить? Что я тренировалась годами, рассматривая людей как через лупу? Я отыскала самый легкий ответ.

— Похоже, вы порезались во время бритья. Вы будто слишком устали, чтобы четко двигаться. — И не задумываясь, протянула руку и тронула его подбородок кончиком пальца.

Он зажмурился, положил свою руку на мою и крепко прижался лицом к моей ладони. Длинный изгиб его черных ресниц практически прикрывал круги под глазами. Его гладкое лицо согрело мою ладонь. Кровь все еще капала с моего пальца, а приглушенный шум вечеринки проникал в комнату через закрытую дверь.

— Извините, — мягко прошептала я. — Если бы я могла помочь, я бы сделала это.

Улыбнувшись, он открыл глаза и на мгновение замер, хотя я все еще чувствовала нависшее напряжение между нами. Осязаемое давление, покалывающее сознание.

Напряжение начало спадать. Испугавшись его силы, я попыталась оторвать руку от его лица, но Колчестер удержал ее, глядя мне в глаза.

— Я никогда никому не говорил, что мне трудно заснуть, — сказал он. — Не могу поверить, что ты так просто заметила это.

— Многие солдаты борются с бессонницей после трудных миссий, — сказала я, глядя вниз. Он выпустил мою руку, и я уронила ее, не отрывая взгляда от сверкающего стекла на ладони. — Я просто хотела помочь. Извините, что перешла границы.

— Ничего. — Теплый голос был наполнен изумлением. Я рискнула взглянуть на него и, увидев в его взгляде глубокую благодарность, покраснела. — Вообще-то, я должен поблагодарить тебя, — сказал он. — Такое облегчение, когда кто-то знает. Чтобы хоть на минуту перестать притворяться, что все в порядке. Что я все еще силен.

— Вы сильны, — прошептала я. — Я не знаю, что с вами случилось, не знаю, что вы сделали. Но знаю, что, если вы можете стоять передо мной этим вечером и быть добрым, это значит, что вы сильны.

Он глубоко вздохнул от моих слов, а зеленые как изумруды глаза смотрели на меня в темноте.

— Спасибо, — сказал он.

— Всегда пожалуйста, — ответила я.

На этот раз он отвел взгляд и обратил внимание на мою раненую руку.

— Будет немного больно, — предупредил он, осторожно потянув за стекло. Просочилась еще одна капля крови, и он, не сказав ни слова, склонил голову к моей ладони, сунул в рот палец и слизнул кровь с моей кожи.

Я чувствовала каждое движение его языка и легкое царапанье зубов. И каждый удар сердца, каждый скачок моего пульса кричал о том, о чем я не знала, но знала каждая часть моего тела. По моей коже побежали мурашки, и мне хотелось прижаться к нему всем телом, чтобы унять боль, которая, казалось, распространилась повсюду, но в тоже время явно не ощущалась нигде.

Когда Колчестер поднял голову, маленькая капля крови осталась на его нижней губе, и он слизнул ее языком. Его взгляд следил за мной, а я не могла дышать, говорить или думать.

Я могла только чувствовать, чувствовать и подчиниться, когда он сказал:

— Вставай.

Мы оба встали.

Будто моя кровь и его признательность соединили нас магией. Его зрачки расширились и стали темными, губы раскрылись — и эти губы очаровали меня. Прекрасные губы, не слишком большие и алые, достаточно полные и розовые, чтобы подчеркнуть мужественную челюсть и линию носа. Контур его губ вызывал интерес, и на минуту я подумала, что могу думать лишь о них. Представила, как он притянул мой палец, только что поцелованный, и пробежался им по своим твердым раскрытым губам.

— Это последний раз, когда она причиняет тебе боль, ты поняла? — В его голосе слышались воспитывающие нотки.

Возникла мысль, что это не его дело, но я отвергла ее. Мы вышли за стандартные рамки, как только я упомянула о бессоннице и коснулась его лица. Он сказал это настолько заботливо, возможно, именно это он почувствовал, стоило мне обмолвиться о бессоннице.

— Да, — сказал я, встретившись с ним взглядом. — Я поняла.

— Хорошая девочка.

Я снова покраснела. Блаженство засело глубоко в груди, и, по неизвестной причине, он глубоко вздохнул, глядя на мои розовые щеки.

Я чувствовала себя живой, горячим лучом света, где у энергии и вибрации нет направления и источника. Несколько минут назад я ощущала себя женщиной, но теперь я чувствовала себя юной. Он был мужчиной, а я все еще была девочкой, и эта разница казалась мне настолько эротичной, восхитительной, что я просто хотела раствориться в нем. Раствориться с ним.

Возможно, он тоже это чувствовал, потому что пробормотал:

— Ты дрожишь. Ты боишься меня?

— Я не знаю, — прошептал я. Это была правда.

Видимо, ответ ему понравился, потому что он улыбнулся.

— Если все хорошо, то я бы хотел снова коснуться тебя.

Я вспомнила его губы на моем пальце, синяки под его глазами, ноющую боль где-то глубоко в моем теле.

— Да, пожалуйста, — сказала я.

Мужские руки прошлись по моим локтям вверх, лаская, пока он вглядывался в мое лицо. Колчестер словно видел все мои эмоции, эхо моих слов отражалось на его лице.

Да, пожалуйста.

Да, пожалуйста.

Да, пожалуйста.

Он притянул меня ближе, его большие теплые руки скользнули мне за спину. Одна легла между лопаток, а другая на поясницу, и меня притянули к широкой груди. Моя голова откинулась назад, и он взглянул на длинный изгиб моего горла.

— Замри, — выдохнул. — Не двигайся, пока я тебе не скажу. — Нагнулся и прижался губами к моей шее.

Я вздрогнула — никто никогда не делал этого раньше. Все, что происходило со мной, каждое прикосновение, движение, ласка — все было впервые.

Территория девственницы.

— Как тебя зовут, ангел?

Я не двигалась, как он просил, и он явно наслаждался этим, прижимая губы к моей ключице.

— Грир.

— Грир, — эхом отозвался он, прижимаясь ко мне. — Скажи мне, Грир, тебе нравятся мои губы на твоей коже?

— Да, — ответила я, ненадолго затаив дыхание. — И...

— И что?

— Скажи мне сделать что-нибудь. Направь меня. Управляй моим телом.

Колчестер застонал от этих слов и прижал меня ближе. Даже через униформу и собственное платье я чувствовала твердые линии его груди и живота. И тут я в первый раз почувствовала его запах. От мужчины пахло кожей и дымом. Он пах как горящий костер.

«Сожги меня, дико. Погуби меня», — подумала я.

Его взгляд упал на мой рот, а веки закрылись.

— Ты так юна... — прошептал он.

Каким-то образом я знала, что будет дальше; я знала, что он произнесет. Точно так же он просил позволения дотронуться до меня, ему нужно было знать, что допускается делать. Он хотел удостовериться, что я была достаточно взрослой, и то, что мое согласие имеет законную силу.

Мне хотелось соврать. Мне нужно было солгать. Потому что если бы я сказала то, что он хочет услышать, он бы поцеловал меня. Ничто не казалось более важным, срочным и необходимым на тот момент. Мне нужно было, чтобы он поцеловал меня, если бы сделал это, мое тело превратилось бы в пепел, как сожженная бумага. Все бы исчезло, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...

Но я не была лгуньей.

И к тому же я не должна никого целовать. Девять лет назад я дала себе это обещание. В конце концов, красивые американские офицеры тоже входят в категорию все.

Кроме всего прочего, я была уверена: он бы узнал, что я лгу. Как только эти зеленые глаза взглянут на меня, он узнает о каждой лжи и недосказанности.

— Скажи, что тебе есть восемнадцать, — прошептал он.

— Нет.

— Черт.

Он наклонил мою голову к себе, и, в конце концов, его рот накрыл мой.

Я никогда не целовала ни парня, ни девушку, никогда даже не пробовала, и теперь меня касались крепкие и теплые губы мужчины, настойчивые и требовательные. Если бы я могла мыслить трезво, то меня бы взволновала моя неопытность, что я плохо целуюсь, что вела себя смехотворно и неловко в обществе прекрасного незнакомца. Но я не могла мыслить ясно, единственное, о чем я могла думать, — отдельные слова: огонь, кожа и многое другое. Мне просто не нужно было знать, что делать.

Колчестер знал. Так и должно было быть.

Одна теплая рука обхватила затылок, а другая прижалась к пояснице, и твердые губы раскрыли мои. Я ахнула, когда почувствовала чужой язык у меня во рту.

Он был мягким — нежным, шелковым и теплым. Каждое нервное окончание было пугающе живым, будто этот мужчина стал для меня первой необходимостью.

И все это только благодаря его языку.

Вдохнув, я шире приоткрыла губы. Колчестер прижимал меня ближе, настолько близко, что я потеряла бы равновесие, если бы он отпустил меня. Это казалось столь правильно — прикасаться к нему. Мне хотелось предложить этому мужчине каждый дюйм моей кожи. Мою шею, грудь, бедра... все.

Эта мысль придала мне смелости, я поняла, что хочу ответить. Мужчина застонал, когда я облизнула его губы, а почувствовав, как его тело содрогнулось, я сделала это снова.

На вкус его губы были сладкими и гладкими, как мята и джин, и чем больше я целовала, тем сильнее ощущала соленый привкус моей крови. Мой палец кольнуло из-за ранки, мне захотелось, чтобы Колчестер снова его коснулся, и поэтому я прижала палец к мужским губам.

Его глаза вспыхнули. Он накрыл губами мой палец и начал посасывать. Между ног что-то запульсировало. А потом его горячие губы оказались на моей шее, покрывая поцелуями ключицу, покусывая мочку уха.

— Грир, — выдохнул он. — боже, откуда ты?

Не знаю, но чувствую себя так, будто всегда ждала тебя.

А потом Колчестер лбом уперся в мою шею.

— И почему тебе не восемнадцать? — пробормотал он мне в кожу.

— Сколько тебе? — спросила я.

Он поднял голову, в его глазах отражалось сожаление и смирение.

— Двадцать шесть.

Хватка на мне ослабла, его руки соскользнули с моего тела. Почувствовав свободу, я громко выдохнула — звук, полный боли и потери. Колчестер выдохнул, будто его ударили в живот.

— Пожалуйста, — просила я. — Пожалуйста.

Он нервно вздохнул.

— Ты не понимаешь, чего просишь.

— Мне все равно. Все... я позволю тебе сделать все.

— Я верю. Вот именно поэтому ты так опасна.

Мы смотрели друг на друга, я поднесла пальцы к моим губам, которые все еще были покрасневшими, теплыми, опухшими и мягкими.

— Это был мой первый поцелуй, — сказала я, больше обращаясь к себе, чем к нему.

Его собственные губы раскрылись от удивления.

— Правда?

— Я не...

Ему и не нужно говорить, что ты девственница, Грир. Достаточно того, что ты никогда не целовалась.

— Да. Ты подарил мне первый поцелуй.

Его темно-зеленые глаза сверкали, как будто горел летний лес, и я подумала, что в тот момент, это пламя коснулось меня. А сама мысль о том, что он может быть первым у меня, еще сильнее разожгла желание. Но в тот же миг открылась дверь, и в библиотеку вошел Мерлин Рис.

Сохрани свои поцелуи.

Скажи, что тебе есть восемнадцать.

О, мой бог, что я наделала?

Мы оба застыли, а затем он отступил назад и откашлялся.

— Мерлин, привет. Ах, это Грир... гм...

— Грир Галлоуэй, — продолжил Мерлин, и Колчестер повернул голову и взглянул на меня.

— Грир Галлоуэй как вице-президент Галлоуэй? — спросил меня он, его мужественное лицо выглядело заинтересованно и уязвимо.

— Бывший вице-президент, — пробормотала я уже не в первый раз, и, конечно же, не в последний.

— Ах, ясно. И, Грир, это Мерлин Рис. Он друг моей семьи, и именно он пригласил меня сегодня. У меня небольшой отпуск между заданиями, а ехать домой не хотелось, поэтому он любезно предложил мне провести время здесь.

— И ты прекрасно с этим справляешься, прячась весь вечер во внутреннем дворике, — мягко сказал Мерлин.

Я хотела поправить, ведь мы были здесь не весь вечер, но как только темные глаза Мерлина скользнули к моим губам, он понял. Он понял, что я поцеловала его друга. Он понял, что мне хотелось бы сделать это снова. Он понял, что каждой своей частью тела я не желала останавливаться.

— Мы должны идти, — коротко сказал Мерлин, обращаясь к Колчестеру, но его взгляд все еще был на мне. — Уже поздно.

Колчестер отошел и, прикусив губу, посмотрел на меня. Для меня он выглядел почти мальчишкой, почти моего возраста, пока я не присмотрелась и не заметила, что он закусил губу не из-за неопределенности, а для того, чтобы держать контроль.

Мерлин вздохнул и вышел из комнаты. В первую секунду мне казалось, что Колчестер последует за ним, уйдет, не проронив ни слова, но дверь за Мерлином закрылась. Колчестер все еще был в комнате со мной.

Через мгновение он оказался рядом со мной, прижал меня к стене и накрыл своим телом.

— Я не хочу уходить, — сказал он, проводя носом по моему подбородку.

— Тогда останься, — я практически молила.

Колчестер поглотил мои мольбы своими губами, целуя меня снова и снова, пока не осталось ничего, кроме его губ и шума крови, которые заставляли сердце бешено стучать в груди.

Он отступил назад с тяжелым вздохом.

— Я должен, — сказал он с искренним сожалением, проведя рукой по коротким волосам. Он выглядел собранным — как до того, как вошел в эту комнату, а поцелуя вовсе не было. Как будто меня здесь не было.

— Стой! — позвала я, когда он подошел к двери. — Просто я поняла... что не знаю твоего имени.

Он сделал паузу, положив руку на дверную ручку, глядя на нее.

— Капитан Максен Эшли Колчестер. — Он склонил голову. — К твоим услугам.

— Максен, — повторила я.

Он поднял голову, его лицо украсила смущенная улыбка.

— Думаю, предпочтительнее, если ты будешь называть меня Эш.

И затем он ушел.

ГЛАВА 6

Десять лет назад

Дорогой капитан Колчестер,

Пишу вам письмо в надежде на то, что вы не настолько далеки от меня, и у вас есть возможность прочесть его. А поскольку Мерлин — наш общий друг, я попросила дедушку найти ваш электронный адрес, и я хотела сказать, что было очень приятно познакомиться с вами в прошлую субботу. Знаю, что мы особо не говорили об этом, и скорее это мое любопытство, но я много думала о вашей бессоннице. Вам, возможно, понравится пара приложений о медитации внизу письма.

Надеюсь, Лондон придется вам по душе!

Искренне ваша, Грир Галлоуэй.

Дорогой Эш,

Ничего, если я буду называть тебя Эш? Ты представился мне так в ночь нашего знакомства. Мне нравится, но странно называть почти незнакомого человека по имени. Особенно военного. У дедушки Лео много друзей военных, так что я уже привыкла отдавать честь, только заметив форму. Также я надеюсь, что не смутила тебя, не назвав свою фамилию сразу. Иногда на подобных вечеринках фамилия Галлоуэй несет с собой определенную цель. Как правило, люди хотят, чтобы я передала что-то своему дедушке или же попросила об услуге. Иногда люди просто отказываются говорить со мной, потому что ненавидят моего дедушку и его политическую партию. Просто я не могу начать представляться, встретив кого-то нового. Знаю, что кажусь глупой, беспокоясь об этом, но на протяжении всего моего детства я была лишь внучкой Лео Галлоуэйя. В «Кэдбери» я всегда была «кузиной Абилин», ее «соседкой по комнате». Я никогда не была просто Грир, и, должно быть, поэтому я почувствовала себя особенной в твоем обществе. Надеюсь, ты не подумал, что я пыталась скрыть это от тебя?

В любом случае, если ты все еще в Лондоне, надеюсь, что ты хорошо проводишь время.

Искренне твоя, Грир Галлоуэй.

Дорогой Эш,

Я не собиралась больше беспокоить тебя, так как прошло почти три недели с моего первого письма тебе (и я была уверена, что тебя это раздражает). Но когда я увидела новости о взрыве в Кракове вчера ночью, мне позвонил дедушка Лео. Мы говорили о том, что бомбардировка была предназначена для Европы, НАТО и Америки, а затем он упомянул, что тебя снова вернули в Карпаты, через неделю после той вечеринки. Я чувствую себя так ужасно, посылая тебе такие глупые письма, когда ты восстановился на службе, и просто хотела сказать, что не знала. Я постараюсь зажечь в церкви за тебя молитвенную свечу и буду каждую ночь молиться.

Пожалуйста, будь осторожен.

Искренне твоя, Грир Галлоуэй.

Дорогой Эш.

Это настоящая война. Официально. Карпатская проблема существует такое длительное время, что я уверена, даже дедушка Лео никогда не ожидал этого. Но взрыв в Кракове унес более девятисот жизней, нет иного пути, кроме войны. По крайней мере, так мне сказал дедушка.

Ты знал, что мои родители были убиты карпатскими сепаратистами? Почти десять лет назад. Они взорвали железнодорожный мост и убили почти сто человек, включая моих родителей. Эти смерти разрушили мое детство, и еще бог знает сколько детей постигла та же участь, и для чего? Ради небольшого участка земли, разделяющего Украину, Польшу и Словакию? Для меня в этом нет никакого смысла.

В любом случае, для меня это странно. У меня есть все причины ненавидеть Карпаты, но я не могу. Я не могу перенести свою боль и горе на войну, что идет сейчас. Вместо этого я постоянно думаю о карпатских детях, которые могут потерять своих родителей. Я продолжаю думать о том, как мирно и спокойно чувствую себя, вспоминая детство в Орегоне, мой дом. Несомненно, несколько боевых сепаратистов сделали ужасные вещи, и я понимаю, почему сейчас идет война. Но часть меня хочет, чтобы мы могли предоставить то, чего они хотят — дом. Суверенитет — сложная вещь, а создание новой нации — перспектива, чреватая многими осложнениями в регионе, что отделился от Восточной Европы, но что если бы мы могли пройти этот путь без войны? Я выросла в политике и не настолько наивна, чтобы верить, что можно вычеркнуть убийства и насилие, но разве мы не можем уменьшить эти потери... хотя бы попробовать?

Как и обещала, я молилась за тебя каждую ночь. Надеюсь, где бы ты ни был, ты можешь чувствовать это. Как-нибудь.

Искренне твоя, Грир.

Дорогой Эш,

Ты теперь знаменит. Представь себе мое удивление вчера, когда я проснулась и увидела твое лицо во всех новостях; мой ужас, когда узнала, что ты пережил; мое облегчение, что ты невредим. Немыслимо, что ты смог пробиться через здание, окруженное сепаратистами, и пронести раненного солдата. Не могу представить, какое мужество потребовалось, чтобы остаться с другом, когда остальная часть вашего отряда уже отступила. Какой опыт понадобился, чтобы сражаться с атакующими и в конечном итоге спасти и себя, и его. Но после прочтения твоей биографии я не была удивлена. У тебя история настоящего героя, не так ли? Я не пытаюсь дразнить тебя и не хочу, чтобы ты чувствовал себя неудобно. С самого детства я вращалась в кругах с президентами, вице-президентами и первыми леди, и я видела, насколько утомительными могут быть люди, зацикленные на своих достижениях. Но я не могу написать это письмо, не сказав тебе, что в восторге от того, сколько раз ты жертвовал своей жизнью ради братьев по оружию. «Нет большей любви, чем это», — вот, что говорит Иисус о таких людях, как ты, и для меня большая честь говорить, что я знаю тебя лично и что ты даже добрее и скромнее, чем отображают СМИ.

И я должна сказать, что для меня ты все еще Эш. Наше знакомство длилось всего час, но я помню порез на твоей челюсти, то, как твои руки освобождали мою руку от осколков, — это больше, чем бои. Ты для меня герой, но еще и мужчина. Может быть, даже больше, чем герой.

Твоя Грир.

Дорогой Эш,

Прошло уже полгода с нашей встречи, и отчасти я смущена от этой череды писем, на которые ты не отвечаешь. Я повторяю себе, что это из-за того, что ты воюешь, спасаешь жизни. На прошлой неделе в здании средней школы укрывалось много мирных жителей! Но я не настолько глупа, чтобы поверить, что двадцатишестилетний герой войны хочет получать письма от ученицы интерната. Поэтому я должна перестать беспокоить тебя. Знаю, что должна, но мне кажется, что ты стал неким хобби для меня. Читая о тебе, я думаю, что должна написать письмо. Девочки в школе одержимы тем фактом, что мы с Абилин были на одной вечеринке с тобой, и это один из немногих случаев, когда кто-то заинтересован в общении со мной, но я считаю, что произошедшее между нами — мой личный секрет. Не хочу, чтобы кто-то еще знал, каково это — быть в твоих объятьях. Не хочу, чтобы кто-то знал о твоем стоне после нашего поцелуя. Не могу насытиться тобой, ну или, по крайней мере, воспоминаниями о тебе. Я не глупа, знаю, у тебя должна быть или есть девушка. Знаю, что я не единственная слышала твои стоны, чувствовала тепло твоих рук на спине. Но мне нравится представлять. Нравится чувствовать себя той маленькой частью тебя, частью, что не подвержена общественному обозрению и, возможно, это настоящая причина, почему я не могу прекратить писать.

Твоя Грир.

Дорогой Эш,

Сегодня мой семнадцатый день рождения. Прошел ровно год со дня нашей встречи, и пока ты участвовал в сражениях и спасал множество жизней, я окончила год в средней школе. Две несравнимые вещи, не так ли? После последнего письма я сказала себе, что больше не буду беспокоить тебя ради тебя и своей гордости, но сегодня я почувствовала себя странно. Думаю, это беспокойство. Даже для Англии май выдался жарким и душным. Окна распахнуты, работает вентилятор, но я не могу остыть. Каждая часть меня разрумянилась от жары. Абилин ушла из нашей комнаты общежития. А я нашла спрятанную в мини-холодильнике бутылку «Просекко», поэтому сейчас я немного пьяная и одинокая, полная беспокойства и возбуждения.

Похоже, это плохая ночь для принятия решений. Думаю. Обычно девочки моего возраста находят себе парней-сверстников, чтобы принимать плохие решения, по крайней мере, это то, что делает сейчас Абилин, но я не хочу этого. Есть что-то грустное в веселье Абилин. Я не пытаюсь навязать ей свою нравственность, но это скорее... эстетичность, я думаю. Мне не хочется скучных и распространенных попыток стать плохой. Мне нужны события, пробирающие до костей, вызывающие сожаление от боли в коленях, хочу быть настольно плохой, чтобы остаться выжатой с фиолетовыми следами укусов на моем теле. Я хочу оказаться на грани познания себя, чтобы кто-то взял меня, подержал за шею и заставил взглянуть на безрассудное царство возможностей. Какой смысл в сексе, если ты не чувствуешь, как каждый темный уголок твоей души вырывается наружу? Если кто-то не принимает твою похоть и постыдные мысли, не превращает их в заклинание, которое заставляет твое дыхание сбиваться с ритма или чего-то большего? Я думаю, что хочу этого для себя. Мне тоже хочется нормальной жизни: хочу получить образование, построить карьеру, иметь свой дом и самой принимать решения. Но когда думаю о сексе и о том, как все это будет происходить, когда я стану старше, не могу представить нечто похожее на сцену из «Титаника». Я хочу чувствовать, как мои вены вскрываются неприкрытым желанием в ожидании кого-то могущественного; хочу, чтобы мы с ним трогали, лелеяли, использовали и слушали друг друга. Хочу, чтобы мужчина или женщина заявляли о себе как о равноправном партнере во всех отношениях, но пока мы не останемся одни. Тогда я хочу ползти к нему. У меня может быть это когда-нибудь, верно?

Прямо сейчас, печатая это сообщение, я держу ногу закинутой на подлокотник компьютерного кресла, потому что мне очень жарко, а еще потому, что это облегчает мне задачу дразнить себя между написанием некоторых предложений. Я часто делаю это, думая о тебе. (Предполагаю, что ты, вероятно, этого не знаешь, и сегодня вечером, по какой-то причине, мне кажется, что я должна была тебе это сказать.) Я начинаю, пробежавшись пальцем под кружевом трусиков, представляя, что это ты. Представляя, что мы снова в библиотеке, продолжаем то, что прервал Мерлин. Я представляю, что ты задираешь мою юбку после моих слов о первом поцелуе. И ты хочешь знать, не девственница ли я. Ты хочешь чувствовать, что я все еще цела, и мокрая ли я для тебя, ты хочешь знать, что я почувствую, насадившись на твой член.

Господи, я такая мокрая сейчас. Желаю, чтобы это были твои пальцы внутри меня, твой большой палец на моем клиторе. Ты был бы хорош в этом. Я не могу перестать думать о твоих больших и сильных руках. Готова поспорить, твои зеленые глаза горели бы, когда ты терся об меня. Держу пари, ты бы облизал свои губы при мысли о том, чтобы попробовать меня, быть первым человеком, который когда-либо испробует меня. Думаю о том, каково бы это было, если бы ты трахнул меня той ночью прямо у стены, или, может быть, на большом письменном столе в углу. Абилин говорит, что парни всегда должны надевать презервативы, но я бы хотела, чтобы ты этого не делал. Я хотела бы чувствовать собой твою кожу, такую горячую, гладкую и шелковистую. Я хотела бы, чтобы ты чувствовал меня. Хочу, чтобы ты шепнул мне на ухо, как я хорошо ощущаюсь, какой подарок делаю тебе, и что хотел бы оставаться внутри меня навсегда.

Какие звуки ты издаешь, когда входишь? Ты задыхаешься? Стонешь? Шепчешь имя? Я хочу, чтобы ты шептал мое имя. Иногда я представляю тебя в твоей койке на базе, твоя рука под одеялом А когда ты кончаешь, приходится закусывать губу, чтобы не произнести вслух мое имя. Я представляю, как ты трахаешь свой кулак в душе, желая, чтобы я была на месте твоей руки. Думаю, что ты представляешь меня в разных позах, как мужчина может быть с женщиной, — нежно, грубо, медленно, со злобой или любовью. И прямо сейчас я прекращу печатать и заставлю себя кончить, и когда это случится, твое имя будет у меня на губах.

Не знаю, прочитаешь ли ты когда-нибудь это письмо. Или оно попадет в спам или в папку с названием «Сумасшедшая внучка бывшего вице-президента». Я почти надеюсь, что ты никогда его не увидишь, но я не могла не написать его. Не сегодня. Но это, безусловно, мое последнее письмо тебе. Завтра я проснусь смущенной и страдающей от похмелья, хотя буду надеяться с мрачным волнением, которое приходит с осознанием плохих решений. Ты больше не будешь получать от меня новостей. Сожалею, если доставила дискомфорт или раздражение. Но ты должен знать, что даже если я не буду писать тебе электронные письма, я все равно буду думать о тебе каждый раз, когда буду входить в свою киску пальцами.

Будь осторожен.

Твоя Грир.

ГЛАВА 7

Настоящее

С того момента в библиотеке прошло десять лет. Десять лет, насыщенные войной, болезнями и приобретенным опытом, но это все отступает и исчезает, когда я вхожу в церковь Святого Томаса Беккета. Отступает прошлое между мной и мужчиной, что стоит на коленях возле передней двери святилища, склонив голову. Нет ни воздуха, ни времени, ни других версий нас самих... Сейчас мне словно шестнадцать, а ему — те двадцать шесть.

Может быть, из-за этого я так сомневаюсь, приближаясь к нему: мои шаги замедляются, а пульс ускоряется.

Когда Эмбри предложил встретиться в церкви, я внутренне вздрогнула. Церковь — это место, в котором я чувствую себя в безопасности, где встречаю бога, и самое главное — это нейтральная территория. Не хочу думать о том, что мне придется ожидать своей очереди для встречи в западном крыле, если к нему пристанет один из посетителей. Не могу вынести мысли, как его тайком провезут в резиденцию. Понимаю, из-за чего вся эта осторожность, но чувствую себя секретом. Живым воплощением лжи.

Прекрати волноваться. Ты до сих пор не знаешь, почему он хочет встретиться с тобой. Эмбри коротко намекнул о причине, но в тот момент во мне уже вспыхнула надежда. И как вообще можно было надеяться? После Дженни, той долгой жаркой ночи в Чикаго, спустя десять лет, ради всего святого. Эта коробка закопана. Я должна спасти себя, пока это еще возможно.

Но я не останавливаюсь. Я быстро читаю молитву, молча прося, сама не понимая, о чем. Подойдя к скинии, я опускаюсь, скользнув на скамью позади президента. Я осторожно сажусь на пол, преклонив колени, сложив руки вместе и склонив голову, будто молясь. Но на самом деле я так и не смогла подобрать нужных слов.

Я смотрю на президента.

Он в таком же положении, что и я; его темноволосая голова склоняется над сложенными руками. Закатанные рукава обнажают загорелые мускулистые запястья, а по тому, как свободно прилегает к шее воротник, я догадываюсь, что он расстегнул верхнюю пуговицу и ослабил галстук. Из-за опущенной головы, рубашка натянулась на широких плечах и мышцах спины.

Не могу удержаться и позволяю взгляду пробежаться по линиям его узких бедер. Брюки убийственно облегают его задницу и твердые сильные ноги. Меня охватывает жар, и посылает электрические импульсы и искры, покалывающие кожу. Как я могла забыть о том, какое у него сильное тело? Что под темными костюмами и значком с флагом все еще тело солдата?

Искры на моей коже вспыхивают жарким огнем, когда я слышу его голос. Сразу вспоминаю, как он бормотал слова мне в губы той ночью десять лет назад: «Скажи мне, что тебе восемнадцать, и тебе нравятся мои губы на твоей коже» и «боже, откуда ты?»

— Я молюсь о мире во всем мире, молюсь за своих врагов и союзников, за своих подчиненных и за любимую собачку моей мамы, — не глядя на меня, говорит президент звучным, несколько дрожащим голосом. — Ничего не забыл?

— Если только младенцев, застрявших в чистилище.

— Как я мог забыть о них? — На несколько секунд Эш ниже склоняет голову. — И, пожалуйста, присмотри за детьми, оказавшимися в Аду. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Он крестится, и я мельком вижу большие широкие ладони, которые когда-то касались меня.

— Спасибо, что встретилась со мной, — произносит Эш. — Понимаю, что идея послать Эмбри для личной просьбы — тем более что вы никогда не встречались — не была самой лучшей, но я не мог ждать ни минуты, чтобы встретиться с тобой здесь в воскресенье. И я не мог пойти и сделать это сам. Я рассказал Эмбри, и он вызвался помочь. — Эш улыбнулся. — Он потрясающий друг.

Тем более что вы никогда не встречались...

Эш не знает, что мы с Эмбри знакомы? Беспокойство сжимает мое сердце, но я отталкиваю это чувство.

— Вице-президент Мур был очень убедительным посланником.

— Знаю. Вот почему я послал его. Поверь мне, о вещах, на которые он подбивал меня, нельзя говорить в церкви. — Президент встает и, подойдя ко мне, протягивает руку. Я беру ее и смотрю вверх — все беспокойства об Эмбри исчезает. Остается лишь Эш.

После вечера, когда мы поцеловались, я видела тысячи фотографий Максена Эшли Колчестера, я смотрела каждую встречу с ним по телевизору, дебаты и пресс-конференции, но все же оказалась неподготовленной к этой встрече. К нему рядом. Даже при том, что Эш олицетворял совершенство, никакая фотография или видео не могли передать этого. Ничто не сравнится с личной встречей, лицом к лицу.

Все те же рельефные черты лица и полные губы, зеленые глаза, по цвету напоминающие зеленое стекло бутылки — все тот же самый красивый мужчина, что я когда-либо видела, не считая Эмбри Мура. Но у президента есть больше, чем внешность. В нем есть определенное благородство, честность и открытость, и, прежде всего, целеустремленность. Он знает, кем является, и также видит, кто вы. Это возбуждает.

Я позволяю ему помочь мне встать на ноги. Вздрагиваю, и Эштон замечает это.

— Ты боишься меня? — спрашивает он, нахмурив бровь.

Как и у Эмбри, вокруг его глаз и рта морщинки, которых не было десять лет назад, и я замечаю несколько серебристых прядей в черных волосах. Во всяком случае, от этого он стал еще сексуальнее с нашей первой встречи.

— Ты разозлишься, если я отвечу «да»? — выдавливаю я.

Его рука скользит от моей ладони к локтю, и я понимаю, насколько близко мы друг к другу.

— Злость и рядом не стоит с теми чувствами, что ты порождаешь во мне, Грир.

О боже.

Я не могу справиться с тем, насколько напряженно, неистово мое тело реагирует на простую близость, когда все, что нас связывает, — это час десять лет назад, а затем еще час спустя пять лет после этого. Я ищу способ разрядить накаленную обстановку.

— Господин президент...

Эштон выдыхает.

— Пожалуйста, не зови меня так. Не здесь. Не сейчас.

Я пытаюсь заставить себя произнести его имя вслух, имя, которое я писала тысячу раз на полях моих тетрадей во время занятий в школе. Имя, которое шептала в душе, пока моя рука была между ног, но моя поддельная благопристойность зародилась после испытаний на вечеринке, да и так трудно не обращаться по титулу.

Эштон наклоняется, и я чувствую запах костра и его кожи. У меня закружилась голова.

— Ты можешь звать меня «сэр», если хочешь, — бормочет он. — Но только когда мы одни.

Я прикрываю глаза.

Эш ведет меня к проходу, а затем мы идем мимо алтаря к боковым дверям церкви. Агенты охраны с каменными лицами провожают нас к выходу в церковный сад, и президент перемещает руку с моего локтя к пояснице, ведя меня в нужном ему направлении. Собственнический властный жест, будто у Эша есть исключительное право на мое тело.

Я хочу этого. Хочу, чтобы у него было исключительное право на мое тело.

Я не вижу в саду агентов, хотя знаю, что они должны быть там, но в этот момент казалось, что мы одни среди шелеста красных и золотых деревьев, увядших цветов. Эштон останавливается посреди вымощенной плиткой поляны, рядом с побеленной статуей Девы.

— Не хочу тратить твое время. бог знает, что у меня самого его не много. Но я не могу... — он делает паузу — известный красноречием солдат обомлел. — Я не могу больше ждать, — наконец тихо говорит он.

Он так близко, я чувствую запах кожи и листьев и заставляю себя сделать шаг назад. Я должна думать, использовать голову, потому что мое сердце и тело кричат так громко, что я ничего более не слышу, и они кричат: «да, пожалуйста, да, пожалуйста», хотя Эштон до сих пор ничего не спросил.

Президент — Эш, — мысленно поправляю себя, позволяет мне отстраниться, но его взгляд направлен на свои руки на моем теле, все еще владеющие, управляющие мной.

— Я не понимаю, — говорю я. — Не понимаю, почему ты хотел встретиться со мной.

Он проводит рукой по волосам — жест, который я узнаю с той ночи.

— Это справедливо, я полагаю, — говорит он, глядя на покрытую листьями землю, формируя следующую фразу. — Я не хочу пугать тебя своей... прямотой.

— Я имею в виду, что удивлена, что ты помнишь меня. Мы встречались все один раз.

— Дважды, — поправляют меня. — Чикаго, пять лет назад. Помнишь?

Пламя опаляет мои щеки, я глубоко вздыхаю.

— Я помню. — В конце концов, в ту ночь я потеряла девственность. Девушки обычно помнят такие вещи. — Дважды. Мы разговаривали дважды.

И затем я закусываю губу, вспоминая то, что мне удалось забыть за несколько лет, — нельзя сказать, что мы разговаривали. Я говорила с Эшем, а он со мной никогда.

Письма.

Мое лицо вспыхивает сильнее, на этот раз от стыда.

боже, письма. Почему я была такой молодой и глупой? Готовой придать смысл действиям взрослых, не подумав об этом дважды?

— И оба раза были запоминающимися, — говорит он. — Два раза за десять лет, звучит незначительно, но это было для меня... — он затихает, мое сердце сжимается.

Но я облегченно вздыхаю, потому Эш он не упоминает электронные письма. Я никогда не получала ответа ни на одно из моих посланий, и в течение многих лет предполагала, что он никогда не получал их, поскольку в то время воевал. Юная Грир провела слишком много часов в темноте, размышляя о тех посланиях, но теперь, будучи старше, молюсь, чтобы он их не видел.

— Что-то не так? — говорит Эш, протягивая руку, чтобы повернуть мое лицо к своему.

Я понимаю, что смотрела в пустоту.

Солги. Просто солги.

Но я ненавижу лгать. Я пытаюсь найти ответ, который не является постыдной правдой.

— Я смущена. За свои действия в прошлом.

Он улыбается, удивительно нежно.

— Это все? Почему ты ведешь себя так, словно не понимаешь, почему я хочу видеть тебя?

— Я просто... я столько думала об этом поцелуе, — шепчу я, — но понимала, что наверняка ты его не запомнил. С чего бы? Ты взрослый мужчина, и я была просто ребенком. Ты продолжил невероятную жизнь, ты герой, а теперь лидер, и у тебя была прекрасная жена...

Блядь! Я глотаю остальные слова, жалея, что не могу также проглотить свой собственный идиотизм. Из всех вещей, которые я не должна была упоминать, покойная Дженнифер Колчестер была в верхней части списка. И, разумеется, Эш вздрагивает от слова «жена». Всего на мгновение.

— Я любил Дженни, — тихо говорит Эштон, отпуская мой подбородок. И тогда я замечаю темные круги под глазами, отчетливые признаки усталости на лице. У него все еще проблемы со сном, даже после всего этого времени. — И я скучаю по ней. Мне все еще больно, потому что она умерла столь молодой и в муках. Но, Грир, я не буду притворяться, что переставал думать о тебе. Я не могу притворяться.

— Был все лишь поцелуй, — говорю я, покачав головой. — Почему ты...

Эштон поднимает руку, чтобы остановить меня, и я замолкаю.

— Я не позволю тебе сделать это, — говорит он. — Не смей отвергать то, что случилось, или говорить, что это не стоит вспоминать. Я помнил. Я помню. И я не хочу забывать и секунды того вечера.

— В это невозможно поверить. Ты, Максен Колчестер, помнил обо мне. Думал обо мне.

Мои слова вызывают в нем тяжелое дыхание, наравне с недоверчивым смехом.

— Мы встречаемся спустя столько лет, — говорит Эштон. — И ты полагаешь, что я не думал о тебе? — Он делает шаг ближе, настолько, что я могу наклониться и прижаться губами к его льдисто-голубому галстуку, если захочу. Галстук был почти такого же цвета, как глаза у Эмбри.

— Взгляни на меня, Грир, — приказывает мне президент. Я делаю, как он сказал. До боли тяжело смотреть ему в лицо — он столь совершенен, но еще больнее не делать этого.

— Все слова, которые мужчины используют, говоря о женщинах, — очаровательные, обаятельные, увлекательные, они не могут описать и части того, что я испытывал к тебе и твоей горстке разбитого стекла. Я думал о тебе той ночью, и следующей, и потом, когда меня отправили в Карпаты. Ты была всем, о чем я думал. Я представлял в своих мыслях, что, вернувшись после войны, я найду тебя в любом университете, где бы ты ни была. Я бы целовал тебя, пока ты не стала такой же, как в тот вечер; ты бы умоляла меня делать все, что бы я ни захотел. — Его зеленые глаза темные, неистовые, зрачки расширяются. — Годы спустя, когда я, наконец, вернулся домой, все, чего я хотел — найти тебя. Но... война началась снова, меня повысили, и Мерлин нуждался в моей помощи, а потом я познакомился с Дженни... — он выдыхает. — Я сделал ей предложение накануне нашей встречи в Чикаго.

Чикаго. Ночь, когда я встретила Эмбри. Ночь, когда я потеряла девственность.

— Эш, ты не должен...

— Должен, — он обрывает меня. — Потому что думаю, что ты не веришь мне. И это делает меня ужасным мужчиной, который жаждет тебя все это время, спустя столько лет. Потому что я хотел тебя, даже будучи женатым на Дженни. Использовал каждую возможность, что у меня была, чтобы найти твоего дедушку, чтобы просто послушать новости о тебе. Какой академической ступени ты достигла, какую сферу выбрала для высшего образования, хотела ли вернуться в Америку или остаться в Англии. И поздно ночью, когда Дженни спала рядом со мной в постели, я вспоминал наш поцелуй. Каково это было — прижимать тебя к стене. То, как твой голос звучал у меня в ушах, когда ты затаила дыхание и удивилась, будто я только что сделал тебе подарок. И я ненавидел себя за это, но не мог остановиться. — Его глаза находят мои. — Итак, почему я хотел встретиться с тобой сегодня? Потому что я не мог перестать желать встретиться с тобой десять лет. Потому что я хочу тебя. Хочу снова поцеловать тебя. Хочу все узнать о тебе: что ты любишь и ненавидишь, что изучаешь. Чего ждешь от будущего. — Подняв руку, он большим пальцем касается моей нижней губы. — Я хочу, чтобы ты была моей.

Я пытаюсь скрыть свою дрожь. Он не может знать, не может знать, как эти слова действуют на меня. Они пробиваются через кожу и попадают прямо в вены.

Будь моей.

Не «давай сходим на свидание», не «будь моей девушкой». Это было бы более чем банально, и Эш знает это.

Но радость преследует резкий жестокий голос:

Помнишь, как тебе было больно раньше?

Это не может быть правдой.

Это сумасшествие.

Скажи «нет».

Уйди.

Я качаю головой, но палец Эштона все еще касается моих губ. Я борюсь с желанием укусить его или облизать. Вместо этого я смотрю ему в глаза и говорю:

— Ты ничего обо мне не знаешь кроме того, что я однажды целовалась с тобой. Этого недостаточно, чтобы построить что-то.

— Тебя пугает, что я думал о тебе так?

На мгновение я задумываюсь. Нет, на самом деле, особенно учитывая, сколько я думала о нем. Даже больше, чем думала — я писала ему. Я помнила о нем.

— Нет. Просто… неожиданно. Я понятия не имела, что ты чувствовал...

Его палец в последний раз скользит по моей губе, а затем переходит к линии моего подбородка.

— Я был на войне, Грир. А потом был женат. Я ничего не мог сделать.

— Я понимаю, — киваю я, и молчу, потому что мои мысли проносятся в голове быстрее, чем бьется пульс, соединяя мои мысли с чувствами.

Теперь я знаю, что Эш думал обо мне так же, как я о нем, все эти годы. Настолько взволнованная его желанием быть со мной, я не могу притворяться, что мысль об этом не вызывает у меня головокружения. Как будто моя кровь насыщена кислотой, а тело переливается эмоциями. Волнение, похоть, облегчение. Но эти десять лет не просто прошли, они оставили на мне несмываемый след. Я влюбилась в Эша, а пришлось наблюдать за тем, как он женится на другой женщине. Я спала с другим мужчиной, только чтобы больше не думать о нем.

Словом, последнее десятилетие послужило суровым уроком для моего сердца, и я была очень способной ученицей. Я построила стены вокруг своих чувств, барьеры, мосты и рвы — все, чтобы защитить себя от подобной раны.

И как я могу думать о том, чтобы сказать Эшу «да»? Как я, осторожная замкнутая Грир, могу согласиться стать его? Что если он снова причинит мне боль? Что если он разочаруется во мне или влюбится в кого-то другого?

И самый большой вопрос из всех — как я смогу встречаться с Эшем, когда позади Эмбри?

Впервые Эш выглядит недоуменно.

— Ты ищешь причины, чтобы сказать «нет», не так ли? — тихо спрашивает он. — Тот вечер не значит для тебя того, что значил для меня?

Я быстро качаю головой.

— Нет, нет. Этот вечер для меня все. Именно поэтому это плохая идея. Кроме того, ты президент, в твоей жизни нет ни времени, ни места для какой-то подруги, и я боюсь, что мне будет больно. Боюсь, мы обнаружим, что между нами нет ничего общего, а наш поцелуй лишь случайность, и даже после этого ничего не будет иметь значения, потому что я все равно полюблю тебя. Я влюблюсь, и даже когда мы узнаем, что были не правы насчет друг друга, я снова буду сходить с ума по тебе...

— Снова? — спрашивает он.

Я пытаюсь отвернуться, но Эштон не хочет отпускать меня. Он держит мое лицо напротив своего, наклоняясь, пока наши носы не соприкасаются.

— Боже, если бы ты только знала, что для меня значит услышать эти слова, то же самое происходило с тобой, — говорит он хрипло. — Скажи, что мне нужно сделать, чтобы заслужить это. Скажи, что нужно, чтобы заставить тебя чувствовать то же, что я чувствую. Я сделаю это. Все, что угодно.

Я чувствую его дыхание на моих губах. Теплое и близкое. Я должна заставить этого мужчину пообещать, что он будет верен, честен или, по крайней мере, заботлив. Но это было бы слишком близко ко лжи, вместо этого я признаю страшную правду:

— Тебе ничего не нужно делать, Эш. Я уже твоя.

Он выдыхает, вздрагивает и прижимает свои губы к моим.

Он совершенно не похож на наш первый поцелуй, и в то же время он такой же. Я все еще чувствую мягкость, юность и женственность, когда он прижимает меня к своему телу. Я все еще чувствую, что хочу раствориться в нем, во всем и сразу. И его все такие же тихие и глухие гортанные стоны, словно он не в силах помочь себе, будто я безвозвратно лишила его сил, всего лишь позволив прикоснуться к моим губам.

Наш первый поцелуй был импульсивным, волнующим и потрясающим, но незапланированным, поцелуем незнакомцев без прошлого и будущего. Но сейчас Эш целует меня целенаправленно, с обещанием большего, будущего, с привязанностью и заботой. И я целую его как женщина, а не девушка, столь же нетерпеливая, как и тогда, но более опытная. Готовая сдаться.

Мы отстраняемся, и я смотрю ему в глаза.

— Вау, — шепчу я.

— Вау, — он смеется в ответ.

— Это мой первый поцелуй за пять лет. — Не знаю, почему признание вылетает из меня, но это случилось. Я хочу, чтобы он знал, как много значил для меня тогда и как много значит сейчас.

Я вижу, как его брови сходятся на переносице в единую линию от моего откровения, будто он мысленно запоминает эту информацию, чтобы спросить о ней позже.

— Тогда давай запомним его, — и накрывает своими губами мои.

Я чувствую запах листьев и кожи, чувствую тепло его губ и силу рук и затем тону в нем. Без тени сомнения я ощущаю, как он тонет во мне, отдает мне все свои силы. Мы поглощены и воссозданы в один момент поцелуя, пока руки сжимают одежду.

Позади нас раздается легкий кашель, и Эш неохотно отстраняется. Я вижу агента секретной службы, ожидающего у входа в сад.

— Господин президент, пора.

Эш на мгновение прикрывает глаза, а затем открывает их со вздохом.

— У меня встреча с польским послом в четыре.

— Это насчет Карпат? — спрашиваю я. Теоретически война закончилась около двух лет назад, но нет никаких сомнений, что обстановка в том районе еще может перемениться.

— Как и всегда, — отвечает он, печально улыбнувшись. — Лучше бы я провел вечер с тобой.

Я хочу спросить, когда мы встретимся снова, или, честнее, когда я вновь смогу его поцеловать, но он опережает меня.

— Грир, моя работа... и мой образ жизни... я склонен приказывать людям, о которых забочусь. Мой график... ну, сумасшедший. Все время. Мне хочется пообещать, что я смогу встретиться с тобой после, но это может быть не так.

— Я понимаю, — мягко отвечаю я. — Ты забыл, что я знаю, каково это, лучше, чем большинство людей.

— Ненавижу это, — внезапно, с яростью говорит он. — Я хочу отвезти тебя домой сегодня вечером и не хочу ждать новой встречи.

— Эш, я понимаю...

— Нет, — прерывает он. — Нет. Я ждал десять лет и больше не хочу ждать. Если я отправлю за тобой машину сегодня вечером, ты поедешь?

К моему облегчению, меня не проведут тайно к Белому дому как любовницу, грязную тайну. Освобождение — это одно, но хочу ли я для себя такой жизни? Быть ночным посетителем? Быть скрытной игрушкой могущественного человека? Я много лет не была в политических кругах, построив себе башню из слоновой кости, чтобы больше не думать о политике, и теперь я готова сдаться самому известному дипломату в мире после одного поцелуя?

А затем я вновь смотрю на Эша, в его зеленые глаза, горящие при виде меня, и понимаю, что все эти размышления бессмысленны. Конечно, я сяду в машину. Конечно, я поеду к нему. Мне кажется, что у меня просто нет выбора, все решилось, когда мне было шестнадцать, и я была прижата к стене страстным армейским капитаном.

— Да, конечно, — отвечаю я ему. — Я пойду, куда захочешь.

ГЛАВА 8

Настоящее

Когда подъезжает машина, я готова. Готова до дрожи. Не могу ждать ни секунды, так как одна часть меня хочет сбежать и спрятаться, а другая рвется к Белому дому. Я приняла душ, побрила ноги, нанесла макияж, смыла его, потому что он показался слишком ярким, а затем снова нанесла... И у меня еще осталось время, которое нужно было чем-то занять. Сменив три наряда, я останавливаюсь на коротком голубом платье из хлопка с расклешенной юбкой и короткими рукавами. Высокие каблуки в паре с короткой юбкой достаточно сексуально, и намекает о моих желаниях на этот вечер, а закрытое декольте и нежно-голубой цвет должны оттенить невинность, в том случае если я ошиблась, и Эштон не захочет меня.

Не захочет меня.

Я молюсь каждой частичкой своего тела, чтобы это было не так.

Но в тоже время надеюсь, что машина не приедет. В противном случае, я сяду внутрь, все будет кончено. Академик Грир Галлоуэй станет любовницей президента. «Белтвэй» прознают о моей личности и затянут меня в болото раз и навсегда (Примеч.: «Inside the Beltway» — это американская идиома, используемая для характеристики вопросов, которые важны, прежде всего, для чиновников федерального правительства США или для ее подрядчиков и лоббистов, а также для корпоративных СМИ).

Гостиную освещает свет фар. На мгновение мне хочется запереть дверь изнутри и остаться здесь. Отправить сообщение Эшу: «Прости, но я не могу быть частью твоего мира» и продолжить свою жизнь в одиночестве и исследованиях.

Но затем я осматриваю свою спальню — голые деревянные полы, заставленные книжные полки и прекрасный камин — десять лет жизни проносятся передо мной. Новая Грир, со шрамами и сдержанностью, жила одиноко и опустошенно, а старая Грир, девушка, которая писала солдату, служившему по всему миру, о своих порочных мыслях, тихо задыхается и медленно умирает под слоями пыли и курсовых работ.

Я выхожу к машине.

Агент секретной службы слабо улыбается и открывает мне дверь.

— Добрый вечер, мисс Галлоуэй.

— Добрый вечер, — взволнованно отвечаю я.

И на протяжении всего пути мы больше не разговариваем.

Я выросла как внучка Лео Галлоуэя, и меня не пугали агенты секретной службы, но сейчас волнуют его мысли, потому что происходящее сейчас очевидно. Но мужчина ведет себя так, будто нет ничего необыкновенного, что молодую блондинку вызвали ночью к президенту.

И затем у меня мелькает ужасная мысль, от которой скручивает живот. Что если в этом действительно нет ничего необычного? Что если я всего лишь одна из длинного списка женщин, которых прячут в резиденции, словно современных наложниц? Что если все слова Эша о том, что я должна стать его, что он хочет меня, — это лишь игра, чтобы затащить женщину в постель? После смерти Дженни он ни с кем публично не встречался, но это не значит, что у него не было женщин на стороне. Какова вероятность, что такой человек, как Эш, сексуальный и могущественный, будет соблюдать воздержание больше года?

Я не имею права расстраиваться, но… Трудно осознавать, что он был с Дженни, пока она была жива. Что она была рядом с ним, целовала его, слышала его шепот и стоны до поздней ночи. Но с тех пор у него могло быть сколько угодно женщин...

Внезапно почувствовав себя одиноко, я подтягиваю ноги под себя и утыкаюсь подбородком в колени, как раньше, когда мы с дедушкой Лео ездили туда-сюда по Манхэттену. Но как бы мне ни хотелось притвориться маленькой девочкой, находясь в безопасности с дедушкой, я не могу. Не с тем, к кому направляюсь. Даже город за окном напоминает, что я больше не ребенок, — утонченные улицы и величественные парки далеки от оживленного и запутанного капиталистического Манхэттена.

Прекрасный город. Меня успокаивают его золотые и красные кроны деревьев; фонарные столбы, скрытые туманом; строгие благородные здания, появляющиеся друг за другом, пока мы приближаемся к Пенсильвания-Авеню.

Машина проезжает через ворота, и, пройдя различные проверки безопасности, мы останавливаемся. Молчаливый агент помогает мне выбраться из машины и провожает к молодому латиноамериканцу в твидовом пиджаке с очками в роговой оправе, стоящему в дверях.

Что-то в этом живом и умном лице заставляет меня сразу ему довериться. Внутри меня все сжимается, даже несмотря на его доброжелательность, ум и сдержанность. Он думает, что я... кто? Любовница? Проститутка? Слабая одинокая женщина?

— Мисс Галлоуэй? — спрашивает он.

Единственное, что толкает меня вперед, — воспоминание о губах Эша.

— Здравствуйте, — говорю я. — Мило, что вы вышли меня встретить.

— Так или иначе, я все время здесь. — Он отмахивается от моих слов. — Это первое необычное поручение от президента.

Его слова в какой-то мере облегчают мне душу. Возможно, Эш и не трахает тайно череду девушек из Вашингтона.

—Я Райан Бельведер, но все зовут меня Бельведером, потому что в штате четыре Райана. — Он быстро выговаривает слова, протягивает руку, и я пожимаю ее. — Я помощник президента Колчестера. Он хотел лично поприветствовать вас, но встреча по внешней политике с его сотрудниками затянулась. Он просит прощения, но, думаю, это необходимо после встречи с послом.

«Карпаты. У него были серьезные новости о Карпатах от польского посла», — думаю я.

— Я знаю, — говорю я.

— А, я понял. Вы внучка Лео Галлоуэя, да? Каково это?

— А каково работать здесь?

Бельведер оглядывает неприметный вход, у которого мы стоим.

— Меньше гламура, чем в брошюрах.

— Таков и мой ответ.

Он смеется, зайдя внутрь и призывая меня последовать за ним.

— Не может быть, чтобы все было так плохо. Мы легко проверили твою биографию — у тебя было много проверок за эти годы.

— Я до сих пор не уверена, что меня не проверили еще до моего рождения, — говорю я, и Райан снова смеется. Кажется, он легкий человек... Понимаю, почему Эш выбрал его своим помощником.

Мы проходим по коридору, затем поднимаемся по лестницам, пройдя мимо вереницы дверей, входим в комнату с письменным столом в углу, освещенную мягким светом ламп и обставленную диванами, столиками и книжными полками. С тех пор, как я была здесь с дедушкой Лео, цвет стен и мебель изменились, но я точно понимаю, где нахожусь. Мой живот скручивает, и все сомнения возвращаются. Я точно хочу быть здесь, в резиденции? Практически отдаваясь на милость мерзавцев, вечно восхваляющих богов политической жизни?

— Президент Колчестер сказал, чтобы вы чувствовали себя как дома, — говорит Бельведер, прерывая мои мысли. — Я могу предложить вам гостиную или... его спальню, — его глаза мерцают. — Она за этими дверями.

Я не могу остановить прилив крови к щекам. Что я делаю? Нарываюсь на неприятности — неизбежный взрыв в интернете, как только выяснится, что я здесь.

— Прошу прощения, — говорит Бельведер, его глаза все еще сверкают. — Я не должен был вас дразнить. Просто мы все взволнованы.

— Взволнованы? — осторожно спрашиваю я.

— Что у президента сегодня свидание. Мы пытались расшевелить его уже несколько месяцев. Пришло время завести отношения, и, честно, ему нужно потрахаться.

Я в шоке смеюсь.

— Ты не можешь говорить такое о президенте.

— К черту, очень даже могу. Вы не видели его таким, каким видел я, и я говорю со всей своей мужской солидарностью — ему нужна женщина.

Ненавидя себя за этот вопрос, спрашиваю:

— Неужели ему нужно свидание, чтобы просто потрахаться? Чтобы быть с кем-то? — Пожалуйста, скажи мне то, что я хочу услышать, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Бельведер пожимает плечами и направляется по коридору к западному крылу.

— Может, и нет, но этого еще не случалось. По крайней мере, таковы мои сведения, а я все время рядом с ним.

—Так я... первая? После Дженни?

Бельведер останавливается и смотрит на меня. Улыбка на его лице теперь не столь радостная, сколь понимающая.

— Он не из того типа парней, которым нужен случайный секс, и это слишком рискованно в его положении. Добавьте к этому горе после смерти Дженни и стремление к работе... ну, мы все понимаем, почему он ждал. Но мы также рады, что ты здесь. Ему нужен кто-то, кто сможет быть тут лишь для него, и я очень надеюсь, что ты можешь быть этим кем-то. Даже если на одну ночь.

Его слова помогают мне, и под всеми своими сомнениями я нахожу истину.

— Я тоже надеюсь на это, — серьезно отвечаю я.

***

Через час Эш возвращается в резиденцию — час, который я потратила, лазя в своем телефоне и проверяя каждые десять минут прическу в ванной. Гостиная, декорированная изобилием бледно-кремовых и светло-зеленых оттенков, и антикварная мебель придают комнате очень традиционный вид, как с открытки Белого дома, заставляя меня думать, что дизайнер самостоятельно решал большинство вопросов по интерьеру.

Но когда я набираюсь храбрости, чтобы открыть дверь в спальню и заглянуть внутрь, замечаю, что Эш тут приложил руку. Много приглушенных оттенков серого и черного, небольшой набор элегантной мебели строгих геометрических форм. Все функционально, прочно и без излишеств. Комната солдата.

Когда мой взгляд попадает на большую кровать с балдахином, у меня перехватывает дыхание. Буду ли я лежать сегодня вечером на этой кровати? Проснусь ли здесь завтра утром? Или же меня выведут отсюда под покровом ночи, избегая прессы?

Меня беспокоит эта мысль. Я возвращаюсь в ванную, чтобы еще раз пригладить волосы и взглянуть на беспомощную женщину в отражении.

Тонкая шея и нежные губы, упругая и высокая грудь, узкая талия и стройные бедра. При приглушенном свете, исходящим из гостиной, ямочка на моем подбородке и родинка на щеке кажутся экзотическими и поразительными. Мои губы — полные и розовые, а ресницы — длинные и темные. Светлые волосы, меняющие оттенок в зависимости от времени года до золотистого цвета, сейчас были заколоты в гладкий пучок.

Знаешь, она завидует тебе

Вот что сказал мне Эш много лет назад. Я не знала, что он имел в виду, не могла представить себе область, в которой бы у меня было то, из-за чего Абилин могла бы завидовать мне. Потребовалось несколько лет, чтобы я, наконец, поняла, что увидели люди в вечер моего шестнадцатилетия. Мне пришлось признать, что я больше не тот гадкий утенок, коим себя считала. Может быть, я не такой чувственный буйный лебедь, какой остается Абилин, но у меня есть своя красота.

Чтобы убить время, я блуждаю из угла в угол в гостиной, поглядывая через темную лужайку на южный дворик. Вдалеке «Монумент Вашингтона» рассекает небосклон, а рядом находится приземистый элегантный купол «Мемориала Джефферсона». Я никогда не видела этот пейзаж ночью, и меня это действительно поражает. Находясь в Белом доме, в нескольких футах от двери президентской спальни, неизвестно, к чему, но я готова. Действительно готова.

Я отворачиваюсь от окна и прохожусь по периметру комнаты, чувствуя, как мои высокие каблуки утопают в толстом ковре. Останавливаюсь, глядя на большую фотографию в рамке на стене, детали которой поначалу трудно разглядеть в тусклом свете. Мой пульс ускоряется, когда я понимаю, кто на снимке.

Это Эш и Эмбри, где-то в глубине Карпат. Они устало держат свое армейское оружие, шлемы и снаряжение. Обнимая друг друга за плечи, они улыбаются в камеру, словно разделяют какую-то тайну. На фотографии столько дружбы, братства и доверия. Я помню, что именно Эмбри спас Эш в день засады, спасаясь, уничтожил целый отряд вражеских сил. Но, конечно, после этого было еще несколько сражений — четыре или пять, — где Эмбри и Эш стали героями. Эш — блестящий тактик, а Эмбри — безрассудный скандалист, который, невзирая ни на что, бросался под каждую бурю пуль. Перестав писать Эшу после семнадцати, я не прекратила следить за новостями о нем. Я также следила за успехами Эмбри. Мои сильные чувства к Эшу никогда не угасали, но к ним присоединились новые чувства к красивому нахальному лицу, которое мелькало рядом с ним в каждой новостной статье.

Какая девушка не влюбилась бы в них?

Я дотрагиваюсь кончиками пальцев до стекла в рамке, будто могу одновременно коснуться обоих. Одна мысль об этом — коснуться Эмбри и Эша — заставила меня задуматься.

«Будь осторожна. Если ты переспишь с Эшем, не сможешь и избегать Эмбри. Ты играешь с огнем», — предупреждаю я себя.

— Это было после деревни Каледонии, — говорит Эш позади меня. — Эмбри ранили, и мне пришлось его нести.

Пытаясь не показывать испуг, я опускаю руку, все еще чувствуя прохладное стекло на кончиках пальцев.

— Вы дружили до этого?

— Да. Но после этого мы стали больше, чем просто друзьями. Словно братья.

Я поворачиваюсь в тот момент, когда ладони Эша скользят по моим обнаженным рукам — теплые, большие и слегка шероховатые.

— Я рад, что ты села в машину, — говорит он, наклонив голову, чтобы встретиться со мной взглядом. — Я немного волновался, что ты передумаешь.

— А я волновалась, что передумаешь ты, — говорю ему я. — Это все еще кажется нереальным.

— Что я хочу проводить время с тобой?

— Что ты вообще меня помнишь.

Он улыбается, его взгляд излучает невообразимое тепло и радость. Тут же вспоминается Эмбри. Может быть, эта парочка — лишь названные братья. Не биологические, но у них одна и та же ветреная озорная улыбка, которой достаточно, чтобы заставить меня согласиться на что угодно.

— Не двигайся, — говорит Эш и исчезает в своей спальне. Он возвращается, держа в руках небольшую деревянную коробку. — Сядь, — машет рукой, указывая на другой конец комнаты.

Подумав, что он имеет в виду диван у окна, я направляюсь к нему, но Эш останавливает меня, и его голос меняется. Он становится жестче, и это тут же действует на мое тело.

— Сядь на стол, лицом к стулу.

Это странная просьба удивляет меня. Но затем я вижу огонь в его зеленых глазах — тот самый, что я уже видела однажды. Когда призналась в том, что мне нравится, что он вытворял с моим телом.

Я понимаю. Этот тест я хотела пройти, желала выполнить. Слушаясь Эша, я чувствую себя естественно. И после нерешительного колебания я подхожу к столу и сажусь на него, стараясь следить, чтобы юбка не слишком задралась.

Не уверена, чего именно ожидаю от него, но, когда Эш подходит и садится на стул передо мной, это кажется правильным. Будто так и должно было быть.

— Спасибо, что послушалась меня, — говорит он, не отрывая взгляд от моего лица.

— Мне нравится слушаться, — шепчу я.

— Правда? — спрашивает он, положив коробку себе на колени и откинувшись назад. — Насколько?

— Сильно, — спокойно признаюсь я. — С тобой... это кажется естественным... с тобой.

— Я расскажу тебе один секрет: мне нравится, когда ты меня слушаешься. Для меня это тоже естественно, — улыбаясь, говорит он.

Я смотрю на коробку, гадая, что внутри. Она размером с пачку сигар, но Эш не казался мне курильщиком. Что еще? Что-то сексуальное? Презервативы или, может, смазка? Зажимы для сосков?

Эш замечает мой настороженный взгляд.

— Ничто, что находится там, не кусается, обещаю.

Значит, никаких зажимов для сосков.

— Помнишь, что было в церкви? — спрашивает он, меняя тему. — Когда я сказал тебе, что многого прошу от людей, о которых забочусь?

— Да.

— Я говорил о многих вещах. Я занят. Во-первых, у меня много поездок, и всегда в напряжении, и я... — Эш останавливается, подбирая нужные слова.

Я подталкиваю его колено ногой.

— Ты не испугаешь меня своей прямотой. Обещаю.

— Кто дает ответ, не выслушав, тот глуп, — цитирует Эш и вздыхает. (Примеч.: Цитата из Библии, Ветхий завет, глава 18.14). — Понадобилось много времени, чтобы мы, наконец, остались наедине. Часть меня думает, что я должен насладиться этим, пока все не испорчу.

— А другая часть?

Его глаза темнеют.

— Другая часть думает, что тебе стоит нервничать.

Я вздрагиваю. Эштон замечает это. Взглядом проходит от моей шеи, где колотится пульс, до гусиной кожи бедер. Он смотрит на деревянный ящик и затем, принимает решение.

— Мы поговорим сейчас, — говорит он. — И можем остановиться в любое время.

— Я не хочу останавливаться.

— Трудно останавливаться, — говорит Эш, проведя пальцами по краю ящика. — Еще труднее сказать нужное. Ты когда-нибудь использовала стоп-слово?

А у меня был секс? Я громко рассмеялась.

— Нет.

Он не кажется оскорбленным моей реакцией.

— Возможно, нам стоит подобрать его.

— Я не думаю, что мне нужно стоп-слово для беседы. Даже для разговора на особенную тему. И особенно не тогда, когда я с тобой.

— Тебе особенно нужно оно, когда ты со мной, —говорит Эш беспристрастно и спокойно.

И тогда я неожиданно верю ему.

Несмотря на искреннее прекрасное лицо; несмотря на историческое здание, элегантную антикварную мебель вокруг, я ему верю. Я не могу сказать почему, то ли от невозмутимого тона, то ли от вспышки в его глазах, а может от воспоминания того вечера, когда он назвал меня хорошей девочкой, после того как я выполнила его приказ…

— Все те разы, когда ты спрашивал, боюсь ли я тебя, ты говорил серьезно?

— На то была причина, — он наклоняется вперед. — Я не пытаюсь дразнить тебя или пугать без необходимости, но я строг с теми, кого люблю. Мне понадобилось много времени, чтобы понять это, и ты слишком важна для меня, чтобы я с легкостью относился к этому. Ты должна знать, что можешь остановить меня, мои слова или действия, в любое время. Ты должна знать, что можешь уйти в любое время.

Я не захочу уйти. Непрошеная мысль мелькает в голове, и я отталкиваю ее. Но труднее оттолкнуть слово «любовь», будто меня причислили к тем людям, которых он любит, потому что быть любимой Эшем... Я желала этого с шестнадцати лет.

— Если ничего не приходит на ум, можешь использовать мое имя, мое первое имя.

— Максен?

Он кивает.

— Если назовешь его, когда мы наедине, все прекратиться. Перерыв, если он тебе нужен, или полная остановка. Все, что тебе будет нужно.

Я на мгновение задумываюсь. Те виды порнографии, что я видела; книги, которые читала; ну, они определенно не казались мне странными. Фактически, некоторые аспекты интимного образа жизни и стали предметами моих фантазий. Но столкнувшись с таким в реальных отношениях, я смутилась. Не от страха, а из-за четкого осознания, насколько мало я знаю. О том, насколько скуден мой опыт с любыми видами романтики или сексуальности.

— Это все... Ты — человек, доминирующий над другими? — говорю дрожащим голосом.

Еще один кивок.

— Ты собираешься хлестать меня или что-то еще? — спрашиваю я, взволновавшись.

— Не все доминанты — садисты, Грир. Я не всегда желаю боли или унижений, но мне всегда нужен контроль.

— Но ты иногда хочешь боли и унижений?

Эш откидывается назад, на его лице появляется задумчивость,

— Я отношусь к этому по-другому. Ты должна простить меня... Прошло шесть лет с тех пор, как я в последний раз начинал отношения, и больше я этого не делал. В любом случае, — говорит он, потирая лоб большим пальцем, — я не знал достаточно о себе, чтобы предупредить Дженни.

Имя Дженни оживляет меня. Плохо желать воскрешения мертвой женщины, лишь бы доказать, что я столь же хороша, как она, но я верю, что не смогу все время бороться за контроль над собой.

— Покажи мне, — говорю я. — Покажи мне, что я должна знать.

ГЛАВА 9

Настоящее

— Покажи мне, — повторяю я.

Эш удивленно на меня смотрит.

— Ты сказал, что мы помимо прочего будем разговаривать, верно? Давай сделаем это. Я знаю, что сказать, чтобы ты остановился. Я доверяю тебе.

— Ты едва меня знаешь, — отмечает он.

— Ты — герой войны и президент Соединенных Штатов. Если я не могу доверять тебе, значит, доверять никому и не стоит.

Эш улыбается и говорит:

— Узнав, как президенты манипулируют людьми, добиваясь нужного, ты удивишься. Я позволю тебе, но хочу убедиться. — Он тянется вниз и снимает мою туфлю с одной ноги, потом с другой, и нежно растирает красную линию, оставшуюся чуть выше моих пальцев. — Для меня загадка, как ты боишься боли, если носишь подобную обувь.

Я смеюсь, а его лицо светится при звуке моего смеха. Бельведер, Эмбри, я... Президент, похоже, любит, когда другие смеются. Осознание пронизывает меня грустью. Сколько же в его сердце тьмы и одиночества, что ему нужные такие люди рядом?

Эш перемещает мою левую ногу на подлокотник своего кресла, и тянется к правой. Но как только я понимаю, что он хочет сделать, инстинктивно отдергиваю ее — так мои ноги будут слишком раздвинуты для такой короткой юбки. Эш не реагирует, но когда смотрит на меня, понимаю, что он ожидает услышать свое имя. Мое стоп-слово. Я прикусываю губу и заставляю себя расслабиться.

Я возвращаю ногу в его руку, и Эш ставит ее на другой подлокотник кресла. Только я радуюсь что из-за высоты стола его глаза находятся на уровне моей груди, а не ниже, Эш произносит:

— Оттяни свою юбку.

Трясущимися руками я подчиняюсь. Частично от волнения и частично от нервозности. Я не лгала, говоря, что подчиняться этому мужчине естественно, но я никогда не показывала себя столь откровенно, интимно и умышленно. Несмотря на бесстрастное лицо Эша, я вижу, что он очарован и одобряет мои действия. Это помогает мне.

— Я никогда не делала это прежде, — признаюсь я, задирая юбку. Прохладный воздух касается внутренней стороны бедер и кружев на моей киске.

— Что именно? — спрашивает Эш, не отрывая глаз от моих ног и кружева между ними.

— Слушалась кого-либо. Показывала себя. Я лишь однажды занималась сексом, — признаюсь я.

Его голова резко задирается.

— Лишь однажды?

Сглотнув, я киваю.

— Когда мне было двадцать.

Он простонал, уткнувшись мне лбом в колено.

— Ты хочешь сказать, что я буду вторым мужчиной, который был внутри тебя?

— Ты говоришь так уверенно, словно собираешься уложить меня в постель, — дразню я неожиданно севшим голосом.

Темная голова лежит у меня на бедре, ноги широко расставлены... да, должно быть, Эш уверен, что уложит меня в постель. Я сама туда залезу, если он этого не сделает.

— Моя работа требует быть уверенным в некоторых вопросах, Грир. — Почувствовав движения его губ на моей коже, мне стало трудно сидеть на месте. — Скажи мне, почему у тебя больше не было мужчин? Или женщин?

— Мне часто предлагали, — сказал я. — Мужчины, и да, несколько женщин. Но я отвечала «нет» всем.

— Кто-то в первый раз во время секса причинил тебе боль? Или было неприятно?

Я вспомнила о высоком мускулистом теле Эмбри, что двигалось надо мной, о сильных руках, удерживающих мои бедра.

— Было потрясающе. Но это был второй раз, когда после поцелуя, мне разбили сердце, поэтому я решила не повторять данный опыт.

— И поэтому ты больше ни с кем не целовалась. — Эш, недоуменно смотрит на меня. — Ты волнуешься, что если снова кого-то поцелуешь, он разобьет твое сердце?

— Да.

— Я не разобью твое сердце, — обещает Эш. — Снова. — Затем поднимает голову. — Оттяни свои трусики в сторону. Хочу увидеть твою киску.

— Хорошо, — шепчу я и следую приказу.

Немного пугающе, насколько легко мне далось что-то подобное, несвойственное мне — раздвигать ноги на столе перед человеком, которого едва знаю, но, черт возьми, мне хорошо. Мне от этого хорошо. Словно я — другая Грир; Грир, которую я усыпила и похоронила на задворках собственного ума, просыпается. Грир, которая писала Эшу письма, которая кусала Эмбри за плечо и оставляла царапины на спине, пока он двигался между ее окровавленных бедер. Она просыпается, прищурившись как кошка, после того как Эш глубоко вздыхает, увидев мокрую плоть киски.

Его руки скользят выше, грубая кожа щекочет колени, затем внутреннюю сторону бедра. Эш тянет меня на себя и расставляет шире мои ноги. Я чувствую, как раскрываюсь, ощущая жадный взгляд в месте, которое видел лишь один человек. Человек, который был ему лучшим другом. И вице-президентом Соединенных Штатов.

— Превосходно, — говорит Эш с благоговением в голосе. — Просто превосходно.

Я сильно прикусываю губу, ноги начитают дрожать, потому что прежняя Грир взволнована. А нынешнюю Грир я не могла успокоить. Выгляжу ли я слишком или недостаточно влажно, чувствует ли он мой запах, почувствует ли вкус, если попробует меня?

— Посмотри на потолок, вдыхай и выдыхай на счет четыре, — советует Эш. — Это поможет тебе успокоиться.

Я удивляюсь, что он так легко читает мое тело, когда даже я не могу делать этого. Он понимает смысл, скрытый за высокопоставленными лицами и словами политиков, куда уж женскому телу? Я откидываю голову назад и начинаю дышать.

Один, два, три, четыре...

Один, два, три, четыре...

Один, два, три, четыре...

— Некоторым доминантам не нравится находиться ниже их партнера, — говорит Эш, кончиками пальцев выводя круги на внутренней стороне моих бедер. — Потому что это унизительно. Но посмотри на нас сейчас. Кто подчиняется?

Я перевожу взгляд с потолка на зеркало, висящее над столом. В отражении молодая девушка с раскрасневшимися щеками и широко открытыми глазами, и силуэт Эша в кресле, его мощные плечи и сильная шея. Затем я смотрю на него сверху вниз — на закатанные рукава и галстук, прикрепленный к рубашке тонким серебряным зажимом.

— Я, — сказал я, сглотнув. — Я подчиняюсь.

— И как ты себя чувствуешь? — Его тон был повседневным, слегка любопытным, словно он спрашивал меня о книге, которую я читаю.

— Немного взволновано. И немного стыдно.

— Почему тебе стыдно?

Я закрываю глаза.

— Мне нравится это больше, чем должно.

— Не волнуйся ни о чем, пока ты со мной, — говорит Эш. — Ты будешь беспокоиться лишь о моих словах. Поняла?

— Да.

Его пальцы касаются меня между ног, и я снова закусываю губу.

— Теперь, — наклоняясь, говорит Эш, и прижимается губами к внутренней стороне моего бедра. — Было бы неплохо назвать меня «сэр».

— Да, сэр, — выдыхаю я.

— А так как я отвечаю за тебя, пока мы одни, я хочу, чтобы ты знала, тебе не нужно волноваться о моем удовлетворении. Может показаться, что тебе следует чему-то научиться, узнать что-то, но это не так. Я расскажу все, что тебе необходимо знать, и у тебя будет лишь две обязанности: отдаться мне и произнести мое имя вслух, когда тебе будет слишком больно продолжать физически или эмоционально. Ты поняла?

— Да, сэр, — повторяю я.

И кем я стала? Соглашаясь на что-то подобное с мужчиной, с которым оставалась один на один всего пару раз? Но мне все равно. Я хочу этого, я хочу, я хочу. И все равно, насколько безумным или унизительным это может оказаться. Сейчас это вызывает во мне лишь дрожь и чувство, что происходящее совершенно точно правильно.

— Хорошо, — говорит он с улыбкой. — Ты даже не представляешь, как мне приятно, что ты здесь. Я так долго фантазировал об этом моменте.

— Правда?

Эш выпрямляется и указывает на коробку.

— Вот. Открой.

Любопытство охватывает меня, и я притягиваю коробку ближе. Эш откидывается назад, пока я рассматриваю коробку.

— Там нет ничего опасного, — говорит он.

Тем не менее, я не спеша открываю коробку, задаваясь вопросом, что может быть настолько важным, что он хранил это у себя в спальне под рукой. Я понятия не имела чего ожидать — патронов, военных наград или сувениров его умершей жены, но я не угадала. Я полностью откидываю крышку и вынимаю стопку бумаг, сложенных вчетверо, грязных и слегка потрепанных от времени.

Я смущенно смотрю на Эша, и он безмолвно кивает головой. Он хотел, чтобы я их прочитала.

Я нерешительно разворачиваю бумагу. Когда-то бумага была белоснежной со свежими черными чернилами принтера. Но буквы поблекли и местами исчезли, бумага была испачкана маслом, грязью и кровью.

Дорогой Эш.

Сегодня мой семнадцатый день рожденья. Прошел ровно год со дня нашей встречи...

Я смотрю ему в глаза.

— Мои письма, — говорю удивленно. — Я думала ты их так и не получил.

— Я получил. Получил и перечитывал тысячу раз, потом распечатал, чтобы читать, где бы ни находился.

