Софи Ларк

Тяжелая корона

Серия: Безжалостное право первородства #6

Информация

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу-переводчика строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Просим Вас, дорогие читатели, НЕ использовать русифицированные обложки книг в таких социальных сетях, как: Тик Ток, Инстаграм, Твиттер, Фейсбук. Спасибо!

Перевод: AmorNovels (https://t.me/lorenhalefucksbetter)

1. Себастьян

Я сижу в угловой кабинке Ла Мер с двумя моими братьями и младшей сестрой Аидой. Прошел час после закрытия, поэтому официанты уже убрали со столов скатерти и стеклянную посуду, а повара как раз заканчивают очистку плит и холодильников.

Бармен все еще проводит свою ежевечернюю проверку запасов, вероятно, задерживаясь дольше обычного на случай, если кто-нибудь из нас захочет напоследок выпить. В этом преимущество владения рестораном — никто не может тебя выгнать.

Ла Мер известен своими высококачественными морепродуктами — палтусом и лососем, доставляемыми каждое утро с восточного побережья, и клешнями камчатского краба длиной с руку. Ранее вечером мы все пировали омарами, политыми маслом. Последние несколько часов мы просто потягивали напитки и разговаривали. Возможно, это наша последняя ночь вместе на какое-то время.

Данте уезжает в Париж завтра утром. Он везет свою жену, сына и новорожденную дочку через Атлантику на то, что он называет продолжительным медовым месяцем. Но у меня такое чувство, что он не вернется.

Данте никогда не хотел становиться capocrimine¹. Он был фактически лидером нашей семьи в течение многих лет, только потому что он старший, а не потому что это было его желанием.

Конечно, мой отец по-прежнему дон, но его здоровье с каждым годом ухудшается. Он все больше и больше делегирует управление нашим семейным бизнесом. Раньше он лично проводил каждую встречу с другими семьями мафии, независимо от того, насколько незначительной была проблема. Теперь он надевает свой костюм и появляется в самых тяжелых ситуациях.

Он стал отшельником в нашем старом особняке на Мейер Авеню. Если бы наша экономка Грета не жила там постоянно, не обедая с ним и не слушая его жалобы на то, что Стейнбек должен быть выше Хемингуэя в пантеоне авторов, тогда я мог бы серьезно беспокоиться о нем.

Наверное, я чувствую себя виноватым, потому что я тоже мог бы жить там с ним. Все остальные мои братья и сестра съехали — Данте и Аида, чтобы жить с супругами, Неро, чтобы жить со своей девушкой Камиллой в квартире над ее новым магазином по изготовлению автомобильных модификаций на заказ.

Как только я закончил универ, я мог бы вернуться домой. Но я этого не сделал. Я живу со своим помощником Джейсом в Гайд-парке.

Я говорю себе, что мне нужно немного больше уединения, чтобы приводить девушек домой или гулять так поздно, как я захочу. Но правда в том, что я чувствую странный клин между мной и остальными членами моей семьи. Я чувствую, что плыву по течению, на виду у остальных, но не в одной лодке.

Они все так быстро меняются, и я тоже. Но я не думаю, что мы меняемся одинаково.

Прошло три года с тех пор, как у нас была последняя стычка с семьей Гриффин.

Та ночь изменила мою жизнь.

Все началось с ужина, очень похожего на этот, за исключением того, что он был на крыше нашего семейного дома, когда мы все еще жили там. Мы видели фейерверк над озером, и мы знали, что Гриффины устраивали вечеринку по случаю дня рождения младшей дочери.

Насколько другой была бы наша жизнь, если бы мы не увидели того фейерверка. Если бы Аида не восприняла это, как своего рода вызов или призыв.

Я помню вспышки разноцветного света, отражающиеся в ее глазах, когда она повернулась ко мне и прошептала:

— Мы должны пойти на вечеринку.

Мы пробрались в поместье Гриффинов. Аида украла часы их прадеда и случайно устроила пожар в их библиотеке. Что заставило Каллума Гриффина отправиться на охоту за нами позже той ночью. Он заманил нас с Аидой в ловушку на пирсе. Затем его телохранитель ударил меня в колено.

Это был переломный момент во времени, который направил мою жизнь в совершенно другом направлении.

До этого момента все, что меня волновало, был баскетбол. Я играл часами каждый день. Трудно даже вспомнить, как сильно это поглощало меня. Куда бы я ни пошел со мной был мяч. Я практиковался в ведение мяча и передачах каждую свободную минуту. Я бы смотрел старые игры каждый вечер перед сном. Я читал, что Коби Брайант никогда не прекращал тренироваться, пока не сделал бы по меньшей мере четыреста бросков за день. Я решил, что буду делать по пятьсот в день, и оставаться часами после обычных тренировок, пока уборщики не выключали свет в спортзале.

Ритм и ощущение мяча в моих руках были выжжены в моем мозгу. Его шероховатая текстура была самой знакомой вещью в мире, а самым знакомым звуком был скрип кроссовок по древесине.

Это была единственная настоящая любовь в моей жизни. То, как я относился к этой игре, было сильнее, чем мой интерес к девушкам, еде, развлечениям или чему-либо еще.

Когда ботинок телохранителя ударил меня в колено, и я почувствовал ослепляющую, тошнотворную вспышку боли, я понял, что моей мечте пришел конец. Профессионалы возвращаются после травм, но травмированные игроки не становятся профессионалами.

Больше года я был в отрицании. Я проходил реабилитацию каждый божий день. Я перенес операцию, тепловые и холодные компрессы, ультразвуковую терапию рубцовой ткани, электростимуляцию мышц и бесчисленные часы утомительной физиотерапии.

Я ежедневно ходил в спортзал, чтобы сделать остальное тело настолько сильным, насколько это возможно. Набрать тридцать фунтов мышц на некогда худощавое тело.

Но все было напрасно. Я избавился от хромоты, но скорость так и не вернулась. В то время, когда я должен был становиться быстрее и аккуратнее, я даже не мог вернуться к тому, где я был раньше. Я плыл против течения, медленно дрейфуя вниз по течению.

И теперь я живу в этой странной альтернативной реальности, где Гриффины — наши ближайшие союзники. Моя сестра Аида замужем за человеком, который приказал своему телохранителю разбить мне колено.

Забавно то, что я не ненавижу Каллума. Он был добр к моей сестре. Они безумно влюблены, и у них есть общий маленький мальчик — наследник обеих наших семей, Майлз Гриффин. Гриффины выполнили свою часть брачного договора. Они были верными партнерами.

Но я все еще чертовски зол.

Это бурлящая, кипящая ярость внутри меня каждый божий день.

Я всегда знал, чем зарабатывала на жизнь моя семья. Это такая же часть Галло, как наша кровь и наши кости. Мы мафиози.

Я никогда не сомневался в этом.

Но я думал, что у меня был выбор.

Я думал, что смогу обойти границы бизнеса, оставаясь при этом свободным, способным добиваться всего, чего захочу в жизни.

Я не осознавал, насколько сильно эта жизнь уже опутала меня своими цепями. Выбора никогда не было. Я был обречен быть втянутым в это так или иначе.

Конечно же, после того, как мне сломали колено и я потерял место в команде, мои братья начали все чаще и чаще звать меня на работу.

Когда была похищена Несса Гриффин, мы присоединились к Гриффинам в их вендетте против польской мафии. Той ночью я впервые выстрелил в человека.

Я не знаю, как описать тот момент. У меня в руке был пистолет, но я не ожидал, что действительно воспользуюсь им. Я думал, что был там для поддержки. Самое большее, как наблюдатель. Затем я увидел, как один из польских солдат наставил пистолет на моего брата, и инстинкт взял верх. Моя рука взметнулась вверх, пистолет был направлен прямо между глаз мужчины. Я нажал на курок, не задумываясь.

Он отлетел назад. Я ожидал что-то почувствовать: шок, ужас, вину.

Вместо этого я не чувствовал... абсолютно ничего. Это казалось неизбежным. Как будто мне всегда было суждено кого-то убить. Как будто это всегда было в моей жизни.

Именно тогда я понял, что на самом деле я не очень хороший человек.

Я всегда предполагал, что это так. Я думаю, что все так считают.

Я думал, что я теплее, чем мой брат Данте. Менее психопатичный, чем Неро. Более ответственный, чем Аида. Я считал себя добрым, трудолюбивым, хорошим человеком.

В тот момент я понял, что внутри меня есть насилие. И эгоизм тоже. Я не собирался жертвовать своим братом ради кого-то другого. И я, конечно, не стал бы жертвовать собой. Я был готов причинить боль или убить. Или намного хуже.

Это странно узнавать о себе так.

Я смотрю на своих братьев и сестру за столом. У всех на руках кровь, так или иначе. Глядя на них, вы бы никогда об этом не догадались. Ну, может быть, вы догадались бы об этом по Данте, его руки похожи на покрытые шрамами бейсбольные рукавицы. Они были созданы для того, чтобы разрывать людей на части. Если бы он был гладиатором, римлянам пришлось бы выставить его против льва, чтобы это был честный бой.

Но все они выглядят счастливее, чем я видел их годами. Глаза Аиды яркие и веселые, и она раскраснелась от вина. Она не могла пить, пока кормила грудью, поэтому она в восторге от возможности снова немного опьянеть.

У Данте такой довольный вид, как будто он уже сидит в каком-нибудь уличном кафе в Париже. Как будто у него уже начинается пенсия.

Даже Неро изменился. И я никогда не думал, что он тот, кто обретет счастье.

Он всегда был таким порочным и полным ярости. Я, честно говоря, думал, что он социопат, когда мы были подростками, казалось, он ни о ком не заботился, даже о нашей семье. Не совсем.

Затем он встретил Камиллу, и внезапно он стал совершенно другим. Я бы не сказал, что он хороший парень — он все еще чертовски безжалостен и груб. Но это чувство нигилизма ушло. Он более сосредоточен, чем когда-либо, более обдуман. Теперь ему есть что терять.

Аида говорит Данте:

— Ты собираешься учить французский?

— Да, — ворчит он.

— Я не могу этого представить, — говорит Неро.

— Я могу выучить французский, — говорит Данте, защищаясь. — Я не идиот.

— Дело не в твоем интеллекте, — говорит Аида. — Это твой акцент.

— Что ты имеешь в виду?

Она и Неро обмениваются удивленными взглядами.

— Даже твой итальянский акцент... не очень хорош, — говорит Аида.

— О чем ты говоришь? — Данте требует.

— Скажи что-нибудь по-итальянски, — подзадоривает его Аида.

— Хорошо, — упрямо говорит Данте. — Voi due siete degli stronzi. — Вы двое — придурки.

Предложение точное. Проблема в том, что Данте сохраняет свой прежний ровный чикагский акцент, поэтому это звучит, как «Voy doo-way see-etay deg-lee strawn-zee». Он похож на фермера со среднего Запада, пытающегося сделать заказ по меню в модном итальянском ресторане.

Аида и Неро разражаются смехом, и я сам не могу удержаться от легкого фырканья. Данте хмуро смотрит на всех нас, все еще не понимая этого.

— Что? — требует он. — Что здесь такого чертовски смешного?

— Тебе лучше позволить Симоне говорить, — говорит Аида между смешками.

— Ну, на самом деле я не жил в Италии! — Данте рычит. — Знаете, я также немного говорю по-арабски, а это больше, чем вы, двое болванов, — когда они не перестают смеяться, он добавляет: — Пошли вы, ребята! Я образованный.

— Такой же образованный, как йогурт, — говорит Неро, что заставляет их смеяться еще сильнее.

Я думаю, что Данте столкнул бы их головами в прежние времена, но теперь, когда он муж и отец, он выше их глупостей. Он просто качает головой и подает знак бармену, чтобы тот сделал еще один напиток.

Становление матерью не сделало Аиду спокойнее, чего бы то ни было. Видя, что Данте больше не собирается отвечать на ее поддразнивания, она смотрит через стол и фиксирует свои проницательные серые глаза на мне.

— У Себа дар к языкам, — говорит она. — Помнишь, когда мы возвращались с Сардинии, и ты думал, что должен был разговаривать с таможенниками по-итальянски? И они продолжали задавать тебе вопросы, чтобы убедиться, что ты действительно американский гражданин, а ты не сказал ничего, кроме Il mio nome è Sebastian²?

Это правда. Мне было семь лет, и я волновался из-за того, что все эти взрослые пялились на меня, лаяли на меня. Я так сильно загорел после лета в Италии, что, уверен, это выглядело так, будто мой отец похитил какого-то маленького островитянина с Коста Рей и пытался перевезти его через Атлантику.

Таможенники продолжали спрашивать: — Это ваша семья? Вы американец?

И я, по какой-то причине, решил, что должен ответить на их родном языке, хотя они говорили по-английски. В тот момент все, о чем я мог думать, это повторять: — Меня зовут Себастьян, — снова и снова.

Будь проклята Аида даже за то, что помнит это, ей самой было всего пять. Но она никогда не забывает чего-то неловкого, о чем может рассказать позже, в самое неподходящее время.

— Я хотел еще немного побыть в отпуске, — хладнокровно говорю я Аиде.

— Хорошая стратегия, — говорит она. — Тебе почти удалось остаться навсегда.

Я буду скучать по Данте. Я скучаю по всем ним, чем больше они углубляются в свою собственную жизнь.

Они могут выводить из себя и доставлять неудобства, но они любят меня. Они знают все мои недостатки и все мои ошибки, и они принимают меня в любом случае. Я знаю, что могу на них рассчитывать, если они мне действительно понадобятся. И я бы появился для них в любое время и в любом месте. Это сильная связь.

— Мы приедем навестить тебя, — говорю я Данте.

Он чуть заметно улыбается.

— Не все одновременно, пожалуйста, — говорит он. — Я не хочу отпугнуть Симону сразу после того, как мы наконец поженились.

— Симона любит меня, — говорит Аида. — И я уже подкупом прокладываю себе путь в сердца ваших детей. Ты знаешь, что это путь к тому, чтобы стать любимой тетей — дарить им громкие и опасные подарки, которые их родители не разрешили бы.

— Должно быть, поэтому тебе нравился дядя Франческо, — говорю я. — Он дал тебе лук и стрелы.

— Верно, — говорит Аида. — И я всегда его обожала.

Я тоже. Но мы потеряли дядю Франческо через два года после этого конкретного подарка. Братва отрезала ему пальцы и подожгла его, когда он был еще жив. Это вызвало двухлетнюю кровавую бойню с русскими. Мой отец был в такой ярости, какой я никогда раньше не видел. Он выгнал их с их территории в западной части города, убив восьмерых их людей в отместку. Я не знаю, что он сделал с bratok, который бросил спичку в дядю Франческо, но я помню, как он вернулся домой той ночью в своей рубашке, пропитанной кровью до такой степени, что больше не было видно ни одного квадратного дюйма белого хлопка.

У меня все еще есть мой любимый подарок от моего дяди: маленький золотой медальон Великомученика Евстафия. Я ношу его каждый день.

Дядя Франческо был хорошим человеком: забавным и обаятельным. Увлеченный всем. Он любил готовить и играть в теннис. Он брал нас с Неро на корт и играл двое против одного, каждый раз выигрывая нас. Он не был высоким, но он был плотным и жилистым, и он мог нанести удар в самый дальний угол площадки, так что мяч касался линии, все еще оставаясь в зоне. Выиграть было невозможно. Мы с Неро потели и тяжело дышали, клянясь, что это будет игра, когда мы, наконец, победим его.

Иногда мне хочется, чтобы он вернулся к нам на день, чтобы он мог увидеть, как мы все выглядим взрослыми. Чтобы мы могли поговорить с ним, как равные.

Я желаю того же в отношении моей матери.

Она так и не увидела, кем мы стали.

Интересно, была бы она счастлива?

Ей никогда не нравилась жизнь мафии. Она игнорировала, притворившись, что не знает о том, что делал ее муж. Она была пианисткой, когда мой отец впервые увидел ее, играющей на сцене. Он неустанно преследовал ее. Он был намного старше ее. Я уверен, что она была впечатлена тем, что он говорил на трех языках, был начитан и хорошо образован. И я уверен, что его аура власти произвела на нее впечатление. Мой отец уже был главным доном Чикаго. Одним из самых влиятельных людей в городе. Ей нравилось то, кем он был, но не то, чем он занимался.

Что бы она подумала о нас? О том, что мы сделали?

Мы только что завершили масштабную застройку недвижимости на Южном Берегу. Смотрела бы она на это с благоговением или думала бы, что каждое из этих зданий было построено на кровавые деньги? Восхитилась бы она сооружениями, которые мы создали, или представила бы скелеты, погребенные под их фундаментами?

Бармен приносит напиток Данте.

— Могу я сделать для кого-нибудь еще? — он спрашивает нас.

— Да! — Аида говорит сразу.

— Хорошо, — соглашается Неро.

— Не для меня, — говорю я. — Я собираюсь уходить.

— Куда ты спешишь? — Неро говорит.

— Никуда, — я пожимаю плечами.

Я не знаю, как выразить, что я чувствую нетерпение и неловкость. Может быть, я ревную Данте, уезжающего в Париж со своей женой. Может быть, я также завидую Аиде и Неро. Они кажутся уверенными в своем пути. Счастливы в своей жизни.

Я нет. Я, блять, не знаю, что я делаю.

Данте встает, чтобы выпустить меня из кабинки. Прежде чем я уйду, он обнимает меня. Его сильные руки почти ломают мне ребра.

— Спасибо, что пришел сегодня, — говорит он.

— Конечно. Присылай нам открытки.

— К черту открытки. Пришли мне шоколад! — Аида выходит из себя.

Я слегка машу ей, и Неро тоже.

— Она давно не пила вина, — говорю я Неро. — Тебе лучше отвезти ее домой.

— Я сделаю это, — говорит Неро, — но если тебя стошнит в моей машине, я, блять, прирежу тебя, Аида.

— Я бы никогда, — говорит Аида.

— Такое уже было раньше, — рычит Неро.

Я оставляю их в кабинке, направляясь в теплый чикагский вечер. Сейчас лето, даже в десять часов вечера жара едва начинает спадать.

Мы близко к реке. Я мог бы пойти домой пешком по улице Рэндольф, но вместо этого иду по набережной, минуя все рестораны с гирляндами, отражающихся в темной воде. Я перехожу реку Норт, где улицы тише и не так ярко освещены. Я прогуливаюсь, засунув руки в карманы. Это хороший район, и я 6 футов 7 дюймов. Я не беспокоюсь, что меня ограбят.

Тем не менее, когда я слышу крик, я напрягаюсь и оглядываюсь в поисках источника шума.

Примерно в пятидесяти ярдах дальше по тротуару я вижу светловолосую девушку, борющуюся с мужчиной в темной одежде. Он здоровенный, с татуировкой в виде стрелы на бритой голове. Кажется, он пытается запихнуть ее в открытый багажник своей машины.