— Но ты никогда не отвечал, ни разу. И не просил меня прекратить.

— Тебе было семнадцать, Грир. Я должен был написать в ответ и сказать, что реально трахаю свой кулак, думая о тебе каждую ночь? Что каждый раз, читая твои письма, я начинаю дрочить; что мне становится плохо каждый раз, когда я вижу твое имя на экране? Я достаточно ненавидел себя за то, что испытывал к девушке такого возраста. Если бы я ответил, все стало бы еще хуже, — он печально улыбается. — Но я и не мог просить тебя остановиться. Чтобы ты перестала писать. боже, я так сильно желал тебя и лишь так мог получить хоть небольшой кусочек тебя. Поэтому продолжал читать. Продолжал фантазировать о том, как ты прикасаешься к себе, печатая мне письмо.

— Эш, — шокировано говорю я.

— Знаешь, я их выучил. Слово в слово. «Мне не хочется скучных и распространенных попыток стать плохой. Мне нужны события, пробирающие до костей, вызывающие сожаление от боли в коленях. Хочу быть настольно плохой, чтобы остаться выжатой с фиолетовыми следами укусов на моем теле. Я хочу оказаться на грани познания себя, чтобы кто-то взял меня, подержал за шею и заставил взглянуть на безрассудное царство возможностей. Тогда я хочу ползти к нему».

Мои щеки краснеют. Я так смущена и все же... Эш запомнил мои слова, касался себя, думая о них, брал мои письма с собой в поездки...

— Грир. — Руки Эша скользят по моим бедрам и крепко сжимают. — Я должен знать, имела ли ты в виду то, что писала. Прошло десять лет с тех пор, как ты отправила мне это письмо, и хотя я десять лет просил бога, чтобы ты стала моей, я знаю, что для тебя все могло измениться.

Все изменилось. Сильно. И все-таки ничто, потому что я была здесь, лишаясь дыхания от поцелуев, словно мне снова шестнадцать. Увлеченная и одержимая, словно снова пишу эти письма.

— Я хочу знать, могу ли быть тем мужчиной, который будет держать тебя за шею, — сказал он. — Мне нужно знать, что ты позволишь с собой сделать, как далеко ты меня допустишь, потому что ты единственная женщина, произносившая эти слова мне. Единственная женщина, желающая этого от меня.

Я киваю.

— Да. Да, пожалуйста.

Эш расслабляется, и его лицо освещает улыбка.

— Я так долго ждал этого момента. Хотел этого сильно, мучительно, а теперь... — он вздыхает. — Теперь ты здесь и говоришь, что на самом деле хочешь быть моей.

— Я хотела быть твоей, с тех пор как стала достаточно взрослой, чтобы желать этого.

Я чувствовала тепло его пальцев, их слабое движение, пока они медленно приближались к моему лону, и это вызывало во мне боль, с которой я не могу справиться. Я попытаюсь двинуть бедрами, чтобы Эш коснулся меня в нужном месте, но он просто прижимает ладони к моим бедрам, останавливая.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я шепотом. — Позволь мне дать тебе это.

Эти слова скорее принадлежали человеку, жаждущему воды. Эш на мгновение прикрывает глаза.

— Не двигайся, — приказывает он, раскрывая мои ноги шире.

Я и так открыта для него. Его большие пальцы были в опасной близости к месту, где я пульсировала и нуждалась в нем.

— Да, сэр, — бормочу я.

И последовало первое касание. Большие пальцы поглаживают мои складки вверх и вниз, вверх и вниз, пока я борюсь с желанием, а затем раскрывают мою киску. Эш видит каждую мою складку, изгиб и линию. Он смотрит на мою киску, словно на товар, — вещь для его удовольствия и в его владения. Я не могу оставаться на месте. Я слегка дергаюсь.

Шлеп!

Резкий шлепок по внутренней стороне моего бедра.

Меня удивляет яркая вспышка боли, но еще больше поражаюсь тому, что моя киска сжалась, мурашки побежали по коже, и соски затвердели. Изо рта вырывается всхлип.

— Я первый мужчина, который смотрит на твою киску, таким образом, ведь так? Первый, кто раскрыл ее и просто посмотрит.

— Да, сэр.

Горячая вспышка в животе напоминает о ночи с Эмбри. Тогда не было взглядов, преднамеренных ласк или прелюдий. Только руки, губы и потребность. Есть что-то столь неотъемлемое в контроле и ожидании Эша. Эмбри относился ко мне как к сокровищу, которое он просто не мог не украсть. Эш обрабатывает меня как драгоценный камень, который нужно отполировать, а затем испортить, чтобы снова заполировать. Будто я красива лишь для его разрушения.

— Я хочу, чтобы ты показала, что делала, когда писала мне, — сказал он. — Я хочу увидеть, как ты трахаешь себя.

Я резко выдыхаю.

— Прямо сейчас?

— Да. Прямо сейчас.

Внезапно вся моя храбрость исчезает.

— Я просто... Я никогда не делала этого ни перед кем. Я боюсь, что буду выглядеть глупо.

— Я мечтал о тебе десять лет, — заверяет Эш. Его пальцы снова дразня, потирают меня. — О тебе, на моем столе, раскрытой для моего удовольствия. Это большее, на что я мог надеяться. Ты не можешь меня разочаровать.

Но, почувствовав мое колебание, Эш вложил в мою свою ладонь и сжал ее.

— Я помогу тебе начать, — говорит он, направив мою руку к изнывающей киске. Обнаженная кожа там мягкая, восхитительно нежная. — Не думай об этом иначе, чем есть на самом деле. Я заставляю тебя делать это. У тебя нет выбора. Неважно, насколько странно или неловко происходящее, потому что единственное, о чем тебе нужно беспокоиться, — мои слова и стоп-слово. Скажи «да, сэр», если понимаешь.

Его слова расслабляют и успокаивают. Нельзя остановить ад, даже если ты хочешь этого, и он прав, как только я откажусь от контроля и отдам свое тело его желаниям, страх смущения исчезнет.

— Да, сэр.

— Хорошая девочка. А теперь покажи, что ты делала в том компьютерном кресле столько лет назад. Я хочу увидеть, как ты кончишь.

Я, закрыв глаза, делаю, как приказано. Эш направляет своей рукой, и мои пальцы касаются мокрых складок, а затем поднимаются выше к опухшему клитору. В тот момент, когда мои пальцы касаются его, я чуть не падаю со стола. До этого я умирала от голода, нуждалась в этом, даже несмотря на то, что каждую ночь ласкала себя сама. Эш кардинально менял все. Это уже не я и мои размытые воспоминания, слившиеся с самыми темными фантазиями. Я — это руки Эша на моих бедрах, пульсирующая вена на шее Эша, серебристый галстук Эша, сверкающий в тусклом свете гостиной Белого дома. Мы вместе — это интимно, как и секс, хотя мы полностью одеты, а рука, ласкающая клитор — моя.

Мне требуется всего минута, чтобы найти ритм, найти тот идеальный темп и давление, чтобы тело медленно поднималось к пику. Я закусываю губу, заглушая тихие стоны. Но не могу остановить покачивания бедер. Тело проснулось и потребовало большего. Я раскинула ноги шире, Эш поддержал меня шипением, и я сильно недооценила его значения, потому что мгновенно оказалась близко, невероятно близко к краю.

— Ты готова кончить передо мной, не так ли? — тихо спрашивает Эш.

Я киваю, тяжело дыша. Я влажная, мое тело горит, бедра напрягаются, клитор и твердеет и распухает одновременно. Другой рукой я все еще оттягиваю трусики в сторону, чтобы продемонстрировать себя Эшу, и мне не хватает пальцев. И почувствовав это, Эш цепляет ткань большим пальцем, освобождая меня от этой задачи. Упираясь рукой на стол позади себя, я наклоняю голову и откидываюсь назад, наслаждаясь прикосновениями Эша, его голодными глазами на моей киске. И от одной этой мысли достаточно, чтобы подтолкнуть меня к краю обрыва.

— Тогда скажи, когда, — приказал он. — Я хочу знать, когда.

— Сейчас, — выдыхаю я. — Прямо сейчас.

Не медля, Эш вводит в меня два пальца. Грубое вторжение посылает импульс в мое тело. Оргазм резко становится интенсивнее от больших незнакомых пальцев внутри, и я сжимаю их, содрогаясь от освобождения.

— Смотри на меня, — приказывает Эш, и я, глядя в его глаза, кончаю.

Я, до сих пор держа его за руку, пережидаю свой первый оргазм, которого впервые за многие годы добилась не одна.

— Ох, это хорошо, — бормочет Эш, наблюдая за тем, как я трахаю его пальцы. — Это так хорошо. Именно то, что мне нужно.

Звучит так чувственно, что моя киска снова сжимает твердые пальцы.

Я тихо смеюсь — недоверчиво, невесело. Не могу поверить, что только что сделала это.

Я не могу в это поверить.

— Тебе хорошо? — спрашивает Эш, не вынимая пальцы.

— Да, — выдыхаю я.

Пальцы мучительно провернулись, вспыхнула боль, а за ней последовала волна глубокого зудящего желания.

— Не будь неблагодарна, — командует президент. — Что скажешь?

Так трудно думать с его пальцами во мне, пока удовольствие волнами пронзает все мое тело.

— Да, сэр?

Еще одно вращение, и я начинаю бороться с желанием трахать его пальцы снова и снова.

— Попробуй снова.

Вращение пальцами — мой стон.

— Что. Ты. Скажешь. — Вращение, вращение, вращение. — Когда. Я. Доставил. Тебе. Удовольствие.

— Благодарю вас, сэр, — задыхаюсь я, больше не боясь себя и не попадая в темп его толчков.

Небольшая улыбка выгибает уголок его рта.

— Хорошая девочка.

Мистер президент надавливает большим пальцем на клитор и начинает работать над ним, доводя меня до второго оргазма так быстро, что я едва успеваю заметить подступающую дрожь. Оргазм накрывает меня, и я дрожу, поглощенная блаженством, сжимаясь в руках Эша и задыхаясь.

Спасибо тебе, спасибо тебе, спасибо тебе, спасибо тебе.

Глаза Эша пылают жаром. Благодарностью.

— Нет, спасибо тебе, ангел, — бормочет он, глядя мне в лицо, и пальцами нежно поглаживает мое лоно. — Я благодарен тебе больше, чем можешь себе представить.

ГЛАВА 10

Настоящее

Еще несколько раз Эш толкается в меня пальцами, задевая точку G, проверяя мою реакцию, а затем вытаскивает их и вытирает о мое платье — одновременно унизительный и невероятно сексуальный жест. Прежде чем я успеваю погрузиться в мысленный монолог о том, что я из себя представляю, он говорит:

— Щелкни пальцами, если хочешь произнести стоп-слово.

Я смущенно моргаю, а затем большая рука Эша сжимает мои волосы на затылке, и буквально стаскивает меня со стола, опустив на колени. Я падаю меж его ног, его рука в волосах мешает обрести равновесие, и я тяжело приземляюсь на ковер. Платье задирается и обнажает мою задницу.

Рука Эша уже тянется к пряжке ремня, уверенно расстегивает штаны, и я вижу его. Мужской член, твердый и толстый, и гораздо прекраснее, чем представляла. У Эша гладкая и широкая головка, красная от прилившей крови. Сильно дрожа, я, как жадная девушка, тянусь обеими руками к члену.

Но ощущаю резкий рывок за волосы.

— Только рот, — говорит Эш.

У меня практически нет опыта в этом вопросе, но я вспоминаю ободряющие слова Эша в самом начале и выкидываю страх из головы. Он хочет, чтобы я попыталась, я хочу попробовать, и это все, что имеет значение. И поэтому я наклоняюсь вперед и пробегаюсь языком по нижней стороне его члена, чувствуя каждую венку, наслаждаясь прерывистым дыханием, которое раздается надо мной. Я повторяю действие снова, на этот раз быстрее. Пробую языком головку, ища каждую точку, от которой Эш сжимает мои волосы чуть сильнее, напрягает живот и судорожно глотает воздух. Без рук тяжело придать необходимое давление, поэтому я наклоняюсь вперед, прижимая его член к мускулистому животу, который по-прежнему спрятан под белой рубашкой. Чувствую щекой гладкую прохладу итальянского хлопка и шелкового галстука, контрастирующего с горячей кожей. Эш одной рукой сжимает ствол у основания, а другой держа меня за волосы, направляет мой рот к члену.

Головка члена настолько широка, что я задыхаюсь. Она толкается в мое горло, но до конца еще далеко... Эш еще раз насаживает меня на член, дыхание перехватывает, глаза жгут слезы, размазывая тушь. Мое сердце бешено бьется, кровь наполняется адреналином, и я понимаю, что извиваюсь всем телом, а киска требует большего. Я одновременно возбуждена, взволнована и пристыжена.

Эш молча замирает, не отпуская моих волос, и не двигает рукой, которая держит основание члена, и я понимаю, что он ждет. Он дает мне представление о том, что будет, ждет, что я щелкну пальцами или скажу его имя, чтобы остановить. Но я ни делаю ни того, ни другого.

Вместо этого я облизываю губы.

Затем он улыбается — быстро, будто сам себе. Удовлетворенно, словно осознав, что сделал правильный выбор.

Его член снова скользит по моим губам и входит, но на этот раз я готова. Открываю губы и глубоко вздыхаю через нос.

— Расслабь язык, — бормочет Эш надо мной, а затем снова выходит. — Ах, да, вот так.

Он двигается немного медленней, чем в первый раз, отталкивая и снова насаживая меня на член равномерными, но углубляющимися движениями, пока, наконец, не толкается глубоко в мое горло. Мое тело протестует, горло судорожно сжимается, пытаясь избавиться от члена, но тут я понимаю, что рука Эша нежно гладит меня по волосам, и он что-то напевает мне. Из-за сковавшей меня паники и заложенных ушей я не могу расслышать слов, но его голос просто помогает. Я дышу через нос, пока слезы стекают вниз, и борюсь с рвотным рефлексом.

— Святое дерьмо, — ругается Эш, когда я сглатываю, и делает выпад бедрами. — Блядь.

Я сглатываю снова, и вызываю ту же реакцию — ругательства и отрывистые толчки в горло. Чувствую триумф, но и вижу, как мои слезы, смешавшись с тушью, капают на его белоснежную рубашку. Должно быть, Эш тоже видит это, потому что стонет — частично сожалея и желая большего. Я чувствую его сопротивление, он удерживает мою голову и выходит из меня, но все, что чувствую я — прилив благодарности, а также неописуемую гордость за то, что заставила Эша так реагировать.

Я делаю несколько отчаянных вдохов. Он смотрит на мое лицо и нежно вытирает большим пальцем черные потеки на моих щеках.

— Еще, — говорит он. — Мне нужно больше. — А затем снова врывается в меня, в этот раз без пощады.

Я не щелкаю пальцами, не борюсь, потому что, боже помоги, мне это нравится, но не могу остановить мои пальцы, обхватившие его бедра. Мои голые колени трутся о ковер, пока Эш трахает меня в горло. Агрессивно, жестко, и чертовски опьяняюще. Меня использовали грязно и жарко. Он распутный, толкался в меня, ругался и потел, напоминая скорее зверя, чем человека, и все из-за того, что я делала. И делала хорошо.

— Мне нужно кончить, — бормочет он. — Я скоро кончу.

Я быстро выдыхаю воздух, а затем снова беру в рот член и чувствую, как обе его руки ложатся на голову, толкая меня до упора, до того места, где мой нос упирается в чистые, коротко подстриженные волосы у основания ствола. Теперь, узнав его реакцию от глотания, я повторяю этот трюк, заставляя его впадать в исступление. Эш руками фиксирует мою голову, и несколько раз жестко толкается в горло. Шелковый галстук трется о мою щеку, а мои руки в отчаянии тянутся к его брюкам, ремню, дорогой кожаной обивке кресла.

Наконец Эш извергается в меня с хриплым рычанием, от которого мои пальцы сжимаются. Я, наверное, буду слышать это рычание в своих снах и фантазиях — беспомощное и одновременно сильное, мужское. Этот звук распространился по всему телу и, когда жар кульминации Эша наконец ударяется о мое горло, я понимаю, что пропала. Ничто — ни литература, ни учеба, ни путешествия, ни наблюдение за Манхэттеном ночью, — ничто не сравниться с этим. С мощным телом могущественного человека, прижимающимся ко мне, владеющим и получающим от меня удовольствие. Что-то интимное, незащищенное и открытое лишь для меня.

Потому что эта ночь, этот момент? Я не единственная женщина в мире, мои губы и тело тоже не единственные, и это точно не любовь, но я чувствую себя так, словно наступил конец моего существования.

Эш покидает мой рот и просто говорит:

— Вылижи меня начисто. — И я так и делаю. Тщательно. Настолько, что он снова твердеет. Эш отталкивает меня и строго говорит: — Хватит! — Но его глаза сверкают от удовольствия. — Ты очень хороша.

Несмотря на першение в горле и слезы на щеках, от его слов мне хочется мурлыкнуть и потянуться как котенок. Не думаю, что когда-либо чувствовала себя так приближенной к другому человеку, восхитительной и, да, несмотря на оттраханное лицо, почитаемой. Я никогда еще не была так счастлива и довольна, не считая тех моментов с Эмбри несколько лет назад. Я касаюсь лицом твердого колена как кошка, и Эш подыгрывает мне, гладит волосы и хвалит за доставленное удовольствие.

Через несколько минут Эш выпрямляется и заправляет член в штаны.

— Оставайся так, на коленях, и держи руки за спиной.

Я занимаю нужную позу, наблюдая за тем, как он встает и направляется в свою спальню, наша ночь продолжается. Мое влагалище радуется, потому что я невероятно возбуждена, но Эш возвращается, и в руках у него нет сексуальных игрушек или презервативов. Лишь мягкое полотенце и расческа.

Он садится в кресло и наклоняет мой подбородок, вытирает мое лицо, медленно и осторожно, стирая следы черной туши и охлаждая покрасневшую кожу. Затем приказывает повернуться, оставаясь на коленях, и принимается вытаскивать шпильки из моего распустившегося пучка, одну за другой.

— Твои волосы, — тихо говорит он. Шпильки звенят, дзынь-дзынь-дзынь, словно Эш держал их в кулаке, а потом бросил на стол, и они осыпались дождем. — Я без конца думаю о том, что можно с ними сделать. Они были первым, что я заметил на тебе тем вечером. Ты сидела на коленях среди сверкающего стекла, а твои волосы напоминали солнечный свет. Белое золото. Полагаю, я никогда не пойму, что пленило меня сначала, — твои волосы или ты на коленях. Я также никогда не пойму, почему не смог забыть тебя — из-за того, что ты заметила мою бессонницу или из-за того, что истекала кровью за любимого человека.

Его слова проникают в меня, заклиная огнем и жаром.

— Но это волосы. Раньше я постоянно думал о том, каково будет видеть их обернутыми вокруг моего кулака, когда я буду трахать тебя сзади. Каково чувствовать тебя вокруг моего члена, мягкую и податливую. Были моменты, когда я думал лишь о запахе твоих волос и о том, как они будут ощущаться на моих губах... — Я ощущаю его губы на моих волосах, и поцелуй в макушку.

Мы только что были так близки — его пальцы были в моем влагалище, его член у меня во рту, но поцелуй в макушку действует на тело, как гулкий звон церковного колокола. Это мягкость и желание в одном движении и, после того, что мы сделали, такое влечение кажется более драгоценным, нежели излишества перед ним. На мои глаза наворачиваются слезы, но на этот раз не из-за физической боли.

Эш берет расческу и начинает водить ей по моим волосам ровными успокаивающими движениями. У меня оказалось несколько узлов, но Эш осторожно справляется с ними так, что я почти ничего не чувствую.

— Но больше всего я думал о том, — продолжает он, — как буду расчесывать твои волосы. Наблюдая, как они сверкают на свету, слушая, как по ним движется расческа. В Карпатах были ночи, когда мы патрулировали горы, замерзая в холодные часы; было слишком опасно разводить костер, и, чтобы скоротать время, я думал о том, что расчесываю твои волосы. Иногда представлял тебя в возрасте, когда тебе семнадцать-восемнадцать, а иногда ты была старше. Беременная, у моих ног, с кольцом на пальце.

Картинка на секунду заставляет меня замереть. В самые одинокие часы я представляла себе что-то похожее на его маленькую фантазию, и, услышав признание, я снова чувствую в теле звон церковного колокола.

Щетка замирает у меня в волосах.

— Тебе от этого некомфортно? — спрашивает Эш. — Я знаю, что иногда говорю абсурдные вещи. И не хочу, чтобы из-за моего статуса президента ты чувствовала принуждение или угрозу.

— Я вовсе не чувствую этого, — бормочу я, и расческа вновь начинает скользить по волосам.

Расческу сменяет рука, снова и снова проходя между локонами, сглаживая, разделяя пальцами, двигаясь, словно по воде. Невозможно описать эти прикосновения, когда ни мужчина, ни женщина, раньше так ко мне не прикасались. Когда я была ребенком, меня трогала любовь родителей, дедушки и бабушки; когда была подростком, мы играли и щекотали друг друга с моей двоюродной сестрой, которая была для меня лучшим другом. Но меня никогда не трогали, как взрослую женщину таким образом — с почтением и заботой. Запах секса все еще витает в воздухе. Это волнует и одновременно нервирует. Что будет, если все закончится? У меня не занижена самооценка, но разве я могу быть достойна любви такого человека, как Эш? Что произойдет, если он поймет это?

— Я знаю, что, возможно, недостоин такой привилегии, — говорит Эш после нескольких долгих минут поглаживания. — И возможно все изменится, но я буду рад, если ты проведешь ночь со мной. Если ты будешь спать, и я имею в виду только спать, в моей постели, со мной.

— Что именно изменится?

— Есть шанс, что пресса увидит, как ты уезжаешь. Шанс, что какой-нибудь сотрудник узнает тебя на выходе из резиденции. Шанс, что я буду выписывать твое имя на каждом законопроекте, что мне нужно подписать завтра.

Не могу сдержать девичьей улыбки, радуясь, что Эш не видит моего лица. После всех наших откровений, после электронных писем, мои опасения о возвращении в эту жизнь не уменьшились, но ко всему этому добавились перспективы. Эш стоит этого. Грир, которой я когда-то была, стоит этого.

Я разворачиваюсь к Эшу.

— Знаешь, мы можем больше, чем просто спать.

Следует укоризненное постукивание щеткой по плечу.

— Не искушай меня. Думаю, на одну ночь достаточно грехов.

Уязвимость, должно быть, мелькнула в глазах, потому что прежде чем я соображаю, Эш поднимает меня на ноги и глубоко целует. Язык Эша скользил по моему, его губы настойчивы, руки скользят по спине в поисках молнии. Он тянет застежку вниз, и я остаюсь лишь в трусиках и лифчике, а мое платье из синего хлопка падает у ног. Эш отходит назад с улыбкой и берет меня за руку, чтобы прижать ее к паху.

— Видишь? — спрашивает он, прижимая мои пальцы к эрекции. — Поверь мне, Грир, нет ничего, что я желал бы больше, чем бросить тебя на кровать и трахать так долго, пока не останется сил. Но я так долго ждал, чтобы ты оказалась здесь... — Он протягивает руку и накручивает прядь золотых волос себе на палец. — Я не хочу торопиться. Знаю, это звучит старомодно, но нам нужны эти первые шаги. Я хочу насладиться ими.

Странно, что меня это тронуло. Я тоже хотела насладиться этими моментами, но ожидание казалось невыносимым.

— Боюсь, когда ты говоришь так, трудно спорить с этим.

— Со мной сложно спорить, — сообщает он мне. — Именно поэтому я президент.

Эш резко поднимает меня на руки и несет в спальню. Я смеюсь. Кажется, ему это нравится, потому что, когда он опускает меня на кровать, его лицо практически сияет.

— У тебя невероятный смех, — говорит он, целуя меня в ожидающие губы. Он подходит к своему комоду и достает обычную белую футболку для меня. — Тебе когда-нибудь это говорили?

— Только ты.

Он вздыхает, его радует мысль быть единственным или первым для меня в чем-то. Эш протягивает футболку, и когда наши пальцы соприкасаются, я сопротивляюсь желанию притянуть его за галстук к себе, чтобы мы могли начать что-то наше первое.

Эш поворачивается к комоду и снимает запонки, медленно опуская их в блюдце, стоящее на комоде. Его красивое лицо становится неуверенным.

— Грир... если это — если ночь со мной, это слишком много, я хочу, чтобы ты сказала. Я знаю, что люблю контролировать, и иногда забываю спрашивать людей об их чувствах, перед тем как требую их послушания. Это, вероятно, хорошее качество для солдата или президента, но не всегда хорошо для любовника. Это одна из тех причин, по которой твои электронные письма оказали на меня такое влияние. Даже до того, как я узнал, кем являюсь и чего желаю, ты, казалось, точно знала, чего хочешь. Ты просила сделать с тобой то, что хотел сделать я. И это заставило меня почувствовать себя... может быть... — Он берет паузу и слегка трет лоб большим пальцем. Мило наблюдать за оратором, президентом, прославившимся своей уверенностью и надежностью, в недоумении. Из-за меня.

Я встаю, все еще в лифчике и трусиках, сжимая футболку в руке. Подойдя к нему, протягиваю футболку и поворачиваюсь спиной. Эш сразу все понимает. Его сильные руки расстегивает крючок за крючком на лифчике.

— Я все еще хочу этого, — говорю я ему, и оборачиваюсь через плечо. — Хочу, чтобы ты сделал это со мной. Помнишь, о чем я просила тебя в своем последнем письме?

Эштон вздыхает и цитирует:

— Хочу, чтобы мужчина или женщина заявляли о себе, как о равноправном партнере во всех отношениях, пока мы не останемся одни. Тогда я хочу ползти к нему.

Бюстгальтер падает на пол, и я поворачиваюсь к Эшу лицом, позволяя осмотреть мое тело с плеч до ног. Его зеленые глаза темнеют при виде моей обнаженной груди.

— Ничего не изменилось, — шепчу я. — Во всяком случае, сегодня это значит для меня больше, чем тогда. Я обещаю все тебе говорить — даже если думаю, что тебе не понравятся мои слова. Но я хочу, чтобы ты знал, что просишь не так много. Я знаю, что все развивается быстро, но у нас было десять лет, которые привели нас сюда. И даже несмотря на мои слова, кажется, будто я не знала, чего хотела на самом деле. — Я касаюсь пальцами его подбородка, и на мгновение Эш закрывает глаза. — Я готова перестать ждать.

Эш открывает глаза и улыбается.

— Я тоже. Подними руки.

Я не упускаю из виду, как его взгляд с жадностью пробежал по моей груди. Надеюсь, что Эш передумает о воздержании от секса на сегодня, но, несмотря на то, что эрекция мешалась ему в брюках, его самоконтроль был непробиваем. Он натягивает футболку на мои руки и голову, а затем слегка шлепает меня по попе.

— В ванной комнате есть запасная зубная щетка. Почисти зубы, а потом иди в кровать.

Я подчиняюсь и иду через гардеробную в ванную. Чистя зубы, я не могу не осмотреться, пытаясь бороться с сюрреалистичным ощущением, будучи в ванной комнате президента. Комната была так же современна, как и гардеробная — традиционные чистые линии черного мрамора и белой плитки говорили о недавнем ремонте. Но гардероб все еще сохранил свой античный стиль с богато украшенным камином в углу и красивыми красными шторами, прикрывающими окна. У стены возле высокого окна стоит неиспользуемый туалетный столик, его зеркало безупречно, а поверхность чиста, за исключением одной рамки для фотографии. Я помню, как видела фотографии, где за этим столиком сидели первые леди, и у меня запылало в груди. Я никогда не хотела этого, никогда не представляла себе жизнь здесь, будь то президент или первая леди, но на мгновение я увидела это. Увидела и не почувствовала отторжения. Не из-за славы, власти или даже прекрасного старого дома, а из-за Эша. Из-за Эша я подумала, что смогла бы жить здесь.

Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть фотографию. На ней Эш с двумя женщинами — обе темнокожие, одна пожилая, а другая молодая. Я сразу узнала молодую — Кей Колчестер, приемная сестра Эша и нынешняя руководитель штаба. Пожилая женщина должно быть приемная мать Эша. Я рассматриваю каждую деталь, как будто они содержат биографию жизни Эша, но все показывало мне любовь и теплоту. Все трое улыбались в камеру, и солнце бросало лучи на аккуратное маленькое бунгало за ними, и, хотя СМИ всегда изображали сиротскую историю Эша как благородную трагедию, ничего печального или трагического в этой картине нет. У Эша было счастливое детство. Это затрагивает меня очень глубоко, настолько глубоко, что мне хочется расплакаться.

Я резко отгораживаюсь от этих мыслей и возвращаюсь в ванную, чтобы закончить свои дела. Эш присоединяется ко мне, и, хотя мне хотелось остаться и посмотреть, как Эш чистит зубы, он смотрит на меня взглядом, напоминая, что не забыл о конкретных инструкциях, что дал мне. Подавив желание, я подхожу к большой кровати с балдахином и заползаю под мягкие серые одеяла.

Когда Эш входит, на нем только брюки. Мой рот раскрывается при виде его мощных мышц, двигающихся под теплой кожей; линий его бедер, сужающихся под широкими плечами; V-образных мышц, исчезающих за заниженными поясом брюк. Он улыбается, поймав мой бегающий по его телу взгляд, расстегивает штаны, снимает и кидает их низкий диван, затем приближается к кровати.

Я не могу поверить, что это происходит на самом деле, что это реальность. Президент — мечта из моих снов — в узких боксерах идет ко мне с голодными глазами. Может, это сон. Может быть, галлюцинации.

Но нет. Эш выключает лампу и забирается на кровать. Железная рука обвивается вокруг моей талии, а затем крепко прижимает меня к груди. Счастливо вздохнув, я чувствую, как сильное большое тело прижимается ко мне. Поерзав, бедрами ощущаю, как толстый член прижимается к моей заднице. Эш легонько шлепает меня.

— Не будь непослушной, — шепчет он мне на ухо. — У меня было десять лет, чтобы придумать наказания для тебя, и я не могу дождаться, когда воплощу их в жизнь.

— Как и я.

— Меня это радует больше, чем ты можешь представить. — Эш прижимает меня к себе и целует в шею. — Ты когда-нибудь спала в кровати с мужчиной? Просто спала?

Так как ему нравилось быть для меня первым в некоторых вещах, я не могу лгать. Я киваю.

— Да. В ту ночь, когда потеряла свою девственность.

Эш немного напрягается, и я практически чувствую, как в нем просыпается ревность.

— Ты не... злишься... что я не девственница, правда?

— Ох, Грир, конечно нет. Как я могу, если сам был женат? Я ни о чем не жалею с тобой. Но ему, кем бы он ни был, я чертовски завидую.

В его словах мелькает мрачная горечь, которая волнует меня и вызывает чувство собственности. Но оно также пугает меня. Потому что, по какой-то причине, в тот момент, меня поражает понимание.

Эш не знает, что я спала с Эмбри.

Эш не знает, что завидует больше всего своему лучшему другу.

Тихое беспокойство, которое я оттолкнула сегодня днем, возвращается, уже не скрываясь, а остро пронзая меня. Я больше не чувствовала, что Эш держит меня за шею, заставляя меня смотреть на какую-то безрассудную, непостижимую судьбу; казалось, что теперь я держала его. Что мы оба находимся на обрыве какой-то ужасной, красивой и в тоже время, неизбежной судьбы, и что, если я не остановлю нас, мы оба свалимся прямо в ожидающую нас пропасть.

Я смеюсь, внезапно обеспокоившись противоречиям в собственных мыслях, и Эш целует меня в плечо.

— Не дергайся, ангел, — бормочет он. — Позволь пообнимать тебя еще несколько минут.

Как я могла отказать ему или себе? Я расслабляюсь в его объятьях, решая отложить все мысли об Эмбри на завтра. Мое тело вжимается в Эша, как будто создано для него.

— Я должен признаться, что у меня все еще проблемы со сном, — говорит он после нескольких мгновений молчания, и я вспомнила, как заметила темные круги под его глазами сегодня днем.

— Я слышала, что медитация помогает, — говорю немного сухо.

— Знаю, я тоже слышал об этом, — отвечают мне таким же сухим голосом.

— Я делила кровать с сестрой несколько лет, и она не только пинается, но и разговаривает во сне. Я справлюсь с этим.

Эш смеется.

— Я хотел бы добраться до момента, когда смогу спать достаточно долго для того, чтобы говорить во сне. Но, вероятно, я в конечном итоге перейду в кабинет, чтобы поработать до поздней ночи. Я просто не хочу, чтобы ты чувствовала себя покинутой или беспокоилась, если проснешься и не найдешь меня рядом.

Я снова трусь задницей об его член.

— Я слышала еще о кое-чем, что помогает мужчинам заснуть, кроме медитации.

Эш сильно шлепает меня, и я взвизгиваю.

— Спать, Грир.

— Да, сэр.

И я засыпаю.

ГЛАВА 11

Пять лет назад

В шестнадцать лет я дважды солгала, вернее, не договорила правды. Обе лжи дались довольно легко, не вызвали шума, не привлекли внимания, и в течение многих лет я думала, что все останется столь же безобидным.

Я ошибалась.

Во-первых, я солгала Эшу. Я написала, что девочки в школе одержимы им и тем, что мы с Абилин видели его за несколько недель до того, как его героизм принес ему известность. Я не сказала, что одной из самых одержимых была сама Абилин.

Во-вторых, я солгала Абилин.

Для меня нетипично держать что-то в себе, но я так и не смогла довериться ей и рассказать о поцелуе. И затем было происшествие в Каледонии. В новостях показали фотографию Эша — он был в униформе, его красивое и благородное лицо красовалось на экране телевизора в нашей комнате.

Абилин — та, которая отказывалась разговаривать со мной после того дня рождения — забыла о своем гневе, повернулась ко мне с горящими синими глазами.

— Я помню его! — воскликнула она. — Он был на вечеринке в Челси!

В тот момент я должна была сказать: «Знаю, ведь именно с ним я была в библиотеке». Но на самом деле сказала:

— Я тоже видела его там.

А потом Абилин растрепала каждой девушке о том, что была так близка к знаменитости.

Поскольку новости и интернет-блоги начали пополняться подробными историями об Эше, увлечение Абилин только росло. Она распечатала его военную фотографию и вложила в отдельную рамку. Она одержимо собирала все факты о его жизни: отсутствие родителей, детство в приемном доме, староста в средней школе. Она начала рассказывать всем, кто желал слушать, что когда-нибудь выйдет за него замуж. Она присоединилась к фан-клубам поклонников Колчестера. И благодаря словам дедушки Лео я понимала, что истина ее мгновенно ранит и разрушит мир, который нам удалось восстановить после моего дня рождения.

Так или иначе, это был всего лишь поцелуй, и пока время шло, а мои письма Эшу оставались без ответа, я решила, что ради поцелуя не стоит разрушать нашу дружбу. В пылу обожания известного героя войны, кузина снова смотрела на меня с характерной для нее уверенностью, и все наконец вернулось в свое русло, как до той вечеринки. Я не могла отказаться от этого. Не снова.

И, кроме нашего восстановленного доверия, я также предполагала, что она преодолеет обожание Эша так же быстро, как и все прочие. Абилин не была предана чему-либо достаточно долго. Она была страстной, и одна страсть легко вытесняла другую. Через несколько месяцев она встретит нового мальчика или увлечется новым видом спорта и забудет о Максене Колчестере.

Как же я ошибалась.

***

Время шло. Мне исполнилось семнадцать, и я перестала писать Эшу. Хотя в груди не переставало сжиматься, когда я слышала его имя. В восемнадцать я окончила академию «Кэдбери». Абилин поступила в колледж в США, а я подала заявление в Кембридж и прошла. Мне исполнилось девятнадцать лет, и я, к огромному разочарованию дедушки Лео, выбрала специальность, никак не связанную с политикой или бизнесом. Мне исполнилось двадцать, и, оглядываясь в своей пустынной квартире с треснутым чайником и надувным матрацем, я купила билет на самолет домой на лето.

Я часто бывала дома и навещала дедушку, но это лето чем-то отличалось. Может быть, мысль о десяти неделях в Америке повлияла на меня, или дело в том, что дедушка уезжал на работу, и у меня в распоряжении оставался манхэттенский пентхаус, но я чувствовала себя одиноко и не в своей тарелке. Поэтому, когда дедушка пригласил меня и Абилин присоединится к нему в Чикаго, где он работал над своим последним приобретением в сфере экологически чистой энергии, я ухватилась за эту возможность, наметив перелет на следующий же день.

Мы с Абилин приземлились почти в одно и то же время, и, встретившись, крепко обнимали друг друга, подпрыгивая вверх и вниз от счастья.

— О боже, — сказала Абилин, отступив назад. — Ты наконец-то научилась краситься сама.

— Я тоже рада тебя видеть, — поддразнила я.

Она улыбнулась. Ее взгляд прошелся по моим волосам, по ярко-розовому платью, и в ее улыбке появилась легкая тень.

Она завидует тебе.

Я отбросила эту мысль. Кузина выглядела великолепно: в коротких шортах и коротком топе, с блестящими рыжими волосами, и веснушками на бледных плечах. Старая вражда не смогла достать нас здесь. Теперь, когда мы не видели друг друга так долго и собирались провести целую неделю вместе. Я обняла ее за плечи, мне пришлось подняться на носки, так как она была на несколько дюймов выше меня, и прижала ее к себе.

— Я скучала по тебе, Аби, — сказала я. — Жаль, что мы не поступили в один университет.

Абилин закатила глаза, но тоже обняла меня.

— Если хочешь, можешь переехать в «Вандербильт» Я не справлюсь с очередным дождливым летом в Англии. (Примеч.: «Вандербильт» — частный исследовательский университет, находящийся в Нашвилле).

— Девочки, — приветливо позвал дедушка Лео, когда мы вошли в пентхаус после изнурительной поездки из аэропорта в гостиницу.

Мы подбежали к нему, обнимая, будто нам семь, а не двадцать лет, вскрикивая от вида его лысой головы, густой бороды и худого лица.

— Тебе нужно больше есть, дедушка!

— Тебе нужно побриться!

Он отмахнулся от нас, как от суетливых продавцов.

— Я в порядке. И я слышал, что борода сейчас нравится женщинам. Разве это неправда?

Мы с Абилин поморщились, и он рассмеялся.

— Ну, тогда не обращайте внимания. Считайте, что я побрился. Мне нужно отправиться на обед с несколькими старыми друзьями. Вы, девочки, хотите со мной?

— Я собиралась поспать, — заявила Абилин. Она плюхнулась на кушетку гостиничного номера, словно добиралась сюда несколько дней, а не летела час на самолете.

Дедушка посмотрел на меня.

— А ты, Грир? Ты знаешь, я всегда рад, когда ты и твои глаза следят за кое-какими вещами.

Меня также соблазняла идея остаться в отеле, но я знала, что Абилин реально собиралась поспать, и у меня не было желания слоняться по пустым комнатам в одиночестве. Именно поэтому я приехала в Америку на лето: для разговоров и общения. И как бы мне не хотелось проводить время со своей двоюродной сестрой, больше мне хотелось избегать моих мыслей.

— Конечно, я пойду, — ответила я.

Дедушка воссиял.

— Я только возьму свой портфель, и мы можем ехать.

Абилин сделала вид, что храпит, и когда я подошла, чтобы попрощаться с ней, она закрыла глаза, притворяясь спящей.

— Не попадай в передряги без меня, — сказала она. Ее длинные темные ресницы касались веснушчатой щеки — так она напоминала рыжую спящую красавицу.

Я толкнула ее в бок.

— Практически всегда, ты — причина, по которой я попадаю в неприятности.

Она улыбнулась как кошка, держа глаза закрытыми.

— Об этом я и говорю. Хочу быть рядом, когда у тебя появятся проблемы.

— На обеде с дедушкой? Вряд ли.

Кузина по-настоящему зевнула и повернулась на бок.

— Зря ты так думаешь. Скажи это парням, с которыми встречаешься.

***

Обед проходил в светлом современном кафе в Чикагском художественном институте, где обычная группа дипломатов и бизнесменов обсуждала цикл выборов и политику.

Дедушка Лео, не пивший уже лет тридцать, передвинул мне вино, которое официант налил ему без спроса. Я тактично слушала, смакуя на языке белое вино, яркое и пощипывающее. Наблюдала за лицами, оценивала голоса, делала в голове заметки, чтобы потом поделиться с дедушкой. Часть моих мыслей уплыла в Кембридж, на предметы, которые я выбрала для следующего года; к потертым потрепанным книгам, уложенных рядом с моим надувным матрацем в моей убогой маленькой квартирке, но тут услышала, как кто-то произнес имя Мерлина.

В мыслях прозвучал сигнал тревоги и, конечно, сам Мерлин Рис подошел к столу. Высокий, с темными глазами, выбритым и дружелюбным лицом, добродушнее которого я еще никогда не видела. Пока его взгляд не скользнул по мне — дружелюбность тут же исчезла, сменившись унынием. Я видела это ясно как день: он не знал, что я буду здесь, и не желал моего присутствия, не понятно почему.

Я смущенно наклонила голову, хотя не сделала ничего плохого.

«Почему я не осталась в отеле?» — корила я себя. Если бы я хоть на секунду заподозрила, что придет Мерлин...

— Прошу прощения, мы опоздали, — послышался спокойный глубокий голос позади Мерлина.

Мое сердце остановилось.

Земля ушла из-под ног.

И все только из-за Максена Колчестера.

Повзрослев на четыре года, мучительно похорошевший после службы, которая лишь подчеркнула линии щек и подбородка, в блейзере с длинными рукавами и брюках с низкой посадкой на талии, которые выделяли, каким до смешного худым и элегантным было его тело. Он сел в кресло рядом с Мерлином, изящный столик перед ним не смог скрыть силы и мощи, исходящих от него. Я успела позабыть каково это — ощущать его силу рядом.

Я будто тонула.

Скажи, Грир, тебе нравятся мои губы на твоей коже?

Да.

Я верю тебе. Вот почему ты так опасна.

Мои пальцы зажали ножку бокала, и я заставила себя сосредоточиться на ощущении стекла на моей коже. Гладкого и целого, совсем непохожего на острые обломки и осколки, которые я держала в руках в тот вечер, когда встретила Эша. Все эти годы я повторяла себе, что меня не волнует Эш и что меня не преследует наш поцелуй. Мне хотелось быть искушенной отчужденной девушкой, которая целовала мужчин, а после забывала. Я хотела отличаться от Абилин, страдающей фан-клубами и навязчивой фантазией; мне хотелось стать мудрой и мирной, далекой от назойливой школьницы.

Но я больше не могла притворяться. Не тогда, когда столкнулась с живой зеленоглазой реальностью.

Прямо сейчас я была Грир, которая писала неловкие откровенные письма; Грир, которая таяла от его прикосновений, дрожала, когда он слизывал кровь с ее кожи. Прямо сейчас я была сосудом, в котором осталось лишь желание; я была готова стать тем, кого он желал; готова влезть ему под кожу и сделать его своим. Я была нетерпелива, унижена, я умирала от тоски и понимала истину — я влюблена в Максена Колчестера. Это было глупо, неразумно и абсурдно — ничего не могло быть более наивным и бесхитростным, — но каким-то образом, ужасно и невероятно, — это было правдой.

— ...и моя внучка Грир.

Я подняла взгляд, осознавая, что все это время дедушка Лео представлял собравшихся за столом Эшу и Мерлину. Мне вдруг захотелось, чтобы на мне было что-то менее девчачье, чем розовое платье до колен с аккуратным бантом на спине. Мне бы хотелось приподнять волосы, использовать блеск для губ и еще что-то, чтобы почувствовать себя свежее и красивее. Вместо этого я ощутила себя незащищенной и слишком юной, когда Эш взглянул на меня.

Он застыл на месте — всего на секунду, — его глаза вспыхнули зеленым огнем, прежде чем вернуть свой привычный изумрудный цвет. Затем он искренне мне улыбнулся, сказав легким и уверенным голосом:

— Грир. Рад снова тебя видеть.

Снова.

Он помнит.

Я вздохнула и тоже улыбнулась — улыбкой, которая казалось слишком сомнительной, возбужденной и слишком обнадеживающей.

— Да. Я тоже рада видеть тебя.

Затем я поднесла бокал к губам, надеясь, что никто не заметит мою дрожащую руку.

Обед продолжился и Мерлин объявил, что сегодня состоится вечеринка по случаю его сорокового дня рождения. После все вернулись к обсуждению политики, несмотря на то, что Мерлин остался за столом, позже окончательно перешли от обсуждения мелочей на выборах до более интересной темы. Мерлин спросил моего дедушку, поддержит ли он когда-нибудь кандидата в президенты от третьего лица, и за столом разгорелись естественные дискуссии, которые свойственны всем политикам.

Но даже это не отвлекло меня от близости к Эшу. Он говорил мало, в основном, слушая, но вступая в обсуждения; он всегда был настолько лаконичен и проницателен, что даже эти люди, потратившие почти всю жизнь на подобные дебаты, не могли найти соответствующего ему ответа.

Каждое слово, произнесенное Эштоном, оставалось у меня в памяти, словно его мнение о дееспособности стороннего кандидата были тайными откровениями о себе. Я из-под ресниц следила за каждым его движением. Как выглядела его рука, пока он зажимал между пальцами бокал; как держался совершенно неподвижно, спокойно слушая мнения других — исключение легкие кивки в знак согласия, — он научился этому не в зале суда или палате законодателей, а в бою. Спокойствие, которое может спасти от винтовки снайпера, было умышленным и непоколебимым. Спокойствие, при котором можно уловить движение ветра, шелест листьев и вдох. Спокойствие, пронизанное терпением.

Хищным.

Если Эш когда-нибудь станет политиком, он «обрежет» этих людей, как садовые ножницы расправляются с сорняками. Согнул и сломал, прежде чем они бы поняли, что происходит.

Я не была спокойной. Восприятие — да. Терпение — нет.

Это было агонией — быть так близко к Эшу, видеть, как его плечи вздымаются при дыхании, каждый изгиб его пальцев, слышать каждое богатое, глубокое смыслом слово, и знать, что я ничего не могу сделать с бурей внутри меня. И никакого выхода из этой неугомонной боли, от этого мучительно беспокойного легкомысленного чувства, скручивающегося у меня в груди. В любой момент я могла потерять контроль, меня накроет.

«Неужели ты действительно помнишь меня? — я запнулась, наклонившись вперед. — Ты помнишь наш поцелуй? Я — да. Я помню, как ты заботился о моем порезе; помню, как приказал не шевелиться; помню, как прижал к стене. Я мечтала об этом годами, и все еще мечтаю. Думала, что мне все равно; я пыталась спрятать эту девушку, пыталась стать кем-то другим. Но теперь, встретив тебя, я не думаю, что это в моих силах. Я не думаю, что смогу хотеть кого-то еще. И не думаю, что хочу менять ту девушку, которой ты управлял.

Я снова могу порезаться для тебя.

Дай мне снова сделать это для тебя».

И, Эштон словно услышал меня, будто мои мысли коснулись его. Он повернул голову и встретил мой взгляд. Его пальцы почти незаметно сжались на бокале, и я представила, как они стянут мои волосы, скрутят бело-золотые пряди и, откинув голову назад, он укусит меня за шею.

Я затаила дыхание при этой мысли, оторвав взгляд от его лица. Нужно уйти. Я не могла быть мокрой, грязной и задыхаться от чувств за этим столом — не рядом с этими людьми, не рядом с моим дедушкой, не тогда, когда источник моих пыток так близко.

Я наклонилась к дедушке.

— Не возражаешь, если я немного погуляю по музею? — тихо спросила я.

— Конечно, милая. Я думаю тебе скучно до смерти. Я напишу тебе, когда будем уезжать.

Благодарность наполнила меня, и я быстро дала ему поцеловать меня в щеку.

— Спасибо, дедушка.

Я отодвинула свой стул и извинилась, практически шепотом, стараясь не смотреть в глаза Эшу как до этого. Несмотря на это, уходя, я чувствовала его взгляд на своей спине и мне хотелось выглядеть соблазнительной сзади, чтобы быть уверенной, что он будет смотреть мне вслед — на мои ноги, бедра или на волосы, — но я не могла этого знать. Я быстро вышла из ресторана, тяжело дыша, идя через двери, прямо в музей. Что-то внутри меня вышло из колеи и изо всех сил боролось, пока я находилась в невыносимой близости с ним.

Заплатив за билет в музей, я взяла небольшую брошюру с картой галереи, и вспомнила обо всех своих словах и действиях. Я как-то унизила себя? Неужели я слишком долго смотрела на него? Говорила, затаив дыхание? Я не могла винить людей за столом, считающих меня смешной, особенно Мерлина, который, по необъяснимой причине, не нравился мне, но я не хотела, чтобы особенно Эш считал меня дурочкой. Без сомнения, он бы, так же как и я, нашел это забавным.

Бродя по галереям, я ничего не видела, не замечала. Все мои мысли были заняты Эшем. Я даже не взглянула на карту в руке, и поэтому понятия не имела, куда забрела, очутившись в закрытом дворике, окруженном статуями. Я был одна, и солнечный свет, мерцающий на камне, напомнил освещение церкви. Было так тихо, что я могла будто слышать статуи — мрамор, из которого они состояли, такой живой, как сам человек, он словно дышал, пока на нем оседала пыль, а их создатели были давно мертвы.

Я успокоилась.

Я остановилась перед одной статуей, выделяющейся тонкой работой — молодая женщина в мантии и вуали, в одной руке держала бубен. Что-то было в ее лице, удрученное и немного удивленное — или, может быть, из-за инструмента, что она вяло держала в своей руке. Казалось, будто ее душа витала вдали от тела. Будто она развалится, если попытается двинуться или заговорить.

Я могла лишь посочувствовать.

— Это дочь Иеффая, — раздался голос Эша позади меня.

Я так погрузилась в скульптуру, что не услышала шагов, и я повернулась, скрывая удивление.

— Что? — спросила я, надеясь, что в моем голосе не слышно паники и возбуждения, которые захватили меня.

— Иеффай, — сказал Эш, кивнув на статую, и делая шаг ко мне. Свет отразился от его больших часов на запястье, когда он засунул руки в карманы. — Он был судьей в древнем Израиле, военачальником, сражавшимся с аммонитянами, дав обет богу. Если он выиграет битву со своими врагами, то предложит первое, что выйдет из его дома, когда он вернется... это будет жертва всесожжения. Я дам тебе одну подсказку: кто-то вышел из дома, встречая его.

— Его дочь, — печально сказала я, чувствуя отвращение, вертевшееся на языке.

— Его дочь, — подтвердил Эш. — Она вышла на танцы, желая сыграть на своих инструментах. Увидев ее, он отчаялся, разорвал свою одежду, но, когда сказал ей о своей клятве, она не позволила ему отказаться от слова к Господу. Она попросила два месяца в горах с женщинами, чтобы «оплакать свою невинность».

— Чтобы оплакать свою невинность, — повторила я. — Как же я ее понимаю.

Его рот дернулся, но я не могла понять, улыбался он или хмурился.

— И затем она вернулась к отцу. В Библии лишь говорится, что он выполнил свою клятву... там нет подробностей, будто священники, писавшие эту историю, знали, как жестоко это было даже для тех времен. И после каждый год, устраивался праздник в честь женщин, которые собирались вместе на четыре дня, чтобы оплакать ее смерть.

— И это все? — удивленно спросила я. — Он убил свою дочь и сжег ее тело? И все из-за того, что он дал клятву на поле битвы, к которой она вообще не имела никакого отношения?

Эш кивнул.

— Ужасно, не так ли? Теперь ты понимаешь, почему она выглядела такой удивленной. Такой грустной.

Он снова подошел ближе, на этот раз встал рядом со мной и всмотрелся в лицо статуи.

— Некоторые люди говорят, что это была опрометчивая клятва, — клятва, данная в спешке, без особых размышлений, и это может быть правдой. Но я думаю, что так говорят люди никогда не знавшие войны. Никогда не знаешь, что пообещаешь себе или богу, пока сам не столкнешься с последствиями. Пока тяжесть бесчисленных жизней не окажется на твоих, и лишь на твоих плечах.

Я повернулась, чтобы взглянуть на Эша. Рассмотреть его лицо, расспросить, но мне потребовалась секунда, чтобы вспомнить о своих мыслях, потому что, блядь, он был так хорош собой. Горячий — неподходящее, недостаточно характерное слово. Оно не могло описать всю его мускулатуру. Оно не могло рассказать о мощи тела, о проницательном взгляде, неожиданно твердых линиях губ.

— Так ты хочешь сказать, что одобряешь его жертву?

— Ебать, нет, — сказал Эш, когда человек, всегда контролирующий эмоции, использует слово «ебать» — это бесспорно эротично. — Даже принимая во внимание тот факт, что человеческие жертвы были нормой в Леванте, это не должно было быть нормой для израильтян, не в период Судей. Раввины еще тысячу лет назад утверждали, что Иеффай не убивал свою дочь, он «принес ее» в жертву, будучи рабом религии. Некоторые люди думают, что это никогда не случалось, но это история нужна лишь для объяснения женского ритуала, когда оплакивали смерть девушки.

— А ты что думаешь?

Эштон немного прищурился, всматриваясь в статую, словно мог убедить ее рассказать свои секреты. Через несколько секунд он пожал плечами и вздохнул:

— Я думаю, что на самом деле произошедшее менее важно, чем история, которую мы хотим видеть здесь. Это легенда о морали, предостерегающая о глупых клятвах? Иной рассказ о морали, отмечающий праведность соблюдения клятвы, даже когда это трудно? История, показывающая, как языческие традиции стали основой для авторов левитов? Первый шаг к пониманию чего-либо — будь то Библия или «Пятьдесят оттенков серого» — это признание того, что мы воспринимаем это с современной точки зрения. Мы хотим, чтобы это что-то значило, а потому предвзяты, осознаем этого или нет. И обычно мы придерживаемся идеи, которую сами хотим увидеть.

— Ты хочешь отринуть ее? Это ты имеешь в виду?

Впервые он взглянул вниз, и на мгновение, всего на мгновение, я увидела на нем груз смертей, каждое сражение, каждую холодную ночь, проведенную в болотах Восточной Европы, тянущие его вниз. И затем он повернулся ко мне, и все исчезло, сменившись печальной улыбкой.

— Я надеюсь, это означает, что Господь прощает солдат за неприемлемые жертвы. Ради решений, принятых в разгар боя, когда не было иного выбора, можно лишь спасти большинство, даже если это означало, что кто-то должен сгореть, — он глубоко вздохнул. — Я имею в виду метафорически.

Я обняла его.

Не знаю, почему сделала это, преодолев ту скрупулезную неловкую агонию, возникающую рядом с ним, но Эштон казался таким измученным, таким обремененным, что мое сердце не знало иного способа показать ему, что все в порядке. Я здесь, я знаю, и это нормально.

Поэтому я обняла Эштона за талию, повернулась лицом к его широкой груди и притянула к себе. Его вылетевший вздох скорее напомнил приглушенный стон, а затем его руки тоже обвили меня. Я почувствовала его губы на макушке моей головы, а затем его нос и щеки, будто он протирался лицом о мои волосы. Словно он хотел прожить жизнь между волнистыми локонами.

— Кажется, тебе всегда нужно меня утешить, — сказал он, касаясь губами золотой косы.

— Мне нравится, когда тебе хорошо, — прошептала я.

«Лучше, — сказала какая-то отдаленная часть моего подсознания. — Ты хотела сказать, что тебе нравится, когда ему становится лучше». Но это было не совсем так. Возможно, совершенно не так, потому что, когда Эш чувствовал себя хорошо, у меня в мыслях всплывали различные фантазии, связанные с губами. И любые образы, связанные с Эшем, казалось, были с губами, потому что я чувствовала, как толстая эрекция надавливает на низ моего живота.

Я снова прижалась к нему, вызвав настоящий стон. Рука Эштона скользнула по моим волосам, пальцы зарылись в локоны на затылке и потянули мою голову назад, как я себе и представляла в ресторане. Молча он уставился на мои раздвинутые губы и обнаженную шею, тяжело дыша; его эрекция теперь напоминала сталь, прижатую ко мне.

Он не задавал вопросов, не произнес ни слова, но все его лицо казалось пронизано вопросом. Все тело — твердый член и жадные руки. Тебе нравится это? Желаешь большего? Будешь ли ты ползать для меня? Кровоточить для меня?

Он так и не спросил вслух, но я ответила:

— Да, прошу.

Его рука сжалась в моих волосах, зрачки расширились, и на один прекрасный момент я подумала, что он меня поцелует. Поставит на четвереньки посреди двора и даст причину больше не оплакивать мою невинность. Я думала, что он затащит меня за волосы в свой гостиничный номер и выпустит каждую тень, мелькающую в зеленых глазах.

И тут миг заколебался и распался, как волна. Энергия рассеялась; мужская рука в моих волосах ослабла, а затем исчезла — Эштон отступил назад и провел дрожащей рукой по лицу.

— Это было неуместно, — сказал он неуверенно и потер большим пальцем лоб. — Это было неправильно. Мне очень жаль.

Я шагнула вперед, как бы держа в руках собственное сердце.

— Это не было неправильно. Я сказала «да», Эш...

Но то, что я собиралась сказать далее — то, что он сделал бы — не более чем еще одна различимая запись в дневнике о том, что могло быть. Потому что в этот момент во двор зашел мой дедушка, улыбаясь нам обоим, совершенно не замечая то, что произошло между мной и Эшем всего несколько мгновений назад.

— Майор Колчестер! Я подозревал, что вы любитель искусства. Несправедливо приезжать на обед в музей.

Я позволила дедушке обнять меня сбоку и поцеловать меня в висок.

— Эш, в смысле, майор, рассказывал мне об этой статуе. Очень печальная история.

Эш перестал тереть лоб, и взял себя в руки.

— Это история из еврейской Библии, — пояснил он немного рассеянно.

— А, можете не продолжать, — сказал дедушка. — Все эти ветхозаветные истории слишком ужасны для моих усталых костей. Это часть Мессы, когда я обычно ухожу в уборную.

— Дедушка, это неправда, — сказала я.

— Было бы забавно, если бы было правдой, разве нет? — спросил он, поморщившись. — В любом случае, я пока украду Грир, но не буду извиняться, потому что ты увидишь ее сегодня вечером, и вы сможете обсудить более страшные истории из Ветхого Завета.

— Сегодня вечером? — в унисон спросили мы.

— На празднике в честь дня рождения Мерлина, разумеется, — проинформировал дедушка. — Я приведу своих внучек и знаю, что вы приведете с собой превосходного капитана Мура. Тогда у вас будет еще больше времени для разговоров.

Эш открыл рот, плотно сжал губы, а затем ответил:

— Да. Нам с Грир нужно поговорить

Взгляд, брошенный мне, был ни чем иным, как призывом, практически мольбой, и я все еще ощущала его пальцы в своих волосах. боже, я хотела, чтобы он попросил меня что-то сделать, умолял меня, о чем угодно, и я так хотела этого, что чуть не решилась на собственную опрометчивую клятву.

— С нетерпением жду разговора, — обескураженно сказала я.

Но Эш не выглядел довольным. Он казался несчастным.

— До встречи, сынок, — сказал дед, и я помахала Эшу, когда мы с дедушкой направились к дверям. Эш помахал в ответ, снова вернувшись к неприступному спокойствию.

Я дрожа вышла из внутреннего двора.

Что сейчас произошло?

ГЛАВА 12

Пять лет назад

Абилин взвизгнула, обвила мою шею руками, задушив в объятьях:

— Вечеринка с Максеном Колчестером!

Я только что рассказала ей о сегодняшней вечеринке Мерлина и о том, что дедушка берет нас с собой. Ее темно-синие глаза загорелись от возбуждения. Потребовалось всего несколько секунд, чтобы она осознала мои слова. А затем завизжала, обняла меня и начала прыгать вверх-вниз.

— боже мой, вот увидишь, это будет фантастически! — воскликнула она. — Это прекрасно, слишком идеально, чтобы быть правдой. Максен Колчестер. Умереть, как хочу встретиться с ним. — И добавила, словно лично для меня: — И, может быть, он привезет с собой того симпатичного друга, что всегда мелькает с ним в новостях.

— Эмбри Мур, — напомнила я.

Внезапный прилив адреналина заставил меня отвернуть голову. Я почувствовала себя не в своей тарелке, словно оказалась в невесомости; вернулась на четыре года назад, к Эшу и нашему поцелую. Вспомнила, как сегодня днем во внутреннем дворике его рука была в моих волосах, как он смотрел на мое горло, словно голодный вампир. боже, я не могла перестать представлять его лицо, чувствовать его тело, прижимающееся ко мне.

— Точно, — сказала Абилин, отпустив меня и хлопая в ладоши. — Эмбри Мур. Ты сможешь завязать знакомство с Эмбри, я с Максеном. Все влюбятся, и мы будем жить долго и счастливо, — сказала она и рассмеялась. Будто сама понимала, насколько смешна была эта идея.

Несмотря на это, ее глаза сияли опасным возбуждением, присущим только Абилин, которое означало, что она вот-вот вернется на «свою дорожку». Я видела это возбуждение перед каждой игрой в лакросс, перед каждой встречей с директором; каждую ночь, перед тем как она, сбегала из окна комнаты в общежитии.

И впервые за четыре года моя маленькая ложь показалась не такой незначительной.

Я уже было открыла рот, чтобы сказать ей... ну, я не знала, что именно собиралась сказать, но она прервала меня, сунув мне в руки мою сумочку.

— Мы идем за покупками, — заявила она. — И мы не остановимся, пока не найдем лучший наряд.

И, как обычно, я позволила ей вовлечь себя в ее планы. Кто знал, что может принести этот вечер? Эш мог передумать, или решить, что нам не стоит разговаривать вообще. Ужас сковал меня, даже когда я поняла, что это может быть к лучшему. Было бы кошмарно больно, но не так, как потерять дружбу с Абилин.

Или нет?

***

Вечеринка Мерлина проходила на крыше высококлассного отеля с видом на реку Чикаго, и к тому времени, когда мы с Абилин приехали, все было в полном разгаре. Дедушка приехал до нас, потому что планировал уехать раньше, чтобы успеть на позднюю деловую встречу. Абилин настояла, чтобы мы приехали туда через час после начала, чтобы не выглядеть отчаянными или хуже того — вынужденными вести беседы с несущественными людьми. Я закатила глаза, но не стала спорить. Я все еще изводила себя мыслями о том, что происходит вокруг Эша, и меня не нужно было уговаривать задержаться в своей комнате на лишний час.

Но прибыв на место, я должна была согласиться с тем, что Абилин приняла правильное решение. Гораздо легче, выйдя из лифта, раствориться в толпе светской болтовни, чем стоять в стороне и неловко разглядывать новоприбывших гостей. Я предложила Абилин напитки и отошла от нее, смущенно поправляя подол короткого малинового платья, которое купила благодаря ее уговорам.

— Мисс Гэллоуэй, — послышался голос позади меня.

Вздрогнув, я обернулась и увидела Мерлина, который стоял позади меня, как всегда элегантный, в костюме-тройке. Даже его взъерошенные сильным ветром черные волосы выглядели изысканно. Но вся эта элегантность не могла скрыть враждебность, сверкавшую в глазах цвета оникса, и недоброжелательность, что виднелась в уголках тонкого рта.

— Мистер Рис, — вежливо сказала я. Мой голос задрожал от волнения, и я отвернулась. Но Мерлин поймал меня за руку и отвел подальше от толпы, в дальний угол внутреннего дворика.

— Я знаю, что ты здесь из-за своего деда, — сказал он, как только убедился, что нас никто не слышит. — И из-за моего уважения к нему, я пригласил и тебя. Но ты должна уйти.

— Вы хотите, чтобы я ушла? — удивленно спросила я. Я даже не могла предположить, что этим вечером буду волноваться о подобном. Что реально буду нежеланным гостем.

— Конечно.

— Конечно? — повторила я. — Прошу прощения. Я не понимаю. Я сделала что-то не так? Вы... ненавидите меня... или что-то вроде этого?

— Ненависть — это слово, которое использует лишь молодое поколение, — сказал он, смотря на меня с раздражением и недовольством. — У меня нет причин ненавидеть тебя. Наверняка тебе приходило в голову, что я не действую и не говорю без веских на то оснований.

— Тогда, может, есть причина, по которой вы не хотите видеть меня здесь?

Лицо Мерлина смягчилось, и я увидела, что под его острым хищным взглядом, он был красивым мужчиной. Красивым и усталым — как Эш, когда я впервые встретила его.

— Есть веская причина. Я не хочу видеть тебя здесь или кого-то другого, о ком забочусь, потому что это может ранить. Но, полагаю, слишком поздно об этом говорить. — Он вздохнул и вытянул шею. — Ты помнишь, как в Лондоне поцеловала Максена?

Жар опалил мое лицо.

— Да. Но это не ваше дело.

Он еще раз вздохнул.

— Это мое дело. Мне не нравится, что я не могу влиять на многие подобные ситуации. Видишь ли, я очень беспокоюсь о Максене. Я верю, что когда-нибудь, очень скоро, он станет больше, чем просто героем. Я думаю, он собирается стать лидером. Но лидер настолько силен, насколько сильны люди вокруг него, и потому его окружение крайне важно.

Я рассердилась от подобного заявления.

— Я не плохой человек, мистер Риз. И меня нельзя назвать глупой и слабой девушкой.

— О, нет, — сказал Мерлин, покачав головой. — Ты не так меня поняла. Ты слишком противоположна им.

Я понятия не имела, комплимент ли это или предупреждение, но я знала, что не хотела отпускать Эша, не ради Мерлина.

— Вы меня не убедили.

Мерлин печально улыбнулся.

— Дело в том, мисс Гэллоуэй, что мне не нужно вас убеждать. Теперь все кончено, к лучшему или к худшему, — затем он взял меня за плечи и повернул лицом к другим гостям. Шум вечеринки исчез, слышался лишь звук моего прерывистого дыхания и ветра, доносившегося с реки.

Эш. Эш был тут.

Я глубоко вздохнула.

И затем Эш обернулся. Я увидела, как его рука обнимала симпатичную брюнетку. Она улыбнулась ему, он наклонился, поцеловал ее в нос, и они оба рассмеялись. Солнце осветило великолепное кольцо на ее левой руке.

Эш был здесь с другой женщиной. Тот самый Эш, который почти поцеловал меня сегодня днем, прижимая к себе. Тот, который вдыхал и целовал мои волосы, как будто это было единственное, что он хотел чувствовать; единственный запах, который желал ощущать. Во мне вспыхнула ярость, и тогда я вспомнила, как он отошел от меня во дворе, — сомневающийся, встревоженный. Он сказал, это неправильно, мне очень жаль. Как жалко он выглядел, когда сказал, что нам нужно будет поговорить сегодня вечером.

Разумеется. Теперь все стало понятно — прерванный поцелуй, сожаление, разговор.

Моя грудь сжалась, и где-то внутри меня умерла храбрая мерцающая маленькая надежда, оставив только дым и слабое осязание того, что могло быть.

— Вчера он попросил ее руки, — сказал Мерлин, его мягкий голос пронесся сквозь ветер. — Теперь ты понимаешь.

Мне казалось, что я не могу дышать. Не могу думать.

Но да, теперь я понимала. Я определенно могла это понять.

— Вот от чего я пытался тебя оградить, — продолжил он спокойно. — От столь, ох... публичного объявления.

Я заставила себя отвернуться от счастливой пары, чувствуя слабость и растерянность.

— Естественно, он встретил другую, — промямлила я, скорее себе, чем ему. — Это правда. Он не монах. Почему бы ему не встречаться с кем-нибудь?

Но я никогда не представляла Эша с другой женщиной, никогда не думала о подобном, и увидеть это в реальности было жестоко. Он был красив и знаменит, добр и восхитителен, почему бы ему не влюбиться в красивую женщину? Почему я не подумала об этом?

Несмотря на эти причины, мне было ужасно и страшно стыдно. Стыдно влюбиться в человека, которого я не знала; ужасно надеяться, что он вспомнит то, что произошло в другой стране четыре года назад; кошмарно быть юной, невежественной, беспомощной и настолько глупой.

— Я должна идти, — резко сказала я, чувствуя ком боли в горле. — Мне нужно идти.

Мерлин понял это, но ничего не сказал, просто кивнул.

— Ты хорошая девушка, Грир. И ты заслуживаешь счастья. Я лишь прошу тебя не торопиться и придержать поцелуи еще на какое-то время. И когда-нибудь, ты тоже найдешь свое «долго и счастливо».

Я не хотела слушать, и уже тем более мне не хотелось давать подобные обещания. Я хотела Эша, и сегодня днем во дворе свершилась моя судьба. Я была обречена желать его, не имея возможности получить, и, как леди Шалотт, я буду ткать картины моей боли и преданности долгие годы.(Примеч.: «Леди из Шалотт» —одна из самых известных картин английского художника Джона Уильяма Уотерхауса. В поэме Теннисона «Волшебница Шалотт» рассказывается история девушки по имени Элейн, на которой лежит проклятье: она обязана оставаться в башне на острове Шалотт и вечно ткать длинное полотно).

— Прощайте, — пробормотала я, проглотив ком в горле, и отвернулась.

Мерлин остался в тени. Его взгляд, словно железные цепи, тянул меня вниз, а ужасные слова преследовали меня. У меня было жалкое предчувствие, что это чувство будет мучить меня много лет. Мое проклятие, наказание за преступление, которое я не могла остановить, даже сейчас.

Проклятье за поцелуй. Вот что делают колдуны, разве нет?

Я знала, что не смогу сдержать слезы. Я не опускала головы пока шла, так быстро, как было возможно, фактически не видя ничего перед собой, обходя слегка выпивших бизнесменов, лоббистов и сенаторов штатов, стараясь не врезаться в низкие диваны и стеклянные столы, смутно вспоминая, что лифт находился в центре внутреннего дворика.

И, конечно, направляясь неизвестно куда, пока мои мысли был заняты словами Мерлина, и сердце сжималось от смертельной раны, я споткнулась и не заметила, как на ходу врезалась в твердую грудь Эша.

Я не знала, что он был там, на самом деле я пыталась не приближаться к нему, но как только я приложила руки к его твердой груди, как только он ухватил меня за локти, чтобы поймать меня, — я узнала его. Это тело и эти руки... память о них навсегда осталась у меня в голове. Четче, чем клеймо.

Мои щеки вспыхнули от унижения, пульс подскочил, и грудь сжалась от тяжести этого момента. Меня удерживал единственный мужчина, которого я когда-либо хотела для этого... и в то же время я знала, что нужно уничтожить эту фантазию. В тот же время я осознала, что он собирается жениться на другой женщине.

«Беги, беги, беги прочь», — закричал мой ум в трусливом крике паники, но мое тело жаждало его прикосновений, умоляло придвинуться ближе к нему, раствориться в этом моменте навсегда.

Я дышала, но голос пропал. Он украл его.

— Грир, — выдохнул он. Его зрачки сузились, а затем расширились в широкие черные круги, словно он прошел через невидимую дверь в темноту, которую никто больше не мог видеть. Он провел языком по нижней губе, как бы вспоминая наш поцелуй, тот день, и я беспомощно выдохнула так, что лишь он мог услышать. Его хватка на моих руках усилилась.

Я чувствовала, как Мерлин следит за мной, держа свои изящные руки в карманах элегантных брюк. Он не сводил с меня взгляда, наблюдая за моими действиями. Ждал, чтобы увидеть реакцию на свои слова.

— Мне так жаль, — пробормотала я в грудь Эшу, опустив голову. — Прости.

Я попыталась сделать шаг назад, но его руки все еще крепко удерживали меня, а взгляд был на мне. Он не отпустил меня, и я сама не хотела этого, но теперь я не могла следовать своим желаниям. Я не могла играть роль лишь знакомой. Не могла притворяться, улыбаться и вежливо отвечать на вопросы. Зная, что сегодня вечером он отправится домой со своей будущей женой.

Я оттолкнула его, отступила и вырвалась из твердых рук, представ прямо перед невестой Эша, которая, явно возвращалась из бара, держа мартини в руках. Мы столкнулись, и холодный напиток вылился на мое платье, окрашивая малиновую ткань в темно-бордовый цвет.

— Боже мой, я такая неуклюжая! — воскликнула она, моргая. — Мне очень жаль, боже мой, вот… — она поставила стаканы на пол и попыталась обтереть мое платье своим, суетясь надо мной, как старшая сестра. Именно так поступали почти все женщины тридцати лет по отношению к более молодым девушкам.

Теперь я знаю, что ее зовут Дженни. Дженнифер Гонсалес. Вскоре она будет Дженнифер Гонсалес-Колчестер — юрист по семейному праву и непрофессиональный снайпер — но в тот момент я знала лишь только то, что видела. Я видела, что она прекрасна, с большими карими глазами и кожей цвета роскошного янтаря. Я видела, что она была доброй — то, как она извинялась и с тревогой промокала мой лиф подолом собственного развивающегося платья. Я видела, что она была счастлива, и именно благодаря Эшу.

Осознала, что в моей «смертельной ране» никто не виноват. Иногда мир так жесток: завидуешь чужому счастью, когда оно разрушило свое собственное.

Слезы обжигали мои глаза, и я оттолкнула руки Дженни.

— Спасибо, я в порядке, — сказала я хрипло. — Мне нужно идти. Простите.

И я протиснулась мимо нее, чтобы добраться до лифта. Я могла думать лишь о том, чтобы сбежать; чувствовала лишь отчаянье, острую необходимость в одиночестве, и поэтому проигнорировала ее обеспокоенный голос, нерешительный шепот окружающих нас людей.

Но я не смогла проигнорировать голос Эша. Я уже почти добралась до лифта — до свободы, — как услышала свое имя.

— Грир?

Я не хотела оглядываться и в тоже время хотела этого больше всего в мире. Голова повернулась сама по себе, и я взглянула на него через плечо. Он оглядывался назад в сторону Мерлина, что все еще стоял в углу и, когда он повернулся ко мне лицом, на его лице появилось смущение и понимание. Он сделал шаг ко мне, его глаза умоляли меня остановиться, но я не могла. Даже ради него я не могла стерпеть такого опустошения.

Я повернулась и несколько раз быстро нажала на кнопку вызова лифта. К счастью, двери тут же открылись, и я вошла внутрь. Я не поднимала взгляд — смотрела лишь на кнопку «закрыть двери» и так сильно давила на нее, отчего мой палец побелел. Краем глаза я заметила, что Эштон что-то сказал Дженни и затем направился в мою сторону. Паника охватила меня.

И тут, слава богу, двери лифта захлопнулись, отрезав меня от всех. Лифт медленно спускался вниз, а я прижалась спиной к зеркалу и наконец, дала волю слезам.

***

Когда двери лифта открылись в холле отеля, я все еще плакала. На самом деле мои слезы переросли в громкие неловкие всхлипы, из-за которых не хватало воздуха, а лицо искажалось и превращалось во что-то уродливое. Мой телефон настойчиво жужжал в кармане куртки, я игнорировала его, и вышла из лифта, все еще рыдая, стараясь не смотреть в глаза гостям в холле. Я достала телефон и увидела на экране сообщения от Абилин, которые приходили слишком часто, чтобы прочесть их.

Абилин: Ты в порядке?

Абилин: Ты только что ушла.

Абилин: Буквально выбежала за дверь.

Абилин: Максен здесь, но он, блядь, с какой-то девушкой.

Абилин: С адвокатом.

Абилин: Ты вернешься? Возвращайся, и мы решим, что делать с этой девушкой-адвокатом.

Черт возьми, Абилин. Я попыталась вытереть глаза, чтобы набрать ответ, но слез было слишком много. Я начала пробираться сквозь поток людей, идущих в холл, и в третий раз за этот вечер столкнулась с кем-то.

— Блядь! — выругалась я, уже поворачиваясь, чтобы проскочить мимо препятствия и направиться к двери.

— Мое любимое слово, — произнес приятный гладкий очаровывающий голос.

Почти против своей воли я взглянула в лицо одному из самых красивых людей, которых когда-либо встречала. Может быть привлекательность Эша исходила по большей части из того, каким он был человеком. Но этот мужчина с голубыми глазами и скулами, такими, что даже бог мог позавидовать, — казался ошеломляющим, неважно, какой личностью он был.

Я уже собиралась улыбнуться ему сквозь свои слезы, как поняла, что видела эти голубые глаза и скулы раньше. Моя улыбка замерла.

Это был Эмбри Мур — лучший друг Эша. Одного этого хватило, чтобы встряхнуть мое тело, не считая разума, потому что я ничего не могла поделать с последним, виной тому встреча с кем-то столь близким Эшу.

— Прошу прощения, — пробормотала я, но горькие слезы исказили слова. Я обошла его, направляясь к широким вращающимся дверям, ведущим на улицу. Наконец меня окружили теплый вечерний воздух, гул такси и звук сирен.

Глубоко вздохнув, я попыталась остановить слезы и придумать убедительный план. Я должна придумать историю для Абилин, а также дедушки, хотя я хотела бы этого избежать, но он, вернувшись после встречи, непременно спросит, почему я рыдаю в подушку. Хотя, я могла бы притвориться спящей.

Мне просто нужно написать Абилин, что я еду домой, а сама спрячусь, пока не найду способ солгать о том, что произошло, или, по крайней мере, не смогу скрыть это. Но потянувшись за телефоном, я его не обнаружила. И тогда я услышала шаги.

Я обернулась и увидела Эмбри Мура протягивающего мой телефон. Как и Эш, он был одет в рубашку, серый жилет и серый блейзер — рукава рубашки и куртки были закатаны до локтя. В паре с голубыми подвернутыми штанами и кожаными туфлями он был похож на плейбоя, только что спустившегося со своей яхты, и даже несмотря на мое эмоциональное состояние, я не могла не оценить изящную и худощавую фигуру, уверенно шагающую ко мне.

— Ты уронила, — сказал он, словно мурлыкал, что противоречило его деньгам, образованию и привилегиям.

— Спасибо, — пробормотала я, взяв телефон одной рукой, пытаясь вытереть лицо другой.

— Ты в порядке? — спросил он, слегка наклонив голову, вглядываясь в мое лицо.

— Все нормально, — огрызнулась я, снова повернулась, чтобы уйти. Было невероятно грубо оставить его так, но я ничего не могла с собой поделать. Еще одно доказательство того, что этот вечер испорчен.

Чуть позже мои слезы, наконец, стали утихать. У меня появился план: я могла вернуться в отель, порыдать, пока боль не утихнет, а лицо не придет в норму. Нужно просто было поймать такси.

Я отвернулась от дороги, и замерла. К моему потрясению, Эмбри Мур стоял прямо позади меня, засунув руки в карманы штанов.

— Ты уверена, что все в порядке? — спросил он. — Я, как порядочный гражданин, не могу оставить даму в таком состоянии.

— Я в порядке, — сказала я, сквозь стиснутые зубы. — Это не твое дело.

— Так в чем причина? — философски протянул Эмбри. — Знаешь, это первый вопрос, который человек задает богу: «Разве я защитник ближнего?»

Смех прервал череду моих слез и соплей.

— Это риторический вопрос убийцы, который хочет остановить расследование о пропаже человека. Я бы не стала брать Каина за основу гуманности.

— А Джон Стейнбек взял. Хочешь сказать, «О мышах и людях» — плохая книга?

— Я хочу сказать, что мы, стоящие на обочине Чикаго, не имеем отношения к последствиям первого братского убийства в мире. — Несмотря на внутреннее состояние, мои губы растянулись в улыбке.

— А теперь ты просто умышленно неконструктивна, — надулся он, отчего стал выглядеть невероятно сексуально.

— Кроме того, однажды, Стейнбек окончил книгу сценой, где взрослых кормят грудью, — отметила я, мне нужно было что-то сказать, прежде чем я снова начала пялиться на идеальный полный рот.

— Чтобы показать человеческое нутро! — воскликнул он в насмешливом отчаянии. — Кто бы ни сделал этого, чтобы познать бесчеловечные глубины бедности и переселения?

— Я. Я бы не сделала этого.

— Ну, я тоже, но, возможно, если я угощу тебя парой напитков, мы сможем изменить мнение друг друга. — Он пошевелил бровями, и выглядело это до того смешно, что я хихикнула.

— Я не стану кормить тебя грудью, — сказала я, удивляясь, насколько этот разговор вышел смешным и нелепым. Недоумевая, когда я перестала плакать, потому что понимала, в чем причина.

— Пошевели мозгами, — сказал Эмбри, покачав головой. — Очевидно же, я имел в виду, что буду кормить тебя я.

Я снова хихикнула:

— Заметь, не я сказала, что ты человек со странными сексуальными вкусами.

— Ты вообще ничего-ничего не сказала. Вот в чем проблема.

Это была шутка, и он произнес ее с кривой язвительной усмешкой, но внезапно я представила Эмбри под собой, стонущего и задыхающегося, и мои щеки запылали.

Он продолжал говорить:

— Могу я рассказать тебе о своих странностях?

Нерешительно кивнув, я поняла, что отошла от обочины и теперь стояла прямо лицом к нему.

— Так вот, странность, которая меня действительно заводит — приглашать великолепных незнакомок, чтобы угостить хот-догами на пирсе «Нэви Пиер». А если мы покатаемся на колесе обозрения…

Намекает ли он, что хочет этого со мной?

— Полагаю, что для этих причуд не хватает порно.

— Точно. Я только что вернулся в реальный мир. — Эмбри подошел ближе и протянул руку. Даже свозь рубашку и блейзер я видела его твердые мышцы. — Что скажешь? Ты, я, хот-доги и критика Стейнбека?

Да.

Невероятно, но я хотела одновременно спрятаться и зарыдать, скрипя зубами. Также как Эш лишал меня дыхания, а его лицо мелькало у меня перед глазами, я хотела сказать «да». Эмбри был смешным, умным, беззаботным, и мне было хорошо с ним последние несколько минут. Не говоря уже о том, как мне льстило, что такой известный и интересный человек, как Эмбри, хочет провести время со мной.

К тому же, он был чертовски горячим.

Но…

— Разве ты не должен быть на вечеринке в честь дня рождения?

Его брови сошлись на переносице, недоумение сменилось пониманием.

— Ах. Предполагаю, раз ты знаешь кто я и где должен быть, ты сама оттуда?

Я оглядела улицу, не желая обсуждать это.

— Да.

— Ах. — К счастью, он не продолжил этот разговор. — И что скажешь? В смысле, если ты можешь сбежать с вечеринки, то и я тоже.

— Я не знаю... — Я не сводила глаз с дороги, потому что знала, если взгляну на Эмбри, все будет кончено. — Я хотела вернуться в отель. Считай, что это ранняя ночь.

— Какое расточительство, — тихо сказал он, шагая навстречу мне.

Я взглянула на его ноги — чуть выше лодыжек, под манжетами брюк, виднелись темно-коричневые волоски. Я задалась вопросом, как выглядят эти темные волосы на его икрах, бедрах, были ли они густыми и мужественными, или же ухоженными. Какими были волосы от его пупка до основания члена. Я представляла, как буду трогать их кончиками своих пальцев или тереться о них бедрами.

— Ты даже не знаешь моего имени, — уклонялась я.

— Я знаю, что ты красива. Знаю, что изучала американскую литературу двадцатого века. Знаю, что ты плакала, и я сделаю все, чтобы ты улыбалась. Этого достаточно для хот-дога и колеса обозрения, не так ли?

Мое сопротивление рухнуло окончательно, оставив нерешительность и благие намерения у моих ног. Я смотрела в эти голубоватые глаза и поняла, что что-то вот-вот изменится. Все уже начало меняться.

— Меня зовут Грир, — сказала я.

— Сладкая Грир. — Мое имя звучало невероятно на его губах. Мне хотелось, чтобы он повторял его снова и снова. — Позволь мне пригласить тебя на вредную еду при неоновых огнях. Не знаю, что случилось с тобой, почему ты покинула вечеринку Мерлина в слезах, но я не хочу, чтобы сегодня все закончилось так. Думаю, у нас должен быть реванш, разве нет?

— Да, — прошептала я, вложив ладонь в руку Эмбри.

Он ухмыльнулся мне, и мир перестал быть прежним.

ГЛАВА 13

Пять лет назад

Два часа спустя мы, наедине с Эмбри, покачивались над землей в закрытой кабинке; наши губы были сладкими от сахарной ваты, а тела пылали от желания. Я ощущала его запах — что-то напоминающее лимонное и жаркое, как желе. Этот запах скручивал пальцы моих ног в обуви, этот запах заставлял меня желать его поцелуя.

По одну сторону от нас было неугасаемое сияние города, а по другую простиралось озеро Мичиган. Мы с Эмбри были двумя полумрачными фигурами посередине, наполовину скрыты в тени, наполовину освещены смутным светом города, а под нами растянулись карнавальные аттракционы. Мы сидели на одной стороне кабинки, наши тела были недостаточно близко друг к другу, и всего минуту назад Эмбри взял меня за руку. Весь вечер я замечала случайные соприкосновения пальцев и плеч, отметила момент, когда он с улыбкой вытер сахарную вату с уголка моего рта. Но было что-то такое осознанное и преднамеренное в том, что Эмбри дотянулся до моей руки и крепко сжал ее. Затем наши пальцы переплелись, и что-то в моем сердце щелкнуло.

Кроме него был лишь один мужчина, с которым я держалась руки, и это был Эш, четыре года назад. Я забыла, каково это: пальцы скользят по ладони, сжимают. После Эша я избегала романтики и секса в любой форме по причинам, которые сама не совсем понимала, и теперь из-за минутной слабости оказалась наедине с человеком, который был живым воплощением романтики и секса. Даже его недостатки были привлекательны: иногда хмурился и мрачнел, когда мы говорили о нашем прошлом — я старательно уклонялась от тем вроде Эша или моего деда, а он еще более старательно избегал разговоров о войнах и Карпатах. Он флиртовал со мной с такой уверенностью и самонадеянность. Его мимолетная головокружительная улыбка, пока мы говорили о будущем и местах, которые хотели увидеть и посетить.

Он был похож на настоящего мужчину, излучающего самонадеянность, но моментами казался неуверенным; человека, смеющегося лишь потому, что не знал иного способа изгнать темноту; человека, который жаждал связи, но не мог никого подпустить к себе для этого.

Другими словами, несмотря на все мои таланты анализа и восприятия, я не могла избавиться от ощущения, что Эмбри очень похож на меня.

И за всю ночь пока мы разговаривали о Кембридже, литературе и о прекрасном уголке Олимпийского полуострова, где он вырос, он ни разу не спросил меня о вечеринке. Не спрашивал, почему встретил меня плачущей, с зареванным лицом, ищущей такси. Я была очень благодарна за это. Настолько, что захотела рассказать ему сама, пусть и упустив некоторые детали.

Я взглянула вниз, на наши переплетенные руки; вверх, на его лицо. Эмбри заинтересованно взирал на меня, немного сдержанно, словно кошка, выжидающая игрушку, собираясь накинуться на меня с минуту на минуту.

Я вздохнула и начала:

— Я встретила кое-кого сегодня на вечеринке.

Он кивнул, будто ожидал этих слов весь вечер.

— Мужчину?

— Того, к кому неравнодушна. И да, это мужчина.

То, как Эмбри забавно скривил губы, я сказала бы, что он боролся с желанием подшутить над моей толерантностью, я оценила это. Мне нравилось шутить с Эмбри, но я хотела скинуть это со своих плеч.

— Прошли годы с тех пор как мы... В общем, на самом деле мы не были вместе. Но это не изменило моих чувств. Мы неожиданно встретились сегодня днем, и я думала, что то же самое творилось с ним. А затем я увидела его с кое-кем, и мне стало больно. Я злилась на себя. За то, что чувствовала боль, ведь была неправа. Нормальный человек не будет чувствовать что-то подобное, когда за четыре года не было ни ответных намеков, ни встреч, никакой надежды на отношения. — Я откинула голову назад на подлокотник сиденья и сказала: — Я чувствую отвращение к самой себе.

Эмбри отпустил мою руку, и всего на секунду подумала, что своим рассказом я могла ввести его в заблуждение о себе, и он почувствовал отвращение ко мне, но потом он спустился на пол кабинки и, оказавшись на коленях между моих ног, взял обе мои руки. Сквозь прозрачный пол под его коленями я видела вращающуюся карусель на головокружительной высоте. Люди, как крошечные игрушки, гуляли, ходили по магазинам и ели, словно были в кукольном мире.

Эмбри поднес мои руки к лицу, они заскользили по резким линиям его челюсти и скулам, пальцы пробежались по сильному контуру ровного носа и гордому лбу — мне не следовало позволять ему этого. Мои руки блуждали по его каштановым волосам, густым и мягким, слегка курчавым, затем по шее, где я погладила теплую кожу вдоль воротника его рубашки.

— Сладкая Грир, — пробормотал он, закрыв глаза и склонив голову к моим коленям. — Я тоже чувствую отвращение к себе.

Я замолчала, впитывая его слова.

— Я точно знаю, что ты чувствуешь. У меня есть кое-кто. Он был для меня многим годы, но он не мой. Неважно, сколько бы я ни просил, сколько бы... — его дыхание сбилось, — не отдавал себя. Это разбило меня настолько, что думаю, я никогда не смогу найти другого человека и навсегда буду обречен быть несчастным.

Я вновь начала поглаживать его, сердце разрывалось из-за Эша, меня, нас обоих, затем он взял мои запястья, и на каждом запечатлел нежный поцелуй. Во время второго я почувствовала легкое касание его языка, прямо над синеватыми венами, и что-то внутри меня сжалось. Я стала девушкой, которая написала те письма; девушкой, которая желала плохого, хотела ошибаться, и чтобы это было душераздирающе и безрассудно.

— Я не хочу быть несчастной сегодня, — прошептала я, и Эш поднял голову. Его голубые глаза были скрыты в тени. — Не хочу чувствовать обреченность и отвращение. Не хочу думать о нем.

— Я могу сделать это для тебя, — сказал он низким голосом. — Если ты попросишь.

В этот момент все вокруг пахло им. Перцем, лимоном и обещанием.

Храбрая Грир во мне ответила:

— Тогда сделай это.

Эш колебался бы не из-за отсутствия интереса, а из-за осторожности, необходимости установить границы и убедиться в согласии. Он был — и есть — чудовищем самосознания. Он осознавал, насколько опасен, оставляя в душах и телах своих любовниках следы. Эмбри не колебался. Не просил объяснений, ограничений, стоп-слова. Он не спрашивал, что мне нужно или чего желаю, со сколькими людьми была, хотела ли я его с презервативом или без. Он оставил все эти вопросы без ответа, беззаботно и горячо поцеловав меня, показав мне свободу от ответственности и безопасности, заменив их страстью. Я поцеловала его, не забывая о цепях Мерлина, намеренно отбрасывая их в сторону.

Я не сдерживала свои поцелуи, я отдавала их Эмбри.

И к черту последствия.

***

Когда колесо обозрения закончило круг, мы уже были слегка растрепанные и запыхавшиеся. Даже в такси мы не отпускали руки друг друга. Я никогда ни с кем не встречалась, и мой последний поцелуй случился почти четыре года назад, поэтому этот опыт опьянял. То, как Эмбри дышал мне в рот, эти короткие вздохи, мои руки на его теле, его тихое рычание, когда я открывала ему — мои губы, руки, ноги — мы не обращали внимания на таксиста.

Мы заплатили таксисту, и Эмбри выдернул меня из автомобиля, быстро протащив через холл. Я перешла на бег, не желая отставать. А потом двери лифта закрылись, и меня прижали к стене. Мои ноги оказались на его талии, его эрекция прижалась ко мне; горячий рот блуждал по моей шее и ключице. Ничто не могло сравниться с реальным желанием ощутить мужчину у себя между ног — даже когда я трогала себя, а порой, использовала вибраторы. Ощущение близости, безудержное желание удовлетворения; руки на моем платье, лифчике, голова мужчины у меня на груди, пока он кусал и посасывал меня.

И затем двери открылись.

Меня снова потянули в коридор. Он был пуст, поэтому я даже не пыталась поправить платье или лифчик. Я просто стояла позади Эмбри, пока он возился с ключом-картой, с задранной юбкой, растрепанными волосами, обнаженной грудью, изнывая от желания.

— Давай скорее, скорее...

Эмбри оглянулся и увидел меня в таком положении, и не удержался от дикого стона. Дверь открылась, и он повернул ручку. Затащил меня в темную комнату, освещенную лишь линией горизонта за окном.

Едва переступив порог, Эмбри так резко потянул меня, что я споткнулась, но он поймал меня, поднял на руки и потащил прямо на кровать. Он стоял надо мной, снимая блейзер, рубашку, майку, не добравшись до обуви, опустил свое тело поверх моего. Я услышала, как он сбросил обувь, одну, потом другую, услышала скрип моей кожаной куртки, когда он схватил мои руки, прерывистое дыхание, когда наши тела встретились, мой ответный стон, когда его колено раздвинуло мои ноги, и направил свою эрекцию навстречу мне.

Губы Эмбри накрыли мои, и я снова потерлась об него. Он целовал меня, как будто стоял лицом к лицу со смертью, будто никогда снова не увидит меня — или любую другую женщину. Он целовал меня, словно знал меня, мою боль, что-то, чего я никогда не испытывала прежде ни к кому.

Я провела ногтями по голой груди, огладила плоские соски и зашипела, дотянувшись до пояса. Эмбри поднялся на колени, и я села напротив него. Пока мои трясущиеся руки боролись с ремнем его штанов, задача усложнилась настойчивыми руками Эмбри, дергавшими мою куртку. Несдержанные стоны, неуклюжие поцелуи; его ремень исчез, штаны были расстегнуты, куртка оказалась где-то на полу комнаты. Эмбри снова накрыл меня, я изогнулась под ним, нуждаясь в нем, в давлении, что он был счастлив дать. Я сбросила каблуки и ногами стянула штаны с его крепкой мускулистой задницы. Мою киску и его член разделяли лишь наше белье. Эмбри прижался к моему центру, и я вскрикнула от удовольствия, поцарапав его спину.

— Ебать, — выдохнул он мне в шею. — Я так кончу. Оттрахаю тебя, как подросток.

Я тоже с легкость могла кончить так, от его члена, прижимающегося к моему клитору. Нас разделяла лишь тонкая ткань, создающая дополнительное трение. Но для Эмбри этого было недостаточно, как и для меня, потому что мы нашли друг в друге полное безумие, которое не исчезнет, пока пламя страсти не выжжет нас обоих.

Эмбри, слишком нетерпимый, чтобы снять платье правильно, потянул его и дернул так, что оно разорвалось прямо посередине.

— Твоя грудь, — пробормотал он. — Я хочу ее видеть.

Мне удалось вырваться из своего лифчика, а затем жадные пальцы и губы захватили мои соски, заставляя меня стонать, и внезапно наш разговор о грудном вскармливании оказался не столько безумным, сколько смешным. Странно, но казалось, будто он кормится от меня, в метафорическом смысле, он словно вампир стремился получить силу от моего тела. Искал пищу, освобождение и жизнь, и я хотела дать ему это.

Эмбри лизал, сосал и кусал меня, полностью потерявшись в себе и своей потребности. В отличие от Эша, который касался и целовал меня намерено и умело, будоражил мою душу одним прикосновением губ; душу, где позже пробуждалось покорное животное, — Эмбри целовал меня лишь с безумным огнем и страстью. Он пробудил желание во мне, женщину, и только под ним я смогла найти эту изнывающую настойчивую версию себя.

Не раздумывая, без каких-либо мыслей, а просто по необходимости, я направила голову Эмбри дальше, мимо мягкой малиновой ткани платья, мимо пупка, цепляясь пальцами за его волосы. Наконец он прижал свой рот и нос к влажному белому хлопку. Эмбри вдохнул, и его стон, зазвенел в моих костях.

Он ухватился пальцами за мои трусики и потянул их вниз, отбросил в сторону, они присоединились к кожаной куртке на полу. И затем он вернулся в мое секретное местечко, одна рука скользнула под бедрами, чтобы поднять меня навстречу к его рту, а другой поглаживал мой живот. Эмбри покрывал поцелуями мой лобок, внутреннюю сторону бедер, а затем его рот оказался там, там, и мои ноги невольно задрожали от ощущений.

Их было слишком много. Слишком, хотя Эмбри только начал, но я никогда не чувствовала этого раньше; никогда не чувствовала шелковистый мокрый рот на моей влажной плоти. Никогда не знала, как мягкие прикосновения зубов ощущаются на моем клиторе, как губы посасывают меня, никогда не догадывалась, какие чувства испытаю от сильного языка, кружащего у входа, а затем трахнутая им. Если бы я знала — Иисус, если бы я знала, я бы никогда не отклоняла многочисленные предложения о свиданиях и напитках в Кембридже.

— Ты прекрасна на вкус, — прорычал Эмбри, все еще находясь между моих ног. — Кончишь для меня? Угостишь меня?

Я кивнула, хотя он не мог меня видеть, кивнула на подушке, извиваясь, тяжело дыша, и терлась об него, удерживая за голову. Я трахала его рот и лицо, наслаждаясь каждым его касанием, а Эмбри мастерски атаковал мой клитор. И мое тело находило упоение снова и снова. И снова от полученного удовольствия, я почувствовала внутри себя напряженный узел, который поднимался все выше и выше, каждое движение моих бедер и трепещущие ласки горячего рта заставляли меня парить от наслаждения.

Я подняла голову, глядя вниз на свои обнаженные груди и платье, прикрывающее меня от живота до бедер, которые все еще были приподняты навстречу к его рту. В тот момент он был красив. Свет из окна падал на темные ресницы, на щеки, на чувственные изгибы мускулистых плеч и рук, легкий завитки его густых волос. И-ох-его бедра, движущиеся на матраце и бездумно трахающие кровать, пока его рот поедал мою киску.

Вид этого мощного великолепного мужчины, который гнался за вкусом моего влагалища, наконец, довел меня до края. Я сжалась под жадным ртом и издала невнятный крик. Мой первый оргазм не от меня самой все длился и длился, стискивал меня, вызывая дрожь. Эмбри сжал мои бедра, чтобы удержать на месте, и облизывал меня, пока волны наслаждения окончательно не прекратились, а затем встал на колени, вытирая рот предплечьем. Его член был настолько тяжелым, что темный кончик выглядывал из пояса боксеров, дотягиваясь почти до пупка; тусклый свет отразился от капельки влаги на его вершине.

Эмбри встал, стянул штаны и боксеры, скрылся в ванной и вернулся через минуту с маленьким пакетиком из фольги в руке. Он без слов вручил его мне дрожащими руками.

— Мне нужно это, — сказал он дрожащим голосом. И это все.

Не ты нужна мне, даже не мне нужно трахнуться.

Просто мне нужно.

Его честность и прямолинейность оборвали мое дыхание. Мне тоже нужно было это. Только на сегодняшний вечер.

Но когда я села на краю кровати и разорвала фольгу, то вспомнила о неудобном препятствии — моей девственности. Я была католичкой, да, некоторые бы даже назвали меня набожной, но я не была особо традиционной, когда дело касалось добрачного секса. Просто Эш разрушил меня для любых других прикосновений... не считая сегодняшней ночи.

Должна ли я рассказать Эмбри? Должна ли я остановить это?

Я не хочу останавливаться.

Я хотела трахнутся, жестко. Я хотела вновь кончить. Мне нужно было жесткое и порочное напоминание того, что во мне был член мужчины, так что всякий раз, когда я снова видела Эша, я могла сама о себе позаботиться. Не только он будет единственным, кто больше не ждет, и больше он не будет единственным, кто двинулся дальше. Я могла трахнуть его лучшего друга, кричать имя другого мужчины, и я так хотела этого удовольствия, что буквально чувствовала его на кончике языка.

Да, мне нужно. Да, если бы пришлось выбирать из всей вселенной, я была бы здесь. Делала именно это. Но в этой вселенной боль и ревность подпитывают огонь, и именно поэтому, когда Эмбри взглянул на меня, ощутив мои пальцы на его члене, я догадалась, что я не единственная, кто хочет отбросить своих демонов, сегодня вечером.

Раньше я никогда не надевала презерватив, но Эмбри помог мне: он держал член неподвижно, пока я медленно раскатывала латекс по длине. У него был прекрасный прямой двадцатисантиметровый член с фиолетово-темной головкой и коротко подстриженными кудряшками у основания. Даже тяжелые яйца были прекрасны — они выглядели настолько полными, нуждающимися в освобождении. И я снова легла на кровать и подозвала Эмбри присоединиться ко мне, готовая к нему. Готовая к небольшой боли.

Эмбри навис надо мной. Его тело все еще дрожало от напряжения.

— Откройся, — потребовал он сквозь сжатые зубы. — Откройся для меня.

В его тоне не было никаких сомнений. Не было поблажек. Возможно, я была женщиной под ним; любой киской, которую он нашел на ночь. И эта мысль освобождала и одновременно волновала, настолько она была грязной и безличной.

Я раздвинула ноги, и огромная головка толкнулась в меня. Он был таким большим, широким, больше, чем все мои пальцы вместе взятые, и я вскрикнула от настоящей боли. Нервные окончания сжались от боли, в то же время что-то гораздо более глубокое и неопознанное велело мне принять его, чтобы он глубже проник в меня.

— Иисус, Грир, — пробормотал Эмбри, снова толкнувшись в меня. Пот покрыл его плечи и грудь, а губы дрожали. — Ты такая узкая. Я не могу...

Еще один толчок, еще глубже. Я снова вскрикнула, слезы побежали по щекам.

— Я девственница, — сболтнула я.

Он замер.

— Я не хочу останавливаться, — поспешно добавила я. — Я просто... Мне кажется, тебе следует знать.

— Тебе кажется, мне следует знать, — повторил Эмбри, его голубые глаза смотрели на меня.

Эш бы остановился. Он бы спросил, действительно ли я хочу этого — потерять свою девственность с ним в гостиничном номере. Все потому, что Эш был жестким, он хотел бы взять мою девственность самым грубым и резким способом, и не начал бы, пока не убедился, что я действительно этого хотела. Тогда и только тогда он бы выпустил зверя, настоящего монстра.

Эмбри не был Эшем.

Его брови сошлись на переносице, губы открылись в сильном выдохе, и я поняла, что он окончательно потерял контроль, его мышцы на животе сжались и он вошел до конца.

Из моего горла вырвался звук — чистой, настоящей боли, — но Эмбри не обратил на меня внимания, он был будто одержим. Мне казалось, что меня разорвали на две части, как будто меня разрезали, а вторжение было жестоким и неограниченным. Я царапала его спину и задницу, сначала царапала от гнева и боли, а потом в отчаянии, желая, чтобы он входил глубже и сильнее. В тот момент я не узнавала собственного тела — мое тело было незнакомо мне, — не знала, что от такого естественного действия может быть столько боли и столько же желания. Не то, чтобы удовольствие появилось сразу, я не это имела в виду. В этом было что-то глубже, чем просто удовольствие и боль; зуд, который окончательно и блаженно пронзил меня.

— Ты со мной, — прорычал он мне в ухо, вновь и вновь входя в мою девственную киску. — Ты не с ним. Ты отдала это мне.

Его слова заставили меня застонать. Они притягивали, были мрачными, грубыми, идеализированными, и мне было все равно. Он заставил меня услышать и увидеть его возбужденным. Он разорвал мою девственную плеву и тем прибавил сил моему ревнивому и кровоточащему сердцу. Я отдалась кому-то другому. У Эша никогда этого не будет, и я позволила себе думать, что мне это нравится. Что это перекрыло ту боль, что я испытала сегодня, увидев его с Дженни.

Эмбри встал на колени, не выходя из меня, его пальцы впились мне в бедра, и он взглянул на место нашего соединения. Я тоже взглянула туда, на моих бедрах была темная кровь, она измазала его бедра и блестящий презерватив.

— Да, — сказал Эмбри сам себе. — Вот так. Все мое.

Он снова вошел в меня, на этот раз накрыв всем телом. Наши обнаженные груди прижались, потные и скользкие. Кровавые бедра терлись друг о друга. Эмбри крепко обнял меня. Лицом уткнулся мне в шею, подбородком касался моего плеча. Весь вес был на мне. Он вовсе не казался тяжелым, особенно когда начал вбиваться в меня короткими резкими толчками.

И вот тогда это чувство трения и зуда, наконец, перешло в истинное удовольствие. Большой член вбивался в меня, терся о мой клитор, мне хотелось быть растянутой, заполненной — все это накручивало мое тело, как часы, жжение усиливалось все больше и больше.

— Кончишь со мной, ведь так? — сказал Эмбри. — Кончишь на мой член. И когда ты это сделаешь, содрогнешься на мне с кровью на бедрах, ты выкрикнешь мое имя, поняла?

Я не могла противиться. Все что я чувствовала, — огромное мужское тело на мне, и член внутри меня, между нашими нетерпеливыми потными телами не было места. В этот момент существовал лишь Эмбри, Эмбри, Эмбри, и когда он сильнее прижался к моему клитору, я расцарапала ногтями ему спину, и мое тело наконец разлетелось на мелкие кусочки.

— Эмбри, — повторила я, — Эмбри, Эмбри, — моя киска сжала его, жарко и болезненно пульсируя. Толстый член внутри меня вдалбливался в центр моего удовольствия, и я поняла, что он инстинктивно раскачивается, пытаясь вогнать его глубже в мой захват, сжимающий сердцевину моего оргазма.

И все это время он что-то бормотал мне в шею — слова, которые я не могла различить, но, когда он поймал мои губы в жарком поцелуе, вошел глубже и остановился. Рыча мне в губы, он пульсировал внутри меня в собственном удовольствии. Его освобождение было настолько сильным, что я чувствовала пульсацию его члена, пока он наполнял презерватив своим оргазмом, и в этот момент я пожалела, что там презерватив. Я хотела, чтобы это была голая твердая плоть, погруженная в меня. Чтобы моя девственная кровь смешалась с его семенем.

Эмбри задержался еще на минуту, поцеловал меня в лоб, щеки и губы, поцелуями, которые были настолько же нежными, насколько грубым был его трах, а затем он обхватил презерватив пальцами и вытащил член. Он был нежен и аккуратен, но все равно было больно, и я шипя, выдохнула.

— Прости, — рассеянно сказал он, поднимаясь с кровати, и внезапное отсутствие его тепла и тон его голоса заставил меня дрожать. Я чувствовала себя очень уязвимой, будто моя кожа отслаивалась, грудь вскрыли, и сердце билось прямо под открытым небом. Мое горло сжалось, и высохшие несколько часов назад слезы начали возвращаться.

Я только что совершила огромную ошибку?

Эмбри избавился от презерватива, затем вернулся и застыл надо мной у края кровати в темноте. Внезапно меня охватил страх — настоящий яркий страх — что он сейчас спросит, нужно ли мне такси. Что кинет мою одежду и пожелает безопасно добраться до дома. Но он ничего не делал. Он наклонился, легко поднял меня и отнес в ярко освещенную ванную комнату. Меня опустили на холодный гранитный пол, включили душ, и я сонно моргнула от яркого света. Эмбри шагнул ко мне и подождал, пока вода нагреется.

— Ты в порядке? — тихо спросил он.

— Не знаю, — так же тихо ответила я.

Он посмотрел вниз на мои бедра, где тонкими линиями засохла кровь. На самом деле там было не так много крови, как могло бы показаться, но в тот момент, увидев след этих сексуальных гормонов в ярком свете ванной в отеле — это казалось варварством. Это выглядело жестоко и печально, хотя не являлось ни одним, ни другим.

Эмбри прошелся большим пальцем по моей ноге, не касаясь моей киски.

— Прости, — сказал он, и на этот раз в его голосе не было ничего кроме сожаления. Его синие глаза горели виной, губы скривились в самоупреке. — Я был... не знаю, кем я был. В первый раз ты заслуживала кого-то лучше меня.

Я взяла его руку, притянула к губам и поцеловала пальцы. Он выдохнул и его член жестко дернулся.

— Это было удивительно, — сказала я. Я не должна была успокаивать его, но я хотела быть честной с собой и своими чувствами. — Мне понравилось чувствовать тебя внутри себя, ощущать, как ты кончаешь. Но сейчас я начинаю соображать. Мне хочется плакать, но не думаю, что мне грустно. Просто, кажется, что я понимаю. Или не понимаю. Не могу подобрать правильных слов. Счастье и печаль слишком далеки от этого чувства.

Эмбри поднял голову и посмотрел на меня.

— Это было слишком грубо, Грир. Первый раз должен быть нежным. Медленным.

Я взглянула на него, сжав его руку.

— Я бы не стала ничего менять.

Должно быть, в голосе прозвучала истина, потому что он смотрел на меня и помог выбраться из платья, которое все еще обвивало мою талию.

— Ты — опасная девушка.

— Опасная для кого?

— Для меня, — пробормотал он, помогая встать под душ, но я заметила тень улыбки, когда он отвернулся, чтобы закрыть дверь душевой кабинки. Мое сердце дрогнуло, и я поняла, что он был опасен для меня. Не будучи осторожной, я могла запросто влюбиться в него.

— Я имела в виду именно то, что сказала, — ответила я, сокращая расстояние между нами. — Я не стала бы ничего менять. Я рада, что это был ты. Рада, что все случилось так.

— И как мне позаботиться о тебе? — спросил он. — Скажи, что тебе нужно. Все, что угодно. После того, что ты дала мне, после того, что я забрал у тебя — все, что угодно.

Я чувствовала себя уязвимо, будто мое сердце было открыто всему миру.

— Могу я остаться с тобой на ночь?

На его лице отразилась боль, будто я обидела его своими словами.

— Господи, Грир. Ты можешь остаться со мной на всю жизнь. — Его руки трогали мою задницу, мои бедра, волосы, на его лице отражались благоговение и сострадание. — Ты думаешь, я выкину тебя посреди ночи? Ты думаешь, что эта ночь значит для меня столь мало, что как только я вошел в тебя, ты стала мне больше не нужна? — он покачал головой в неверии. — А я воображал у себя в голове, как попытаюсь выкрасть тебя на этой неделе, как буду просить твой номер, буду знакомиться с твоей семьей, посещать тебя в колледже. Конечно, ты можешь остаться на ночь. Я хочу держать тебя в руках, пока не придет время завтракать, а потом еще раз...

Он наклонил голову и прикоснулся своим носом к моему, и я растаяла.

— Ты самая невероятная женщина, которую я когда-либо встречал, — пробормотал он с улыбкой. — Я не настолько глуп, чтобы потерять тебя.

***

Полагаю, теперь нетрудно угадать конец этой истории. Эмбри и я дурачились в душе, пока в его руках я не превратилась в дикую женщину, а затем отвел меня обратно в постель, где занимался со мной любовью медленно и мягко, так как в первый раз было грубо и жестко. Он все еще причинял дискомфорт, на глазах выступали слезы, но на этот раз мне было приятно, и вскоре я разлетелась под опытным прикосновением, содрогнувшись в тихой конвульсии, едва он вошел в меня. Потом мы привели себя в порядок и заснули в объятьях друг друга. Мы снова проснулись, и я была очень измотана сексом, поэтому Эмбри соскользнул вниз по моему телу и довел меня до порочного измученного оргазма. Когда я потянулась к нему после этого, он оттолкнул мою руку и опустился на колени надо мной. Первые шесть или семь толчков были болезненными. Его движения надо мной, его вид, возвышающийся надо мной, был столь прекрасным, что я хотела запомнить его навсегда.

Этого мужчину.

Этого обаятельного мужчину с разбитым сердцем.

И двадцатисантиметровый член, мускулистый живот героя войны без шрамов.

Еще на колесе обозрения я написала Абилин, что я с парнем и планирую провести ночь в его отеле, дала ей имя и адрес (девушка должна быть осторожной). Проснувшись на следующее утро, я ощутила обнаженные волосатые ноги Эмбри, переплетенные с моими, и его теплое дыхание взъерошило волосы на моем затылке. Я подумала, что должна пойти домой и встретиться с дедушкой и Абилин, сменить одежду. И после этого... ну, Эмбри упомянул, что будет в Чикаго еще одну неделю, и моя киска покраснела от мысли о нашем времени вместе. Забавно, рана, созданная Эшем, нисколько не пострадала, не стала меньше или больше, но почему-то появилось новое место для радости и волнения, вырезанное в моей груди. Впервые за столь долгое время я с нетерпением ждала будущего. Эмбри заставил меня каждую минуту чувствовать себя экзотичной и обновленной, просто потому, что память о нем вытесняла все это.

Я высвободилась из рук Эмбри, кусая губу, скрывая улыбку, смотря на него сверху вниз. Он спал как ребенок, полные губы тихо раздвигались, все между длинных, мускулистых ног было прикрыто. Я задавалась вопросом, увижу ли я его снова вот таким, ранним утром, с моей киской, болящей от его внимания, и с трепещущим от нервного счастья сердцем.

Боже, я надеялась на это.

Я оставил ему короткую записку на ресепшене: номер моего телефона, название отеля, номер комнаты и пообещала, что ухожу лишь для того, чтобы успокоить родственников, что я не скрываюсь в небытие. Я написала, что хочу увидеть его сегодня, и буду ждать его звонка, как только он проснется.

Я подписала свое имя, и добавила.

П.с.: Я бы не стала ничего менять. Ничего из этого. Не могу дождаться нашей следующей встречи .

Но мы больше не встретились.

Эмбри не звонил, не пришел ко мне в отель, не написал. Не пытался связаться или найти меня. Я провела всю неделю свернувшись в кровати, пока Абилин кормила меня мороженым и давала советы о том, как пройти через, как она считала, обычную на-одну-ночь-интрижку. С дедушкой я вернулась в Манхэттен, и он попытался подбодрить меня: возил в мои любимые рестораны, на бродвейские шоу. Я старалась улыбаться и выглядеть счастливой ради него, но в тот момент, когда я села в самолет до Лондона восемь недель спустя, я позволила маске слететь с моего лица и разбиться у меня под ногами.

Впервые я подумала, что предупреждение Мерлина о поцелуях было для моего собственного блага. Возможно, он знал, что я обречена на несчастья. Что неважно, как бы я ни пыталась отгородить себя, люди, которым я доверяла свои тело и душу, обращались с этим подарком небрежно.

Что ж, я поклялась себе, что больше не повторю этой ошибки. Никаких поцелуев, никаких мужчин. Ни доверия, ни подарков, ни надежды. Больше не было той девушки, которая желала грубости, ошибок и безрассудства, больше не было поклонения, поддержки и доминирования. С той Грир покончено, она задохнулась, умерла и ее похоронили. Вместо этого были книги, библиотеки и манускрипты — то, чему я могла доверять, — и я могла построить свою жизнь сама, без чьей-либо помощи, без попыток уничтожить себя или разбить свое сердце снова.

Я никогда не переставала ждать звонка Эмбри. Что он появится передо мной с кривой улыбкой, в узких штанах и лучшим оправданием, почему он не встретился со мной вновь в Чикаго.

Но он этого не сделал.

Не считая, конечно, того, что через пять лет он заявился в мой кабинет и пригласил меня на ужин к другому мужчине.

ГЛАВА 14

Настоящее

Ожидаю, что проснусь одна, Эш к тому моменту уйдет, а другая сторона кровати будет холодной, но этого не случилось. Напротив, я просыпаюсь в теплых объятьях сильных рук. На одно мгновение я забываю, где нахожусь. Взглянув на огромное окно в комнате, ожидаю увидеть очертания Чикагских небоскребов. Но нет, слабый солнечный свет падал на Южную лужайку. И я находилась не в отеле с Эмбри, а в Белом доме. В кровати с президентом.

Я поворачиваюсь, стараясь не разбудить его. Эш крепко спит, его дыхание размеренно и спокойно, лицо расслаблено и уязвимо. Я глажу темные волосы, обрамляющие лицо, и наконец, спустя десять лет позволяю себе коснуться кончиками пальцев его губ. Прижавшись животом, чувствую головку его эрекции, впечатляющую и твердую, даже в полусонном состоянии.

Мои пальцы будят его.

Он открывает глаза и смотрит на меня.

— Грир, — говорит он мягким и сонным голосом.

Я прижимаюсь к нему и целую место чуть ниже ключицы.

— Доброе утро, мистер президент.

— Я уснул, — удивляется он. — Я уснул с тобой.

— Разве ты не этого хотел?

Он целует меня в макушку.

— Я хотел, чтобы ты спала в моей кровати. У меня не было полноценного сна с начала службы.

Я отодвигаюсь, чтобы взглянуть ему в лицо. От мысли, что я могу дать Эшу что-то, чего у него не было на протяжении четырнадцати лет, мне становится тепло на душе.

— Может я твой счастливый талисман для сна?

— Тогда, — говорит Эш, резко оказавшись на мне, — мне придется держать тебя в своей кровати вечно.

Он обхватывает меня руками и целует; мои вздохи медленно перерастают в стоны, когда Эш начинает потираться об меня бедрами.

— Я хочу остаться в твоей кровати вечно, — выдыхаю я. — Очень.

И в самый неподходящий момент в дверь стучат, после раздается голос Бельведера:

— Мистер президент, прошу прощения. Я звонил на все ваши телефоны, и я больше всех счастлив, что вы до сих пор в кровати, но у вас встреча в офисе через пол часа. Самое время отлепить себя от мисс Гэллоуэй и пойти в душ.

Я вздрагиваю, а Эш смеется.

— Мне следует уволить его, — говорит он, наклоняясь, и кусая меня за мочку уха.

Подняв руки вверх, я прохожусь по мускулистым линиям спины вниз, оцарапав его задницу, к сожалению, прикрытую боксерами.

— Ты должен идти, — шепчу я.

Эштон кивает, в последний раз прикусив мочку уха, а затем скатывается с меня. Он подходит к двери, открыв нетерпеливому, но слегка забавному Бельведеру.

— Я встал, встал, — говорит он. — Буду через двадцать пять минут.

— Конечно, — отвечает Бельведер. — И у вас не будет соблазна задержаться, пока в вашей кровати горячая сонная блондинка. Возможно, мне следует остаться.

— Пока, — твердо говорит Эш, закрывая перед ним дверь, и поворачивается ко мне лицом.

Я встаю и начинаю собирать свои вещи. Но Эш подходит, выхватывает платье из рук и бросает его на кровать.

— Душ. Сейчас же.

Мое тело покалывает от его слов, и я борюсь с желанием послушаться, сбросив его футболку и свои трусики по пути. Я вхожу в душ со стеклянными стенами, а когда появляется Эш, снимая свои боксеры, я напоминаю себе о необходимости дышать. Несмотря на то, что вчера вечером его член был у меня во рту, я впервые вижу его полностью обнаженным — теплая кожа, неотразимые изгибы мышц и восхитительные линии сухожилий, косые линии мышц, переходящие с его бедер на член. И это часть, которая сама по себе завораживала, была толстой и гордой, даже в состоянии покоя — головка была широкой и раздутой.

— Я здесь, — удивленно говорит Эш, войдя в душ, вставая под поток воды.

Я отрываю взгляд от его члена, с трудом сосредоточившись на его лице, отвлекаясь от всех выпуклостей мышц, плоских коричневых сосков и широких мощных плеч.

— Ты прекрасен, — честно говорю я. — Мне хочется вечно смотреть на тебя.

— У нас нет вечности, — отвечает Эш. — Всего лишь десять минут. И эти десять минут будут для меня.

— Для тебя? — уточняю я. Я не понимаю, но не могу представить, ни одного из его действий, против чего бы я возражала. И в любом случае, у меня было стоп-слово.

— Повернись, — следует приказ. — Руки к стене, раздвинь ноги. Я тоже впервые увижу тебя голой, не забывай, и я ничего не упущу.

Со счастливой дрожью, прошедшей по моему позвоночнику, я повинуюсь, стараясь оттолкнуть застенчивость, поскольку чувствую твердые руки на моей заднице. Эш сжал, а затем ослабил хватку. Я ощущаю на себе его взгляд. Он садится позади меня и смотрит на мою киску.

— Отлично, — шепчет он, целуя меня туда. Я стону и двигаю бедра назад, желая большего, но Эштон встает, рассмеявшись, и шлепает меня по заднице. — Повернись, ангел.

Я поворачиваюсь, и он захватывает мои запястья в свои сильные руки, подняв их над моей головой.

— Не опускай, — говорит он, отпустив и сделав шаг назад, чтобы посмотреть на меня.

В этой позе моя тяжелая и высокая грудь выпячивается вперед, живот напрягается, а его великолепный член утолщается и шевелится. Эштон не берет и не трогает меня. Он просто захватывает каждый кусочек моего тела, каждый дюйм, каждое секретное и открытое место.

Наконец, когда под его взглядом мои соски напрягается, и влагалище опухает и увлажняется от желания, он приближается ко мне. Лениво трогает кончики моих волос, словно покупатель, осматривая лошадь, лошадь с гривой.

— Это все мое, ведь так?

— Да.

— Эти волосы, грудь и эта киска — все мое.

— Да, Эш, твое. Пожалуйста...

Он сурово смотрит на меня.

— Я скажу, когда захочу, чтобы ты умоляла.

Внутри меня все сжимается до боли.

— Да, сэр.

— Хорошо, — кивает он, посмотрев на кончики моих волос у себя между пальцев. — На колени.

Я встаю коленями на холодную плитку, но не обращаю внимания на неудобство, восхищенно взирая вперед. Его руки пробегаются по моим волосам, разглаживая их, затем правая начинает медленно поглаживать член. Медленно двигаясь от основания до головки, уверенно и осознанно, как и все, что делал Эш. Я горю огнем, рассмотрев его сильную, большую и покрытую шрамами руку. На груди едва заметны темные волоски, которые от пупка до члена становились темнее. Все в нем — ноги на ширине плеч, сжимающиеся мускулы на руке, пока она гладит ненасытный член с вспухшими венами — настолько мужественное, грубое, жадное.

— Эти волосы, — говорит он, наматывая их на кулак.

Я ощущаю рывок у корней, но не против. Я хотела, чтобы он дергал меня за волосы; хотела, чтобы мне в глаза попадала вода; но больше всего хотела увидеть, как Эш кончит.

Он не теряет времени. Его рука напрягается, быстро двигаясь; глаза прожигают дорожки от лица до моих сосков, до голых коленей на плитке, и наконец, замирают на локонах светлых волос, скрученных вокруг его руки. Он издает низкий выдох, рельефные линии живота напрягаются, а темные ресницы подрагивают. Эш кончает — не на мою грудь или лицо, а на волосы, которыми так одержим. Я наблюдаю за ним с жаждущим очарованием. Как он извергается: толстый, горячий, длинный. Мои золотые волосы теперь усеяны белыми жемчужинами его спермы.

«Я могла оставаться в таком положении все время», — думаю я. На коленях, помеченная, рядом.

Но у нас нет вечности. Мне приходится бороться с чувством разочарования; я напоминаю себе, как ограничено время Эша и так будет еще долгие годы. Не будет дня, когда он сможет посвятить мне все время. Не будет ленивых рассветов в кровати, не будет моментов, когда мы не будем смотреть на часы. Я не стану более чем десятиминутной любовницей, пока он будет женат на стране.

Я тянусь к его ногам, прильнув лицом к бедру, пытаясь скрыть собственные мысли, и он позволяет мне это. Поглаживает мою голову, разрешая уткнуться носом в его тело. Мое желание отступает сразу после осознания отчаянной потребности быть рядом с Эшом. Чтобы успокоить себя, чтобы убедиться, что он — настоящий; что прямо сейчас, в этот момент, он мой, а я могу использовать и любить его.

Через некоторое время Эш оттягивает мою голову назад, потянув за волосы — на этой раз нежно — и смотрит на мое лицо. Он ничего не говорит, не спрашивает, что случилось, ему этого не требуется. Он слегка кивает сам себе, будто ожидал этого, затем за локти поднимает меня на ноги.

— Стой на месте, — говорит он.

Ждет, когда нагреется вода и направляет душ на мою голову. Эш не позволяет мне действовать самостоятельно — моет мне волосы, делает массаж и втирает кондиционер. Я расслабляюсь и позволяю сильным пальцам делать всю работу, смывать следы его оргазма.

Шампунь и кондиционер для женских волос были новыми, и я думаю, не послал ли Эш за ними вчера днем. Или еще несколькими днями ранее, когда я сказала Эмбри, что встречусь с Эшем. Я отмечаю, что он искусно моет женские волосы, но тут же вспоминаю, что он вдовец. Он был женат несколько лет. И, конечно, делал это ранее.

И, конечно, я не завидую мертвой женщине. Конечно, нет.

В любом случае, Эш был столько же искусен, сколько нежен, и в течение нескольких минут мы моем друг друга, а затем вытираем полотенцами. Я сажусь на кровать, наблюдая за тем, как мистер президент одевается, закрепляет запонки и завязывает галстук почти так же эротично, как и все, чем мы занимались последние двенадцать часов.

Я почти набираюсь смелости, чтобы спросить, когда вновь увижу его, как он поворачивается ко мне, поправляя серебристый галстук.

— Знаешь, я ненавижу это так же, как и ты, — говорит он, взглянув на меня, — ненавижу втискивать тебя в рамки. Ненавижу, что не могу подарить тебе все свое время. Всего себя.

Он подходит к кровати, стягивает с меня полотенце, оставив меня обнаженной и влажной. Мурашки бегут по коже, соски твердеют, превратившись в камушки.

— Ты заслуживаешь большего, чем я. Заслуживаешь настоящего мужчину, а не того, кто может подарить тебе лишь часть себя.

— Я возьму все, что ты можешь мне дать, — говорю я, вздрагивая от удовольствия, когда он задумчиво проводит пальцем от моей шеи до соска.

— Я знаю, — говорит Эш, его голос немного печален. — Но это не хорошо для тебя. Ляг и раздвинь ноги.

Я сажусь на кровать, открываясь; такой акт беспрекословного подчинения все еще вызывает смущение и стыд. Но я цепляюсь за стыд, наслаждаюсь им и позволяю руководить мной.

Пальцы Эша ласкают мою киску, раскрывая ее в поисках влаги.

— Я хочу дать тебе все, что могу. И не хочу, чтобы ты скрывала что-либо. — Средним пальцем скользит внутрь, и моя спина откидывается на спинку кровати. Он садится рядом со мной, и вот уже два пальца ласкают меня, а основание ладони надавливает на клитор. Мое тело реагирует на прикосновения, как увядшее дерево на воду.

— Я знаю, что ты держалась подальше от этого мира не просто так. Знаю, что, возможно, прошу о многом, — Эш поднимает на меня глаза, — но я не хочу, чтобы ты просто была у моих ног. Я хочу, чтобы ты была на моей стороне.

Мне довольно трудно соображать.

— Я не хочу быть секретом, — выдавливаю я, мои бедра и живот напрягаются. Я уже так близко к краю. Забавно, как быстро я дошла до этого. Я сжимаюсь вокруг его пальцев. В любую секунду я могу кончить, в любую секунду, всего через секунду...

— Хорошо, тогда ты придешь на государственный ужин на следующей неделе, — говорит Эш, вставая и вытаскивая из меня пальцы.

Моя киска хочет заплакать. Я была так близко. Даже не задумываясь, я прикасаюсь к клитору, желая закончить самой. Но, резкое движение, и Эш оказывается на мне, зажимая мою грудную клетку коленями с обеих сторон, а мои руки оказываются подняты над головой. Затем Эш засовывает пальцы правой руки мне прямо в рот, не затыкая его, но мешая говорить. Я вспоминаю его слова — я могу щелкнуть пальцами, чтобы все остановить, если не могу говорить и не желаю продолжения. Я мгновенно становлюсь мокрой, все мое тело дрожит от жгучей потребности, а президент стоит на коленях надо мной, прижимая меня к кровати.

Я чувствую запах кожи. Чувствую запах огня. Запах и вкус на моей коже. Если я умру прямо сейчас, то умру счастливой.

— Ты не кончишь, пока я не скажу, — говорит Эш. — Мне все равно, ты одна или со мной, если я держу вибромассажер внутри тебя, твои оргазмы — мои, если ты кончаешь без разрешения, ты воровка. Ты не воровка, ведь так?

Я качаю головой. Во мне пальцы Эша, и я чувствую свой вкус — очень сладкий, кислый — и специфический запах влагалища.

— Хорошо, — говорит Эш.

Стоя на коленях надо мной, он больше походит на солдата, и внезапно меня охватывает страх — я представляю, что он сражается с кем-то. Убивает кого-то. Я не могу объяснить, почему чувствую себя в безопасности, когда надо мной нависает опасный человек, я будто ягненок, которого привязали и готовят к смерти. Но он здесь. Бесспорный и завораживающий.

Я чувствую напряжение в его бедрах, пока Эш старается сдерживать меня под собой, вижу контур члена, выпирающего сквозь дорогие брюки.

— Ты знаешь, что делают с ворами? — спрашивает он.

На самом деле, знала. Знакомясь со средневековой литературой, ты знакомишься и со средневековым законом. Но сейчас это не игра, поэтому я снова качаю головой.

— Разумеется, я не собираюсь отрезать тебе руки, — бормочет он, смотря на мои руки. Его захват на моих запястьях усиливается. — Но думаю, что могу разработать собственную версию колодок. Или накажу тебя в соответствии с Библией и заставляя вернуть то, что принадлежит мне семь раз. Это будет семь оргазмов, которые ты вернешь за каждый украденный. Но в любом случае, ангел, наказание будет.

Его пальцы покидают мой рот, а затем Эш встает у края кровати и вытирает пальцы носовым платком. Тщательно разглаживает брюки и надевает пиджак.

— Почему ты оставляешь меня вот так? — я хнычу. — Ты можешь закончить.

— Потому что, — отвечает он, застегивая пуговицы на своей рубашке, — я хочу, чтобы ты согласилась пойти на государственный ужин.

Я стону, глядя в потолок, будто могу найти ответ там.

— Если я приду, пути обратно не будет. Мы с тобой станем... настоящими.

— Мы уже настоящие, — говорит он, прикоснувшись своими губами к моему лбу. — И я не хочу возвращаться назад. Я хочу, чтобы ты была моей здесь, и чтобы я был твой там. И кроме того, если ты пойдешь на этот ужин, я позже разрешу тебе кончить.

— Это же не раньше следующей недели, — пищу я.

Эш пожимает плечами, кладя свой телефон во внутренний карман, и подходит к двери.

— Тогда я буду знать, что ты очень — очень! — хочешь быть там.

— Ты играешь нечестно, — обвиняю я, оглянувшись на него.

Я тоже играю нечестно, показывая Эшу свои ноги в их наиболее привлекательном виде. Его глаза, конечно же, вспыхивают.

Но его контроль безупречен. Он просто улыбнулся и говорит:

— Я никогда не говорил, что буду играть честно. Но если мы все сделаем правильно, все закончиться весело. — Эш открывает дверь и через паузу произносит: — Это то, что нам обоим нужно, Грир. Разве нет?

Я закусила губу. Кивнула.

Меня вознаграждают львиной улыбкой, а затем Эш уходит. Я с трепетом опускаюсь на кровать, мое влагалище пульсирует, а грудь вот-вот разорвется от счастья.

Он был прав.

Ублюдок был прав.

ГЛАВА 15

Настоящее

В тот день Бельведер распорядился, чтобы меня отвезли домой, и все же притворяюсь, что в моей жизни все как обычно. Я провожу занятия, посещаю заседание кафедры, пытаюсь поработать над книгой. Но не могу притворится, когда каждый раз, закрывая глаза, вижу Эша, сидящего передо мной в кресле — его мощные ноги небрежно вытянуты, а голодные глаза наблюдает за тем, как я себя касаюсь. Не могу притворяться, пока все еще чувствую запах дыма и кожи; пока все еще ощущаю тяжесть его руки, находящейся на моем теле, пока мы спим в его кровати.

Нет, нужно было слишком много притворяться, не говоря уже о том, что мне не хотелось делать вид, что все как обычно. Мне хотелось ощущать этот трепет в груди, когда вспоминала, что Эш меня хотел, — хотел меня во всех отношениях. Хотелось чувствовать нервную дрожь своих рук, когда я думала о том, что встречусь с ним снова. Хотелось ощущать это глубокое зудящее разочарование, когда я вспомнила, что не могу к себе прикоснуться; не могу кончить без его разрешения.

Но с желанием пришло и сомнение. Раньше у меня уже было такое же чувство, такое же желание. Три раза: после встречи с Эшем в Лондоне, после нашего разговора во дворе перед скульптурой и после того, как я переспала с Эмбри. Три раза я ощущала дурманящий глоток влюбленности, только чтобы последние тлеющие угольки моего сердца были выброшены на холодную землю.

Разве я могу еще раз по-настоящему довериться этому чувству? И имеет ли это значение? Даже если бы я решила, что не влюблюсь снова в Эша (уточнение: если перестану его любить), разве смогу держаться от него подальше? Сделаю ли то, что хотела? Или же послушаю ту часть себя, которую не следовало бы слушать?

Следующие два дня я провожу в размышлениях, так и не разобравшись в себе. Я любила Эша, хотела его, но также сомневалась в Эше, сомневалась в нашем счастье.

Именно это сомнение сделало мое счастье острым и хрупким, и если оно разрушится, то порежет меня при малейшем прикосновении. Ну, сомнение и две другие причины. Первой причиной был Эмбри.

А второй была Абилин.

***

Через несколько дней после ночи с Эшем я собралась на поиски своей кузины в современное офисное здание «NoMa». Я нервничала: из-за предвкушения разговора с Абилин и из-за трех дней подавления похоти, связывающей в узел мое влагалище. Несмотря на то, что мы не смогли встретиться, Эш звонил мне каждый вечер: иногда приказывая мне трогать себя пальцами, но, не разрешая кончать, иногда приказывая слушать, как он сам себя трогает. Иногда мы просто разговаривали, и, после того как вешала трубку, я с тревогой понимала, какой одинокой я на самом деле была все эти годы из-за того, что избегала романтических отношений.

Я слышала это и в его голосе: он тоже одинок.

Компания «Corbenic Events» находилась на пятом этаже, ее офис — поразительный; он состоял из стеклянных стен и ярких цветов и принадлежал Абилин. После окончания университета Вандербильт она использовала стартовый капитал, который взяла у дедушки, чтобы основать в центре Вашингтона свою собственную фирму по организации мероприятий. Свадьбы, коктейльные вечеринки, различные торжества — да все, что угодно. Две недели, и у нее насыщенное расписание, полгода — и она смогла вернуть деньги деду. Тот факт, что Абилин сумела добиться такого успеха за столь короткое время, удивил не только дедушку и ее родителей, но только не меня. Она всегда была страстной, и, когда чего-то хотела, то шла за этим с целеустремленным рвением, которое устыдило бы святого. Еще более удивительным было то, что через три года ее предприятие продолжало работать, учитывая тот факт, что обычно ее интерес к чему бы то ни было очень быстро сходил на нет. Но были исключения.

Вот почему я появилась там. Я пришла, чтобы открыть ей то, что произошло между мной и Эшем десять лет назад. Я пришла, чтобы признаться.

Я прохожу через оживленный офис, переполненный взволнованными молодыми стажерами и организаторами, которые раздраженно разговаривают с людьми по громкой связи, листая ежедневники. Офис Абилин находится в самом конце, из окон открывался впечатляющий вид на блестящие новые многоквартирные дома, которые выросли здесь совсем недавно. Нахожу кузину, согнувшуюся над стеклянным столом, заваленным бумагами.

Мгновение я просто наблюдаю за ней, не подозревающей, что я рядом. Она реально прекрасна, и есть что-то бесспорно сексуальное в том, как она себя держит. Каждое движение и жест чрезвычайно грациозны и взвешены — такое ощущение, словно она выступает перед какой-то невидимой аудиторией. На самом деле я знаю, что так и есть, она часами сидела в нашей комнате в общежитии, просматривая видеоролики и имитируя самые обыденные вещи. Училась вытягивать шею, как Зои Салдана. Тренировалась смотреть из-под ресниц, как Скарлетт Йоханссон. Практиковалась держать чашку, как Кира Найтли. Я не могла не наблюдать за ней во время ее тренировок — она гипнотизировала меня, как гипнотизировал работающий 3D-принтер; я наблюдала за тем, как Абилин создает себя, примеряет и оттачивает образ по своему усмотрению. И вот результат — женщина, чьи движения чувственны и продуманны, настолько отрепетированы, что укоренились на вечно. Из-за этого она должна казаться отчужденной или неестественной, но это не так, Абелин это только делало более интригующей, более загадочной.

Я издаю смиренный вздох (это старая, хорошо знакомая зависть) и толкаю стеклянную дверь.

— Привет.

Абилин поднимает глаза и улыбается, ее длинные рыжие волосы скользят по тонкому черному платью. На Абилин черный цвет всегда выглядит классическим и стильным. Когда я одевалась в этот цвет, то создавалось впечатление, словно я в траурной одежде.

— Грир, — приветствует она, снова наклоняясь к своим бумагам, — сегодня день, когда мы обычно ходим на ленч? Я, должно быть, совсем об этом забыла. Вечер по сбору средств для больных малярией, который состоится на следующей неделе, выносит мне мозг, серьезно.

— Нет, сегодня не наш день, — отвечаю я, присев перед ее столом. В углу комнаты замечаю пару «Лабутенов», а на комоде неподалеку сверкающий клатч. — У тебя вечером свидание?

Абилин театрально вздыхает, откидывая голову назад.

— Да, хотя я бы предпочла сломать лодыжку, чем туда пойти. Он — сотрудник Капитолия. Я встретила его в спортзале. Когда он пригласил меня на ужин, на нем не было рубашки, и я достаточно долго не могла перестать смотреть на его пресс, чтобы понять, как сказать «нет».

— Может быть, он будет хорош в постели? — предполагаю я.

Она смотрит на меня с ухмылкой.

— Со всеми его мускулами, лучше бы так и было. Хотя обычно самые красивые мужчины — самые худшие в постели. Хотя… Беру свои слова назад. Хуже всего спать с сенаторами. Три толчка и один вздох, и перед тобой потный пятидесятилетний мужчина, который чувствует себя виноватым за то, что изменил своей жене.

Я смеюсь.

— Это случилось лишь однажды, Аби. Едва ли можно говорить о статистике.

— Одного раза было достаточно, — бурчит она, возвращаясь к бумагам.

— Может быть, в следующий раз попробуешь какого-нибудь посла? По крайней мере, у них есть акцент.

— С чего ты взяла, что я их не пробовала? — игриво бросает она.

Кузина всегда была такой, когда речь шла о сексе: за коктейлями потчевала своих друзей сексуальными подвигами, небрежно упоминая мужчин, с которыми спала, или рассказами о дорогих гостиничных номерах, за которые ей не пришлось платить. Только я, в отличие от всех ее друзей, знаю правду: Аби никогда не спала с мужчиной, которого не уважала или который не уважал ее. Что веселые свидания вслепую и тайные ночи с политиками были малочисленными и редкими, а большинство ее любовников были мужчинами, к которым она испытывала настоящую привязанность или, по крайней мере, которые по-настоящему ее привлекали. Для Аби, секс — это то, что нужно брать или потреблять, а затем просто забыть, как о хорошей чашке кофе. Но, как и большинство ценителей кофе, Аби разборчиво относилась к тому, что пьет.

Я вздыхаю.

— Хотелось бы мне быть такой, как ты.

Она, откидывает волосы в присущем ей шутливом притворно-самодовольном стиле (движение, отточенное после просмотра интервью с Эммой Стоун), и пожимает плечами.

— Конечно же, так и есть. Что произошло, раз это заставило тебя осознать очевидное?

Я откидываюсь на спинку кресла, проводя пальцем по темному дереву подлокотника. Я вспоминаю о том, как проснулась рядом с Эшем; о словах, которые он произнес перед тем, как выйти из комнаты: «Это — то, что нужно нам обоим, не так ли?»

— Мне бы хотелось, чтобы, когда дело касается секса, я чувствовала себя так же комфортно, как и ты. Хотелось бы быть такой же уверенной и, ну, легкомысленной, хотя, это неверное слово. Но думаю, самое близкое слово, которое я могу подобрать.

— Дорогая, ты тоже можешь заниматься случайным сексом, если этого хочешь. Пойдем в любой бар, и менее чем за две минуты я смогу найти для тебя адвоката. И менее чем за пять минут — богатого адвоката.

Я качаю головой, улыбаясь.

— Я знаю, что могу это сделать, но это — не то, что мне нужно. Мне нужно, чтобы это было... — боже, как описать свои желания, чтобы мои слова не звучали так, словно я нахожусь в каком-то порно с участием Тентакли или чего-то в этом роде? Просто используй правильные слова, Грир. Если ты сделаешь это в постели, то должна будешь произнести эти слова. — ...Мне нужно, чтобы, м-м-м, все контролировалось. Доминирование и подчинение. Такого рода вещи.(Примеч.: Тентакли (от англ. Tentacle — щупальце, они же хентакли) — одни из главных персонажей отдельного весьма уважаемого тонкими ценителями поджанра хентая. Отличительной особенностью данных произведений являются сцены изнасилованияразличной неведомой хренью со щупальцами, которые обычно похожи на члены, хотя это и не обязательно).

Ее голубые глаза загораются.

— Я так и знала! — радостно кричит она. — Я знала, что у тебя есть тайный заскок. Ты находишься в правильном городе, моя кузина-извращенка. Это, конечно, не мое, но я знаю всех в этом городе и могу достать все, что тебе нравится. Конгрессменов, которым нравится быть отшлепанными, привязанными, и когда их стимулируют с помощью электрического тока, — да все, что угодно.

Ничего не могу с собой поделать: тихий смешок срывается с моих губ, и я махаю рукой, чтобы она остановилась.

— Нет, нет, мне не нужен кто-то... — Я собиралась продолжить: «Мне не нужен кто-то, кто хочет быть отшлепанным; я хочу, чтобы отшлепали меня», потому что Абилин не догадалась, что я — сабмиссив. Ей могут не нравиться такие причуды, но она сама была бы Госпожой, если бы этим интересовалась, поэтому предполагаю, что я тоже люблю командовать. Просто потому, что именно так работает ее мозг.

Но, может быть, было что-то в моей интонации или в выражении лица, из-за чего она неправильно истолковала мои слова, однако, правильно описала все остальное.

— Потому что ты уже кого-то встретила? — Ее глаза широко распахиваются, и она внимательно осматривает мое тело, начиная с сапог до колена, свитером и останавливается на лице. — Ты кого-то встретила, не так ли? Ты светишься от этого! О, мой бог. У тебя был секс? Это кто-то наделенный властью? Почему ты не рассказала мне об этом сразу же, как это произошло?

Из-за нервозности мой желудок делает сальто, и я разглаживаю свою юбку, одетую поверх серых колготок.

— Все произошло на этой неделе. Это действительно кто-то новый... или же, думаю, он также и старый. И мы еще не занимались сексом. Мы договорились, что не будем с этим спешить.

Абилин хмыкает.

— Он что… религиозный человек?

— Вроде. Я имею в виду, да, но не думаю, что он монах или кто-то в этом роде. Недавно он потерял свою жену.

Она наклоняется вперед.

— Вдовец? Грир, этот мужчина значительно старше тебя?

Скажи ей. Ты должна сказать ей прямо сейчас. Мой живот снова делает сальто, и мне хочется соврать. Я ненавижу лгать, однако раскрывать правду кажется излишне неудобным и провокационным...

Но затем я вспоминаю, что на этой неделе государственный ужин. Если я сама ей все не расскажу, то она все равно об этом услышит, а это будет намного хуже.

Я делаю вдох.

— Помнишь ту вечеринку в Лондоне, на которой присутствовал Максен Колчестер?

Абелин выглядит немного сбитой с толку из-за смены темы.

— Да, но что это...

— Я его поцеловала, — прерываю я. — В библиотеке. После того как мы с тобой поругались, он вошел со стороны балкона, и мы поговорили, а потом мы... поцеловались.

Брови Абилин приподнимаются, а рот открывается.

— Что?

— Мы поцеловались. Потом я собиралась тебе об этом рассказать, клянусь, но ты, в тот период была так сильно им увлечена, и я не хотела, чтобы ты на меня злилась, особенно, учитывая тот факт, что я думала, что больше никогда его не увижу. Это того не стоило. Поэтому я тебе не рассказала.

Она моргает. Я никогда не видела, чтобы кузина была в таком шоке; чтобы так медленно на что-то реагировала. Ее гнев (который, я знала, мог вырваться из нее в любую секунду) дал мне смелость закончить.

— А в Чикаго я снова его увидела, и у нас был момент... но он не имел значения, потому что тогда мы все увидели, что он был с Дженни. Помнишь, в ту ночь я переспала с мужчиной, который мне так и не перезвонил? Он не был случайным парнем, которого я встретила на вечеринке. Это был Эмбри Мур.

— Святое дерьмо, — говорит Абилин, все еще моргая.

— И вот полторы недели назад ко мне пришел Эмбри Мур и сказал, что Максен хочет меня видеть. И мы встретились, и поцеловались, и это было так же волшебно, как и в первый раз, и мы... — Я снова изо всех сил попыталась подобрать правильное слово. «Встречаемся» — это слово звучало слишком неформально, и еще слишком рано было называть наши отношения любовью, по крайней мере, где-то вне моей головы. — Он попросил меня пойти с ним на государственный ужин, который состоится на этой неделе, — говорю я. Я планировала быть мягкой, уступчивой, потому что в нашей дружбе я всегда уступала, всегда, но вместо этого заметила, что мой голос повысился, а подбородок вызывающе приподнялся. — И я согласилась пойти.

Абелин молчала, и я видела признаки того, что ярость колыхается под кожей: ее шея опасно покраснела, глаза заблестели, а губы сжались.

— Аби, — зову я. С мольбой. Не делай этого. Не превращай это в ссору.

Но затем она сглатывает и натянуто улыбается.

— Ну, я за тебя рада. Моя влюбленность в Максена Колчестера была так давно, что я едва его помню. И если с ним кто-то должен быть, то это ты.

Я хотела ей поверить. Так ужасно хотела ей поверить.

— Ты уверена?

Она улыбается уже не так натянуто, хотя в ее глазах все еще присутствует странный блеск.

— Да, Грир. Было бы смешно, если бы я втрескалась в кого-то, кого видела лишь один раз. Я рада, что ты мне рассказала.

— Мне было так страшно рассказывать, потому что я знала, как сильно ты его тогда обожала, — с облегчением говорю я. — Слава богу, сейчас ты меня не ненавидишь.

— Конечно же, я тебя не ненавижу, — она откидывается назад, постукивая пальцем по стеклянному столу. — Значит, президент и вице-президент, да?

— Нет-нет, — спешу я уточнить. — То, что произошло между Эмбри и мной, было очень давно. И я была расстроена из-за Эша и Дженни, и, очевидно, Эмбри не сильно-то насладился, учитывая, что я больше никогда ничего от него не слышала.

Голова Абилин дергается в ответ на мое случайное использование среднего имени Максена, но ничего не прокомментирует.

— Ты уверена, что между тобой и Эмбри сейчас ничего нет?.. Ты краснеешь.

Я прижимаю руку к щеке, и, конечно же, кожа оказывается теплой и и покрасневшей. Я старалась не думать о той ночи в Чикаго. Я старалась не думать, как прекрасно выглядел Эмбри в свете свечей на ужине на прошлой неделе; как этот его запах цитруса и перца, казалось, следовал за мной домой и насмехался надо мной, пока я пыталась заснуть.

Просто потому, что ты хочешь забыть, кто ты такая, не означает, что остальные могут тебя забыть.

— Между мной и Эмбри ничего нет, — повторяю я, но мой ответ занимает слишком много времени, и мое лицо выдает слишком много. Я никогда не была хорошим лжецом.

Улыбка Абилин становится жесткой.

— Как скажешь, моя кузина. Просто будь осторожна. В этом городе полно волков, и они всегда голодны.

— Здесь им нечем поживиться, — отвечаю я снова. — Эмбри — не проблема.

Ее улыбка становится еще жестче.

— Думаю, что он все-таки является для тебя проблемой. И для президента тоже.

Я хмурюсь.

— Что это значит?

— Только то, Грир, что у таких людей, как они, есть секреты. Невозможно оказаться настолько могущественным в столь молодом возрасте, не имея больших скелетов в своем шкафу, и я тебе гарантирую, что президент и Мерлин Рис будут готовы сделать все что угодно, чтобы сохранить эти секреты. Все, что угодно.

— Чувствую, что ты знаешь то, чего не знаю я.

— Если будешь встречаться с президентом, то довольно скоро обо всем узнаешь, — говорит она, и что-то жестоко-радостное появляется в ее голосе. — И думаю, что некоторые женщины смогли бы жить с его прошлым, но ты к ним не относишься, дорогая.

Я возвращаюсь к своему журналу памяти, пытаясь бегло пересмотреть прошлое Эша в поисках любой сплетни, но терплю неудачу. Прежде чем мне удается сказать что-нибудь, Абилин отмахивается от моих слов.

— Не беспокойся об этом. Серьезно. Мне бы не хотелось спугнуть тебя, когда твой роман только что начался. У меня встреча примерно через пять минут. Можешь подождать здесь, пока я не вернусь, и тогда мы сможем сходить на ленч или?..

Смысл был ясен: «Пора бы тебе уйти».

Благодарная за стратегию отхода, я встаю.

— Мне нужно возвращаться на работу. Нужно проставить оценки целой пачке работ.

Абилин тоже встает и обходит свой стол. Она обнимает меня, делая это, как обычно, ни больше ни меньше. Но все-таки я понимаю, что между нами появляется что-то новое. Что-то уродливое. И в то время как одна половина этого — это ее ревность, другая половина — это новое сомнение, которое она посеяла в моем сознании, новый страх.

«Довольно скоро обо всем узнаешь».

Я дрожа, покидаю ее офис и выхожу на холодный ноябрьский воздух.

Да что это вообще значит?

И что, если я не хотела ничего узнавать?

ГЛАВА 16

Настоящее

Открыв дверь своего таунхауса, я настолько встревожена разговором с Абилин, что даже не замечаю высокого мужчину, стоявшего в гостиной. Бросаю сумочку на кресло и решаю направиться на кухню, чтобы выпить немного кофе (кофе с добавлением огромного количества бурбона), и испытываю настоящий шок, когда краем глаза вижу Мерлина Риса.

— Иисусе, — вскрикиваю я, делая шаг назад, и врезаюсь спиной в книжную полку.

Рис выходит из мрака, собравшегося в углах моей гостиной в ноябрьское послеобеденное время, и поднимает руки вверх, чтобы показать, что не имеет дурных намерений.

— Мисс Гэллоуэй. — Он наклоняет голову.

— Как, черт возьми, вы сюда попали? — говорю я (ну, на самом деле, почти гневно кричу), пытаясь скрыть вспышку адреналина грубым поведением.

— Я здесь когда-то жил, — спокойно отвечает Мерлин, вытаскивая из кармана ключ и кладя его на кофейный столик. — Много лет назад, когда я только переехал в Вашингтон, твой дедушка был достаточно добр и позволил мне остаться здесь, пока я не найду себе жилье. Я обещаю, что не вторгнусь сюда снова, но сейчас пришло время нам поговорить.

Облако накрывает солнце, и комната наполняется холодными тенями. Мерлин садится в кресло, скрестив ноги, и это движение изящное, но не чувственное; элегантное, но не женственное. В том, как он себя преподносил, было что-то бесполое, а резкие линии его лица казались неопределенного возраста.

Прошло пять лет, с тех пор как я последний раз с ним виделась, хотя невозможно избегать то, на что я постоянно натыкалась: его лицо мелькало в телевизоре, а имя звучало в новостях. Он был руководителем избирательной кампании Эша, а теперь стал старшим советником Эша (одна из тех должностей, которая кажется такой же вездесущей, как и таинственной), и я знаю, что время, выбранное для этой встречи, не случайно.

— Поговорить, — повторяю я. Во рту образовалась сухость, и я прочищаю горло. — Пять лет назад я пришла на вечеринку в честь вашего дня рождения, и вы сказали мне снова, чтобы я придержала свои поцелуи. Вы собираетесь сказать мне об этом и в третий раз? У меня проблемы?

И во мраке теней, человек, которого я боялась с семи лет, рассмеялся.

Он смеялся.

Это не зловещий смех, не жестокий. А счастливый смех. Дружелюбный. И сквозь тени и годы страха я увидела, что он — всего лишь мужчина. Не волшебник, не экстрасенс, не инспектор по поцелуям. Просто воспитанный проницательный человек, способный достаточно громко смеяться, чтобы этот звук смог заполнить комнату.

«Эш любит окружать себя смехом», — подумала я, отстраняясь от книжной полки, чтобы пойти и сесть напротив Мерлина.

— У тебя нет проблем, — наконец говорит он, и улыбка так и не исчезает с его лица. В его глазах тепло — настоящее тепло, хотя я замечаю ту же осторожность с наших прошлых встреч.

Но мне уже не семь, не шестнадцать и не двадцать лет. Тогда осторожность меня уже не расстраивала, как раньше.

— Тогда, о чем вы хотите поговорить?

— Я хочу рассказать тебе историю, — начинает он, складывая руки на коленях. — Это не займет много времени, и ты можешь так сильно об это не беспокоиться, но думаю, что важно, чтобы ты услышала эту историю.

Я минуту обдумываю. Я вполне могу потребовать, чтобы он ушел. Да и я сама могу уйти. Мне не нужно сидеть здесь и слушать человека, который вел себя грубо и запугивал меня при каждой нашей встрече с самого моего детства. Но я ничего не могу с собой поделать, ведь меня интригует сама идея о том, что Мерлин расскажет мне историю. Я преподавала литературу, в конце концов, истории — это то, с чем я имею дело, в чем я соображала.

— Ладно, — наконец уступаю я. — Рассказывайте. — Как по заказу, облака открывают солнце, и в комнате проясняется от слабого солнечного света.

— Когда-то давно... — медленно начинает Мерлин и иронично слегка кривится... — один мужчина влюбился в замужнюю женщину.

— Это немного отличается от обычного начала, — вмешиваюсь я.

— Это начало более распространенное, чем ты думаешь, — отвечает он. — Давид и Вирсавия? Тристан и Изольда? Артур Димсдэйл и Эстер Прин?

— Это не очень счастливые истории, — подчеркиваю я.

— Я никогда не говорил, что это будет счастливая история. Обычная история, — отвечает Мерлин, немного откидываясь на спинку кресла. — Теперь вернемся к нашим мужчине и женщине. Это обычная история, и поэтому этот мужчина испробовал все обычные способы, чтобы заставить эту женщину его заметить. Он флиртовал, он умолял, каждый день пытался произвести на нее впечатление. Понимаешь, они работали в одном месте, и поэтому он мог быть беспощадным, чтобы за ней ухаживать, так же как его собственная любовь к ней казалась ему безжалостно-настырной. Но она любила своего мужа, и кроме того, относилась к тем, кто верит в нерушимость брачных клятв.

— Тем лучше для нее.