Девушка выглядит так, словно направлялась на вечеринку, на ней короткое платье и заоблачные каблуки. Каблуки не помогают ей удерживать равновесие, в то время как мужчина поднимает ее с ног и пытается швырнуть спиной в багажник. Она высвобождает руку и сильно бьет его по лицу, достаточно сильно, чтобы я мог услышать удар. Он отвечает ей еще более сильной пощечиной.

Это действительно выводит меня из себя. Прежде чем я успеваю подумать, что делаю, я бегу по тротуару, бросаясь прямо на него.

Как только ему удается запихнуть ее в багажник, прежде чем он успевает закрыть крышку, я врезаюсь в него сбоку. Я сильно бью его плечом, отчего он отлетает к кованому забору.

Он врезается в забор, но мгновение спустя снова поднимается на ноги, приближаясь ко мне, размахивая кулаками.

На самом деле у меня не так уж много опыта в драках, я участвовал всего в трех или четырех боях, в то время как Неро, вероятно, участвовал в сотне. Но я, блять, большой с длинным охватом. И с двумя старшими братьями ты кое-чему научишься.

Парень бросается на меня молниеносно, размахивая кулаками. Я держу руки поднятыми, блокируя большинство его ударов по моему лицу. Он бьет меня пару раз по телу, и это не очень приятно. Я жду, когда он откроется. Когда он посылает еще один дикий правый удар мне в лицо, я отступаю в сторону и бью его в глаз левой. Это откидывает его голову назад. Он все еще приближается ко мне, но не так уверенно.

У него широкое, уродливое лицо. Обесцвеченные зубы. Его кожа цвета сырого хлебного теста. Он в ярости, рычит на меня. Потею и тяжело дышу, пока он продолжает ударять меня по челюсти, но не достает меня.

Я не в ярости. На самом деле, я чувствую себя более холодным и расчетливым с каждым моментом. Я чувствую, что анализирую его, как персонажа видеоигры. Ищу лучший и самый быстрый способ уничтожить его.

Я начинаю бить его снова и снова по лицу и животу. Каждый удар кажется твердым и приносящим удовлетворение, как удар по тяжелой груше. Каждый стон боли этого мудака вызывают у меня вспышку удовольствия.

Он наносит мне удар в губу, и я ощущаю вкус крови во рту. Это просто бесит меня еще больше. Я хватаю его за лицо, как будто подбираю баскетбольный мяч, и ударяю его головой о забор. Я повторяю это три или четыре раза, пока свет не гаснет в его глазах, и он оседает на тротуар. Я даже не потрудился смягчить его падение.

Светловолосая девушка выбралась из багажника. Увидев нападавшего без сознания на тротуаре, она подбегает и пинает его в живот.

— Chtob u tebya hui vo Ibu vyros! — кричит она, отводя ногу на высоком каблуке и снова пиная его.

Честно говоря, я вроде как забыл о девушке на минуту, пока выбивал дерьмо из этого парня. Теперь я оборачиваюсь и впервые по-настоящему смотрю на нее.

Она высокая, и это о чем-то говорит с моей точки зрения. На этих каблуках она должна быть больше шести футов. С пылающим яростью лицом она похожа на мстительную валькирию. Она белокурая, ее волосы собраны в высокий хвост на макушке. Черты ее лица резкие и экзотические: высокие скулы, миндалевидные глаза, полные губы, ослепительно белые зубы. И ее тело...

Мне становится плохо при мысли о том, что какой-то чувак только что пытался ее похитить. Но практически невозможно не заметить фигуру амазонки, облаченную в это облегающее платье. Полная грудь, тонкая талия, ноги длиной в милю... Мне трудно снова поднять глаза на ее лицо.

— Ты в порядке? — я спрашиваю ее.

Ее левая щека покраснела и распухла в том месте, где мужчина ударил ее. Я вижу следы его пальцев на ее лице.

— Я в порядке! — сердито говорит она. У нее легкий акцент. Я почти уверен, что минуту назад она кричала по-русски.

— Что ты сказала парню? — я спрашиваю ее.

— Что?

— Когда ты пнула его… что ты говорила?

— О, — она нетерпеливо качает головой. — Это означает... что-то вроде «Чтоб у тебя на лбу вырос хуй».

Я фыркаю.

— Правда?

— Да, — говорит она, хмуро глядя на меня. — Это очень распространенное оскорбление в России. Очень грубое, поверь мне. Ему бы не понравилось, если бы он мог услышать, что я сказала.

— Ну, он ни хрена не услышит, — говорю я. — Но он все равно это заслужил.

— Он заслуживает кастрации! — говорит девушка, плюя на тротуар рядом со своим поверженным противником. Забавно… плеваться — это совсем не то, что подобает леди. Но я нахожу это странно привлекательным. Это кажется диким и чуждым, как будто она принцесса-воительница.

Кстати об этом...

— Ты знаешь, кто он? — я спрашиваю ее. — Почему он тебя пытался украсть?

Девушка издает резкий, пренебрежительный звук.

— Ты не поймешь, — говорит она.

Это вызывает у меня любопытство.

— Почему бы тебе не испытать меня? — я говорю.

Она оглядывает меня с ног до головы, как будто пытается разгадать меня. Наконец она пожимает плечами, возможно, думая, что обязана мне объясниться.

— Мой отец — могущественный человек, — говорит она. — У него много врагов. Полагаю, этот вот подумал, что вместо него будет легче напасть на меня.

— Кто твой отец? — я спрашиваю ее.

— Алексей Енин, — говорит она, не ожидая, что я узнаю это имя.

Я знаю его. Он глава братвы в Чикаго. Или, я должен сказать, он новый босс, после того, как Гриффины убили старого.

— Как тебя зовут? — я спрашиваю ее.

— Елена Енина, — говорит она, гордо вздергивая подбородок.

— Себастьян Галло, — говорю я ей. Я не вижу ни проблеска узнавания в ее глазах. Кажется, она не знакома с моей семьей.

Вместо этого она снова оглядывает меня с ног до головы с недоверчивым выражением на лице.

— Почему ты такой огромный? — она требует, как будто быть таким высоким подозрительно.

— Генетика, — говорю я вежливо.

— Нет, — она качает головой. — Ты знаешь, как сражаться. Чем ты занимаешься?

— Типо работы?

— Да, конечно, типо работы, — огрызается она.

Меня забавляет, что эта девушка едва ли выглядит благодарной за то, что я помог ее спасти. Вместо этого она надменная и властная.

Однако я не знаю, как ответить на ее вопрос.

В последнее время я много работал. Семейными делами. Управлением нашей подпольной игорной сетью, решением различных проблем, возникающих в наших ресторанах и клубах. Также выполняю кое-какую работу над проектом Южный Берег, хотя Неро в основном взял это на себя.

— Моя семья владеет несколькими предприятиями, — говорю я неопределенно. — Рестораны и все такое прочее.

— Хм, — говорит девушка, все еще с подозрением.

— Куда ты направляешься? — я спрашиваю ее. — Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?

— Почему бы и нет, — говорит она, как будто делает мне одолжение. — Это недалеко.

— Секундочку, — говорю я.

Я хватаю нападавшего за рубашку и поднимаю его, его голова безвольно болтается. Я бросаю его в багажник его собственной машины и захлопываю крышку.

— Он может наслаждаться, выбираясь оттуда, когда проснется, — говорю я.

Девушка издает короткий смешок.

— Так, так, — говорит она. — С таким лицом я думала, что ты хороший мальчик.

— Таким лицом? — я ухмыляюсь.

— Да. Гладкие щеки. Большие глаза. Мягкие локоны. Как у маленького ребенка, — говорит она.

Я могу сказать, что она пытается меня завести, но мне похуй.

— Я думаю, ты выглядишь, как викинг, — говорю я ей.

Она не хочет улыбаться, но я думаю, ей это нравится.

Я замечаю, что ее глаза необычного цвета, скорее фиолетовые, чем голубые. Очень эффектно смотрится на фоне ее светлых волос и бледной кожи. Я никогда не встречал такой женщины. Она не похожа ни на кого, кого я видел.

— Итак, куда мы направляемся?

— Что это за мы? — спрашивает она.

— Это вечеринка? — я упорствую. — Я люблю вечеринки.

— Тебя не приглашали, — говорит она, и на ее полных губах играет намек на улыбку.

— Держу пари, ты могла бы меня туда провести.

— Может быть, — говорит она. — Если бы ты был моей парой.

Я смотрю на нее сверху вниз, теперь улыбаясь во весь рот.

— Да? — я говорю. — Что я должен сделать, чтобы пойти с тобой на свидание?

2. Елена

Себастьян провожает меня три квартала до вечеринки. Он очень красив, я это признаю, хотя меня никогда не воспитывали так, чтобы симпатичный мальчик смог вскружить мне голову. В России красота про женщин. Власть про мужчин.

Что меня впечатляет, так это его рост. Я никогда не видела мужчину, который заставил бы меня чувствовать себя маленькой. Даже на каблуках Себастьян возвышается надо мной. Мне приходится задирать подбородок, чтобы смотреть ему в лицо.

Я всегда любила и ненавидела собственный рост. Мне нравится чувствовать себя сильной. Но я ненавижу то, как все хотят это прокомментировать, как будто они первые, кто заметил. Их шутки неоригинальны, а то, как их взгляды скользят по мне, еще хуже. Они хотят в коллекцию меня, как будто я карточка, которая дополнит их набор.

Но, конечно, я недоступна для коллекции.

Я дочь Алексея Енина, пахана Чикагской братвы. Мой отец найдет мне подходящую пару, когда придет время.

Я не в восторге от этого. Судя по тому, что я видела, брак не кажется счастливым институтом. Слишком много мужчин избивают своих жен, контролируют каждый момент дня и заводят любовниц, когда им заблагорассудится.

В России избиение жены не считается преступлением. Это уголовное преступление, только если ей требуется госпитализация. Возможно, вам придется заплатить небольшой штраф, но он выплачивается правительству, а не женщине.

Я много раз наблюдала, как мой отец бил мою мать. А она была хорошей женой.

Я не думаю, что буду очень хорошей женой.

Я не очень хорошая дочь. По крайней мере, так говорит мне отец.

Я думаю, что лучше быть умной, чем хорошей.

Мы прибываем в дом на улице Мэдисон, где Гриша устраивает вечеринку. Гриша — мой троюродный брат. Ему нравятся красивые девушки, быстрые машины и дорогие наркотики. Я бы не сказала, что мы близкие друзья, но мне разрешено приходить к нему домой, потому что он член семьи.

Сегодня вечером он празднует свой двадцать шестой день рождения. На прошлой неделе мне исполнилось двадцать пять. Не было никакой вечеринки, мой отец просто холодно посмотрел на меня и сказал, что я старею. Он часто говорил это моей матери:

— Мужчины стареют, как вино; женщины стареют, как молоко.

Что ж, теперь она стареет, как слоновая кость, потому что она в гробу.

Повезло тебе, отец. Тебе не придется обижаться на морщины на ее лице.

Вот о чем я думаю, поднимаясь по ступенькам к дому Гриши. Это заставляет меня нахмуриться, так что, когда его друг Андрей открывает дверь, он вздрагивает и говорит:

— Ты выглядишь так, как будто собираешься кого-то убить, Елена.

— Я могла бы, — говорю я, протискиваясь мимо него в дом.

Себастьян следует за мной. Он не кажется смущенным, приходя в дом, где он никого не знает. Думаю, такого крупного мужчину нелегко запугать.

В доме темно, комнаты освещены только синими дорожными фонарями, которые придают каждому инопланетный вид. Музыка пульсирует. Воздух влажный от тепла тел.

Deep End — Foushee

Я нахожу Гришу. Он уже наполовину пьян. Его обычно зачесанные назад волосы падают на глаза, а рубашка наполовину расстегнута, чтобы показать голую грудь и коллекцию золотых цепей.

Он обнимает меня за плечи и крепко целует в щеку.

— Вот она, — говорит он по-русски. — Моя маленькая Эльза.

— Не называй меня так, — огрызаюсь я по-английски.

— Я думал, ты сказала, что тебя зовут Елена? — Себастьян спрашивает.

— Он имеет в виду Эльзу из Холодного сердце, — говорю я, закатывая глаза.

— Ты собираешься превратить меня в лед? — Себастьян говорит легкомысленно.

— Она могла бы, — говорит Гриша. — Ей не нравятся мужчины. Совсем как Эльзе.

— Ты мне нравишься, — ласково говорю я Грише. — Но тогда ты не очень-то мужчина.

Гриша смеется и делает еще один глоток своего напитка. Он пьет прямо из бутылки «Столичная Элита».

— Хочешь немного? — он говорит мне.

— Конечно, — вызывающе говорю я. Здесь полно людей, которые настучат на меня за пьянство, но в данный момент мне действительно похуй. Я делаю большой глоток, наслаждаясь ярким цитрусовым вкусом дорогой водки Гриши. Я могла бы искупаться в ней.

Гриша косится на Себастьяна.

— Ты выглядишь знакомо, — говорит он.

Себастьян кивает, как будто он часто это слышит.

— Я играл защитником за Чикагский университет, — говорит он.

Гриша качает головой.

— Нет, нет, — говорит он. Затем он щелкает пальцами. — Ах! Я знаю твоего брата Неро. Однажды мы гоняли вместе.

Себастьян ухмыляется.

— Ты выиграл?

Гриша хмурится.

— Нет! Он хитрый ублюдок. Отнял у меня двадцать тысяч.

— Это похоже на Неро, — соглашается Себастьян.

Мне надоел мой кузен, и я оттаскиваю Себастьяна от Гриши. Если я позволю ему, Гриша будет рассказывать о дрег-рейсинге всю ночь напролет. И я слышала более чем достаточно на эту тему.

Я бы предпочла услышать больше о другой теме, упомянутой Себастьяном.

— Ты спортсмен? — я спрашиваю его.

Он качает головой.

— Больше нет.

Я впервые вижу, как улыбка сползает с его лица.

— Ты играл в баскетбол?

— Да, — говорит он.

— Ты был хорош?

— Да, — говорит он без высокомерия. — Довольно неплох.

— Почему ты ушел?

Он колеблется всего долю секунды.

— Мне это наскучило.

Хм. Я думаю, что этот хороший мальчик Себастьян просто солгал мне.

Эта сильная тяга водки начинает оказывать на меня влияние. Я чувствую, как приятное тепло разливается по моей груди. Мое настроение немного улучшается.

— Ты хочешь выпить? — я спрашиваю Себастьяна почти дружелюбным тоном.

Мы направляемся на кухню, где у Гриши разложен настоящий рог изобилия алкоголя: ликер, тоник, пиво всех сортов и ужасающе выглядящий пунш, который я не стала бы пить даже ради спасения своей жизни.

— Что тебе нравится? — я спрашиваю.

— Ты когда-нибудь пила текилу? — Себастьян спрашивает меня.

Я морщу нос.

— Это похоже на Тихуану³?

Себастьян только посмеивается.

— Это не так уж плохо, — говорит он. — Ты просто должна пить ее правильно.

Он хватает меня за руку, его большие, теплые пальцы смыкаются вокруг моих. Это самонадеянно, но я позволяю это из любопытства. Он тянет меня к столешнице, где я вижу несколько бутылок Патрон.

Себастьян наливает каждому из нас по рюмке. Я подхожу, чтобы поднять ее, и он говорит:

— Подожди.

Он берет мою руку и переворачивает ее, обнажая мое запястье. Затем он прикасается губами к нежной плоти, где под кожей проступают голубые вены. Он целует меня там. Это всего лишь краткий поцелуй, но я чувствую полноту его губ и удивительный жар его рта. От этого у меня по всей руке пробегает дрожь. Он смотрит на меня темными и глубокими глазами из-под густых бровей.

— Теперь соль, — говорит он.

Он берет солонку и посыпает мне на запястье соль. Она прилипает к месту, которого касались его губы.

— Вот так, — говорит Себастьян.

Он слизывает соль с моего запястья. Его язык шершавый и горячий. Он выпивает одним глотком, затем откусывает дольку лайма. Затем он с размаху ставит свою рюмку.

— Попробуй так, — говорит он мне.

Мы стоим очень близко друг к другу на кухне. Его метод нелеп. Но я не могу отрицать, что мое сердце колотится, и я чувствую странное побуждение сделать именно так, как он сказал. В его движениях есть своего рода элегантность, я хочу посмотреть, смогу ли я ей подражать.

Я беру его за руку, которая почти вдвое больше моей. У него возмутительно длинные пальцы. Бьюсь об заклад, он мог бы сыграть на пианино две октавы.

Я переворачиваю его руку и вижу гладкое запястье, худое и коричневое, с тянущимися вверх по предплечью сухожилиями. Я подношу его запястье к своему рту и прижимаюсь губами к его коже. Я посыпаю влажный участок солью. Затем, глядя Себастьяну прямо в глаза, я провожу языком по его руке. Я чувствую, как дрожит его плоть, и я вижу, как подергивается его челюсть. Я ощущаю привкус соли.

Я выпиваю, дополняя лаймом. Вкус все еще ужасный, хотя, в общем, не такой плохой, как обычно.

Интересно, почувствовала бы я вкус текилы на его губах, если бы поцеловала Себастьяна?

Конечно, я не собираюсь его целовать.

Но я замечаю, что мой взгляд задерживается на его губах, полных и прекрасной формы. Я никогда не видела человека с таким лицом. Своими густыми темными кудрями вокруг лица он напоминает мне святого с картины маслом.

Он так не похож на boyeviks, которых я обычно вижу. Сначала это вызвало у меня презрение. Но теперь я нахожу себя... заинтригованной.

— Хочешь потанцевать? — Себастьян спрашивает меня.

В гостиной полно людей, которые трутся друг о друга. Дом Гриши состоит из пяти этажей. Дом в ужасном состоянии, потому что он постоянно устраивает вечеринки и постоянно выводит из себя своих домработниц, так что они увольняются, и ему приходится нанимать другую.

Я знаю всех друзей Гриши. Я не хочу танцевать с Себастьяном под их бдительными взглядами.

Если бы мы поднялись наверх, то обнаружили бы, что люди трахаются во всех доступных комнатах или играют в блэк-джек на уровне выше. На крыше Гриша установил сауну, достаточно большую, чтобы вместить восьмерых, и большую гидромассажную ванну рядом с ней. Он не пускает девушек в горячую ванну, если они не топлесс.

Ничто из этого не звучит привлекательно для меня. Вместо этого я говорю: — Пошли, — и тащу Себастьяна в направлении подвала.

Подвал не достроен, поэтому мало кто хочет туда спускаться. С потолка свисают голые лампочки. Пол цементный. Здесь намного прохладнее, чем наверху. Пахнет сыростью, а потолок над головой тревожно стучит, как будто он может рухнуть под весом всего, что находится наверху.

Себастьяну приходится пригнуть голову, чтобы спуститься по лестнице.

Я нахожу выключатель света, окруженный голым металлом без какой-либо подходящей крышки, и поднимаю его. Лампочки потрескивают, отбрасывая свет раскачивающимися кругами.

— Ты играешь в бильярд? — я небрежно спрашиваю Себастьяна.

— Иногда, — говорит он.

Я снимаю со стены два кия, передавая более длинную Себастьяну. Я беру свою любимую.

— Как насчет дружеского пари? — я спрашиваю его.

— Конечно, — говорит Себастьян. — Сколько стоит дружелюбие?

— Как насчет сотни для начала?

Он издает низкий свист.

— Дай мне посмотреть, сколько у меня есть.

Он достает бумажник, который выглядит довольно толстым. Он вытаскивает стодолларовую купюру, не показывая остальной налички. Если бы Гриша доставал, он бы обязательно показал мне, сколько именно у него есть.

Себастьян кладет банкноту на полированную деревянную перекладину бильярдного стола.

— А как насчет тебя? — поддразнивает он. — Откуда мне знать, что у тебя есть деньги?

— Ты не увидишь моих денег, — сообщаю я ему. — Ни сейчас, ни после.

Себастьян смеется.

— Мне нравится уверенность, — говорит он.

Он собирает шары, и я занимаю позицию для брейка. Я аккуратно разбиваю, посылая шарики рикошетом во все стороны по гладкому зеленому фетру. Я выстраиваю свой кий на 9, чтоб ударить 11 шар. Я чувствую взгляд Себастьяна на своем теле, когда наклоняюсь над столом. Мне приходится долго наклоняться из-за моих каблуков. Я чувствую, как задирается моя юбка.

Я ловко бью, сильно посылая его в 11, чуть левее центра. 11 срезается вправо, закручивается прямо в боковую лузу, приземляясь с приятным стуком. Не останавливаясь, я выбиваю также 13 и 14.

— Ох-ох, — тихо говорит Себастьян. — Я думаю, у меня проблемы.

Я на дюйм промахиваюсь со своим следующим ударом. Себастьян осматривает стол. Быстро и плавно он выбивает 2 и 4. Его большие руки устойчивы, когда он разводит пальцы по фетру, стабилизируя свой кий. Ему достаточно бросить взгляд на мяч, чтобы рассчитать угол.

Он невероятно точен и невероятно уверен в себе. Он также выбивает 1 и 5, прежде чем потерять 3.

Я не осознавала, что затаила дыхание. Я знаю, что если я пропущу еще хоть один удар, у меня, вероятно, не будет другого шанса.

Нахмурившись, я подхожу к столу, как к полю битвы. Я представляю, куда приземлится шар после каждого удара, чтобы убедиться, что я не попаду впросак. Как только я уверена в своей стратегии, я выбиваю 10, 12 и 15 в быстрой последовательности.

Теперь остался только 8. Он прижат к 3 Себастьяна. Они оба довольно близки к левой угловой лузе. Я боюсь, что столкну их вместе, если не буду осторожна.

Я осторожно прицеливаюсь. Я разделяю шары, загоняя 8 в лузу и отталкивая 3 в сторону. Шар откатывается слишком далеко, дрожа на краю. Если она тоже упадет, я проиграю игру. Но она остается на месте.

Я беру стодолларовую купюру Себастьяна и засовываю ее в свой лифчик.

— Я выиграла, — говорю я.

— Я думаю, что меня только что обманули, — говорит Себастьян.

— Это было бы не в первый раз, — говорю я.

Мужчины всегда переоценивают свои навыки. И недооценивают мои.

— Может, нам еще разок? — Себастьян говорит.

— Удваиваем или нет?

— Я не уверен, что у тебя есть деньги, — говорит Себастьян с дерзкой улыбкой. — Кроме той, что ты забрала у меня. Как насчет... за каждый шар, который я выбиваю, ты снимаешь часть одежды. И я делаю тоже самое.

Я усмехаюсь, качая головой в его сторону. Это прозрачная уловка.

С другой стороны... я не могу устоять перед искушением унизить его еще больше. Я бы хотела выиграть игру, пока он стоит в одних боксерах.

— Хорошо, — говорю я. — Но я разбиваю.

— В прошлый раз ты разбивала, — указывает Себастьян.

— Прими это или отступи.

— Я приму это, — говорит он низким и решительным голосом.

Себастьян снова выстраивает шары, и я занимаю позицию на другом конце стола. Я разбиваю, хотя и не так чисто, как в прошлый раз. В боковую лузу попадает только один шар - 3, и то с трудом. Я бросаю взгляд на Себастьяна.

— Это первый, — говорю я.

— Мы считаем разбивание? — спрашивает он.

— Конечно, мы считаем.

— Достаточно справедливо, — Себастьян пожимает плечами.

Скрестив руки перед собой, он хватает низ своей черной футболки и стягивает ее через голову. Я не могу оторвать глаз от того, как он обнажает свой длинный, худощавый торс, сильно загорелый и бугрящийся мышцами. Он даже в лучшей форме, чем я ожидала. Его плечи и грудь толстые и налитые, мышцы живота сокращаются до самого низа. Дорожка темных волос ведет от его пупка к поясу джинсов. Мои глаза следят за ними до конца.

Когда я снова смотрю, он ухмыляется мне.

— Нравится то, что ты видишь? — говорит он.

Я презрительно перекидываю свой конский хвост через плечо, снова поворачиваясь лицом к бильярдному столу.

Не знаю, был ли тому причиной вид Себастьяна или моя собственная поспешность продолжить игру, но я пропускаю следующий удар. Что еще хуже, шар закатывается в лузу, так что Себастьян может расположить его за линией, где ему заблагорассудится.

— B`lyad! — я раздраженно ругаюсь.

Меня еще больше раздражает самодовольное выражение Себастьяна, когда он занимает свое место во главе стола. Даже не целясь, он опускает 10.

— Твоя очередь, — говорит он.

Он имеет в виду, что моя очередь раздеваться, а не играть. Раздраженная, я снимаю левую туфлю. Это Маноло Бланик, и мне не хочется снова надевать их, если я испачкаю ноги пыльным бетоном.

Себастьян также опускает 12.

— Я не могу допустить, чтобы ты стояла криво, — он ухмыляется.

Я снимаю правую туфли. Теперь мое сердце учащенно бьется. Я планировала вести игру, а не подставлять себя под удар. Не могу поверить, что я промахнулась.

Себастьян выбивает 15 в угловую лузу.

Нахмурившись, я снимаю резинку со своего хвоста, чтобы мои волосы свободно рассыпались по плечам.

— Я не уверен, что это считается одеждой, — говорит Себастьян.

— Да, я считаю, — шиплю я.

— Как скажешь, — он легко выбивает 14.

Черт.

Мне следовало надеть гораздо больше слоев, прежде чем я соглашаться на эту игру.

Медленно я завожу руку за спину и расстегиваю молнию на платье. Это мини-платье цвета синего электрик, которое изначально почти ничего не прикрывало.

Я спускаю бретельки, позволяя платью упасть к моим ногам. Теперь очередь Себастьяна опустить челюсть.

Его реакция, по крайней мере, удовлетворяет. Он выглядит слегка ошеломленным, как будто его только что ударили по голове. Он даже не притворяется, что не позволяет своим глазам блуждать по моему телу в черном шелковом лифчике и трусиках.

Надеюсь, моя фигура произведет на него такой же эффект, и он пропустит следующий удар.

Вместо этого происходит обратное. Себастьян смотрит на бильярдный стол с новым уровнем сосредоточенности. Раньше он дурачился… теперь он предельно серьезен. Он хочет выиграть эту игру.

Его следующий удар коварен. Из-за того, что на пути стоят мои вещи, у него нет чистого удара. Ему приходится отбивать 9 от стены, чтобы загнать ее в боковую лузу.

Он бьет по мячу немного не по центру, и на секунду мне кажется, что он промахнется. Но она задевает край лузы и падает внутрь.

Себастьян молча поворачивается ко мне лицом.

Я не знаю, почему я так нервничаю.

Я не хотела, чтобы игра зашла так далеко.

Я внезапно осознаю, какой он высокий, особенно теперь, когда я не на каблуках. Я осознаю, что мы здесь одни, в этом тускло освещенном помещении, с музыкой, грохочущей так громко над головой, что никто нас не услышит. Глаза Себастьяна кажутся темными с глубокими тенями.

Пари есть пари.

Мои руки дрожат, когда я тянусь за спину, чтобы расстегнуть лифчик.

— Подожди, — говорит Себастьян.

Он пересекает пространство между нами двумя большими шагами. Он смотрит мне в лицо. Он еще не прикасался ко мне, но я чувствую жар, исходящий от его обнаженной груди. Я прижата к бильярдному столу, больше нет места для отступления.

— Тебе не обязательно раздеваться, — говорит он.

Я облизываю губы.

— Мы заключили сделку.

— Мне все равно, — говорит он. — Я хочу кое-чего другого…

Я смотрю ему в глаза, вижу золотые искорки в карих радужках, вижу, какие густые и темные у него ресницы.

— Что? — я шепчу.

Он опускает свои губы к моим.

Он целует меня теплыми губами с легким привкусом соли и лайма. Его губы даже мягче, чем казались на моем запястье, но поцелуй не нежный. Это глубоко и голодно.

Его правая рука находит мое бедро, а левая проскальзывает под мои волосы, чтобы обнять меня сзади за шею, притягивая меня ближе к нему.

Кажется, что весь мир исчезает с этим поцелуем. Я не чувствую холодного бетона под ногами и не слышу музыки, гремящей над головой. Все, что я слышу, это биение моего сердца, грохочущего в ушах, пока я, кажется, парю в пространстве.

Затем мы останавливаемся, и я снова в подвале.

— Должны ли мы закончить игру? — Себастьян спрашивает меня.

— Нет, — я качаю головой. — Я должна вернуться домой.

Он выглядит разочарованным, но не угрюмым. Он помогает мне собрать платье и туфли, чтобы я могла снова привести себя в порядок.

— Не забудь свою майку, — говорю я ему.

— О, — смеется он. — Верно.

Как только мы готовы, Себастьян следует за мной обратно наверх. Он ждет, пока я вызываю Uber, и даже предлагает поехать со мной до дома.

— Просто за компанию, — говорит он.

Я качаю головой.

— Моему отцу бы это не понравилось.

— Ты все же дашь мне свой номер, не так ли? — спрашивает он меня.

Я долго колеблюсь. Я знаю, что я должна делать, но внезапно мне не хочется этого делать.

— Да, — говорю я. — Я дам.

Себастьян с довольным видом записывает номер в телефон.

— Скоро поговорим, — говорит он.

Я возвращаюсь домой, мой желудок скручивается.

Мой отец купил этот массивный каменный особняк два года назад, когда он приехал сюда, чтобы заменить Колю Кристоффа на посту главы Братвы. Он никогда не спрашивал моего брата или меня, хотим ли мы переехать из Москвы в Чикаго. Ему было наплевать на то, что мы думали.

Я вижу огни по всему главному этажу.

Он ждет меня.

Ворота безопасности автоматически разъезжаются, и я говорю водителю ехать до самой входной двери. Он выглядит слегка напуганным этим домом.

— Ты живешь здесь? — он говорит.

— Да, — отвечаю я. — К сожалению.

Я вылезаю из машины. Иов открывает дверь прежде, чем я успеваю коснуться ручки. Его лицо в синяках, и он слегка сгорблен, как будто у него могло быть сломано ребро.

— Тебе не нужно было меня пинать, — кисло говорит он.

— Ты слишком сильно ударил меня! — я говорю.

Я протискиваюсь мимо него, мне не терпится попасть в дом. Я устала и хочу лечь спать.

Но сначала я должна поговорить со своим отцом.

Он бесшумно входит в прихожую, одетый в бархатные тапочки, шелковую пижаму и длинный халат с поясом. Его седая борода аккуратно причесана, как и густые седые волосы, спускающиеся до плеч. Он похож на средневекового короля. Из тех, кто без колебаний вторгся бы в страну.

— Как все прошло? — он спрашивает меня.

— Именно так, как ты сказал, — отвечаю я.

Едва заметная улыбка приподнимает уголки его губ.

— Ты заинтересовала его?

— Конечно, — говорю я.

Теперь он действительно улыбается, показывая свои ровные зубы цвета кости.

— Хорошо, — говорит он. — Молодец, moya doch.

3. Себастьян

Я не могу перестать думать о Елене.

Я никогда не видел женщину такой свирепой, такой надменной или такой совершенно великолепной.

У меня нет проблем с девушками. Когда я был звездой команды, они буквально набрасывались на меня после каждой игры. На одной из вечеринок я попросил чирлидершу сделать сальто назад у меня на коленях. Она была немного пьяна и ударила меня каблуком, но я все равно позволил ей сделать мне минет, чтобы загладить вину.

Даже сейчас нетрудно подцепить девушку в клубе или на вечеринке.

Но это все, что это значит… быстрая встреча. Несколько свиданий, много секса, а затем я перехожу к следующей, как только моя голова поворачивается в другом направлении.

На самом деле у меня никогда не было девушки. Никогда не хотел. Сначала потому, что я был слишком сосредоточен на спорте, а позже потому, что я кипел от разочарования, чувствуя, что ненавижу всех и вся.

Это... это другое.

Я хочу эту девушку.

Я ужасно хочу ее.

Я должен был позволить ей снять лифчик. Поверьте мне, я хотел увидеть эти обнаженные сиськи достаточно близко, чтобы их можно было потрогать. Я остановил ее, только потому что чувствовал себя немного виноватым за то, что подставил ее. И еще, теперь, когда я знаю, кто ее отец, я должен быть осторожен.

На данный момент мы не в лучших отношениях с русскими.

Чикагская братва переживает тяжелый период. И многие их проблемы могут быть прямо или косвенно связаны с моей семьей.

Наши территории пересекаются. Иногда нам удавалось сотрудничать и сохранять мир. В других случаях у нас были стычки, в результате которых погибали некоторые из их людей или некоторые из наших. Склады взрывались, товары похищались, солдаты арестовывались.

Все это можно было бы забыть.

Но теперь они потеряли двух своих боссов, и я не думаю, что это осталось незамеченным в Москве.

В первом не было нашей вины. Аджо Арсеньев угодил в федеральную тюрьму, когда допустил небрежность при поставках оружия. Но его замена, Коля Кристофф — это совсем другая история.

Когда моя семья вступила в союз с ирландской мафией, Братва и Польская мафия в ответ заключили свой собственный союз. Они пытались напасть на нас. Но их договор длился недолго. Миколаш Вилк, глава польской мафии, влюбился в Нессу Гриффин, младшую дочь наших ирландских союзников. Он предал братву. Коля Кристофф пытался застрелить ее в театре Харрис, вместо этого Фергус Гриффин обстрелял его.

Без лидера Братва на некоторое время обезумела. Нам пришлось дать им отпор, загнав их в подполье, разгромив их бизнес, захватив их активы.

Алексея Енина отправили из Москвы навести порядок. Он стал новым паханом. Мы пришли к шаткому перемирию. Без заключения официального соглашения, казалось, было взаимно решено, что наша стычка окончена. Каждый из нас хотел бы оставаться в пределах наших недавно определенных границ.

Но моя семья не совсем придерживалась этого.

Это вина Неро.

Он увидел искушение, перед которым не смог устоять.

Он узнал, что Коля Кристофф хранил Зимний Бриллиант в хранилище на улице Ласалль. После смерти Кристоффа никто не пришел забрать камень... Поэтому Неро решил, что никто не знал о нем.

Вот тут-то я и влип.

Мы с Неро вломились в хранилище. Мы украли бриллиант. Мы продали ее. И мы использовали деньги для финансирования развития Южного Берега.

Это было больше года назад. Мы не слышали об этом ни слова. Итак, я предполагаю, что нам это сошло с рук. В конце концов, Неро — злой гений... обычно он не совершает ошибок.

Но всегда есть шанс, что судьба вмешается даже в самые продуманные планы.

Итак, учитывая все это, я опасаюсь разбивать это осиное гнездо. Братва — это какие-то мерзкие гребаные шершни. Они не оценят, что я трахаюсь с одной из их королев.

Из того, что я слышал, Енин — гангстер старой школы. Я могу только представить, как он защищает свою единственную дочь.

Разумный ход — уйти прямо сейчас. Я спас ее от потенциального похитителя. Вероятно, я заслужил немного расположения русских, если она рассказала об этом своему отцу. Я могу считать это победой, а все остальное оставить, как есть.

Лицо принцессы-воительницы... тело амазонки... дух дикой волчицы... Конечно, я могу найти это снова в девушке, чей отец не крушит черепа и не ломает позвоночники для развлечения.

Я говорю себе это. Но другая часть моего мозга насмехается над идеей, что по земле разгуливает еще одна валькирия.

Всю неделю я погружаюсь в работу, пытаясь отвлечься. Я каждый день хожу в спортзал со своим соседом по комнате Джейсом, поднимаю веса тяжелее, чем когда-либо, пока не начинаю кряхтеть, как животное, и пот не стекает по моему телу.

— В чем твоя проблема? — Джейс смеется. — Ты тренируешься к «Олимпии»?

— Да, — я усмехаюсь. — Собираюсь выставить Арнольда ничтожеством.

Джейс не самый крупный из моих помощников, но он самый преданный. Мы были друзьями с детства, и я бы доверил ему свою жизнь. Он даже не итальянец… он рыжеволосый европейский дворняга. Его родители — школьные учителя. Тем не менее, он хочет быть мафиози.

Он помогает мне восполнить пробел, оставленный уходом Данте. С парой моих любимых солдат, включая Джейса, я беру партию оружия у Мики Циммера, обмениваю их на то, что мы в бизнесе называем “чертова тонна” кокаина из Флориды, а затем делю ее между семьями Марино и Бьянки, потому что они занимаются распространением. Я наблюдаю за подпольным покерным клубом, включая ежемесячную игру крупных игроков в отеле Дрейк, и разбираюсь с мелкой ссорой между семьями Кармин и Риччи.

Я справляюсь со всем этим до такой степени, что даже мой отец, кажется, удивлен, что никто не беспокоил его всю неделю.

Я встречаюсь с ним за ужином в пятницу вечером. Неро тоже должен был приехать, но он задержался на Южном Берегу, завершая сделку по строительству развлекательного комплекса на одном из последних свободных участков земли.

Я планировал пригласить отца в Якорь, который раньше был его любимым рестораном. В последнюю минуту он сказал, что предпочел бы поесть дома.

Я обеспокоен тем, как редко он выходит из дома.

Я приезжаю к нему, красиво одетый в рубашку на пуговицах и брюки, чтобы выразить ему уважение. Взамен мой отец надел один из своих итальянских костюмов, сшитых на заказ прямо с фабрики Zegna в Альпах, с короткой остановкой на Сэвил Роу для примерки.