— Согласен. Хотя, было трудно устоять перед этим человеком, тем более что это длилось годы. Он был красив и силен, и хотел ее, даже когда она была беременна от своего мужа. Уверен, тебе знакомо это лестное чувство, когда тебя желает президент Соединенных Штатов.

Я не могу скрыть свое удивление.

— Этот мужчина был президентом?

Мерлин смотрит мне прямо в лицо.

— Президент, которого очень хорошо знает твоя семья. Президент Пенли Лютер. Правящий друг твоего деда.

Все мое тело застывает в шоке. Дедушка всегда восторженно отзывался о президенте Лютере — в действительности, все о нем восторженно отзывались. Трудно представить себе героя американской экономики и международной дипломатии, добивающегося замужней женщины.

— Ты должна помнить, — говорит Мерлин, — что Лютер был тем еще плейбоем. И был разведен. Для него казалось естественным, что она его захочет, а Лютер никогда не отказывался от естественных желаний во имя нравственности, по крайней мере, в личной жизни.

— Итак, что случилось?

Мерлин смотрит на свои руки.

— То, что обычно происходит в таких случаях, хотя это произошло не обычным способом. Был экономический саммит, организованный Соединенным Королевством в уединенном поместье в Уэльсе. Лютер привез с собой эту женщину, так как она была его старшим советником, так же, как я сейчас для Максена. Саммит был недолгим, но насыщенным, и в последний вечер для собравшихся там людей была организована небольшая вечеринка. Много напитков. Теплый огонь в камине в холодный весенний вечер. Представляешь положение дел, — он делает паузу. — Настал поздний вечер, и все разошлись, но Лютер, который остался у камина в центральном зале, выпивал и смотрел на огонь. Он был настолько этим поглощен, что не заметил ни уборщика и его жену, собирающих пустые стаканы, ни их маленького сына, который им помогал. Наконец, маленький мальчик подошел к нему и коснулся его руки, со словами: «Хотите, я помогу вам вернуться в свою комнату?».

«Я действительно хочу отправиться в кровать, но не в свою собственную», — сказал Лютер. Он был слишком пьян, чтобы заботиться о том, что разговаривал с ребенком. Но этот ребенок был более наблюдательным, чем другие дети.

«Я могу отвезти вас в ее комнату», — тихо предложил мальчик. Мужчина не ответил, но было очевидно, что его сковывала некоторая нерешительность.

«Я могу провести вас наружу и через балконную дверь, — сказал мальчик. — Тогда вас никто не увидит». Лютер поднял глаза, его взгляд стал более осмысленным, а затем он встал и последовал за мальчиком.

Я обнаруживаю себя наклоненной вперед. Прилагая усилия, я сажусь прямо.

— И что же случилось потом? Он пошел в ее комнату? Она его выгнала?

— Нет. Она его пропустила и заперла за ним балконную дверь.

— Но она сопротивлялась ему годами! Зачем теперь сдаваться?

Мерлин пожимает плечами.

— Человеческое сердце — загадка. Возможно, она любила его так же горячо, как и он ее любил, и больше не могла сдерживаться. Возможно, все дело в алкоголе или уединении. Возможно, он ее утомил. Я знаю, что вскоре после этого она разошлась со своим мужем — возможно, к этому времени они уже решили расстаться, и она больше не считала себя замужней женщиной. Но определенно, что она и президент провели ночь вместе, и еще несколько ночей после этого. И в ту зиму она родила ребенка.

Я попыталась найти в памяти все истории о президенте Лютере, которые слышала от дедушки.

— И все же я не помню, чтобы у Лютера были дети.

— Не было признанных детей. — Я замечаю в глазах Мерлина печаль, но она исчезает также быстро, как и появилась. — Та женщина умерла во время родов. Это редкость в наши дни, но все же бывает. Амниотическая эмболия. В этот момент они с мужем были в разгаре бракоразводного процесса, и ее муж знал, что ребенок был не его. Лютер, несмотря на все публичные грешки, понимал, что политически рискованно признавать этого ребенка, учитывая тот факт, что само зачатие окутано облаком прелюбодеяния и непристойности. Таким образом, ребенка поглотила система и его отдали на усыновление. Ее муж заботился о своей маленькой дочери (она на тот момент была еще малышкой), а Лютер продолжил жить своей жизнью, хотя, я слышал, что после смерти той женщины он так и не стал прежним.

Я задумываюсь об этой женщине, умершей и так не подержавшей своего ребенка. Она была одна? Был ли с ней тот, кто помогал ей во время родов? Держал ли ее кто-нибудь за руку, пока она умирала?

— Это ужасно.

— Грир, ты знаешь хоть одного, кто был воспитан приемными родителями? Знаешь какого-нибудь известного сироту?

Потребовалась лишь секунда, чтобы его слова проникли в мой мозг и нашли именно то, что искали — то, что я уже знала.

— Вы не можете иметь в виду...

— Именно это я и имею в виду. Максен Колчестер — сын Пенли Лютера. Брошенный при рождении, выращенный незнакомыми людьми ради политической целесообразности.

Я вспоминаю фотографию в гардеробной Эша, на ней он обнимает Кей и свою приемную мать.

— Возможно, это было к лучшему, — медленно говорю я.

— То, что его вырастили Колчестеры? Что он вырос в счастливой и безопасной семье вместо того, чтобы расти перед глазами общественности? Да, думаю, это было к лучшему. Некоторые могут даже сказать, что этому суждено было произойти. Что это — его судьба.

Я поднимаю на него взгляд.

— Почему вы мне обо всем этом рассказываете?

Мерлин бросает на меня ответный взгляд, добрый и прямолинейный.

— Потому что ты заслуживаешь знать, откуда пришел Эш. Ты заслуживаешь знать его историю, потому что это скоро станет его будущим.

— Что это значит?

Мерлин вздыхает.

— Боюсь, это значит много всего, потому что похоть Лютера посеяла много семян, кто-то разузнал эту историю, по крайней мере, согласно моим источникам, которым я доверяю. До того, как об этом станет известно общественности, может пройти неделя или год, но когда эта новость обнародуется, она будет невероятно разрушительной. И теперь, когда ты с Максеном, ты должна ожидать, что тебя тоже могут разрушить.

Я не спрашиваю, как он узнал, что я с Эшем. Узнал ли он это от Эша или же знал, потому что он, кажется, знал все; я всегда в глубине души понимала, что Мерлин о нас узнает — и это неизбежно. Однако я задаю другой вопрос.

— Когда об этом узнал Эш?

В его глазах вспыхивает гнев, настоящий гнев, но я понимаю, что он был направлен не на меня.

— На похоронах Дженнифер. Из всех возможных мест…

боже. Представьте себе, что вы не знали ничего о своих родителях, пока вам не исполнилось тридцать пять. И прошло достаточно много времени после того, как вы перестали надеяться, что узнаете о своем происхождении. И обнаружили, что это происхождение грязное и жалкое. И узнали об этом посреди вашей личной трагедии...

— Кто ему сказал? — спросила я.

Гнев осваивается в темных глазах Мерлина, став жестким блеском.

— Его единоутробная сестра.

— Значит, она знала.

— О да. Ее отец об этом позаботился. Сделал все, чтобы она осознала, что их жизни были разрушены Лютером; что ее мать, по сути, была убита похотью Лютера. Ее отец взрастил в ней глубокую горечь, как выращивал тепличный цветок. С большой заботой и вниманием. Кто знает, когда она наконец-то нашла ребенка, который убил ее мать. Кто знает, как долго она выжидала, чтобы рассказать ему в лицо о грехах его отца. Но рассчитала она свой удар с убийственной точностью. Она не могла найти более уязвимое время, чтобы ему об этом рассказать.

Похороны Дженни были ближе к концу кампании, всего за месяц или два до выборов.

— Возможно, эта его сестра не хотела, чтобы он попал в Белый дом? — А потом у меня появляется еще одна мысль. — Это она собирается слить эту историю прессе?

— Да, я так считаю.

— О, — тяну я, садясь прямо. — Сегодня моя кузина Абилин кое-что мне сказала. «Невозможно быть настолько могущественным в столь молодом возрасте, не имея больших скелетов в своем шкафу...» Она сказала, что об Эше ходят слухи — слухи, с которыми я не смогу справиться. Вероятно, она от кого-то об этом услышала. Должно быть, именно это она имела в виду.

«И показала, насколько хорошо меня знает, — раздражительно подумала я, — если думает, что что-то вроде этого заставит меня по-другому относиться к Эшу».

Но Мерлин отводит взгляд, и тревожная дрожь бежит по моему позвоночнику.

— Мерлин?

— Есть... другие... вещи о Максене, которые, я уверен, станут очевидными, когда наступит подходящее время. — Голос Мерлина становится нечитаемым, а лицо похоже на обнесенный стеной сад секретности. — И да, полагаю, их будет трудно слышать.

— Например? Мне не нравится идея о том, что все, кроме меня, знают какие-то вещи о мужчине, которого я люблю.

При слове «любовь» лицо Мерлина смягчается.

— Я знаю. Мисс Гэллоуэй, я не пытаюсь умышленно уклоняться. Если бы я мог, то рассказал бы прямо сейчас, потому что я верю в то, что ты любишь Максена. Я считаю, что у тебя есть право знать. Но эти вещи... ну, это не мои секреты. Не я должен это тебе рассказывать.

Я провожу рукой по лицу. Из-за Абилин и Мерлина сегодня было слишком много информации, слишком много эмоций. Мне просто захотелось снова вернуться к Эшу, находиться под его телом или сидеть у его ног, где все кажется правильным.

Или быть с Эмбри... — пошептал голос в моей голове.

Я его проигнорировала.

— Еще одна вещь, прежде чем я уйду, — говорит Мерлин, вставая и разглаживая куртку. — Я задолжал тебе извинения.

Я встаю, чтобы проводить его к двери, но застываю.

— Я знаю, что есть моменты, когда я казался тебе жестоким или пренебрежительным. Времена, когда я был жестоким и пренебрежительным. Я плохо к тебе отнесся, и мне очень жаль. Просто для меня благополучие Максена было приоритетом, и я долгое время беспокоился о том, что ты причинишь ему боль.

На меня накатывает шок.

— Я причиню ему боль? — Я вспоминаю обо всех тех ночах, когда страстно его желала; о том, как в Чикаго разбилось мое сердце.

— Ты видишь себя и свой потенциал совершенно иначе, чем все остальные, уверяю тебя.

— Теперь вы говорите как Эмбри, — бормочу я, и, возможно, это было ошибкой, потому что рот Мерлина неодобрительно сжимается.

— Неужели?! Ну, не так уж иррационально полагать, что у тебя была сила, чтобы навредить Максену. Один взгляд на его лицо в ту ночью в Лондоне, и я понял, что он проиграл тебе. И именно поэтому я познакомил его с Дженнифер Гонсалес и сделал все возможное, чтобы они поженились.

— Вы подложили ему Дженни, чтобы удержать подальше от меня? — Я понятия не имела, что думать, хотя точно знала, как себя чувствовала. Медленно по моему телу расползался гнев. — Вы ужасно хотели, чтобы я держалась подальше от него, и поэтому заставили его жениться на другой?

— Я не заставлял его ничего делать, — мягко говорит Мерлин. — Я познакомил его с Дженнифер и поощрял их привязанность, но в конце концов он сам сделал выбор. Он выбрал ее.

Я понятия не имею, почему это все еще причиняло острую боль, но именно ее я и чувствовала. Я обхватываю себя руками.

— Я никогда не понимала, — бормочу я, — почему я вам так сильно не нравилась.

— Я сказал тебе, — проговорил он, направившись к двери, — я беспокоился, что ты навредишь Максену. Я все еще об этом беспокоюсь, но теперь это уже не в моих руках. Возможно, это — тоже судьба. Все это — наши судьбы.

— Я не причиню ему вреда, — говорю я, следуя за гостем к двери.

— Ты не собираешься этого делать. Не так, как ему хочет причинить боль его сестра. Но ты навредишь ему гораздо больше, чем она. Моя единственная надежда — это знание, что ты принесешь ему больше радости, чем боли.

— Вы не можете ничего об этом знать, — произношу я, ненавидя, каким раздражительным звучит мой голос. — На самом деле вы — не волшебник. — Затем добавляю ради семилетней Грир: — Не так ли?

Мерлин снова смеется, тем же смехом, заполняющим всю комнату, и, вопреки, мой гнев немного утихает.

— До свидания, мисс Гэллоуэй. Я уверен, что мы скоро увидимся.

Я придерживаю дверь, пока он выходит, и когда Мерлин встает на верхнюю ступеньку, со мной что-то происходит.

— Вы сказали, что не расскажете мне эти слухи об Эше, потому что не должны их рассказывать. Но тогда почему вы почувствовали, что можете рассказать мне о родителях Эша?

Мерлин поворачивается ко мне и улыбается. Похоже, его не пугает жестокий ноябрьский ветер.

— Разве ты еще не догадалась? Эта история — также и моя история.

До меня доходит. Не могу поверить, что раньше не догадалась.

— Вы были тем мальчиком, не так ли? Мальчиком из поместья, который провел Лютера в ее комнату?

— После того, как сестра Максена рассказала ему правду, он рассказал ее мне. Я понятия об этом не имел, пока не услышал историю полностью. Я никогда не забывал ту ночь, ту ночь, когда я встретил президента. Я никогда не забывал, каким грустным он выглядел, каким... опустошенным... был из-за любви к кому-то. Но после того как Максен рассказал мне эту историю, я сложил все части и понял, что задолго до этого должен был знать, что он — сын Лютера. Возможно из-за этого опустошенного взгляда? Максен ходил с ним годами, всякий раз, когда думал о тебе.

И с этими словами Мерлин ушел, а с ним ушел и мой гнев. Осталось замешательство, осталось неверие, но гнев исчез, оставив на своем месте дыру. Я смотрю, как он садился в ожидающую машину и уезжает, а затем закрываю дверь. Мое тело гудит из-за множества разных эмоций. Пришло время для кофе с бурбоном, которое я пообещала себе ранее, хотя, я все-таки откажусь от кофе и перейду прямо к бурбону.

И пока я наливала себе стакан «Блэнтонс», то поняла, что на самом деле Мерлин так и не ответил на мой вопрос о том, является ли он волшебником. Я откидываюсь на спинку кухонного стула и внимательно смотрю на виски, вспоминая, как первый раз встретила Мерлина. Вспоминая свой первый поцелуй с Эшем, свою ночь с Эмбри и все, что произошло с тех пор. Я думаю о сестре Эша и о странном блеске в глазах Абилин, о предстоящем ужине и о слухах, окружающих мужчину, которого я любила; о слухах настолько темных, что все боялись произнести их во всеуслышание.

Под конец я думаю об Эмбри, о том, что мое сердце все еще по нему тоскует. О том, что я все еще тайно хочу, чтобы его сердце тосковало по мне.

Я выпиваю виски за четыре больших глотка, не прерываясь, чтобы вздохнуть, а потом наливаю себе еще. Мы с Эшем собирались быть вместе, на этом история должна закончиться, у нашей сказки будет счастливый конец. Но почему-то у меня было такое чувство, что с этого все только начнется.

Я залпом выпиваю виски и наливаю себе третий стакан.

ГЛАВА 17

Шелковое аквамариновое платье приятно шуршит, пока я поднимаюсь по лестнице на второй этаж резиденции президента. Этот звук, издаваемый моей многоярусной юбкой, был достаточно громким, наряду с нежными звуками музыки, доносившимися снизу. Скоро должен начаться ужин, струнный квартет играл Шопена, пока гости болтали за коктейлями и закусками. Учтивая, что большую часть вечера я буду рядом с Эшем, мне хотелось найти его до начала ужина. Хотелось разделить мгновение только между нами двумя, прежде чем начнут мигать камеры и распространятся слухи. До того, как голодные волки поймут, что они только что нашли свой следующий ужин.

Из гостиной доносится знакомый звук, и я захожу через открытую дверь со словами:

— Бельведер сказал, что я могу найти тебя здесь.

Эш был не один.

Словно принц или кинозвезда в новеньком черном смокинге, он сидел на диване, наклонившись вперед; его длинные ноги были слегка согнуты, все его тело окружал ореол силы. А Эмбри (тоже в смокинге) сидел на ковре перед Эшем. Было очевидно, что они оба были вовлечены в серьезную беседу (между бровями Эша залегла глубокая морщина, а плечи Эмбри были опущены), но это меня не остановило. Поскольку Эмбри не просто сидел перед Эшем, он стоял на коленях. Стоял на коленях перед Эшем так же, как могла бы стоять я: между его вытянутыми ногами — заключенная в клетку его стоящих на полу ступней в блестящих черных туфлях. Стоял на коленях перед Эшем, словно для него это было естественное место в мире. А Эш не только наклонился вперед, но и удерживал рукой облаченное в смокинг плечо Эмбри, будто они собрались подраться или поцеловаться.

Мою сердцевину пронзает бездумное желание, и грудь напрягается из-за незнакомого волнения.

Оба мужчины замирают при моем появлении, глядя на меня с такими выражениями лиц, которые я не сразу распознаю. Возможно, вина, или, просто виноватое удивление, или, нечто более сложное, похожее на облегчение, переплетенное с гневом... или на гнев, переплетенный с облегчением. И я не знаю, какое выражение сейчас на моем лице, потому что даже я сама не понимаю, что чувствую. Они просто говорили, они — лучшие друзья, президент и вице-президент, и они, естественно, могли разговаривать друг с другом.

Но вот так? И я чувствую прилив ревности из-за их близости, из-за их общей истории — ничего не могу с собой поделать. Сколько лет Эмбри мог находиться так близко к Эшу, а Эш мог смотреть в светло-голубые глаза Эмбри, в то время как я была отвергнута ими обоими? Как часто они могли касаться друг друга и говорить друг с другом. Сколько вечеров начиналось вот так, в то время как все мои вечера начинались с одиночества?

Они оба одновременно двигаются. Эш отпускает плечо Эмбри, а Эмбри отклоняется назад и устраивается на ковре на боку, опершись на один локоть, представляя собой образец непринужденной элегантности и легкости. Он выглядит почти незаконно декадентским, особенно в этом смокинге.

— Грир, — произнес Эш, и единственное, что я услышала в его голосе, — это нежность. Счастье от того, что я была здесь. Я, должно быть, вообразила себе вину и гнев; я, должно быть, ошиблась, думая, что то, что Эмбри стоял на коленях перед Эшем, имело какой-то тайный смысл. И я, конечно же, воображала себе странные тянущие ощущения в моей груди при виде этих двух мужчин, которые были столь серьезны и хорошо друг друга знали. Я воображала себе почти болезненную интенсивность тепла в моем животе при виде Эмбри, стоявшего на коленях между ногами Эша.

— Ты похожа на принцессу, — говорит Эмбри, пока я приближалась к дивану.

Его голос и выражение лица были поддразнивающими и дружелюбными, но глаза рассказывали совершенно другую историю. Его глаза говорили, что он помнил, как я выглядела под одеждой; что он помнил, какая я на вкус, и как ощущалась. Из-за того, что всю эту неделю мне запрещалось испытывать оргазм, я стала болезненно чувствительной; я возбуждалась с пол-оборота, и постоянно напоминала ь себе о том, что нужно нормально дышать.

Я была здесь не с Эмбри. Я была здесь не для него. Я была здесь для Эша. Эша, Эша, Эша.

Ох, ну почему Эмбри так хорошо сейчас выглядит? Почему он так хорош, развалившись на боку, словно тигр, а его голубые глаза похожи на мерцающие ледники? Было слишком тяжело находиться рядом с ним даже в лучшие времена, но теперь, когда я так сильно жаждала удовольствия, что могла кончить от одного единственного прикосновения, это было убийственно.

Я сажусь на диван рядом с Эшем — это движение было преднамеренным и точным. Эш внимательно за мной следил, всматривался в меня, из-за чего морщинка на его лбу стала немного глубже.

— Очень красивое платье, — говорит он, протянув руку и проводя вдоль линии декольте.

Вырез не был скандально глубоким, но лиф корсета вытеснял мои набухшие груди, а его палец скользит по их выпуклому изгибу. Я издаю судорожный вздох, почти стон, а затем слышу, как Эмбри вскакивает на ноги.

— Я должен оставить вас одних, — произносит он, направляясь к двери.

— Эмбри, — зовет его Эш.

Но Эмбри не оглянулся, лишь махнул рукой в сторону Эша.

— Увидимся внизу, — произносит он, а потом уходит.

Эш стал задумчивым. И я подумала, что сейчас должна все ему рассказать. Объяснить, что произошло в Чикаго между мной и Эмбри, рассказать все о той ночи, но я не знала, как начать. А также не знала, как закончить, потому что если расскажу Эшу эту историю, он мгновенно сможет понять, что я все еще неравнодушна к Эмбри. Что с моими чувствами к нему еще не было покончено. И не было способа озвучить то, что мои чувства к Эмбри вовсе не отменяли мои чувства к Эшу. Они были взаимосвязаны и переплетены. Они накладывались друг на друга. Я испытывала чувства к обоим мужчинам одновременно, в одно и то же время. Даже я не понимала, как в моем сердце умещались чувства к ним обоим. Как же я могла ожидать, что это поймет Эш?

Мы проводим еще несколько минут в тишине, а затем Эш протягивает ко мне руки. Он легко притягивает меня к себе на колени, и оставляет легкий поцелуй на обнаженной коже задней части моей шеи. Одна рука располагается на моем животе, удерживая меня рядом с ним, а другая копается в моих юбках, скользя вверх по моим гладким ногам к бедрам.

Я с радостным вздохом раздвигаю ноги и чувствую, как широкие подушечки его пальцев исследуют мою киску через кружевные трусики.

Он подцепляет кружево одним пальцем, чтобы продолжить свое исследование.

— Мокрая, — говорит он хриплым голосом. — Ты уже мокрая. Для меня?

— Да, — стону я, дрожа — его пальцы ущипнули мой клитор. — Для тебя.

— Потому что эта киска моя. Только моя. Она становится мокрой только для меня, верно?

Не преувеличивая, я выдыхаю:

— Да, да. Это твоя киска. Она мокрая для тебя. — И это было правдой, так или иначе, потому что даже когда я жаждала Эмбри, даже когда мое тело болезненно его желало, это было тесно связано с Эшем. Даже когда я подарила свою девственность Эмбри, это произошло из-за Эша. Мое тело не могло разделить желания к этим двум мужчинам.

Эш прикусывает мою шею, и игриво шлепает по клитору.

— Оставайся мокрой для меня, — приказывает Эш, вытаскивая свою руку из-под моей юбки. — И затем, после ужина, я собираюсь провести остаток ночи, заботясь о моей киске. Как тебе такое предложение?

Я вздыхаю.

— Думаю, время ужин будет длиться слишком долго.

***

Ужин проходит почти так же, как я и ожидала. Мы с Эшем вместе отправляемся в столовую, где нас встречает безумие камер и вопросов, и заинтересованное перешептывание гостей. Я немного чувствую себя Золушкой в шелковом зеленовато-голубом платье и с тонким хрустальным ободком, который уместился в моей высокой прическе. Абилин попыталась уговорить меня одеться во что-то немного более дерзкое, сказав, что мне нужно максимизировать свой вход на политическую арену, но как только я увидела это бальное платье, то поняла, что оно — то самое. И из-за того, как Эш бросал на меня взгляды украдкой, я знала, что сделала правильный выбор.

Спустившись с лестницы, Эш целует меня в щеку (к радости толпы) и переходит к официальному приветствию к польскому президенту. Я присоединяюсь к другим гостям, надеясь, что без президента, привлекающего внимание, затеряюсь в толпе.

И терплю грандиозную неудачу.

Во-первых, из-за журналистов, а затем и из-за самих гостей (политиков и их жен, известных американцев польского происхождения, высокопоставленных военных чиновников). Большинству из них хотелось посплетничать и представиться мне, оценить из первых рук, насколько я важна для президента, и чем смогу быть им полезна в будущем. Я знаю как играть в эту игру, поэтому улыбаюсь и смеюсь, пожимаю руки и ничего существенного не говорю, но делаю это так мило, что они не понимают этого, пока не отходят. Некоторые были смелее, навязчивее в своих высказываниях: «Серьезно ли все между вами и президентом?», «Как долго вы были вместе?», «Так мило с вашей стороны утешать этого благородного, мужественного человека, все еще не оправившегося после смерти жены».

Затем последовали речи (одна была произнесена польским президентом, а вторая — Эшем), и речь Эша была такой воодушевляющей, что почти пять минут после нее не прекращались аплодисменты.

А затем следует одно неприятное общение, после которого я остаюсь немного в шоке. Это происходит во время ужина, и хотя я должна была сидеть рядом с Эшем, его перехватили высокопоставленные лица в другом конце комнаты, из-за чего я осталась за столом наедине с другими гостями. Я достаточно разбиралась в политических разговорах, но они не приносили мне удовольствия, и когда подали основное блюдо (жареную утку с яблоками), я благодарю тишину, которая нависает над столом, пока мы едим.

Именно тогда женщина, сидящая рядом со мной, поворачивается и спрашивает:

— Так ты с ним уже трахаешься?

Годы практики не дают мне уронить вилку, и те же годы практики заставляют прямо на нее взглянуть. Волосы цвета воронова крыла. Бледная кожа. Зеленые глаза. На вид около сорока лет, изящная, красивая и с гладкой кожей. Она мне кого-то напоминала. Я смотрю вниз, на табличку рядом с ее местом.

Морган Леффи, сенатор.

Я намеренно избегала политиков с тех пор, как приехала этим летом в Вашингтон, но, увидев имя, я смогла припомнить скудную биографию сенатора Леффи.

1. Член Республиканской партии, но избрана в традиционно демократических штатах.

2. Верный сторонник военных действий против Карпатии (что могло объяснить, почему ее сюда пригласили сегодня вечером: чтобы продемонстрировать Польше солидарность в связи с их продолжающейся дипломатической напряженностью в отношениях с новой враждебной нацией).

3. Разведена, сейчас не замужем и не состоит ни с кем в связи.

4. Детей нет, в больших скандалах не замечена.

Хотя, казалось, было что-то еще, что я упустила нечто большее. Мне не удалось больше ничего припомнить.

Вся эта оценка происходит в мгновение ока. В следующий миг я спокойно спрашиваю:

— Простите?

— Я сказала, — отвечает она с кошачьей улыбкой, — ты трахнула Максена?

Я бросаю быстрый взгляд на обстановку вокруг нас, а она кладет холодную ладонь мне на руку.

— Никто не слушает, поверь мне. А теперь ответь, ты уже позволила президенту себя трахнуть?

— Это не ваше дело, — это самый безопасный ответ.

— Это означает «нет», — удовлетворенно произносит она. — Он уже причинил тебе боль?

Я чувствую, как от моего лица отхлынула кровь.

— Он тебя порол? Или связывал? Трахал в горло? Заставил тебя плакать, а потом просить большего, хотя твои слезы еще и не высохли?

Как она могла знать такое об Эше? Об этой его стороне?

— То, что между нами происходит, все еще очень ново, — осторожно отвечаю я. Словно сделав ход во время игры в шахматы. Пешка поставлена под удар на поле.

Она клюет на наживку.

— Тогда это «да», — говорит она, самодовольная осведомленность пронизывает ее слова.

Я смотрю ей в лицо.

«А ты трахала Эша? — хотелось мне спросить. — Он доминировал над тобой?» Мысль об Эше с кем-то еще заставляет мои ладони зудеть от зависти. Но мысль о нем с сенатором Леффи? Ну, из-за нее кинжалы чистой неразбавленной ярости пронзают меня прямо между ребрами. А мысль о том, что он делал с ней то же самое, что и со мной (командовал, контролировал, был грубым, оставлял уязвимой из-за потребности), наполняла меня чем-то более глубоким, нежели ревность, выносящая мозг потребностью защитить мою территорию от захватчиков, защищать ее до самой смерти.

Она одаряет меня еще одной улыбкой и делает глоток шампанского, словно знает, что происходит в моем сознании.

— Не волнуйся, Грир. На данный момент мы с Максеном прекратили трахаться. Нет необходимости ревновать.

На данный момент. Какой преднамеренный выбор слов. Меня охватывает практически неудержимое желание вылить мое шампанское ей на колени, но я этого не делаю. Вместо этого я заставляю себя абстрагироваться от своего гнева, оттеснить ревность и с удвоенной силой сфокусировать на ней свое внимание. На улыбке, изгибавшей уголки ее рта; на ее насмешливо изогнутых от удовольствия бровях. Ей хотелось, чтобы я вышла из себя, чтобы защищалась (она рассчитывала на то, что я отреагирую так, как бы она отреагировала на моем месте).

Но она — не я, а я — не она. Я одаряю ее небольшой улыбкой, которая, я знала, выглядит нерешительно и застенчиво.

— Сложно не ревновать, сенатор. Вы очень красивая особа, и, как я сказала минуту назад, у нас с президентом все только начинается. Полагаю, трудно быть уверенной в себе.

Казалось, что ее выбросило из колеи из-за моей честности и преднамеренного добродушия (и лесть, и честность, нашли точку соприкосновения где-то внутри этой могущественной женщины). Я слежу за ней, пользуясь своим преимуществом.

— Вы ведь хорошо знаете Максена? Он вам тоже причинил боль? Я хочу его порадовать, но до сих пор я новичок в нашей… эм… договоренности.

Каждое слово пело с искренней честностью, пело с подчинением.

«Ты такая красивая и искушенная, — шептали ей мои слова. — Ты знаешь больше меня, ты знаешь этого мужчину лучше меня».

И это сработало. Ее довольная улыбка остается на лице, но она уже не проницательна, просто удовлетворенная.

— Должна признаться, что удивлена тем, что он выбрал тебя, — произносит она, снова взглянув на меня. — Молодой академик, внучка знаменитого либерала и феминиста Лео Гэллоуэйя. Ты кажешься последней девушкой на земле, которая смогла бы справиться с Максеном Колчестером. Не говоря уже о том, что ты — последняя девушка на земле, которая захотела бы это сделать. Несомненно, будет трудно радушно приветствовать всех демократов из Женской фракции Конгресса с отметинами от ремня на заднице, не так ли?

Ее издевка настолько не отражала действительность, что я чуть не смеюсь, но беру себя в руки. Всего за несколько предложений она раскрыла три разных слоя чувства обиды и полное невежество по отношению ко мне, но прежде всего, что было еще важнее, она раскрыла причину, по которой меня дразнила. Она хотела знать, почему я; почему Эш выбрал меня, а ее колкости показывали, что речь шла о чем-то более глубоком и более неистовом, чем простое политическое любопытство.

— Вообще-то я являюсь членом партии президента, — мягко говорю я. — А не партии моего деда. — Я изменила свое членство в тот день, когда Эш объявил о своем намерении баллотироваться на пост президента в качестве кандидата от третьей стороны. Мерлин в течение многих лет закладывал фундамент для третьей партии и на государственном, и на национальном уровнях, а когда любимый герой нации стал лицом новой партии, я была не единственной, кто сменил партию. — И, — продолжаю я с открытым и искренним выражением лица, пока «двигаю свою следующую шахматную фигуру», — я никогда не сталкивалась с проблемой, где переплетаются предпочтения в постели и феминизм. А вы? Не поэтому ли вы с Максеном не вместе?

Шах.

Ее губы сжимаются, указывая на вспышку раздражения, а затем она наклоняется вперед, и в первый раз ее голос был действительно холоден.

— Будь осторожна, Грир. Ты прыгаешь выше головы, ты не справишься с Максеном Колчестером. Ты и понятия не имеешь о том, на что он способен; о том, что он делал. Какие секреты он хранит. Какую ложь рассказывает.

Я вспоминаю предупреждение Абилин, уклончивость Мерлина, и меня словно ледяной водой окатывает. Сколько людей знают секреты Эша? Почему я единственная остаюсь в неведении?

Морган видит, что ее удар наконец-то достиг цели, и произносит холодным и довольным голосом.

— И ты когда-нибудь задумывалась над причиной того, почему вы с Максеном еще не занимались сексом? Возможно, он тебе сказал, что хочет подождать, что не хочет торопиться, но поверь мне, ни один мужчина не может продвигаться в этом вопросе настолько медленно. Нет, если только он не получает желаемого откуда-то еще.

Шах и мат. И счет в ее пользу.

Я не слышу собственных мыслей из-за грохота пульса в моих ушах, ревности и страха (потому что она нашла мою настоящую слабость, мою настоящую незащищенность), и чувствую глупое нелепое жжение от накатывающихся слез. «Сосредоточься! — приказываю я себе. — Не позволяй ей увидеть, как ты расстроена!»

Меня спасает тяжелая рука, опустившаяся на мое плечо; я смотрю вверх и вижу Эмбри, улыбающегося мне и Морган. Его рука лежит и на ее плече, но соседка не выглядит растерянной, а только раздраженной и скучающей, что вызвано близким знакомством и привычкой. Я пялюсь на них обоих, Морган в бледно-сером платье от Dior, а Эмбри — в смокинге с заниженной талией. Они оба были такими стильными и элегантными, их позы излучали уверенность и привилегированность. Что-то, наконец-то, просачивается из моей памяти. Частичка информации из прошлого. Что-то из той речи, которую читала Морган перед Сенатом несколько лет назад.

Что-то о ее любимом человеке, который сражался в Карпатии.

— Грир, — говорит Эмбри. — Вижу, ты, наконец-то, встретилась с моей сестрой.

ГЛАВА 18

— Сводной сестрой, — ледяным тоном поправляет Морган.

— Со сводной сестрой, — весело признает Эмбри. — Но мы оба обладаем одинаковым обаянием, не так ли?

— Нет необходимости в сарказме, — произносит Морган, смотря в сторону от нас, словно мы ей наскучили. — Мы все знаем, что ты здесь для того, чтобы спасти принцессу от злой ведьмы.

Улыбка Эмбри становится еще шире.

— Твои слова, сестренка, не мои.

Морган на самом деле смущается.

— Не называй меня так здесь.

— Ты знала, — говорит Эмбри, словно не слыша, — что сестренка попросила сесть рядом с тобой, как только услышала, что ты придешь на ужин? Этот забавный факт я только что узнал от Бельведера, которому сказал об этом секретарь, организовавший этот прием. Итак, к чему бы это, Морган? Ты ведь не собиралась сделать какую-нибудь пакость, не так ли?

— Я просто хотела лично встретиться с «будущей знаменитостью» Грир Гэллоуэй, — Морган смотрит на меня, оценивающе. — Увидеть девушку, которой так поглощен президент.

Рука Эмбри обвивается вокруг моего плеча в защитном жесте.

Морган этого не упускает и поднимает бровь.

— Значит, ты тоже ей поглощен? Как интересно.

Что-то мелькает на лице Эмбри (вероятно обеспокоенность), но быстро исчезает.

— Скоро начнутся танцы, Морган, но, несмотря на то, насколько восхитительно это маленькое воссоединение семьи, боюсь, что мы с Грир должны тебя покинуть.

Эмбри помогает мне встать, но прежде чем мы сбегаем, я чувствую на своем запястье холодную руку Морган.

— Не забудь, что я тебе сказала, — тихо произносит она, и в ее голосе нет злобы, лишь что-то похожее на настойчивость. — Ты прыгаешь выше своей головы.

— Достаточно, Морган, — говорит ей Эмбри. — Ты сделала свое страшное дело. А теперь оставь нас в покое.

Морган с хмурым видом откидывается на спинку стула, а я освобождаю свое запястье и позволяю Эмбри меня увести, чувствуя, как скручивается мой желудок.

— Не позволяй ей себя расстраивать, — говорит Эмбри, пока мы петляем между столами, направляясь в дальний угол столовой, где стоит Эш в окружении высокопоставленных лиц, разговаривающих и потягивающих водку премиум-класса.

— Она ревнует. Она и Эш... ну, между ними кое-что было. Это не очень красивая история.

— Я это и так уже поняла. — Я глубоко вздыхаю. — Они раньше трахались?

Эмбри вздрагивает.

— Мне ненавистно, когда такое замечательное слово применяется в отношении такого недолговечного глупого события. Они встретились в первый год службы Эша, за три или четыре года до Каледонии.

«За три или четыре года до того, как он встретил меня», — думаю я, подсчитывая в уме.

— И между ними было ни что иное, как попытка отдохнуть и расслабиться. Длительностью в одну неделю. Четырнадцать лет назад.

Меня не часто поражала наша с Эшем разница в возрасте, но на мгновение я ошеломлена. Ошеломлена тем фактом, что он трахал Морган Леффи в то время, как я — одиннадцатилетняя девчонка — скакала по пентхаусу своего деда.

— Значит, с тех пор между ними ничего не было? — спрашиваю я. — Просто у меня сложилось совершенно иное впечатление.

На лице Эмбри появляется целенаправленное открытое выражение, а его голос становится намеренно честным и небрежным.

— Это был последний раз, когда они трахались, я в этом уверен.

Он лжет. Или не говорит всю правду, но прежде чем я успеваю надавить, он притягивает мою руку и помещает на сгиб своего локтя.

— Давай перестанем говорить о моей сестре. Я недавно съел, наверное, тринадцать вареников перед польским президентом, чтобы произвести на него впечатление, и меня и так подташнивает. Кроме того, есть гораздо более важные вещи, о которых мы можем поговорить. Например, сколько раз ты собираешься танцевать со мной сегодня?

Я ему улыбаюсь.

— Столько, сколько ты захочешь.

Его глаза вспыхивают.

— Сначала ты должна потанцевать с Эшем. Но потом ты — моя.

В этих его словах я слышу эхо тех слов, что он произнес во время той ночи, когда мы были вместе, и из-за чего моя кровь начинает закипать.

«Ты со мной, а не с ним».

«Вот так. Это все мое».

Он отводит взгляд, прочистив горло, словно осознав, насколько двусмысленно прозвучали его слова.

— Я имею в виду, для танцев, конечно же. Эй, может быть, мы сможем убедить квартет сыграть Рианну, они, вероятно, знают ноты, верно?

Я хихикаю, и он тоже, но это не развеивает неудобную напряженность между нами. Я чувствую что-то сродни облегчению, когда мы добираемся до Эша и польских дипломатов.

Эмбри отводит мою руку, разжимает пальцы, и с преувеличенной формальность помещает их в протянутую руку Эша.

— Ваша дама, милорд.

Пальцы Эша обхватывают мою руку, и он легко притягивает меня к себе, другой рукой твердо удерживая стакан с водкой.

— Вы, должно быть, безоговорочно доверяете этому мужчине, позволяя ему иметь беспрепятственный доступ к такой красотке, — произносит польский президент с ужасным акцентом.

Я чувствую, как Эмбри застывает позади меня, и ощущаю, как к моим щекам приливает кровь.

— Так и есть, — отвечает Эш. — Я доверил бы ему свою жизнь.

— На самом деле, и я доверяю вице-президенту настолько, что позволяю ему иметь такой беспрепятственный доступ к Максену, — шучу я, чтобы скрыть дискомфорт, но Эш не смеется вместе со всеми остальными.

Так же, как и Эмбри.

Я смотрю на него, а затем на Эша, поймав их на том, что они смотрят друг на друга. Мое сердце с грохотом ударяется о ребра, и без всякой на то причины, я вспоминаю, насколько напряженным и голодным ощущается мое влагалище. Я ощущаю там пустоту.

— Грир, не думаю, что ты официально знакома с президентом Польши, — произносит Эш, поднимая новую тему для разговора, чтобы гости не заметили беспокойное напряжение, повисшее между нами тремя. — Грир, это Андрэш Левандовски. Президент Левандовски, это Грир Гэллоуэй — преподаватель в «Джорджтауне» и очень важная для меня женщина.

Левандовски наклоняется и быстро целует мою руку, и именно в этот момент к нам подходит Бельведер.

— Мистер президент, все готово к танцам.

— Полагаю, это — намек, — говорит Эш. — Президент Левандовски, не хотите ли вы с миссис Левандовски присоединиться к нам?

Иностранный лидер, выглядя немного взволнованным, находит свою жену, и мы вчетвером отправляемся на танцпол. Группа исполняла оркестровую версию известной польской народной песни. Я оказываюсь в объятиях Эша. Рукой обхватываю его теплую шею, а его ладони располагаются на моей талии. Мы начинаем двигаться, и я тихо хмыкаю от того, как неестественно двигается Эш.

Он в ответ гримасничает.

— Не смейся надо мной. Мне пришлось хорошо поработать, чтобы танцевать хоть так. Знаешь, раньше я двигался намного хуже.

— Я не понимаю, как такое возможно, — смеюсь я, стараясь избежать столкновения с польской парой. — Мне стоит перекинуться парочкой слов с твоим учителем.

— В любое удобное для тебя время, — произносит в ответ Эш, подмигивая мне. — Он стоит вон там.

Я смотрю в ту сторону, куда указывает Эш, и затем смеюсь еще сильнее.

— Тебя научил танцевать Эмбри?

— Когда ты находишься на военном положении и в ожидании, то у тебя много свободного времени, — говорит Эш, защищаясь. — Нам нужно было как-то развлечься.

— Значит, он научил тебя танцевать?

— Мы по очереди танцевали в роли мужчины, если тебе интересно, — произносит Эш в шутку, но я не могу не вспомнить, как его рука сжимала пиджак смокинга Эмбри, и как Эмбри стоял на полу на коленях между ног Эша.

Эш замечает мои покрасневшие щеки раньше меня, протягивает руку и гладит пальцами мою щеку.

— Ты покраснела, — замечает он.

— Я... — Нет. Я не могла рассказать ему о вещах, промелькнувшие в моей в голове. — Мне просто жарко.

Он мгновение смотрит на меня, и я вижу, как он решает отложить этот вопрос на потом, затем произносит небрежным тоном:

— Вы с Эмбри, похоже, быстро подружились.

Ну, если я раньше краснела, то уверена, сейчас от моего лица отхлынула вся кровь. Я лишь киваю, хотя голос в моей голове кричит: «Скажи ему правду, скажи ему правду!».

— Мне очень приятно видеть, что вы так хорошо ладите, — продолжает он. — Для меня вы — два самых важных человека в мире, помимо моей матери и сестры, и я хочу, чтобы мы все были близки.

«Ты не представляешь, насколько мы с Эмбри близки», — захотелось мне сказать. Я должна была сказать. Но слова застряли в моем горле.

Сейчас мы с Эмбри не были вместе и больше никогда не будем вместе... так какая разница, что было в прошлом? Если я расскажу Эшу о той ночи в Чикаго, это лишь добавит напряженности между нами тремя, и, очевидно, что ее и так уже было достаточно.

Прекрати все логически обосновывать. Ты знаешь, что врать — нехорошо. Расскажи правду.

Но момент проходит. Мы кружим по танцполу.

— Я слышал, что ты также имела удовольствие встретиться с сенатором Леффи, — спрашивает неожиданно Эш.

— Да, — немного мрачно отвечаю я. — Мы с ней не скоро станем друзьями, на случай, если тебе интересно.

— Нет, — смеется Эш, — я и не думал, что это возможно. Что она тебе сказала?

Здесь я решаю быть честной.

— Она сказала, что вы двое трахались. Сказала, что ты — лжец. И предупредила меня, что я не справлюсь с тобой.

Эш моргает от удивления.

— Вау. Она в это углубилась, не так ли?

— Да.

Его лицо становится задумчивым.

— Боюсь, Морган не очень меня любит.

— Почему?

Он вздыхает.

— По многим причинам. Всех и не перечислить. На самом деле у нее так много причин не любить меня, что это судьба. Нам суждено быть врагами.

— Полагаю, что этих причин не было, когда ты ее трахал?

Его рука внезапно сжимается на моей талии, и Эш собственнически притягивает меня так близко к себе, что я чувствую, как мое платье цепляется за его ноги во время танцевальных па.

— Тебе идет ревность, — произносит он, наклоняя голову, чтобы говорить мне на ушко. Я дрожу от ощущения теплого дыхания на моей коже. — Но тебе не нужно ревновать. Это было очень давно. У нас не было секса уже четырнадцать лет.

Я уже собираюсь вздохнуть от облегчения, когда Эш признает:

— Но с тех пор мы были вместе в сексуальном плане.

Ревность снова вонзает нож между моими ребрами.

— И когда в последний раз вы были вместе «в сексуальном плане»?

Его зеленые и слишком виноватые глаза смотрят на меня в тусклом свете столовой.

— Месяц назад.

— Месяц назад? — повторяю я. Мне захотелось вырваться из его рук и унестись прочь, но я не могу. Слишком много глаз смотрят на нас, слишком много репутаций на кону, и кроме того, я не могу предъявлять каких-либо претензий из-за сексуального опыта Эша. Не могу предъявлять каких-либо претензий из-за того, что он делал, прежде чем мы поцеловались в церкви Святого Томаса Беккета.

Эш сжимает меня крепче, склонив ко мне голову. Черт бы его побрал за то, что прямо сейчас он был таким чертовски красивым, за его рельефное тело и полные губы. Из-за этого я не могу отстраниться, не могу его игнорировать.

— После смерти Дженни, — произносит он тихо, — мне было больно. Рак прогрессировал очень быстро, она умерла через две недели после того, как ей поставили диагноз. Времени, чтобы скорбеть и все обдумать, не было. Я все еще был вовлечен в предвыборную кампанию. В предвыборную кампанию, которая перестала иметь какое-либо значение. После похорон я чувствовал себя самозванцем в своей собственной жизни. Словно я проснулся в теле другого человека. Я не смотрел на себя в зеркале. Не мог слышать своего собственного голоса. Однажды я застегивал запонки, и осознал, что не узнаю свои собственные руки. Казалось, они принадлежали марионетке. Словно я умный деревянный механизм, а не человек из плоти и крови.

Эш впервые говорил со мной о Дженни, и мое сердце разрывалось за него, за того Эша, который в прошлом году чувствовал себя таким чуждым и плывущим по течению. Я сжимаю его шею, и он вздыхает, словно этот жест его успокоил.

— Мы с Морган сталкивались друг с другом бесчисленное количество раз. Она — сводная сестра моего лучшего друга и влиятельный сенатор из Комитета по вооруженным силам. И через неделю после смерти Дженни наши миры снова столкнулись. Мерлин уговорил меня вернуться в предвыборную борьбу, произнести агитационную речь в Вирджинии (предполагалось, что все будет легко). Послание, с помощью которого я агитировал избирателей в течение года в государстве, которое любит военных. И я облажался. Я запинался и заикался, и это было нормально в то время (все так стремились списать это на поведение горюющего мужа), но это не продлилось бы долго. И я это знал, я знал, что, если не смогу разобраться со своим дерьмом, то проиграю. Так что было важно, сколько фотографий запостили в «Твиттере» о том, что я кладу розы на могилу Дженни, — он делает паузу. — В ту ночь я пошел домой, планируя напиться. И решил, что на следующий день позвоню Мерлину и скажу, что все кончено. Я собирался снять свою кандидатуру с выборов. В любом случае, добиться желаемого, используя пропуск третьей партии, было несбыточной мечтой. Я не мог выиграть в таком состоянии. Я был похож на... оболочку. На призрак.

— Но ты ему не позвонил, — бормочу я. — Из-за чего ты передумал?

Его глаза пронзают меня.

— Из-за Морган.

Ах! Нож. Ребра. Мерзкая, мерзкая боль.

— В ту ночь она появилась у моей двери. Мы четырнадцать лет лишь обменивались вежливыми словами, и все же она была там. «Я знаю, что тебе нужно, — сказала она, — и тебе нужно пойти со мной». Я был слишком подавлен, чтобы с ней бороться. Она сказала, что мы выпьем в баре, но пошли в другое место. Полагаю, ты могла бы назвать это темницей или секс-клубом.

Эш замолкает и улыбается из-за изумленного выражения на моем лице.

— Для той, кто признает себя сабмиссивом, ангел, ты кажешься довольно потрясена идеей о секс-клубе.

— Нет-нет, — спешу я преуменьшить свое удивление. — Это невероятно круто. Я уверена в том, что многие люди это делают и ходят в такие места, и так далее... — я перестаю лепетать, понимая, насколько нелепыми казались мои слова.

Тихий смех.

— Я и забыл, — бормочет он, — насколько ты молода. Насколько неопытна. Нормально быть от этого в шоке. Нормально испытывать любопытство или бояться, или даже испытывать беспокойство. Я лишь прошу, чтобы ты слушала непредвзято и попыталась понять, через что я тогда прошел.

Он делает глубокий вдох и продолжает.

— Я давно знал, что мои вкусы в постели немного... экстремальны. Полагаю, всегда было так, но война... — он на мгновение закрывает глаза, а затем снова открывает, — война сделала их необходимыми. Это росло и росло во мне, и игнорировать, потребность, которая казалась огнем в моих жилах стало невозможно, я просто не мог потушить это пламя. Я не мог вырезать его из меня, как бы я ни старался. А я старался. С Дженни я много лет пробовал это сделать. Она не была похожа на тебя, Грир, нисколечко. Она так сильно меня любила и хотела угодить, но я видел, как она вздрагивает всякий раз, когда я случайно становился слишком грубым; видел, что ее тело не реагировало ни на что, кроме нежности. Я любил ее, Грир. Я давал ей нежность, а после того как она засыпала ночью, я лежал без сна и думал о тебе. — Тень накрывает его лицо. — Я не горжусь этим. Но чем больше я пытался бороться со своим желанием, тем сильнее становилась необходимость, тем более продуманными становились фантазии. Я думал о том, чтобы дать выход своему разочарованию на тебе. Все то, что не мог сделать со своей женой… я тысячу раз проделывал с тобой в своей голове. Взнуздывал тебя, шлепал, использовал на тебе веревки, кнуты, смазку. И в моих фантазиях ты меня благодарила. Была покрыта следами от хлыста и моей спермой, макияж размазан на лице, и ты меня благодарила. И затем я тебя трахал.

— Иисус Христос, Эш, — учащенно дыша, шепчу я.

— Это уже слишком? — спрашивает он, нахмурив брови.

— Мы можем уйти с ужина? Я хочу, чтобы ты все это со мной сделал прямо сейчас.

Он слегка щипает меня за талию.

— Веди себя хорошо. Я признаюсь тебе в том, каким ужасным мужем был для Дженни, и если ты умна, то еще раз подумаешь о том, стоит ли связываться со мной.

— Ты когда-нибудь причинял Дженни вред или делал что-либо без ее согласия?

— Нет.

— Ты делал все возможное, чтобы ее любить и заботиться о ней?

— Да.

— Тогда я не собираюсь еще раз обдумывать, — уверяю его я, поглаживая шею. — Тебе стоило быть с ней честным, и не думаю, что правильно было так много обо мне фантазировать, пока ты был на ней женат. Но, учитывая обстоятельства, это простительно, и не думаю, что между нами произойдет что-то в этом роде.

— Ебать, нет, этого не будет, — тихо говорит Эш, и боже, это слово, соскользнувшее с его языка... как только я его услышала, мои соски превратились в плотные бутоны.

— Так что случилось, когда Морган привела тебя в секс-клуб? После долгих лет отказа от своих желаний у тебя был секс, в котором ты нуждался?

— Прежде всего, главное, Грир, у меня там не было секса. У меня не было секса с женщиной с тех пор, как умерла Дженни. Ты станешь моей первой.

Я чувствую трепет облегчения, лестного возбуждения.

— Но да, клуб был тем местом, где я смог в первый раз открыто доминировать. Морган познакомила меня с опытными доминантами, которые показали, как осуществлять контроль и безопасно причинять боль, а затем я смог встретить там саб, которые хотели от меня контроля и боли. Однако в эту первую ночь я никого не встретил. Мы добрались до клуба, и прямо там, в открытую, Морган разделась догола и вложила в мою руку флогер. — Эш грустно улыбается — После трех ударов я был твердым. После пяти, вспомнил звук своего собственного голоса. А после десяти, руки, которые держали флогер, снова были моими собственными руками. Я вернулся в свое тело. Каким-то образом.

— Но у тебя не было секса?

Взгляд сильного отвращения, такой быстрый и мимолетный, что я думала, а не показалось ли мне.

— Я стал твердым из-за доминирования, а не из-за женщины. Я к ней не прикоснулся, и, если бы я не был так расстроен смертью Дженни, то никогда бы ей не позволил зайти так далеко. Я отбросил флогер и вызвал такси домой, оставив ее обнаженной в этой комнате. Я позвонил ей на следующий день. Сказал, что больше к ней не прикоснусь, но мне нужно туда вернуться. Это вполне ее устраивало (она, на самом деле, госпожа, понимаешь. Она предпочитала быть на другой стороне боли), и с тех пор я много раз был в том клубе вместе с ней, но, ни разу не повторял то, что произошло в мое первое посещение. Мы бок о бок пороли саб, использовали флогеры, кнуты, паддлы, но мы никогда не трогали друг дуга, ни посредством кнутов, ни как-то иначе.

Это меня удовлетворило, но лишь немного.

— Я не понимаю, как она может так сильно тебя ненавидеть, и в то же время все же не возражать быть выпоротой тобой. Особенно, если она — госпожа.

— Это было для нее широким жестом, — признает он, — хотя в этом клубе требуют, чтобы все доминанты в рамках их обучения испытали на себе порку, хотя бы один или два раза. Но что касается вопроса «почему»... мы с Морган, к сожалению, связаны уникальными способами, с которыми ничего не можем сделать, которые никак не можем изменить. — Эш пожимает плечами. — Я полагаю, что, как бы сильно она меня ни ненавидела, была часть ее, которая была вынуждена выразить сочувствие или предложить помощь. И думаю, что этот способ она знала лучше всего, и она достаточно хорошо помнила время, которое мы провели вместе, чтобы знать, что именно это мне и нужно. Здесь мы можем быть врагами, но на нейтральной почве — мы друг друга уважаем. В конце концов, у нас много общего.

Я киваю. Думаю, что начала понимать место Морган в истории Эша, хотя понимание ничем не притупляет уколы зависти, которые я чувствую, думая о них двоих в том клубе; зная, что они когда-то занимались сексом.

— Так тебя тоже пороли в рамках твоего обучения? — с любопытством спрашиваю я. Трудно представить моего высокого мускулистого солдата связанным или прикованным к месту цепью, спокойно подчиняющегося, пока на нем используют кнут либо паддл.

— Я испытал на себе все, что хотел сделать с кем-то другим. Небезопасно и нечестно что-то делать с другим человеком, когда ты не знаешь точно, каково это, — он наклоняется к моему уху. — И все уместилось в довольно длинный список, Грир. Надеюсь, ты готова.

— боже, да.

Эш с улыбкой выпрямляется.

— Я знал, что так и будет.

— А этот клуб… твоя репутация там в безопасности? Морган не может обратиться к прессе и сказать, что ты туда ходишь? Нет каких-либо фотографий?

Эш смеется.

— Моя маленькая, связанная с политикой принцесса. Конечно же, ты в первую очередь подумала именно об этом, о потенциальном скандале. Да, моя репутация была (и есть) в безопасности. Этот клуб обслуживает конгрессменов, послов и иностранных дипломатов. У них убийственные соглашения о неразглашении; нарушишь его и обнаружишь, что в твоей жизни все разрушено. Поверь мне… человек, который управляет этим клубом, намного могущественнее, чем я. И я — не первый президент, который захаживал туда в гости.

Я гримасничаю, думая о предыдущем президенте — облысевшем, низком и полном демократе с неухоженными бровями и мятыми костюмами.

— Тьфу.

— Ага.

— Мистер президент, — раздается голос.

Мы перестаем танцевать и поворачиваемся.

К нам направлялась высокая темнокожая женщина. Изумрудное шелковое платье облегало стройные изгибы и развивалось вокруг ее лодыжек. Кажется, что вся комната наблюдала за тем, как она пересекала практически пустой танцпол, отчасти из-за того, что она была красивой — темная-темная кожа, высокие скулы, натуральные пружинки волос длиной в несколько дюймов, подскакивали во время шагов. А отчасти потому, что этой женщиной была Кэй Колчестер, сводная сестра Эша и начальник его штаба. Она не стала прерывать наш танец, если бы не произошло что-то важное.

— Кей, — говорит Эш. — В чем дело?

— Было зафиксировано передвижение войск вдоль Карпатской границы с Украиной. Границу никто не пересек, но, безусловно, количество солдат увеличивается. Наши эксперты, просматривающие кадры со спутника, только сейчас это заметили; все было хорошо замаскировано, а это значит, все происходит не для показухи. Они что-то планируют, и не хотят, чтобы кто-нибудь об этом знал.

Мужчина, с которым я танцевала, исчез, а на его месте появился некто спокойный и отстраненный. Равнодушно-могущественный.

— Где пройдет брифинг?

— В Оперативном штабе. Он продлится недолго. Максимум двадцать минут.

Эш кивает.

— После этого мне нужно поговорить с нашими людьми в Украине и Польше. Возможно, еще и в Словакии. Я позвоню из Резиденции.

— Да сэр. Я все устрою. — Глаза Кей скользят ко мне, и деловитое выражение на ее лице исчезает. — Ты, должно быть, Грир. Не могу сказать, насколько я взволнована, что мой брат с кем-то встречается.

Я пожимаю ее руку, а Эш фыркает.

— Все только об этом и говорят. Я бы не сказал, что я настоящий монстр, с которым вы все имеете счастье работать.

— Ну, давай просто скажем, что я рада, что в качестве мальчишка для битья у тебя есть Эмбри, иначе все остальные страдали бы намного больше.

— Я бью его только тогда, когда он об этом просит, — говорит Эш, улыбаясь мне, а я слабо улыбаюсь в ответ, зная, что это шутка, но не была способна перестать кусать свою губу, думая об этом.

— В любом случае, — говорит Кей, закатив глаза после ответа Эша. — На этой неделе мой брат был совершенно другим человеком. Ты должна понимать, что он всегда вежливый и уважительный, и никогда не злится. Но определенно не болтливый. Он всегда серьезный и весь в работе. Однако, с прошлой недели, я поймала его, когда он улыбался. Перед другими людьми. А иногда даже смеялся. И исчез его отрешенный взгляд.

— Эш все время улыбается, — говорю я, глядя на него.

— Когда я с тобой, — тепло произносит он.

Эш наклоняется, и я ожидаю поцелуя в щеку, но вместо этого следует жаркий поцелуй в шею, и я еле собираюсь, чтобы не подогнулись мои колени. Вокруг нас раздается шепот, и я представляю, сколько снимков только что было сделано на телефоны, на которых был запечатлен президент с прижатыми к моей шее губами.

Но уверена, Эшу было все равно. Он прижимает свой лоб к моему и произносит тихо, чтобы не смогла услышать Кей.

— Сейчас мне нужно в Оперативный штаб. А после этого нужно будет сделать кое-какую работу.

— Я могу уйти, — предлагаю я. — Я знаю, ты сказал, что после ужина мы проведем время вместе, но...

— Оставайся, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты осталась.

— И ждала тебя?

— боже, да, — в его голосе звучат звериные нотки. — А ты будешь ждать?

— Да, — шепчу я.

— Я распоряжусь, чтобы Бельведер проводил тебя в Резиденцию, а я пришлю тебе инструкции в смс-сообщении. Держи свой телефон наготове.

— Так и сделаю.

— Это моя хорошая девочка.

Еще один поцелуй в шею, и вот он отворачивается. Они с Кей унеслись из комнаты, и я увидела высокую фигуру Эмбри, когда он последовал за ними.

Я глубоко вздыхаю, и со всем достоинством, начинаю пробираться через толпу любопытных зрителей, отправляясь на поиски Бельведера.

ГЛАВА 19

Несмотря на то, что я сама могу найти путь наверх, я благодарна присутствию Бельведера, когда он умело направляет меня через толпу гостей и журналистов.

— Итак, как прошло ваше первое официальное мероприятие? — спрашивает он, когда мы наконец-то добираемся до лестницы.

Я вспоминаю об истории Морган Леффи и Эша, и том клубе.

— Это было познавательно.

Кажется, Бельведер точно понимал, к чему относились мои слова.

— Прошу прощения за сенатора Леффи. Если бы я узнал раньше, то пересадил бы ее. Но теперь секретарь, организующий мероприятия такого рода, обо всем знает, и такое не повторится.

Я кладу ладонь на его руку, и мы поднимаемся наверх.

— В этом нет необходимости. Я могу с ней справиться, особенно теперь, когда знаю, кто она такая, и как будет действовать.

— Просто будьте осторожны, — произносит Бельведер. Его широкие хипстерские очки не могли скрыть обеспокоенное выражение на лице. — Сенатор Леффи — опасный противник.

— Она не мой враг, — возражаю я. — То, что мы две женщины, как-то связанные с одним и тем же мужчиной, не означает, что мы должны друг друга ненавидеть.

— Очень социально просвещенно с вашей стороны, но это зависит не только от вас, знаете ли. А еще и от Леффи. И она обычно убирает любые препятствия и людей, стоящих на ее пути.

— Я не стою на ее пути, — с уверенностью, которую не чувствую, говорю я. — Как я могу там быть? Я не политический соперник и не представляю ей угрозы.

Мы достигаем вершины лестницы, и Бельведер смотрит на меня.

— Думаю, вы представляете большую угрозу, чем осознаете.

Звучит так сильно похоже на проклятие Мерлина, что я напоминаю себе, что нужно расслабиться. Почему все убеждены в том, что я опасна?

— Я не хочу представлять собой никаких угроз, — произношу я. — Я ничего не собираюсь делать, чтобы навредить Леффи. Я просто хочу быть с Эшем.

Выражение беспокойства на его лице смягчается, превратившись в расположенность.

— Я знаю. И я сделаю все возможное, чтобы помочь. — Он смотрит на свои часы. — Но прямо сейчас я должен спуститься и дождаться, когда президент закончит свой брифинг. У вас есть все, что нужно?

Я от него отмахиваюсь.

— Я большая девочка и буду в порядке.

Он сжимает мой локоть, а затем спускается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и его каштановые волосы колышутся на каждом шагу. И именно в этот момент телефон в кармане моего платья издает жужжащий звук. И потом еще один. И еще один.

Я на ходу достаю аппарат. От Эша. Вижу первое сообщение, мой живот делает сальто.

Разденься.

Даю тебе пять минут, чтобы освежиться и подготовиться.

Затем я хочу, чтобы на тебе осталась только моя рубашка…

Любая

Три маленьких точки прыгают, а затем исчезают, и я задаюсь вопросом, где сейчас находился Эш. В оперативном штабе? Рассматривает ли фотографии со спутника, показывающие передвижений войск, пока печатает мне сообщение о том, в какой позе хочет меня обнаружить, когда закончит с делами?

Ты будешь стоять на коленях на полу посреди комнаты, держать руки за спиной, твои глаза должны быть опущены в пол. Жди меня именно в такой позе.

И когда я туда доберусь, мы будем «в сцене». Тебе разрешается обращаться ко мне, используя слова «Сэр» или «Мистер президент». Поняла?

Я скидываю обувь и отвечаю.

Да, сэр.

Пауза, а затем:

Хорошая девочка.

Я с трудом расстегиваю молнию на платье, стягиваю с себя слои шелка и тюля, выгибаясь, избавляюсь от трусиков и лифчика, и складываю одежду в гардеробной, чтобы ее не было видно. А затем чищу зубы, освежаюсь, и ищу подходящую рубашку. К тому моменту, когда пять минут истекают, я опускаюсь коленями на ковер, рубашка на мне застегнута, а рукава закатаны. Я прячу руки за спину, обхватывая каждое предплечье противоположной рукой, как видела в интернете — сабмиссив принимали такую позу, и утыкаюсь лицом в пол.

Практически сразу становится неудобно. Ковер впивается в мои колени сотнями маленьких скрученных ворсинок, а мышцы рук напрягаются от боли, вызванной незнакомым положением. Мою кожу пронзает тысяча миллионов покалываний, и каждое крошечное ощущение (томление, прохладный воздух, слабый голод, оставшийся после моего наполовину недоеденного ужина) становится преувеличенным и всепоглощающим. Я не могу использовать телефон, чтобы отвлечься, не могу даже воспользоваться своими глазами, чтобы отвлечься, ничего не стояло между мной и ощущениями внутри моего тела. Ни другого человека, ни других мыслей. Ни работа, ни семья, ни друзья, ни обязанности; была только я и единственное указание — ждать.

И поэтому я жду, стараясь не дергаться из-за агонии, вызванной этим ожиданием. Я привыкла к тому, что мои мозг и тело все время заняты, привыкла заниматься исследованиями для моей книги, а удерживать мое тело в неподвижном состоянии и ждать — это было чуть ли не самой худшей пыткой из всех, которые я только могла придумать.

Без часов или телефона время растягивалось и искривлялось. Я понятия не имею о том, как долго стою на коленях в этой тихой комнате (минуты, часы или годы), и у меня появляется ползучее чувство одиночества, которое пришло вместе с тишиной и неподвижностью. Как долго нужно стоять здесь на коленях? Наверняка Эш не ожидал, что я буду ждать дольше нескольких минут? Конечно же, он не хотел бы, чтобы я испытывала боль и покалывание, и чувствовала безумие от давления моих собственных мыслей?

Разве что я знала, что именно этого он и хотел.

Контроля. Моего подчинения, приправленного дискомфортом и желанием ему угодить.

И мне очень хотелось ему угодить, так сильно этого хотелось.

И с осознанием, стало легче удерживать позу, стало легче переносить тишину. Теперь у этого была цель, причина, и причиной был Эш. Он единственная причина, которая мне нужна. Я думаю о нем, когда мои колени начинают ныть от давления ковра, когда мой рот становился суше, когда мурашки появляются на моей коже из-за холодного воздуха комнаты. Я отбрасываю каждое ощущение, едва оно возникает, мои мысли устремляются к Эшу и к слабому огню, разгоравшемуся глубоко в моей сердцевине, и в конечном итоге все остальное исчезает, оставляя после себя очищенную версию меня. Версию, которая ждала.

Я плаваю на месте в этом состоянии, когда наконец-то открывается дверь в спальню. Я не поднимаю глаз, но, когда он входит, с нетерпением наблюдаю за блестящими туфлями. И затем перестаю дышать, когда за ними следует вторая пара обуви.

Эта вторая пара замирает в середине шага, словно ее владельца останавливает вид — я стою на коленях на полу, заложив руки за спину, а мои соски торчат сквозь тонкую ткань мужской рубашки.

Дверь хлопает, и Эш присаживается передо мной на корточки.

— Теперь ты можешь поднять голову, ангел.

Я смотрю снизу-вверх на Эша, на мужчину, который совсем не изменился за те минуты, что мы провели порознь, хотя он казался мне совершенно другим человеком. Но затем мои глаза двигаются мимо него, к Эмбри, и я чувствую лишь дикую панику. Панику, охватившую меня из-за того, что я нахожусь перед ним в таком уязвимом положении. Панику, которая отражает панику на его собственном лице, скорость его дыхания.

— Надеюсь, ты мне доверяешь, — произносит Эш. — И я надеюсь, ты знаешь, что я буду оберегать тебя, пока ты мне подчиняешься. Я удостоверился в том, что никто здесь не появится, пока ты ждешь.

Я отрываю пристальный взгляд от Эмбри.

— Но вы привели кое-кого с собой. — И добавила я в последний момент: — Сэр,

Эш кивает.

— Нам необходимо сделать несколько телефонных звонков, и я могу их сделать и отсюда. Я не хотел оставлять тебя одну ни секундой дольше, но также я хотел, чтобы Эмбри был поблизости, пока я буду разговаривать с нашими людьми, находящимися около Карпатии.

— Я могу уйти, — произношу я. Я умоляю. — Или я могу подождать где-нибудь еще, пока ты звонишь.

Не заставляй меня быть такой перед Эмбри. Я слишком слаба, чтобы скрывать, как сильно мне это нравится.

— Нет, — говорит Эш. — Я хочу, чтобы ты осталась.

— Эш... — из-за его спины произносит Эмбри, его лицо бледно. — Мы можем заняться звонками завтра утром. Нет необходимости в том, чтобы я вторгался...

Его голос внезапно прерывается, когда Эш проводит пальцем вверх по моему бедру до киски и осторожно скользит в меня. Несмотря на сильную неловкость из-за присутствия Эмбри, мое обделенное тело тотчас же реагирует, и я пытаюсь опуститься на палец, извиваясь, чтобы добиться большего контакта и большего трения.

— Такая мокрая, — бормочет Эш.

Со стороны двери раздается звук, похожий на удушье, — его издает Эмбри.

Эш вынимает свой палец и кладет его мне в рот, чтобы я его вылизала дочиста, что я и делаю, без всяких вопросов. Похоть заменяет здравый смысл, здравый смысл, который говорил мне, что я не могу делать ничего подобного перед Эмбри. Из-за этого больно будет и мне, и ему, и тогда Эш поймет, почему это причиняет нам боль, и тогда больно будет уже ему.

Эш вытирает руку о смокинг и встает.

— Эмбри, давай присядем и позвоним, — произносит он, указывая на две небольшие софы рядом с телевизором. — Садись, если хочешь.

Эмбри смотрит на Эша, а затем на меня. Я чувствую между своими бедрами призрак его бедер, скользкую кровь на моей коже, его безрассудные страстные поцелуи, которые поглощали нас обоих огромным желанием. Мое тело жаждало Эмбри, точно так же, как жаждало Эша, ныло от нужды в одном из них или в них обоих до такой степени, что я даже больше не могла определить, что на самом деле чувствовала. Была лишь нужда. Желание.

— Эмбри, — говорит Эш. — На софу, пожалуйста.

Эмбри проходит мимо Эша, старательно удерживая свой взгляд на полу, а не на мне.

— Ты уверен, что хочешь именно этого? — тихо спрашивает он Эша.

Эш приближается к нему, специально загораживает от моего взгляда, наклоняется и шепчет что-то ему на ухо. Я не слышу, что он говорит, но вижу, как тело Эмбри напрягается, вижу, как сгибается и сжимается его рука, словно он пытается удержаться от насильственных действий. Только когда Эш отступает, на лице Эмбри нет ярости. Я не знаю, что выражал его взгляд, но он заставляет меня дрожать, и воспоминания о его теле рядом со мной становятся все интенсивнее.

С нечитаемым выражением лица Эмбри подходит к дивану и садится, не произнеся ни слова, его поза странно естественна. Словно он делал такое и раньше.

Он уже это делал?

Делали ли это вместе?

Эш наблюдал за ним, стоя ко мне спиной, положив руки в карманы. Его плечи расслаблены, а походка наполнена непроизвольной мощью. Он проходит к противоположному дивану и садится, скрестив ноги. Его длинные умелые пальцы развязывают галстук-бабочку, и, потянув за ткань, он бросает на меня пренебрежительный взгляд.

— Ползи ко мне, — говорит он.

Его голос звучит небрежно, выражение лица было холодно-равнодушным, но я чувствую лишь нарастающее отчаяние. Именно об этом я мечтала годы напролет, и он об этом знал, он заучил наизусть то письмо. Так зачем же дразнить меня этим, когда я, очевидно, не могла этого сделать? Я не могла ползти перед Эмбри; откровенное подчинение и унижение делали этот акт настолько бесспорно сексуальным, что казалось неверным совершать его перед кем-то еще.

Но если Эш попросил меня это сделать... то это все меняло?

— Ползи, Грир, — говорит Эш, на этот раз нетерпеливо.

Я вновь обретаю дар речи.

— Но, сэр, здесь Эмбри...

— Сейчас он для тебя мистер вице-президент, — прерывает меня Эш.

— Сэр, здесь мистер вице-президент, — исправляюсь я. — Он меня увидит.

— И?

Я не знаю, как на это ответить. Было лишь одно объяснение: не было никаких «и». Эмбри находится здесь, и он меня видит, и я увижу, что он смотрит на меня. На поверхность может вылезти все, что мы пытались сдержать на прошлой неделе.

— Почему ты это делаешь? — шепчу я.

Эш встречается со мной взглядом.

— Потому что хочу этого, — просто отвечает он.

— Но…

— Нет никаких «но», Грир. Ты хочешь мне что-то сказать?

Стоп-слово. Он подразумевает стоп-слово.

Я изучаю его лицо и не вижу никаких следов раздражения или гнева. Я понимаю, что он дает мне возможность закончить все прямо сейчас, без каких-либо вопросов, без раненых чувств или обиды.

«Он мне доверяет», — думаю я.

Он доверяет мне самой озвучить мои потребности. Отстоять мои границы. И именно в этом была суть, не так ли? Я доверяю ему контроль, а он доверяет мне мой выбор. Я верю, что он остановится, когда я попрошу его остановиться, а он верит, что я скажу «стоп», до того как пострадаю. Его контроль ничего не значил без моего согласия, а мое согласие было бессмысленно, если я не доверяла человеку, которому его давала.

Так что, я ему доверяю?

И чувствую ли я себя в безопасности?

Да.

И да.

Я отвожу взгляд от лица Эша.

— Нет, сэр, я ничего не хочу сказать.

Эмбри выдыхает, этот звук выдает либо облегчение, либо страх.

— Хорошо, — произносит Эш. — Тогда ползи.

И я поползла. Моя голова опущена, так что я не могу видеть, смотрит на меня Эмбри или нет, и я изо всех сил стараюсь дышать ровно, пока направляюсь к ногам Эша, используя свои руки и колени. Я должна была чувствовать себя униженной (в конце концов, все это делается ради унижения), но, зная, что оба мужчины не останутся равнодушными к открывающемуся виду того, как я на четвереньках ползу по полу, словно кошка, — я чувствую себя сильной. Чувственной. Женственной. Мое выставленное на показ влагалище обдувает воздух, рубашка задралась на вверх, обнажая задницу, выбившиеся пряди волос свисают вокруг лица, и я ничего не могу с собой поделать — все это делает меня еще более влажной. Жаждущей. Голодной.

Я добираюсь до Эша, и его рука опускается мне на голову.

— Молодец, — тепло произносит он, и я чувствую прилив удовольствия от его похвалы. — Залазь сюда, — приказывает он, похлопывая себя по бедру.

Мне удается не смотреть на Эмбри, пока забираюсь на диван, но я слышу его позади себя, беспокойное движение и шуршание ткани, словно он тянет за галстук-бабочку.

Эш обхватывает руками мои бедра и сажает меня так, чтобы я оседлала его ногу. Моя голая киска касается твердых мускулов его бедра и я издаю тихий стон. Это давление похоже на бензин, вылитый на уже горящий огонь, и я с трудом держусь, чтобы не начать тереться о его бедро.

— Я же тебе сказал, что сегодня вечером позабочусь о твоем оргазме, — говорит Эш. — И вот, я о нем забочусь.

— Сэр?

— Объезжай меня, трись об меня, делай все, что угодно, чтобы кончить. Но ты должна быть тихой, так как я буду разговаривать по телефону.

Я ничего не могу поделать; я оглядываюсь через плечо на Эмбри. Его глаза прикованы к тому месту, где моя задница трется о бедро Эша, и когда он осознает, что его поймали, то заливается краской стыда. Я тоже покрываюсь румянцем; мне хотелось поймать его на том, как он меня рассматривает. Я снова смотрю на Эша, который пристально за мной наблюдает, эти ясные зеленые глаза ничего не упускают. Стыд продвигается глубже, и от моих щек направляется к животу.

— Это какой-то тест? — спрашиваю я, мой шепчущий голос дрожит на последнем слове.

— Это не тест, — отвечает Эш. Но больше ничего не говорит, просто продолжает на меня смотреть прожигающими проницательными глазами.

Сейчас я слышу тревожный звон. Эш внимательно за мной наблюдает, как и Эмбри, и в моей голове звучат вопросы: «Он о чем-то подозревает? Догадывается ли он о том, что между нами что-то было? Или же он просто видит, что нас влечет друг к другу?»

— Сэр, — шепчу я. — Не знаю, смогу ли я сделать это перед ним. Смогу ли кончить перед ним.

Хотя в прошлом я уже делала это несколько раз...

— Думаю, ты этого хочешь, — отвечает Эш. — В глубине души есть часть тебя, которая хочет, чтобы Эмбри увидел тебя раскрасневшуюся и со спутанными волосами, которая хочет, чтобы он увидел, как хорошо ты можешь выполнять мои приказания, увидел, насколько красива эта киска. Разве это не так?

Слеза появляется и скатывается из-под моих ресниц, прежде чем я успеваю ее остановить.

— Я не хочу разрушать то, что у нас есть, — бормочу я, глядя вниз. — Я не хочу тебя огорчать, я не хочу, чтобы ты меня бросил из-за этого.

— О, ангел, — мягко произносит он. — Ты никогда сможешь меня огорчить. Если это для тебя слишком, то скажи мне об этом. Но если это не так... тогда я хочу, чтобы ты мне доверяла.

Я тебе доверяю.

Я все еще сомневаюсь, но потом звонит телефон, и Эш прикладывает к губам палец, указывая на то, что я должна молчать. Я сжимаю губы, и он тянется к телефону и нажимает на кнопку, чтобы включить громкую связь.

— Колчестер слушает.

Из динамика раздается голос Бельведера.

— Мистер президент, у меня на линии наш посол в Украине, но ее звонок проходит по незащищенной линии. Я могу ее с вами соединить?

— Да.

Щелчок, а затем голос, принадлежащий пожилой женщине, произносит:

— Говорит Диана Коттер.

— Здравствуйте, Диана, — приветствует ее Эш. — Прошу прощения за неожиданный звонок, но я хотел связаться с вами как можно скорее. Здесь есть кое-кто без необходимых знаний, поэтому нам нужно спокойно поговорить, без особых подробностей.

— Конечно, — говорит она.

Эмбри, Эш и посол начинают общаться, Эш быстро объясняет, что ему необходимость разузнать о нынешнем политическом климате вокруг Карпатии. Верный своему слову, Эш не вникает во что-либо, требующее допуск высокого уровня секретности, но разговор оказывается захватывающим, и я его слушаю. Я не отрываю взгляда от телефона, и неожиданно чувствую на клиторе большой палец Эша, жесткий и грубый, — он выводит маленькие круги на моем опухшем бутоне. В мгновение ока меня охватывает все накопленное с прошлой недели желание. Я двигаюсь навстречу прикосновению Эша, и желание становится всепоглощающим, стирающим прошлое, настоящее и будущее, уничтожающим все, кроме болезненной жажды в моем влагалище.

Эш толкается силнее и слегка нажимает мой клитор, из-за чего мои глаза закатываются. Он делает это снова, и я охаю, но рывком руки закрываю свой рот. Смотрю на телефон, осознавая свою ошибку.

Эш изгибает бровь — «можешь ли ты молчать», — и я киваю, немного лихорадочно, отчаянно нуждаясь в том, чтобы он продолжал делать то, что делал. Его большой палец непреклонно меня потирает, ни разу не сбившись с ритма, пока они с Эмбри говорят о пограничных соглашениях, о президентах ООН и Карпатии, и я вдруг понимаю, что сама двигаюсь навстречу его прикосновениям, извиваясь на его бедре, чтобы увеличить давление. Большой палец замирает, и Эш заканчивает телефонный звонок. Но я продолжаю раскачиваться, наклоняясь вперед, чтобы тереться своим клитором прямо о его ногу. Я веду себя так постыдно, так непристойно и нескромно. Я доведена до той точки, когда мне все равно, что я трусь о ногу Эша, словно собака в течке. Мне все равно, что Эмбри смотрит, как я так сильно унижалась и вела себя так безумно чувственно. Осталась лишь одна нужда, и если это был единственный разрешенный мне способ, утолить эту нужду, то я именно это и сделаю, черт подери.

Эш откинувшись назад, наблюдает за мной, его локоть лежит на подлокотнике софы, а к голове прижимаются указательный и большой пальцы руки. Эрекция, оттопыривающая его брюки, огромна и выглядит еще более эротичной из-за смокинга, но сам Эш прекрасно контролирует свое лицо. Его волнение выдает лишь пульс, который бьется на его шее сбоку.

— Тебе хорошо? — спокойно спрашивает он, пока я об него трусь.

— Да, — произношу я, задыхаясь.

Резкий удар по моей заднице. Я вздрагиваю и стону.

— Да, сэр, — произношу я еще раз.

— Хорошо. Мое бедро — это все, что ты получишь сейчас. Если будешь вести себя хорошо, то сможешь заработать больше. Возможно, мой рот. Тебе бы это понравилось?

Моя дрожь — это все, что ему нужно. Он смотрит мимо меня на Эмбри.

— Она хорошая девочка, не так ли, Эмбри?

Хриплым голосом его друг отвечает:

— Да.

Эш смотрит на него, потерев пальцем лоб.

— Эмбри, ты все еще хочешь уйти?

В очередной раз Эмбри требуется много времени, чтобы ответить, но его слова звучат решительно.

— Нет. Я хочу остаться.

Улыбка изгибает рот Эша.

— Я так и думал. Хочешь рассмотреть ее получше? Может, увидеть ее без рубашки?

Повисает тишина — тишина, которая, казалось, длится вечно, и в этой паузе я слышу агонию, длиной в пять лет.

— Да, — наконец отвечает Эмбри.

Эш снова смотрит на меня, и, несмотря на то, что на его лице нет ожидаемого удовлетворения, там было что-то еще. Подтверждение, может быть. Словно не то, что сказал Эмбри, а то, как он это сказал, указало Эшу на то, что ему нужно было знать.

— Ты слышала вице-президента, — произносит Эш, проводя пальцем по пуговицам рубашки. — Сними ее.

Даже несмотря на туман в моей голове из-за необходимости кончить, я колеблюсь.

— Можешь... Ты можешь ее снять, пожалуйста?

— Нет.

Он заставляет меня саму это сделать. Как было с указанием ползти к нему. Каждый шаг сегодняшнего вечера — это перекресток (находящийся на пересечении того, что я не знаю), но Эш действует, чтобы быть уверенным в том, что именно я делала каждый шаг. Что я остро осознаю свою собственную роль во всем этом.

Я ловлю его взгляд. На моем лице написана каждая умоляющая и сердитая мысль, и я чувствую, как его рука скользит по моему бедру и успокаивающе его сжимает. Его глаза были настолько ясными и настолько зелеными, что его расширенные зрачки, превращаются в огромные черные бассейны голода. Он ничего не говорит, не давит, но продолжает на меня смотреть, его нежная и мягкая рука застывает на моем бедре.

Он дает мне шанс сбежать. Одно слово, и я могу покончить с этим мучением для нас троих.

Но, о боже, я не могу этого вынести. Иногда мучение лучший выбор. Иногда запретный плод слишком сладок, чтобы его не укусить.

Я поднимаю руки и начинаю расстегивать рубашку, и оба мужчины одновременно выдыхают. Я должна ненавидеть прилив сил, который мне это дает, волну похоти, но я этого не ощущаю. Все кажется правильным. Так же правильно, как и мое желание стоять перед Эшом на коленях, так же правильно, как и мое решение ползти к нему. Так же правильно, как и стоять перед классом или перелистывать книги, чей возраст превосходил возраст колледжа. В котором я преподавала. Словно я была для этого рождена.

Я не тороплюсь, не из-за преднамеренного желания соблазнительно выглядеть, а потому, что мои руки так сильно дрожат, что высвобождение каждой пуговицы кажется борьбой. Хотя, это стоило того, ведь когда я наконец-то, стянув рубашку с плеч, вижу, как Эш практически теряет над собой контроль. Он ерзает подо мной, прикусывает свою нижнюю губу, а его рука так сильно сжимает мое бедро, что понимаю, будет синяк.

— Прикоснись к своим сиськам, — приказывает он после того, как успокаивается. — Скользи по ним своими руками, а затем потяни за соски. Да, вот так. Бля.

Он снова смещается, и его член так аппетитно выглядит, даже находясь в штанах. Мне хочется взять его в рот, хочется, чтобы его был в моей киске. Хочется объезжать его до тех пор, пока мои ноги не начнут дрожать, так сильно хочется, чтобы он был очень глубоко внутри меня, что больше ни о чем не могу думать. Когда мы займемся сексом? Конечно же, сегодня вечером. Эш, конечно, не мог больше ждать, потому что я — больше не могу ждать. Я начала принимать противозачаточные в тот момент, когда мы начали встречаться, чтобы нам не пришлось этого ждать ни минуты дольше, чем нужно.

— В чем дело, ангел? — спрашивает Эш, подняв глаза от рук на моей груди к моему лицу.

Я не сразу отвечаю, и он слегка щиплет меня за задницу.

— Ты всегда можешь отвечать мне честно, Грир. Я бы не спрашивал, если бы не хотел знать.

— Я хочу твой член, — выпаливаю я. — Я хочу, чтобы ты меня им трахал. Пожалуйста. Пожалуйста, трахни меня. Пожалуйста, сэр.

Его глаза вспыхивают чем-то, похожим на удивление, но его голос возвращается к прежнему равнодушию.

— Мой член — привилегия, ангел. Быть трахнутой — это привилегия. А всякую привилегию нужно заслужить.

Я расстраиваюсь, и Эш гладит мою руку.

— Когда я возьму твою киску, это будет чем-то особенным. Мы вместе лишь первый раз, и я точно знаю, где он должен находиться.

— Почему мы не можем сделать это прямо сейчас? — ною я.

Из-за чего зарабатываю еще один быстрый удар по заднице.

— Повернись и посмотри на Эмбри. Он хочет видеть твои великолепные груди. Он хочет увидеть твое лицо, когда ты кончишь.

Я прекращаю протестовать, прекращаю сомневаться. Я могу обвинять в этом похоть, могу свалить всю вину на Эша и на мое подчинение, но настоящая причина и проще, и сложнее. Ответ состоит в том, что я этого хотела. Я хотела, чтобы Эмбри меня увидел. И мне все равно, было ли это тестом, или же Эш дарил нам подарок.

Когда я переворачиваюсь лицом к Эмбри, то в комнате все меняется. Эмбри уже не аутсайдер. Теперь мы с Эмбри смотрим друг на друга, мои груди и моя киска выставлена перед ним напоказ, мое удовольствие — спектакль для его удовольствия. И я чувствую под собой, волны власти и желания, исходящие от Эша, словно контроль над Эмбри и надо мной пробудил другую сторону его доминирования. Словно наблюдение за тем, как я показываю представление перед Эмбри, было более эротичным, чем когда я делала это лишь для него одного.

Телефон снова звонит, но Эш мне говорит:

— Приступай к работе, — а затем поднимает трубку, и он начинает разговор.

Эмбри тоже присоединяется к разговору, хотя, несколько напряженным голосом, а я начинаю тереться о ногу Эша, глядя все время на его друга Эмбри. Когда он вступает в разговор, я заскольжу руками вверх по животу к грудям, сильно их сжимаю, как он сжимал их той ночью в Чикаго. Как он касался меня, словно больше никогда не сможет прикоснуться к другой женщине. Взгляд Эмбри следует за моими руками, зубы впиваются в нижнюю губу, и когда я снова начинаю трахать бедро Эша, его ладонь, лежащая на колене, сжимается в кулак.

Я представляю себе, что трахаю его, представляю себе, что я трахаю Эша, представляю, что трахаю их обоих. Представляю, что они трахаются друг с другом, представляю нас троих в клубке пота и толчков, без барьеров, где каждый горячий дюйм и сладкая дырочка доступны без вопросов.

И именно этот финальный образ приводит в действие шестеренки моего оргазма, заставляет их крутиться все сильнее и сильнее. Я чувствую, как он парит у моего лона, словно тикающая бомба. Наклоняюсь вперед, упираясь руками в колено Эша, чтобы сохранить равновесие и устремляюсь за оргазмом, которого ждала всю неделю. Я слышу, как завершился телефонный звонок, и через пряди волос, свисающих вокруг моего лица, вижу Эмбри, сидевшего на краю дивана. Его кулак сжимается и разжимается.

— Дай, — произносит Эш. — Дай это нам.

И именно так я и делаю. Я объезжаю его ногу, трусь об нее своей набухшей плотью, и кричу, когда чувствую, как глубоко внутри моего чрева взрывается бомба. Дрожь распространяется по телу, пульсируя толчками, я тяжело дышу и задыхаюсь, продолжая тереться об Эша, стремясь выжать удовольствие до последней унции. Это все длилось и длилось, все сдерживаемое желание этой недели, вся тоска по Эмбри, лишь добавляли масло в огонь. И когда я, наконец, перестаю двигаться, ощущаю в своих волосах руки Эша, которые тянут назад мою голову.

— Это было прекрасно, ангел, но мы еще не закончили, — сообщает он мне.

Эш снимает меня с себя и ставит на пол на колени. На его брюках темнеет большое влажное пятно. Пятно, которое оставила я.

— Посмотри, что ты сделала.

Я осматриваю комнату, чтобы найти что-нибудь, чем можно почистить, но Эш меня останавливает, запустив ладонь в мои волосы. Направляет мой рот к своей ноге.

— Вылижи его дочиста.

Я на мгновение закрываю глаза, ошеломленная этим преднамеренным унижением, дегуманизацией, ошеломленная тем, как я на это реагирую — словно он протянул мне теплое одеяло в холодную ночь. Мне хотелось закутаться в него, зарыться и остаться навсегда. Ничто не было более естественным, чем это, ничто никогда не было так близко к тому, о чем я мечтала, когда была девочкой-подростком. Что бы ни происходило сейчас между Эмбри, Эшем и мной, после сегодняшнего вечера это просто должно снова произойти, потому что мне не хотелось останавливаться.

Я открываю глаза и начинаю лизать брюки, чувствуя себя кошкой. И чувствую себя еще больше похожей на нее, когда Эш кладет свою твердую руку между моими лопатками и надавливает, чтобы я стала на четвереньки. Прохладный воздух обдувает мое набухшее влагалище, обнажая каждую складочку и изгиб, и я с трепетом осознаю, что Эш поставил меня таким образом, чтобы Эмбри смог увидеть мою киску. Мне захотелось увидеть его лицо или услышать его голос. Хотелось спросить, нравится ли ему то, что он видит, и помнит ли он ту ночь в Чикаго так же, как и я, помнит и он, как полз по кровати и поедал меня, как изголодавшийся человек на пиршестве?

Пока я слизываю оставленный мною след, Эш говорит Эмбри:

— Ты твердый?

Эмбри молчит, но, должно быть, кивает, потому что следует приказ:

— Достань его. Покажи Грир, что она с тобой сделала.

Эшу не нужно было говорить, чтобы я посмотрела или заставлять повернуть голову. Мое сердце так сильно бьется, что я чувствую пульсацию в своем влагалище. Я поворачиваюсь и вижу дрожащие руки Эмбри на его ширинке. Я сразу же замечаю страдание на его лице. Страдание, появившееся от того, что ты так ужасно чего-то желаешь, хотя знаешь, что это неправильно. Даже если ты думаешь, что это может быть ловушкой. Но ты здесь, не желаешь останавливаться, как бы опасно это ни было.

Посреди изящного лба Эмбри залегла складка, словно он концентрировался. Он медленно расстегивает штаны и скользит внутрь. Затем я вижу темную конусообразную головку с бусиной влаги на щели и облизываю губы, вспоминая Чикаго. Вспоминая то, как этот член вторгался в меня и заявлял на меня свои права. Как он рвал и трахал меня.

Эмбри видит, как я облизываю губы, и со стоном откидывает голову на софу.

— Весь, Эмбри, — дает указание Эш. — Ты покажешь нам его весь.

После нескольких быстрых отрывистых движений Эмбри стягивает свои штаны ниже по бедрам, и теперь все его твердые двадцать сантиметров выставлены напоказ. Яйца подняты и сжаты, словно Эмбри уже близок к потере контроля. Он обхватывает член пальцами и направляет в нашу сторону. Член устремляется к потолку, и я вижу, как напрягаются мышцы на животе и бедрах.

Во время всей демонстрации он быстро дышит, а глаза остаются прикованы к Эшу.

— Вот так?

Я удивилась прозвучавшей хрипотой в голосе Эша.

— Да. Именно так.

Но к тому времени, как я поворачиваю голову в сторону Эша, он берет себя под контроль. Его внимание снова направлено на меня. Смотря на меня, он обращается к Эмбри:

— Разве это не мило с моей стороны разрешить Грир кончить таким образом?

— Да, — отвечает Эмбри после мучительной секунды.

— Разве она не должна меня отблагодарить? — Эш пробегает пальцем по моему подбородку, и я дрожу под его лаской. — Разве это не было бы вежливо?

— Да, — выдыхаю я.

— Как она должна меня отблагодарить, Эмбри? Своим ртом? Своими руками?

— Я... — послышалось тяжелое дыхание. — Ртом. Она должна отблагодарить тебя, используя свой рот.

— Мне очень нравится эта идея, — соглашается Эш. — Положи мой член в свой рот, ангел. Покажи мне свою благодарность.

О, слава богу. Я атакую его пах с таким бурным восторгом, что он смеется, но смех умирает в горле в то мгновение, когда я обхватываю ладонью его эрекцию. Я, не теряя времени, начинаю его сосать — сразу же втягиваю его в свой рот, вбирая настолько глубоко, насколько могу это сделать, делаю глотательные движения вокруг головки, когда она достигает задней стенки мое горла.

— Ох, чтоб меня, — стонет Эш, его большая рука скользит в мои волосы и останавливается на затылке. — Да, ангел, именно так. Твою ж мать.

— На... на что это похоже? — спрашивает Эмбри.

— Горячо. Влажно. Ее помада размазывается вокруг моего основания. Дерьмо, — ругается он, когда я начинаю сосать, двигаясь вверх и вниз так быстро, как только могу. — Она такая чертовски нетерпеливая. Посмотри на это.

— Я смотрю, — тихо отвечает Эмбри.

Я прижимаю ладони к бедрам Эша, наслаждаясь ощущением его твердых мышц под моими руками, напряженными и перекатывающимися, которые разоблачают то, что скрывает его стоическое лицо. Я ни на что не обращаю внимания (мои сиськи подпрыгивают, а волосы растрепаны), потому что сосредоточена на своей единственной цели — отблагодарить Эша. Я возвращаюсь к глубоким неторопливым движениям, позволяю ему трахать мое горло. Эш теряет весь самоконтроль. Всего за две-три минуты он перехватывает инициативу, обхватывает мою голову обеими руками и трахает меня в рот, позволяя мне дышать только в коротких промежутках между толчками. Я задыхаюсь, слезы оставляют темные разводы на щеках, по подбородку текут слюни, но Эшу все равно.

— Вот так, — шипит он, его голова откидывается назад. — Высуши меня. Возьми, возьми все. О, черт возьми, ангел. Вот оно.

Горячие струи ударяются о заднюю стенку моего горла, густые и длинные, глубокий животный рык вырывается из рта Эша, и он оказывается на вершине своей кульминации. Он удерживает мою голову, совершая толчки все время, пока длится оргазм, убеждаясь в том, что я получила его «молоко» до последней капли, затем наконец-то, ослабляет хватку и отпускает меня. Не спрашивая, я облизываю его от основания до кончика, очищая удовлетворенную плоть, пока не чувствую палец под моим подбородком. Я поднимаю голову, лицо Эша наполнено такой теплотой и гордостью, что новые слезы наворачивались на мои глаза.

— Молодец, моя маленькая принцесса, — произносит президент. — Я так тобой горжусь.

Только в этом мире, только в этом контексте, только с этим человеком, это разрушает меня. У меня была своя собственная жизнь, свои собственные цели и своя собственная сила, и все же здесь, в этой комнате, все это теряет значение. Сегодняшний вечер был тяжелым, сегодняшняя ночь казалась невозможной, и поэтому похвала Эша и эмоциональный осадок, связанный со сценой перед моим бывшим любовником, вызвали волну слез, с которыми я не могу справиться. Я прячу лицо в коленях Эша, чтобы мужчины не увидели, как я плачу.

Мне хотелось, чтобы Эш гордился тем, как я справилась с этими сценами. Так сильно этого хотелось.

Он гладит мои волосы, но затем резко останавливается, мягко, но быстро отодвигает меня в сторону и встает на ноги. Я смотрю вверх, чувствуя смущение, перед глазами все размыто, и осознаю, что Эмбри уходит, неловко застегивая свою ширинку. Эш устремляется через комнату и хлопает рукой по двери, когда Эмбри попытался ее открыть, снова закрывая дверь и эффективно зажимая Эмбри между своим телом и деревом.

Эмбри поворачивается к Эшу лицом.

— Пожалуйста, позволь мне уйти, — тихо просит он. — Пожалуйста.

— Ты по-прежнему твердый, — произносит Эш. — Не так ли?

— Я не могу здесь оставаться.

— Я позволю тебе уйти, когда ты сможешь показать свой обмякший член, — произносит Эш. Я никогда не слышала таких грозных и грязных слов. — Вытащи свой член и покажи мне. Докажи, что ты не хочешь, и можешь идти.

Красивое лицо Эмбри морщится из-за восхитительного мучения, его покрытая щетиной челюсть напрягается от страдания.

— Я понимаю, в какую игру ты играешь, и знаю, что проиграю.

Неужели он знает это, потому что и раньше играл в такую игру с Эшем? Какую историю скрывают эти двое?

Эмбри просит снова, уже с нотками гнева.

— Пожалуйста, Эш.

— У нас с тобой нет стоп-слова, — говорит Эш. — И если бы оно было, то это явно не слово «пожалуйста». Позвать Грир, чтобы она пришла сюда и помогла?

— Нет! — вскрикивает Эмбри. — Нет. Я... в порядке.

В комнате воцаряется абсолютная тишина. Эмбри подчиняется приказу Эша, расстегивает штаны и медленно достает свой член. Он был твердым, опухшим, темным и покрасневшим, пульсировал с каждым ударом сердца. Несмотря на то, что я кончила лишь несколько мгновений назад, моя киска снова слегка начинает пульсировать.

— Счастлив? — спрашивает Эмбри.

Эш ему не отвечает, но поворачивается ко мне со словами:

— Пойди, принеси свое платье. То, в котором ты была сегодня вечером. Принеси его мне.

Я подскакиваю с пола, спешу в гардеробную и возвращаюсь с комком голубого шелка. Эмбри и Эш не сдвинусь с места, но на кончике члена Эмбри так много предъякулята, что он блестит в освещении спальни, а Эш продолжает держать руку на двери, прямо рядом с головой Эмбри. Эта поза почему-то кажется интимной, хотя они не касаются друг друга, а то, как они друг на друга смотрят, наполнено нежным насилием.

Я передаю платье Эшу, а он передает его Эмбри.

— Кончи.

— Что? — задыхаясь, произносит Эмбри, его голос наполнен изумлением и недоумением.

Эш кивает в сторону платья.

— Оно мягкое, не так ли? Это платье? И Грир в нем выглядела такой красивой, правда? «Как охренительная принцесса» — так ты сказал, когда ее увидел. Ты ведь думал сегодня вечером о том, чтобы ее в нем трахнуть?

Я замираю. Голубые глаза Эмбри вспыхивают от мучения.

Эш продолжает:

— Ты ведь думал о том, как бы ты потерся своим голым членом о этот шелк, прежде чем наконец-то протолкнуться им в ее маленькую киску? Ты думал о том, как шелк будет ощущаться в твоих руках, пока ты прижимаешь ее к земле и трахаешь?

— Эш, — задыхаясь, выдавливаю я.

Он меня игнорирует.

— Мне кажется, ей бы это понравилось. Ей бы понравилось наблюдать за тем, как ты оскверняешь это дорогое платье, как мог бы осквернить ее. И это ощущалось бы так хорошо, не так ли? Весь этот голубой шелк и эта сладкая киска. Самая красивая женщина в комнате, — раба твоего члена.

Эмбри пялился на него.

— Я знаю, почему ты это делаешь.

— Я знаю.

И на этом все. Никаких объяснений, никакой защиты, никакой логики. Он хотел именно этого, мы участвовали в сцене, а, следовательно, его желание — закон.

— Теперь оберни это платье вокруг своего члена и кончи, — голос Эша становится соблазнительным. Темным и искушающим. — Держу пари, потребуется всего лишь пара толчков, не так ли? И так хорошо будет трахать это платье, платье, которым ты был одержим весь вечер. Пометить его. Ты будешь так хорошо себя чувствовать, пока будешь смотреть, как Грир наблюдает за тем, насколько большим станет твой член, когда ты будешь притворяться, что трахаешь ее, и скольким количеством спермы ты мог бы ее наполнить, если бы она только это тебе позволила.

— Иисус, — тяжело дыша, произносит Эмбри, мускулы на его руке напрягаются, и он медленно обхватывает свою эрекцию юбкой моего платья. Шелк легко скользил по его напряженной плоти, мягко шелестя на его члене. — О, Иисус, — последнее слово превращается в стон. Его голова откидывается назад на дверь, но затем не в силах удержаться Эмбри смотрит вниз, на свой член на моем платье. Мы втроем смотрим, как он движется вперед и назад по шелковой ткани, грубый и мужественный, на миленькой голубой мерцающей ткани.

Эш оказался прав: не потребовалось много времени, и с судорожным выдохом Эмбри кончает. Толстые нити спермы выплескиваются на мое платье, выстрел за выстрелом, каждый импульс сопровождается диким рывком бедер и неровным стоном. Мои соски стали настолько тугими, что это причиняло боль, то же самое было с моим влагалищем, и, о боже, как же сильно мне хотелось, чтобы сейчас член Эмбри оказался внутри меня. Чтобы эти дикие рывки вспахивали меня. Чтобы вся эта сперма была моей.

После еще нескольких толчков в шелк, Эмбри замедляется и откидывается на дверь, бросая платье на пол.

— Разве сейчас тебе не лучше? — спрашивает Эш. — Разве не было хорошо избавиться от этой боли?

Эмбри молча кивает, его глаза все еще закрыты, а пульс стучит на шее.

— Грир это тоже понравилось. Тебе ведь понравилось, Грир?

Мои щеки краснеют от стыда, но я отвечаю честно.

— Да сэр.

Эмбри заправляет себя в штаны и застегивается. Он выглядит ошеломленным, словно только что проснулся от долгого сна, его взгляд расфокусирован.

— Сейчас я иду домой, — невнятно говорит он.

— Тогда спокойной ночи.

Эмбри смотрит на меня, а затем на Эша, теперь это ошеломленное выражение более выражено.

— Доброй ночи.

Эш убирает руку, и Эмбри уходит, закрывая за собой дверь. Эш с минуту смотрит на дверь, а затем поворачивается ко мне, на его лице извиняющееся выражение.

— Прости, ангел. Но мне снова нужен твой рот. — Его рука оказывается на моей голове и заставляет опуститься на колени, другая рука освобождает член, уже твердый как камень.

«Наблюдение за Эмбри сделало его твердым», — понимаю я. И толчок ревности приходит одновременно с толчком возбуждения.

Эш не ведет себя тактично по отношению к моем рту, но прежде чем кончить, он вытаскивает член, легко поднимает меня на руки и относит на кровать. Он разводит мои ноги и кладет на свои плечи, прижимается своим горячим искусным ртом к моей киске и принимается пожирать меня. Я кончаю, с его темной головой и широкими плечами между моими бедрами. Эш седлает мою грудь и трахает мой рот, затем вынимает мокрый член и начинает трахать мои сиськи. Когда он, наконец-то, кончает, его руки на моей груди становиться жестокими и сжимающими, а изо рта вырывается рев, словно оргазм разрывает его.

А позже той ночью я просыпаюсь от глубокого сна и обнаруживаю, что Эш обхватил моей рукой свою пульсирующую эрекцию. Он направлял меня короткими жесткими толчками. Так мужчины удовлетворяют сами себя. Так мужчины делают это с другими мужчинами. Он кончил с тихим рыком, и после того, как я вытерла его теплым полотенцем из ванной, он притянул меня в объятия и заснул. Какого бы монстра, находящегося внутри него, он сегодня не разбудил, — он, наконец-то, наконец-то, насытился.

ГЛАВА 20

Шесть недель спустя

Сегодня на улице густыми хлопьями падает снег. В комнату с миской свежего попкорна входит Эмбри.

— Ты можешь снова мне объяснить? — спрашивает он, ставя миску на журнальный столик перед нами с Эшем. — Это чем-то похоже на Марту Стюарт? Именно потому, что клюква отвратительна и не пригодна ни для никакой другой цели?

Эш, держа иглу в одной руке, поднимает взгляд от клюквы и длинной гирлянды из попкорна.

— Неужели твоя семья никогда такого не делала? — скептически спрашивает он.

Эмбри изгибает бровь, глядя на беспорядок из попкорна, клюквы и ниток.

— Нет.

Эш возвращается к своей работе и тянется к миске с теплым попкорном, чтобы нанизать еще одну штучку на гирлянду.

— Полагаю, у вас с Морган были слуги, которые и украшали вашу семейную елку.

— Вообще-то, — произносит Эмбри, — так и есть. Елки были слишком высокими для нас маленьких, а для того, чтобы украсить ту, что стояла в главном зале, нужно было использовать строительные леса.

— Похоже, что для такой, понадобилось бы очень много попкорна, — комментирую я, не отрывая взгляда от моей гирлянды.

— Скрытые издержки богатства, — сухо произносит Эш.

— Хотя, у нас была омела, — говорит Эмбри.

Я смотрю на дверной проем, где висела наша собственная ветка омелы; Эш настоял на том, чтобы мы ее туда повесили, едва мы добрались до этого домика, а затем целовал меня под ней в течение нескольких долгих сладких минут. Эмбри, засунув руки в карманы, наблюдал за нами с обеспокоенным выражением на лице.

— Эмбри, нам нужен кто-то, кто поцеловал бы тебя под омелой, — произношу я.

— Я согласен, — отвечает он. — Возможно, сегодня вечером один из агентов секретной службы окажется одинок.

Мы смеемся, но волна печали проходит через меня из-за Эмбри. Вечное третье колесо.

«Я бы поцеловала тебя, если бы смогла», — хотелось мне сказать. Может быть, он уже об этом знал.

Эмбри набирает себе горсть попкорна и подает на низкий диван, расположенный неподалеку, и в течение нескольких минут слышно лишь как горит в камине огонь, как снег стучит в окна, и попкорн шуршит в миске. Затем я спрашиваю у Эша:

— Ты уже слышал от Кей что-нибудь о Карпатском договоре?

Он качает головой.

— Я сказал ей передохнуть сегодня вечером. Нет смысла тратить свои праздничные дни на погоню за сенаторами, которые сами наслаждаются праздниками.

Был Сочельник, и мы с Эшем и Эмбри находились в Кэмп-Дэвиде. Мама Кей и Эша должна была приехать завтра вечером на рождественский ужин, в домике были только мы и служба охраны. Везде было затишье — с тех пор, как мы сюда приехали сегодня утром, пришло всего несколько смс-сообщений от Кей и Бельведера. Эш и его сотрудники упорно трудились, чтобы получить поправки сенаторов и их согласие на новый Карпатский договор, в надежде, что его подпишут до весны, и до того, как станет возможным наземное наступление солдат из Карпатии. Это был тихий декабрь, лишь работа над договором. Он также был тихим и для нас троих (полтора месяца прошли без повторения того, что произошло в вечер государственного ужина). Мы даже не говорили об этом.

Но казалось, что что-то изменилось, даже несмотря на отсутствие разговоров. В объятьях Эмбри (широко известного тем, что у него были разные партнерши для каждого события) почти каждую ночь была новая женщина, а иногда он приходил в Овальный кабинет или в Резиденцию с опухшими губами и взъерошенными волосами, и пах сексом. Знание о том, что он трахал других женщин (множество женщин) причиняло боль тайному уголку моей души, который я прятала ото всех, но именно для этого и нужен тайный уголок. Во время кампании «плейбойский» статус Эмбри был главной шуткой среди знатоков, и, в отличие от Эша, он никогда мне не рассказывал о сексуальной стороне своей жизни, никогда не давал мне никаких обещаний, и ему не нужно было этого делать, потому что мы не были вместе. У меня не было никаких претензий к его сексуальной жизни, и я это приняла, хотя это и причиняло боль.

Эмбри «протрахал» себе путь через элиту Вашингтона, но казалось, что с того вечера, он стал более привязан к нам с Эшем. Вечером он покидал любую вечеринку или торжественный вечер, на котором находился, и присоединялся к нам с Эшем в Резиденции. При этом он являлся к нам оттраханным и в помятом костюме или смокинге. Он смотрел с нами телевизор или помогал мне сортировать мои средневековые исследования. По воскресеньям с утра он находился рядом с нами в церкви, а в воскресенье после обеда растягивался на диване в гостиной Резиденции, болел вместе с Эшем во время футбольных матчей и дразнил меня разговорами о Натаниэле Готорне или о любом американском писателе, которого мы решали ненавидеть в тот день. По утрам, до того как солнце показывалось над горизонтом, а я готовилась покинуть Резиденцию незамеченной, Эмбри был рядом с кофе и газетой. Мы втроем спокойно завтракали, потягивая кофе, просыпаясь перед рабочим днем. Эмбри вписал себя в ритмы наших дней настолько сильно, что всякий раз, когда его не было с нами, казалось, что чего-то не хватает.

И со всем этим, мы с Эшем до сих пор не трахались. И с каждым днем это беспокоило меня все больше и больше.

Поверь мне, ни один мужчина не может продвигаться в этом вопросе настолько медленно. Нет, если только он не получает желаемого откуда-то еще.

Тьфу.

Я выталкиваю из головы слова Морган и стараюсь сосредоточиться на своей гирлянде из попкорна и клюквы. Стараюсь сосредоточиться, как счастлива быть здесь, в домике занесенным снегом, в душевном единении с Эмбри и Эшем. Как никогда. Я получила их обоих в свое личное пользование на целый день и всю ночь, и мне хотелось насладиться каждой проведенной с ними минутой.

— В любом случае, — говорит Эш через минуту, возвращаясь к нашему разговору о договоре, — я думаю, что в большей степени убедил нужных сенаторов.

— Убедил — это доброе слово для того, чтобы описать происходящее, — дразню я. Он провел последние пять недель, лично встречаясь с каждым сенатором из своего списка, уговаривая, льстя, угрожая, используя рычаги давления, да все, что возможно. Эш занимался этим последние пять недель для того, чтобы Соединенным Штатам снова не ввязываться в войну. — Я слышала о том, что на самом деле некоторые конгрессмены испугались, что ты применишь против них физическую силу.

Эш пожимает плечами, но улыбается, глядя на свою гирлянду.

— Главное, что это сработало.

— Никаких разговоров о работе, — тянет Эмбри, прикрывая лицо рукой. И приглушенно произносит: — Я ненавижу работу.

— Говорит человек, который в машине читает вслух ежедневный брифинг.

— Я делал это лишь для того, чтобы ты перестал слушать ужасную музыку, — говорит Эмбри из-под руки.

— Рождественскую музыку?

Донесся приглушенный стон.

— Да-а-а.

— Врун, — произносит Эш, наклоняясь, чтобы перекусить нитку зубами. Он завязывает узел в конце гирлянды и кладет на стол иглу. — Ты собираешься помочь нам их повесить или как?

— А ты как думаешь?

Но потом он все равно помогает, критикуя то, куда мы развешиваем гирлянды, затем отталкивает нас с пути и делает все сам.

Эш смотря на это, смеясь притягивает меня к себе, стоя позади. Обнимет за живот и кладет подбородок мне на плечо.

— Это должно происходить каждое Рождество.

Эмбри его осмеивает, расправляя гирлянду и распределяя ее равномерно по ветвям.

— Дерьмовые украшения и споры между нами тремя?

— Да, — отвечает он, и сквозь улыбку Эша, я слышу в его голосе настоящую тоску.

***

После обеда, когда снег сошел на нет, а солнечный декабрьский свет начал тускнеть над лесом, Эш просил меня пойти на прогулку. Эмбри растянулся на полу и спал после целого дня, проведенного в ничегонеделании (просмотра «Рождественской истории» и распития скотча); в его волосах застряли белые хлопья покорна, которые я бросала в него, пытаясь разбудить.

— С ним все будет хорошо, — говорит Эш, передавая мне пальто. — Он ни разу так не дремал с тех пор, как я заставил его баллотироваться на должность вместе со мной. Нам стоит позволить ему поспать.

Я натягиваю пальто и обматываю шею шарфом, чем пользуется Эш и притягивает меня к себе для поцелуя.

— Ты прекрасна, — бормочет он. — Даже закутанная во всю эту одежду.

Я прижимаюсь губами к его губам, позволяя ему раскрыть мои. Я пробую его на вкус (мята и скотч с оттенком попкорна) и счастливо вздыхаю. Но когда мы отстраняемся друг от друга, на его лице написано смирение.

— Эш? — спрашиваю я. — Что-то не так?

Он долго на меня смотрит, его лоб нахмурен, а уголки великолепного рта опущены вниз. Он не отвечает на мой вопрос. Вместо этого произносит:

— Пойдем прогуляемся.

После обмена парой слов с Люком (главным дежурным агентом), мы направляемся в лес по узкой тропе между деревьями. Снег перед нами глубокий, плотный, нетронутый.

Эш в широком шарфе, в шерстяном пальто, в джинсах с ремнем и сапогах похож на модель. На мгновение я перестаю идти и просто на него смотрю, пока он продолжает двигаться вперед, легко передвигаясь на длинных ногах.

Как это стало моей жизнью? Как так получилось, что я теперь делала гирлянды вместе с президентом и наблюдала за тем, как вице-президент заснул на полу, словно мальчик-подросток? Это кажется таким сюрреалистичным, сказочным, словно я заснула в своем кабинете в «Джорджтауне», и мне приснилась вся эта новая жизнь.

Эш замечает, что я не иду с ним и поворачивается ко мне.

— Что случилось, маленькая принцесса?

— Ничего, — я качаю головой и улыбаюсь. — Просто подумала о том, насколько я счастлива.

Эти слова должны были заставить Эша улыбнуться в ответ, должны были сделать его счастливым, но вместо этого в его глазах появляется новая тень. Он направляется ко мне и берет за руку, кожа наших перчаток поскрипывает на холоде.

— Вот сюда, — говорит он, указывая на проход меж деревьями. — За этими деревьями есть место, которое мне нравится.

Мы двигаемся в том направлении и натыкаемся на милый маленький ручеек, покрытый сверху льдом, но все же бегущий, наметивший себе журчащую серебряную дорожку через лес. Рядом с ним массивный пень, с которого Эш стряхивает снег. Мы садимся на него вместе, наши носы розовые, а дыхание морозное, и слушаем, как бежит вода.

Эш молчит, а я его не подталкиваю, несмотря на то, что нехарактерное для него недовольство вызывало у меня беспокойство.

Он собирается положить конец тому, что между нами происходит?

Эта мысль врезается в меня как метеор, посылая погребенные страхи и неуверенность, летящие словно обломки. Или все дело в Эмбри? Все дело в тех взглядах, которыми мы не можем не обмениваться в коридорах, или, в основном, случайных касаниях плечами в лифте?

Или Морган права? Он спит с кем-то другим?

О, боже, что, если это она?

Я знала, что все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я это знала. И все равно решила верить, потому что так сильно этого хотела.

Я сжимаю пальцы рук, пытаясь контролировать панику, мчащуюся через меня, когда Эш наконец-то начинает говорить.

— Ты веришь в то, что мы несем ответственность за грехи наших отцов?

Я удивляюсь неожиданной теме.

— Нет, совсем нет.

— А в первородный грех?

— Так как мне нравится святой Августин, то нет.

На это Эш улыбается, и вокруг его глаз формируются мелкие морщинки.

— Ты — плохой католик.

— Я люблю церковь, но меня трудно убедить в том, что два слова могут подытожить человеческую природу. Тем более, Иисус лично никогда об этом не упоминал.

Морщинки становятся еще глубже.

— Хиппи.

Я кладу руку ему на ногу, сжимая твердую мышцу.

— Что не так?

Улыбка угасает, и Эш отводит от меня взгляд, вытягивая ноги, не позволяя мне удержать там руку. Словно ему не хотелось, чтобы к нему прикасались. Чтобы его касалась я. Метеор в моей груди по-прежнему горячий и разрушительный. Мои щеки краснеют от смущения и страха.

— Я хотел, чтобы это было счастливым бегством. Только мы трое, ни работы, ни стресса. Никаких твоих проверок работ студентов. Только мы, гирлянды из попкорна и снег.

— Это счастливый день, — произношу я, пытаясь найти ответы на его лице. — Я счастлива. А ты нет?

Он делает глубокий вздох.

— Нет. Я — нет.

Теперь меня заживо сжигал страх. Невозможно, чтобы у этого разговора был счастливый конец, нет, Эш привел меня сюда не для того, чтобы сказать мне что-то хорошее. Я протягиваю к нему руку.

— Эш, если все дело...

Он поднимает руку.

— Я гарантирую тебе, что чтобы ты ни думала, дело не в этом.

— Не знаю, — медленно отвечаю я. — Прямо сейчас я думаю о многих вещах.

Он делает паузу, а затем произносит:

— Все дело в Морган Леффи.

Моя рука замирает в воздухе.

— Что?

— Да, да.

Моя рука падает, а голос дрожит.

— Ты... ты с ней спишь?

Его голова прислоняется к моей.

— Что!?

— Именно поэтому мы с тобой еще не спали? Потому что ты спишь с ней? Потому что ты ходишь с ней в клуб, и, может быть, тайно хочешь, чтобы кто-то менее покорный был в твоей постели, и...

В мгновение ока Эш разворачивается, седлает пень и обхватывает руками мое лицо.

— ангел, — говорит он. — Я не был в том клубе с тех пор, как увидел тебя в то воскресенье в церкви. И я, конечно же, не начал снова спать с Морган, и прямо сейчас могу тебе поклясться, что никогда не буду этого делать. Ты поймешь это через несколько минут, но прямо сейчас я просто хочу, чтобы ты знала, что ты идеальна для меня во всех отношениях. И в постели, и вне ее.

— Тогда почему мы об этом говорим? — шепчу я.

— Мы говорим не об этом. Мы говорим о грехах наших отцов. Ну, вообще-то, только про грех моего отца.

Его отца. Пенли Лютера.

— Мерлин сказал, что рассказал тебе всю историю, разве что, думаю... ну, я знаю, что он рассказал тебе не всю историю.

Я морщу лоб.

— Есть что-то еще?

Он шумно выдыхает.

— Да. Еще одно. Имя моей матери. Ты его знаешь?

Я качаю головой. Президенты живут в книгах по истории, а вице-президенты живут в кроссвордах, но старшие советники, конечно же, нигде не живут. Тем более старший советник, который умер до моего рождения.

— Ее звали Имоджен, — он закрывает глаза. — Имоджен Леффи.

— Леффи, — повторяю я.

— Да, — он открывает глаза. — Леффи. Она также была матерью Морган Леффи.

Вот оно. Именно на эти слухи намекали Абилин и Мерлин. Ключевой факт о Морган, который я забыла на государственном ужине. Тот факт, что ее мертвая мать работала в кабинете президента. И то неописуемое нечто, что я видела в ней, нечто, что напомнило мне кого-то еще... это был совсем не Эмбри. Это был Эш, черты Эша я видела в ее лице, зеленые глаза Эша и черные волосы, высокие скулы и чувственный рот.

Эш, Эш, Эш.

Ее брат.

— У тебя с Морган одна мать? — в шоке медленно спрашиваю я. — Вы... вы брат и сестра?

— Единоутробный брат и единоутробная сестра, да.

— И ты... ты...

Все то отвращение, которое я когда-либо испытывала, весь ужас, омерзение и осуждение — все это и даже больше, я услышала в его голосе.

— Да. Я ее трахал. Я трахал свою собственную сестру.

Он смотрит мне в глаза, и в этих зеленых глубинах я вижу такие глубокие чувства ненависти и вины, что это пугает.

— В то время я не знал правды. Я все еще не знаю, знала ли она. Что там Т.Х. Уайт говорит в «Короле былого и грядущего»? «Кажется, в трагедии недостаточно невиновности»? Ну, это правда. Она приехала навестить Эмбри, пока мы отдыхали и восстанавливались в Праге, она была первой женщиной без униформы, с которой я разговаривал за несколько месяцев, и я преследовал ее. Трахал ее, прижав к стене в переулке, а над нами возвышался пражский замок. Привел ее в мой гостиничный номер, и мы не покидали его в течение целой недели. Она была первой женщиной, которая позволяла мне доминировать над ней. Той, которая это поощряла. И я принял это одобрение и провел неделю, используя ее каждым способом, которым она позволила мне это сделать.

Эш закусывает свою губу, вина практически сочится из-под его кожи.

— Так что видишь, неважно, что я ничего не знал. Я все это сделал. Я это выбрал. Я этим наслаждался. Я даже лелеял воспоминания об этом… до похорон Дженни.

Я вспоминаю историю Мерлина.

— Вот когда она тебе рассказала.

Горькая улыбка.

— Да. Идеальное время для нее, полагаю. Способ выпотрошить меня и попытаться разрушить мою кампанию. Но зачем тогда брать меня в клуб и пытаться помочь мне через неделю после произошедшего? Иногда я думаю, что она сама не знает, как она на самом деле ко мне относится.

— Мерлин сказал, что ее отец вырастил ее в ненависти к тебе.

Эш пожимает плечами, глядя вниз, где из-под моей шапки выливалось золото моих волос. Он принялся накручивать концы на свои покрытые кожаной перчаткой пальцы.

— Это правда. Я нисколько в этом не сомневаюсь, но... — пауза, — ...она ненавидит меня из-за кое-чего другого. Из-за того, что я сделал в Карпатии.

— Сделал ей? Но я уверена, что ты ненамеренно это сделал. Ты помог так многим людям, находящимся там, спас столько жизней.

Он сглатывает.

— Я не герой, Грир. Ненавижу, когда люди это говорят. Я сделал все что мог, я пытался выиграть битвы и спасти своих сослуживцев и как можно больше гражданских, но также я делал и что-то плохое. Все те люди, которых я убил... их так много... и боже, как бы мне хотелось, чтобы я застелил их всех. Мне бы этого хотелось. Но так много битв было в деревнях и городах, мы очищали здания, строение за строением, комнату за комнатой. Я наносил им удары ножом. Душил. Забивал до смерти. В конце войны враги использовали подростков, таких юных, что военная форма висела на них мешком, и не только мальчиков, но и девочек тоже. Знаешь, каково это, когда тебя атакуют в темноте, а ты наносишь удары ножом, руками и душишь противника, а затем вынимаешь фонарик и понимаешь, что только что убил девочку-подростка?

— Эш, — произношу я мягко. — Я и понятия не имела.

Безрадостный смех.

— Теперь ты знаешь, почему я не могу спать.

— Так что случилось с Морган?

Он пристально смотрит на мои волосы.

— Она приехала на базу через несколько месяцев после той недели в Праге. Это было немного за пределами официальных каналов, но Леффи — влиятельная семья. Она относится к тем семьям, которые могут потянуть за нужные веревочки всякий раз, когда бы ни захотели и где бы ни захотели. Она сказала, что приехала туда, чтобы навестить Эмбри, но подозреваю, что в действительности она туда приехала, чтобы увидеть меня. Не то чтобы это имело значение, мы были так заняты, что ни у одного из нас не было времени, чтобы с ней повидаться, и однажды... ну, там неподалеку был городок знаменитый своим средневековым храмом, расположенным рядом с маленьким озером. В то утро Морган отправилась осмотреть ту церковь, и мы не придали этому значение. Тем вечером мы получили известие, что приближаются сепаратисты, и нам нужно эвакуировать мирных жителей этого городка. Но мы прибыли слишком поздно. Первыми туда добрались сепаратисты. Это стало первой настоящей битвой, которая впоследствии переросла в войну. Это была моя первая настоящая битва.

— Они заперли в церкви всех мужчин и женщин, пока грабили дома. Всех детей они посадили в лодку. Из соображений безопасности, я думаю. Чтобы удержать взрослых жителей, пока грабили, и чтобы заставить мужчин присоединиться к их армии. Но, возможно, было недопонимание. Или, возможно, это было сделано не только из соображений безопасности. К тому времени, как мы добрались до деревни, лодка была в огне.

Моя рука подлетает ко рту.

— С детьми?

Эш мрачно кивает.

— Это все, что мы знали поначалу. Вражеское присутствие, гражданские заперты в церкви, дети на горящей лодке.

— Что ты сделал?

— Тогда я практически не имел практики командования. Был лишь младшим лейтенантом. Я был так молод, и я... — он выглядел отчаявшимся. — Я выбрал детей. Я послал четырех человек в церковь. А я со всеми оставшимися отправился в доки. Мы все время уклонялись от огня противника, пытаясь найти пару лодок, которые можно украсть, чтобы пересечь озеро. Но мы это сделали. Мы добыли лодку и обнаружили ребенка постарше, сражающегося с огнем с помощью огнетушителя. Мы спасли семнадцать детей.

Я вздыхаю с облегчением.

— О, слава богу.

— Но взрослые в церкви... — его голос был напряженным, пропитанным мучением. — Мне стоило быть умнее. Я должен был понять, что это ловушка. Мне следовало послать больше мужчин. Все четверо солдат были убиты, все мирные жители тоже, церковь была объята пламенем. Мы сражались, чтобы подобраться к церкви, отбили ее у сепаратистов и открыв двери, обнаружили место настоящей кровавой бойни. Повсюду было пламя. Почти сорок мужчин и женщин были расстреляны. Только один человек выжил.

— Морган? — предполагаю я.

— Я знал, что она была там. Я знал, что вероятность того, что она находилась в церкви, была высокой. Но дети... — Эш взмахнул руками, поднимает ладони вверх, словно умоляя меня понять.

— Однако она выжила. Она была жива.

Эш опустил свои мощные плечи.

— Едва ли. Была подстрелена в плечо. Она сделала вид, что мертва. Когда мы ее нашли, она оказалась под двумя другими телами, без сознания из-за потери крови, и была окружена огнем. Когда она проснулась, то услышала от армейских врачей, что мы решили спасти другую группу мирных жителей, хотя и знали, что она была в церкви. Я не думаю, что после этого другие обстоятельства стали иметь для нее значение.

— Но это так несправедливо! — взрываюсь я. — Любой бы выбрал детей!

— Грир, она чуть не умерла. Это была просто удача, что пуля не задела ничего жизненно важного, и еще большая удача состояла в том, что нам удалось вытащить ее, прежде чем церковь сгорела. Она умерла бы, потому что я неправильно рассредоточил своих людей, потому что я недостаточно критично думал о сложившейся ситуации. Да, я должен был выбрать этих детей, и я мог спасти всех, но тогда я этого не понимал. Я слишком запаниковал, был слишком неопытным, и это почти стоило ей жизни. Конечно, она меня ненавидит. Я знал, что она в опасности, но решил не идти за ней.

— Я все еще думаю, что это несправедливо, — настаивала я. — Ты сделал все, что мог.

— Ты достаточно долго в политике, чтобы знать, что иногда наших лучших стараний недостаточно.

Я поворачиваюсь, тоже седлая пень, а затем перебираюсь на колени Эша, обхватывая ногами его талию. Обнимаю и прижимаюсь лицом к его шее.

— Для меня этого достаточно, — говорю я в его кожу. — Ты достаточно хорош для меня. Всегда, всегда, всегда.

Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня, нахмурившись.

— Я говорю тебе о том, что трахал свою сестру и чуть ее не убил, а ты меня утешаешь? Я думал, ты захочешь сбежать. Я тебе это рассказал, чтобы ты могла... убежать.

Я прижимаю руку к его подбородку, большим пальцем надавливаю на его нижнюю губу. Она такая мягкая и в то же время твердая, прямо как Эш. Сила, красота и решительность — все объединено в одну пьянящую смесь.

— Вот почему был ты так несчастен раньше? Потому что думал, что твой рассказ о Морган заставит меня покинуть тебя?

Он несчастно кивает.

— Я бы это заслужил, Грир. И я не мог позволить нам двигаться вперед, пока ты не знала обо мне худшего. Это было бы несправедливо по отношению к тебе.

— Даже если это было несправедливо, я все равно останусь. Я бы вытерпела все что угодно, чтобы остаться. Но я не считаю, что это худшее в тебе. Эти грехи — это грехи хорошего человека, а не грехи проклятого человека.

— Иногда я чувствую себя проклятым. — Его губы двигались под моим пальцем, а дыхание щекотало мою кожу. — Только когда я с тобой и с Эмбри, я чувствую какое-то здравомыслие. Словно в жизни для меня могут быть хорошие вещи, даже после всего того зла, которое я совершил.

— О, Эш, — я смотрю ему в глаза. — Война может быть злом, но не ты, и даже если бы понадобилось убить всех этих людей, чтобы привести тебя сюда ко мне, то я бы не позволила тебе больше из-за этого мучиться. Меня не волнует, что ты сделал, меня волнует то, что ты делаешь, и то, что сейчас ты здесь, со мной.

Эш втягивает в себя воздух и всматривается в мое лицо. Я вижу слабый блеск невыплаканных слез в его глазах и слышу, как он сглатывает.

— Ты действительно именно так считаешь? — шепчет он.

— Да, — это слово вышло ясным, честным.

Правдивость моего ответа поражает Эша, словно пуля в кевларовый бронежилет. Грубая сила, рваный вздох, сломленный человек. Он обрушивается на меня, притягивает меня так близко, что я чувствую его даже сквозь плотную шерсть наших пальто, и зарывается лицом в мои волосы.

— Что я сделал, чтобы заслужить тебя? — бормочет он.

Я всегда буду любить другие версии Эша (хладнокровного политика, всеми любимого героя-президента, жестокого доминанта), но эту версию? Этого разбитого, уязвимого мужчину? Нет достаточно сильного слова. Я чувствую эту вибрацию в своих костях, в своей крови, где-то на клеточном уровне, вибрацию, словно каждый мой атом хочет улететь и сплавиться с его атомами. Это больше, чем желание истекать кровью, подвергаться оскорблениям или опускаться на колени, это больше, чем слушать одну и ту же политическую речь снова и снова, жертвуя сном и временем, чтобы выработать стратегию. Это желание развалиться на части ради него, в буквальном смысле. Это желание так глубоко зарыться внутрь него, что он должен будет носить меня с собой вечно. Это подразумевает собой ощущать открытые раны, истекать кровью, подвергаться избиению хлыстом, получать наказания, это подразумевает получение новых ран поверх старых, которые были нанесены на еще более застарелые раны, и каждая рана — это шепот обещания.

ты можешь владеть мной

потому что теперь я знаю, что владею тобой

дай мне больше

и я дам тебе все

И вот тогда я нахожу мужество, чтобы наконец-то это сказать:

— Я тебя люблю.

— Боже, эти слова из твоего рта, — с чувством произносит он, отстраняя свой рот от моих волос и приближаясь к моим губам. — Я этого не заслуживаю, но, бля, я приму это.

Эш меня целует, трепетная честность нагревается до расплавленной срочности, и…

— Я тебя люблю, — выдыхает он мне в рот. — Ты, конечно же, уже это знаешь. Ты должна знать.

— Сейчас я это знаю, — тяжело выдыхаю я между поцелуями, проклиная всю ту кожу и шерсть, которые удерживали наши тела от тех объятий, в которых я нуждалась. Но как только я начинаю раскачиваться, потираясь о его бедра, Эш выпрямился и улыбается.

— У меня кое-что для тебя есть, — произносит он, кусая губу, как застенчивый ребенок.

— Рождественский подарок?

— Да. Я хотел сначала рассказать о Морган, а потом тебе его отдать... Я не хотел, чтобы ты думала, что я пытаюсь манипулировать твоей реакцией.

Я закатываю глаза на такое непрекращающееся рыцарство.

— Ты слишком осмотрителен для мужчины, который проводит свои ночи, шлепая меня, пока я уже не могу дышать.

— Именно поэтому я осмотрителен, — говорит он и сползает с пня, и мне сразу же становиться холодно без его тепла. Затем я осознаю, что он делал, и все мое тело охватывает жар и счастливое неверие.

Эш стоял на коленях.

В двух футах снега он встал на колени.

Позади нас ручеек, словно искривленная серебряная проволока, безлистными стражами стоят деревья, а снег словно бесконечный плащ сверкающей ткани. Щеки Эша были красными (от холода или эмоций, я не знаю), и он все еще по-мальчишески кусал губу, нервно и взволнованно. Между его одетыми в кожаные перчатки пальцами зажато кольцо, платина с бриллиантом, который сверкал в угасающем свете.

— Я хотел это сделать чуть позже сегодня вечером, но я не могу ждать, — произносит он. — Грир Галлоуэй, ты выйдешь за меня замуж?

Сердце болезненно стучит о мою грудь, словно пытается выбить свой путь наружу, и я чувствую, как молекулы покидают мое тело, чтобы найти Эша, словно сдуваемые ветром листья перед бурей. Наше дыхание, наша жизнь — это уже переплетено, и, наконец-то, наконец-то, наконец-то, я понимаю, что люди имеют в виду, когда говорят о судьбе. Понимаю, что они имеют в виду, когда говорят: «это — судьба». Понимаю, почему в сказках не теряли времени на объяснения того, как принц и принцесса влюбились друг в друга, потому что все это так же естественно и неизбежно, как и дыхание.

Я присоединяюсь к Эшу в снегу, не обращая внимания на холодный влажный укус сквозь джинсы. Я обхватываю руками его руку, держащую кольцо, а затем оставляю след из поцелуев вдоль обнаженной линии плоти между рукавом и перчаткой. Я поднимаю голову, испытывая головокружение от счастья.

— Да.

ГЛАВА 21

Мы возвращаемся в домик. Эмбри нигде не видно. И после того, как мы сбрасываем пальто и раскручиваем шарфы, Эш прикладывает палец к моим губам. Я киваю, чтобы показать, что я понимаю, и Эш берет меня за руку и ведет в нашу спальню. Мне казалось, что мы, прокрадываясь украдкой, каким-то образом обманываем Эмбри, хотя непонятно, почему я так себя чувствую. Мы с Эшем имели полное право идти спать вместе, и, возможно, то, что мы скрывали это от Эмбри, было самым добрым делом... учитывая обстоятельства.

О боже.

Обстоятельства.

Теперь я должна рассказать Эшу о нас с Эмбри. После его признания относительно Морган, после его упорной настойчивости относительно того, что мы будем двигаться вперед без секретов, с моей стороны было бы постыдно и нечестно утаивать это от него. Но если быть правдивой с самой собой, то я понимала, чего боялась. Боялась того, что Эш будет злиться и, возможно того, что он будет… недостаточно зол. Боялась того, что Эмбри будет чувствовать себя преданным из-за того, что я рассказала наш секрет, не спрашивая его. Я боялась того, что, если я признаю то, что произошло в Чикаго — Эш заподозрит то, что у меня все еще остались чувства к Эмбри, и это будет концом любому истинному доверию между нами. Ведь, действительно, как мы трое когда-либо сможем друг другу доверять после того, как раскроется правда?

«Доверие без правды — это на самом деле не доверие», — напоминаю я себе. И если, и было лучшее время, чтобы это исправить, то прямо сейчас. С кольцом на моем пальце и с признаниями Эша, все еще эхом раздающимися в моих мыслях.

Но когда Эш закрывает за нами дверь спальни, он снова прижимает палец к моим губам.

— Я хотел это сделать с тех пор, как мы впервые встретились, — произносит он, приближаясь ко мне. Его эрекция упиралась в мой живот. — Я фантазировал об этом в течение десяти лет.

Я быстро и сдавленно вздыхаю под его пальцем. Это о чем я думаю?

Он находит мою руку и лениво играет с подаренным им же кольцом на моем пальце.

— Это будет нелегко — быть моей женой. Будет так много внимательных взглядов и нужно будет многое принести в жертву, и я беспрестанно буду тебя просить встать между публичными и частными ролями, иногда без перевоплощения и без предупреждения. Но прямо сейчас... прямо сейчас, есть только мы. Сейчас до этого еще далеко. И прямо сейчас, я собираюсь сделать тебя полностью моей.

Я смотрю ему в глаза снизу-вверх.

— Это значит... мы... — Я просто не могу дышать.

Эш улыбается, глядя на меня сверху вниз.

— Да, мой нетерпеливый ангел. Я больше не собираюсь мучить нас обоих.

Я опускаюсь на колени. Не потому, что Эш собирался меня трахнуть (хотя и это тоже повлияло), а потому что я так сильно его люблю. Потому что я так сильно благодарна. Потому что он — Эш, и я — Грир, и когда мы были одни, я обычно стояла на коленях.

Это было так просто и так сложно.

Эш гладит мои волосы, спутанные и в беспорядке из-за шляпки, которую я одевала на улице, и позволяет мне потереться щекой о его бедро.

— Мой прекрасный ангел, — бормочет он мне. — Моя маленькая принцесса. Как я прожил так долго без тебя?

Я не знала, боже, я не знала, но теперь, когда мы были вместе, я тоже не знала, как долго так прожила. Я выживала, да. Но жить… как это вообще происходило до того, как я оказалась у ног Эша?

Я неохотно отступаю, склоняю голову и кладу ладони на свои ноги. Эш делает глубокий вдох, и его руки покидают мои волосы. А затем он опускается передо мной на колени, кладет руки поверх моих и опускает голову, чтобы встретиться со мной глазами.

— Грир, я хочу дать тебе то, что ты хочешь. В этот первый раз, я хочу, чтобы ты позволила мне служить тебе, и я хочу, чтобы ты позволила мне позаботиться о тебе. Не нужно, чтобы в наш первый раз мы... ну... Ты знаешь.

Я качаю головой до того, как он заканчивает. Это так чертовски по-рыцарски. Так чертовски осмотрительно с его стороны. Это сразу и похвально, и болезненно несносно (особенно сейчас, когда мои соски стали напряженными, ноющими от боли бусинками, а моя киска уже набухла от мысли о том, что Эш будет внутри меня). Часть меня отдаленно признавала, что для него это было тоже впервые: он был женат, и он доминировал в клубе, но это был первый раз, когда Эш смешивал любовь с извращенностью, и он хотел убедиться в том, что я получаю и то и другое в равной степени.

Но все же.

— Я хочу того же, что и ты. Ты ведь понимаешь, что не принуждаешь меня, да? Ты ведь знаешь, что я не просто играю? Я выбираю это. Я выбираю тебя. Каждый раз, когда я встаю на колени, я знаю, что могу подняться, и каждый раз, когда ты подталкиваешь меня к чему-либо, я знаю, что могу произнести твое имя, и это все закончится. И когда ты делаешь со мной разные вещи, я обладаю такой же властью над происходящим, как если бы делала все это сама, потому что я могу остановить тебя в любое время. Я выбираю то, что хочу, и я хочу тебя, такого, какой ты есть.

Сейчас, когда Эшн вглядывается мне в глаза, я надеюсь на то, что он, как и всегда, сможет увидеть в них правду. Через меня проходит крошечный поток гнева, и я позволяю ему вылиться в моих словах.

— Хочешь знать, чего еще я хочу? Я хочу того, о чем мечтала десять лет назад. Я хочу, чтобы меня притащили на грань стыда, страха и тьмы, я не хочу узнавать себя, и хочу, чтобы ты был великолепным требовательным зверем, которым и являешься. Хочешь позаботиться обо мне? Тогда, черт возьми, обладай мной. Погуби меня. Разорви меня и снова соедини меня так, как можешь только ты.

Губы Эша обрушиваются на мои, его поцелуй не предназначен для того, чтобы передать любовь, — он воплощает в себе какую-то глубокую благодарность, своего рода страстную радость.

— Ты прекрасна, — хрипло произносит он, его голос приобретает другой тон, тот, который терзал меня в моих самых сладких мечтах. — Ты невообразимо совершенна.

И с легкостью и благодатью, которая приходит вместе с силой, он поднимается на ноги.

— Сними мои туфли.

Облегчение, счастье, правильность — все это сплеталось вокруг возбуждения, делая его более резким и ярким.

Я делаю то, о чем он просит, и тяну за шнурки, пытаясь скрыть свою счастливую улыбку за завесой волос, но он все равно видит улыбку.

— Ты счастлива, ангел? — спрашивает он. — Счастлива прислуживать мне?

— Да, мистер президент.

— Я счастлив, когда ты мне прислуживаешь. Мне приятно видеть тебя на коленях.

Эш лениво ласкает мои волосы, пока я снимаю ботинки. После того, как заканчиваю, он приказывает мне встать и начинает раздевать. Горячие пальцы скользят между тканью и кожей, и задерживаются там на некоторое время. Глаза Эша загораются, по мере стягивания с меня одежды. Он снимает ее так, как снимают старые обои или выцветший ковер, чтобы добраться до античной поверхности под ними, прагматично и нетерпеливо, презрительно и почтительно. И вскоре я полностью голая и дрожащая застыла в холодной комнате.

Пальцы потерли мои соски, и я что-то пищу, мое тело жаждет настоящей стимуляции.

Эш хихикает.

— Нетерпеливая, да?

Я не смела ответить. Каждый раз, когда я играла в эту игру с Эшем, это было как в первый раз, словно я скидывала новый слой с самой себя с каждым унижением, которое терпела, разоблачая пылкую и чувствительную женщину с розовой кожей, находящуюся под всеми слоями.

— Руки на изножье кровати. Ноги расставь.

Я, сглатывая, подчиняюсь. Я знаю, что будет дальше, и, конечно же, чувствую большую руку между лопатками. Эш нежно, почти исследовательски, продвигает руку вниз по позвоночнику, а затем делает круговые движения по заднице и по бокам.

— Дыши, ангел.

Шлепок.

Первый шлепок никогда не бывает очень сильным. Нет, первый шлепок — в некоторой степени предвкушение — чем-то похож на боязнь дома с привидениями или на прыжок в холодный бассейн в жаркий день. Потрясающий, бодрящий, посылающий искры вниз по ногам.

Шлепок.

Шлепок.

Шлепок.

— Дыши, — повторяет мой хозяин.

Я делаю вздох.

Шлепок, шлепок, шлепок.

Я выдыхаю.

— Еще раз.

Я снова вдыхаю.

Эш преднамеренно нарушает ритм шлепков, сначала убеждаясь, что я расслабилась, а потом снова ударяет, или быстро наносит несколько ударов подряд, чтобы у моего тела не осталось выбора, кроме как уступить его господству. Боль мерцает позади моей грудины, словно живое существо, вцепившиеся за мои легкие и живот, и я дрожащими руками, пытаюсь сжать изножье. Все мое тело трясется, а в глазах горит. Скоро заплачу. Очень скоро.

Мои ноги подгибаются, и царапаются о пол, пока Эш продолжает свое нападение, одна нога невольно поднимается в попытке прикрыть стопой задницу. Эш отталкивает ее назад с шумным звуком, который можно описать только словами «злой восторг», и все сильнее меня шлепает из-за моего сопротивления. «Шлеп» раздается под его рукой, и я слышу, как Эш тяжело дышит, и вот она боль, поселяется в моей груди, словно знакомый гость. Я начинаю копаться в моих чувствах, как в кладовой, выкидываю страх, гнев и унижение, и оставляю лежать глубокую беззаботность, которая ощущается почти как блаженство. Остается только боль и Эш, а все остальное сжалось до точки и исчезло.

Шлепок, шлепок, шлепок.

И когда Эш накрывает меня своим телом — его джинсы болезненно царапают мою ноющую от шлепков задницу — его толстый член твердый словно сталь. Он сжимает в кулак мои волосы и дергает за них, откидывая назад мою голову, и целует щеки.

Нет... так он целует слезы на моих щеках. Видимое и неоспоримое доказательство моего подчинения.

Через мучительное мгновение он отстраняется, и я тихо стону от этой потери. А затем стону громко, когда чувствую его рот в самом необходимом месте.

Все начинается с поцелуя на моей киске, почти целомудренного, если такое вообще возможно. Затем переходит во влажные теплые ласки. Язык проделывает путь от клитора до входа, такой твердый, а в следующее мгновение становится плоским и широким. Боль в том месте где меня шлепали, вспыхивает вокруг горячей точки его рта, как корона солнца, как нимб вокруг святого.

Эш проводит рукой по моей спине, ласкает бедра, словно я лошадь, которая нуждается в приручении, и, помоги мне боже, мне это нравится. Я взбрыкиваю под его прикосновениями, и практически мурлыкаю, когда он проводит теплыми руками по моей ноющей от боли плоти, а время от времени я слышу, как он хихикает себе под нос, когда я становлюсь особенно нетерпеливой. Боль утихает, но блаженство остается, и все это пощипывание, облизывание и посасывание, возбуждает скручивающееся давление в колыбели моего таза. Я вот-вот кончу, меня поглотит восхитительный оргазм, который бывает только после боли и вызванных болью эндорфинов, но произхододит кое-что неожиданное. Руки Эша ложатся на мою задницу и медленно, так медленно, раздвигают мои ягодицы. У меня больше не остается от него секретов. Я полностью выставлена напоказ.

Скручивающееся давление замирает, дискомфорт и смущение начинают выдавливать собой блаженство.

— Эш, я никогда...

Я замолкаю, когда он меня лижет там. От одного касания его языка, скользнувшего по моей самой темной тайне. Ощущение непохоже ни на что, что я когда-либо ощущала, — слишком поверхностное, слишком ловкое, слишком грязное, все слишком — и я отчаянно извиваюсь, чтобы отстраниться. Сотня «что, если» проносится в моей голове только для того, чтобы быть изгнанной кончиком пальца и суровым голосом Эша.

— Это мое, маленькая принцесса. Моя дырочка. Да?

Кончик пальца исследует. Надавливает. Постепенно и почти лениво пробивает мой самый фундаментальный барьер.

Его другая рука двигается вверх и шлепает меня по заднице, прямо поверх участков, все еще нывших после порки. Моя нога дергается вверх, и Эш нетерпеливо отталкивает ее.

— Я задал тебе вопрос. Она моя?

Ох, посягательство. Это, должно быть, казалось очень незначительным, и, тем не менее, ощущения были очень значительными.

— Да, сэр, — отвечаю я, и мой голос ломается на последнем слове.

— Правильно, — высокомерно произносит он. — Вот эта и вот эта, — палец вошел в мою киску, — и твой рот. Все эти дырочки принадлежат мне, правда?

— Да-да, сэр.

Палец наконец проходит туннель мимо первого кольца мышц, протолкнувшись до сустава. Я шиплю, часто и тяжело дышу, брыкаюсь ногами, и все, что получаю за свою боль — это еще больше боли.

— И эта задница моя, чтобы кусать или шлепать. И эта дырочка моя, чтобы ее лизать. Моя, чтобы с ней играть. Моя, чтобы ее трахать. Разве не так?

— Так и есть, — задыхаясь, произношу я.

— Моя, чтобы хвастаться, моя, чтобы выставлять напоказ. Я мог бы приказать тебе выставить себя напоказ посреди Овального кабинета, мог бы сдернуть с тебя любую красивую юбку-карандаш, которая была бы на тебе надета, и наклонить тебя для осмотра, как призовое животное на шоу. Тебе бы это понравилось?

Эта мысль настолько унизительна, настолько ужасна, что, конечно же, вызывает во мне волну покорной похоти.

— Тебе не обязательно отвечать, Грир. Твоя киска только что мне ответила.

Я прижимаюсь лицом к кровати, униженная, трясущаяся, на грани оргазма. Палец исчезает, его место снова занимает язык, но на этот раз лижет не переставая. Неожиданно кончик языка начинает проталкиваться в сморщенный бутон, посылая непристойные электрические импульсы к моему клитору.

Удовольствие неоспоримое и мгновенное, но таким же был и стыд, — рефлексивным сопротивлением. Мои руки двинулись назад, чтобы оттолкнуть, ноги попытались сдвинуться, и это вызвало у меня сердитое рычание. Эш с трудом отшвырнул мои запястья и рывком снова развел ноги.

— Я мог бы трахнуть тебя вот так, — шипит он. — Удерживая тебя вот так. Ты этого хочешь?

Мой отвечающий на вопрос стон заполнил комнату.

Его рука обхватывает мою талию, словно железный брус, а затем мое тело поднимают и бросают на кровать, словно я вешу не больше пакета с мукой.

— На живот. Покажи мне свое лицо.

Мне требуется приложить необычайное усилие, чтобы переместить свои конечности. Словно отложенный оргазм внутри моего тела тянул меня вниз, но я справляюсь, и наступает момент неприкрытой нежности. Эш мягко убирает волосы с моего лба, поднимая их вверх, чтобы они не щекотали мое лицо. Затем невесомо целует меня в подбородок.

— Все в порядке?

— Будет лучше, если ты меня трахнешь.

Он смеется.

— Люблю, когда ты становишься отчаянной. Какое твое стоп-слово?

— Максен.

— Не забывай его. Мы сейчас попробуем кое-что новое.

Он выпрямляется, и, с моей удобной позиции я вижу, как сильные и умелые пальцы расстегивают ремень и вынимают его из петель. Я сглатываю, наблюдая за тем, как Эш складывает его вдвое и проводит им по своей ладони.

Мои губы раскрываются, слова протеста поднимаются к губам. Меня никогда раньше не били ремнем, никогда не использовали ничего значительнее расчески, но прежде чем у меня получилось обдумать варианты действий, прежде чем у меня получилось дать этому рациональное объяснение, попросить Эша остановиться или сделать паузу, он взмахивает рукой, и о верхнюю часть моих бедер ударяется полоска кожи, а меня пронзает боль.

Это мучительно больно. Это невыносимо. Дыхание покинуло мое тело, я выгнулась назад, а мой рассудок помутился. Не осталось ничего, кроме боли, ничего, лишь ее статический разряд, и, когда я, наконец-то, делаю вдох, она приходит и отступает, как и сдавленные рыдания.

Максен.

В первый раз в жизни мое стоп-слово было на моем языке, готовое к тому, чтобы его произносили.

— Это уже слишком? — спрашивает Эш, и тут выстрел эндорфинов попадает в кровоток, и импульс поднимающегося возбуждения поражает мое влагалище.

— Не смей останавливаться.

Ремень снова взлетает, со свистом пробивая воздух. На этот раз он приземляется выше моих бедер, на складку между ногами и задницей. Я издаю настоящий всхлип, самый настоящий крик, начинаю корчиться от боли, зарывшись лицом в кровать.

— Ангел.

Я скорее чувствую, а не вижу, как твердая рука откидывается назад, и я знаю (я просто знаю), что этот удар придется на мою задницу, на то место, которое уже и так воспалено и саднит. Момент зависает в воздухе, как и ремень, и когда я делаю еще один дрожащий вдох, то осознаю, что это был мой шанс произнести его имя. Мой шанс закончить.

Но я его не произношу.

Я сильнее сжимаю губы, всхлипывая и сдавленно вдыхая через рот. Ремень падает, и мои губы раскрываются в крике.

Вся моя попка пылает огнем, а не только то место, по которому попал ремень, огонь везде, словно моя кожа загорелась под полоской кожи ремня, и пламя мгновенно распространилось повсюду. Мой крик превратился в рыдающий стон, одеяло под моим лицом стало мокрым от слез, и я вытираю свое лицо, даже не подозревая о такой реакции.

Слышу, как ремень упал на пол.

— О, Грир.

Голос Эша был таким же сломленным, как и мои ощущения, а мне казалось, что с меня содрали кожу.

— Моя маленькая принцесса, — бормочет он, заползая ко мне на кровать. Его рука скользит между моим животом и кроватью, а затем меня нежно, словно ребенка, переворачивают на спину. — Такой хороший ангел. Такая милая послушная принцесса.

Через пелену слез я вижу его глаза, в темноте они похожи на зеленые огни.

— Эш, — сдавленно произношу я.

Его голова склоняется к моей киске, и он начинает поедать меня, как одержимый. Дико, с шумными звуками, исходящими из его горла, со страстью поклонения. И каким-то образом, волшебным образом, наступает оргазм. Он был в десять тысяч раз сильнее всей боли, словно все нервные окончания, ноющие от боли под моей кожей, теперь соединились воедино, чтобы петь от удовольствия.

Мои стоны боли превращаются в стоны наслаждения, которые в свою очередь превращаются во всхлипывания, и я слышу, как Эш произносит, не убирая губ с моего клитора:

— Ну же, ангел, давай, прими это. Прими это от меня.

Его палец скользит в мое влагалище, а затем еще один, а третий начинает исследовать тугую дырочку, находящуюся снизу. Я взрываюсь. Я превращаюсь в торнадо из страдания, стыда, боли и ощущений, в бурю блаженства и удовольствия, такую дикую и неистовую, что мое лоно пронзает сильная судорога. Думаю, что снова кричала, и, определенно, плакала, пока оргазм прорывался сквозь меня, пробивал во мне дыру, как молоток, пробивающий гипсокартон. Я едва видела, едва слышала, остались лишь ощущения, ощущения, ощущения. Я кончала, а моя кожа была объята пламенем, мускулы шипели от боли.

В этот момент Эш зависает надо мной, одной рукой расстегивая ширинку. Он не утруждает себя, чтобы полностью раздеться, просто стянул штаны достаточно, чтобы выставить напоказ свой член, а затем надавил головкой на мой вход. Я была такой мокрой, что у него получилось проникнуть внутрь без каких-либо усилий. Он с рыком толкнулся в мою распухшую киску, из-за чего у меня подогнулись пальцы на ногах.

Или, может быть, они подогнулись из-за его гигантского члена. Трудно сказать.

Эш отстраняется и снова проникает в меня ( входит и выходит с большим трудом), и я начинаю хныкать из-за чувства растяжения, когда он проникает до самого основания.

— Черт, я слишком твердый, — задыхаясь, произносит он. — Почувствуй, какой я твердый. Почувствуй, какой большой.

О, да, я это чувствовала. Меня проткнула его громадина, пронзили его двадцать пульсирующих сантиметров, я снова ощутила себя девственницей. Это был тот же самый совершенный дискомфорт, который я ощущала с Эмбри. Боль, которая, казалось, вычеркивала сильный-пресильный зуд внутри моего тела, такая боль, которая почти против моей воли тянула меня к удовольствию, потому что она была такой очень, очень правильной.

Эш все еще был в свитере, надетом поверх рубашки, и ткань терлась о мои напряженные соски каждый раз, когда он толкался и двигался на мне, напоминая о том, что я голая, а он — нет, что я была уязвимой и он контролировал ситуацию. Секс с Эмбри был как лесной пожар, словно неконтролируемая похоть, словно два штормовых фронта, которые сталкиваются и производят электричество и шум. Но секс с Эшем был другим: сложнее и глубже, более интенсивным и более контролируемым, более духовным, все было «более», и казалось, что Эш был повсюду — и внутри меня, и поверх меня. Его твердое тело покрывало меня, его следы обжигали мою задницу и бедра, его рот был горячим. Он прикусывал мою шею, подбородок и грудь, в то время как его член обладал мной изнутри.

— Я больше, чем он? — отрывисто произносит он мне на ухо. — Я ведь заставляю тебя кончить сильнее, чем делал это он?

На мгновение я забыла, что Эш не знает, что это был Эмбри. Это для моего Господина, для него, это был просто загадочный мужской силуэт из моего прошлого, и я киваю. Я, задыхаясь, произношу «Да». Да, да, это было правдой, потому что в этот момент не было мужчины больше или тверже, чем Эш. Не было другого мужчины, был только Эш, и он заставлял меня чувствовать, что не было другой женщины, словно вся его жизнь и цель заключалась в том, чтобы удерживать меня под собой и вытрахивать из меня жизнь.

Эш продолжал говорить — рассказывал, какая я красивая, какая ценная, как хорошо ему во мне. Какая тугая моя сладкая киска, как она сжимает его, как сильно ему нравятся движения моих сисек при каждом ударе его бедер, что он собирается наполнить меня до такой степени, что я буду истекать спермой еще в течение нескольких дней.