Моя мать создавала каждый из его костюмов. Она выбирала шелковую подкладку, нитки для строчки, покрой пиджака, расположение карманов, даже цвет и материал пуговиц. После ее смерти мой отец не купил ни одного костюма. Он просто перешивает те, которые она выбрала, чтобы подогнать их под свою уменьшающуюся фигуру.

Сегодня на нем темно-синий пиджак с вырезом и пуговицами. Его темные волосы с яркими седыми полосами отросли настолько, что видно, что они не совсем прямые, скорее волнистые, как у меня. Его тяжелые брови свисают так низко, что наполовину закрывают глаза. Под ними мерцают его черные глаза, все еще яркие и свирепые, несмотря на то, насколько усталым выглядит он.

Я чувствую запах его лосьона после бритья, того самого Acqua di Parma, которым он пользовался всю мою жизнь. Этот аромат, созданный из кипариса и шалфея с солнечных склонов Тосканы, заставляет меня снова почувствовать себя ребенком, я испытываю благоговейный трепет перед своим отцом и чувствую, что споткнусь о собственные ноги, если он посмотрит на меня.

Все мальчики в той или иной степени боятся своих отцов. Для меня он был богом-королем. Каждый мужчина, которого я видела, отдавал ему дань уважения. По тому, как они кланялись ему, как едва осмеливались встретиться с ним взглядом, можно было сказать, что его боялись и уважали.

Он был крупным и суровым мужчиной. Он говорил медленно и осторожно. Единственным человеком, перед которым он преклонялся, была моя мать. И даже тогда мы все знали, что он босс.

Странно смотреть на него сверху вниз теперь, когда я стал выше. Странно видеть, как дрожит его рука, когда он берет свой бокал вина.

Грета ужинает с нами. Сейчас она чаще всего ужинает с моим отцом. Она была его экономкой, сколько я себя помню. Я бы не сказал, что она мне, как мать… никто не может заменить твою настоящую маму. Но я люблю ее, как семью, и она, безусловно, помогала растить меня.

Грета — одна из тех людей, которые в шестьдесят выглядят почти также, как и в тридцать. Она была зрелой молодой женщиной и юной пожилой женщиной. В ее волосах сейчас больше седины, чем рыжины, но щеки все еще румяные, а глаза такие же ярко-голубые, как всегда.

Раньше она готовила все традиционные итальянские блюда, которые любит мой отец, но из-за постоянных придирок доктора Блума она попыталась сократить содержание жира и соли в его пище, чтобы он не умер от сердечного приступа слишком рано.

Сегодня вечером она приготовила салат из лосося с малиновым соусом. Она налила каждому из нас по маленькому бокалу вина, и я вижу, как она смотрит на бутылку, готовая отругать папу, если он попытается выпить еще.

— Ты очень хорошо справился с Кармин и Риччи, — говорит мой отец своим низким, хриплым голосом.

Я пожимаю плечами, откусывая кусочек лосося.

— Я просто сделал то, что ты всегда говорил.

— Что?

— Ты сказал, что Дон должен быть как царь Соломон, если одна из сторон уходит счастливой, значит, компромисс был несправедливым.

Папа посмеивается.

— Я это сказал?

— Да.

— Я рад, что ты запомнил, mio figlio⁴. Я хотел научить Данте. Я всегда думал, что он займет мое место.

— Он займет, — говорю я, неловко ерзая на своем стуле.

— Возможно, — говорит папа. — Я думаю, он ставит любовь выше семьи или бизнеса. Его любовь уводит его в другом направлении.

— Он вернется, — говорю я. — Как он вернулся из армии.

Папа испускает долгий вздох. Он не притронулся к еде.

— Когда он завербовался, я знал, что он никогда не будет Доном, — говорит папа.

— Тогда это сделает Неро.

— Неро великолепен. И безжалостный, — соглашается папа. — Но он родился одиночкой. Он всегда был таким.

Я бы согласился с этим раньше… что Неро должен был быть волком-одиночкой. Пока он не удивил меня, влюбившись.

— Кажется, он очень увлечен Камиллой, — отмечаю я.

— Камилла — продолжение его самого, — говорит папа. — Anime gemelle. — Родственные души.

Я ем больше салата, поэтому мне не нужно смотреть прямо на своего отца.

Я боюсь того, что он пытается сказать.

Мы сидим на крыше, под ароматным виноградом, который свисает тяжелыми гроздьями. Их толстые листья сохраняют стол в тени и прохладе даже в разгар лета.

Мы едим с тяжелых оловянных тарелок, которые моя прабабушка привезла из старой Англии. Бедной Грете приходилось таскать их вверх и вниз по лестнице для бесчисленных обедов на крыше. Но она никогда не жалуется. Она просто закатывает глаза, когда мы пытаемся помочь. Она говорит, что лень — это единственный грех, а работа сохраняет молодость.

Может быть, поэтому мой отец становится таким старым.

— Я построил эту империю, — тихо говорит папа. — Как и мой отец, и его отец. Каждое поколение добавляло. Увеличивая наше богатство и власть. Теперь этот город принадлежит нам вместе с Гриффинами. Майлз — связующее звено между нашими семьями. Уверенность в том, что наше будущее будет переплетено.

Он делает паузу, чтобы перевести дыхание. Слишком долгие разговоры утомляют его.

— Но никогда не думай, что мы в безопасности, Себастьян. Все династии кажутся непобедимыми, пока не падут. Всегда есть претендент, который роется в фундаменте. Царапает стены. Ты не знаешь, насколько разрушена твоя крепость. Пока все не рухнет вокруг тебя.

— Мы отбили множество претендентов, — говорю я.

Мой отец тянется через стол, чтобы положить свою руку на мою. Его пальцы все еще толстые и сильные, но ладонь прохладная, изнутри не исходит никакого тепла.

— Пути назад нет, — говорит он, его сверкающие глаза впиваются в мои. — Нет ни сокращения, ни отставки. Мы сохраняем нашу власть. Или мы будем уничтожены нашими врагами. Если крепость падет... нас больше ничто не защитит. Шакалы придут, чтобы разделаться с нами, один за другим. Каждый старый враг. Каждый старый обидчик. Они вернутся, чтобы найти нас.

— Ты сегодня в хорошем настроении! — Грета говорит, пытаясь разрядить напряжение. — Никто не придет за нами.

— Мы все время движемся к законности, — говорю я папе. — Когда-нибудь в скором времени мы будем, как Кеннеди или Рокфеллеры, вся наша криминальная история будет скрыта под ковром нашего законного богатства.

Папа не успокоился. Его пальцы сжимаются вокруг моей руки сильно. Сильнее, чем я думал, он мог.

— Возможно, законно, но никогда не мягко, — говорит он мне. — Обещай мне, Себастьян.

— Я обещаю, — говорю я, не совсем уверенный, на что соглашаюсь.

— Что мы делаем, когда нас бьют? — требует он.

— За каждый удар отвечай еще тремя, — декламирую я. — Наша ярость подавляет их жадность.

— Верно, — папа кивает.

Грета поджимает губы. Ей не нравятся такого рода разговоры. Особенно не за обеденным столом.

— А десерт есть? — я говорю, чтобы сменить тему.

— У меня внизу шербет, — говорит Грета.

Она начинает собирать тарелки, и я помогаю ей, хотя знаю, что это ее разозлит. Она цокает на меня и говорит: — Оставайся здесь! — я все равно помогаю ей отнести посуду вниз, замечая, что мой отец так и не притронулся к еде.

— Он был таким всю неделю? — я спрашиваю ее, как только мы спускаемся по лестнице за пределы слышимости.

— Мрачный? — она говорит. — Параноик? Да.

— В чем проблема?

Грета качает головой, не желая говорить о моем отце за его спиной. Она была непоколебимо верна ему всю мою жизнь.

— Тяжело, когда вы все уходите, — говорит она. И затем, спустя мгновение, она признает: — Он забывает о вещах.

Моему отцу всего семьдесят один. Не такой уж и старый. Время уносит его все быстрее и быстрее, но он мог бы прожить на двадцать лет дольше. Может быть, больше. Он всегда был таким проницательным. Даже если он забывчивый по сравнению с прежним собой, я не могу не думать, что это все равно лучше, чем у большинства людей.

— Ему нужно снова встретиться с доктором Блумом? — я спрашиваю Грету.

— Я даю ему добавки, которые доктор велел ему давать. Я слежу за диетой. Я пытаюсь заставить его ходить по беговой дорожке, но он говорит, что он не хомяк в колесе.

— Вы могли бы пойти погулять на улице вместе, — говорю я.

— Ну... — Грета вздыхает. — Это паранойя. Он думает, что люди пытаются его убить. Он вспоминает старых... старых соперников, которых больше нет в живых. Бруно Сальваторе. Виктора Адамски. Колю Кристоффа.

Я бросаю на нее быстрый взгляд. Мы никогда не говорили с Гретой о нашем бизнесе… или, по крайней мере, я думал, что мы никогда этого не делали. Тот факт, что она знает эти имена, означает, что мой отец рассказывал ей разные вещи. Может быть, многое.

Я изучаю ее лицо, задаваясь вопросом, не предпочла бы она не знать. Конечно, она всегда была в курсе того, кто мой отец и чем он занимается. Но это отличается от слушания подробностей. Если папа теряет свои запреты, он может выбалтывать всевозможные секреты.

Видя мое беспокойство, Грета говорит: — Все в порядке, Себ. Ты знаешь, что все, что скажет твой отец, умрет вместе со мной.

— Конечно, — говорю я. — Я просто не хочу, чтобы ты была... расстроена.

Грета фыркает, складывает посуду в раковину и заливает ее горячей водой с мылом.

— Не будь смешным, — говорит она. — Я не девушка с широко раскрытыми глазами. Я намного старше тебя, мальчик! Я видела вещи, от которых у тебя волосы бы вились. — Она протягивает руку, чтобы коснуться моей щеки, слегка улыбаясь. — Больше, чем сейчас.

Я немного расслабляюсь. Грета — это семья. Она позаботится о папе, что бы ни случилось. Что бы он ни говорил.

Она разливает лимонный шербет в три маленькие миски, и я помогаю ей отнести их на крышу. В наше отсутствие папа собрал шахматную доску. Я не ровня ему в шахматах… только Неро может победить его. Тем не менее, я занимаю свое место напротив, играя черными.

Папа научил нас всех играть, от Данте до Аиды. Данте — компетентный игрок, Неро практически непобедим. У Аиды бывают вспышки блеска, подорванные ее нетерпением. Она либо выигрывает, либо эффектно проигрывает.

Я всегда был слишком беспокойным, чтобы сильно хотеть играть. Я бы предпочел заниматься чем-то физическим, а не сидеть и думать. Но я выучил правила и основные стратегии, как и мои братья и сестры.

Папа начинает с королевского гамбита, одного из своих любимых вступительных ходов. Это рискованный дебютный ход для белых, но это было модно в романтическую эпоху шахмат, которую мой отец считает лучшей эпохой, полной драматичных и агрессивных партий, до того, как пришел компьютерный анализ, который предпочитал более оборонительную технику.

Я принимаю гамбит, и папа переводит своего слона в активное поле.

Я ставлю его под чек, заставляя его передвинуть своего короля, чтобы он не смог сделать касл позже.

Папа кивает, рад видеть, что я не совсем забыл, что делаю.

— Шахматы делают мужчин мудрее и дальновиднее, — говорит он. — Ты знаешь, кто это сказал?

Я качаю головой.

— Какой-то великий мастер? — я думаю.

— Нет, — посмеивается папа. — Владимир Путин.

Папа передвигает своего короля, угрожая в свою очередь моему. Я пытаюсь отогнать его слона, чтобы он не мог атаковать меня по диагонали.

В ходе перестановки каждый из нас отбирает друг у друга по нескольку пешек, но пока никаких крупных фигур.

Папа проводит хитрое наступление, в котором он одновременно заманивает в ловушку мою королеву и пытается атаковать моего коня. Я защищаюсь, перемещая своего коня обратно на клетку, которая защищает моего ферзя, но я потерял позицию на доске, и папа продвигается вперед.

Мне удается забрать одну из его ладей, а затем и его слона. На мгновение я думаю, что папа всего лишь жертвовал своими фигурами… должно быть, я пропустил угрозу, исходящую с другой стороны. Но потом я вижу, что папа взволнован, и я понимаю, что он совершил ошибку.

Обычно я не продерживаюсь так долго против своего отца. Меня поражает неприятная мысль, что я действительно могу победить его. Я не хочу, чтобы это произошло. Это было бы неловко для нас обоих. Это означало бы что-то, чего я не хочу признавать.

С другой стороны, если я позволю ему победить, он узнает. И это было бы еще более оскорбительно.

Папе приходится бороться, чтобы восстановиться. Он жестко атакует, получая взамен коня и слона. В конце концов он побеждает, но только ценой принесения в жертву своей королевы. Это было близко… гораздо ближе, чем обычно.

— Снова поймал меня, — говорю я.

Я думаю, мы оба испытываем облегчение.

Прекрасный вечер. На бледно-фиолетовом небе появляются звезды. Воздух теплый, с легким ветерком здесь, на крыше. Аромат винограда "Фокс" насыщенный и сладкий.

Я должен быть счастлив. Но у меня скручивает живот, когда я думаю, что однажды ночью, подобной этой, я сыграю свою последнюю партию в шахматы со своим отцом. И в тот момент я не буду знать, что это последняя игра.

— Я хотел бы играть, как Рудольф Шпильман, — говорит папа. — Он всегда говорил: Разыгрывай начало, как книгу, середину, как фокусник, и конец, как машина.

Я прокручиваю это в голове, думая о том, что это значит.

— Это правильно для любой стратегии, — говорит папа, его темные глаза пристально смотрят на меня. — Помни это, Себ. Сначала следуй правилам. Поставь противника в тупик в середине. И, в конце концов, прикончи его без колебаний, без пощады и без раздумий.

— Конечно, папа, — говорю я.

Лицо папы выглядит осунувшимся, тени прорезают глубокие морщины на его коже. Папа всегда был таким, обучая нас при любой возможности. Но сегодня это кажется особенно напряженным. В его сверкающих глазах в угасающем свете есть что-то почти жуткое.

Что бы ни послужило причиной этого, я говорю себе, что это хорошее напоминание о том, что мне не следует звонить Елене. Она может быть великолепна, но она также является воплощением запретного плода. Я не смог бы выбрать более опасную цель, даже если бы обыскал весь город. Я должен оставить все как есть — оказать русским услугу, и не более того.

Мысль о том, что я никогда больше ее не увижу, оставляет меня унылым и разочарованным.

Но так и должно быть. Мне придется найти что-нибудь еще, чтобы заполнить эту черную яму в центре моей груди.

4. Елена

Себастьян не звонил.

Мой отец невыносим по этому поводу.

— Я думал, ты сказала, что заручилась его интересом? — он насмехается надо мной.

— Я сделала, — говорю я, мои губы сжимаются от раздражения.

— Тогда почему он не позвонил?

— Я не знаю, — говорю я. — Может быть, он умнее, чем кажется.

Хотя вряд ли лестно, когда тебя игнорируют, крошечная часть меня испытывает облегчение. Мне никогда не нравился этот план. Я никогда не хотела быть частью этого.

— Может быть, он гей, — говорит мой брат.

Он бездельничает у нашего бассейна, одетый в свои смехотворно короткие европейские трусы. Адриан любит демонстрировать свое тело. У него телосложение гимнаста: худощавый, мощный, широкий в плечах и узкий в бедрах. Несмотря на все время, проведенное на солнце, у него лишь намек на загар. Он светловолос, как и я: пепельно-русые волосы, кожа, которая зимой становится бледнее молока, а летом лишь слегка золотистая.

Мне всегда забавно смотреть на Адриана, потому что он ходячее, говорящее воплощение того, какой была бы моя жизнь, если бы я родилась мужчиной. Вместо этого он родился на две минуты раньше меня, перворожденный сын и наследник, а я последовала за ним — неожиданный близнец. Нежеланная девушка.

— Он не гей, — говорю я Адриану. — Я бы знала.

— Он должен быть, — настаивает Адриан. — Иначе как бы он мог устоять перед моей прекрасной младшей сестрой?

Он хватает меня за запястье и тянет к себе на колени, щекоча мои ребра там, где я наиболее чувствительна. Я вскрикиваю и отвешиваю ему пощечину, снова вскакивая.

Я люблю Адриана, и мне нравится его игривость. Он был моим лучшим другом с самого рождения. Но я бы хотела, чтобы он не вел себя так перед нашим отцом. Я чувствую, как холодные глаза папы сверлят меня. Я чувствую, как они касаются моей обнаженной плоти.

Я одета далеко не так откровенно, как мой брат, на мне скромный цельный купальник, накидка и сандалии. Тем не менее, я вижу, как губы моего отца скривились при виде моих голых бедер, где задрался свободный халат.

Моя ненависть к нему подобна контрольной лампочке с голубым газом, постоянно горящей глубоко в моих кишках. Она никогда не гаснет и всегда ждет, чтобы вспыхнуть с добавлением любого вида топлива.

Он ожидает, что я буду одеваться, как монахиня по дому, чтобы все его люди держали ухо востро. Но потом, когда приходит время использовать меня для чего-то… типо его маленького поручения прошлой ночью, тогда он рад одеть меня, как уличную шлюху.

Натягивая покрывало на ноги, я пытаюсь скрыть негодование в голосе, когда спрашиваю своего отца:

— Что бы ты хотел, чтобы я сделала?

Он на мгновение задумывается, верхняя губа все еще приподнята, как будто это я виновата, что Себастьян не позвонил. Как будто он не может доверить мне выполнение простейших заданий.

Он не хуже меня знает, что я не могу быть слишком очевидной. Галло умны. Если приманка будет слишком очевидной, они поймут. Кроме того, мужчины не хотят того, что им предлагают бесплатно. Они хищники. Им нужна охота.

— Мы найдем способ, чтобы ты снова столкнулась с ним, — говорит папа, недовольно хмурясь.

Он возвращается в дом, оставляя нас с Адрианом одних на террасе.

Облегчение, которое я испытываю в связи с его уходом, огромно.

Дома мне комфортно только тогда, когда мы с Адрианом вдвоем. Даже тогда я знаю, что кто-то может наблюдать за нами. Один из bratoks, одна из многочисленных камер по всему дому, или сам папа, стоящий у окна.

Или его Avtoritet Родион Абдулов. Дрожь пробегает по моей коже, когда я оглядываю двор в поисках его. Он старший лейтенант моего отца. Я ненавижу его почти так же сильно, как ненавижу папу. Я думаю о нем, как о папиной атакующей собаке: безжалостной, злобной и немного безумной.

Он всегда прячется поблизости, наблюдая за мной даже пристальнее, чем папа. Жаждет сообщить обо всем, что увидит. Я всегда чувствую, как его маленькие поросячьи глазки ползают по моей коже.

Но не в данный момент, слава богу.