Я тяну к нему руки — его свитеру или к бедрам, — но их закидывают за мою голову. Эта поза освобождает в нем что-то темное: какое-то животное, которое намерено опустошать и помечать, разбудило монстра, который так быстро и жестко проникал, и выходил из меня, словно распиливал пополам. Из моего рта выливался поток бессмысленных слов, смешанных с неконтролируемыми охами и кряхтением, с «да» и «нет», с «о-о-о» и с «пожалуйста, больше, пожалуйста, сэр, пожалуйста, пожалуйста».

В меня вколачивались, я была полностью во власти Эша, и он был таким большим, что это причиняло боль, это причиняло боль. Я не могу сказать, был ли скулеж, срывающийся с моих губ из-за боли или из-за удовольствия. Эш меняет угол движения, и весь мир переворачивается. Это было внезапно, как в предыдущие разы, но еще сильнее; боль объединила силы с нарастающим оргазмом, делая меня бесчувственной. Безмолвной. Я была ничем, я была всем, я была светом и тьмой, воздухом и пустотой. Мощная сила, слабая сила, сила тяжести, электричество, земное притяжение — из-за всего этого я была «на лопатках» под этим жестоким печальным солдатом. Он буквально вытрахивал из меня каждый вздох, и, когда я видела звезды, и, когда я извивалась в отчаянном удовольствии, я знала, что все это истина. Теория струн, магия, многократные жизни, чудеса, Бог, параллельные вселенные — все это истина, и все это было настоящим, и все это происходило внутри меня прямо сейчас, в этот самый момент, когда оргазм взрывается внутри меня, словно умирающая звезда.

Этот оргазм был не наслаждением, а проповедью. Благой вестью. Он был откровением и апокалипсисом. Радостью, приговором и ответом на каждый вопрос, который я когда-либо задавала. Все в моей жизни вело именно к этому мгновению, именно к этому обмену, именно к этому чувству, к моему неудержимо дрожащему телу под Эшем.

— Возьми, — произносит он мне на ухо. — Прими свое удовольствие. Прими меня.

И я это делаю: я принимаю свое удовольствие, я принимаю его и принимаю себя, а затем наступает самая нежная смерть. Эш притягивает к себе и замирает, он извергается внутри меня, словно приносит самую подходящую жертву. Одна его рука обхватывает мою голову, а другая удерживает мое бедро, рот зависает над моим ртом, так что каждый мягкий рык и учащенное дыхание обдувает теплом мои губы. Я чувствую каждую его пульсацию и каждую горячую струю, которых было так много, что его семя выплескивалось из меня.

Эш, не выходя из меня полностью, встает на колени, медленно поглаживает себя, не вынимая головку, словно доит себя до последней капли.

Это действие было таким биологическим, таким притягательным, что мое влагалище непроизвольно сжимается, готовое снова кончить. Эш хмыкает над этим, выходит из меня и наклоняется. Благоговейно целует мою киску, а затем сходит с кровати.

А потом... я не уверена в том, что это было. Эш включает свет и каким-то образом оказывается раздетым в кровати, обнимает меня и начинает тихонечко напевать, поглаживая мои руки, волосы и спину. А еще он бормочет слова благодарности и удовольствия (он был мной доволен, я думаю, что где-то глубоко внутри меня эта мысль делала счастливой). Но я не могу говорить. Я слышала нечетко, словно через наушники, и у меня не было мыслей. Словно я плавала, пустая и разгоряченная, только тело трепетало, дрожало, как лист на ветру.

Понемногу, слой за слоем, я подплываю к осознанию.

— Тебя, — бормочу я Эшу. Это должно было прозвучать, как я тебя люблю, но слова были такими мимолетными, и было так трудно их сформировать.

— Тебя, — произносит он в ответ голосом, настолько наполненным любовью, что я чувствую боль. Эш еще крепче меня обнимает всем телом и закутывает нас в одеяло. Моя дрожь очень-очень медленно сходит на нет, но я осознаю, что подушка подо мной мокрая, а щеки холодные, я осознаю, что плакала.

Эш держал меня, пока у меня сочились слезы, как медленно капающий дождь.

— Я тебя люблю, — шептал он снова и снова. — Я тебя люблю.

В конце концов, через несколько минут или несколько часов, мои слезы прекращаются, и я снова чувствую тепло. Я переворачиваюсь так, чтобы прижаться к Эшу, и он издает удовлетворенный рык, словно его сделало счастливым то, что я обратилась к нему за утешением.

— Моя принцесса, — произносит он, крепко обнимая меня. Вот он — мой мир. Эш — мой мир. — Мой ангел.

Я утыкаюсь лицом в его грудь.

— Пообнимаешь меня?

Он целует мои волосы.

— Столько, сколько хочешь. Я мог бы обнимать тебя всю оставшуюся жизнь. — Он тихо смеется. — И вообще, я никогда раньше не видел, чтобы кто-то так глубоко и так сильно выпадал в сабспейс. Я не спущу тебя с глаз, пока снова не окажешься двумя ногами на планете Земля.

Сабспейс. Несколько раз такое случалось после того, как у нас с Эшем были сцены в Резиденции, но никогда не происходило так, как в этот раз. Никогда это не было похоже на беспамятство наяву, никогда не доходило то того, чтобы я плакала или дрожала, или ничего не чувствовала.

Но по мере того, как мой разум возвращался в мое тело, возвращались и опасения, которые я испытывала ранее.

А именно в отношении Эмбри.

Я должна была рассказать Эшу, когда он делал предложение, до того, как мы занялись сексом. Я должна была рассказать ему шесть недель назад. Я должна была рассказать ему в тот день, в церкви Святого Томаса Беккета. Я должна была рассказать ему прямо сейчас.

— Эш, — произношу я. — Мне нужно кое-что тебе рассказать.

— Да?

— Тебе это не понравится.

— Испытай меня!

У меня не было выбора. Это нужно сделать.

— Ты помнишь о мужчине, с которым я спала раньше? О моем первом?

Он напрягся вокруг меня.

— Да.

— Это был Эмбри.

Казалось, что мир замер, лишь секунды тикали, пока все находилось в безмолвии. А затем Эш произносит безжизненным тоном:

— Я знаю.

Он знал.

Он знал.

Дерьмо.

Блядь.

Он отпихивает одеяло со своих ног и поднимается с кровати. Я чувствую, как меня покидает его тепло, смотрю на его обнаженное тело, когда он побрел в ванную комнату и щелкнул по выключателю, чтобы включить свет. Я слышу, как в раковину полилась вода.

Паника сжимает мое горло, как садист, перекрывающий воздух, но удерживающий в достаточно сознательном состоянии, чтобы засвидетельствовать почти неизбежный конец моих отношений с Эшем.

Эш возвращается из ванной комнаты со стаканом холодной воды и протягивает его мне.

— Выпей.

Несмотря на то, что у нас только что был самый грязный, самый грубый секс, который только можно вообразить, я все же прикрываю свое тело простыней, когда сажусь. Я пила, а Эш сидел на кровати, наблюдая за мной «глазами президента», теми, которые ничего не пропускали. Своими «глазами военного». Я не могу прочитать выражение его лица.

Я заканчиваю пить и хочу поставить стакан на журнальный столик, но Эш протягивает руку и забирает его. Мгновение он смотрит на отпечаток моих губ на ободке стакана, и на его челюсти дергается мускул.

— Ты знал? — наконец спрашиваю я, мои пальцы сжимают простынь.

— Я догадывался, — тихо отвечает Эш.

— Как?

Он втягивает в рот свою нижнюю губу, а затем отпускает ее.

— Давай начнем с самого начала и дойдем до этого. Когда?

— В Чикаго, — отвечаю я.

Он кивает, словно это было подтверждением того, что он уже знал. Может быть, так и было. Возможно, Эмбри рассказывал Эшу о нас, а я просто об этом не знала. Он вертит стакан в своих руках, а затем ставит его на стол.

— Это ничего не значит, — начинаю я, но Эш поднимает руку.

— Не лги мне. Пожалуйста.

Его тон был сдержанным, но была в его словах какая-то решительная незащищенность. Словно он хотел меня о чем-то умолять, но не знал, как и о чем, или даже зачем ему это было нужно.

Я делаю глубокий вздох и начинаю сначала.

— Это кое-что значило для меня. Как могло быть иначе? Это был мой первый раз, и все прошло так хорошо... — Я останавливаюсь и поворачиваюсь, понимая, что Эш, вероятно, не хочет слышать о том, насколько хорошей была та ночь. — Но Эш, он даже не позвонил мне после. Я оставила свой номер и все такое, и я ничего не слышала от него в течение многих лет, пока ты не отправил его ко мне. Должно быть, это было худший секс в его жизни, — пытаюсь я пошутить.

Шутка не производит впечатления, потому что Эш хмурится.

— Это не так.

— Ну, любезно с твоей стороны так говорить...

— Я не проявляю любезность, — закричал он. — Я знаю это наверняка.

Я смотрю на него.

— Откуда?

Он проводит рукой по своим черным волосам.

— Эмбри позвонил мне тем утром, хотел взять кофе по дороге. Он хотел мне все рассказать о... ангеле... в его постели. Он подумал, что влюбился, хотя провел с ней только одну ночь. Если бы я знал, что его ангел мой ангелом, что это ты, то бросился бы под поезд.

— Но ты не узнал об этом?

Горькая улыбка.

— Прежде чем он рассказал мне о своей ночи, я рассказал ему о моей. О том, как та девушка, которую я встретил четыре года назад, снова появилась в моей жизни. О том, каким трусом я был, что не смог сразу рассказать ей о Дженни, а затем она обнаружила это самым наихудшим образом. Я рассказал Эмбри, что это та девушка с электронными письмами, что те письма, которые я держал в нагрудном кармане все эти годы в Карпатии, были от нее. Он постоянно заставал меня за чтением тех писем. Я сказал ему имя этой девушки.

Колесики в моей голове завертелись. Эмбри также знал мое имя. Это означало...

— И после того, как я закончил рассказ и попытался быть хорошим другом и расспросить его о его ангеле, он сменил тему. И он больше никогда не упоминал о той ночи.

— Вот почему он не позвонил, не попытался меня найти... — мои слова сошли на нет.

— Как самоотверженно с его стороны.

— Вернемся к тому, как ты догадался. Как? Мы никогда... мы не сделали ничего, кроме того, что ты от нас хотел в вечер государственного ужина. Мы не целовались, даже не обнимались.

— Я знаю, — произносит Эш. Он заползает на кровать и медленно тянет вниз простынь, обнажая мою грудь. Мои соски твердеют в ту секунду, когда холодный воздух касается их. — Именно в ту ночь я это увидел. Ты явно его привлекала, но... ну, было кое-что еще. Что-то более глубокое. И после этого, что произошло, вы двое были очень осторожны друг с другом. Никогда не находились слишком близко, никогда не разговаривали слишком долго. Никогда не оставались наедине. Люди, которые не любят тех людей, которых не должны любить, не делают этого, Грир.

— Я не люблю Эмбри.

— Я сказал тебе, чтобы ты не лгала мне. — Теперь простынь была уже полностью откинута. Эш скользит рукой по моей грудине и обхватывает горло. Он не сжимает и не надавливает, просто делает воротник из своих пальцев, воротник не из кожи, не из металла, а из плоти и крови. Ты — моя, говорила рука. Ты — моя, а не его.

Я кручу обручальное кольцом, не осознавая этого, и тогда его другая рука опускается поверх моих двух рук.

— Прекрати, — произносит он. — Ты не вернешь его обратно. Ты не снимешь его. Я буду твоим мужем, если ты все еще этого хочешь.

— Да, сэр, — говорю я. От облегчения у меня щиплет в глазах. Он не ненавидел меня теперь, он не хотел прекращать наши отношения. По крайней мере, я могу с этим жить.

Рука нажимает на мое горло, заставляя меня лечь на спину.

— Как он это делал?

— Что делал?

— Как он трахал тебя той ночью? — Эш стоит передо мной на коленях, его член каменно-твердый и разгневанный. — Он переворачивал тебя на живот, чтобы иметь возможность смотреть на твою задницу? Взял тебя у стены, потому что он не мог долго ждать?

Возможно, мне не стоило отвечать. Но я это делаю.

— Это было... вот так. Он был сверху.

Быстро, как молния, Эш растягивает свое тело над моим, его член прижимается к моему клитору. Я не в силах сдерживать стон.

— Что еще? — спрашивает Эш. Его голос грубый. Грубее, чем я когда-либо слышала. А его глаза такие темные, уже не зеленые, а черные.

— Он, эм, он сосал мои груди. Кусал их. Словно я его кормила грудью, но сильно и отчаянно.

Эш опускает голову и начинает прикусывать нежные изгибы моей груди, сосать, задевать их зубами и целовать. Через полминуты я стала задыхаться.

— Что еще? — Эш рычит в мои груди. — Что еще он делал?

— Я не сказал ему о том, что была девственницей, пока он не попытался проникнуть внутрь. А когда я ему об этом рассказала, он... разозлился. Словно он слишком заведен, чтобы себя контролировать.

Тут же большой член прошелся по моим складочкам, а затем так яростно проник внутрь, что я охнула.

— Вот так? — спрашивает Эш, совершая несколько свирепых толчков.

— Да, — выкрикиваю я. — Там была кровь. Ему это нравилось. Мне это нравилось.

Эш застыл, его член задрожал.

— Была кровь?

— Много. Было больно, и Эмбри нравилось смотреть на кровь на его члене, видеть, как она мазжет наши бедра. Я так сильно кончила.

— Держу пари, что так и было, — говорит Эш, снова проталкиваясь внутрь. — Это должен был быть я, мой член. Та кровь и та боль должны были быть моими, но я был таким чертовым идиотом.

— Вы обладаете мной сейчас, мистер президент.

— Да, я знаю, — рычит он, делая круговые движения бедрами и потираясь о мой клитор. Я издаю низкий, полный энтузиазма звук. — Как он кончил… на тебя? В тебя?

— В меня, — задыхаясь, произношу я.

Эш обхватывает меня руками и опускается на меня всем весом. О, боже, да, именно так.

Эш ощущался совершенно иначе, чем Эмбри, он был шире, сильнее, неторопливее, но в этом положении я так легко могу вызвать воспоминания о теле Эмбри надо мной. Я так легко могу притвориться.

— Я хочу почувствовать то, что чувствовал он, — шепчет мне Эш в шею под подбородком. — Я хочу притвориться, что я — это он. А ты притворишься, ангел?

— Я... я не знаю, — и я действительно не знала. В одно мгновение надо мной был Эш, в следующий момент — Эмбри, а в момент после этого — они оба, а я была центром урагана из рук, ртов и жаждущей плоти.

— Я тебе верю, — говорит Эш, и его бедра так идеально взлетали и опускались.

Третий оргазм был похож на ключ, поворачивающийся в замке; во мне произошел внезапный сдвиг, все во мне было открыто и готово. Меня накрыл оргазм, порочный и жестокий, каждый толчок казался таким болезненным и ярким, что я не могла вздохнуть. И мое удовольствие отправило Эша за грань, и он грубо рыкнул и начал кончать. На этот раз он трахал меня медленными круговыми движениями пока кончал, и все его тело дрожало.

А затем он слез с меня, исчез в ванной комнате и возвратился с мочалкой. Смотря мне прямо в глаза, принялся вытирать меня.

— Ты в порядке?

Я киваю.

— А ты?

— Не знаю.

Он возвращает на место мочалку и, к моему большому облегчению, присоединяется ко мне в кровати и обнимает.

— Ты злишься на меня? А на Эмбри? — спрашиваю я.

Эш глубоко вздыхает, его подбородок покоится на моей макушке.

— Нет.

— Но ты что-то чувствуешь.

— О, да, — отвечает он. — Определенно.

— Ревность? Потому что тебе не нужно ревновать, клянусь тебе.

— Я знаю, что ты в это веришь, — рука пробегается по моей спине и гладит мой позвоночник. — Ревность — это такое ограниченное слово, ведь так? Ведь существует так много видов ревности. Присутствует собственническое чувство, именно это я ощущаю по отношению к тебе... но, опять же, по отношению к Эмбри я также ощущаю собственническое чувство. Присутствует неуверенность… возможно, Эмбри смог дать тебе то, что не могу я, а ты можешь дать Эмбри то, что изменит его отношение ко мне. И тогда возникает такое странное желание… Мысль о тебе с ним делает меня твердым. Не знаю, почему. Это просто происходит. И я знаю, что желание не всегда имеет логический смысл, что по своей сути оно не политкорректно, ведь иногда мы жаждем развратных вещей.

Рука двигается к моим волосам, любяще, лениво и снисходительно.

— Но даже зная все это, я и не мог предположить, как в буду себя чувствовать, когда узнаю наверняка, что он тебя трахал. Чувствую отчаянье и тяжесть, немного сердит, испуган и... возбужден. Слово «ревность» как таковое не может передать все эти чувства, но я не знаю, какое другое слово может это сделать. Поэтому, полагаю, что сейчас вполне достаточно сказать, что, да, я ревную. Вас обоих.

Я знала, что это за чувство, ведь так? Знала, каково это, ревновать и Эмбри, и Эша одновременно, ревновать их, так как они были друг у друга, и это было так, как никогда не будет со мной, — они были вместе на войне, были братьями и работали бок о бок. Я никогда не буду частью этого круга, и это жалило, причиняло боль, причиняло острую боль.

— Спи, Грир. У нас есть все время в мире, чтобы об этом подумать.

Мне хотелось протестовать, хотелось сопротивляться, потому что, я точно не засну после нашего первого секса, после того Эш узнал о нас с Эмбри. Этого не произойдет, неважно, какими вялыми были мои конечности, каким совершенно и полностью истощенным стало мое тело, не имело значения, какими теплыми были руки Эша, и каким размеренным и успокаивающим было его дыхание...

***

Я просыпаюсь одна, вторая половина кровати холодная. Должно быть, Эш поднялся, чтобы поработать… неужели уже утро? Я моргаю, глядя на часы на тумбочке. 23:13. Я спала три или четыре часа, а мой живот напомнил, что я не ужинала. Я сажусь и потягиваюсь, а потом осматриваю комнату в поисках пижамы и тапочек.

Я не собиралась беспокоить Эша, если он работал, а планировала заняться крекерами и сыром. Я открываю дверь и направляюсь в гостиную, замечая, как красиво мерцают золотистые огоньки на рождественской елке. В холодные зимние ночи нет ничего лучше этих огоньков. Уютных, приятных для глаз, и приносящих радость.

Я поворачиваю за угол с улыбкой на лице и замираю.

Эш стоит под омелой.

И кого-то целует.

У меня в ушах начинает стучать кровь, а горло сразу же сжимается от боли, но я не могу отвести взгляд, и я не могу вмешаться. Я превратилась в соляной столб, обреченный на неспособность отвести взгляд.

Эш, в тонкой футболке и низко посаженных пижамных штанах, которые подчеркивают его плоский живот и узкие бедра, волосы взъерошены и даже отсюда, при свете огоньков на елке, я вижу контур однодневной щетины. Его рука плотно сжимает одежду человека, которого он целует, дергает этого человека поближе к себе и удерживает его на месте.

И когда он поворачивается, я вижу, что этим человеком (неизбежно, фатально, трагически, чудесно) оказывается Эмбри. Он до сих пор в свитере и джинсах, взъерошенный и босой, руки под футболкой Эша вжимаются в его поясницу.

Поцелуй был очень медленным, затянутым и глубоким. Затем они замирают. Я вижу трепетание их ресниц, слышу их глубокие вдохи, и снова поцелуй. В этом —— присутствует близость и нерешительность, словно они заново учатся тому, что знали давно. Сначала наступает Эш, его тело и лицо разрумянилось от сильного желания. Затем начинает наступать Эмбри — страсть и никаких мыслей. Он жадно срывает поцелуи, пока его не замедляет Эш, его раскрытая ладонь ложится на грудь Эмбри, а рот отстраняется, пока Эмбри не остывает. И затем снова наступает Эш, слышатся его мягкие и великолепные горловые стоны.

Через несколько минут рука Эмбри оказывается на поясе пижамных штанов Эша и двигается внутрь. Я не слышу того, что он говорит Эшу, но начинаю догадываться, когда слышу тихий стон.

И от этого стона мой мозг возвращается к жизни, как запущенный двигатель, и мне хочется вернуть все назад, потому все слишком: слишком много мыслей, слишком много вопросов, все они противоречат друг другу, все борются друг с другом.

Я возбуждаюсь.

Злюсь.

Мне любопытно.

Чувствую себя преданной.

Мне хочется, чтобы этот момент никогда не заканчивался.

И сейчас, когда я это вижу, то осознаю, что уже знала. Возможно, неосознанно, но это знание было на виду, как севший на мель корабль, ожидающий, когда поднимется вода, оно ожидало того, когда я, наконец-то, поверну свою голову и увижу то, о чем какая-то часть меня подозревала с самого начала.

Внезапно то, что Эш сказал в спальне, обрело смысл. Существует так много видов ревности. Это слово настоящий ТАРДИС: большое изнутри, маленькое, незначительное снаружи, но по своей сути представляющее собой сложный танец из эмоций и разговоров. Я страдала с каждым значением слова ревность. (Примеч.: ТАРДИС (англ. TARDIS — Time And Relative Dimension(s) In Space) — машина времени и космический корабль из британского телесериала «Доктор Кто». ТАРДИС может доставить своих пассажиров в любую точку времени и пространства. Он мог принимать любую форму для мимикрии, но однажды этот механизм был сломан, и теперь ТАРДИС Доктора Кто всегда снаружи выглядит, как полицейская будка образца 1963 года, но внутри она гораздо больше, чем снаружи)

Я была рада тому, что теперь была не единственной, кто хранит важный секрет. Но боялась того, что будет дальше. Потому что на самом деле не знала, что может произойти дальше. Все это должно было быть моей сказкой, в которой я была принцессой, а Эш — принцем, но есть еще и третий человек — человек, которого мы оба хотим, и который хочет нас обоих.

Ни в одной из сказок, которые я читала в детстве, не говорилось: «И жили они втроем долго и счастливо».

Мои мысли прерываются еще одним стоном Эша. Он отступает и заправляет себя в штаны. У обоих мужчин опухшие губы и широко раскрытые темные глаза, оба казались немного ошеломленными, трепещущими, и недоверчиво смотрящими и все еще… неудовлетворенными.

— Счастливого Рождества, Эмбри, — шепчет Эш.

— Счастливого Рождества, — отвечает хрипло Эмбри.

Эш отворачивается, потирает большим пальцем свой лоб, а затем губы, а Эмбри стоит не шелохнувшись под омелой, пока Эш не заходит в свой кабинет. Он стоит там несколько минут, глядя на коридор, в котором исчез Эш, а затем, наконец-то поворачивается и направляется в свою спальню, пробегая руками по волосам.

А я — я остаюсь одна в холодном коридоре. Смущенная, испытывающая желание и боль.

Ревнующая.

Влюбленная.

ГЛАВА 22

Колчестеры прибыли в рождественское утро, привезя подарки и сумки с продуктами (так как мать Эша отказалась позволять кому-то другому приготовить рождественский ужин). Мы с ней провели день на кухне, в то время как Кей, Эмбри и Эш расположились за столом и работали. Я бесполезна во время приготовления пищи (когда я была ребенком, у дедушки работал шеф-повар, а приготовленная мной еда в колледже состояла из яиц и лапши быстрого приготовления), но, даже учитывая все это, она радушно обняла меня после обеда и объявила «членом семьи». А когда узнала, что моя мать умерла, когда мне было семь лет, то крепко обняла (она пахла сдобой, которую только что выпекала, и духами от Elizabeth Taylor) и сказала мне называть ее мамой. Я практически плакала.

День был настолько загружен делами от начала и до конца, что я ни разу не вспомнила прошлую ночь, и Эмбри или Эша, хотя чувствовала в себе какую-то надломленность — трещину на поверхности моей души — и подавленность из-за того, что эта трещина разрасталась из-за всевозможных вопросов. Это был их первый поцелуй? Как часто они целовались?

Заходили ли они дальше поцелуев?

Трахались ли они раньше, и трахались ли они сейчас?

Было такое чувство, утром мир перевернулся, но я была единственной, кто это заметил. Я была сбита с толку, чувствовала себя слабой и неуверенной, пока все остальные были такими же спокойными и нормальными, как и прежде. Ведь мужчины не знали, что я знала. А Эмбри не знал, что Эшу известно о нас. И, вероятно, было что-то еще, чего я не знала. А что, если Эш и Эмбри изменяли мне друг с другом?

А поцелуй — это измена?

Было ли изменой, если они не трахались друг с другом, но хотели этого?

И тогда снова явились все виды ревности, прилетели, словно обезьяны злой ведьмы, и принялись роиться в моих мыслях, наполняя голову воспоминаниями о том поцелуе, а также картинками того, как они трахались. Трахались голыми, трахались в смокингах, трахались в военной форме...

И в какой-то момент ход мыслей отправил меня в спальню. Я сослалась на головную боль, хотя на самом деле мне пришлось облегчить боль совсем другого рода. Как только закрылась дверь я, задрав вязаное платье и отодвинув в сторону трусики, кончила менее чем за минуту, представляя эти два сильных тела, трущиеся друг о друга.

И, конечно же, Эш каким-то образом узнал, что я кончила без него, и я провела всю ночь, прикусив его ремень, пока он стегал мою задницу крапивой, которую обнаружил рядом с одним из домиков.

Мир ворвался в нашу жизнь на следующий день после Рождества. В центральном Вайоминге начались проблемы с нефтяным трубопроводом, а на следующий день произошла террористическая атака в Германии. Колумбия разваливалась на части, нужно было доработать законопроект по ветеранской реформе, также Эш был намерен выступить с важной речью о торговле людьми перед Организацией Объединенных Наций. Неожиданно мыслями я «перешла» от того, что Эш и Эмбри все время были «моими» к тому, что вообще их не видела. Они оба метались по всей стране, работали без остановки, а однажды вечером, когда я проводила время с Эшем, он обнял меня и сразу же уснул. Я даже не успела выключить свет.

Я провела две недели, практически не видя Эша, нервничающей, мечтающей о нем развалиной, крутя кольцо на своем пальце, вздыхая, глядя на снег. Я спала в его рубашке, которую позаимствовала, но так и не вернула. Поэтому, когда Эш пригласил меня присоединиться к нему и еще нескольким людям (к Мерлину, Эмбри и министру иностранных дел) на публичную встречу между Соединенными Штатами и Карпатией в Женеве, я ухватилась за эту возможность. Может быть, я, наконец-то, найду способ получить ответы на все свои вопросы.

По крайней мере, я смогу украсть еще одну рубашку.

***

— Спасибо, что позволил мне привезти Абилин.

Эш поднимает взгляд от своего стола, удивленная улыбка освещает его лицо.

— Ты проснулась.

Борт номер один гудел вокруг нас, и я была конституционно неспособна противостоять белым шумам и успокаивающим вибрациям. После того, как самолет взлетел, Эш настоял на том, чтобы я вздремнула в комнате отдыха при его кабинете, а я дремала почти столько, сколько длился сам полет. Сейчас я стояла в дверном проеме, держа в одной руке портфель, а другой пыталась распутать свои спутанные светлые волосы.

— Да, и собираюсь кое над чем поработать, но подумала, что сначала тебя поблагодарю.

— Конечно. — Эш откидывается на спинку кресла. — Я, наверное, буду занят большую часть поездки. Мне показалось, что тебе было бы веселее, если рядом с тобой будет подруга. Говоря о... есть хоть какой-то шанс, что ты передумаешь относительно того, где будешь спать?

Я ему широко улыбаюсь.

— Боже, я хочу это сделать. Но Мерлин сказал, что ни при каких обстоятельствах мы не сможем спать в одном номере.

Эш откидывает голову на спинку кресла.

— Мы обручены, а этого достаточно, чтобы соблюсти приличия.

— Очевидно, недостаточно.

Его взгляд скользит к моему портфелю.

— Над чем именно тебе нужно поработать?

Вздох. Проще перечислить то, что мне не нужно было делать.

— Нужно составить учебные планы для трех групп, с которыми я работаю в этом семестре, и продумать для них первые домашние задания. Плюс я пообещала себе, что чуть больше поработаю над книгой до начала семестра. Ох, и твой личный секретарь не перестает посылать мне и-мейлы.

— О свадьбе? — Его глаза становятся мягкими, когда он произносит это слово, из-за чего из меня так и начинает сочиться раздражение.

— Да. Она хочет нечто грандиозное, как королевская свадьба. Даже больше, если она сможет это устроить.

— А что думаешь ты?

— Мне все равно, лишь бы было красивое платье и время преподавать.

Эш на мое «преподавать» становится задумчивым, но ничего не говорит. Я не спрашивала его мнение о преподавании, так как это слишком сильно походило бы на то, что я прошу его разрешения — я бы не бросила работу независимо от того, что бы он сказал. Я знала, что Эш поддерживал мое решение, но не знала, что об этом думали все остальные... особенно американская общественность. Насколько я знала, буду первой «первой леди», у которой была обычная работа, и которая не произносит речей или не пишет время от времени статей.

Мерлину, конечно, не нравилось то, как это будет восприниматься, но моя карьера не обсуждалась, пока я была готова ждать переезда в Белый дом и спать в разных гостиничных номерах. А что касается восприятия общественности, — кто будет более уважаемым в Белом доме, если не внучка Лео Гэллоуэйя?

— А что ты думаешь о свадьбе? — спрашиваю я.

— Иди сюда, и я тебе скажу.

— Я не попаду на этот старый трюк, — говорю я, и все же пересекая кабинет, направляясь к его столу. Эш поворачивается в своем кресле боком к столу, и хлопает по своему колену. И когда я оказываюсь в сильных руках, весь мой стресс из-за работы и свадьбы растворяется.

— Когда дело доходит до свадьбы, хочу две вещи, — говорит он мне необычайно серьезным тоном. — Если ты не настроена на определенное место, то я хочу, чтобы она прошла в церкви в Канзас-Сити, где я вырос. И я не хочу видеть тебя в день свадьбы. Знаю, что это по старинке и немного суеверно, но я хочу пережить тот момент, когда впервые тебя увижу у подножия алтаря.

— Хорошо, — выдыхаю я, очарованная его «впечатляющим ртом». — Все что пожелаешь.

Этот «впечатляющий рот» расплывается в улыбке.

— Эти слова такие восхитительные с твоих уст, ангел. Я смогу получать все, что захочу?

— Конечно, — произношу я, хлопая своими ресницами.

— Ты флиртуешь. А можно прямо сейчас?

— Да, сэр.

Его дыхание замирает, когда я разглаживаю галстук на груди.

— Пойди к двери, маленькая принцесса. У меня есть идея.

***

Абилин, как всегда, представляла собой совершенство: в сапогах до колен и в синем платье с разрезом, которое могла одеть только рыжеволосая девушка с гибкой фигурой; ее красивые черты лица сейчас намеренно выражали скуку. Но ее равнодушная видимость истончается, когда она видит сопровождающих меня агентов секретной службы в окружение самых влиятельных людей мира, споривших о том, кто получит последний клементин, оставшийся на Борту номер один (Примеч.: клементин — гибрид обычного мандарина и апельсина-королька). Она нетерпелива и по-девичьи непосредственна, хотя и пытается обуздать, но это настолько становится очевидно, когда она оказывается рядом с Эшем.

Я рада, что в отель мы с Эшем поехали на разных машинах; было тяжело наблюдать за кузиной рядом с Эшем. Она явно соврала, когда сказала, что ее влюбленность в него закончилась, и я лгала самой себе, что больше не испытывала неуверенность рядом с Абилин. Она была такой красивой и жизнерадостной по сравнению со мной, и учитывая поцелуй под омелой, запечатленный в глубине моего сознания, было особенно трудно не беспокоиться о том, чего в действительности хотел Эш (жениться или не жениться).

Мы подъезжаем к нашей гостинице. Агент открывает для нас дверь и помогает нам выбраться из машины. Абилин с недоумением смотрит на вывеску и хмурится.

— Я думала, мы остановимся в Four Seasons.

Я пожимаю плечами, передавая «на чай» швейцару, когда мы проходим через входные двери.

— Мерлин попросил агентов секретной службы пустить слух о нескольких разных отелях, чтобы невозможно было определить, в каком мы остановимся. Он беспокоился, что агенты Карпатии попытаются проникнуть в ряды персонала отеля. Кроме того, Hotel d'Angleterre — лучший отель в Женеве.

— Так, значит, ты не знаешь, где именно остановишься, пока туда не доберешься?

— Думаю, что этот случай — исключение. Но Мерлин и Эш беспокоятся из-за президента Карпатии, и они подумали, что так безопаснее.

Абилин шумно вздыхает от осознания происходящего, и это в последний раз, когда она поднимает этот вопрос.

В тот вечер, находясь на последнем издыхании из-за смены часовых поясов, мы готовимся к дипломатическому ужину с представителями Карпатии. Следующие несколько дней будут заполнены переговорами и едва завуалированной язвительностью, но сегодня вечером мы все должны вести себя хорошо, «дать» миру много красивых фотографий, возможно даже красиво обрамленную фотографию Эша, пожимающего руку Мелваса Кокура. Я знала, насколько важен был мир для Эша, и как он мучился из-за тех лет, во время которых сражался в Карпатии, поэтому, если единственный способ, с помощью которого я могу помочь подписанию этого договора, — это посетить этот ужин вместе с ним, то я более чем счастлива это сделать. Но у меня нет иллюзий относительно того, насколько приятным или доставляющим удовольствие будет вечер; я была на достаточном количестве «двухпартийных» мероприятий вместе с дедушкой Лео, чтобы знать, что люди очень редко складывают свои мечи ради итальянского вина и фламбе с бренди.

— Ты пойдешь в этом? — спрашивает Абилин, выходя из ванной и застегивая свои серьги. На ней облегающее золотое платье с глубоким вырезом, ее ярко-красные волосы ниспадают знойными волнами, и на мгновение меня сильно ударяет старый страх. О том, что она всегда будет самой сексуальной и прекрасной из нас, а я буду находиться в ее тени.

Я смотрю вниз на свое падающее свободными складками просвечивающееся платье с одним голым плечом и с широкими полосками сложных витиеватых орнаментов вдоль декольте и подола. Его цвет — что-то среднее между белым и серебристым, и мне понравилось, как он оттеняет мои золотистые волосы и кожу.

Но теперь у меня сомнения.

— Что с ним не так?

— Ничего, — произносит Абилин таким голосом, который означает, что с ним определенно что-то не так.

Я протискиваюсь мимо нее в ванную, чтобы посмотреться в зеркало в полный рост. Да, по сравнению с длинными рыжими кудрями Абилин, мои поднятые вверх волосы выглядят немного скромно. И да, мое платье не было облегающим, как у нее, но мне нравилось, как оно ниспадало во время ходьбы, тяжелый подол и мягкие шифоновые слои давали намек на талию и грудь, скрытые под тканью. Не говоря уже о прозрачности ткани, которую можно увидеть лишь в правильном свете или, когда платье колыхалось определенным образом. Под всеми слоями шифона была надета очень короткая сорочка, но в целом платье было очень чувственным, в приглушенном «для дипломатического ужина» стиле.

— Просто оно кажется немного банальным, — произносит Абилин. — Ты привезла с собой какое-нибудь другое платье?

— Нет, — говорю я, внезапно засомневавшись.

— Грир Гэллоуэй! У тебя всегда должно быть резервное платье! Всегда-всегда! — В дверь стучат, и Абилин вздыхает. — Я открою.

Я поворачиваюсь и хмуро смотрюсь в зеркало, когда слышу, как открывается дверь, и сиплый голос Эша говорит:

— Привет. Я могу войти?

Я выхожу из ванной и вижу, как Абилин стоит перед Эшем и пялится на него. Она тяжело дышит, застыв на месте, и на мгновение у меня появляется странное чувство, что она сделает шаг вперед и коснется его. Что она попытается его поцеловать.

Но через несколько секунд она отступает назад и позволяет Эшу войти внутрь. Когда он меня видит, то останавливается, его рот раскрывается, словно собирался что-то сказать, но забыл слова.

— Что-то не так? — параноидально спрашиваю я, полагая, что выражение его лица означало, что у него те же сомнения относительно платья, которые были и у меня.

— «Не так» то, что ты чертовски совершенна, и я хочу, чтобы сегодня вечером ты была только моей, — рычит он, шагнув вперед и заключая меня в клетку у стены своими руками. Я остро осознаю, что Абилин стоит прямо за ним, наблюдая, и также остро осознаю, что мне почти все равно. — Из-за этого цвета твои глаза кажутся серебристыми. А твоя кожа выглядит такой чертовски съедобной... —Эш наклоняется и прикусывает открытую ключицу, и меня пронзает мучительное наслаждение, распространяющееся, как токсин, взявший верх над моими нервными окончаниями и над моей способностью к возвышенным мыслям.

Но мне все же удается положить руки на его грудь и многозначительно взглянуть в направлении Абилин. Она отвернулась, притворяясь, что роется в своем клатче, но я знаю, что она так же мучительно ощущала наше присутствие, как мое тело ощущало Эша.

А Эш выглядел так, словно ему было пофиг на Абилин, но он опускает руки и делает шаг назад.

— Полагаю, нам нужно идти, — неохотно произносит он.

— Нужно, — говорю я, уклоняясь от него, чтобы взять свои туфли на каблуках и клатч.

Эш поворачивается к Абилин.

— Знаешь, у Эмбри нет пары на этот вечер, — любезно говорит он. — Хочешь пойти с ним?

— Как его пара? — спрашивает Абилин. Думаю, я единственная слышу нотку паники в ее голосе, — это «перетягивание каната» между желанием сделать приятное Эшу и необходимостью провести вечер с другим мужчиной.

— Эмбри — отличная пара, уверяю тебя. Грир может это подтвердить.

Я одаряю его резким взглядом, а Эш мягко смотрит в ответ.

— Какое именно определение слова «ревность» послужило причиной таких слов? — бормочу я, открывая дверь отеля.

— Все они.

***

Когда мы прибываем в бальный зал, где проводится ужин, то у двери встречаем Эмбри. Он выглядит холодно и покорно в белом смокинге, но когда видит меня, то выпрямляется и сжимает губы, словно пытается остановить себя от того, чтобы их облизать.

Эш удивляет меня тем, что кружит меня перед другом, словно мною хвастается.

— Она выглядит божественно, не так ли, мистер Мур?

И судя по тому, как глаза Эмбри следуют за мной, он видит мое тело сквозь ткань платья.

— Достаточно хорошо, чтобы съесть, мистер Колчестер.

И моя ответная дрожь не имеет ничего общего с холодом.

— А Абилин решила заняться благотворительностью и согласилась стать твоей спутницей, — добавляет Эш. — Так что, сегодня вечером у нас обоих будет по внучке Лео Гэллоуэйя в качестве спутниц.

Эмбри улыбается , но его улыбка не касается глаз.

— Замечательно, — он протягивает руку Абилин, которая изящно ее берет, хотя выглядит такой же несчастной. — Начнем?

Мы с Эшем идем позади них, и Эш наклоняется, чтобы прошептать:

— Знаешь, а ты жестока, раз надела это перед Эмбри.

— Абилин думала, что я должна переодеться.

— Ты похожа на богиню. Чистая мука быть рядом с тобой, пока ты в этой штуке.

Я провожу пальцами вверх по его бицепсу.

— И что бы ты сделал, если бы нам не нужно было быть здесь?

Лицо Эша озаряет лукавая улыбка.

— Я всегда хотел трахнуть богиню в задницу.

Я краснею так сильно, что он смеется.

— Остановись, — смущенно бормочу я, чувствуя нарастающую жару между своих ног. — Кто-нибудь может тебя услышать.

— Именно ты это начала. И ты действительно думаешь, что я буду первым мировым лидером, который трахал чью-то задницу? Было, по крайней мере, два или три английских короля, которые в этом плане обошли меня.

Я хлопаю его по руке, пытаясь заставить его понизить голос.

— Ну, они не делали этого со своими женами. И они определенно не говорили об этом на публике.

Глаза Эша начинают блестеть, но в его голосе слышен хриплый подвох.

— Нам нужно повысить уровень комфорта в стране с помощью содомии. И я могу придумать несколько способов, с которых мы могли бы начать (Примеч.: Идеология содомии — современная идеология, носители которой верят в необходимость пропаганды гомосексуализма и требуют ритуального уважения к гомосексуалистам).

— Кроме того, — продолжаю я вполголоса, следя за тем, чтобы мой голос не разносился по длинному коридору, освещенному канделябрами. — Тебе не разрешается меня возбуждать. Потому что я ничего не одела под свое платье.

Эш останавливается, прямо посреди коридора. Все его тело представляет собой статую, излучающую мужской интерес.

— Что?

— Это из-за особенностей платья, ты, извращенец. Но это означает, что мне нужно, чтобы мое тело чувствовало себя спокойно.

В мгновение ока я оказываюсь прижата к нему, большая рука ложится между моими лопатками, а другая на задницу, прижимая мой таз к его. На каблуках я была достаточно высокой, чтобы почувствовать набухающую эрекцию прямо напротив моего холмика, и этого достаточно, чтобы мои колени ослабли.

— Какое у тебя стоп-слово? — спрашивает Эш, его дыхание опаляет мое ухо. Я чувствую слабые царапины, оставленные его подбородком на моем — даже через час после бритья, у него появлялась пятичасовая щетина.

— Максен, — произношу я, сглатывая.

— Правильно. Можешь его использовать.

Я киваю, чувствуя его лицо напротив моего, тая в его жгучей уверенности, в его не вызывающей сомнений похоти. Мы находились одни в коридоре, за исключением агентов секретной службы, которые старательно смотрели на входы и выходы, а не на нас.

— Хорошо. Это мы прояснили. Помни вот что: твое тело принадлежит мне. Знаешь, когда твое тело хорошо себя чувствует? Когда оно повинуется мне. Если я захочу, чтобы твои соски были такими твердыми, что я мог их видеть через ткань твоего платья, или если захочу, чтобы твоя киска была настолько мокрой, что ты будешь оставлять след на своем стуле, — ты это сделаешь. Понятно?

— А что, если я этого не сделаю? — бормочу я дразнящим голосом.

Эш немного отступает, глядит с нежностью в мои глаза, а затем сжимает меня, когда понимает, что я шучу, а не пытаюсь определить границы.

— Тогда, возможно, мы перейдем к нашему разговору о содомии намного раньше, чем планировалось.

— Ты не можешь наказать меня тем, чего я хочу.

— О, — выдыхает он мне на ухо, — но разве не в этом все веселье?

Он прижимается губами к чувствительному местечку за моим ухом, а затем выпрямляется, кладет мою руку на сгиб своего локтя и снова направляет нас по коридору.

— Подожди, пока я не скажу Эмбри, что под этим платьем на тебе ничего нет.

— Что?

Эш ухмыляется.

— Ты же не думала, что я удержу от него в тайне такую удивительную информацию, правда?

Я пялюсь на него с недоумением и ужасом, и (знаю, разве не в этом вся суть?) чувствую возбуждение.

— Эш... ты действительно считаешь, что это справедливо?

— Справедливо по отношению к кому?

— Черт побери, справедливо по отношению к любому из нас. Мы до сих пор не поговорили о том...

— И мы не будем здесь этого делать. Мы поговорим, обещаю, и мы разберемся со всей этой историей между нами. Но на данный момент не заставляй Эмбри страдать за то, что он тебя любит. Я этого не делаю.

— Он меня не любит, — возражаю я. (Немного слабо, потому что, ох, от мысли о том, что Эмбри меня любит, мое сердце начинает биться быстрее.) А затем я вспоминаю мужчин, целующихся под омелой. А этот случай включен в историю?

Я открываю рот, чтобы спросить, сказать, что я знаю, но мы оказываемся у двери в бальный зал, и момент упущен.

ГЛАВА 23

Мелвас Кокур и его жена Ленка приехали последними. Они торжественно вплыли, словно кинозвезды, и даже я должна была признать, что внешне они соответствовали этим образам. У Мелваса были русые волосы, квадратная челюсть и широкое лицо компенсировались прямым носом и поражающими темными глазами. Ленка же выглядела как человек-кукла: с утонченной внешностью, небольшим заостренным подбородком и губами в форме сердечка. Но так же, как и у куклы, у нее были стеклянные пустые глаза. И когда они подошли к нам с Эшем для официального представления, я вижу, что плакала.

Я снова смотрю на Мелваса и то, как его пальцы впиваются в ее тощее плечо, сказало мне обо всем, что мне нужно было знать.

Официальное представление было нудным и требовало много времени, потому что были советники, вице-президенты и члены кабинетов министров. И так как лишь немногие из нас говорили по-украински, и лишь немногие из них говорили по-английски, почти все нуждалось в переводе. Но меня воспитали для того, чтобы улыбаться, притворяться, находить общий язык, пожимать у руки и спокойно шпионить, так что именно это я и сделала.

К счастью, наконец подошло время сесть за стол и поесть. Я сидела рядом с Ленкой, Мелвас находился с другой стороны от меня, а прямо за ним расположился Эш. Замысел заключался в том, чтобы предоставить Мелвасу и Эшу достаточно времени для неофициального общения, но при этом я оказалась зажата между «человеческой оболочкой» и мужчиной, который, как я подозревала, был монстром.

Мне было неприятно, но опять же, я была воспитана для таких моментов. Я выпиваю глоток вина, чтобы заранее отдать себе должное, а затем поворачиваюсь к Ленке.

— Вы говорите по-английски? — спрашиваю я.

Ее глаза устремляются ко мне, затем снова опускаются к тарелке. Она едва прикасается к салату, и мягкая булочка, покрытая маслом на ее тарелке не тронута. Из-за этого мне почему-то становится очень грустно. Независимо от того, насколько темной оказывалась моя жизнь, я всегда считала, что углеводы являются одним из немногих реальных подарков жизни.

Наконец-то она качает головой.

— Нет, английский, — выдавливает она.

— Я не говорю по-украински, — извиняюсь я. Черт возьми, почему образование, которое я получила в интернате, не было более полезным? Все те часы, во время которых я занималась переводом Цицерона и Руссо, и ни один из них не был сфокусирован ни на одном из языков славянской группы. — И я полагаю, что вы также не говорите по старо-английски или по средне-английски. Но, может быть... Francais? Deutsch? Латинский?

Голова Ленки дергается, и в ее глазах появляется слабый импульс жизни.

— Ich spreche Deutsch (Примеч.: Я говорю по-немецки).

Я ей широко улыбаюсь.

— Wunderbar! (Примеч.: Великолепно!) — Еще один глоток вина и я принимаю решение частично простить Академию «Кэдбери». — Мой немецкий очень запущен, — объясняю я Ленке на немецком. — Я не очень часто его использовала после колледжа, когда перешла на средневековые языки.

— Я тоже не говорила на нем много лет, — мягко говорит Ленка, также на немецком языке. Я сразу отмечаю, что ее акцент и произношение намного лучше моего.

— Вы, должно быть, выучили его, когда были очень молоды. Вы говорите почти как носитель языка.

Ленка поднимает вилку и утыкает ее в салат.

— Моя бабушка была немкой. Она присматривала за мной, пока мама работала, и я выросла, разговаривая как на украинском языке, так и на языке семьи моей матери. Но, — она бросает взгляд мне за плечо, туда, где сидят Мелвас и Эш, разговаривая в смеси украинского и английского, — мой муж не любит, чтобы я говорила по-немецки, потому что он его не понимает.

— Он будет обеспокоен, если узнает, что мы сейчас говорим по-немецки? — спрашиваю я, как можно мягче.

Она слегка кивает, сглатывая. Это действие выглядит почти болезненным, учитывая, насколько тонкая у нее шея.

— Но он, конечно же, с гордостью узнал бы, что его жена так хорошо выполняет свои дипломатические обязанности, — говорю я.

Она выглядит смущенной.

— Подумайте об этом. Вот то, что вам нужно: очарованная вскоре-будущая-первая-леди, которая сегодня вечером расскажет президенту Соединенных Штатов насколько добры и умны жители Карпатии, — объясняю я. — Вы доказываете, настолько ценным активом являетесь, какими особенными талантами обладаете и используете их для положения мужа.

— Я не думала об этом в этом ключе. — Она мгновение жует свою губу. — Но, возможно, мой муж не хотел бы, чтобы вы были очарованы. Он мог бы подумать, что я ослабила его силу, его желание заставить американцев его бояться.

— Вы хотите, чтобы я сделала вид, что запугана? — честно спрашиваю я. — Я могу это сделать. Никто не узнает, кроме вас и меня.

— Вы бы сделали это для меня? — спрашивает она, ее кукольные глаза выражают неверие. — Но почему?

— Даже если наши страны едва ли находятся в мире, я думаю, что любовь к президентам помещает нас в очень «маленький клуб». Думаю, что это делает нас друзьями. Не так ли?

— Не знаю, — неуверенно произносит она. — У меня не очень много друзей.

Я тяну руку под столом и сжимаю ее маленькую ручку.

— Сегодня вечером у вас появился еще один.

И в первый раз я вижу на ее лице нерешительную улыбку. Она исчезает почти сразу, но она определенно там была, и я вознаграждаю себя еще одним глотком вина.

После обеда произносится еще несколько речей, за которыми следуют вежливые аплодисменты, а после начинаются танцы. По протоколу я должна была танцевать с Мелвасом, а Ленка с Эшем, и она дрожит, когда мы встаем.

— Я не уверена, что вы слышали о моем женихе, — говорю я ей по-немецки, — но он очень добрый. К сожалению, он ужасный танцор, и вам придется защищать свои ноги.

Это вызывает у нее еще одну улыбку.

— Я попробую. — Но улыбка быстро исчезает. — Мой муж... он может быть недружелюбным. Я сожалею заранее, если он будет недружелюбным по отношению к вам.

— Не ваша вина, если он будет недружелюбным. Ничто из того, что он делает, не является вашей ответственностью, — серьезно говорю я ей, ища правильные слова на немецком языке. — И я обещаю, когда дело коснется вашего мужа, я смогу о себе позаботиться.

— Возможно, вы сейчас так думаете, — печально говорит она, — но у него есть способ получить то, чего он хочет, причиняя боль людям.

И сначала я думаю, что она неправа. Мелвас вывел меня на танцпол, когда Эш с Ленкой заняли свои позиции. Его лицо выражало лишь очарование. Он обхватывает меня руками, и мы начинаем танцевать. На самом деле, он — очень хороший танцор, и в течение минуты или двух мы так сосредоточены на танцах и улыбках для фотографов, что не разговариваем. Но как только я начала расслабляться, он говорит:

— Вы очень красивая женщина. — Его английский оказался удивительно понятным. — Ваш президент Колчестер — очень удачливый мужчина.

— Спасибо, — вежливо отвечаю я. — Но я считаю себя такой же удачливой.

— Вы так думаете? — Его широкий лоб морщится в насмешливом недоумении. — Но, конечно же! Великий американский герой, солдат, которого никто не смог победить. Говорят, что Америка ни разу не проигрывала ни одной битвы, когда он выходил на поле боя. Это правда?

Мне не нравилось, куда вел этот разговор.

— Вы скажите мне, правда ли это, — говорю я, достаточно мило, чтобы замаскировать вызов в моих словах.

— Вы знаете, а мы с ним однажды сражались лицом к лицу, — произносит Мелвас, умело управляя мной во время сложного вращения. Вокруг нас раздались впечатленные аплодисменты, и он вернул меня на прежнее место. — Небольшая деревня под названием Глейн. И в тот день он позволил сгореть церкви, полной гражданских лиц. Мне кажется, что это не очень-то по-геройски, но опять же, возможно, вы, американцы, больше заботитесь о победе, чем о том, каким образом эту победу одерживаете.

Я не могу сдержать вызывающего зуд горячего негодования, которое покалывает мою кожу, и, честно говоря, не хочу его сдерживать.

— Вы утверждаете, что их смерти на руках президента Колчестера, а не на руках тех людей, которые в них стреляли? Что за нее не ответственны те люди, которые подожгли лодку, полную детей?

К моему удивлению, Мелвас широко улыбается.

— В вас есть дух. Мне нравится это в женщине.

Я вспомнила о Ленке и серьезно засомневалась в этом.

— Итак, если вы там были, — продолжаю я, — вы были тем, кто отдал приказ? Вы лично стреляли в гражданских лиц? Или поджигали ту лодку?

— Вы думаете, что я такой монстр?

Я думаю о Ленке. Я думаю о договоре. Я думаю о воображаемой шахматной доске, которую мой дедушка учил меня удерживать в уме, когда я для него шпионила, и все же я выбрасываю все это из головы, предпочитая честность.

— Да. Только монстры пытаются убить детей, президент Кокур, а настоящий мужчина не обвиняет кого-то другого.

Гнев вспыхивает на его лице и быстро исчезает из-за уязвления его мужественности, и его плечо напрягается под моей рукой.

— Вы проверяете меня, мисс Гэллоуэй, — говорит он, и его хватка на мне становится жестче. — Вы в такой манере проверяли и своего героя?

Я поднимаю подбородок.

— Мне не нужно было этого делать.

— Знаете, если бы вы были моей женой, я бы удостоверился, чтобы вы больше никогда не разговаривали со мной подобным образом. — Он дергает меня, притягивая ближе, и я спотыкаюсь, тихо ойкая. — И я бы получил огромное удовольствие, пока преподавал бы этот урок.

Еще один рывок, и я его чувствую. Чувствую это. Его стояк.

Если я раньше хотела понять, что именно со мной не так, в специфике отношений с Эшем, то сейчас вся эта размытость стирается. Сейчас я ясно это вижу — я вижу разницу между согласованным обменом силой и фактическим насилием, которое могли применить мужчины по отношению к женщинам. Я точно знаю, что имел в виду Мелвас под преподаванием урока, и это не игривые шлепки, ограниченные стоп-словом и привязанностью. Все, что я чувствую от слов Мелваса, — это тошноту и желание сбежать.

Я пытаюсь отступить, но он мне не позволяет, убеждаясь в том, что я понимаю, насколько он сильнее меня.

— Я не хотел грубить, — неожиданно извиняется он, словно поражен своей внезапной сменой настроения. — Не по отношению к такой красивой женщине. Возможно, вы могли бы навестить меня сегодня вечером, и я смог бы возместить причиненный ущерб.

Я перестаю сопротивляться его хватке, хотя эрекция, прижимающаяся к моему животу, вызывает всевозможные инстинктивные сигналы тревоги. Я смотрю ему в глаза.

— Знаете, этого не произойдет.

Он пожимает плечами.

— Возможно, не сегодня вечером. Но когда-нибудь я увижу, чем именно каждую ночь наслаждается великий герой.

Он ревнует к Эшу. Это настолько очевидно. Я удивилась, что упустила это, но это имело смысл. Мелвас сражался в той же войне, стал правителем своей молодой страны, и все же за пределами границ Карпатии, именно Эша почитали как святого.

— А ваша жена? — спрашиваю я, глядя на Эша и Ленку. Ленка вела Эша во время танца, и они оба смеялись… Улыбка и румянец на ее щеках сотворили чудеса с красотой Ленки.

Я чувствую, а не вижу, как раздражение проходит сквозь тело Мелваса, хотя я не уверена, это из-за счастья Ленки или из-за того, что именно Эш сделал ее счастливой.

— Она не имеет слова в данных вопросах. Я сделал так, чтобы она это уяснила.

Бедная Ленка. Неужели она притворялась, что не замечает Мелваса с другими женщинами? Или втайне испытывала облегчение от того, что ей не приходится испытывать на себе основной удар его похоти?

А потом, безо всякой на то причины, я думаю об Эмбри и Эше под омелой, о руке Эша, сжимающей свитер Эмбри, и мое сердце, которое колотилось в темноте. Неужели я была такой же, как Ленка? Я пассивно стояла на месте, пока мой партнер мне изменял.

Мысль камертоном гудит в моих костях, глубоко вонзается в мои зубы. Миг, и все мои приоритеты оказываются расставлены по местам, и я снова Грир Гэллоуэй — профессор, шпионка, политическая принцесса.

— Допускаю, что вы сделали так, чтобы она это уяснила. А я разъясню кое-что вам… Мне это неинтересно. Этого не случится ни сегодня вечером, да вообще никогда.

— Вызов, — произносит он с усилившимся акцентом. — Давненько мне не бросали вызов.

— Вы проиграете, — говорю я, и произношу это с такой уверенностью и спокойствием, что это его ставит в тупик. Его хватка на мне ослабевает.

— Могу я отвлечь вашу партнершу?

Я поднимаю взгляд и вижу рядом с нами Эмбри, — неулыбчивого и воинственного, — очевидные значения его вмешательства.

Отойди от нее.

Она принадлежит другому.

Я тебя не боюсь, и мне насрать на дипломатию.

В действительности Мелвасу также было насрать на дипломатию, что становится очевидным, когда он шагает вперед и целенаправленно поправляет свой смокинг, чтобы прикрыть эрекцию. Эмбри это замечает, отчего выражение его лица искажается, превратившись в выражение зверской ярости, и какое-то мгновение мне интересно, собирался ли он врезать лидеру Карпатии. Но затем к нам подходит Эш с Ленкой, и говорит что-то по-украински, когда целует ей руку, а затем указывает жестом на Мелваса.

Ленка хихикает. Она хихикает. И этот звук заставляет Мелваса оторвать от Эмбри свой пристальный взгляд. Он говорит что-то резкое и требовательное по-украински, а затем удаляется с танцпола, Ленка бежит за ним.

— Я его убью, — тихо произносит Эмбри, как только они уходят, его руки сжимаются в кулаки.

Поглядев по сторонам, я вижу, что многие пары вышли на танцпол, более или менее не обращая внимания на кризис, который был только что предотвращен посредством смеха. Адреналин бежит по моим венам, словно я сражалась, словно меня атаковали, и Эш делает шаг ко мне и обхватывает мою голову своими руками.

— Ты в порядке? — серьезно спрашивает он, рассматривая мое лицо. — Я подошел, как только увидел, что что-то не так. Мне жаль, что я не помог, когда ты во мне нуждалась.

— Я в порядке. — Я глубоко вздыхаю и осознаю, что мои руки трясутся. — Он... это не имеет значения. Я в порядке, и мне не нужна помощь.

— Ты не в порядке, — говорит Эмбри, поворачиваясь к Эшу. — Ты видел, как он ее держал? Как ее касался? Мы не можем позволить ему снова приблизиться к ней.

Эш задумчиво смотрит на меня, он выглядит спокойным и анализирующим, в то время как Эмбри, стоящий рядом с ним, кипел и бормотал угрозы. Но когда я встретилась взглядом с Эшем, в этих глубоких ясных глубинах не было ничего спокойного или сдержанного. В них я вижу солдата. Вижу свинец, огонь и кровь.

— Он тебя хочет, — наконец говорит Эш. — Это ясно. Я удваиваю твою охрану, и ты сообщишь мне в тот же момент, когда он скажет или сделает что-то неприятное снова. Поняла?

— Я могу сама о себе позаботиться, — говорю я немного уныло. — Мне не нужно, чтобы ты меня спасал.

Эш становится раздраженным.

— Это не игра, Грир. Ты только что подверглась сексуальному насилию со стороны лидера страны, враждебной нашей. Нравится тебе это или нет, теперь ты являешься продолжением моего офиса — твоя безопасность и безопасность нашей страны переплетаются, и, кроме всего прочего, ты — самое ценное владение моего сердца. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты была в безопасности.

Я даже не знаю, почему сейчас так расстроена, так раздражена, ведь во всем этом Эш не виноват, но все равно язвительно бросаю:

— Я не чье-то «владение», — и смотрю на него.

Эш склоняется к моему уху, положив руку мне на спину.

— Правильно, ты — не мое владение. Ты — моя будущая жена. Моя жена, которая встает на колени у моих ног, которая без сомнения показывает мне свою киску, когда я этого требую, которая доверяет мне свое сердце, душу и будущее. Ты думаешь, что существует альтернатива, что ты принадлежишь либо себе, либо мне, но я говорю тебе прямо сейчас, что в данном случае — это и то, и другое. Ты принадлежишь и себе, и мне, и мне пофиг, если это кажется похожим на противоречие, потому что мы оба знаем, что это не так. Итак, если ты не можешь принять это, тогда произнеси прямо сейчас мое имя, и мы отступим и пересмотрим наши отношения. Но если ты готова подчиниться тому, что я переверну гребаные небеса и землю, чтобы тебе не причинили вреда, тогда скажи мне «да, сэр».

Мое раздражение мгновенно проходит, эмоции разлетаются, когда количество адреналина в крови опускается.

— Да, сэр, — произношу я, мгновенно чувствуя себя виноватой за то, что дала выход своему страху и гневу. — Прости, Эш. Я злюсь не на тебя. Я просто немного в шоке.

— Я знаю. — Он целует меня в губы, раздвигая их своими собственными, и его язык проскальзывает ко мне в рот. Я чувствую мяту, виски и Эша. — Я тебя люблю, — шепчет он, отстраняясь. — Но мне нужно поговорить с Мерлином. Это... все усложняет.

— Пожалуйста, не позволяй мне уничтожать всю работу, которую ты проделал для этого договора, — взволнованно говорю я.

— Ты не сделала ничего неправильного, — категорично произносит он. — Во всем виноват Мелвас. Договор должен вступить в силу, но я думаю, что необходимо принять меры предосторожности. Оставайся с Эмбри… Ты не отойдешь от него ни на шаг, поняла?

Иррациональное желание сразиться с ним исчезло.

— Поняла.

Он еще раз быстро меня целует, а затем направляется на поиски Мерлина.

ГЛАВА 24

— Мы будем танцевать? — спрашиваю я Эмбри, взяв в обе ладони его сжатую в кулак руку. Он по-прежнему выглядит так, словно собирается отправиться на дуэль, и если не возьмет себя в руки, очень скоро люди это заметят.

— Танцевать? — удивленно спрашивает он, словно я попросила его пожертвовать почку.

— Мы все еще на танцполе, — замечаю я. — И нам еще нужно притворяться, что мы здесь ради дипломатии.

— Наверное, — хмурится он.

— Ну же, — уговариваю я, ведя рукой вверх по его плечу к шее.

Я делаю так, чтобы заставить его танцевать, но в ту секунду, как моя рука касается его шеи, осознаю, что это ошибка. Это был первый раз с тех пор, как он пришел в мой кабинет в «Джорджтауне», когда я действительно его касалась. Твердое преднамеренное прикосновение.

И это был первый раз, когда мы с ним были практически наедине, без Эша.

Его губы раскрываются, а зрачки расширяются, превратившись в черные бассейны похоти. Я пытаюсь убрать руку, но его ладонь ложится поверх моей, и он возвращает ее обратно к своей шее. Мы начинаем медленно танцевать. Мы с Эмбри достаточно хорошие танцоры, так что нам не нужно обращать внимание на шаги или музыку.

— Очень приятно, — бормочет он. — Когда твоя рука на мне.

Мне хотелось, чтобы моя рука была на нем повсюду (на его плоском животе, на изгибе задницы и на его толстом пенисе), хотелось, чтобы он дрожал под моим прикосновением, а на лбу появлялся пот, хотелось, чтобы он так отчаянно меня хотел, что не смог бы сформулировать ни слова, хотелось сесть ему на лицо, чтобы он меня поедал, и рефлексивно пытался трахнуть воздух.

Эта краткая фантазия оказывается такой яркой и такой непохожей на меня, что у меня появляются проблемы с дыханием. Возможно ли быть разными личностями с двумя разными любовниками? Может ли женщина вести себя по-разному с двумя разными мужчинами? С Эшем мне никогда не хотелось ничего, кроме того, что у нас было. Но по какой-то причине, когда я думала об Эмбри, то представляла, как он двигается подо мной, думала о слепой страсти без переговоров, о нем иногда грубом и быстром, и о себе иногда жестокой и дразнящей. Без какого-либо обмена силой. Лишь танец силы, вперед и назад, бок о бок, бессмысленный и спонтанный.

— Ты в порядке? — спрашивает Эмбри, сведя вместе брови.

Я возвращаюсь к реальности, а мои щеки краснеют.

— Да, — говорю я, а затем быстро добавляю, чтобы уйти от опасных тем: — Где Абилин?

Эмбри произносит устало, и без сарказма:

— Ты имеешь в виду мою пару? — Он наклоняет голову в сторону, и я следую за его жестом.

Абелин танцует с мужчиной из карпатской делегации. Он все время пялился на ее платье, а на ее лице написано некоторое удовлетворение.

— Надеюсь, она веселится, — произношу я. — Надеюсь, они подружились. Но мне жаль, что из нее не вышло хорошей пары.

Эмбри смотрит на меня сверху вниз.

— Боюсь, что и я был не очень хорошей парой. Я все время хотел быть кое с кем другим.

У меня сжимается горло. Он имел в виду меня? Или Эша?

Это имело значение?

— Я рассказала Эшу о нас, — выдаю я без причины. Ну, без причины, за исключением того, что мысли о том, что Эмбри жаждал прикосновений Эша, находясь в противоположном конце бального зала, посылала по моей коже даже больше электрических разрядов, чем мысль о том, что он жаждал меня. Эта наэлектризованность быстро перерастает в гнев.

Боже, что, черт возьми, со мной не так? Почему я одновременно возбуждена и ревную?

Эмбри вздыхает.

— Я знаю.

— Вы с ним об этом говорили? — спрашиваю я. — Я чувствую, что что-то большое нависло над нами из-за того факта, что я спала с вами обоими.

Он выглядит несчастным.

— Я тоже это чувствую. И нет, мы лишь вскользь об этом поговорили. Он рассказал мне в канун Рождества. Сказал, что знает, что он ревнует и что... — он замолкает, его глаза затуманиваются а его кожа становится горячей под моим прикосновением, и я понимаю, что он вспоминает поцелуй. Моя кожа тоже становится горячей. — В любом случае, с тех пор у нас не было возможности поговорить. Поэтому я не знаю, на каком этапе мы находимся.

— Я тоже, — произношу я.

— А иногда он говорит такие вещи… словно пытается меня уколоть или проверить. Или, возможно, помучить.

— Например? — озадачено спрашиваю я.

Глаза Эмбри закрываются, его кожа все еще невероятно горяча.

— Например то, что сегодня ты ничего не надела под свое платье.

Мое дыхание учащается, и он открывает глаза.

— Знаешь, каково это, — говорит он глухим голосом, — когда он рассказывает мне такие вещи? Или находиться в том же здании и знать, что в тот самый момент он находится внутри тебя? Или вспоминать, какова ты на вкус, но не иметь возможности даже прикоснуться к твоей руке?

— Эмбри, — шепчу я.

— Я не мог вернуться к тебе в Чикаго, не после того, как он рассказал мне о встрече с тобой. Ты знала, что он каждый день читал твои письма? В дождь или снег, в жару или холод, на базе или отдыхающий на скалах и сосновых ветках. Я находил его с миниатюрным фонариком в зубах и рукой на резинке. Я слышал, как он кряхтел в душевой кабине рядом со мной, и знал, что он думает о тебе. Это продолжалось годами... а затем я узнал, что той загадочной девушкой, отправившей ему электронные письма, была ты. Той девушкой, на которой я решил жениться, менее чем через восемь часов после знакомства.

Той девушкой, на которой я решил жениться…

Его слова опускаются как якорь, найдя мои самые уязвимые глубины, но я отталкиваю их в сторону, словно типичное преувеличение Эмбри. Я должна была это сделать. Если я серьезно отнесусь к этим словам, то могу разлететься на части.

— Я думала, что ты не хотел меня, — медленно говорю я. — Это... ну, мне было больно. Долгое время. Потому что я кое-что тебе отдала, и я имею в виду не только свою девственность, а саму себя; ты был первым человеком, с которым я позволила себе быть уязвимой. Перед кем обнажила свое сердце. А ты просто исчез, словно это ничего для тебя не значило.

Эмбри безжизненно усмехается.

— Ты думала, что я тебя не хочу... Грир, я сгорал от желания обладать тобой.

Мой живот переворачивается.

А затем его ресницы опускаются, и он произносит:

— Я все еще сгораю от желания к тебе.

— Не делай этого, — выдыхаю я. Потому что, если Эмбри произнесет эти слова вслух, если мы раскроем это…

— Я больше не могу притворяться, — хрипло говорит он. — Я думал, что это просто страстное увлечение… Кто бы ни увлекся после той ночи, которая была у нас? Но все то время, которое я провел с тобой последние несколько месяцев, заставили меня осознать, что все намного хуже. Я в тебя влюблен. Я поглощен тобой. И наблюдая за тобой и Эшем, я словно в аду.

Я смотрю в сторону, борясь с болью в горле. Он в меня влюблен. И я все еще могу быть влюблена в него. Из-за чего мы оба оказались в аду.

— Но все те женщины... все те свидания...

Мне не удается удержать в себе боль и ревность, и она выливается в интонации, с которой я произношу эти слова. Хотя я отчаянно желаю это скрыть. Я смотрю на других танцующих, пытаясь отвлечь свой разум от бесконечного вихря из тоски и предательства. Я вижу, как Бельведер танцует с Ленкой, Мелвас разговаривает с нашим министром иностранных дел, и никаких следов Абилин, которая, должно быть, ускользнула, чтобы выпить со своим новым знакомым. Но даже бальный зал, полный политических лидеров не смог удержать меня от Эмбри. Я смотрю на его резко очерченную челюсть, на высокий лоб и на соблазнительно грешный рот, который в данный момент сжат от волнения.

— Я просто не думала, что ты можешь хотеть меня, учитывая тот факт, что ты трахал всех этих женщин.

Он беспомощно смотрит на меня.

— Я испытываю боль от желания к тебе. Все время. А в конце этого дня, вы двое уйдете трахаться, и я буду об этом знать, — его голос срывается. — Разве я не могу использовать кого-нибудь, чтобы это ослабить?

Незрелой части меня захотелось топнуть ногой и закричать: «Нет!». Что было смешно и эгоистично по любой существующей причине, особенно если Эмбри тоже любил Эша, если он отчаянно желал двоих человек, а не одного. Я не отвечаю ему, потому что не могу произнести то, что должна была сказать, а именно: «Делай, что хочешь».

— Я больше не буду, — внезапно выдыхает он, — если именно этого ты хочешь. Я больше не буду ни с кем встречаться. Больше не буду никого трахать. Я стану всецело придерживаться целибата, чтобы ты точно знала, как я ужасно потерян из-за тебя. О, Грир, пожалуйста. Пожалуйста, просто скажи мне, если ты чувствуешь то же самое. Скажи мне, что это и тебя съедает заживо, что я не один такой.

Я должна была солгать. Я должна была солгать и сказать Эмбри, что я не люблю его, что я не хочу его, что находиться рядом с ним для меня не пытка. Потому что я вижу в трепете этих длинных ресниц и в агонии, начертанной на его великолепном лице, что, несмотря на осмотрительно надетую им маску вице-президента, он мог контролировать свои эмоции не лучше, чем пять лет назад. Что им управляли его страсти и желания, заполняли его, и сейчас я вижу, что Эш пытался его защитить. Что он рассказывал Эмбри все те вещи обо мне не для того, чтобы его помучить, а поделиться с ним той частичкой меня, которой мог. Чтобы успокоить постоянную бурю, находившуюся внутри этой красивой уязвимой души.

Не заставляй его страдать из-за любви к тебе. Я этого не делаю.

Эш знал все это время. Эш всегда знал. И вместо того, чтобы отреагировать хоть чуточку справедливо или любым понятным образом — предъявив претензию, выбрав отрицание или холодность, вместо этого его реакция заключалась в честности относительно к своим чувствам. Он делился. Оставался рядом и не отступал. Поддерживал отношения с лучшим другом и с невестой, которые тайно любили друг друга.

Внезапно мое сердце начинает болеть, в большей степени из-за Эша. Словно недостаточно быть президентом, нужно еще и взвалить на свои плечи бремя нас, нас с Эмбри, и все же оставаться любящим и честным. Как он это делал?

Ну, он был честным относительно всего, кроме того, что существовало между ним и Эмбри.

Я ощущаю, как меня пронизывают насквозь все эти противоречивые чувства, и больше не могу с этим бороться.

— Да, я тебя люблю, — признаюсь я. — Влюбилась в эту ночь в Чикаго и не переставала любить даже после того, как ты отказался от меня. Я не смогла перестать тебя любить, даже когда начала встречаться с Эшем. Да, я тебя хочу. Все время. Я хочу вас обоих, я хочу тебя и Эша, и я не могу остановиться, не могу перестать ощущать все эти желания, даже если это приведет меня в ад. И мне почти нравится, когда ты трахаешь всех этих женщин, потому что это дает мне повод тебя ненавидеть, лишь мгновение чувствовать, словно я свободна от любви к тебе. Но я сама себе лгу. Я никогда не буду по-настоящему свободна. Ты можешь прийти и пахнуть другой женщиной, даже иметь ее вкус, но если бы я могла, то все равно бросилась бы к твоим ногам.

Я вижу, что разрушаю Эмбри, что каждое слово меняет кусочек этого прекрасного лица, пока мы кружим по танцполу.

— Это делает меня несчастной, Эмбри, пустота и боль, и иногда я ненавижу себя, но не могу перестать желать тебя. Я чувствую себя лгуньей. Словно змея или... я не знаю, пожирательницей мужчин или кем-то в этом роде.

Эмбри изгибает свой прекрасный рот в слабой улыбке.

— Я не думаю, что ты можешь стать пожирательницей мужчин, если будешь «есть» только двух мужчин.

Я смотрю на него и на эту улыбку, и нахожу в себе мужество.

Прямо сейчас.

Сегодня вечером.

Это больше не может ждать.

— Я видела вас с Эша в канун Рождества.

Эмбри реально спотыкается, пока мы танцуем, пропускает шаг, но быстро находит ритм.

— Что?

— Под омелой. Я спала, но проснулась и решила найти что-нибудь перекусить... а вместо этого обнаружила тебя, целующегося с ним.

— Грир. Подожди. Это не… — выдыхает он.

— Это не то, что я думаю? — Я смотрю в эти голубые глаза. — Что двое мужчин, которых я люблю, не любят друг друга?

Его ресницы опускаются, а затем снова поднимаются.

— Я не знаю, любит ли он меня, — произносит Эмбри, словно это настоящий ответ. — И с тех пор этого не происходило. Или раньше. Под «раньше» я имею в виду, после того как вы с Эшем начали встречаться.

— Так это произошло впервые с тех пор, как мы с Эшем начали встречаться. Но до этого вы целовались?

— На самом деле об этом ты должна говорить с Эшем, — говорит Эмбри, и в его голосе слышится дикий дискомфорт, подавленная паника загнанного в угол животного.

— Но это и твоя история, — отмечаю я. — А теперь и моя. Я заслуживаю знать, Эмбри. Мы с тобой не так часто оставались наедине без Эша, да и то обсуждали разве что погоду, и ты думаешь, что нормально, что вы двое ускользаете и целуетесь в темноте?

Мои слова пылают гневом. Черт, я снова злюсь. Снова.

— Нет, — несчастно произносит он. — Это ненормально.

— Тогда скажи мне правду! Разве я не заслуживаю этого?

Он выпускает рваный вздох.

— Что ты хочешь знать?

— Все. Абсолютно все. Почему вы целовались в ту ночь. О вашем первом поцелуе. Трахались ли вы. Хочешь ли ты все еще с ним трахаться.

Выражение его лица — смесь из паники, сожаления и похоти. Эмбри выглядит красивым. Чувственным и затравленным. Прежде чем мне удается себя остановить, моя рука оказывается у его лица, кончики пальцев проходят по совершенным скулам и по волевому подбородку. Он сглатывает.

— Это началось в Карпатии, — начинает он. — В деревне Каледония. Ты ее помнишь?

— Битва, где он тебя спас.

— Это была не битва. Не такая, какую обычно представляют. Это была практически резня, настоящая засада. Жителей деревни эвакуировали, и мы думали, что она пуста. Нам нужно было проверить, остался ли там кто-нибудь, а затем начать движение вверх по долине, туда, где, как мы думали, расположился лагерь Карпатии.

— Но враги были в деревне.

— Да, враги были в деревне, — подтверждает Эмбри, его лицо темнеет от воспоминаний. — Они выждали, пока мы не проведем проверку многоквартирного здания, а затем начали нас убивать. Мы укрылись внутри, чтобы дать отпор, что соответствовало их плану. Нельзя было пройти через это место, не наткнувшись на мины, расставленные повсюду, и они вытащили окна на нижних этажах, чтобы можно было забросить внутрь гранаты.

— Иисус Христос, — потрясенно произношу я.

Одно дело наблюдать за войной по телевизору, слушать, как генералы дают показания в Конгрессе, читать статьи журналистов. Но слышать, как об этом говорит солдат — это по-настоящему суровое напоминание о том, что взрывы и стрельба, завалы и разбитое стекло — все это происходило вокруг людей. С людьми. Настоящие мужчины и женщины, мертвые или раненые, были подвержены самому извращенному варварству, которое только можно представить.

Музыка сменяется медленным вальсом, и Эмбри бессознательно подстраивает свои шаги под музыку. Я следую его примеру, и он продолжает.

— Эш спас нас. Он был единственным, кто подумал о шахтах лифтов. Все хотели подняться на крышу, подождать вертолета, но Эш настаивал, что это слишком опасно. Что, если первым прилетит карпатский вертолет? Он отправил всех на технический этаж и приказал выбираться из окон в подвале, но только через те, которые выходят на лес, только в через те окна, на которые указал он.

— И что произошло дальше? — спрашиваю я, настолько захваченная его рассказом, словно не знала концовки этой истории.

— Меня подстрелили, — говорит Эмбри, грустно пожимая плечами. — Эш хотел последним спустится в шахту лифта, и я не позволил ему остаться там одному. Затем солдаты Карпатии начали пробиваться в здание. Эш крикнул нашим, находившимся внизу, чтобы они не упускали свой шанс и бежали в лес, а затем сказал, чтобы и я туда шел. Я не стал этого делать, не без него, а потом появились вражеские солдаты. Я получил пулю в колено, а другую в плечо… и не мог сам спуститься вниз по шахте лифта. Эш толкнул меня за спину и отбивался от карпатцев, пока мне не удалось подползти к лестнице. А потом... ну, думаю, ты знаешь, что было дальше. Пока я валялся бесполезной кучей на полу, Эшу удалось удержать карпатцев подальше от нас. Наконец, когда наши обнаружили безопасный выход наружу, он меня вынес, и нам удалось добраться до леса.

Я немного расслабляюсь, а потом вспоминаю свой первоначальный вопрос.

— Но как это связано с тем, что вы с Эшем?..

Эмбри отводит от меня взгляд — не для того, чтобы избежать ответа, и не из-за смущения, — он словно искал правильные слова, способные объяснить.

— Все дело в... своего рода кайфе... от того, что ты сражаешься. Что смог избежать смерти. Думаю, все дело в адреналине. Некоторых людей он замедляет, погружает в состояние потрясения. Но не Эша. Эш становится неугомонным. Адреналин заставляет его гореть.

Темные пятна появляются на скулах Эмбри, и я понимаю, что он покраснел. А еще погрузился глубоко в себя, вспоминая то, что заставило его облизать свои губы.

— Эмбри?

Его взгляд встречается с моим, глаза проясняются, но щеки остаются красными.

— Он спас мне жизнь. Я хотел продемонстрировать, насколько сильно я благодарен.

— Ох, — мягко говорю я, ощущая, как вспыхивают мои собственные щеки, когда я представляю себе эту сцену. Кровь, разорванную ткань и твердое тело Эша, прижимающее к земле Эмбри. — Вы трахали друг друга?

— Он трахнул меня. Несколько раз. Одного раза было не достаточно, чтобы он успокоился. — Последовал резкий смех, пропитанный жестокостью, а не только горечью, в нем были и нужда, и сарказм, и сожаление. — Он трахнул Морган за несколько лет до этого, а затем трахнул меня. Как в фильме «Возвращение в Брайдсхед», только наоборот.

— Тебе понравилось? — немного задыхаясь, спрашиваю я. Я не знаю, почему интересуюсь, почему мне нужно знать, но я это делаю. — Ты кончил?

— Ты поверишь, если я скажу, что кончил столько же раз, сколько и он? С раздробленным коленом, с пулей в плече и с морфием, разжигавшим мою кровь? В первый раз я кончил почти сразу, упираясь в рюкзак, над которым он меня нагнул. А когда мы добрались до базы... Это продолжалось в течение некоторого времени. Пару лет. А затем он встретил Дженни... — последовал долгий вздох. — А потом, после смерти Дженни...

У меня пересохло во рту.

— Вы трахались после смерти Дженни?

— Несколько раз. До этой осени. Вот тогда мы снова прекратили это делать.

— Но он сказал мне... — у меня на глаза накатываются слезы. — Он лгал мне. Он сказал, что не был ни с кем с тех пор, как умерла Дженни.

— Он так сказал, или же... — осторожно произносит Эмбри, — сказал, что не был ни с одной женщиной?

Я снова пытаюсь вздохнуть, но терплю неудачу.

— Да. Так. Он говорил о женщинах.

Эмбри ловит мой взгляд.

— Ты расстроена?

— Что вы спали друг с другом? Или, что вы, ребята, сходились и расходились в течение почти десяти лет, а я и понятия об этом не имела?

— Оба варианта.

— Я злюсь из-за того, что ни ты, ни Эш не рассказали мне о вашей истории. Меня раздирает ревность от мысли, что вы двое хотели друг друга, когда я была рядом. — Я понижаю голос. — И я дрожу от того, насколько сильно завожусь от мысли о вас двоих вместе. Хотелось бы мне на это посмотреть. Хотелось бы мне быть там, брать тебя в рот, пока он тебя трахает. Хотелось бы мне увидеть его лицо, когда он кончает.

— Иисус, Грир.

Ничем не прикрытое возбуждение в голосе Эмбри было изнуренным и голодным, и я пыталась унять свою собственную чувственную реакцию. Но я не смогла... не полностью. Я прижимаюсь к Эмбри, когда позволяет танцевальное па, и нахожу подтверждение того, о чем подозревала: он был каменно-твердым.

Эмбри тихо и удивленно охает, когда я задеваю его эрекцию, его глаза туманятся.

— Вы, ребята, делаете это со мной, и это так запутанно.

— Что именно делаем?

— Ты... вы смешиваете мои чувства к вам с Эшем. Я становлюсь твердым, думая о нем, а потом ко мне прикасаешься ты. Или же как я испытываю боль в Кэмп-Дэвиде, слушая, как ты кричишь из-за него, но потом он выходит и целует меня. Я больше не могу отслеживать, что именно или кого именно хочу. Я просто… хочу

Я хватаюсь за лацканы его смокинга, будучи и взволнованной и немного испуганной из-за того, что он только что сформулировал, то, что я сама не смогла сформулировать.

— Со мной происходит то же самое.

Аристократические брови Эмбри поднимаются в радостном изумлении.

— В самом деле?

— В самом деле. С самого начала я не могу отделить желание к тебе от желания к нему. Когда мы занимались сексом в Чикаго... ну, часть причины, по которой я это сделала, состояла в том, что мне было очень больно из-за Эша.

— Я тоже, — признается Эмбри.

Я смущенно на него смотрю, а потом вспоминаю тот вечер на колесе обозрения, его надломленный голос.

Он не мой. Неважно, сколько бы я ни просил, сколько бы я не отдавал.

— Как думаешь, Эш знает? — спрашиваю я. — Что мы оба так сильно его любим, что в итоге влюбились друг в друга?

Эмбри вздыхает.

— А разве если бы он знал, что-нибудь изменилось?

Мы снова двигаемся в танце, мое бедро снова трется о твердый пенис (случайно на этот раз), и он шипит.

— Извини, — произношу я, абсолютно не сожалея.

Эмбри качает головой.

— Я такой же плохой, как и Мелвас. Твердый из-за тебя на гребаном дипломатическом мероприятии.

— Да, вы оба неизлечимо похотливы, но существует главное различие.

— И в чем оно?

Я прислоняюсь к его уху, используя лацканы его пиджака, встаю на носочки туфель на высоких каблуках.

— Мне нравится, когда ты неизлечимо похотлив.

Эмбри ухмыляется, глядя на меня сверху вниз, вина и мучение исчезли, оставив после себя богатого плейбоя, который очаровал меня на тротуаре в Чикаго.

Но по истечению времени, когда мы закончили наш танец, когда нашли новых партнеров для танцев, вечер становится невыносимым, так как мои собственные предательства и шок «после признаний в запретной любви» стерлись. Я чувствую что-то душераздирающее.

Эш послал ко мне Эмбри. Эш послал ко мне Эмбри, хотя они трахались вплоть до того момента. Как жестоко это было по отношению к Эмбри? Словно Эмбри был достаточно хорош, чтобы тайно трахаться, — по крайней мере, до тех пор, пока не появится подходящая для траханья женщина, а потом он больше не нужен? Я никогда не думала об Эше, как о гомофобе, столь же жестоком, когда дело доходит до спальни. Но сейчас я чувствую праведное чувство гнева за Эмбри. Многие годы они были вместе, и Эш просто отбросил его в сторону из-за Дженни. А потом подобрал его и снова отбросил в сторону из-за меня.

Неудивительно, что Эмбри страдал. Эш был жесток с ним. Непростительно пренебрежителен.

И пока я выполняю все обязанности, которые должна была (источала обаяние, болтала и почти рассеянно собирала пикантные новости и сплетни для Эша), постепенно прихожу к решению противостоять ему. Всей этой тщательно сформулированной не-лжи, его жестокости к Эмбри, к нам троим.

Той хрени, которая за этим последует.

ГЛАВА 25

Эш так и не возвращается к окончанию ужина. Мы с Эмбри официально со всеми прощаемся и извиняемся за отсутствие Эша, хотя понятия не имеем о том, где он, черт возьми, находится. В моем нынешнем настроении это делало меня намного злее, чем обычно; я настолько зла, что я едва кивнула Люку, когда он сообщил, что Абилин и президент уже вернулись в отель, и я поеду туда одна.

А когда я добираюсь до отеля, Люк произносит:

— Президент попросил вас забрать вещи из своего номера и присоединиться к нему в его номере.

Я останавливаюсь прямо в вестибюле и смотрю на гигантского мужчину из Канады.

— А что, если сегодня вечером я не хочу спать в его номере?

Люку, кажется, становится неудобно.

— Я так понимаю, что они с Мерлином обеспокоены, что вы станете мишенью для Мелваса. Они оба почувствуют себя лучше, когда вы будете находиться в номере президента.

— А моя кузина? Если Мелвас решит ворваться в мой номер (чего не произойдет), то он найдет ее там. Нормально ли оставлять там ее, а не меня?

Агент выглядит так, будто не хотел бы поддерживать этот разговор, и я вздыхаю, жалея его. Это не его вина, что Эш, одержимый на контроле мудак, а мне захотелось противостоять ему.

— Ладно, ладно. Я соберу вещи.

Я поднимаюсь в номер и открываю дверь. Абилин, сидящая на кровати, вскакивает так быстро, будто ее пронзает электрическим током.

— Грир! — говорит она чересчур радушным голосом. — Ты вернулась.

Я бросаю на нее недоуменный взгляд, а она одаривает меня улыбкой во весь рот (той, которой научилась, наблюдая, как герцогиня Кембриджская путешествовала по Содружеству на каблуках с ребенком на руках).

— Эш хочет, чтобы я сменила номер, — говорю я немного раздраженно и начинаю бросать вещи в свой чемодан.

Она садится на кровать.

— Он, хм, сказал, почему?

— Что-то о безопасности и Мелвасе, но причина не имеет значения, потому что это грубо, просто приказывать людям, словно их желания не имеют значения. — Я закрываю рот, понимая, что опасно близка к визгу или крику, а в этом случае могу случайно выплеснуть информацию о Эмбри и Эше, и о нашем грязном «трахающемся» треугольнике.

— Ох, тогда это просто из соображений безопасности? Это — мелочи.

Она так странно говорит, и часть меня думает, что следует спросить ее о том, что произошло, что следует сесть рядом, обнять за плечи и уговорить ее открыться. Это не заняло бы много времени, потому что Аби открытый человек. Все, что ей нужно, — это самое малюсенькое приглашение в виде внимания, и вот она уже плачет на ваших коленях, как какой-то эмоциональный вампир.

Но прямо сейчас я сама стала эмоциональным вампиром, и мне нужно «пустить кровь» Эшу, лишь тогда смогу остыть. Я захлопываю свой чемодан.

— Увидимся утром, Аби.

— Точно, — тихо говорит она. — Утром.

Люк придерживает мне дверь, и я машу кузине на прощание и выкатываю чемодан в коридор. Люк, не спрашивая, выхватывает чемодан у меня и поднимает его так же легко, как я поднимала пакет с хлебом.

— Вот сюда, — произносит он, и мы идем по коридору к лифту, поднимаемся на следующий этаж, где находится номер Эша.

Пройдя мимо легионов агентов секретной службы, Люк достает отельную карточку-ключ, чтобы войти в номер президента, а затем, когда мы оказываемся внутри, сбегает с моим чемоданом. Я же направляюсь прямо к большому креслу, где сидит Эш. Мое вечернее платье колышется и блестит в золотом свете нижнего уровня комнаты.

Я уже в полной готовности задеть его за живое, но замечаю, какой он уставший. Снятый пиджак, небрежно брошен на кровать, галстук-бабочка развязан и болтается на шее. Эш вертел стаканом со скотчем, и что-то в цвете его щек говорило, что это не первая порция. А усталость на его лице такая глубокая, так глубоко выгравирована, что я не могу пересилить себя и усугубить ее, что вызывает мое раздражение. Как он посмел устать, когда мне нужно, чтобы он был сильным? Когда мне нужно, чтобы он был достаточно спокоен, чтобы выдержать бурю, и мне хотелось кричать о происходящем?

Эш смотрит на меня, его зеленые глаза кажутся практически жидкими от усталости.

— Ты на что-то злишься, — замечает он.

Я не спрашиваю, как он догадался, потому что, даже если бы это не было написано на моем лице, он все равно бы знал.

— Да.

— Нам нужно кое о чем поговорить. — Он делает глоток скотча, а затем машет рукой в сторону бара.

— Хочешь что-нибудь выпить?

— На самом деле, хочу.

После того, как Люк уходит, и мы остаемся одни, я наливаю себе в маленький стакан односолодовое виски, направляюсь к стулу напротив Эша и сажусь. Я не желала сидеть у его ног — мой выбор, который он заметил, но не сказал ни слова.

Думаю, этот выбор причинял больше боли мне, чем ему.

Но все же, будучи упрямой и раздраженной, я остаюсь сидеть в кресле, отказываясь поддаваться Эшу, пока он не даст мне несколько ответов.

— Думаю, тебе стоит начать первой, — произносит он, крутя стакан на своем колене. Даже откинувшись на спинку кресла, он выглядит могущественным. Даже будучи измученным, он выглядит контролирующим. И это было чудесно и одновременно ужасно несправедливо.

— Отлично, — произношу я. — О’кей.

И тогда я осознаю, что нет плавного перехода к нужной теме, нет разминки. Я просто должна «нырнуть». Я глубоко вздыхаю и смотрю Эшу прямо в глаза.

— Сегодня вечером Эмбри сказал, что любит меня.

— По-моему, сегодня вечером я тоже сказал тебе, что он тебя любит, только ты мне не поверила.

— Я тоже ему сказала, что его люблю.

Эш это воспринимает как удар, который он ждал, но не был полностью к нему подготовлен. Боль (настоящая, ужасная боль) отражается на его лице, он поднимает свой бокал к губам и выпивает содержимое в несколько опытных глотков. Ставит стакан на стол рядом с собой и смотрит на меня, в его глазах плещется огромная боль.

— Итак, ты это сделала, — мягко произносит он. — И что он сказал?

— Не много, потому что сразу после этого, я ему сообщила, что видела, как вы целовались в канун Рождества.

Кровь отливает от лица Эша. Этого он не ожидал, не предвидел.

— Боже мой, Грир, — шокировано говорит он, — почему ты ничего не сказала?

Я едва не взрываюсь. Вскакиваю на ноги и нависаю над Эшом на своих чертовых высоких каблуках.

— Почему я ничего не сказала? Почему я ничего не сказала о том, что мой жених мне изменяет? Почему я ничего не сказала о том, что единственные мужчины, с которыми я когда-либо была, двое мужчин, которых я люблю, находятся в тайных отношениях десять долбаных лет?

Не знаю, чего я ожидала от Эша, но точно не того, что он схватит меня за бедра и рывком посадит на свои колени. Одной рукой, словно железным прутом, он обхватывает мою спину, а другой, не обращая внимания на мои тщательно уложенные волосы, сжимает их и разворачивает мое лицо к себе.

Но его лицо не сердито. На нем написана боль, сожаление и усталость, и ни грамма гнева. И почему-то это вскрывает мою собственную боль и усталость, мое собственное сожаление. Гнев отступает, словно волна, оставляя за собой грязный хлам запутанной измены.

— Когда я увидела вас двоих под омелой, — шепчу я, — мое сердце разбилось. В буквальном смысле. Словно разорвалась аорта, а клапаны плотно закрылись. Я не могла дышать. Не могла думать.

— У тебя есть все основания меня ненавидеть, — произносит Эш, смотря мне прямо в глаза. — Все основания злиться. Я просил тебя довериться мне, а сам предал это доверие самым наихудшим из возможных способов. Прости, Грир. Мне очень, очень жаль. Если это... меняет... все, что есть между нами, я полностью понимаю. Я сам виноват, и я заслуживаю всего того, что бы ты ни хотела со мной сделать.

Обычно я восхищалась мужчиной, который извинялся без оправданий, без отчаянной защиты самого себя, но прямо сейчас? Сегодня? Мне хотелось знать, о чем думал Эш в ту ночь под омелой, что чувствовал. Мне хотелось, чтобы он сражался и злился, спорил и умолял, чтобы мой собственный клубок эмоций не ощущался таким одиноким и нестандартным по сравнению с этим изящным поражением.

— Нет, — говорю я. — Я хочу большего. Ты не должен сдаваться. Не должен подчиняться. Ты должен сражаться со мной! Ты должен объяснить и заставить меня чувствовать себя лучше!

Его глаза находит мои.

— Но я не могу это объяснить. Я поцеловал Эмбри. Я его целовал и наслаждался этим. Я его поцеловал, потому что только узнал о том, что вы двое переспали. Когда я его увидел под омелой, всего помятого и потерянного, я просто... — Эш замолкает и качает головой. — Я не собираюсь пытаться оправдать то, что сделал. Было неправильно целовать его и было нехорошо не говорить тебе. Мне очень, очень жаль.

Мне хочется его ударить. Мне хочется на него накричать. Я довольствуюсь злым взглядом.

— Прекрати говорить, что тебе жаль. Я не хочу твоих извинений.

Эш хмурится.

— Тогда что тебе нужно?

— Ты. Он. Мы. Я хочу, чтобы все это имело смысл. Ты его любишь?

Он моргает, из-за чего выглядит моложе, более уязвимым.

— Грир...

— Я видела тебя в ту ночь, Эш. Ты целовал его не так, как друга или старого любовника, ты целовал его так, словно тебе это было нужно. Словно ты ждал этого долгие месяцы. Ты дрожал и смотрел на него, как… как иногда смотришь на меня. Словно не можешь решить, хочешь меня съесть или быть съеденным?

Эш молча моргает, за длинными и темными ресницами мерцают темно-зеленые глаза, яркие и выражающие боль.

— Грир, это не должно быть... зачем это все...

— Я — не чертова публика, — говорю я, прищурив глаза. — Я — не твои избиратели, не твоя основная аудитория. Перестань пытаться щадить мои чувства, просто скажи мне. — Я делаю паузу, а затем продолжаю, потому что думаю, что Эш должен это услышать: — Эмбри тебя любит, знаешь. Он и это мне сказал. Он рассказал мне о том, как вы в первый раз были вместе, сказал, что вы были вместе после смерти Дженни. Он думает, что ты его не любишь, и с чего бы ему думать обратное? Учитывая то, как ужасно ты с ним обращался?

Эш замирает.

— Что?

Я снова киваю, выплевывая слова и не заботясь о том, как они будут восприняты.

— Ты знаешь, о чем я говорю. Он хорош до тех пор, пока ты не встретишь женщину, верно? Ты трахал его, пока не встретил Дженни, а потом бросил его. После Дженни, ты снова вернулся к тому, чтобы его использовать. Пока не появилась я. Пока ты не послал его очаровывать меня для тебя. Как думаешь, как он себя из-за этого чувствует? Как ты мог?

Губы Эша открываются, закрываются, а затем…

— Грир, я просил Эмбри заключить брак. Дважды.

Я была готова продолжать свою суровую критику от имени Эмбри, но слова Эша просочились в мое сознание и оглушили.

— Что? — шепчу я.

— Я просил его быть моим мужем. Дважды. И знаешь, сколько раз он сказал «нет»?

Я качаю головой.

— Дважды, — произносит Эш.

— Не могу поверить, что ты попросил его... он об этом ничего не говорил...

Эш издает смешок, который можно было бы назвать ироническим, если бы он не был так уязвлен.

— Нет. Полагаю, он этого не сделал.

— Когда ты делал ему предложение?

Эш ослабляет хватку в моих волосах, и я бессознательно тянусь к его руке, чтобы он снова их сжал. Это вызывает первую улыбку, которую я вижу на его лице с тех пор, как вошла комнату. Но он не уклоняется от темы и отвечает на мой вопрос.

— Первый раз в Карпатии. Мы встречались уже два года. Он настаивал держать все в секрете, и я согласился, потому что любил его. Но я подумал, что если он увидит, насколько серьезно я к нему отношусь, как сильно я хочу быть с ним, то он не будет настаивать на тайных отношениях. Я попросил своего приятеля купить кольцо в Риме, когда он отправился туда в отпуск, и он его привез. Я все спланировал. И когда мы оказались на нашей базе, в любимой долине Эмбри, на вершине хребта, где все видно на мили вокруг, я опустился на одно колено. Самое смешное, что на наших плечах висело оружие.

Эш улыбается от воспоминания, но затем его улыбка исчезает.

— Эмбри сказал «нет». Понимаешь, в то время это не было законным, и, думаю… я не знаю. Возможно, он беспокоился о нашей карьере или о том, чего хотела его семья. Он не объяснил мне причину отказа. Просто сказал «нет» и сказал, что мы должны перестать видеться.

Даже сейчас, через семь или восемь лет, я слышала горькую сердечную боль в голосе Эша.

— Вскоре Мерлин познакомил меня с Дженни, и мы постепенно влюбились друг в друга. Она совсем не была похожа на Эмбри, совсем не была похожа на тебя, и, возможно, мне это казалось безопасным. Она не была странной девушкой, которая задабривала мое самое темное «я», она не была тем мужчиной, с которым мы столкнулись со смертью. Она была... удобной. Несложной. Она любила, как любят нормальные люди, она испытывала желание, как его испытывают нормальные люди. С ней я был другим человеком, тем, у кого внутри не было этих извращенных чувств. После того, как я так долго был поглощен тобой, а мои первые реальные отношения закончились так... ну, думаю, я просто пытаюсь объяснить, почему я влюбился в Дженни, хотя все еще любил вас с Эмбри.

Я обдумываю все в течение минуты. Так много любовных хитросплетений и разочарований, так много глубоких складок и слоев для человеческого сердца. Но для меня имело какой-то странный смысл то, что он мог любить меня, Эмбри и Дженни одновременно. Не так много людей любят так, как любит Эш, так же яростно и всецело, и, возможно, лишь один человек никогда не смог бы вынести основную тяжесть его любви.

— А потом ты снова сделал ему предложение? — спрашиваю я, пытаясь выяснить, что произошло дальше.

Эш отпустил мою талию и протер лоб.

— После смерти Дженни. В ту ночь Морган отвела меня в клуб и заставила выпороть ее, я ушел оттуда и направился к Эмбри. В ту ночь он дал мне так много, больше, чем какой-либо человек мог дать другому, потому что я выплеснул все на него. Мое горе, мою боль, новость о том, что у меня есть сестра, которая также была его сестрой, которую я трахал... Я был словно торнадо. И он принял меня радушно.

Я отстраняю его руку ото лба, чтобы иметь возможность видеть глаза. Мое прикосновение его возбуждает; он сдвигается в кресле и снова встречает мой взгляд.

— Он снова пожелал держать нашу связь в секрете. И Мерлин хотел, чтобы это оставалось тайной. Но в сейчас на такое смотрят нормально, и мне было насрать на выборы… но я заботился об Эмбри . Пять месяцев назад я снова сделал предложение. На этот раз я точно был уверен, что... — Эш замолкает и жалко мне улыбается. — Что ж. Самые хорошо продуманные планы и все такое. А потом несколько недель спустя я увидел тебя в церкви, и это было похоже на судьбу. Я хотел увидеться с тобой, и как только сказал об этом Эмбри, он вызвался помочь. Я думал, что он хочет возместить причиненный ущерб, вызванный его вторым отказом принять мое кольцо... конечно, теперь я прекрасно все понимаю. Он хотел увидеться с тобой.

— О, боже, Эш, — произношу я, и у меня болит в груди из-за него. За этого невероятного мужчину, которого дважды отвергал человек, которого он любит.

— Грир, я... я говорю тебе об этом не для того, чтобы ты чувствовала себя так, словно была для меня запасным вариантом. Ты знаешь о том, что я тебя люблю, что я много лет был тобой одержим. Но я просто хочу, чтобы ты знала о том, что то, что было у меня с Эмбри, было для меня серьезным. Это было самое настоящее, что я когда-либо испытывал, пока наконец не получил тебя. Я поцеловал его не потому, что хотел причинить тебе боль, я поцеловал его, потому что, хотя он и разбил мне сердце дважды за эти десять лет, я все еще вспоминаю, каким он выглядит красивым в зимнем лунном свете. Потому что иногда мне кажется, я умираю от желания почувствовать на себе его губы.

Проходит несколько тяжелых минут. Слышно лишь как за окном падает снег.

— Хорошо, — шепчу я, когда больше не могу выносить этой тишины.

— Что хорошо?

— Думаю, теперь я понимаю. Тебя и его. Нас.

Рука Эша падает с моих волос и, оставляя за собой теплый след, проходится от моего уха к плечу.

— Я заслуживаю самого худшего, Грир, но не хочу этого. Я не хочу, чтобы ты ушла от меня.

Я пугаюсь.

— Кто говорил об уходе?

Эш хмурится.

— Ты была так зла... и не без оснований… я просто подумал...

— Что я от тебя уйду? Как Эмбри?

— Да, — признается он.

Я сжимаю его руку.

— Я зла. Иногда мне нужно сердиться. Мне нужно иметь возможность требовать ответы. Но это не значит, что я не люблю тебя. Это не значит, что я не хочу остаться. — Глубокий вдох, за которым следует признание: — Особенно учитывая тот факт, что я тоже люблю Эмбри. Мы с ним не... пожалуйста, поверь мне, Эш, мы не прикасались друг к другу с той ночи в Чикаго.

— О, я тебе верю, — произносит Эш таким голосом, что я чувствую что-то глубоко внутри. — Такое ни один из вас не смог бы скрыть от меня, не наедине.

— Так что теперь будет? — спрашиваю я. — В каком направлении мы будем двигаться теперь?

— Не знаю, — признается он.

— А как ты хочешь, чтобы все было?

Эш смотрит на меня, и внезапно встает со мной на руках, и мы направляемся в сторону кровати. Он осторожно кладет меня на спину и, откинув волосы с моего лица, устраивается между моих бедер. Я пытаюсь подавить стон от приятного ощущения, но у меня ничего не получается.

— Что еще ты почувствовала в ту ночь? — спрашивает он.

— Что?

— В канун Рождества. Ты сказала, что твое сердце разбилось, но что еще ты чувствовала, наблюдая за мной и Эмбри? Ты чувствовала... — Его пальцы спускаются с моего лица на грудь, где мой сосок мгновенно твердеет, упираясь в мягкий шифон, — ...любопытство? Тебе было интересно узнать, каково это, быть между нами? Тебе хотелось посмотреть на то, как рот Эмбри будет обхватывать мой член?

Я не знаю, как ответить, не знаю, какой ответ будет лучшим для нашего будущего или что именно он хочет услышать, поэтому сказала правду.

— Да. Да, мне было любопытно. Я... — Теперь пальцы Эша двинулись вниз к моему бедру, прожигая теплые дорожки через ткань, из-за чего мне стало трудно концентрироваться, — …я была возбуждена.

— Ты стала мокрой из-за увиденного?

— Да, — хнычу я.

— А сейчас ты влажная?

Но Эш не дожидается ответа. А сам об этом узнает, и я могу сказать по его довольному рыку, что ему нравится то, что он обнаруживает. Я шире раздвигаю ноги, и через несколько секунд Эш опускается надо мной на колени, обхватывая ладонью свою возбужденную эрекцию и поглаживая ее.

— На живот, — приказывает он.

Я переворачиваюсь и вздрагиваю, когда чувствую, что мое платье оказывается задранным над моей задницей, и начинаю дрожать, когда чувствую у моих складок толстый конец его члена. Эш толкается внутрь с нужным количеством грубости, и я практически мурлычу от ощущения толстого копья, пронизывающего меня.

Эш окутывает меня своим телом, его рот дышит мне в ухо, а рука под моей грудью, сжимает и удерживает так, как ему нравится. Двигаются лишь его бедра, глубоко и мощно. Такие мускулистые и неторопливые. Медленно совершают толчки.

— Я не знаю, каким будет будущее, — произносит он спокойно и ровно, словно сидит на диване, а не пропихивает в меня двадцать сантиметров голодной плоти. — Я не знаю, что мы должны делать дальше. Мы трое никогда не перестанем любить друг друга и никогда не перестанем ревновать. Но, по крайней мере, сейчас мы все в курсе.

Эш изменяет угол своих бедер, и я задыхаюсь, а затем рука, которая ласкала грудь, скользит вниз к моему клитору и начинает его тереть. Я вжимаю лицо в одеяло и стону.

— Тебе бы хотелось, чтобы Эмбри был здесь прямо сейчас? — спрашивает Эш. В его голосе слышна толика надорванности, словно его возбуждали его собственные слова. — Чтобы был под тобой, пока я сверху? Чтобы мы оба прижимались к тебе, требуя удовлетворения и внимания? А после того, как мы бы получили от тебя все, что могли… хотела бы посмотреть на то, как мы трахаем друг друга? Ты бы смогла увидеть, как быстро кончает Эмбри, когда его трахают, Грир, это действительно что-то.

Сейчас я стонала почти без остановок, извиваясь на одеяле; образ того, как мы трое трахаемся… это слишком… Образ того, как Эш вонзается в задницу Эмбри, заставляет меня гореть. Я кончаю резко и сильно. Сжимаюсь вокруг члена Эша, и руками сжимаю одеяло. По беспорядочным толчкам его бедер понимаю, что он сам уже близко.

— Мне тоже это нравится. Мысль о вас двоих вместе делает меня таким чертовски горячим... — Эш внезапно прерывается и выходит из меня. Кровать трясется — так сильно Эш доводит себя рукой до яростного финиша.

Он издает низкий стон, и горячая влага выстреливает на мою задницу и поясницу, и я осознаю, что улыбаюсь в одеяло. Я точно не знаю, в чем именно дело: в катарсисе из-за того, что мы с Эшем все выяснили, или в слабом проявлении доминирования, или просто в старых добрых половых гормонах, но все те негативные эмоции после сегодняшнего вечера очистились и померкли. Они все еще были там, не исчезли, но уже были не такими грязными и тревожными, больше не были тайной.

Что-то прохладное и шелковистое касается моей кожи и спермы на ней. Я поворачиваю голову и смотрю на Эша.

— Чем это ты вытираешь? — сердито спрашиваю я. — Лучше бы это не был твой галстук-бабочка.

Эш одаряет меня сладким робким взглядом и бросает на пол испачканный галстук.

— Ой.

— Ой?

— Тсс, — Эш подползает ко мне, скользит рукой под живот и переворачивает. Я устраиваюсь на его груди, и Эш крепко прижимает меня. — Останься со мной на минутку.

— Я все еще в туфлях, — возражаю я. — И мы лежим поперек кровати.

— Не будь такой конформисткой. А что касается туфель... — Слышу стук, затем еще один — Эш стянул с себя туфли, а затем и мои туфли на высоких каблуках. — Лучше?

Я сгибаю пальцы ног.

— Намного лучше.

— Хорошо. — Эш притягивает меня ближе, целует мои волосы, и в течение некоторого времени мы просто обнимаем друг друга и прислушиваемся к ветру, дувшему с озера Леман.

Я прижимаюсь губами к обнаженному участку кожи около его ключицы.

— Что мы будем делать? — спрашиваю я, мой шепот едва слышен из-за ветра.

Эша гладит мою спину, и медленно говорит, словно размышляя.

— Не думаю, что мы можем это решить без Эмбри. Что бы ни случилось дальше, это должно быть решением, которое примем мы втроем, то, о чем мы трое сможем договориться и с чем сможем жить. Если ты по-прежнему хочешь, чтобы я был твоим мужем, а я все еще хочу, чтобы Эмбри был вице-президентом, тогда мы будем держаться вместе. Либо мы все достигнем соглашения, либо будем очень несчастными в течение очень долгого времени. И думаю, пока мы трое все не проясним, никаких физических или даже вербальных сексуальных контактов, за исключением нас с тобой. Эмбри под запретом.

Я киваю. Эш прав. Он почти всегда прав.

— А еще… Я хочу, чтобы мы с тобой были честны друг с другом до тех пор, пока мы трое не сможем найти время, чтобы поговорить. Я совершил ошибку, когда раньше скрывался и обманывал, и не хочу повторять это снова.

— Честны? Как…

— Ну, если мы думаем об Эмбри, то говорим об этом друг другу. Больше не нужно прятать наши к нему чувства, даже если неловко признавать их вслух. Кто лучше меня поймет то, что ты к нему чувствуешь?

Я хмыкаю.

— Думаю, так и есть.

— Я знаю, что так и есть.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Я тебе доверяю и думаю, что ты прав. Мы с тобой будем честны друг с другом и в сексуальном плане будем только друг с другом, пока не поговорим с Эмбри. — Я жую свою губу. — Значит ли это... что после того, как мы поговорим, ты захочешь быть с ним в сексуальном плане?

— Честно? Я хочу, чтобы мы трое были вместе. Но я также хочу, чтобы ты полностью принадлежала лишь мне. И хочу, чтобы он весь принадлежал лишь мне. Мои чувства очень интенсивны и дико непоследовательны по этому поводу. Это ведь зависит не только от меня. И не только от тебя или от Эмбри. Это должно быть совместным решением.

Усталость резко поражает все мое тело. Сегодня вечером так много всего раскрылось, так много, что я буду все это обдумывать еще несколько недель, и впереди очень много работы. Но если эта работа означает, что мы трое сможем…

Нет. Я отказывалась лелеять фантазии об этом или о Эмбри, пока все не будет урегулировано. Я помолвлена с Эшем, и даже если между нами начала процветать нетрадиционная динамика, я по-прежнему настроена на то, чтобы оставаться эмоционально преданной ему, пока мы открыто не решим иначе.

Я зеваю, и Эш снова начинает поглаживать мою спину.

— Есть еще кое-что, — произносит Эш, он казался таким же уставшим, как и я.

— Что еще? — спрашиваю я, зевая.

— Я хочу, чтобы ты была осторожна рядом с Абилин.

Определенно этого я не ожидала.

— С Абилин?

Я чувствую, что Эш колеблется, его тело напрягается, и он подбирает правильные слова.

— Она приставала ко мне сегодня за ужином, после того как я поговорил с Мерлином. Она... Ну, очень неудобно и странно говорить это, но думаю, что у нее есть ко мне чувства. Она пыталась меня поцеловать и сказала… на самом деле неважно, что именно она сказала, но у меня сложилось впечатление, что она не будет заботиться о твоих интересах.

Ох, Абилин. Неудивительно, что она так нервничала, когда я собирала чемодан.

— Что она сказала?

— Грир…

— Пожалуйста, Эш. Она — моя кузина и моя лучшая подруга, и если она беспокоит тебя или унижает меня, мне нужно знать.

Он вздыхает.

— Она сказала, что будет для меня лучшей женой, чем ты. Что она может сделать меня счастливее. А я ей ответил, что такое просто невозможно. Объективно говоря, ты — идеальная женщина, а также идеальная для меня женщина, именно это я и сказал Абилин. Она была явно расстроена, предполагаю, даже оскорблена. Она оставила меня, не сказав ни слова.

— О, боже мой! — Я откатываюсь от Эша и смотрю в потолок. — Это я оскорблена. И мне так жаль.

— Ты не имела к этому никакого отношения. — Эш все еще лежа на боку, накручивал на палец прядь моих волос. — И я пытаюсь об этом забыть. Но подумал, что ты должна знать, что она, похоже, скрывает глубокое чувство обиды по отношению к тебе. Я попытался недвусмысленно дать понять, что люблю тебя, и ничто этого не изменит, но не знаю, будет ли этого достаточно.

— Я тоже не знаю, — говорю я, вспоминая, как Аби долгие годы нянчила свою одержимость Эшем. — Она может быть достаточно решительной, когда захочет.

Губы Эша оказываются на моих волосах, а потом на лице, а затем на губах.

— Она не решительнее меня. Будь уверена, она меня ничем не привлекает.

Это меня немного успокоило, хотя я все еще была обеспокоена этим последним открытием. Это казалось почти сумасбродным, ветреным, особенно для женщины, которая потратила годы, пытаясь усовершенствовать самую очаровательную, созданную личность, которую только можно было вообразить.

Но когда руки Эша вновь оказались под моим платьем, а его твердеющий член у моего бедра, — все остальное медленно отступило.

ГЛАВА 26

Оказалось, что найти время, чтобы мы втроем смогли обо всем поговорить, было сложнее, чем мы думали. Оставшаяся часть нашей поездки в Женеву была занята работой; Эш и Эмбри уходили в шесть часов утра, а возвращались в час ночи, все оставшиеся часы я помогала Кей ликвидировать пожары на родине.

Абилин так умело меня избегала, что я не видела ее до тех пор, пока мы не полетели домой. А когда мы сели на самолет, она извинилась за свое отсутствие, свалив всю вину на карпатского мужчину, с которым она проводила свои дни. Я смотрю ей в глаза, когда она рассказывала мне о нем, а когда она спрашивает меня о том, сколько раз я виделась или говорила с Эшем со дня ужина, то я догадалась, что она не знает, что мне все известно.

Это было нечестно, но я подпитала эту веру, рассказав то, что она хотела услышать. Я изображала невинность, делая вид, что не знаю о том, что она все еще любит Эша, или о том, что она пыталась его поцеловать на ужине, и мне становится немного грустно от того, как легко она проглатывала все то, что я говорила. Я думаю о том, как она себя вела, когда я впервые рассказала ей о нас с Эшем, о том, как она лгала о чем-то столь же банальном, как то, как я выглядела в том платье.

Может, Эш был прав, сказав, я не должна ей доверять.

Но как только мы оказались дома и погрузились в стремительный ритм работы и жизни, я снова вернулась к тому, чтобы ее любить. Она была просто Абилин, страстной, энергичной и импульсивной. И я была последней женщиной, которая будет осуждать кого-то другого за ошибки, сделанные из-за такого мужчины, как Эш. Я простила ее, продолжила ее любить, продолжила еженедельно встречаться с ней за ленчем, а иногда и за коктейлями после работы по четвергам, хотя и старалась больше не обсуждать при ней Эша, прилагая больше усилий, чем нужно, и это, похоже, с ней сработало. Она даже делала счастливый вид, когда я попросила ее быть подружкой невесты, хотя заметила неудовольствие на ее лице, когда она думала, что я не смотрю.

Но что я могу сделать?

Свадьба занимала каждую свободную минуту. Сначала, конечно же, было планирование свадьбы, но потом я учувствовала бесконечных интервью и фотосессиях, о которых бесконечно договаривался Мерлин и Триест, пресс-секретарь. В одночасье я превратилась в «Любимицу Америки»: внучка бывшего вице-президента выходила замуж за самого молодого президента в истории. Мое лицо было повсюду в печатных изданиях и в интернете, и дошло до того, что меня узнавали на улице, а студенты, которых я не знала, останавливали меня в кампусе, чтобы сделать со мной селфи для соцсетей. Первые разы мне это льстило, но постепенно начало вызывать досаду, а затем и вовсе превратилось в настоящее бремя. Вся работа и каждый выбор, которые я делала, чтобы построить жизнь спокойного уединения — все это развалилось за какие-то несколько недель. Даже дедушка Лео позвонил и предупредил об опасностях постоянного внимания прессы.

Эмбри с Эшем тоже были невероятно заняты, и только один или два раза в неделю у меня получалось проникнуть в постель Эша, и только по воскресеньям мы трое собирались вместе, чтобы отправиться в церковь, а иногда, чтобы посмотреть футбол. Но я обычно оценивала работы или работала над книгой, а Бельведер, Кей, Триест и Мерлин постоянно входили и выходили, и тот самый момент так и не настал. Тот момент, когда бы мы трое были одни и имели бы неограниченное время, чтобы просто поговорить.

В первое время я мучилась: каждый пропущенный день, превращался в пропущенную неделю, а та, превращалась в пропущенный месяц. Мы с Эшем держали наше слово, и проявляли осторожность рядом с Эмбри. А он в ответ проявлял осторожность рядом с нами, особенно после разговора с Эшом, что нам нужно подождать, пока мы трое не сможем поговорить. Эш сказал, что Эмбри на это согласился. Становилось смешно, из-за иронии того, что все мы говорили о том, что нужно поговорить, но так и не поговорили.

Мне было интересно, знал ли Эмбри о том, как часто мы о нем вспоминали, когда были одни, иногда, когда занимались сексом, а иногда, когда засыпали, или даже просто молча работали. Эш клал ручку, протирал свой лоб и произносил мое имя немного болезненным тихим голосом, и я знала, что в тот момент ему не хватало Эмбри. И я заползала к нему на колени и шептала «мне тоже, мне тоже, мне тоже», и целовала его до тех пор, пока нам обоим не становилось лучше.

И так проходили дни, тянулись бесконечно долго и вместе с тем пролетели невероятно быстро.

Наконец, теплым майским днем, держась за руку с Эшем мы на «Борту номер один» приземлились в Канзас-Сити за день до нашей свадьбы. Мать Эша поприветствовала нас на взлетной полосе, крепко обняв. А затем под неустанные прицелы камер начались репетиции танца и репетиции ужина. Все время, зная о том, что Эмбри наблюдал за нами, что Эмбри был рядом, как невидимая тень нашего будущего брака.

Он сказал тогда, наблюдать за Эшем и мной было настоящим адом. А наблюдать за нами во время церемонии было хуже ада? Разве было что-то хуже ада?

Да, решила я, когда мы произносили наши тосты и речи на репетиции ужина. Любить двух мужчин, но выйти замуж лишь за одного — вот, что хуже ада. Наблюдать за тем, как Эмбри спокойно умирал было хуже ада. Наблюдать за тем, как Эш смотрел на Эмбри, и размышлять о том, хочет ли он, чтобы Эмбри шел по проходу вместо меня — вот это намного, намного хуже ада.

В тот вечер мы с Эшем расстались после целомудренного поцелуя, и я ушла спать в свою комнату.

Я лежала в кровати и смотрела в потолок и задавалась вопросом, что принесет новое адское завтра.

ГЛАВА 27

День свадьбы

Абилин отошла, чтобы найти вуаль и что-нибудь на ленч, и я осталась одна. Я стояла в своем гостиничном номере, который также служил комнатой для облачения невесты. Вокруг тихо и спокойно после всего шороха тонкой оберточной бумаги, после болтовни женщин и шумных приходов и уходов каждой посетительницы, которая была либо родственницей Эша, либо моей родственницей. Я в тысячный раз поворачиваюсь к зеркалу, и в тысячный раз холодный кинжал вонзается в мое сердце, разрезая его на две равные части.

Одна сторона красная и здоровая, пульсирующая от радости. А вторая — черная и замороженная, не чувствующая ничего, за исключением ледяного отчаяния.

Это действительно происходит.

Это действительно происходит.

Единственное, чего я хотела больше всего в мире — это выйти замуж за Эша, а единственное, чего я хотела меньше всего на свете — быть разлученной с Эмбри.

Я не могу плакать (я провела слишком много часов на стуле, пока мне делали макияж), поэтому я просто провожу руками по дорогой ткани платья и отворачиваюсь. Огромная юбка моего свадебного платья колышется вместе со мной.

«Не смотри в зеркало, — говорю я самой себе. — Тебе снова захочется плакать».

Большинство женщин не заплакали бы, увидев себя в таком виде, в каком я была прямо сейчас. В платье, сшитом на заказ, расшитом кристаллами Сваровски и серебряной нитью. Мои светло-золотистые волосы убраны в гладкий балетный пучок на затылке. В ушах и на шее сверкают бриллианты. В этом зеркале отражалась принцесса... но я не могу смотреть на нее.

Я подхожу к окну и прижимаю руки к стеклу. Гостиничный номер демонстрирует незнакомый вид: огромную и сдержанную группу небоскребов, старые кирпичные склады и причудливые архитектурные постройки. Очертания Канзас-Сити. Город Эша.

Эш.

Хоть одна женщина любила какого-нибудь мужчину так, как я любила своего Эша? Если бы он перестал меня любить, или я перестала любить его, то весь мой мир сжался бы до точки, а затем взорвался. Он был мне нужен также как воздух, также как солнце, и также как бог.

Я не могу не выйти за него замуж. Каждая клеточка моего тела требовала его присутствия, тосковала по малейшему касанию его рук, его слов или глаз; мне было суждено выйти за Эша так же, как было суждено родиться с серыми глазами или со светлыми волосами.

Так почему у тебя слезы, Грир?

Но я, конечно же, знаю «почему». Эш тоже бы понял «почему», если бы видел меня прямо сейчас. Потому что я не могу не любить Эмбри, потому что то же самое чувствовал и Эш, потому что у нас троих была какая-то извращенная испорченная любовь, которую не согласилась бы принять ни одна церковь, что уж говорить об американском электорате.

Я выйду замуж за Эша, а Эмбри будет за этим наблюдать. Эмбри вручит Эшу кольцо, которое скрепит наши клятвы, и мы втроем будем тихо страдать вместе, и умрем вместе, хотя мы с Эшем тихо родимся заново, как муж и жена.

Не было никакого способа это обойти, ничего нельзя было сделать, по крайней мере, я ничего не могу придумать. Я не могу не выйти замуж за Эша. Я не могу перестать жаждать Эмбри. Они оба меня любят, и оба любят друг друга. В какую сторону бы мы не двинулись, чье-то сердце будет разбито, и Эмбри знает (возможно, всегда знал), что, если бы он поставил меня перед выбором, если бы спросил вслух «я или он», то моим выбором стал бы Эш.

Я бы каждый раз выбирала Эша.

И, возможно, именно поэтому мне хочется плакать: мое сердце разбивалось из-за Эмбри так же сильно, как оно разбивалось из-за меня.

Раздается стук в дверь, и я отгоняю свои мысли, ожидая увидеть Абилин и вуаль.

— Заходите, — произношу я, несколько раз моргнув, чтобы избавиться от наворачивающихся слез.

Слышится щелчок ключ-карты, и тяжелая дверь открывается. Я отхожу от окна, готовая поддельно улыбнуться и рассмеяться перед Аби, готовая взять из ее рук вуаль и прикрепить ее к тонкой тиаре в моих волосах.

Но не Абилин входит через дверь.

А самый подходящий человек.

— Эмбри, — шепчу я. Я выдыхаю его имя, словно это мой последний вздох.

Он входит и закрывает за собой дверь, запирая ее и осторожно закрывая щеколду. Мое сердце начинает стучать сильнее, несмотря на то, что он стоит ко мне спиной. Эмбри заставлял мой пульс биться чаще, был причиной того тепла, которое проникало в самую дальнюю часть меня. Но потом он поворачивается, и тепло превращается в пламя. В обжигающее неистовое пламя.

Мы так долго не были наедине, неделями, месяцами, но теперь мы, наконец-то, одни. Но я разодета, как «Американская невеста века», а он в смокинге, и слово «свадьба» витает в воздухе, словно отдельная сущность, словно третье лицо в комнате.

Я опускаю глаза в пол, не доверяя себе, боясь взглянуть ему в лицо, не желая видеть то мучение, которое, я знаю, будет на нем написано. Не желая, чтобы он увидел мучение, написанное на моем собственном лице. Разве все это не было и так слишком сложным? Почему он здесь? Зачем приходить и влиять на этот момент, когда мы могли бы просто продолжать двигаться, как всегда, игнорируя, отрицая, избегая? Безмолвно умирая?

Эмбри осторожно шагает в мою сторону, это было так непохоже на него, так непохоже на непокорного, импульсивного мужчину, которым он был. Он останавливается, находясь как раз вне досягаемости, его черные туфли мерцают на ковре.

— Грир, — тихо говорит он.

Я заставляю себя взглянуть в его глаза, пройдясь взглядом вверх по длинным ногам, по прекрасно подогнанному пиджаку смокинга, который подчеркивал худощавые жесткие линии талии и плеч, а затем, наконец, добираюсь до его лица, где на каждой красивой черте отпечатана боль.

В тот момент, когда наши глаза встречаются, я понимаю, что неважно, что мы не касаемся друг друга. Наэлектризованный жар в его глазах был отчаянным, и я знаю, что в моих глазах он видит то же самое. В этот момент в моей душе, мы разделяем тысячу обжигающих поцелуев, он ласкает каждый дюйм моей кожи, и я тысячу раз кончаю, находясь под его стройным мускулистым телом.

Эти льдисто-голубые глаза горят жаром, и я дрожу.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я шепотом.

— Я хотел тебя увидеть. Знаешь... раньше... — Он замолкает.

Эмбри подходит ближе, поднимая руку. Я не должна была позволять ему прикасаться ко мне, не в день свадьбы, не в свадебном платье, но моя грудь наполнена этой острой болью, и поэтому, когда он приближается, я закрываю глаза и затаиваю дыхание.

Костяшки его пальцев проходятся по моей щеке, посылая дрожь, что распространяется вниз по моей спине. Из-за каждого прикосновения его пальцев к моей коже хотелось кричать, хотелось плакать.

Я с трепетом открываю глаза. Эш пристально смотрит на меня. Его голубые глаза кажутся ледяными из-за боли. Мой взгляд падает на его рот, и его губы немного раскрываются, словно у него перехватывает дыхание.

Я не могу перестать смотреть на них, на эти твердые губы, с едва уловимым наклоном в уголках, с наклоном, который может превратит ухмылку в презрительную усмешку или в улыбку, в зависимости от переменчивого настроения Эмбри. Я хотела эти губы. Мне хотелось, чтобы они были на моем рте, хотелось, чтобы они прижались к моему горлу, хотелось, чтобы они находились у меня между ног. Я хотела его губы, его руки и его член. Хотела, чтобы он сорвал мое свадебное платье, чтобы сделал то, что обещал его жгучий взгляд, чтобы он трахнул меня. Эш, будь он проклят.

Разве что…

Разве что, я любила Эша. Разве что, я обещала ему, что не прикоснусь к Эмбри, пока мы втроем наконец-то не поговорим.

Я вздыхаю и делаю шаг назад. Это слишком опасно: Эмбри рядом, а мое сердце так сильно скручено в узел. Эмбри замечает, что я шагнула назад, и его брови слегка сходятся вместе, выражая замешательство и боль, кипящие под поверхностью выражения его лица. Я ненавидела причинять ему боль, и я ненавидела себя за это, но какая была альтернатива? Разве здесь есть какой-нибудь другой выход?

— Ты должен идти, — задыхаясь, произношу я, отворачиваясь, так как не могу больше смотреть на уязвленное выражение на его лице. — Ты не можешь... и я не могу... просто. Пожалуйста.

— Я пока не могу уйти, — произносит Эмбри, и его голос теряет ту хриплую неуверенность, которая в нем присутствовала раньше. На ее месте бесстрастный ледяной тон, который он обычно использовал с непокорными сенаторами или с легкомысленными полчищами репортеров и папарацци, которые следовали за каждым его шагом. Это его «вице-президентский» голос, и этот голос заставляет меня дрожать, отчасти из-за его холодности... но отчасти из-за его власти. Эмбри был изящным клинком, острым, проницательным и смертоносным, и когда его край прижат к горлу, возникал острый трепет страха в сочетании с желанием.

— Эш попросил меня доставить тебе подарок. Я убедился, что Абилин будет занята, и у меня будет достаточно времени для того, чтобы передать его тебе лично.

Я глубоко вздыхаю, задаваясь вопросом, будет ли так постоянно. Что мы с ним будем вместе только тогда, когда найдется какой-нибудь предлог, что бы будем навсегда разделены мужчиной, которого любим больше, чем друг друга, чем самих себя.

— Грир, — лед в голосе Эмбри оттаял совсем чуточку, когда он произнес мое имя. — Пожалуйста, позволь мне подарить тебе подарок. Ты знаешь, что Эш серьезно относится к тому, что не должен пока тебя видеть, поэтому он попросил меня его доставить.

Наконец-то, я поворачиваюсь к нему, и он протягивает мне свой телефон, Чувствуя замешательство, я тяну к нему руку, экран загорается, и появляется имя Эша.

Мое сердце высоко взлетает, а затем падает. Я беру телефон принимаю вызов, и прижимаю мобильный к своему уху, словно прошло несколько недель с нашего последнего разговора а не несколько часов.

— Эш, — произношу я, и мой голос ничего не скрывал.

Я знаю, что Эш мог различить каждое сомнение, каждую пропитанную виной мысль, каждую пропитанную нуждой боль, которую я чувствую с самого утра, и он мог это сделать всего лишь после одного слога. Более того, я приветствовала это. С Эшем мне никогда не нужно было исповедоваться. Он узнавал о каждом грехе в тот момент, когда слышал мой голос или смотрел в лицо, а затем все сразу же прощалось.

— Грир, — произносит он, его голос звучит успокаивающе и уверенно. — Хотел бы я быть с тобой рядом. Я скучаю по тебе.

— Я тоже по тебе скучаю, — говорю я, игнорируя пристальный взгляд Эмбри.

— Я знаю, что сейчас ты изумительно выглядишь, — говорит Эш, его голос становится чуть глубже, чуть грубее. — Я не смогу удержать свои руки от тебя, когда ты пройдешь ко мне по проходу.

— Разве ты не можешь прийти ко мне раньше?

Теплый смешок.

— Тебя не волнует именно это в традиции?

— Для чего она вообще нужна, разве что, чтобы подольше удерживать наших гостей в ожидании, пока мы фотографируемся?

— Она нужна для того, чтобы выделить тот момент, когда я впервые тебя увижу. Когда я впервые посмотрю на свою невесту, то буду окружен нашей семьей и друзьями, и за мной будет наблюдать Бог. Я хочу, чтобы тот первый момент, когда я тебя увижу, был особенным, чтобы он отличался от любого другого момента, так же как и сегодняшний день — особенный, и он отличается от любого другого дня. Грир, сегодняшний день — самый важный день в моей жизни.

У меня сжимается горло.

— О, Эш.

— И, — добавляет он голосом, пропитанным обещанием, — терпение всегда вознаграждается, моя маленькая принцесса. Всегда.

Из-за его голоса (и из-за того, как он прошептал маленькая принцесса), у меня заныло влагалище, и участился пульс. А когда я думаю о том, что произойдет сегодня вечером после свадьбы, когда я думаю о широкой груди и о мускулистом теле Эша, придавливающем мое тело к кровати, то мне становится трудно дышать.

— Я так сильно по тебе скучаю, — говорю я. Я сейчас повторялась, но мне было все равно. Когда я слышала Эша (или видела его, или прикасалась к нему), то моя жизнь имела смысл. Мои страхи таяли и просачивались в пол. Мое тело, мое сердце и моя душа были в его власти, и он управлял ими, с силой и уверенностью.

— Грир, сейчас я хочу подарить тебе подарок.

— Разве телефонный звонок — не мой подарок?

Снова раздается теплый смех.

— Я не такой скупой. Нет, не это твой подарок. Я хочу, чтобы ты передала телефон Эмбри.

Я подчиняюсь, как и всегда с Эшем, и Эмбри берет трубку. Он отходит от меня и направляется в гостиную, чтобы я не слышала разговор. Через пару минут Эмбри возвращается, его лицо ничего не выражает, хотя, думаю, что я обнаружила намек на неодобрение на этом идеально очерченном рте.

Он снова передает мне телефон, и я подношу его к своему уху.

— Эш? Что это зна... — Я замолкаю на полуслове.

Эмбри встает на колени. Прямо передо мной.

— Грир, — раздается в трубке голос Эша. — Я так сильно хочу быть с тобой прямо сейчас. Я хочу прикоснуться к тебе, вкусить тебя и рассказать тебе, насколько ты прекрасна. Я хочу сделать так, чтобы тебе было хорошо.

Пока Эш говорит, Эмбри поднимает лицо вверх к моему лицу. Сейчас что-то стягивает край его маски невозмутимости, но я не могу сказать, что именно: удовольствие или боль, радость или раскаяние. А затем его элегантные руки с длинными пальцами тянутся к подолу моего свадебного платья.

Я застываю.

— Эмбри?.. — Мой голос не громче капли дождя, стекающей по оконному стеклу, но оба мужчины его слышат. Эмбри прикусывает свою губу, но начинает поднимать подол моего платья.

С другой стороны, Эш произносит:

— Стой на месте, Грир. Ты же не двигаешься?

— Да, — говорю я, не в силах оторвать глаз от Эмбри, не в силах отстраниться от его ужасно-ужасно восхитительных рук. Я дрожу из-за расплавленного тепла в моем животе, пока умелые руки медленно собирают все слои нижней юбки под моим платьем.

Эш продолжает говорить:

— Я все время думал о том, что хотел бы тебе сегодня подарить, и, честно говоря, Грир, на самом деле нет ничего, что я мог бы тебе подарить. Украшения, отдых в экзотическом месте, или редкие издания книг, которые ты любишь… все, о чем бы я ни подумал, все, что мог бы достать для тебя… это все были бы просто вещи. Я не хотел дарить тебе что-то, что ты могла бы повесить в шкаф или положить в шкатулку к ювелирным изделиям. Я хотел подарить тебе то, что ты смогла бы пронести с собой в нашу с тобой новую жизнь. Что-то, что станет моим тебе обещанием.

Рука Эмбри подкрадывается к моей покрытой чулком лодыжке, и я начинаю с трудом дышать.

— Что случилось, принцесса? — тихо спрашивает Эш.

— Эмбри... Я имею в виду, Эш, я... — В этот момент я не могу найти слова, потому что рука Эмбри скользит вверх по моей голени, и все замирает.

Мои мысли, мои чувства, моя вина… мой мир сжимается до голоса Эша по телефону, до пальцев, скользнувших вверх по моему колену, и до невозмутимого лица Эмбри. Но через этот контроль пробивались похоть, гнев и решительность, и я вижу широкие зрачки, пульс, бившийся на шее и дрожащую губу.

«Что происходит?» — думаю я сквозь туман в голове. Почему я позволяла этому происходить... и все в то время, пока я разговариваю со своим будущим мужем?

И тогда мир снова приходит в движение, и я сдавленно вздыхаю, и спотыкаясь пячусь назад от Эмбри. Он встает и шагает ко мне, и я выставляю вперед одну руку, двигаясь назад, пока спиной не прижимаюсь к панорамному окну.

Эмбри смотрит вниз на мою трясущуюся руку, а затем снова мне в глаза, и те трещины в его самоконтроле теперь становятся настоящими переломами.

— Грир...

— Не испытывай меня, — шепчу я, не уверенная в том, кому именно это шепчу, жениху или свидетелю. — Не испытывай меня подобным образом.

До моего уха доносится голос Эша:

— Расслабься, Грир. Я хочу подарить тебе именно это. Я хочу подарить тебе именно то, что ты хочешь... то, чего ты заслуживаешь.

Этого не может происходить. Я в какой-то момент потеряла связь с происходящим, неправильно поняла что-то жизненно важное, потому что этого не могло быть, этого не могло происходить, черт возьми… Чтобы Эш предложил мне своего лучшего друга, в качестве своего рода свадебного подарка, а не тогда, когда Эмбри под запретом до тех пор, пока мы со всем не разберемся. Я сейчас принимала желаемое за действительное, мои мысли стали ядовитыми, сейчас мои самые мрачные фантазии, превращались в галлюцинацию…

— Я хочу, чтобы ты позволила Эмбри подарить тебе мой подарок, — говорит мне Эш. — Пока я слушаю. А взамен: ты подаришь мне каждый стон, каждый вздох и крик, — все это будет для меня.

— Ты не можешь говорить то, что ты говоришь, — произношу я. — Мы договорились... ты знаешь, о чем мы договорились. Не об этом!

— Я знаю, но не могу больше ждать, — с рычанием произносит Эш. — Сегодня достаточно сложный день и без того, чтобы отрицать самих себя.

— Но что насчет тебя...

— О, не волнуйся, ангел. Я из этого тоже кое-что получу.

Я слышу в голосе темный намек и понимаю, что я становлюсь очень, очень мокрой.

Эш, словно об этом узнает.

— Ты сейчас мокрая? Ты мокрая из-за того, что Эмбри забрался к тебе под платье?

Я облизываю губы. Я не могу лгать… Эш узнал бы. Но как я могу признать правду? Да, я была мокрой. Да, я хотела, чтобы на мне был рот Эмбри. «Да, да, да» — мой ответ на все.

— Закрой глаза, — приказывает Эш.

Я так и делаю, и мое тяжелое дыхание становится еще громче. Стеклянное окно под моей спиной прохладное и твердое, как и слова Эша, доносившиеся мне в ухо.

— Я знаю, что ты мокрая. Как знаю и то, что прямо сейчас Эмбри твердый лишь от одной мысли о том, что может к тебе прикоснуться. Ты ведь этого хочешь, не так ли? Ты так сильно этого хочешь, что дрожишь от усилий, которые необходимы, чтобы удержать себя в стороне от него.

Я снова чувствую, как поднимается подол моей юбки. Эмбри снова передо мной, но на этот раз я не отстраняюсь. Я не открываю глаза, желая, чтобы у меня была сила воли, чтобы их открыть и сказать Эмбри, чтобы он останавливается. Сила воли, чтобы бежать от искушения.

— Отвечай мне, — требует Эш. — Ты сейчас мокрая? Ты этого хочешь?

— Да, — это слово выходит сдавленно и безнадежно.

— Я знал, что так и есть, — произносит Эш. — Я знал, что ты этого хочешь. Раздвинь ноги, любимая, и позволь Эмбри сделать тебе хорошо.

— Но я не хочу причинять тебе боль. — Это мое последнее возражение, мой последний аргумент, мое последнее обращение к подобию здравого смысла. Сейчас мои юбки были практически на талии, и я понимаю, когда именно Эмбри замечает мои тонкие, вышитые вручную французские трусики, потому что он резко вздыхает, словно получает удар в живот.

— Все это причиняет боль, — произносит Эш. — Больно смотреть на то, как вы двое друг на друга смотрите. Больно наблюдать за ним с другими людьми. Больно знать, что я дважды делал ему предложение, и что оба раза он мне отказывал. В этом нет ничего, что не причиняло бы боли, но какая альтернатива? Жизнь без боли означает жизнь друг без друга.

У меня на глаза наворачиваются слезы, и я собираю всю силу воли, чтобы не заплакать.

— По крайней мере, так, — говорит Эш, — я могу ее немного контролировать. По крайней мере, так, я могу сделать то, отчего мне будет в равной степени и хорошо и больно.

«Ты разбиваешь мне сердце», — хотелось мне сказать, но это было бы ложью, потому что мое сердце уже было разбито. Вместо этого я просто произношу:

— Я боюсь причинить тебе больше боли, чем уже принесла. Пожалуйста. Пожалуйста, не делай этого.

— Нет, — произносит он решающее слово. — Я этого хочу. Боже, Грир, я сейчас такой твердый, что мне больно. Если бы я был там... — он замолкает, и я слышу один длинный вздох. — Сегодня вечером, — говорит он вместо того, чтобы закончить свою мысль. — Сегодня вечером.

Это обещание. Подарок и проклятие, потому что сегодня вечером, когда мое страстное желание будет освобождено Эшем, это произойдет на нашем брачном ложе, а Эмбри будет находиться где-то в другом месте... один.

Или еще хуже… не один.

Моя грудь сжимается от необоснованной ревности при этой мысли.

Эмбри собирает тяжелую ткань платья на сгиб одной руки, а другой пробегается вверх по внутренней стороне моего бедра.

Я тихо стону. Моя кожа взывает к Эмбри, а вся оставшаяся часть меня взывает к Эшу. Я бы все отдала ради того, чтобы здесь был Эш, готовый взять всю сдерживаемую мной похоть и превратить ее во что-то, что не убьет меня из-за чувства вины.

Потому что я умру из-за чувства вины.

Но почему-то это не мешает мне извиваться от желания, когда рука Эмбри проходится по другому бедру. А затем это происходит. Одним преднамеренным легким прикосновением, кончики пальцев Эмбри скользят по кружеву, прикрывающему мои складочки, и я начинаю задыхаться. Эмбри смотрит на меня снизу вверх, его глаза слегка прикрыты.

— Я чувствую твой запах, — говорит он, его голос немного срывается в конце. — Ты так хорошо пахнешь.

Я дрожу. Казалось, что в моей голове прозвучала тысяча голосов, хор предупреждений. Прекрати это. Прекрати это. Прекрати это.

Но его слова, хриплость голоса, словно возможность чувствовать запах моей потребности — это единственное, что могло его сломить...

Я его не останавливаю. В действительности, я опускаю руки вниз и подбираю юбку, чтобы освободить руки Эмбри, и он сразу же пользуется этим преимуществом, скользнув ладонями по моей заднице и сжав ее. Стон, который он издает, «доходит» прямо до моего клитора.

Его пальцы снова проходятся по моим складкам, щекоча кружево, и кажется, что все вокруг наэлектризовалось. Воздух, его кожа, моя кожа, все начало гудеть от ненасытной потребности.

Эмбри наклоняется вперед, так что единственное, что я вижу под тяжелыми пучками ткани, — это его светло-каштановые волосы, а затем он целует открытую кожу бедер, его долгие мягкие поцелуи продвигаются вдоль линии чулок и вдоль застежек пояса с подвязками. К тому времени, когда его губы прижимаются к моему холмику, я уже задыхаюсь.

— Боже мой! — выдыхаю я. — О, мой бог.

— Скажи мне, что происходит, — требует Эш. — Расскажи мне все.

— Я не должна этого делать, — бормочу я, — я должна остановиться.

— Не смей, черт подери, — произносит Эш.

— Эш...

На этот раз, Эмбри не останавливается, услышав мои колебания. Он продолжает свое занятие. Оставляет поцелуи вдоль линии трусиков, целует замысловатые кружевные узоры, зарывается в меня носом. Его касания носом становятся более агрессивными, грубыми и жесткими, их прерывают резкие укусы через тонкое кружево. Каждый укус провоцирует мой стон, и после стона слышится вздох Эша.

— Расскажи мне, Грир, — следует команда, которая не вызывает споров.

— Я... Эмбри кусает и целует меня через трусики. — Я должна его остановить. Я должна оттолкнуть его. Мы все будем сожалеть об этом после, и я больше всего.

И все же я захожу настолько далеко, что кладу руку на голову Эмбри, думая о том, чтобы оттолкнуть от себя его рот, но в этот самый момент он лижет меня прямо через кружево, и я практически распадаюсь на части. А мои пальцы впиваются в густые волосы и резко тянут, заставляя Эмбри стонать так громко, что это слышит Эш.

— Бля, — выдыхает он, услышав стон Эмбри. — Что сейчас происходит?

— Он лижет меня, — произношу я, — он лижет меня через кружево. Его рот такой теплый и, ох...

Мои пальцы сильнее сжимают волосы Эмбри, когда он начинает сосать мой клитор. Я извиваюсь, стоя рядом с ним, крепко прижимая его рот к тому месту, где я этого хотела, чувствуя, как движения его языка разжигают пламя глубоко в моем ядре.

— Сейчас он сосет мой клитор, — говорю я, едва узнавая свой голос.

Кто я такая, что так бесцеремонно рассказываю своему будущему мужу о том, что делает его лучший друг под моим свадебным платьем? Кто эта женщина, которая прислонилась к окну и раздвинула для этого действа свои ноги? Но сейчас я была слишком далеко за краем, слишком влажной, слишком чувствительной, слишком греховной, чтобы позволить этому закончиться. Сожаление казалось чем-то далеким, находящемся на горизонте, чем-то нечетким и неуместным, и каждым движением языка, каждым поцелуем губ, Эмбри ликвидировал вину из моего тела.

А затем его ловкие пальцы оказываются на застежках пояса с подвязками, легко отцепляя их, и мне на ум приходят воспоминания о другой ночи, которая была много лет назад.

И, как и в ту ночь, Эмбри смотрел на меня, пока оттягивал в сторону мое нижнее белье, обнажая мою мокрую розовую киску.

— Мне нужно, — тихо говорит он мне, и дежавю так сильно ударяет, что мои колени подкашиваются, потому что, именно это он сказал мне в ту ночь, когда забрал мою девственность. И то, как пылали его глаза, то, как он медленно облизывал свою нижнюю губу, сказало мне, что он точно помнил то, что сказал той ночью.

Что он не забыл.

— Теперь он оттянул в сторону мои трусики, — говорю я Эшу. — Он смотрит на меня там.

Он не просто смотрит. А смотрит. Пожирает глазами. Составляя план действий, отмечая взглядом свое владение, словно запоминая каждый изгиб и каждую сверкающую складочку моей киски, словно претендуя на право собственности. Это был мужской взгляд, о котором всегда говорят ученые, вот что они имели в виду. Потому что в этот момент я чувствую себя овеществленной, заклейменной, почти лишенной человеческих качеств.

Черт подери, если это не делает меня такой влажной, как никогда.

— Сейчас он снимает мои трусики, — говорю я.

Мягкое царапанье кружева на моих бедрах было на грани.

Эмбри помогает мне освободиться от них, после кладет теплые руки на бедра и шире разводит мои ноги. Стонет при виде моей обнаженной киски.

— Он снова смотрит на меня. Я полностью обнажена. И я такая мокрая, Эш. Ты помнишь тот раз, когда я объезжала твое бедро перед ним?

— Боже, да, — говорит Эш, и кажется, я слышу шелест ткани, словно он расстегивает молнию на своих штанах, чтобы обхватить ладонью его член.

— Я такая же мокрая. Ох. О, боже.

— Расскажи мне, принцесса.

— Он... — Я сглатываю, мои пальцы снова находят волосы Эмбри. — Он ввел в меня свой палец. И еще один. Они так легко скользят внутрь, Эш, я такая мокрая, но набухла, поэтому очень тугая.

Эш рычит в ответ, и я слышу еще больше движений, звук того, как кожа движется по коже. Я мысленно представляю, как Эш трогает себя под мой рассказ о том, что его лучший друг трахает меня своими пальцами, из-за этого пламя в моей сердцевине разжигается все сильнее и сильнее.

Эмбри сгибает пальцы, прижимая их к чувствительным нервным окончаниям, и я стону. Он наклоняется вперед и снова всасывает в рот мой клитор, на этот раз без барьера в виде кружева, и этот горячий влажный контакт почти шокирует своей интенсивностью.

— Согни ногу и забрось ему на плечо, — говорит Эш. — И притяни его лицо к своей киске. Трись об его рот.

Я делаю так, как он приказывает, и в тот момент, когда начинаю тереться о рот Эмбри, его самообладание рассеивается. Одной рукой он обхватывает мою задницу, пальцами вонзаясь в мою плоть, а другой рукой продолжает безжалостно меня трахать. А его рот...

— Такое чувство, что он голоден, — выдыхаю я в трубку, наблюдая за тем, как голова Эмбри двигается под моими юбками. — Как будто пытается съесть меня заживо. Его пальцы находятся так глубоко, так чертовски глубоко. Я чувствую их в своем животе.

— Боже, я бы хотел быть там, — рычит Эш. — Я бы наблюдал за тем, как ты кончаешь на его пальцах. Я бы приказал ему поцеловать тебя, пока на его губах остается вкус твоей киски. И после приказал бы тебе поцеловать меня.

Слова Эша похожи на загорающиеся занавески, заставляют сжиматься пламя моей киски, распространяются вверх к моей груди. Я направляюсь прямиком к оргазму, я это понимаю. Мои колени начали подгибаться и, словно почувствовав, Эмбри тянет меня за талию вниз. Сам ложится и тянет меня на себя, располагая мою киску над своим ртом. Я седлаю его и объезжаю его лицо. И в ту секунду, когда его язык скользит в мою дырочку, я понимаю, что теряю над собой контроль.

— Эмбри потянул меня на пол, — смогла я сказать в телефон. — Я объезжаю его лицо, мои колени находятся по обе стороны от его головы. Его руки ощупывают мою задницу.

Голос Эша звучит сдавлено, словно он едва мог говорить. Я представляю себе, как его массивная рука двигается вверх и вниз по длинной толстой эрекции, когда он произносит:

— Ты скоро кончишь, не так ли? Словно королева, объезжающая то, что ей принадлежит. Трахай жестко его лицо, детка, вот чего он хочет. На нем останется твой запах, он будет чувствовать твой вкус на своих губах, когда будет наблюдать за тем, как ты наденешь на палец мое кольцо. Он вспомнит то чувство, как твои бедра прижимаются к его подбородку, когда будет наблюдать за нашим первым танцем на приеме.

— Иисусе!

Я наполовину стону, наполовину молюсь, сгорая изнутри. Случайно смотрю вверх и ловлю наше отражение в ростовом зеркале. Я красная и тяжело дышащая, на коленях в облаке белого шелка и тюля, ожерелье и тиара на свету переливаются. Ткань почти полностью скрывала сильного высокого мужчину, находившегося подо мной, на виду лишь блуждающие руки, которые сейчас двигались вверх к моим грудям, прикрытым корсетом, чтобы их сжать, захватить. Невеста объезжала лицо свидетеля. Жених, удовлетворял себя рукой, слушая.

Сказка горела в огне.

Я тоже горела. Остается лишь жгучий силуэт нужды, и я забыла обо всем, кроме горячего рта, который трахаю, и густого дыхания моего жениха в трубке телефона. Слова Эша были похожи на загорающиеся занавески, заставляющие сжиматься пламя моей киски. Они распространялись вверх к моей груди: объезжай его сильнее, трись об него, милая, трись, пока не почувствуешь себя очень хорошо, дай ему свой клитор, заставь Эмбри его сосать.

Тепло трещало, пламя становилось сильнее, сооружения и цивилизации рухнули, превратившись в очень горячие угольки.

— Я...

Я не могу закончить, не могу говорить, не могу дышать, в моей киске столь неистовые спазмы, что мои глаза наполняются влагой.

— Я знаю, ангел, — вздыхает Эш. — Тебе не нужно мне говорить.

А потом все взрывается. Количество спазмов увеличивается, стенки моего влагалища пульсируют, клитор дрожит у языка Эмбри. Я выкрикиваю снова и снова. Приятное покалывающее тепло накатывает к корням моих волос и к кончикам пальцев ног. Мои крики медленно превращаются в хныканье, а жесткий рот Эмбри подо мной, превращается в нежный. Он нежно посасывает и целует мою киску.

— Мой член тебя хочет, — резко говорит Эш. — Теперь он становится толстым. Темным и блестящим. Он хочет быть в твоей мокрой киске, но я не могу добраться до нее прямо сейчас. Поэтому я использую твою шелковую блузку, чтобы подрочить.

Я стону от его слов, последние спазмы проходят сквозь меня.

— Я сейчас кончу, — говорит он мне, — и когда я это сделаю, то представлю, что прямо сейчас стою над тобой. Растрёпанная, красная и стыдливая, ты смотришь на меня большими серыми глазами, виноватыми и испуганными, пока я засовываю член в твое горло. Представлю, как ты меня вылижешь после того, как я кончу.

— О, боже, — шепчу я.

Из-за этого образа, моя киска снова начинает сжиматься, и второй, на этот раз более мягкий, оргазм проходит сквозь меня. Я представляю Эша, его высокую фигуру, нависшую надо мной, его лицо — неумолимое и яростное, — пока он трахает мой рот. Как он наказывает меня за то, что я приняла его подарок.

И, наверное, самая испорченная часть всего заключается в том, что я находила этот последующий сценарий таким же возбуждающим, как и то, что только что произошло.

Эш рыкнул, бесстыдно, мужественно звуча, и я понимаю, что прямо сейчас он кончает. Знаю, что длинные струи спермы извергаются на мягкий шелк моей блузки, вероятно, приводя ее в негодность, но мне было все равно. Мысленный образ того, как он оскверняет мою одежду только из-за того что сильно возбудился, слушая меня и Эмбри, стоил того.

Стоил тысячу таких раз.

Но по мере того, как его дыхание приходит в норму, как мой оргазм стихает, а я все еще позволяю Эмбри целовать мою киску, смотрю на себя в зеркало и паникую.

Что, черт возьми, произойдет потом? Что будет со свадьбой и с браком, который пресса уже окрестила «вторым Камелотом»? Эш назвал меня своей принцессой, и, возможно, я выглядела как принцесса до того, как позволила свидетелю жениха забраться под мою юбку, но все это не было сказкой.

Или же, все-таки, было? Тогда это самая испорченная сказка, о которой я когда-либо слышала.

ГЛАВА 28

День свадьбы

Любовь стерпит все.

Я выходила замуж за Эша со следами укусов Эмбри на моих бедрах, и Эш женился на мне со следами его укусов на шее Эмбри. «В этом есть нечто прекрасное», — с изумлением думаю я, пока священник читает свадебную месу. Нечто красивое и испорченное. Кому нужно кольцо, когда есть следы от укусов? Кому нужны клятвы, когда вы буквально истекали кровью друг за друга?

Затем наступает момент, когда священник просит Эмбри передать кольцо (мое кольцо), то самое, которое отметит меня как жену Эша и свяжет меня с ним на всю оставшуюся жизнь, и у меня снова начинают на глаза накатываться слезы. Я не грустила, не боялась, не была вне себя от радости, не сердилась, не испытывала чувство вины, не была возбуждена, не ревновала, не чувствовала недоверия, — а ощущала все это. Каждое из этих чувств, и все сразу, карнавал сменяющихся мыслей и эмоциональный шум внутри моей головы. И вот Эмбри должен был вручить Эшу изящный платиновый ободок...

Эмбри драматично хлопает себя по карманам, и толпа разражается смехом из-за шутки «шафер, потерявший кольцо». Отец Джордан Брейди (красивый молодой блондин с безошибочными христианско-хипстерскими флюидами) был слишком воспитан, чтобы закатить глаза, но я чувствую, как он уходит куда-то глубоко внутрь себя, чтобы избежать избитой легкомысленности этой старой шутки.