Адриану не нужно беспокоиться ни о чем из этого. Он может сидеть в этом кресле, чувствуя себя совершенно комфортно под летним солнцем, одетый во что ему заблагорассудится.

Его не изучают так, как меня. У него гораздо больше свободы. Пока он следует правилам, он может делать все, что ему нравится в свободное время.

У меня нет ни минуты наедине с собой. Все, что я делаю, все, что я говорю, разбирается позже.

— Что случилось? — Адриан спрашивает меня.

— Ничего, — раздраженно говорю я. Я сбрасываю халат и сандалии и ныряю в воду.

Это бассейн олимпийских размеров, расположенный в великолепном оазисе цветущих деревьев и живой изгороди. Наш двор похож на то, что вы нашли бы за Версальским дворцом. Наш дом — храм из мрамора и стекла, полный роскоши, превосходящей все, что я когда-либо видела в Москве: полы с подогревом и вешалки для полотенец, холодильник размером с гардеробную, шкафы размером с целую квартиру.

И все же я презираю все это. Что хорошего в том, чтобы быть в Америке, если я также скована, как и дома?

Для меня здесь ничего не изменилось. Если уж на то пошло, здесь еще хуже. Потому что папа знает, что мы можем быть развращены индивидуализмом и гедонизмом Америки. Так что он только сильнее следит за мной.

Я надеялась, что мне разрешат посещать уроки музыкальной композиции в одном из многочисленных колледжей города, но он строго запретил это. Мой единственный вариант — практиковаться самостоятельно, как я делала раньше. Я не уверена, когда или где я смогу это сделать… папа пока отказался покупать пианино для нашего нового дома. Он продолжает отталкивать меня, действуя так, как будто делает это в награду за какое-то неопределенное поведение. Я думаю, ему нравится отказывать мне в том, что мне нужно, в одной из единственных вещей, которая делает меня счастливой.

Адриан тоже прыгает в воду, хотя я знаю, что он предпочитает загорать, а не плавать. Он гребет по всей длине бассейна, взад и вперед, в тандеме со мной. Когда я отталкиваюсь от стены и плыву спереди, он делает тоже самое. Когда я переворачиваюсь на спину, он подражает мне. Он самый быстрый пловец, хотя почти не тренируется. Он держится со мной в идеальном темпе, пытаясь подтолкнуть меня к соревнованию.

После нескольких кругов я действительно начинаю плавать быстрее. Конечно же, он остается рядом со мной. Несмотря на то, что я знаю, чем это закончится, я ускоряюсь еще больше, пока не отталкиваюсь от стены изо всех сил, проплываю половину бассейна под водой, затем бешено налегаю на стену, пытаясь обогнать его.

Пальцы Адриана касаются плитки на мгновение раньше моих, и он всплывает, ухмыляясь.

— Ооо... — говорит он. — В тот раз ты почти достала меня.

— Черт возьми, я это сделала, — усмехаюсь я. — Ты даже не пытался.

— Я немного пытался.

Мы оба держимся за край бассейна, тяжело дыша.

Смотреть в лицо моего брата — все равно, что смотреть в зеркало в доме смеха. Он не похож на отдельного человека. Он похож на меня, просто немного отличается.

Я думаю, если бы у меня не было Адриана, я бы давным-давно покончила с собой. С тех пор, как умерла наша мать, он единственный человек, который любит меня. Единственный человек, который приносит мне немного счастья.

— Я ненавижу все здесь, — говорю я ему.

— Почему? — спрашивает он. — Погода улучшилась. Еда здесь лучше. Шоппинг тоже! Здесь ты можешь получить все, что угодно. И ты знаешь, что это оригинал, а не какая-то подделка. Вот почему все здесь так чертовски дорого, — смеется он.

— Я просто подумала... — я вздыхаю.

— Ты думала, что все будет по-другому, — говорит Адриан. Он всегда знает.

— Да.

— Так и будет, Елена. Дай этому больше времени.

— Мне не нравится эта история с Галло. Я чувствую себя ягненком, привязанным к столбу, которого выставили на снег, чтобы соблазнить волка. Даже если вы застрелите волка, он не всегда падает до того, как его челюсти сомкнутся вокруг ягненка.

— Я помогу тебе с безопасностью, — обещает мне Адриан. — И кроме того... ты не ягненок, Елена.

Ухмыляясь, мой брат обнимает меня и тянет вниз, под воду. Мы опускаемся на дно бассейна, крепко обнимая друг друга. Вот так мы провели первые девять месяцев нашей жизни — плавали в объятиях друг друга.

Теперь это единственный способ проявить привязанность так, чтобы никто не увидел.

Два дня спустя папа бросает сумку с одеждой на мою кровать.

— Одевайся, — говорит он. — Пришло время заняться благотворительностью.

Я понятия не имею, что это должно означать, но я знаю, что лучше не задавать ему вопросов. Я надела платье в обтяжку огненно-красного цвета с коротким вверхом и разрезом почти до бедра.

Я надела пару золотых сандалий и один браслет, плюс пару золотых сережек. Я собираю волосы в гладкий хвост, потому что мне нравится, как это придает моему лицу острый и свирепый вид.

Я крашу губы, ногти рук и ног в тот же оттенок малинового, что и платье. Я не знаю, куда мы идем, но я знаю, что мой отец ожидает, что я буду выглядеть безупречно.

Бронированный автомобиль уже ждет у входа, за рулем Тимур. Он знает, что лучше не смотреть на меня, когда выскакивает, чтобы открыть заднюю дверь. Тем не менее, я ловлю непроизвольный блеск в его глазах, который дает мне понять, что я хорошо подготовилась.

Мы с Тимуром дальние родственники по линии моей матери. Он беззаветно предан моему отцу, потому что папа освободил его от четырнадцатилетнего заключения в тюрьме на Таганке. Папа всегда начинает свои деловые отношения с одолжения. Он хочет, чтобы вы были у него в долгу.

Я удивлена, увидев Адриана, забирающегося на заднее сиденье рядом со мной, одетого в аккуратный черный смокинг, с зачесанными назад светлыми волосами, открывающими лоб.

— Ты идешь с нами? — я говорю.

— Конечно! — он ухмыляется. — Я хочу посмотреть шоу.

— Какое шоу? — Я требую.

Он бросает на меня взгляд, полный сводящей с ума загадочности.

— Ты скоро увидишь, — говорит он.

Я хмуро смотрю на него, размышляя, стоит ли пытаться выжать из него информацию, или это приведет только к еще большему поддразниванию. Я люблю своего брата, но он избалован и не всегда учитывает разницу между своей ситуацией и моей. То, что его забавляет, часто приводит меня в абсолютную ярость. Мы с ним живем параллельными жизнями с совершенно разными ставками. Он всегда знает, что в конце концов у него все получится. У меня нет такой уверенности.

Нам приходится почти час ждать, пока мой отец выйдет из дома. Он мог заниматься каким-то другим бизнесом, запершись в своем кабинете. Или он мог бы заставить нас ждать.

Он тоже официально одет в дымчато-серый смокинг, его борода и волосы недавно вымыты и благоухают марокканским маслом. От него пахнет сигарным дымом и водкой, так что, возможно, у него была какая-то встреча с одним из его бригадиров.

— Поехали, Тимур, — говорит он, как только садится в машину.

Мы с Адрианом забиваемся в угол, чтобы дать ему больше места. Он оглядывается на нас и одобрительно хмыкает по поводу нашего внешнего вида.

— Сегодня вечером никакой выпивки, — говорит он Адриану.

— Будет выглядеть странно, если я хотя бы не выпью бокал шампанского, — говорит Адриан.

— Только шампанское, — рычит папа. — Если я увижу тебя с чем-нибудь покрепче, я прикажу Родиону связать тебя и напоить бутылкой «Столичной».

— Звучит не так уж и плохо, — шепчет Адриан мне на ухо. Он говорит это так тихо, что мышь едва могла его услышать. Он не настолько глуп, чтобы перечить нашему отцу.

Машина останавливается перед Парк Уэст, длинным плоским зданием почти без окон и с темными крашеными стенами. Я полагаю, это должно быть какое-то место проведения мероприятий, я вижу поток людей из высшего общества, направляющихся внутрь, так что ясно, что мы здесь на каком-то гала-концерте или ужине. Я осматриваюсь, пока не замечаю темно-синий с золотом баннер с надписью «Благотворительный аукцион зеленых насаждений Чикаго».

Фантастика. Может быть, папа предложит ставку на яхту.

Папа выходит из машины первым, а мы с Адрианом следуем за ним. Адриан подает мне руку, чтобы помочь подняться на каблуках. Как только мы выходим из машины, вспышки фотокамер освещают наши лица. Я сомневаюсь, что кто-либо из чикагской прессы знает, кто мы такие, но мы с братом всегда составляем неотразимую пару. Каждый из нас прекрасен сам по себе, в сочетании мы сногсшибательны. Я вижу, как даже самые причудливые гости оборачиваются, чтобы посмотреть на нас, и я слышу шепот тех, кто хочет знать, кто мы такие.

Папа идет прямо перед нами, выглядя самодовольным. Он рассматривает нас, как актив, и поэтому наша красота — его заслуга. Сам по себе он не красавец, хотя и бросается в глаза. Чтобы обеспечить своим детям привлекательную внешность, он женился на самой красивой женщине в Москве. Наша мать не была богатой или образованной. Ее отец был санитарным работником, а ее мать управляла небольшим детским садом в их доме.

Лучшая подруга моей матери убедила ее записаться на национальный конкурс моделей под названием «Svezhiye Litsa». Это было транслируемое по телевидению мероприятие, где зрители могли проголосовать за своих любимых участниц. Из 25 000 девушек, которые приняли участие, моя мать получила подавляющее количество голосов. Она более чем вдвое обогнала занявшую второе место.

Ее называли Жемчужиной Москвы, принцессой Севера. Мой отец наблюдал за состязанием и поставил на нее с самого начала. Когда она выиграла, он получил 3 000 000 рублей, больше, чем весь приз конкурса. На самом деле, все, что выиграла моя мама, было эквивалентно пятистам американским долларам, плюс меховое пальто и пачка купонов на косметику Natura Siberica, которая спонсировала мероприятие.

Папа зациклился на ней, наблюдая за шоу. Он использовал свои связи, чтобы узнать ее имя, где она жила и где работала (отдел обуви в Tateossian).

Он пришел к ней на работу на следующей неделе. На самом деле он был не первым мужчиной, который так поступил — пожилому механику и влюбленному студенту уже пришла в голову такая же идея. Но моя мать смогла их прогнать. Избавиться от моего отца было невозможно. Он приказал ей присоединиться к нему за ужином и ждал возле магазина, пока она не подчинилась.

Они поженились две недели спустя. В то время ей было девятнадцать лет. Она родила меня и моего брата в течение года.

Вынашивать близнецов было тяжело для ее организма. Я не думаю, что мой отец впоследствии находил ее такой же красивой. Он насмехался над обвисшей кожей на ее животе и растяжками на боках. Это было годы спустя, когда в глазах большинства людей она восстановила свою фигуру. Я, конечно, думала, что она все еще прекрасна.

У нее были такие же фиалковые глаза, как у нас с братом, хотя у нее они были большие и круглые, как у куклы. У нее было лицо в форме сердца с заостренным подбородком, тонкими чертами и ртом, похожим на бутон розы. Ее волосы были такими светлыми и тонкими, что струились вокруг головы, мягкие, как мех кролика.

Она была тихой. Она не заговаривала с нами, если мы с Адрианом не оставались с ней наедине в комнате. В остальном она общалась с нами с помощью небольших знаков и жестов. Мой отец сначала этого не понимал… позже, когда он узнал об этом, это привело его в ярость. Он обвинил нас в распространении секретов за его спиной. На самом деле, она просто пыталась избежать его внимания. Она делала все, чтобы оставаться маленькой и незаметной.

Когда мы были одни, она читала нам. Всегда сказки или фэнтези истории. Истории, которые переносили нас в другой мир, полностью отличающийся от того, в котором мы на самом деле жили.

Она погибла в автомобильной аварии четыре года назад. По крайней мере, так мне сказал отец.

Но он гребаный лжец. Возможность того, что это могло быть что-то другое, что она могла умереть от его руки, всегда будет преследовать меня.

— Мы сидим за восьмым столиком, — говорит папа Адриану и мне.

Адриан уже схватил свой второй бокал шампанского с подноса официанта, а папа не заметил первого. Я не уверена, стоит ли мне пить или нет. Я бы хотела, чтобы ослабить узел напряжения в моем животе. Но я не хочу напиваться, если позже от меня ожидают выполнения какого-то задания для моего отца.

Папа подходит к столам, где выставлены различные предметы для участия в анонимном аукционе. Это выглядит, как обычное дерьмо: путевки в отпуск, абонементы на гольф, спа-дни, памятные вещи с автографами, билеты на концерты, встречи со знаменитостями, изысканные рестораны, украшения, картины и так далее.

Все это круговорот богатства — богатые люди покупают предметы роскоши с большой скидкой, компании, которые пожертвовали, списывают это на благотворительные расходы и наслаждаются бесплатной рекламой, а сама благотворительность прикарманивает средства, которые будут распределены среди их генеральных директоров, которые получают высокие шестизначные зарплаты. Если что-то осталось, возможно, это будет использовано, чтобы кому-то помочь.

У меня сегодня плохое настроение. Меня раздражает видеть, что подобное событие происходит в Америке точно также, как это было в Москве. Коррупция повсюду. Доброта в дефиците.

Я решаю, что все-таки не отказалась бы от шампанского, хватаю с ближайшего подноса пузырящийся бокал и залпом осушаю его.

Адриан забрал целый поднос шашлыков из говядины у какой-то незадачливой официантки, и поглощает их.

— Хочешь немного? — говорит он с набитым ртом.

Прежде чем я успеваю попробовать кусочек, папа хватает меня за руку и снова поднимает со стула.

— Давай, — говорит он. — Пора приниматься за работу.

— Кем я должна быть…

— Вот, — говорит он, толкая меня в объятия довольно взволнованной рыжеволосой женщины с наушниками и планшетом.

— О, привет! — говорит женщина. — Вы, должно быть, Елена! Огромное спасибо за добровольчество. Мы хотели пригласить ровно дюжину девушек, но в последнюю минуту три были отменены! Я думаю, что несколько девушек занервничали, что вполне понятно, но это поставило меня в затруднительное положение.

Она болтает со скоростью мили в минуту. Хотя мой английский превосходен, я испытываю трудности, когда люди говорят слишком быстро. Неправильно истолковав мой растерянный взгляд, она говорит:

— Между прочим, я Маргарет!

— Приятно познакомиться, — говорю я, не имея этого в виду.

— Пойдем! Мы как раз собираемся начать. Я покажу тебе, где ждут другие девушки, а затем вкратце расскажу, как все будет происходить.

Прежде чем я успеваю хотя бы оглянуться на своего отца, она тащит меня за большую пустую сцену, на которой я не вижу никаких признаков музыкантов или какого-либо другого исполнителя.

Она заталкивает меня в маленькую раздевалку, полную, похоже, еще одиннадцати девушек. Всем им от двадцати до тридцати лет, все симпатичные, хорошо одеты и выглядят слегка нервными.

— Ты будешь ждать здесь, пока не назовут твое имя, — говорит мне Маргарет. — Затем ты выйдешь на середину сцены… ты увидишь маленький крестик на полу. Ведущего зовут Майкл Кросс. Хахаха, он действительно M.C.⁵, разве ему это не подходит? — она хихикает. — Майкл прочитает твою биографию. И тогда начнутся торги!

— Торги? — я говорю глупо.

— Да! Но не беспокойся об этом… сумма вообще не имеет значения. Помни, что все это идет на благотворительность! Свидания всегда являются самыми популярными каждый год! И еще никому не удавалось не получить предложение. Особенно такой красивой девушке, как ты.

Она спешит прочь, оставляя меня стоять с открытым ртом.

Меня собираются продать на аукционе свиданий.

Я предполагаю… хотя я никогда не смогу быть уверена со всеми извращенными махинациями моего отца, что Себастьян Галло будет здесь сегодня. Мой отец, должно быть, увидел его имя в списке гостей и решил, что лучший способ напомнить ему о моем существовании — это буквально предложить ему меня на аукционе.

Этот план кажется безумным по ряду причин. Во-первых, я не увидела Себастьяна, когда вошла. И, во-вторых, у него уже есть мой номер телефона. Если бы он захотел позвонить мне, он мог бы сделать это бесплатно в любое время на этой неделе.

Я думаю, что мой отец, возможно, действительно не в себе. Его ненависть к Галло толкает его на нелепые меры.

— Не верь ей, — говорит мне угрюмого вида брюнетка.

— Что? — говорю я, погруженная в свои мысли.

— Не верь Маргарет, — говорит девушка. — Ставки делают все, но не все получают одинаковую сумму. Тебе, черт возьми, лучше поверить, что эти чопорные маленькие сучки будут напоминать тебе об этом до скончания веков, если они продадутся на пятьсот дороже, чем ты.

Она бросает обиженный взгляд на других женщин в комнате.

— Тогда зачем ты вообще это делаешь, Джемма? — надменно выглядящая блондинка насмехается над ней.

— Потому что мой отец входит в правление благотворительной организации, — говорит Джемма, как будто объясняет математику ребенку. — И когда Twitterverse назвал аукцион свиданий сексистским, устаревшим и похожим на торговлю людьми, он решил, что лучший способ развеять эти опасения — продать собственную дочь тому, кто предложит самую высокую цену.

— Я просто делаю это, потому что слышала, что сегодня вечером приедет Ян Хэпп, — небрежно говорит блондинка. — Если он собирается купить свидание, я хочу, чтобы это было со мной.

— Кто втянул тебя в это? — говорит Джемма, поворачиваясь ко мне.

— Э-э... мой отец, — отвечаю я.

— Итак, ты точно знаешь, о чем я говорю, — Джемма фыркает. — Это сексизм и средневековье.

— Тебе не обязательно выходить замуж за этого парня, — блондинка закатывает глаза. — Тебе даже не обязательно трахаться с ним. Если тебя купит неудачник, ты просто пойдешь с ним поужинать, выпьешь галлон вина, а потом будешь игнорировать его звонки.

Стройная азиатская девушка выходит из себя.

— В прошлом году мой кавалер повел меня в Тиффани и купил мне ожерелье. Оно было действительно красивым. Оно все еще у меня.

— Ты продолжала встречаться с ним? — Джемма спрашивает.

— О, нет, — девушка качает головой. — Ему было лет девяносто. На самом деле, он, возможно, уже мертв. Я не продолжала.

— Вот так, — говорит мне Джемма с легкой улыбкой. — Ты можешь получить свидание с бейсболистом или подарок от пожилого врача. Вариантов бесконечное множество.

— Между прочим, я Елена, — говорю я ей.

— Джемма. Но ты его уже слышала.

— Да.

Мы улыбаемся друг другу, чувствуя себя более расслабленными теперь, когда нам, по крайней мере, есть кому жаловаться. Это чувство улетучивается, когда Маргарет снова появляется в комнате, хлопает в ладоши, чтобы привлечь наше внимание, и кричит: — Хорошо, дамы, мы собираемся начать! Убедитесь, что к вашему платью приколот номер, чтобы вы знали, в каком порядке выходить. О, у тебя его еще нет, Елена. Вот.

Она прикрепляет цифру 12 к моему платью, прямо над левой грудью. Это заставляет меня больше, чем когда-либо, чувствовать себя домашним скотом.

Я не в восторге от того, что буду последней. Это означает, что я должна сидеть, наблюдая, как все остальные сменяют друг друга, в то время как мой дискомфорт растет.

— О! А вот и мистер Кросс! — Маргарет говорит.

— Привет, дамы! Предвкушаете аукцион? — Майкл Кросс говорит.

Он невысокий, подтянутый мужчина с широкой улыбкой, обнажающей отбеленные зубы. Его волосы почти того же бронзового оттенка, что и чрезмерно загорелая кожа, что делает его, на мой взгляд, немного похожим на Лизу Симпсон.

Несколько девушек без энтузиазма перешептываются, и раздается бодрое «О да!» от тех, кто, по-видимому, вступил в это добровольно. Джемма только хмуро смотрит на него.

— Похоже, ты первая, Обри, — говорит Кросс блондинке, которая надеялась на свидание с явно известным спортсменом.

— Подожди, пока я назову твое имя, затем выйди в центр сцены. Ты можешь постоять и попозировать, пока я читаю твою биографию, а затем начнутся торги. Не стесняйся улыбаться или махать толпе или даже послать дерзкий воздушный поцелуй!

От идеи послать дерзкий поцелуй меня тошнит, но Обри кивает, как будто делает мысленные заметки.

— Хорошо, дамы! Удачи… и удачной охоты! — Кросс подмигивает нам.

Джемма смотрит на меня и так сильно закатывает глаза, что я думаю, они могут никогда не вернуться. Я смотрю на нее в ответ взглядом, который, как мне кажется, передает слова «Еще не слишком поздно для соглашения о взаимном самоубийстве».

Кросс выходит на сцену. Я слышу его голос, эхом отдающийся через акустическую систему:

— Хорошо, джентльмены, а также дамы, у нас нет дискриминации, все могут участвовать в торгах! Я знаю, что вы все ждали любимой части вечера! Аукцион свиданий Зеленых Насаждений имеет долгую и легендарную историю… я с гордостью сообщаю вам, что за двадцать два года, что мы проводим это мероприятие, наша благотворительная деятельность привела к заключению не менее чем СЕМИ настоящих браков!

Джемма наклоняется, чтобы пробормотать:

— Сколько из них остались женатыми… это другой вопрос.

— Что еще лучше, — продолжает Кросс, — мы собрали сотни тысяч долларов на озеленение Чикаго, что является делом, близким и дорогим моему сердцу, поскольку я сам вырос в бедном зеленью районе, без доступа к близлежащему парку.

Он делает паузу на мгновение, чтобы все почувствовали тяжесть этой трагедии.

— Не говоря уже о том, что они платят ему солидный гонорар за организацию сбора средств каждый год, — вмешивается Джемма. На этот раз она произносит это немного громко, и Маргарет бросает на нее предупреждающий взгляд.

— Лучший способ помочь украсить Чикаго — это сделать ставку на все замечательные товары, которые мы приготовили для вас сегодня вечером, особенно на лучших наших юных леди, сияющих звезд чикагского высшего общества! Позвольте мне представить первую из наших доступных холостячек: Обри Лейн!

Обри с важным видом выходит на сцену под аплодисменты толпы. Выглядывая из примерочной, я вижу, что она без малейших угрызений совести позирует и поворачивается, как модель «Цена соответствует», причем предлагаемым предметом является она сама. Делая она останавливается посреди сцены, Кросс сообщает толпе: — Обри получила степень магистра изящных искусств в Корнелле, и в настоящее время она работает продавцом произведений искусства в галерее. Она любит верховую езду, подводное плавание, дегустации вин и международные путешествия. Ее любимый фильм — Реальная Любовь.

Чтение ее биографии прерывается несколькими возгласами из толпы. Обри подмигивает своим поклонникам и, согласно инструкциям, посылает им воздушные поцелуи.

— Как вы можете видеть, — говорит Кросс, — Обри — потрясающая молодая женщина, пригласить которую на свидание было бы честью для любого из вас. Начнем торги с двух тысяч?

С этими словами Кросс переходит к аукционц. Ставка быстро увеличивается с 2000 до 5000 долларов.

— За сколько мы обычно продаемся? — я сухо спрашиваю Джемму.

— Все, что больше пяти тысяч, хорошо, — говорит она. — Больше десяти —впечатляет.

Отлично. Я не только должна надеяться, что Себастьян сделает на меня ставку, но и надеяться, что цена будет достаточно высока, чтобы удовлетворить тщеславие моего отца. Он никогда не позволит мне дослушать до конца, даже если я продамся за жалкие 2 тысячи.

Я не беспокоюсь о своей внешности как таковой… я знаю, что я симпатичная. Но я, по сути, незнакомка. У остальных девушек, вероятно, есть друзья, семья и парни в толпе. Они уже хорошо известны в высшем обществе Чикаго. Насколько знают эти люди, я никто. Или, что еще хуже, они могут знать, что мой отец — русский гангстер. Что вряд ли их соблазнит.

Торги замедляются. Обри, наконец, продана за 8700 долларов. Не те 10 тысяч долларов, которые Джемма считает «впечатляющими», но не за горами. Обри выглядит довольной, когда уходит на противоположную сторону сцены, несмотря на то, что знаменитый Ян Хэпп не купил ее.

Я не вижу толпу из раздевалки. Но я слышу, что они, кажется, становятся все более шумными с каждой минутой. Затем выходит соблазнительная рыжеволосая девушка, а Кросс объявляет о ее увлечениях выпечкой и чтением. Это, по-видимому, менее заманчиво для похотливых холостяков, поскольку рыжая продается всего за 4400 долларов.

Их гораздо больше интересует азиатская девушка, которая, по-видимому, любит прыжки с парашютом, гонки и бейсбол. Она продается за 12 000 долларов после ожесточенных торгов между двумя братьями — Калебом и Уокером Литтенхаус.

— Прости, Калеб, — говорит Кросс своим вкрадчивым тоном. — Похоже, большой брат забирает домой девушку. Но ты не волнуйся, у нас еще много прекрасных дам, ожидающих своего часа. Давайте представим нашу следующую девушку! Возможно, вы знаете ее отца, Рэнсома Ротвелла, главу нашего собственного благотворительного совета. Он предлагает свою прекрасную дочь для свидания с одним из вас, счастливчиков, в доказательство своей преданности нашему делу! Так что не подведите его, тепло поприветствуйте прекрасную и знойную Джемму!

Джемма крадется по сцене, выглядя совсем не знойно. Она едва натянуто улыбается толпе. Никаких поцелуев или кружений с ее стороны — она стоит лицом к аудитории, скрестив руки на груди.

Начинаются торги, и я сразу вижу, как Джемма становится еще более напряженной. Она продолжает пялиться на одного конкретного человека в толпе и даже качает головой, когда он продолжает предлагать цену.

— Что происходит? — я спрашиваю высокую черноволосую девушку, стоящую рядом со мной.

Она высовывает голову из-за угла, чтобы получше рассмотреть.

— О, — говорит она. — Бывший Джеммы делает на нее ставку, и она в бешенстве.

— Кто ее бывший парень?

— Карсон Вудворд. Он симпатичный, но, боже, он придурок. Моя сестра встречалась с ним… она сказала, что он не может кончить, если не трахается перед зеркалом.

Я фыркаю от этого конкретного мысленного образа.

Я скрещиваю пальцы, чтобы Карсон не выиграл, но по выражению ярости на лице Джеммы могу сказать, что он выиграет, еще до того, как Кросс объявляет об этом. Джемма с пылающим лицом уходит со сцены.

Черноволосая девушка следующая.

— Удачи, — говорю я ей.

— О, не беспокойся обо мне, — смеется она. — Мой парень заплатит, чего бы это ни стоило. Он сидит прямо в первом ряду.

Она выходит без намека на беспокойство. Тем временем у меня сводит живот, потому что ушла почти половина девушек и подходит моя очередь.

Я даже не знаю, здесь ли Себастьян. Даже если он присутствовал на мероприятии, он не производит на меня впечатления человека, который должен платить за свидания.

Я жду, пока Маргарет отвернется, затем подкрадываюсь к краю сцены, чтобы заглянуть за занавес.

Трудно рассмотреть толпу, поскольку прожекторы направлены на сцену, а в остальной части зала верхний свет приглушен. Я могу выделить Себастьяна только потому, что, даже сидя, его голова с темными кудрями кажется выше, чем у кого-либо другого.

Мое сердце замирает при виде него. Я не знаю, облегчение ли это, потому что, по крайней мере, есть шанс, что я смогу сделать то, чего требует мой отец, или просто Себастьян выглядит еще красивее, чем я помнила.

Даже в этой комнате, полной богатых и привлекательных людей, он выделяется. Дело не только в его росте, его черты невероятно поразительны. Тусклый свет отбрасывает тени на впадины под его высокими скулами, а его губы выглядят одновременно суровыми и чувственными.

Он листает телефон, слегка скучая. Я вижу, что он сидит рядом с симпатичной женщиной с темными вьющимися волосами и ухоженным мужчиной в дорогом костюме. Ни один из них не смотрит аукцион, мужчина обнимает женщину за плечи и что-то шепчет ей на ухо. Ее плечи трясутся, когда она пытается сдержать смех.

Я опускаю занавес на место.

Себастьян здесь.

Теперь мне остается только надеяться, что он сделает ставку на меня.

Я бы хотела остаться и посмотреть, сделает ли он ставку на кого-нибудь еще, но Маргарет замечает меня и жестом приглашает вернуться в раздевалку.

— Не волнуйся, — говорит она. — Не нужно нервничать! У нас никогда не было девушки, которая не смогла бы получить предложение.

— Я не нервничаю, — говорю я, но на самом деле это не так. Еще две девушки вышли в свет, и моя очередь подходит все ближе и ближе.

— Вот, — говорит Маргарет. — Выпей немного шампанского! Это помогает мне успокоиться.

Похоже, она уже воспользовалась этим конкретным лекарством. Ее щеки раскраснелись, а рыжие волосы начали выбиваться из прически.

Она приносит мне выпить, одновременно беря еще один для себя.

— Пока все хорошо! — говорит она, поднимая свой бокал к моему.

Я чокаюсь с ее бокалом и делаю глоток пузырящегося шампанского. Это немного помогает, даже если это всего лишь эффект плацебо.

Следующая девушка — совершенно потрясающая брюнетка с волосами до пояса. Кросс объявляет, что она владеет фитнес-центром Tremont, о чем я могла бы догадаться по трицепсам, выступающим на тыльной стороне ее рук, и ее заднице, которая выглядит вылепленной из мрамора. Это, очевидно, нравится мужчинам в толпе, потому что ее покупают за самую высокую цену на сегодня: 17 000 долларов.

— Не могу поверить, что люди платят столько за одно свидание, — говорю я Маргарет.

— Что ж, это ради благого дела, — говорит она. И затем, с удивительной честностью она добавляет: — К тому же, это своего рода эгоизм. Они хвастаются, сколько могут потратить. Есть это невысказанное преимущество, если ты можешь привести домой самую горячую девушку ночи.

Понимая, что сказала слишком много, она исправляется: — Я имею в виду, вы все, конечно, великолепны! Но ты же знаешь, каковы мужчины.

— Лучше, чем большинство, — говорю я.

Я начинаю терять терпение. Вместо того, чтобы нервничать, я просто хочу, чтобы все это закончилось.

Наступает очередь еще двух девушек.

Маргарет берет еще один бокал шампанского, вероятно, чувствуя, что ее работа почти выполнена и она может начать праздновать. Она шепчет мне, что между аукционом свиданий и аукционом молчания в этом году они собрали рекордное количество пожертвований.

— Слава богу! — говорит она. — После всей этой неразберихи с политкорректностью... — она громко икает, прерывая саму себя. — Мы волновались... чертовски трудно найти работу в некоммерческом секторе. Но я уверена, что совет директоров будет доволен!

Осталась одна девушка передо мной. Она не такая броская, как другие, на ней скромное платье и очки. Она выглядит немного застенчивой и неуклюжей, поэтому я беспокоюсь, что она не получит много предложений. Она, похоже, из тех, кто принимает это близко к сердцу.

Вместо этого ставки взлетают стремительно и яростно с того момента, как она выходит на сцену. В итоге она продается за 15 500 долларов, что является одним из самых высоких показателей за ночь.

— Кто это? — я спрашиваю Маргарет.

— Это Сесили Коул, — говорит она, как будто я должна знать, что это значит. — Ее отец владеет Western Energy. Я бы подумала, что одна встреча с ним стоила бы пятнадцати тысяч. Не говоря уже о шансе на ее трастовый фонд, если случайно она поладит с тем, кто ее купит.

Маргарет опирается на мое плечо, подвыпившая и дружелюбная.

— Я слышала, твой отец тоже влиятельный человек... — говорит она. — Но он немного устрашающий, не так ли? Может быть, дело в акценте...

— Дело не в акценте, — говорю я. — Это его личность и мораль.

Маргарет смотрит на меня широко раскрытыми глазами, не уверенная, шучу ли я.

Сесилия уходит со сцены, и я понимаю, что наконец-то моя очередь.

— Я думаю, мы могли оставить лучшее напоследок, — напевает Кросс в свой микрофон. — Наша последняя холостячка — это новое лицо на общественной сцене Чикаго. Она недавно переехала сюда из Москвы! Таким образом, вы можете быть уверены, что есть множество мест, куда вы сможете повести ее на свидание, которые она еще не посещала. Пожалуйста, поприветствуйте Елену Енину!

Я иду по сцене, мои ноги подо мной затекли, как будто мои колени внезапно забыли, как сгибаться. С этого ракурса свет гораздо более ослепительный, и мне приходится сопротивляться желанию прикрыть глаза рукой. Маленькая метка X, которую мы должны были найти, полностью исчезла на блестящем деревянном полу. Я должна угадать, где я должна остановиться.

Я смотрю в лицо толпе. Я бы не сказала, что у меня есть страх сцены, но я не люблю, когда на меня пялятся незнакомцы. Я чувствую, что толпа стала тише, чем была с другими девушками, меньше свиста, может быть, потому, что у меня нет друзей, или, может быть, просто потому, что я выгляжу свирепой при резком освещении.

Сначала я вижу своего отца. Он сидит рядом с Адрианом, его глаза сверлят мои. Он оглядывает меня, как архитектор, осматривающий незавершенное строительство, с расчетом и суждением. Не с любовью.

Затем я медленно поворачиваюсь, чтобы мои глаза встретились с Себастьяном. Он больше не смотрит на телефон. Он смотрит на меня, губы слегка приоткрыты. Он выглядит удивленным. И… я надеюсь… заинтересованным. Интересно, бьется ли его сердце так же быстро, как мое?

— Елена говорит на трех языках: английском, русском и французском. Она опытная пианистка и отличная лыжница, — декламирует Кросс. — И нет, ваши глаза вас не обманывают, мне сказали, что в ней 5 футов 11 дюймов, — смеется Кросс.

Я не знаю, правда ли это на самом деле. Я не измеряла себя целую вечность, я могла бы быть выше шести футов. Но это не подобает леди, поэтому мой отец сказал самый высокий допустимый рост. Он всегда разрывается между условностями и желанием похвастаться.

— Должны ли мы начать торги со стандартных двух тысяч? — Кросс говорит.

Я почти боюсь смотреть на толпу, чтобы увидеть, поднимет ли кто-нибудь свою табличку для ставок. К моему огромному облегчению, пять или шесть табличек немедленно взлетают в воздух. Однако не Себастьяна.

— Три тысячи? — Кросс говорит. — Четыре тысячи?

Количество участников торгов не уменьшается. На самом деле, очевидное рвение нескольких мужчин, похоже, побуждает других к действию. Теперь семь или восемь человек делают ставки, когда Кросс говорит:

— Как насчет ровных пяти тысяч? Шесть?

На самом деле я не обращаю внимания на других мужчин. Мои глаза перебегают на Себастьяна, чтобы посмотреть, поднимет ли он табличку. Она лежит плашмя на столе перед ним. Сомневаюсь, что он прикасался к ней всю ночь.

Темноволосая девушка, сидящая рядом с Себастьяном, наклоняется и что-то шепчет ему. Он быстро качает головой. Я не знаю, говорят ли они обо мне, но это заставляет мое сердце биться еще быстрее.

— Семь тысяч? Восемь? Как насчет девяти? — Кросс говорит.

Торги нисколько не замедлились. Когда счет доходит до десяти тысяч, пара игроков выбывают, но те, кто остается, поднимают свои таблички все быстрее и быстрее, чтобы обеспечить свои ставки.

— Двенадцать, — говорит Кросс. — А как насчет тринадцати? Это вам, мистер Энглвуд. Сейчас четырнадцать? И пятнадцать.

Торги в основном сосредоточены между мужчиной по фамилии Энглвуд, которому на вид около сорока лет, у него густые черные волосы и борода, и красивым молодым человеком в ярком костюме, похожим на финансиста. Он сидит за целым столом мужчин, которые выглядят точно также, как он, и они подстрекают его. Третий претендент — мужчина гораздо старше, который может быть персом или арабом.

— Шестнадцать? — Кросс говорит. — Семнадцать?

Внезапно, импульсивно, Себастьян хватает свою табличку. Он кричит:

— Двадцать тысяч!

Даже женщина и мужчина, сидящие за его собственным столом, выглядят пораженными. Темноволосая девушка одними губами произносит что-то похожее на «Что за хрень?», а затем она смотрит на меня, ухмыляясь.

На одно короткое мгновение мои глаза встречаются с Себастьяном. Я должна снова посмотреть вниз, потому что мое лицо горит.

Мне не нужно смотреть на моего отца. Я чувствую исходящий от него триумф.

Перс выбывает из конкурса, но двое других все еще участвуют.

— Двадцать один! — зовет Энглвуд, поднимая весло.

— Как насчет двадцати двух? — Кросс говорит.

После минутного колебания, друзья подталкивают его, финансист снова делает ставку.

Я смотрю на Себастьяна. Мое лицо неподвижно, без улыбки. Определенно никаких воздушных поцелуев. Просто мои глаза смотрят в его, спрашивая его... что именно? Я должна заманить его сделать ставку на меня. Но хочу ли я этого на самом деле?

Мне нравится Себастьян. Теперь я могу признаться в этом самой себе. Я была разочарована, когда он мне не позвонил. Крошечная, тайная часть меня хотела увидеть его снова.