Эмбри наконец-то достает из кармана кольцо и начинает передавать его Эшу. И вместо того, чтобы протянуть ему ладонь, чтобы его забрать, Эш поворачивается к Эмбри и медленно разжимает пальцы Эмбри, освобождая кольцо. Всем остальным казалось, что Эш просто бережно относился к маленькому ювелирному изделию, но в том, как нежно Эш касается кожи Эмбри, я вижу и обещание, и извинение. Каково это, брать кольцо от человека, который тебе отказал? И каково Эмбри, все еще любить человека, с которым не может вступить в брак?

Несмотря на цирк из вихря вопросов и эмоций, в том момент, когда Эш берет меня за руку, я чувствую, как все стихает, замедляется и становится правильным. Его ладонь, тепло и бережно, обхватывает мою руку. Уверенные и осторожные пальца одевают кольцо на мой безымянный палец. Я смотрю ему в глаза и знаю, что за пределами тени сомнения, он сделает все, что в его значительной власти, чтобы оберегать меня и любить.

И с той же уверенностью я знаю, что сделаю то же самое для него.

Мы обмениваемся обетами, причащаемся, исполняем и гимны и песнопения. И в конце, когда Эш поднимает фату и крепко целует меня в губы, я чувствую едва заметное мерцание той эмоции, которую еще не ощущала сегодня:

Надежду.

***

— Поздравляю.

Мы с Эшем смотрим на Эмбри, стоящего перед нашим свадебным столом. Он только что произнес свою речь, но впереди торт и танцы в огромном шатре. Он расположен высоко на отвесном берегу реки, с видом на темную ленту водной глади, расположенную ниже, и менее чем в миле от весело мерцающего небоскреба. Вокруг нас почти семь сотен гостей, которые смеялись, ели и пили, а поблизости вертелись представители прессы, словно бабочки, слетевшиеся на свет.

Но Эмбри выглядел бледным. Уставшим. Он все еще в смокинге, хотя Эш уже давно снял свой, и я точно могу сказать, что Эмбри ничего не ел и не пил.

— Эмбри, — тепло произносит Эш. — Бери стул и садись, поешь вместе с нами.

— Вообще-то, думаю вернуться в отель, — говорит Эмбри, не глядя ни на одного из нас. — Я не очень хорошо себя чувствую. Заболел, наверно.

— Оставайся, — произношу я, потянувшись к его руке. — Пожалуйста. Выпей с нами. Потанцуй с нами.

Он смотрит на меня, а затем на Эша, на нас вместе за свадебным столом, на наши кольца, сверкающие в мерцающих огнях.

— Я не могу. Еще раз поздравляю. Я желаю вам обоим всего счастья в мире.

И после этих пустых слов он уходит.

Я встаю, собираясь преследовать за ним, но Эш берет меня за руку и останавливает.

— Грир. Пресса.

— К черту прессу, — бормочу я, но все же позволяю ему усадить меня обратно на стул.

— И, кроме того, — продолжает Эш, — Было бы жестоко просить его остаться, чтобы терпеть боль так публично.

Любовь стерпит все — всплыл в моей голове библейский стих. Но, возможно, любовь не должна терпеть все. Возможно, жестоко заставлять Эмбри остаться.

— Ангел, — говорит Эш, взяв обе мои ладони в свои. Его пальцы находят мое кольцо, и я улыбаюсь тому, как по-собственнически он проводит по нему кончиками пальцев. — Жена. Какое у тебя стоп-слово?

— Я подвергнусь порке, чтобы заработать свой кусок торта?

Небольшая улыбка, но Эш не клюет на приманку.

— Скажи его, чтобы я знал, что оно у тебя под рукой. Что ты знаешь, что можешь его использовать для какого-нибудь ограничения. Для любого ограничения.

Я смотрю вниз на его пальцы, играющие с моим кольцом.

— Максен.

— Хорош. — Эш наклоняется, чтобы поцеловать кольцо, позволяя своим губам задержаться на месте соединения металла и плоти. — Сегодня наша первая брачная ночь, Грир.

— Я знаю, — вздыхаю я. — Разве мы не можем просто оставить всех этих людей и начать ее прямо сейчас?

Эш колеблется, его губы все еще прижимаются к моей руке.

— В чем дело? Ты запланировал на сегодняшнюю ночь что-то экстремальное? Я это попробую. Ты знаешь, что я попробую все, о чем бы ты меня не попросил.

— Именно этого я и боюсь. Ты должна на это согласиться лишь потому, что этого хочешь, а не только потому, что думаешь, что этого хочу я. — Эш выпрямляется и глубоко вздыхает. — Я хочу, чтобы к нам сегодня ночью присоединился Эмбри.

Я не отвечаю. На самом деле я не могу ответить, потому что забыла, как дышать.

— Сегодняшний день был прекрасным, — говорит Эш тихим голосом. — Слушая тебя по телефону, когда Эмбри к тебе прикасался, ты... была потрясающей. И жениться на тебе, Грир, сказать тебе те слова — это было самым счастливым моментом в моей жизни. Сегодняшний день ощущается волшебно, сегодняшняя ночь будет похожа на волшебство, и я хочу еще больше этого. Хочу, чтобы мы, все трое, прочувствовали это вместе. Если сегодняшний день посвящен нашим брачным обетам, то сегодняшняя ночь должна быть посвящена тому, как мы трое вместе сделаем следующий шаг.

Я, наконец-то, нахожу свой голос. Он оказался сухим, словно готовый сломаться.

— И что собой представляет наш следующий шаг?

— Я не знаю, — произносит Эш, одаривая меня такой красивой улыбкой, что это разбивало мне сердце. — Но я готов узнать.

***

Остаток вечера был размытым. Мы танцевали, мой дед плакал, Абилин флиртовала. На нашей свадьбе присутствовало слишком много сенаторов, глав государств, бизнесменов и знаменитостей, чтобы всех помнить. Невозможно следить за временем и количеством желающих нас поздравить. Когда я смотрю на часы Эша, то испытываю шок, увидев, что уже одиннадцать вечера.

— Уже поздно, — говорю я Эшу, сжимая его руку.

Он сжимает мою в ответ.

— Мне тоже тяжело терпеть. Еще немного, ангел.

Мне не хотелось ждать даже немного. Насколько мало это ни было бы, и я не могу избавиться от странного страха, что прямо сейчас Эмбри не один. Что он с кем-то проведет сегодняшнюю ночь, просто с теплым телом, в котором похоронит свою боль, не зная о том, что мы с Эшем чувствовали отчаяние из-за него. Не зная, что мы собирались его найти.

Когда я рассказываю об этом страхе Эшу, он кивает, словно эта мысль и ему причиняет боль, но затем произносит:

— Ты бы винила его за это?

— Это заставляет мою кровь кипеть.

— Мою тоже. Но тогда мы просто вернемся в наш номер и будем трахаться до тех пор, пока не почувствуем себя лучше. Разве ты не думаешь, что и он заслуживает того же?

— Он сказал мне что-то подобное в Женеве.

— И?

Я поднимаю подбородок.

— Только потому, что это справедливо, не значит, что мне это нравится.

— Я не знаю, что из этого может нравиться. Но это не значит, что это не необходимо.

Восемь месяцев назад к вещам, которые мне были необходимыми относился бурбон и исследования. Когда моя жизнь стала такой сложной?

Наконец, Эш махнул Бельведеру, который передал организатору свадьбы, что мы готовы уйти. Вечеринка была в самом разгаре, музыкальная группа паковала оборудование, ей на смену пришел ди-джей, и в любое другое время мне бы захотелось остаться. Но сегодня ночью меня ждала кровать Эша.

И, возможно, Эмбри тоже будет в этой кровати.

Мы с Эшем беремся за руки, и выходим из шатра, где люди выстроившись в линию, размахивали бенгальскими огнями. Сверкающие огоньки рассыпались и танцевали вокруг нас, шипя падали вниз в мягкую зеленую траву. Мы махали руками и посылали всем воздушные поцелуи, а затем забрались в огромный черный «кадиллак», специально спроектированный для президента.

Мое платье окружило нас облаком из шелка и тюля, и Эш смеясь, пытался его примять, чтобы Люк мог закрыть дверь. Дверь закрылась, и я оказалась сидящей на коленях Эша. Нас окружила пена свадебного платья.

— Мы должны помахать в окно на прощание, — шепчу я, хотя мне понравилось внезапное, хоть и неудобное уединение.

Эш стонет, но, тем не менее, сбивает ткань платья, прикрывавшую окно, и мы машем, пока машина отъезжает в гостиницу. Едва толпа скрывается из вида, Эш позволяет ткани проглотить нас снова.

— Это напоминает мне игру в парашют в младшей школе, — произносит он, взглянув на ткань.

— С парашютом?

Эш поднимает бровь.

— Разве ты этого не делала в своих модных школах-интернатах? Неужели это показатель того, что я учился в плебейском заведении?

— Я ходила в школу Монтессори за пределами Портленда. Мы использовали парашюты больше, чем большинство детей использовало карандаши. Но мы сидели под ними, а не тащили их в кадиллак.

Эти темные брови сошлись вместе и Эш одарил меня озорной улыбкой.

— Я счастлив сидеть под твоей юбкой, если именно на это ты намекаешь.

Я сидела боком на его коленях, перекинув ноги через большой деревянный выступ посередине сиденья, в котором находились системы связи. И Эш извлек выгоду из моего положения, пробравшись рукой к моим ногам, скрытым платьем, а затем проследовал до линии чулок и вверх, пока он не добрался до моей голой киски.

— Ты так и не надела трусики? — хрипло спрашивает он. — Все это время твоя киска была голой?

— Почему думаешь, я настояла на том, чтобы ты стащил подвязку с моего колена, а не с бедра? Чтобы самое важное осталось прикрытым.

Его пальцы проходятся по мягкой коже моих нижних губок.

— Тебе было неприятно, что твои трусики находились в кармане моего смокинга?

Я прислоняюсь головой к окну, раздвигаю ноги, чтобы предоставить Эшу лучший доступ, хотя, он не прикасается к той плоти, которая желала его больше всего. Он предпочел мягкие складки между киской и бедрами.

— Я думала, что это было невыносимо горячо.

— Я тоже.

— А вы с Эмбри... — Я пытаюсь найти правильные слова, но не могу. В английском языке больше слов, чем в любом другом западном языке, и все же я не могу найти те, которые передадут любопытство, возбуждение, позволение и ревность — все в одном флаконе.

Тем не менее, Эш, похоже, понимает, о чем я спрашивала.

— Мы поцеловались. В комнате жениха в церкви. Он вошел, я бросил на него один лишь взгляд и прижал к стене. — Эш откинул голову на подголовник сиденья. — Мы очень долго целовались, пока я не слизал все следы твоей киски с его губ, а затем оставил след на его шее. Ты видела? Я хотел, чтобы ты видела. Не могу решить, было это жестоко или любезно с моей стороны.

— Я тоже не могу решить, — шепчу я.

Кончики пальцев Эша легонько пробегают по моим складочкам, разоблачая, какой очень-очень влажной я стала.

— Возможно, это не имеет значения.

— Или же имеет значение, но мне все равно.

Мы доезжаем до отеля, в небоскребе Gilded Age с великолепным изящным фойе. Мы выбираемся из машины, я беру свой клатч и чувствую жужжание телефона.

Абилин: Сообщи, когда доберешься в отель и будешь в безопасности, чтобы я не беспокоилась.

Я: Только что приехала! Он такой прелестный!

Абилин: В каком отеле вы оказались на этот раз?

Как и в Женеве, служба безопасности проверила несколько отелей, прежде чем остановиться на одном лишь пару часов назад. Это неудобство, требовало много дополнительной работы, и не являлось частью обычного протокола, но Мерлин, со всеми своими таинственными источниками информации, посоветовал Эшу и его службе безопасности пойти на это, так как наша свадьба была очень громким событием.

Я, не колеблясь, отправила кузине сообщение.

Я: Мы в Sorella.

Абилин: Звучит потрясающе, я так завидую! Наслаждайся первой брачной ночью!

— С кем ты переписываешься? — спрашивает Эш.

Мы ехали в лифте наверх в президентский номер.

— С Абилин. — Я замечаю, что он засовывает свой телефон в карман штанов. — А с кем ты разговаривал?

— С Эмбри. Я пригласил его в наш номер на разговор.

— Эш…

Я придвигаюсь к нему, отклоняю голову назад, чтобы заглянуть в потрясающие зеленые глаза.

— Не важно, что произойдет сегодня вечером, я хочу, чтобы ты знал, что я никогда не пожалею о том, что вышла за тебя замуж. Если бы мне пришлось выбирать, то это был бы ты. Каждый раз.

— Ты не представляешь, как сильно мне хотелось услышать эти слова, — хрипло говорит он, проводя руками по моим волосам. — О, Грир. Во что я тебя втянул?

Его губы оказываются на моих. Голодные и ищущие. Я позволяю Эшу взять мой рот, как и позволяю ему взять все, что было моим. Эта простая капитуляция прочищает мою голову и будоражит кровь. Мы целуемся, когда открываются двери лифта, целуемся всю дорогу по коридору к нашей комнате. Люк открывает нам дверь, и Эш захлопывает ее за нами. Мы остаемся одни.

— Мы ждем Эмбри? — спрашиваю я, как только Эш позволяет мне сделать глоток воздуха.

— Я не буду ждать, чтобы сделать то, что хотел сделать весь день. А хотел я сделать вот это… — и опускает рот на мою шею.

Глубокое декольте моего платья (достаточно скромное, чтобы пройти тест Мерлина и тест Триеста на «Возлюбленную Америки»), опускалось достаточно низко, чтобы предоставить Эшу доступ к ключице и вершинам грудей, которые он с удовольствием кусает и сосет. Затем возвращается к моей шее, целует, прикусывает и посасывает, пока мои колени не подгибаются. Эш удерживает весь мой вес своими руками.

— Это платье, — бормочет он. — Я весь день пялился на твою идеальную шею. Она сводила меня с ума.

Мои руки сжимают лацканы его пиджака, пока Эш продолжает получать удовольствие. Благодарные стоны, выходят из его горла, пока он пробует на вкус мою кожу. Он возвращается к моим губам, но нас прерывает тихий осторожный стук в дверь.

Мы смотрим друг на друга, а затем я отпускаю пиджак Эша, подхожу к двери и, даже не утруждая себя тем, чтобы заглянуть в глазок, открываю.

Это Эмбри.

Он быстро смотрит через плечо на агента секретной службы, стоящего рядом.

— Я могу войти?

— Пожалуйста, входи, — говорит Эш из-за моей спины, и Эмбри проходит внутрь.

Без пиджака и без жилета, хотя галстук-бабочка все еще висит на шее, рукава рубашки закатаны до локтей, обнажая сильные мощные предплечья. Он закрывает за собой дверь, а затем прячет руки в карманы.

— Ты хотел меня видеть? — спрашивает он.

В его позе было что-то оборонительное: то, как его сначала, чуть сгорбленные плечи, расправляются, то как он смотрит Эшу в глаза.

— Да, — произносит Эш. — Мы хотели.

И затем подходит и целует своего друга, обхватив рукой шею, чтобы удержать его на месте.

Ресницы Эмбри трепещут, и он тихонько вздыхает, но не вытаскивает руки из карманов, не расслабляется.

— Что ты делаешь? — спрашивает Эмбри, когда Эш отступает назад. — Я думал, что то, что произошло перед церемонией бракосочетания, нужно было для того, чтобы вывести все это из наших организмов. Не… более.

— В последний раз, когда я попросил тебя о вступлении со мной в брак, я тебе сказал, — тихо произносит Эш, — что не хочу, чтобы то чувство к тебе было выведено из моего организма. Независимо от того, как сильно ты хочешь избавиться от чувства ко мне.

Эмбри отводит глаза, эмоции отражаются лишь в игре мускулов на его щеках и подбородке.

— То, что я сказал «нет», было к лучшему. И ты это знаешь.

— Грир сказала, что ты признался, что любишь меня. Есть причина, по которой ты не можешь сказать мне это в лицо?

Эмбри не произносит ни слова, а лишь отворачивается от нас с Эшем.

— Потому что я тебя люблю, — продолжает Эш упавшим голосом. — Мне жаль, если раньше я недостаточно часто это говорил. Мне жаль, если я заставил тебя чувствовать себя так, словно хотел лишь использовать тебя, трахать тебя так, словно тобой обладаю. Я хочу использовать тебя и владеть тобой, но лишь потому, что я тебя люблю.

— Прекрати, — шепчет Эмбри, зажмуривая глаза. — Просто прекрати.

Эш делает шаг вперед, меняя тактику.

— Мы трое… мы все друг друга любим. Мы все пытались жить друг без друга. Очевидно, это не сработало. — Он печально улыбается. — Поэтому нам нужно попробовать что-то другое.

— Например? — спрашивает Эмбри, все еще отвернувшись от нас.

— Нам нужно найти способ быть вместе.

— Что это, черт возьми, значит? — спрашивает Эмбри, поворачиваясь к Эшу. Его лицо хмуро, но глаза влажные. — Вы с Грир теперь женаты. Для нас троих нет никакого вместе.

— Кто так сказал? — спрашивает Эш. — Мы знаем, что происходит, когда влюбляются два человека. Это произошло между каждым из нас. Мы должны выяснить, что происходит, когда влюбляются трое. Все вместе, все сразу.

— Это пиздец как неправильно. — Эмбри хмурится. — И я не хочу быть третьим колесом в вашем браке. Гостем, которого выгоняют, когда он злоупотребил гостеприимством.

— Ты нет гость, и никогда им не будешь, — произношу я, и Эмбри поворачивается ко мне. Это первое, что я произношу с тех пор, как он вошел. — Мы трое должны быть вместе, разве ты не видишь этого? Разве ты не чувствуешь? Сегодня в моей комнате или во время государственного ужина… разве ты не почувствовал того, что происходит между нами? Боже, Эмбри, ты нас не хочешь? Разве ты не хочешь снова меня трахнуть? Чтобы Эш снова был внутри тебя?

Щеки Эмбри стали красными на фоне светлой кожи.

— Конечно, я хочу, черт побери, — говорит он. — Конечно, я чертовски сильно этого хочу. Но это не значит, что все это правильно.

— Просто потому, что это не распространено, не значит, что неправильно, — произношу я, почти умоляя. Подхожу к нему и беру Эмбри за руку. — Я не могу прожить вот так всю оставшуюся жизнь. Разрываясь на части между вами обоими. Наблюдая за тем, как Эш на тебя смотрит. Это разрывает мою душу пополам.

Эмбри выдыхает.

— Но мы не можем ничего сделать, если ты этого не хочешь, — говорю я. — Если ты не можешь быть одним из трех, тогда тебе придется быть одному. Мы должны обговорить границы наших отношений здесь и сейчас, потому что, когда мы с Эшем вернемся из нашего медового месяца, нам нужно будет точно знать, как действовать по отношению к тебе.

— Это не сработает, — произносит Эмбри, глядя на наши руки. — Ты ведь это понимаешь, да? Невозможно найти способ, чтобы мы трое смогли заставить это сработать.

— Будет нелегко, — говорит Эш, подходя к нам. — Будет совсем нелегко.

— Люди будут подозревать. Они узнают правду. Если это когда-нибудь выйдет наружу, то мы трое будем уничтожены. Навсегда.

— Вот именно, — произносит Эш, и берет другую руку Эмбри. — Мы должны быть очень осторожны.

— И у нас должны быть свои границы. Ради вашего брака и моего душевного равновесия, все должно быть предельно ясным в том, что можно делать, и что выходит за рамки дозволенного.

— Да, — соглашаюсь я, глядя на Эша. — И это тоже нам нужно выяснить.

— И в тот момент, когда это будет причинять слишком много боли, в тот момент, когда это перестанет работать, мы должны честно сказать об этом, — говорит Эмбри, и его интонация меняется, перейдя от сопротивляющейся к какой-то-то тихой, умоляющей. — Мы должны суметь остановится, если все это закончится болью.

Мы с Эшем тоже беремся за руки, и теперь мы втроем стоим, соединившись в круг. Это кажется очень торжественным, очень сюрреалистичным, из-за низких бра, отбрасывающих на нас узоры из золотого света, и из-за стука майского дождя, падавшего на стекло.

— Да, — подтверждает Эш. — Но мы должны обещать друг другу, что постараемся сделать так, чтобы это сработало. Что мы не сбежим, когда станет сложно. Что мы будем любить друг друга так сильно, насколько это возможно, всеми возможными способами, так долго, сколько это будет возможно.

Его слова повисают в воздухе, серьезные и возвышенные.

Я глубоко вздыхаю и произношу первой:

— Обещаю.

— Я тоже, — произносит Эш.

Эмбри смотрит на нас, на наши лица, на нашу свадебную одежду, на наши соединенные руки. Смотрит на свои руки, которые мы держим. Он глубоко вздыхает, и вдруг я замечаю слезу, которая сбегает вниз по щеке так быстро, что я едва ее замечаю, прежде чем она падает на пол.

— Я тоже обещаю, — наконец-то горько произносит он.

Этот момент казался чуть священнее, чем брачные клятвы, которыми мы с Эшем обменялись ранее, словно бог знал, что это настоящее обещание, которое нужно сдержать.

Вот она, настоящая свадьба, которая сопровождалась не с ладаном и бутоньерками, а со словами, кожей и потом.

ГЛАВА 29

Первая брачная ночь

Эш первым приходит в движение. Он опускает руку Эмбри и указывает на большую кровать в глубине комнаты. Эмбри беззвучно кивает, и они оба ведут меня к кровати, все еще держа за руки. Я наблюдаю за двумя влиятельными мужчинами, как их мускулистые руки напрягаются под рубашками, пока они тянут меня к кровати, и напоминаю себе о том, чтоб нужно дышать. Они, наконец, действуют вместе.

Мы добираемся до кровати, и Эш поворачивает меня к Эмбри.

— Поцелуй ее, — мягко приказывает он своему другу.

И Эмбри, выглядящий как грешник уже находящийся в аду, обхватывает руками мое лицо и целует, как и попросил президент. Когда его губы прижимаются к моим, я ощущаю вкус скотча и нужду. Эмбри слишком нетерпелив, чтобы долго оставаться поверхностным, раскрывает мои губы своими губами и буквально нападает языком, скользя внутрь. Я инстинктивно пячусь и спотыкаюсь.

Эш ловит меня, и я опираюсь на его грудь, пока Эмбри целует меня словно в последний раз. Я чувствую, как меня тянут за волосы, и понимаю, почему Эш поставил меня лицом к Эмбри: он хотел развязать элегантный балетный пучок, распустить мои волосы, иметь к ним доступ. Локоны рассыпаются по моим плечам шелковистыми волнами, пока Эмбри искушает мой рот. Его язык твердый и ищущий, а вдохи между поцелуями быстрые и отчаянные.

«Мы не целовались до этого, — понимаю я. — Это наш первый поцелуй после Чикаго».

Я ждала пять лет, чтобы поцеловать этого мужчину, а он целовал меня так, словно ждал сто пять лет.

Должно быть, мои мужчины обменялись знаком. Эш укладывает меня спиной на кровать и вытягивается рядом. Эмбри ложится с другой стороны.

Я снова забываю, что нужно дышать.

Эш тянется и берет руку Эмбри, и тот низко стонет, когда Эш направляет его ладонь к моей ноге и прижимает к голени. Медленно (так медленно, что думаю, я не выдержу и умру), Эш двигает руку Эмбри все выше, выше, и выше, задержавшись на кружевных резинках моих чулок, а затем к чувствительной коже внутренней стороне бедра. Увидев, как они оба скользнули руками мне под юбку, и, понимая, что мой муж заставлял своего лучшего друга прикасаться к моей киске, я перестаю дышать. Чувствую переплетение их теплых, чуть шершавых кончиков пальцев на моей дрожащей плоти, и придя в себя, начинаю ловить ртом воздух и раздвигаю ноги.

Эш, улыбаясь, смотрит на меня.

— Чего ты хочешь, ангел?

— Мы дадим тебе это, — шепчет Эмбри. — Мы дадим тебе все, что ты захочешь.

Я мгновение жую свою губу, надеясь, что именно это он и имел в виду. Поскольку мне хотелось, чтобы меня трахали пальцами и поедали, действительно этого хотелось, но кое-что хотелось еще больше. То, чего я никогда раньше не делала.

— Я хочу посмотреть, как вы двое будете делать нечто большее, чем просто целоваться.

— О, правда? — спрашивает Эш, и в меня скользят два толстых пальца. Я счастливо вздыхаю. — Это тебя заводит?

— Ты и понятия не имеешь.

— Ну, у меня есть кое-что на уме. Почувствуй, насколько она мокрая, Эмбри. Почувствуй это. — В меня скользит третий палец, принадлежащий другому мужчине, и мои бедра поднимаются с кровати от этого ощущения.

Эмбри утыкается лицом мне в шею, и сначала я думаю, что он хочет меня туда поцеловать. Но по мере того, как проходят секунды, а его губы не двигаются, я начинаю задумываться, что Эмбри нервничает из-за поцелуя с Эшем.

— Эмбри, — бормочу я. — Позволь мне увидеть вас с Эша вместе. Дай мне это.

И когда он поднимает голову, я вижу, что его глаза стеклянные, словно тающий лед. Чужие руки исчезают и мужчины встают надо мной на колени. Я становлюсь самой счастливой женщиной во всем чертовом мире, потому что оказываюсь свидетелем того, как президент Соединенных Штатов медленно обхватывает свой член через штаны, а вице-президент за ним наблюдает, прикусив зубами нижнюю губу.

— Прости, — наконец говорит Эмбри. Его голос дрожит, а глаза блестят из-за непролитых слез. — Извини, что отказал. Я никогда не переставал тебя любить. Просто хотел поступить правильно.

— Сейчас ты здесь, — грустно отвечает Эш, одна рука все еще сжимает член, а другая тянется к рубашке Эмбри. — Сейчас ты здесь.

Я думаю, что сейчас они обрушатся друг на друга, нависнув надо мной, превратившись в клубок мышц и удушающего желания, и поцелуются, но Эмбри проводит указательным пальцем по губам Эша, тем самым, который был во мне. А затем проталкивает его между губами Эша.

Эш начинает сосать палец, засовывая два своих в рот Эмбри, те два пальца, на которых оставалось свидетельство моего возбуждения, и я наблюдала за тем, как они слизывали вкус моей киски с пальцев друг друга так же, как я бы слизывала со своих пальцев растаявший шоколад. Веки Эша опустились, когда Эмбри глубоко втянул в рот его пальцы, а Эмбри тяжело дышал, наблюдая за собственным пальцем между губами Эша. Он убрал руку, и… внезапно начался поцелуй, быстрый и жадный, словно удар молнии.

— Эш, — вздыхает Эмбри. — О, Эш.

Эш рычит в ответ, наклоняясь к шее Эмбри и кусая след, который оставил раньше. Эмбри в ответ выгибается. Эш соскакивает с кровати и стаскивает с нее Эмбри. Снова целует, на этот раз, прижимаясь всем телом. Они стоят бедра к бедрам, живот к животу, грудь к груди, и начинают потираться членами, издавая одинаковые охи болезненного удовольствия. Руки Эмбри шарят по всему телу Эша, по пуговицам жилета и рубашки, в то время как Эш обнимает шею Эмбри одной рукой, а другой собственнически двигаясь вверх и вниз по спине Эмбри, вызывая его дрожь.

Эш снова уделяет внимание горлу Эмбри, и глаза Эмбри закрываются. А потом внезапно распахиваются из-за близкого к агонии состояния, когда Эш прижимается своей широкой ладонью к члену Эмбри.

— Иисусе, — стонет он, толкаясь в руку Эша. — Иисусе, как же хорошо.

— Тебе нравится? — рычит Эш. — Тебе нравится ощущать на себе мои руки?

Эмбри кивает, его рот открывается, чтобы сформулировать слова, но они застревают. А я встаю на кровати на колени, борясь с желанием провести пальцами по клитору, пока за ними наблюдаю. Мне хотелось ощутить все свои оргазмы с их телами, а не тратить их на себя. Но, черт возьми, так трудно сдерживаться, особенно глядя на грубость, с которой Эш двигался по члену Эмбри, грубее, чем я осмеливалась действовать, будучи с мужчиной.

И Эш был другим с Эмбри, не таким, как со мной, не только грубее, а быстрее и требовательнее, словно меньше боялся причинить боль Эмбри, чем причинить ее мне. Он сжимает рукой волосы своего лучшего друга и дергает, чтобы поставить его на колени, а другой рукой расстегивает ширинку за несколько резких движений. Мы с Эмбри выдыхаем в унисон, когда Эш достает член, настолько твердый, что кожа на нем блестит. На набухшей толстой головке блестит бисер предсемени. Его член казался ужасно бесстыдным, будучи обрамленным штанами от смокинга, темным и голодным, перед ртом другого мужчины.

И этот другой мужчина послушно открывает рот, смотря прямо в глаза Эша. Эш ждет мгновение, одна рука в волосах Эмбри, а другая на члене. Он выглядит как мстительный повелитель, избравший самое унизительное наказание из всех возможных. А затем он толкает свой член в горло Эмбри, без предупреждения, без пощады, вытаскивая его только тогда, когда ему этого хотелось, и, толкаясь внутрь так жестко и быстро, как ему всегда нравилось.

— Достань свой, — говорит Эш Эмбри. — Достань его и гладь, пока отсасываешь мне.

Эмбри делает так, как ему было сказано: расстегивает штаны и стягивает их низко на бедра, выставляя себя напоказ. Его член был таким же твердым и блестящим, как и у Эша, только немного тоньше, с ровной головкой, но такой же длинный, голодный и с такими же набухшими венами.

У меня текут слюнки, и я сдвигаю одну ногу с кровати, чтобы подойти поближе и посмотреть, как Эмбри кончит, но голос Эша заставляет меня замереть.

— Оставайся на месте, маленькая принцесса.

— Но…

— Это маленькое шоу для тебя, помнишь? — Он отводит взгляд от красивых губ Эмбри, обернутых вокруг его члена, и смотрит на меня. — Я привяжу тебя к этой кровати, если ты не можешь следовать указаниям. Поняла?

Я надуваю губы.

— Да, сэр.

— Хорошие девушки получают вознаграждение, Грир. А плохие девушки получают то, что получают. Просто помни об этом.

— А что именно получают плохие девушки? — спрашиваю я немного застенчиво, хлопая ресницами.

Эмбри смеется, с членом Эша во рту, и это, должно быть вызывает прекрасные ощущения, потому, что Эш начинает сыпать проклятиями, а затем, прищурив глаза, смотрит на нас обоих.

— Ведите себя хорошо.

Я неохотно подчиняюсь, снова стаю на колени и сажусь на пятки в куче кружева и шелка, наблюдая за тем, как Эмбри поглаживает сам себя, пока Эш беспощадно трахает его рот. И так же резко, как поставил до этого Эмбри на колени, он заставляет его встать на ноги и притягивает к себе в мокром ищущем поцелуе.

А затем обхватывает оба члена своей огромной ладонью и сжимает их вместе.

— Святое дерьмо, — бормочет Эмбри, отрываясь от поцелуя и опустив голову на плечо Эша. — Блядь.

Эш крепко сжимая челюсти, начинает двигать рукой вверх и вниз по их членам, от оснований до скользких головок, и, потирая их друг о друга, каждым карающим движением руки.

Эмбри что-то лихорадочно бормочет в шею Эша, а Эш кивает на его слова, но не останавливается, не замедляется и не ослабляет хватку. Он дрочит эти два члена так же легко, словно работает только над своим собственным, и по мере того, как мастурбирует, появляется все больше и больше предсемени, делая все очень скользким. Грязным.

Ни одного из них не волновала ни грязь, ни скользкость, ни голая биология стимуляции, сжатия и освобождения. Эмбри просто толкался в руку Эша, стонал ему в плечо, а Эш смотрел на два члена, зажатых в его руке, словно никогда не видел ничего подобного, словно был от этого в ужасе и одновременно относился с почтением.

А я? Я была такой же натянутой, как лук, мое влагалище было таким пышущим жаром и изнывающим от желания, что казалось мне раной между ног. Мое состояние было за пределами сексуальной привлекательности или сексуального влечения, эти слова для другой женщины в другом месте. Я ощущала чистую физиологическую потребность, мной управляло тело вместо разума, чувства вместо здравого смысла.

— Я сейчас кончу, — произносит Эмбри, его голос приглушен шеей Эша. — Я сейчас кончу.

— Я тоже, маленький принц, — почти успокаивающе говорит Эш. — Все в порядке. Просто позволь этому случиться. Просто отдай это мне.

Боже. Разве бывает что-то лучше этого, черт побери?

Кроме того, я впервые слышу, чтобы он называл Эмбри «маленьким принцем», и это заставляет меня задуматься о том, что Эш называл меня «маленькой принцессой». Интересно, кто из нас первым получил свое прозвище, и откуда вообще они взялись? А потом я решаю, что мне все равно. Мне нравилось, что мы с Эмбри были «маленьким принцем» и «маленькой принцессой», а наш «король» был заключающим элементом. Мне нравилось, что мы принадлежали Эшу, что наши имена принадлежали Эшу, что он считал нас особенными, членами королевской семьи, теми, кто обособлен от всех остальных, но все еще находился в милях ниже него, по крайней мере, в спальне.

И Эмбри это тоже, должно быть, нравилось, потому что, когда Эш бормочет: «все в порядке, маленький принц, тебе больше не нужно быть сильным», Эмбри извергается с болезненным криком, стреляя толстыми пульсирующими рывками на кулак Эша. Эш сдвигает кулак вверх, затем вниз, затем еще раз вверх, после чего тихо рычит и извергает семя на свой покрытый спермой кулак. Он тянется к волосам Эмбри и прижимает его лицо к своей шее, вздрагивая и покрывая своим освобождением, свою руку и плоть Эмбри. А затем притягивает к себе лицо Эмбри и награждает своего маленького принца мягкими нежными поцелуями, пока их члены все еще дергаются в его руке.

Эмбри стонет во время поцелуев, сжимая пальцами рубашку Эша, — это было именно тем моментом крайней уязвимости… эти мужчины с их липкой обмякшей плотью и открытыми, обремененными историей глазами, что я почти чувствую себя виноватой из-за наблюдения именно за этим моментом.

Однако я не отрываю от них взгляда.

Мои мужчины отстраняются друг от друга и смотрят на меня. Их зрачки расширены, а губы раскрыты. Я подползаю к краю кровати, и Эш произносит таким ровным и спокойным голосом, будто ничего не произошло:

— Все будет так, как ты захочешь, маленькая принцесса. Что дальше?

Я пробегаюсь языком по зубам и задумываюсь.

— Вы можете снять свою одежду, а затем вернуться в постель?

Эмбри изумленно кивает, а Эш улыбается.

— Твое желание — закон, ангел.

Они оба направляются в ванную комнату, и я слышу шорох одежды, падающей на пол, как включается вода в раковине. Они возвращаются чистые и полностью обнаженные. Даже с недавно удовлетворенными членами, тяжело покачивающими между ногами, все еще восхитительно твердыми, они были мужчинами во всем остальном. С широкими плечами и узкой талией, с резными линиями мышц вдоль животов. У обоих мужчин присутствовала идеальная дорожка волос, ведущая от плоских пупков к членам, у Эмбри темно-каштановая, а у Эша — черная, как смоль, а у обоих длинные ноги, словно вырезанные из камня.

Я счастливо наблюдаю, как мужчины шагают к кровати, глядя на меня, и, когда они подходят, я прижимаю ладони к груди каждого, чувствуя себя сильной и бессильной одновременно.

— Я должна вам признаться, что никогда раньше этого не делала, — шучу я.

— Я тоже, — произносит Эш, и хотя улыбался, его голос серьезный.

Я смотрю сначала на одного, затем на другого.

— Вы двое никогда раньше... не делили женщину?

— Мы никогда не делили женщину, а я никогда не был в постели более чем с одним человеком, — говорит Эш. Он смотрит на Эмбри, который до сих пор казался немного пьяным от оргазма в руке Эша.

— Я, гм, был в постели с несколькими людьми, — признался Эмбри, немного застенчиво.

Но я не ревновала… по крайней мере, сейчас. Мне было любопытно. Я позволяю своей руке спуститься с его груди, обвести пупок.

— И тогда все было как сейчас? Двое мужчин и одна женщина?

Эмбри задышал быстрее, его голубые глаза стали затуманенными.

— Да.

— Хм, — моя рука скользит ниже по дорожке волос до толстого основания его пениса. Эмбри вздрагивает, когда мои игривые пальцы поглаживают его яички и исследуют чувствительную кожу промежности. — Тебе понравилось?

У него перехватывает дыхание, когда я слегка прижимаюсь костяшкой пальца к мягкому участку кожи ниже мошонки.

— Да.

— Ты заставил ее кончить?

Моя рука двигается обратно к стволу, который снова начинает утолщаться и расти. Эмбри вскидывает голову.

— Блядь. Да, я заставил ее кончить.

— Сделал, чтобы ей было приятно?

— Очень приятно, — задыхаясь, произносит он. Теперь я сжимаю головку и чувствую, как Эмбри становился твердым и толстым в моей руке. — Так чертовски приятно.

— Ты сделаешь так, чтобы и мне было приятно?

— Черт, да, сделаю, — рычит он.

Рука Эша двигается мне за спину, и комкает мою юбку, чтобы схватить меня за задницу.

— Что ты хочешь, Грир? — грубо спрашивает он. — Что ты хочешь, чтобы мы сделали?

Я смотрю на него снизу вверх, на напряженную линию плеч и шеи, на полутвердый член, медленно растущий между его ног, и я знаю, что он возьмет все, что ему нужно. Не просто низвергнет свою маленькую принцессу и его маленького принца, а сделает с ними все, что ему хочется.

Эш притягивает меня ближе, прижимая к своей груди, словно понимает, о чем я думала.

— Это важный шаг, — бормочет он. — Сегодня я о многом тебя попрошу, и хочу, чтобы ты чувствовала себя, если не комфортно, то в безопасности.

Как и в наш первый раз.

Но в отличие от нашего первого раза, я осознаю, что есть пара вещей, к которым я не готова, но в тоже время была пара вещей, в которых я действительно нуждалась.

— Я хочу, чтобы ты командовал, — говорю я ему. Я все еще поглаживала член Эмбри, пока мы с Эшем разговаривали, и я могу сказать, что Эмбри пытался сосредоточиться на разговоре, происходящим перед ним, а не на маленькой руке, обхватившей его длину. — Но я хочу…

Я прикусываю губу. Мне никогда раньше не приходилось устанавливать границы с Эшем, я всегда «бросалась» прямо в его развратные когти и знаю, что моего стоп-слова достаточно, только вот в действительности его было трудно произнести вслух.

— У тебя есть ограничения, — мягко заканчивает он за меня. — Конечно, ангел. Что тебе нужно?

Я чувствую себя застенчивой, когда произношу эти слова, хотя чертовски смешно, учитывая, что эти мужчины видели каждую часть меня, которую можно увидеть. Из-за чего я вообще стесняюсь?

— Мы еще не занимались анальным сексом. И я не знаю, смогу ли это сделать в первый раз с двумя мужчинами... — я краснею. — ... Ну, ты знаешь. Внутри.

— Это хорошая идея, — соглашается Эмбри. Он поднимает руку, скользит ею мне за спину, а затем обхватывает мою задницу наряду с Эшем. Я чувствую, как его пальцы трогают маленькую розетку между моими ягодицами, и дрожу. — Никто никогда здесь не был?

Я снова дрожу, когда он нажимает на нее.

— Эш... Эш лизал меня там. А его палец... ох... — Палец Эмбри скользит в меня. — Но он не трахал меня туда.

— Пока что, — добавляет Эш голосом, полным мрачного желания.

— Блядь, — произносит Эмбри, подталкивая палец внутрь до костяшки. Я изгибаю спину от удовольствия, смешанного с болью. — Не могу дождаться, черт подери. Но если мы хотим сделать так, чтобы ты чувствовала себя хорошо в первый раз, то должны будем сделать все правильно. Только один будет внутри за раз. А затем, — палец скользит глубже, и мне приходится отпустить член и положить руку ему на грудь, чтобы не упасть, — …мы можем возбудить тебя так сильно, что ты сможешь принять нас обоих. Тебе бы этого хотелось?

— Да, — задыхаясь, произношу я, а затем его палец пропадает, когда Эш шлепает его по руке.

— Никакой игры, пока она устанавливает свои ограничения, — ругает Эш, а затем поворачивается ко мне. — Что еще, маленькая принцесса?

Я смотрю на него, а затем на Эмбри, и тихо произношу:

— Я хочу, чтобы вы оба держали меня и целовали. Я знаю, что будут моменты, когда мы будем грубы друг с другом, когда мы будем действовать быстро и грязно, когда не будет происходить ничего романтичного. Но сегодня моя первая брачная ночь, и я просто хочу... Я не знаю. Хочу почувствовать себя невестой. Я хочу чувствовать, что обо мне заботятся, лелеют.

Я не могла сказать ничего лучше, что имело бы такую же ударную силу. Эш хватает меня за талию и дергает ближе к себе, зарываясь лицом в мои волосы, а Эмбри опускает голову на мое плечо с громким звуком, рвущимся из груди.

— Ох, принцесса, — хрипло говорит Эш. — Клянусь богом, мы сделаем так, чтобы ты чувствовала нашу заботу. Мы сделаем так, что наша невеста будет чувствовать себя любимой и совершенной.

Эмбри издает еще один беспомощный звук в плечо на «нашу невесту», как и я. Сама идея быть невестой обоих этих мужчин была душераздирающе радостной и возбуждающей.

— Мой милый ангел, — бормочет Эш в мои волосы, все еще крепко меня обнимая. Он говорит так, словно вот-вот расплачется. — Я бы не задумываясь, подарил бы тебе половину моего королевства, если бы ты попросила. Но ты попросила о той самой вещи, которую я отчаянно хочу тебе дать. — Его губы прижимаются к моим волосам, а затем он отступает назад, проводя рукой по своим волосам и прикусывая губу. Я вижу тот самый момент, когда он престает быть уязвимым и становится сильным, больше не кажется пораженным до глубины души из-за моей честной просьбы взять на себя ответственность за исполнение моих желаний.

Он щелкает пальцами, и я быстро соскакиваю с кровати, чтобы встать на колени у его ног.

— Оставайся здесь, — приказывает он, его глаза мерцают, хотя лицо серьезно. — Мне нужно поговорить с экспертом.

Они с Эмбри отходят к окну и начинают разговаривать вполголоса. Я слышу всего обрывки слов, но похоже, Эш задавал вопросы Эмбри, а Эмбри отвечал. Я слышу слова «и то, и другое», «для начала кончила, чтобы сделать ее настолько влажной, насколько это возможно», и «это должен быть ты, ты же знаешь, что это должен быть ты».

А затем Эш поворачивается и подходит к большому креслу в другой стороне комнаты, садится в него, поставив на пол босые ноги, и широко расставил бедра. Даже будучи голым, он выглядел царственным и величественным, его твердый член достигал пупка и покоился на животе, мошонка была большой и тяжелой.

— Ползи, — дает указание он.

Я ползу.

В свадебном платье. Эмбри следует позади меня, словно придворный рыцарь. Я ползу к своему господину и хозяину, будучи гиперчувствительной к каждому ощущению. Чувствую тяжелые бриллианты, по-прежнему находящиеся в моих ушах, слышу шуршащие звуки кружева и тюля по ковру, ощущаю покалывающую осведомленность тем, что Эмбри преследовал меня, словно желая убедиться, что я не сбегу.

Учитывая все это, я легко притворяюсь, что я вроде захваченной принцессы, которую приволокли к королю-захватчику, или вроде невесты в браке по договоренности, которая предстала перед лицом тирана, которому теперь принадлежит. Дрожь от возбуждающего страха пронзает мой позвоночник.

Я сказала, что хочу почувствовать заботу, и Эш по-своему проявил ее, заставив меня ползать.

Когда я достигаю его ног, то не смотрю на него. Вместо этого я изящно устраиваюсь на коленях, пальцы ног прячу под платьем, и складываю руки за спину в закрытой позиции. Опускаю глаза в пол, хотя и понимаю, что быстрый малейший взгляд вверх вознаградит меня видом толстого вкусного члена и твердых, покрытых волосами бедер.

Я смотрю на ковер.

— Она хорошо обучена, — замечает Эмбри.

— Ну, она хотела, чтобы ее обучили, в отличие от других, — следуют едкие слова. Затем я чувствую палец на моем подбородке. Я смотрю вверх и встречаюсь взглядом с глазами, по цвету напоминающими темно-зеленое стекло бутылки. — Встань на ноги, принцесса.

Я встаю, чувствуя, как дорогие юбки расправляются вокруг меня.

— Прекрасна, — произносит Эш. А затем его взгляд направляется к Эмбри. — Раздень ее за меня.

Эмбри подчиняется, его пальцы легко двигаются от пуговицы к пуговице, затем к шнуровке на спине, ослабляя и развязывая. Платье раскрывается сзади, и я инстинктивно кладу руки на лиф, чтобы оно не упало. Эмбри опускает их вниз, а затем грубо стаскивает платье вниз, оставляя нижнюю юбку нетронутой, и небрежно отбрасывает платье в сторону. За ним следует нижняя юбка, и я остаюсь стоять лишь в корсете, в чулках и поясе с подвязками.

— Корсет тоже, — говорит Эш. — Я хочу увидеть ее грудь.

Эмбри развязывает корсет так же легко, как и платье, заставляя меня задаваться вопросом, как много практики у него было, сколько женщин он «вытащил» из нарядов, подобных этому. А потом я решаю, что не хочу об этом знать.

Корсет ослаб и спал, обнажая мои груди, которые были высокими, твердыми и ноющими. Мои соски уже похожи на твердые маленькие бутоны, становившиеся еще тверже от прохладного воздуха, и из-за взглядов обоих мужчин.

Член Эша подпрыгивает от их вида, но это единственная реакция. Спокойным голосом он приказывает:

— Повернись, принцесса. Именно так. Ты действительно очень красивая.

Когда я снова смотрю на него, он поднимал палец и указывал на Эмбри.

— Покажи мне ее киску.

Я дрожу, когда чувствую, как Эмбри прижимается ко мне. Его член настолько горячий что кажется, он оставит отпечаток на моей коже . Он подхватывает рукой меня под одно колено, поднимает мою ногу, а затем оттягивает ее в сторону, широко раскрывая мои ноги. Я балансирую на носочках, пока Эш наклонялся вперед, чтобы осмотреть мою киску. Он ничего не говорит, просто смотрит и изучает двумя беспристрастными пальцами.

— Не шевелись, — шепчет мне на ухо Эмбри. — Потому что, если ему понравится то, что он увидит, он вставит в нее свой член. Тебе бы этого хотелось?

Я киваю, хныкая, пока Эш продолжает равнодушно исследовать мою киску. Его пальцы широко раздвигаются и раскрывают мои складки. Другой рукой оттягивает кожу клиторального капюшона, обнажая опухшую почку под ним. Эш нажимает на нее большим пальцем (не трет и не проводит по нему, просто нажимает), и я практически взрываюсь. Только Эмбри удерживает меня в вертикальном положении.

— Отзывчивая, — комментирует Эш, убирая руку. Я стону от этой потери.

— Хочешь, чтобы я посмотрел, мокрая ли она внутри? — спрашивает Эмбри.

Эш откидывается назад и безразлично кивает. Лишь болезненно выглядящая пульсация его члена и жар в глазах говорят, что он лишь играет в игру, ставит сцену, нажимая на все мои кнопки именно так, как знал лишь он.

Эмбри протягивает руку из-за моей спины, все еще удерживая мою ногу на другой руке, и скользит рукой по моему холмику. В то мгновение, когда он вступает в контакт с моей лобковой костью, я хнычу. И кричу и завожу назад руку, чтобы схватится за его шею, чтобы удержать равновесие, когда он толкает в меня два пальца.

— О да, — хрипит Эмбри. — Она мокрая.

— Достаточно мокрая для моего члена?

— Безусловно.

Эш сжимает губы, и мгновение думает, а затем говорит:

— У тебя есть десять секунд, чтобы заставить ее истекать влагой.

Я не понимаю, что он имеет в виду, но Эмбри это точно знает. Он опускает мою ногу и становится передо мной на колени. Даже не взглянув вверх, он прижимается лицом к моей киске и начинает меня лизать. Длинными движениями плоского языка, и каждый такой «мазок» заканчивается нежным посасыванием клитора. Мои руки устремились к волосам Эмбри, а взгляд находит лицо Эша. На мгновение его маска спадает, и я точно вижу, что он чувствует. Рука, лежавшая на подлокотнике кресла, была сердито сжата в кулак, а челюсть напряжена. Но щель уретры на вершине идеального члена блестела из-за жемчужных капель возбуждения, пульс стучал на шее, и эти зеленые глаза, наконец-то, встретились с моими с обжигающей, похожей на печь любовью.

— Покажи мне свое обручальное кольцо, — говорит он. — Покажи его мне.

Я скольжу левой рукой по голове Эмбри, чтобы Эш смог увидеть кольцо.

— Кому ты принадлежишь?

— Вам, мистер президент.

— Ты чертовски в этом права. Десять секунд истекли, — произносит Эш. — Лучше бы ей быть влажной.

Эмбри с неохотным стоном отстраняется.

— Так и есть. Я позаботился об этом.

— Хорошо, — Эш раздвигает ноги чуть шире. — Положи ее на меня, а потом введи в нее мой член.

Щеки Эмбри снова краснеют, и я знаю, что этот цвет вторит цвету на моих собственных щеках, и чувствую, как его руки трясутся, когда он осторожно сжимает мою талию.

Эш нетерпеливо вздыхает.

— Сейчас же. Я не привык ждать.

Руки Эмбри напрягаются на мне, а затем меня поднимают и усаживают на колени Эша, так же легко, словно я кукла. Эмбри меняет мою позу, чтобы я оседлала бедра Эша, и даже немного приподнял, и теперь я чувствую, как жар распространялся от эрекции Эша. Я приложила все силы, чтобы не потянуться вниз и не насадить себя на этот идеальный член.

Эмбри становится на одно колено, прикусывая губу, пока одной рукой удерживает меня за талию, а другой обхватывает достоинство Эша. Судорожно вздохнув, он проводит кончиком члена Эша по губкам моей киски, пока не находит влажную, охваченную огнем плоть моего входа. И без предупреждения, меня насаживают на огромный член. Это вторжение настолько внезапно и такое мощное, что искры боли пронзают мою грудь, похищая мое дыхание.

— О, теперь это очень хорошая киска, — со стоном произносит Эш, его бедра сдвигаются подо мной. — Заставь ее кончить верхом на мне, — говорит он Эмбри. — Я хочу почувствовать, каково это, когда она кончает.

Дрожащие руки Эмбри вернулись, на этот раз оказались на моих бедрах, и он начал медленно поднимать и опускать меня.

— Нагнись вперед, — говорит он неровным голосом. — Так ты будешь тереться клитором о его тело.

Я делаю, как сказал Эмбри, оглядываясь через плечо, чтобы посмотреть на него. Его обычно идеальные волосы взъерошены из-за моих рук и рук Эша, а вдоль линий его ключицы и во вдавленных линиях его живота скопился пот. Его лицо было похоже на то, что было в Чикаго. Отстраненным. Потерянным. Поглощенным похотью. Я точно могу сказать, что повиновение командам Эша занимало все его внимание, должно быть Эш тоже это видит, потому что он произносит:

— Ты так хорошо все делаешь, мой маленький принц. Ты заставляешь меня так сильно тобой гордиться.

Руки Эмбри задрожали еще больше, но он выполнял свое задание, двигал мои бедра и трахал член Эша моей киской. Я чувствую себя игрушкой или секс-куклой, инструментом, продолжением тела Эмбри, и это чувство было глубоко, ужасно волнующим. Быть просто вещью для этих мужчин, просто тугой киской, которую они использовали, чтобы облегчить свою нужду… из-за этой мысли глубоко в моем животе затянулись узелки похоти, прямо там, где толстый член Эша беспощадно терся о мою матку.

— Тебе больно, Эмбри? — тихо спрашивает Эш. Он осмысленно смотрит вниз, туда, где темный красный член Эмбри истекал длинными каплями. — Тебе хотелось бы прикоснуться? Хотя бы один раз?

Эмбри опускает голову на грудь. Один кивок.

— Она так хорошо ощущается, — произносит Эш, на его лице лишь намек на жестокость. — Ты сделал такую хорошую работу, заставляя ее сочиться влагой для меня. Ты так хорошо ее двигаешь на мне. Очень жаль, что и ты не можешь этого почувствовать.

— Ты жесток, — прошептал Эмбри. — Я и забыл, каким жестоким ты можешь быть, даже не подняв руки. — Но его интонация не выражает обиды. Он говорил так, словно такая подлость Эша была водой в пустыне, словно он не мог этим насытиться.

— Тебе бы лучше побыстрее заставить ее кончить, Эмбри. Будет неловко, если ты кончишь, а до тебя даже ни разу не дотронулись, не так ли? Ты ведь хочешь сохранить свое семя для ее киски, не так ли?

— Иисусе, — вымученно произносит Эмбри. — Иисусе, Эш.

Но затем он начал чаще двигать моими бедрами, помогая мне трахать Эша, а Эш тем временем заложив руки за голову и наблюдал за тем, как мы двое насаживали мою киску на его член. Создавалось впечатление, словно он просто смотрит вечерние новости.

Эмбри инстинктивно знал о том, что мне было нужно, не быстрые движения вверх-вниз, а плавные круговые движение то в одну, то в другую сторону, движения между твердым членом Эша и моей маткой, трение моего клитора о тело Эша. Мне нравилось наблюдать за Эшем, таким отчужденным и собранным, в полном режиме Доминанта, так что не потребовалось много времени, прежде чем эти узелки похоти, наконец-то, завязались между собой так сильно, что порвались.

— Ты становишься туже, — замечает Эш, в его глазах мелькает интерес, когда он смотрит вниз на место нашего соединения. — Ты скоро кончишь верхом на мне?

Я киваю, не в силах найти слова, не в силах найти силы, чтобы что-то сделать, но когда во мне взрывается оргазм, хватаюсь за подлокотники кресла. Я двигаю бедрами так быстро, как только могу, чувствуя яички Эша у колыбели моей задницы, отчаянно нуждаясь в этом твердом присутствии внутри меня, в этом твердом копье, пронзающем прямо эпицентр моей нужды. И Эш, который мог прочитать мое тело лучше, чем я сама, наклоняется вперед и обнимает меня, толкая меня вниз, навстречу его движениям вверх.

Эмбри с Эшем удерживают меня на месте, пока я содрогаюсь и безудержно дрожу, они удерживают меня прижатой к Эшу, чтобы у него не было спасения от подавляющего удовольствия, от порочных волн тепла, мчащихся вниз к пальцам моих ног и вверх к макушке.

— Эш, — задыхаясь, произношу я. — Эмбри. О, боже. О, боже мой.

Я вижу, что челюсть Эша сжата, а глаза ярко горят, тут Эмбри ныряет рукой под место нашего соединения, и я чувствую, как он мнет яички Эша и оттягивает их вниз.

— Дерьмо, — шепчет Эш. — Блядь.

Но медленно и мучительно я чувствую, что Эш расслабляется подо мной, а лицо теряет то напряженное выражение боли.

— Ой, — наконец-то, говорит он со смехом, и этот смех толкает член в мое еще нежное влагалище. — Спасибо за это.

— Ты заслужил такое, после того, как дразнил меня тем, что я кончу раньше, — фыркает Эмбри.

А затем Эш снимает меня с члена и притягивает в свои объятия. Он очень легко меня подхватывает, а его крепкие руки ощущаются словно сталь.

— Ты не кончишь? — как в тумане спрашиваю я, все еще ошеломленная после оргазма.

— Ох, я кончу, куколка. Мы все трое кончим снова. Но ты должна быть очень хорошо разогретой для настоящего шоу.

— Настоящего шоу? — спрашиваю я, смутившись, когда он осторожно кладет меня на кровать. А затем устраивается рядом со мной, и я чувствую Эмбри с другой стороны, словно две пылкие круглые скобки, мужчины обрамляют мое обнаженное тело. — О, — произношу я, тяжело дыша. — Понятно.

— Да, — говорит Эмбри, поворачивая меня так, чтобы я лежала лицом к Эшу. Эмбри уткнулся лицом в заднюю часть моей шеи. — Я сказал Эшу, что сначала тебе нужно кончить. Мы оба подумали, что небольшая сцена сможет отлично тебя завести.

Я краснею.

Эш проводит рукой от впадины моей талии до изгиба бедра.

— Не смущайся, ангел. Я точно знаю, как именно тебя нужно лелеять. — Затем поднимает мою ногу к себе на бедро, открывая мою мокрую киску. Хотя, не входит в меня. Наши тела оказываются полностью прижаты друг к другу, его эрекция вжимается мне в живот, мои груди к его груди, а наши губы встречаются в опаляющем поцелуе.

— Моя жена, — бормочет он мне в губы. — Моя маленькая принцесса.

Его рот был очень требовательным, нуждающимся, и как только я думаю, что приспособилась к ощущению его твердого языка, скользящего по моему языку, то чувствую, на шее рот Эмбри. Его член прижимается к моей заднице, с помощью бедер он терся о кожу, его руки повсюду — пробираются между Эшем и мной, хватают мою грудь, ныряют между ног и щиплют мой клитор; шлепают меня по заднице сильными резкими шлепками, которые заставляли меня задыхаться и вскрикивать в рот Эша.

А затем они оба показывают мне значение слова «лелеять». Мои волосы зацеловывают от концов до корней. Гладят мой живот, трутся о спину и бедра, массируют ноги и руки. Мои губы мягко прикусывают и целуют одним мужским ртом, в то время как другой рот ставит «любовные отметки» за моими коленями, на пояснице и за ухом. Мои соски всасывают сразу оба, и делают это очень мягкими и теплыми ртами. Затем кусают, целуют и пощипывают внутреннюю сторону бедер. Растирают и дразняще царапают щетиной, пока сражаются за мою киску. По очереди сосут клитор, трахают языком мой канал и водят любовные письма по влажной набухшей плоти. От вида этих голов, боровшихся за место и нетерпеливо отталкивавших друг друга, у меня подгибаются пальцы ног.

Время исчезло, стало ничем, остались лишь они. Мои мужчины. Мой муж и его лучший друг, президент и вице-президент, двое бывших солдат, которые не могли не влюбиться друг в друга.

Которые не могли не влюбиться в одну женщину.

Они дважды подталкивают меня на грань оргазма, и дважды отступают. Их руки и рты внезапно становились поглощенными посасыванием моих пальцев или же потягиванием меня за волосы, и к тому времени, как они заняли свои первоначальные позиции (Эмбри позади, а Эш передо мной), я извивалась, была взволнована, была в беспамятстве от нужды. Если бы в этот момент меня что-нибудь спросили, я бы не ответила. Единственное слово, которое я помнила, было «еще».

Еще

и еще

и еще…

Еще больше рук. Еще больше щетины. Еще больше тихих стонов и ненасытных ртов. Мне нужно все это, я хочу всего этого, я умру без этого, и именно в нужный момент, Эш кладет мою ногу на свое бедро и проводит губами по моим губам.

— Оʼкей, — говорит он, глядя на меня, но его голос предназначался Эмбри. — Пора, маленький принц.

— Спасибо, — выдыхает Эмбри. Он так сильно прижимается ко мне, что я чувствую жёсткие волоски его бедер. А затем тянется вниз, и со стоном, который я чувствую до самых пальчиков ног, направляет себя к моей киске, все двадцать прямых сантиметров скользят внутрь одним толчком.

Я тотчас же кончаю. Я так долго находилась на грани, была так возбуждена от последних несколько минут или часов их внимания, что в ту секунду, когда чувствую внутри себя Эмбри после всех этих лет, то тотчас же разлетаюсь на части.

— О, черт, Грир, — Эмбри стонет мне на ухо, пока я сжимаюсь вокруг него.

Эш хихикает себе под нос, целуя мое лицо и шею. Эмбри толкается еще глубже, моя задница врезается в его бедра, и он замирает, в таком положении, чувствуя каждое трепетание и каждый волновой импульс моих стенок.

— Я так долго ждал, — говорит он, задыхаясь. — Так долго хотел почувствовать, как ты снова кончишь вокруг моего члена. Так долго хотел тебя трахнуть. И, о, боже, это намного лучше, чем я помнил.

В конце концов, импульсы прекращаются, и тогда Эш целует меня в лоб.

— Я собираюсь проникнуть в тебя пальцем, пока Эмбри находится внутри тебя, хорошо?

— Ладно, — говорю я, настолько вялая и безвольная после кульминации, что согласилась бы на что угодно.

— Сначала будет неудобно, — предупреждает Эмбри, говоря мне на ухо. — Но мы будем действовать медленно и сделаем так, что тебе будет хорошо.

— Я буду за тобой следить, — говорит Эш. — Это... нечто новое. По крайней мере, для всех, кроме Эмбри.

Я чувствую пальцы Эша на моем клиторе, скользнувшие по слишком чувствительной плоти и заставляющие меня вздрагивать, когда он находит место, где плоть Эмбри соединяется с моей. Эмбри кряхтит, и я понимаю, что Эш делал с ним что-то такое, чего я не вижу, что-то, из-за чего мужчина позади меня напрягается и рычит.

— Если ты хочешь, чтобы я продолжал, — хрипит он, — то тебе следует прекратить это.

Эш издает тихий темный смешок и переводит все свое внимание на меня, протолкнув один палец.

— Это не так... ох, вот черт.

Эш добавляет еще два пальца в середине моего предложения, и теперь моя спина выгибается, тело инстинктивно противится, стремится избежать этого чуждого давления.

— Поговори со мной, ангел, — тихо говорит Эш. — Открой глаза и поговори со мной.

Я даже не осознаю, что мои глаза закрылись. Открываю их и пытаюсь найти дыхание, чтобы что-то сказать, пытаюсь преодолеть боль, которая закручивается у меня в груди.

— Мне неудобно, — выдавливаю я. — Эмбри был прав.

— Будет лучше, — уверяет меня Эмбри. — Но если тебе нужно остановиться или передохнуть, просто скажи.

Но мне не хочется ничего говорить. Я хочу, чтобы они оба были внутри меня, хочу помнить момент, когда мы втроем соединимся. Эш прижимается лбом к моему лбу, глядя на меня через длинные темные ресницы.

— Дыши вместе со мной, — тихо говорит он. — Дыши так же, как и я.

Это практически невозможно, но я справляюсь, мне удается глубоко вдохнуть всем животом и медленно выдохнуть, подражая преднамеренно глубоким вздохам Эша. И когда я дышу, боль постепенно превращается во что-то еще. Эш большим пальцем трет мой клитор, а его пальцы массируют упругую переднюю стенку моего канала.

— О, — выдыхаю я. — О, боже.

— Вот оно, — восклицает Эмбри. — Теперь все не так плохо, не так ли?

— Нет, — я качаю головой несколько раз, из-за чего оба мужчины смеются. — Совсем не плохо.

— А теперь я добавляю последний палец, — предупреждает Эш. — Продолжай дышать животом и постарайся лежать неподвижно.

Наступает момент, когда я уже не могу определить, где именно находятся пальцы, а где член, осталось лишь давление и боль, а оргазм скрылся из поля зрения, подпитав оба этих чувства. Но я продолжаю дышать и лежу неподвижно, и по мере того, как Эмбри тыкался лицом в мою шею, а Эш прижимался своим лбом к моему, острая боль исчезает, оставляя удовольствие. Удовольствие, которое сейчас намного сильнее, чем когда-либо.

Эмбри целует мое плечо.

— Грир, все будет намного плотнее, когда Эш проникнет в тебя своим членом, но не слишком туго. Это будет ощущаться именно так, как сейчас: боль будет чередоваться с удовольствием, но будет легче, если ты не будешь двигаться. Как думаешь, сможешь?

Я чувствую себя пьяной. Или под действием наркотиков. Или, возможно, именно так ощущался восторг: толстый член плюс четыре пальца.

— Я не знаю, — говорю я дрожащим голосом.

— Хорошо, — успокаивает Эмбри. — Все в порядке. Мы можем помочь тебе не двигаться. Хочешь?

— Я... думаю, да.

— Ладно, дорогая. Мы здесь, с тобой, хорошо? Просто продолжай разговаривать с нами и скажи, если тебе будет нужно на мгновение остановиться. Мы здесь с тобой и... — его голос становится резче, грубее. — И мы тебя любим. Мы позаботимся о тебе.

Я ошеломленно киваю, и они оба приходят в движение, обнимая меня руками. Эмбри крепко обхватывает меня за талию, а Эш обнимает за плечи Эмбри, крепко зажимая меня между ними. Мое лицо утыкается в шею Эша, и лицо Эмбри прижимается к задней части моей шеи. Мне некуда двигаться, некуда сбежать. Я извлекаю стоп-слово из глубины сознания, но не собираюсь его использовать. Боль не имела значения, потому что мне хотелось почувствовать эту боль.

Я бы умерла без нее.

— Дыши, Грир, — напоминает Эш, обхватывает свой член и подводит к моей киске. — Вот так. Именно так. Хорошая девочка.

— Первая часть — самая трудная, — сообщает Эмбри, касаясь ртом моей кожи. — Как только головка окажется внутри, оставшаяся часть проникнет легче.

Эмбри прав. Эш прижимается членом к члену Эмбри и к моему входу, и я ощущаю в это мгновение внезапный холодный страх, когда осознаю, что не будет никакого мягкого толчка и скольжения, присущего нормальному сексу; Эшу придется вклиниться в меня, Эшу придется сильно толкнуться, пробиться, действовать грубо.

Я перестаю дышать.

А затем в меня вонзаются с беспощадным рыком.

Думаю, я закричала. Знаю, что брыкалась и металась между мужчинами, мое тело пыталось избежать жестокого вторжения, но огромные руки были крепко сжаты вокруг меня, и мое тело оставалось неподвижным, пока их члены меня трахали.

— Грир, Грир, — успокаивает Эмбри, и Эш делает то же самое, его красивое лицо передо мной напевает бессмысленные слова, словно я пугливая лошадь: «замри», «хорошая девочка, вот так, хорошая девочка», «все закончится всего через минуту, всего лишь еще одну минуту, малышка».

Это невыносимо. Невозможно терпеть. Меня расщепляли, словно атом, и моя боль могла сжечь весь мир.

— Ты забываешь дышать, — мягко говорит Эш.

Я все еще пыталась убежать от боли, все еще напрягалась в железных руках, и мы были потными из-за усилий.

— Больно, — выдавливаю я. — Больно.

— Я знаю, детка, — с любовью произносит Эмбри из-за моей спины. — Я знаю, но через минуту ее не будет, обещаю.

— Дыши, — твердо говорит Эш, и его «президентский» голос дошел до меня в этих обстоятельствах, где нежный голос ничего не мог сделать.

Я резко глубоко вдыхаю, и поток кислорода прочищает мне голову.

Я начинаю плакать.

Мужчины целовали меня и что-то бормотали, их зубы, губы и слова, компенсировали боль, причиной которой были их тела, и я не знаю точно, как долго мы так пролежали (я — рыдающая и потная между ними, а они — твердые и жестокие внутри меня, повторяющие и повторяющие, как сильно любят, какая я красивая, как хорошо они заставят меня чувствовать).

Я капитулирую. Полностью. Теряю себя от боли, всхлипывая в плечо Эша. Я перестаю ей сопротивляться, перестаю бороться, и позволяю ей стать мной. Не для них, даже не для моего Господина, моего президента… не в этот раз.

В этот раз капитуляция была моей, была лишь для меня. Была моим выбором, моей потребностью. Моей судьбой.

— Дыши, — снова и снова напоминает мне Эш, и я снова и снова это делаю.

Каждый вздох был подарком, химическим, удивительным даром. Каждый вздох притягивал меня к самой себе, к этому моменту, к двум мужчинам, которых я любила, к одинаковому металлу на наших с Эшем пальцах, к дождю снаружи. Каждый вдох привязывал меня к боли, и в то мгновение, когда я позволила произойти этому слиянию, боль исчезла. Мало-помалу, словно растворялась в моей капитуляции, боль затягивалась разбуханием нарастающего удовольствия, словно простые капли дождя, проглоченные огромным и бесконечным морем.

— Вот так, — восторженно говорит Эмбри. — Вот так.

В какой-то момент их хватка на мне ослабевает, они разжимают руки и успокаивающе поглаживают мои бедра и талию, и я понимаю, что сама «зависла» в этом полностью, открывала себя для их тел, не потому, что они заставляли меня, а потому что хотела этого. Потому что я начинаю чувствовать нечто большее, чем боль, большее, чем резкое давление из-за столь злобной растянутости. Я начинаю чувствовать себя хорошо, хорошо, как раньше.

— О, ангел, — хрипло говорит Эш, отстраняясь и смотря мне в лицо, покрытое слезами. — Ты такая слишком чертовски красивая. — Он целует мои волосы, щеки, губы. — Ты изумительная, — бормочет он с благоговением. — Моя изумительная принцесса.

Я не могу говорить. Лишь киваю.

— А сейчас я хочу тебя трахнуть, — говорит мой муж, с тоской глядя на мое тело. — Но я должен знать, что ты готова.

Я снова киваю, и он улыбается.

— Слова, принцесса. Мне нужно услышать, как ты скажешь, что готова.

Найти правильные слова очень трудно, сродни ловле светлячков в бархатной темноте, в которую превратилось мое сознание.

— Да, — наконец-то, выдавила я. — Я готова.

Они начинают.

Эш, первым, экспериментируя, двигает бедрами, скользя длиной своего члена по длине члена Эмбри, и Эмбри позади меня дрожит и невнятно что-то бормочет.

— Черт, это приятно, — рычит Эш, снова толкаясь вперед. — Словно я трахаю тебя и ее в одно и то же время.

Я чувствую, как Эмбри заторможено кивает мне в шею, словно он так же потерян, как и я.

Потому что я потеряна.

Потеряна.

А затем оба мужчины начинают двигаться, очень медленно, чтобы найти ритм, который подойдет всем нам лучше всего, потому что не двоим надо подстроиться друг под друга, а троим.

Наконец, они его находят, тот идеальный темп. Оба члена трутся друг о друга внутри моей киски так же, как терлись друг о друга в кулаке Эша чуть ранее. Я чувствую, как подо мной прижимаются и трутся друг о друга их мошонки. Клубок из ног, скользко-влажный путь, по которым наша кожа ттрется друг о друга — настолько влажная, что после придется вызвать обслуживание номеров, чтобы нам заменили простыни.

Теперь я дрожу, дрожу из-за полноты, дрожу из-за эндорфинов и адреналина, чувствую нечто похожее на лихорадку… жар, холод, пот и мурашки по телу. Эш находит мою руку и притягивает ее к своему рту, чтобы поцеловать обручальное кольцо, я понимаю, что почти все это для меня. Понимая, что лихорадочное наслаждение вот-вот прорвется из-за затяжной боли и сомнения, и затопит меня.

— Эш, — стонет Эмбри, — боже, Эш, твой член. И она такая тугая, Иисусе, блядь, такая чертовски тугая…

— Я знаю, — Эш с рычанием толкается в меня, пот капает с его лица. — Поверь мне, я знаю.

— Я... — Я не могу сосредоточиться на дыхании, или словах, или мыслях, внутри меня лишь волна, дрожащее, острое, металлическое предзнаменование оргазма, слишком сильного, чтобы его выдержать.

— Я знаю, принцесса, — говорит Эш. — Мы последуем за тобой. Будь храброй, будь первой, а мы последуем за тобой.

Я хочу ответить, я должна ответить, но не могу, потому что меня больше не существует. Я была ничем, была лишь электричеством, химическими процессами и топливом, была ничем, всего лишь едва держащимися вместе молекулами, которые вот-вот разлетятся. Эмбри — потный и яростный позади меня, Эш — мощное изящество и сил. Они оба одновременно толкаются внутрь, обе совершенные широкие головки целуют мою матку, и я расщепляюсь, словно атом. Сжигаю еще раз дотла весь мир. Только на этот раз, я кричу из-за чистой беспомощной радости, из-за удовольствия, любви, совершенства, вечности и брака, из-за этого самого настоящего брака, что случился между нами тремя.

Они сдерживают свое слово и следуют за мной. Сначала Эмбри, несколько раз рыкнув, из-за чего мои кости вибрируют от повторных толчков оргазма. Эш со вздохом и со стоном, который ударяет меня прямо в грудь, превращая в крошки мои ребра и пробивает сердце своей небесной музыкой. Они продолжают меня трахать во время своих оргазмов, по-мужски рыча и сыпля проклятиями, и их сперма разливается внутри меня. Все внутри меня было скользким, теплым и интимным.

Прошли минуты, минуты, наполненные лишь шумом дождя и стуком наши пульсов, минуты, когда мы были мокрыми и липкими. Мы просто не могли отмотать этот момент, чтобы выбраться из того, что разделили, чтобы отделить то, что нас только что объединило.

Я смотрю в глаза Эша, которые были яснее и счастливее, чем когда-либо, а затем начинаю смеяться. Не из-за того, что смешно, а из-за того, что настолько счастлива.

Из-за смеха смягченные члены выскальзывают из моего тела. Эмбри стонет, но затем тоже смеется, а Эш присоединяется к нам, лишь когда из меня начинает вытекать тепло.

— Нам нужен душ, — говорю я между смешками.

— Нам нужен сон, — возражает Эмбри, перекатываясь на спину и по-мальчишески зевая.

— Сначала душ, — упорствует Эш. — Нашей бедной принцессе нужно немного заботы.

Правда, как только мы попадаем в душ, забота каким-то образом перетекает в секс, сначала между Эшем и Эмбри, а затем между мной и Эмбри, а затем снова между нами тремя. Эш заставляет меня выпить двойную дозу «Адвила» для моей «бедной киски», затем мы снимаем с кровати испачканные простыни и сворачиваемся вместе на голом матраце, мой принц с одной стороны от меня, а мой король — с другой.

Эмбри сразу же засыпает, а я поворачиваюсь лицом к Эшу, который сонно моргает и с обожанием смотрит на меня.

— День счастливой свадьбы, — говорю ему я.

— День счастливой свадьбы, — говорит он.

— Что будет дальше? — спрашиваю я, зная, что ему надоел этот мой вопрос, но он лишь улыбается.

— Мне было интересно, когда же ты задашь этот вопрос, — усмехнулся он.

— Не знаю, почему спрашиваю... ты всегда отвечаешь, что не знаешь.

— Хотя, на этот раз, я знаю. — Эш обнимает меня и спящего Эмбри, приближая нас ближе к нему. Я прижимаюсь лицом к шее Эша и слышу нежный рокот его горла, когда он произносит: — А дальше будет то, что мы все будем жить долго и счастливо.

ГЛАВА 30

Я просыпаюсь потной, с болезненными ощущениями, но счастливой.

Эмбри лежал на животе, одна его нога была согнута, и он громко храпел. Эш все еще обволакивал меня, хотя его руки были расслаблены, и одна нога лежала на покрывале, чтобы было прохладнее. Его дыхание было ровным и устойчивым, и я знаю, что если бы могла видеть в темноте, то увидела на его лице редкое выражение уязвимости, от которого сжималась моя грудь, каждый раз, когда я его замечала.

Я несколько минут моргаю в темноте, чувствуя себя довольной, в безопасности, преображенной. Чувствую себя другим человеком. Настоящим человеком. Как сказочная принцесса, проснувшаяся ото сна. Но в этой сказке также присутствовала ноющая боль в киске и сильная жажда, поэтому я осторожно выбралась из постели, чтобы найти «Адвил» и стакан с водой.

Прошло всего пару часов, с тех пор как мы рухнули в кровать, и за окнами была темнота, даже, несмотря на огни города. «Много времени на то, чтобы пообниматься», — думаю я, после посещения туалета и принятия еще одной таблетки. Идеальный способ закончить идеальную ночь.

Мой телефон, лежавший на тумбочке, гудит и, так как я не сплю, решаю проверить.

Абилин: Я знаю, что сейчас середина ночи, но мне нужно поговорить. Ты можешь спуститься в вестибюль? Это важно.

Я беру свой халат и надеваю его, параллельно разыскивая гостиничные тапочки.

Я: О, боже мой, ты в порядке? Я сейчас спущусь.

Абилин: Я в порядке, мне просто нужно тебя увидеть.

Приложив руку к двери, я думаю, чтобы разбудить одного из мужчин и предупредить, что собираюсь спуститься вниз. Но они выглядят такими прекрасными и юными, растянувшись на кровати, что мне очень не хочется их будить.

«Я скажу Люку или одному из других агентов, ожидающих в коридоре», — решаю я. И если проснется Эш, то он сможет меня сразу же найти.

Но когда я открываю дверь и выхожу в коридор, то не вижу Люка. Как и других агентов. Я убираю телефон в карман халата и в недоумении иду по коридору. Даже ночью, обычно по периметру расставлены агенты, охранявшие номер. Мы никогда не остаемся одни.

Я поворачиваю за угол к лифту, и снова — никого. Хотя я точно знаю, что в лифте всегда присутствует агент.

«Что-то не так», — думаю я, и осознаю, что нужно возвращаться в номер, возвращаться к Эшу. Вообще, глупо с моей стороны заходить так далеко, но самое лучшее, что нужно сейчас сделать…

Вот дерьмо.

Передо мной возникает мужчина, одетый в униформу служащего отеля и голубые латексные перчатки, а позади него тележка уборщика. На его униформе имя «Дэрил», но я знаю, что это не сотрудник отеля. Потому что видела его раньше.

На дипломатическом ужине с Карпатией.

Я глубоко вздыхаю, готовясь бежать. А он, холодно улыбнувшись, шагает ко мне.

Продолжение следует…