Но это еще одна причина сказать ему, чтобы он не участвовал в торгах. Я могла бы нахмуриться или покачать головой, глядя на него. Я могла бы предостеречь его. Может быть, мой отец увидел бы это, но, скорее всего, нет.

Это то, что я должна сделать. Я должна предупредить его.

Вместо этого я просто смотрю на него. Боюсь, мои глаза выдают беспокойство и тоску в моей груди.

— Двадцать пять тысяч, — выкрикивает Себастьян.

В комнате воцаряется тишина. На данный момент это самая высокая ставка за вечер.

— У нас жесткая конкуренция за новую девушку в городе, нашу прекрасную русскую блондинку, — говорит Кросс, едва сдерживая ликование. — Как насчет этого, джентльмены? Может ли кто-нибудь победить младшего брата Галло? Кто-нибудь хочет поставить двадцать шесть?

Он бросает взгляд на стол финансистов. Молодой парень в кричащем костюме выглядит так, будто хочет поднять свою табличку. Вместо этого он раздраженно бросает ее на стол. Я думаю, мы подошли к концу.

Энглвуд не сдался. Он снова поднимает табличку.

— Тридцать, — хладнокровно говорит он.

Он смотрит на Себастьяна, его темные глаза сердито сверкают из-под густых бровей. Я не знаю, знают ли эти двое друг друга, или я просто наблюдаю за территориальным противостоянием двух могущественных мужчин. В любом случае, напряжение ощутимо.

Себастьян игнорирует Энглвуда и вместо этого смотрит на меня. Я освещена горящими огнями сцены, мое красное платье пылает вокруг меня.

Глядя прямо на меня, Себастьян говорит: — Пятьдесят тысяч.

Кросс пытается утихомирить рев, который раздается за каждым столом.

— У нас ставка в пятьдесят тысяч! — говорит он. — Это новый рекорд, леди и джентльмены, и помните, что все это ради великого дела! Мистер Энглвуд... не хотите ли повысить?

Губы Энглвуда под темными усами поджимаются. Он резко мотает головой, и Кросс говорит:

— Продано! Госпожа Енина отправится на свидание с Себастьяном Галло.

Я не знаю, страх это или облегчение, которое захлестывает меня. Все, что я знаю, это то, что мне внезапно стало холодно, даже под жарким светом. Кросс должен взять меня за руку и указать на лестницу, ведущую вниз со сцены.

Я, спотыкаясь, подхожу к столу моего отца. Он кладет тяжелую руку мне на плечо и бормочет на ухо: — Молодец. Теперь он увлечен.

Да, Себастьян увлечен. На сумму в пятьдесят тысяч долларов.

5. Себастьян

Я думаю, Аида потащила меня с собой на благотворительный аукцион, потому что у нее сложилось впечатление, что я в депрессии. Ее попытки вовлечь меня в общественные и семейные мероприятия усиливались с каждой неделей, включая несколько незапрашиваемых свиданий вслепую. Я не соглашался приглашать ни одну из девушек на свидание. Я сказал Аиде, что мне нравится быть одиноким.

Я пошел на аукцион, только потому что Кэлу, Аиде и мне нужно было обсудить кое-какие дела. В частности, предстоящую кампанию Кэла на выборах мэра. Гриффины намерены действовать на 100 процентов законно. Это означает отказ от любых оставшихся незаконных деловых операций и обеспечение того, чтобы все тела, которые они похоронили, остались похороненными. И это не эвфемизм, самым последним телом был родной дядя Кэла, Оран Гриффин, который в настоящее время лежит под фундаментом одной из офисных башен Южного Берега.

Хотя семья Галло обращает внимание на крупномасштабную недвижимость, я не думаю, что мы пока готовы умыть руки. Гриффины, покидающие сферу мафии, оставляют огромный вакуум власти. Кто-то должен заполнить ее. Вопрос в том, кто?

Я полагаю, Миколаш Вилк и польская мафия сделают шаг вперед. Мы в довольно хороших отношениях с Миколашем, но я не могу сказать, что мы лучшие друзья. Возникает определенное беспокойство, когда кто-то похищает младшую дочь вашего союзника, а затем обвиняет вашего брата в убийстве.

Миколаш действительно женился на пленнице Нессе Гриффин, и Риона Гриффин вытащила Данте из тюрьмы. Но давайте просто скажем, что мы с Миколашем не совсем обмениваемся рождественскими открытками.

Ситуация щекотливая, особенно учитывая, что русские отброшены, но не покорены. Всякий раз, когда вы сдвигаете столпы структуры власти, есть шанс, что все это может рухнуть.

Может быть, поэтому папа в последнее время такой параноик. Он может чувствовать неопределенность в воздухе.

Имея все это в виду, я согласился прийти на благотворительное мероприятие, хотя я ненавижу подобные вещи. Я ненавижу подхалимство и фальшь. Меня беспокоит, насколько хорошо у Аиды это получается. Раньше было так, что вы не могли никуда ее отвести, чтобы она чего-нибудь не украла или кого-нибудь не обидела, обычно нескольких человек. Теперь она наряжается в платье и туфли на каблуках, помнит имена всех подряд, очаровывает до чертиков светских типов.

Каллум такой же, но даже больше. Он олдермен 43-го округа, который является самым богатым и влиятельным районом, включающим Линкольн-парк, Старый город и Голд-Кост. Я вижу, что он известен почти всем в комнате. Вряд ли здесь найдется человек, который не хотел бы прислушаться к некоторым личным целям.

Между тем, мне смертельно скучно. Я краду пару канапе с подносов проходящих мимо официантов, затем просматриваю длинный список предметов, выставленных на аукцион, включая футбольный мяч, подписанный всей атакующей линией «Медведя».

Есть довольно крутое дерьмо, которое можно продать. Но, честно говоря... я, кажется, не могу пробудить интерес ни к чему из этого. Мне просто все равно. Последние два года были темным и пустым отрезком времени, прерываемым лишь несколькими приступами волнения. Я не чувствовал настоящего интереса к чему-либо в течение долгого, блять, времени…

Кроме прошлой недели.

Елена заинтересовала меня.

Между нами была энергия, которая действительно заставила меня что-то почувствовать, пусть и ненадолго.

Спустя столько времени, когда я наконец вижу что-то, за чем стоит погнаться... я должен игнорировать ее. Я должен был отпустить ее. Из-за моей семьи.

Моя проклятая семья.

Каким-то образом им всегда удается отнять единственное, что мне дорого.

Я смотрю на Аиду, которая разговаривает с каким-то невысоким лысеющим мужчиной с отвратительным фиолетовым галстуком-бабочкой. Он смеется над чем-то, что она сказала, запрокинув голову и выставив напоказ все свои кривые зубы. У Аиды тот взгляд, который я так хорошо знаю, эта хитрая усмешка, которая показывает, что она думает о чем-то еще более возмутительном и пытается удержаться от того, чтобы сказать это вслух. Она привыкла каждый раз проигрывать эту битву, но наконец-то научилась немного сдерживаться.

Моя сестра прекрасна. Темные вьющиеся волосы, ярко-серые глаза, похожие на монету, блеснувшую в мутной воде, постоянное выражение озорства, которое вызывает у вас в равной степени любопытство и тревогу, когда вы смотрите на нее.

Как ты можешь кого-то так сильно любить и в то же время обижаться на него?

Вот что я чувствую ко всей своей семье сейчас.

Я чертовски люблю их до мозга костей.

Но мне не нравится то, где я нахожусь из-за них.

Я знаю, что отчасти это моя вина. Я плыву по течению без цели. Но всякий раз, когда они тянут меня в каком-то новом направлении, мне никогда не нравится, где я оказываюсь.

Например этот гребаный аукцион.

Я вздыхаю и возвращаюсь к нашему столику на краю сцены. Я не знаю, какое представление они запланировали на сегодняшний вечер. Вероятно, что-нибудь утомительное, вроде классического квартета или, что еще хуже, кавер-группы. Если это, я ухожу. На самом деле, я, вероятно, уйду в любом случае.

Пока я сижу, мимо проходит официантка-блондинка с подносом шампанского.

— Выпить? — предлагает она.

— У тебя есть настоящая выпивка? — я спрашиваю ее.

— Нет, извините, — говорит она, мило надув губы. — У нас есть только просекко и шампанское.

— Я возьму два просекко.

Она передает мне бокалы, говоря с притворной небрежностью:

— Один из них для твоей пары?

— Нет, — коротко отвечаю я. Я планирую выпить оба, чтобы развеять свою скуку.

— Холостяк? — спрашивает официантка. — Тогда тебе, вероятно, понадобится это, — она передает мне кремовую табличку с номером на ней.

— Для чего это?

— Для аукциона свиданий, конечно!

Иисус Христос. Я едва могу сдержать, чтобы мои глаза не выкатились из орбит.

— Не думаю, что мне это понадобится.

— Почему? — спрашивает она с застенчивой улыбкой. — Видишь что-нибудь еще, что тебе нравится?

При других обстоятельствах я мог бы понять ее намек, который она так обильно излагает. К сожалению, тот факт, что она высокая и светловолосая, просто напоминает мне Елену, у которой те же черты, но в десять раз ярче. Эта девушка похожа на полевую маргаритку, в то время как Елена — орхидея-призрак: экзотическая, редкая, до которой невозможно добраться.

— Нет, — говорю я ей. — Здесь для меня ничего нет.

Девушка уходит, и Аида и Каллум немедленно занимают ее место.

— Это аукцион свиданий? — я говорю Аиде.

— Да! — говорит она. — Это подарок тебе на день рождения. Я собираюсь купить тебе жену.

— Я думал, что лучшие жены свободны, — говорю я. — И не навязанные тебе против твоей воли.

— С этим поспоришь, — говорит Каллум, обнимая Аиду за плечи.

У Аиды и Каллума было то, что по сути можно назвать браком по договоренности, но, похоже, у них все сложилось на удивление хорошо. Мы все просто надеялись, что они переживут первый год, не убив друг друга.

— Раньше ты был таким романтиком, Себ, — говорит Аида.

— О, да? Когда это было?

— Помнишь, когда у тебя в школьном шкафчике висела фотография Марго Робби?

Я краснею, удивляясь, как, черт возьми, Аида вообще это знает. И как ей всегда удается вызвать в памяти то, что ты пытался стереть из собственной памяти?

— Я не думаю, что это был я, — бормочу я.

— Ты не помнишь, как смотрел Волка с Уолл-стрит раз восемьсот, и замедленную перемотку той части, где она стоит обнаженная в дверном проеме, чтобы ты мог дернуть…

— Если ты закончишь это предложение, я тебя задушу, — шиплю я Аиде.

— Кэл, ты бы не позволил ему задушить меня, не так ли? — Аида говорит своему мужу.

— Не до смерти, — отвечает он.

— Спасибо тебе, любимый, — говорит она, целуя его в щеку. — Я знала, что могу на тебя рассчитывать.

Прежде чем Аида может возобновить свои дружеские домогательства, на сцену выходит чрезмерно загорелый ведущий, чтобы начать вечерний аукцион скота. У меня нулевой интерес к происходящему, особенно после того, как он начинает перечислять достижения женщин, как будто они гейши Среднего Запада.

Не помогает и то, что половина мужчин в зале улюлюкают или наклоняются вперед через столы, чтобы поглядеть на девушек. Все это кажется отвратительным. Мне неловко находиться здесь.

Идея платить за свидание нелепа, особенно по таким астрономическим ценам. Пять штук, чтобы забрать какую-то потаскушку из высшего общества? Нет, спасибо. И это до того, как ты включишь стоимость любого изысканного ужина, которым ты ее накормишь.

Мне безумно скучно.

— Сколько из них нам предстоит высидеть? — я шепчу Аиде.

— Я не знаю, — она пожимает плечами. — Сколько красивых девушек может быть в этом городе? Мы можем уйти сразу после.

Я бы уехал сейчас, но Аида, Кэл и я ехали вместе, и свет был приглушен до такой степени, что я, вероятно, не смог бы пробраться между столиками, не споткнувшись и не приземлившись кому-нибудь на колени.

Кроме того, слегка забавно видеть, как эти рогатые мужчины практически вступают в драку из-за некоторых девушек. Пара братьев претендует на одну и ту же цыпочку. Когда побеждает старший, младший брат, похоже, готов поднять камень и воспроизвести четвертую главу книги Бытия прямо здесь и сейчас.

К тому времени, как мы добираемся до десятой или одиннадцатой девушки, я начинаю зевать. Прошлой ночью я уснул слишком поздно. На самом деле, каждую ночь на этой неделе слишком поздно. Шампанское действует на меня.

То есть до тех пор, пока я не слышу имя Елена Енина.

Моя голова вскидывается. Я смотрю, как моя валькирия шагает по сцене.

Черт возьми. Я уже забыл, насколько она великолепна. На ней красное платье, которое облегает каждый ее изгиб. С этого ракурса ее ноги кажутся длиной около десяти миль. Она настолько сногсшибательна, что в толпе воцаряется настоящая тишина. Все девушки были хорошенькими, но Елена не красавица. Она чертова чародейка.

Я не могу поверить, что она здесь. Это второй раз чуть более, чем за неделю. Если бы я верил в знаки, я бы подумал, что это очевидное чудо.

Я смотрю на нее с открытым ртом, когда она поворачивается и смотрит прямо на меня. Она замирает, электрический разряд проходит между нами.

Конечно, это не осталось незамеченным моей сестрой. Ничего не происходит.

Аида наклоняется, чтобы прошептать:

— Ты ее знаешь?

Я быстро качаю головой.

— Нет, — лгу я.

— Похоже, ты ее знаешь, — бормочет Аида.

Торги уже начались.

Каждый присутствующий мужчина хочет ее. Цена увеличивается с каждой секундой. Я оглядываюсь на мужчин, делающих ставки, желая оторвать головы каждому из них. Как смеют эти гребаные ублюдки пытаться купить ночь с ней, как будто у них есть шанс с такой богиней, как она?

Мне не нравится, как выглядит кто-либо из них. На самом деле, я их чертовски ненавижу. Особенно Карла Энглвуда. Он высокомерный говнюк, с которым мои братья столкнулись лбами несколько лет назад, когда он пытался заблокировать наши разрешения на строительство башни на Оук-стрит. Он застройщик и такой же головорез, как любой мафиози. Плюс он коллекционирует машины, часы, а женщинами играет в карты. Бьюсь об заклад, он был бы чертовски рад заполучить Елену.

Почему она вообще там, наверху? Я оглядываю столы в поисках ее отца.

Я знаю, как выглядит Алексей Енин. На самом деле я с ним не встречался, но Неро показал мне зернистую фотографию, когда он впервые заменил Кристоффа на посту главы Чикагской братвы. Это была старая фотография времен его службы в КГБ, когда он был молодым и стройным, с тщательно подстриженными усами.

Я замечаю его на противоположной стороне комнаты. Он выглядит почти также, как на фотографии, только одет в смокинг вместо военной формы, немного толще в груди и плечах, теперь с окладистой бородой. Он ухмыляется Елене, довольный тем, что она вызывает такой интерес.

Я тоже его ненавижу. Я не знаю, с какой целью он выставляет свою дочь на продажу, но мне это не нравится.

Я наблюдаю, как война за торги скачет взад и вперед между мужчиной, который слишком стар, чтобы даже подумать о том, чтобы прикоснуться своими морщинистыми руками к Елене, дерзким парнем из братства, который практически пускает слюни на стол, и этим алчным ублюдком Энглвудом.

Я не хочу, чтобы кто-нибудь из них трогал ее.

Если кто-то и собирается пригласить ее на свидание, то это должен быть я.

Не задумываясь, даже не обдумывая то, что я собираюсь сказать, я хватаю свою табличку и кричу:

— Двадцать тысяч!

Каллум смотрит на меня так, будто у меня только что выросла вторая голова. Аида в равной степени шокирована, но затем ликует.

— Какого хрена ты делаешь? — она хихикает.

Парень из братства не может идти в ногу с этим, ему приходится бросить это. Но Энглвуд пронзает меня упрямым взглядом. У нас уже был разговор раньше. Теперь он в восторге от возможности всучить это мне в публичной обстановке, где я не смогу потом выбить ему гребаные зубы.

Ставки между нами меняются, подскакивая с двадцати до двадцати шести тысяч.

Энглвуд выглядит взбешенным, отчасти потому что я уверен, он думал, что наверняка отвезет Елену домой, а также потому, что я разжег в нем огонь соперничества. На кону его гордость, и он не хочет отступать.

Думаю, могли бы сказать тоже самое обо мне. Но мне похуй, что думают эти люди. Я делаю ставку только по одной причине: потому что я хочу снова увидеть Елену. Если ее отец согласился вывести ее на сцену для этого аукциона свиданий, он, очевидно, не против, если кто-то выиграет ночь с ней. Почему это не должен быть я?

Возможно, это мой единственный шанс вытащить ее с его благословения. Мой шанс увидеть ее, не разжигая войны между нашими семьями.

— Тридцать тысяч, — говорит Энглвуд, бросая на меня торжествующий взгляд, как будто я ни за что не смогу превзойти это.

Это смехотворная сумма за свидание.

Мне все равно. Как, черт возьми, еще я должен тратить свои деньги?

Я поднимаю взгляд на Елену. Я пытаюсь прочитать выражение ее лица. Хочет ли она, чтобы я продолжал? Хочет ли она увидеть меня снова?

Ее так трудно читать. Я не ожидаю, что она сделает что-то настолько банальное, как на самом деле улыбнуться мне. Она русская — они не ведут себя дружелюбно.

Но я смотрю в эти блестящие фиалковые глаза, большие, распахнутые и сияющие, как звезды, и я почти уверен, что она тоже этого хочет.

— Пятьдесят тысяч, — говорю я.

Вот и все для Энглвуда. С презрительной усмешкой он бросает свою лопатку.

Елена моя. Хотя бы на одну ночь.

Я чувствую прилив восторга сильнее, чем что-либо, что я испытывал за последние месяцы. Наконец, победа.

— Ты не в своем уме, — посмеивается Каллум.

— Если ты собираешься потратить все свои деньги на девушку, по крайней мере, ты выбрал самую горячую, — Аида ухмыляется. — Боже мой, подумай, какими высокими были бы твои дети... из вас могла бы получиться целая команда НБА!

Она вздрагивает, когда Каллум наступает ей на ногу под столом.

— Ой! Почему ты… о, прости, Себ, я не хотела поднимать... ну, ты понимаешь.

— Вы можете говорить о баскетболе. Это не Волдеморт.

— Я знаю, — говорит она. — Просто пытаюсь быть чувствительной.

— Ну, не надо, — говорю я. — Это странно, и у тебя это плохо получается.

Я доставляю Аиде неприятности, но мне действительно все равно. На этот раз упоминание о моей бывшей мечте совсем не жалит. Я слишком отвлечен мыслями о том, что я должен делать с Еленой на самом дорогом свидании в мире. Теперь, когда я уже потратил 50 тысяч, я могу пойти на все.

— Ты заплатил пятьдесят тысяч долларов. Ты можешь заставить ее делать все, что захочешь... — говорит Аида благоговейным тоном. — Ты мог бы заставить ее поиграть с тобой в Call of Duty. Или послушать Джона Майера. Или сходи в ту дерьмовую забегаловку на Бродвее, которую ты так любишь...

— Не принимай предложений Аиды, — говорит мне Кэл. — Она думает, что налет на магазин товаров в Ригливилле — это идеальное свидание.

— Э-э, это так, — говорит Аида с абсолютной убежденностью. — Я купила нам одинаковые пижамы. И пушистые тапочки! Тебе нравятся эти тапочки, не пытайся вести себя круто перед Себом.

— Они такие мягкие, — признает Кэл.

Я качаю головой, глядя на них двоих, и в груди у меня становится странно легко.

Я думаю, что удача наконец-то ко мне возвращается.

У меня не было возможности поговорить с Еленой лично после аукциона, она подошла к столу своего отца на противоположной стороне зала, и они почти сразу ушли.

Я надеюсь, это не было признаком того, что Алексей разозлился из-за того, что я купил свидание с его дочерью. В конце концов, он позволил ей участвовать, зная, что исход был неизвестен.

Мое крупное пожертвование на благотворительность почти исчерпало мой текущий счет, но это не имеет значения, у меня припрятано в другом месте чертовски много наличных. Каждый из нас, Галло, получает ежегодное пособие из семейных фондов, и мы можем получать больше, если нам это нужно. Я жил экономно, деля квартиру с Джейсом. Пятьдесят тысяч — это не совсем мелочь на карманные расходы, но я рад их заплатить.

В свою очередь, организаторы мероприятия предоставляют мне контактную информацию Елены, чтобы назначить дату. Конечно, у меня это уже есть… это разрешение звонить, которого мне не хватало. Я немедленно отправляю ей сообщение, написав:

Надеюсь, ты не возражаешь, что я украл эту ставку.

Через несколько минут она отвечает:

В этом и был смысл аукциона.

Я печатаю:

Твой отец не против, что я веду тебя на свидание?

Она отвечает:

Тебе нужно его разрешение?

Я могу представить выражение ее презрения. Я не знаю, раздражает ли ее то, что с ней обращаются, как с движимым имуществом, или потому, что она предпочитает плохого мальчика приверженцу правил. Но, конечно, ее отец не обычный чрезмерно заботливый родитель. На карту поставлено гораздо больше.

Я просто оцениваю шансы, что меня застрелят, когда я буду подходить к твоей входной двери.

Минутная пауза, затем она отвечает:

Кевлар не требуется. Но я надеюсь, что ты пришел бы в любом случае.

Я ухмыляюсь.

Безусловно, я бы пришел.

Мы назначили нашу дату на следующую субботу. Всю неделю я хожу в мечтах. Я ничего не предвкушал очень долгое время.

Мне повезло, что Данте в Париже. Если бы он был здесь, он бы определенно попытался положить этому конец. Я могу представить его хриплый голос и пристальный взгляд в тысячу ярдов:

— Ты думаешь, это умно, Себ? Выбрать единственную дочь босса братвы? Ты знаешь, что они скормят тебя своим гребаным собакам, если ты положишь на нее руку.

Данте попытался бы заставить меня отменить. Но его здесь нет, и Неро был бы самым большим лицемером в мире, если бы попытался прочитать мне лекцию о неуместных романтических связях. До того, как он встретил Камиллу, главное, что привлекало его в женщине, было то, что она была недоступна и, вероятно, доставляла ему массу неприятностей.

Аида тоже не может занимать высокие моральные позиции. Мне приходилось вытаскивать ее из бесчисленных передряг. Она, кажется, не склонна пытаться отговорить меня, вероятно, потому что видела Елену собственными глазами, поэтому знает, насколько это было бы бессмысленно. Все, что говорит Кэл, желая мне спокойной ночи, когда я высаживаю их у их квартиры, это:

— Удачи.

Кажется, что до субботы остается целая вечность. Я пытаюсь отвлечь себя большим количеством работы, физическими упражнениями и планированием устроить свидание, которое Елена не скоро забудет.

Я забираю ее из особняка ее отца на улице Астор. Он находится в самом конце тенистой, обсаженной деревьями аллеи, на обширной территории, окруженной высокими каменными стенами.

Ворота открыты, как будто они ожидают меня. Я веду свой грузовик по длинной подъездной дорожке, которая ведет прямо к неприступному каменному фасаду.

Дом немного похож на замок, с несколькими уровнями стен и башен и высокими узкими окнами, увенчанными готическими арками. Но это не особенно красиво. Он тяжелый и неповоротливый, с камерами слежения, установленными в каждой выгодной точке. Ухоженные живые изгороди также имеют угнетающий вид, слишком упорядоченный и однородный, и фактически не обеспечивают никакой приватности на территории.

Я почти уверен, что Алексей Енин будет там. Когда я паркую свой грузовик и подхожу к парадным дверям, я готовлю себя встретиться с ним лицом к лицу. Вместо этого дверь открывает один из его солдат, брутального вида мужчина с кроманьонским лбом, прищуренными глазами и коротко подстриженной бородой. Он большой мальчик. Не такой большой, как Данте, но чертовски близок к нему.

— Dobryy den, — вежливо говорю я по-русски. Это одна из всего лишь четырех фраз, которые я знаю.

Охранник молча оглядывает меня с ног до головы. Я почти ожидаю, что он обыщет меня на предмет оружия. Вместо этого он открывает дверь немного шире и отходит в сторону, чтобы я мог войти в дом.

Затем Алексей выходит вперед, одетый в кашемировый свитер и брюки, на ногах бархатные тапочки.

— Себастьян Галло, — говорит он своим рокочущим голосом.

Он протягивает руку для рукопожатия. Его рука большая и негнущаяся, пальцы распухли так, что золотое кольцо на правой руке врезается в плоть.

Я испытываю своего рода атавистическую нерешительность прикасаться к нему, но, конечно, я должен подавлять эти импульсы, когда имею дело с гангстерами. Вы должны пожать им руку, похлопать по плечу и сесть с ними за стол, даже когда каждый инстинкт в вашем теле кричит вам убраться подальше от такого явно опасного человека.

Черты лица Алексея широкие и грубые, без какой-либо поразительной красоты, которой обладает его дочь. Но в одном он действительно похож на нее: с его длинными седыми волосами, спадающими на плечи, у него тот же вид варвара — дикого и чужого.

К нам присоединяется второй мужчина. Он намного моложе, вероятно, лет двадцати пяти, того же возраста, что и я. Он выглядит точь-в-точь, как Елена. Так похож на нее, что это поражает меня. Он белокурый, с такими же фиалковыми глазами и такими же резкими, экзотическими чертами лица. Он одет в строгий темный костюм с высоким воротником, как священнослужитель. Но выражение его лица никак нельзя назвать трезвым — он ухмыляется и протягивает руку для рукопожатия.

— Адриан, — говорит он. — Я брат Елены.

— Priyatnoh poznahkohmeetzah, — говорю я, исчерпав еще двадцать пять процентов своего репертуара.

— Хо! Очень хорошо, — говорит Адриан, одобрительно кивая головой. — Ты сделал свою домашнюю работу, мой друг.

Как и у Елены, у Адриана русский акцент, но его английский безупречен.

Я чувствую, что Алексей наблюдает за нашим общением. Выражение его лица гораздо труднее прочесть, чем его сына. Он не кажется недовольным, но и не кажется дружелюбным.

— Позвольте мне прояснить ситуацию, — говорю я сразу. — Между моей семьей и Братвой произошел некоторый конфликт. Я надеюсь, мы сможем оставить все это позади. Теперь, когда ты возглавляешь чикагское отделение, я надеюсь, мы сможем мирно сосуществовать. Возможно, даже с пользой.

— Ты говоришь от имени своей семьи? — спрашивает Алексей, прищурив свои бледно-голубые глаза на меня.

Я мгновение колеблюсь. Это ключевой вопрос в наши дни. Но если не я, то кто? Мой отец не будет встречаться с братвой в ближайшее время, и Данте тоже.

— Я говорю от имени Галло, — говорю я. — Не Гриффины. Но я верю, что они сказали бы то же самое. Мир выгоден всем нам.

— Интересно, приносит ли это пользу всем нам в равной степени? — Спрашивает Алексей своим низким голосом.

— Давай, отец, — говорит Адриан. — Себастьян здесь не для бизнеса. Он здесь, чтобы получить то, за что заплатил.

Тон Адриана легкий. Тем не менее, я также хочу прояснить этот момент.

— Я поставил на свидание с Еленой, — говорю я. — Только свидание. Я намерен относиться к ней с уважением.

— Конечно, — говорит Алексей. — Я знаю честь итальянцев.

Я не могу сказать, саркастичен он или нет.

Я чувствую напряжение и неловкость, как будто мне приходится отслеживать каждое движение Алексея. Это напоминает мне охрану соперника на корте, ты должен быть его тенью, двигаться и смещаться в тандеме с ним, подстерегая момент, когда они попытаются обманом заставить тебя споткнуться в неправильном направлении, или когда они будут гнать изо всех сил, чтобы протолкнуться мимо тебя.

Я не знаю точно, что задумал Алексей. Но я чувствую, что мы противники.

— Родион! — Алексей резко зовет солдата, который открыл мне дверь. — Позови Елену.

Елена спускается по лестнице так быстро, что я думаю, она, должно быть, ждала наверху. Она одета в шорты с высокой талией и симпатичный топ в цветочек, завязывающийся спереди. Я хочу сделать ей комплимент, но чувствую себя неловко, когда рядом стоят ее отец и брат.

— Пойдем, — говорит она, даже не глядя на меня.

— Приятно познакомиться, — снова говорю я Адриану и Алексею, на этот раз по-английски.

Елена провожает меня до моей машины. Кажется, она удивлена, увидев, что я езжу на потрепанном F150.

— Что это? — спрашивает она.

— Грузовик, — отвечаю я, открывая для нее дверь. Мой грузовик поднят, поэтому я подаю ей руку, чтобы помочь забраться внутрь, хотя для Елены это не так необходимо, как для более миниатюрных девушек.

— Я думала, мафиози ездят на BMW и кадиллаках, — говорит она.

— Я не очень хорошо влезаю в седан, — говорю я, обходя машину со стороны водителя. — И, честно говоря, ты бы тоже.

Уголки ее полных губ чуть приподнимаются.

— Этот грузовик выглядит старым, — говорит она.

— Он старый.

— Тебе не нравится привлекать внимание?

— Смотря для чего.

Она приподнимает бровь, ожидая, что я продолжу.

Я завожу двигатель, говоря:

— Например... я бы не возражал, чтобы каждый мужчина, которого я встречаю, пялился на девушку, идущую под руку со мной.

Ее улыбка чуть шире, показывая ямочку на правой стороне губ.

— Ты бы не ревновал? Большинство мужчин ненавидят, когда кто-то смотрит на их женщину.

— С такой великолепной девушкой, как ты, я вряд ли мог их винить.

Елена разглядывает меня, поджав губы.

— Ты очень свободен в комплиментах.

— Комплименты от природы бесплатны.

— Русский мужчина указал бы на мои недостатки, чтобы я была скромной.

— Я не уверен, как ему это удалось бы.

— Заставляешь меня смириться?

— Нет, — говорю я. — Не нахожу в тебе изъян.

Теперь Елена усмехается и качает головой.

— Я не доверяю твоей лести.

Я пожимаю плечами.

— Я просто честен. Это то, что мне понравилось в тебе, как только мы встретились. Ты сказала то, что думала. Никакого дерьма.

Тень падает на ее глаза, превращая их из фиолетовых в темно-синие.

— Если бы только это было правдой, — говорит она.

Я думаю, она говорит о своем отце, который оставляет нас по мере того, как мы едем, но недостаточно быстро.

— Я думаю, в этом доме ты не всегда можешь говорить то, что думаешь, — говорю я.

— Нет, если ты хочешь сохранить все свои пальцы, — говорит Елена.

Я бросаю на нее взгляд, задаваясь вопросом, шутит ли она. Он бы на самом деле не причинил ей вреда, не так ли? Она его единственная дочь…

— А как насчет твоего брата? — я спрашиваю.

Напряжение исчезает с ее лица, когда мы переключаемся на эту тему. Елена впервые улыбается по-настоящему, показывая прекрасные белые зубы между этими мягкими губами.

— Адриан — мой лучший друг, — просто говорит она. — Мы близнецы.

Я не знаю других близнецов. В моей голове возникает дюжина вопросов, большинство из которых глупые, и которые Елене, вероятно, задавали уже сотню раз.

Я довольствуюсь вопросом: — Отличается ли это от обычных братьев и сестер? Я знаю, все так думают, но я предполагаю, что на самом деле вы не можете читать мысли друг друга...

Елена тихо смеется.

— Ну, я не знаю наверняка, потому что у меня нет других братьев и сестер. Но да, я думаю, что это другое. Мы понимаем друг друга. Я знаю, о чем он думает или чувствует. Не потому, что я могу читать его мысли, только потому, что он мне так близок.

Я могу это понять. Я чертовски хорошо знаю Данте, Неро и Аиду. Но моя связь разделена между четырьмя. Елена сосредоточена на одном человеке.

— А как насчет твоей матери? — я спрашиваю.

— Она мертва, — говорит Елена тоном, запрещающим дальнейшие расспросы.

— У меня тоже.

— Она умерла? — она поворачивается ко мне лицом, ее голос смягчается.

— Да. Когда мне было восемь. Она была пианисткой. Ты играешь на пианино, не так ли?

Я вспоминаю биографию Елены с аукциона свиданий.

— Да, — тихо говорит Елена, переплетая руки на коленях. У нее длинные, тонкие пальцы красивой формы. Меня не удивляет, что она музыкант. — Я уверена, что я не так хороша, как была твоя мать. Я никогда не играла профессионально.

— Ты хотела бы?

Она поджимает губы, все еще глядя на свои руки.

— Может быть, — говорит она.

— Я бы хотел послушать, как ты играешь.

Она сжимает руки в кулаки и качает головой.

— Я давно не практиковалась, — говорит она.

Я везу нас на Гранд-авеню, где уличная ярмарка в самом разгаре. Это летний фестиваль еды, который проводится каждый год в первую неделю июня. Задолго до того, как мы прибываем, мы чувствуем дразнящие ароматы шипящего мяса и свежеиспеченной выпечки, а также слышим какофонию музыки, смеха и скороговорки уличных артистов.

Елена оживляется при виде всего этого колорита и суеты.

— Сегодня праздник? — спрашивает она.

— Нет, — говорю я. — Летом здесь проходят всевозможные уличные ярмарки. Этот мой любимый.

Мне приходится парковать машину в нескольких кварталах, поскольку улица перегорожена. Елена, похоже, не возражает против прогулки, она спешит вперед, стремясь погрузиться в толпу людей.

Уличные музыканты выступают по обе стороны улицы: фокусы, акробатика, глотание шпаги и фарсовые комедийные шоу. Елена, кажется, особенно заинтригована двумя девушками, которые изгибаются и балансируют в замысловатых позах, уложенные друг на друга.

— Они сильные, — одобрительно говорит она.

— Ты думаешь, что смогла бы это сделать? — я спрашиваю ее.

Она размышляет.

— Не без большой практики.

— Ты голодна? — я спрашиваю ее.

— Да, — она кивает.

Если она не была раньше, то станет, как только почувствует соблазнительный аромат грузовиков с едой, выстроившихся почти в миле вниз по Гранд-авеню. Я пытаюсь объяснить различные предложения, которые она раньше не видела, включая пироги в форме воронки, тако навахо, роллы с лобстерами, уличную кукурузу, сэндвичи с тушеной свининой, винные слякоти и пироги с вупи.

В конце концов, я покупаю дюжину разных вещей, чтобы мы могли попробовать, хотя Елена морщит нос при виде некоторых из них.

— Давай, — поддразниваю я ее. — Я знаю, что в России ты ела вещи и пострашнее этого.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает она. — Наша еда совершенно нормальная. Не все жареные и нанизанные на палочку!

— Если ты можешь есть рыбную икру и селедку, тебе, черт возьми, намного больше понравится чизкейк во фритюре, — говорю я ей.

— Я не люблю селедку, — признается Елена.

Она откусывает по крайней мере по одному кусочку от всего, даже от попперсов с халапеньо, завернутых в бекон, на которые она смотрела с особым подозрением.

Ей нравится уличная кукуруза, но не начос с грудинкой, которые она считает странными и жирными. Десерты нравятся практически все, особенно банан с подрумяненным маслом и круассан с нутеллой, который она уминает в три приема.

— Это очень хорошо, — говорит она. — Это могли бы продать в Москве.

— Я думаю, Екатерина Великая назначила бы меня наследником престола, если бы я сделал это для нее, — говорю я.

Елена фыркает, слизывая шоколад с большого пальца.

— Она бы, по крайней мере, подарила тебе дачу в Завидово.

— Я не знаю, что это такое, но звучит неплохо.

Пока мы исследуем маленькие киоски, полные украшений и сушеных трав, мыла ручной работы и свежего меда, Елена объясняет мне систему русских летних домиков, первоначально подаренных царем своей знати, затем захваченных во время русской революции, а теперь возрождающихся в виде современных особняков, построенных в сельской местности богатыми олигархами.

— У нас здесь тоже есть такие, — говорю я ей. — Мы называем их «домиками», даже если они массивные. И даже когда это совсем не похоже на кемпинг.

— Я не понимаю кемпинга, — говорит Елена. — Спать в жуках и грязи.

— Под звездами, — говорю я. — На свежем воздухе.

— С медведями.

— Я не знаю, почему я защищаю это, — смеюсь я. — Я никогда в жизни не был в походе.

Мы с Еленой улыбаемся друг другу, оживленные всеми окружающими нас людьми, хаосом зрелищ и звуков. Даже на фоне всего этого я хочу смотреть только на ее лицо. Чем больше людей окружает нас, тем больше она выделяется, как самое красивое создание, которое я когда-либо видел. Все головы поворачиваются, чтобы посмотреть на нее… не больше, чем на меня.

Мне нравится спорить с ней о кемпинге. Мне нравится говорить с ней о чем угодно. Я спрашиваю ее любимые книги и музыку, ее любимые фильмы. Она говорит мне, что научилась говорить по-английски, смотря американские фильмы со своей матерью.

— Она любила фильмы, любые фильмы. Она была одержима Юлом Бриннером. Знаешь, он тоже был русским. Родился во Владивостоке. Она говорила, что они практически соседи, — она делает паузу, видя, что я не понимаю. — Владивосток — портовый город недалеко от Японии. Это противоположный уголок России от Москвы, — объясняет она. — Девять тысяч километров друг от друга.

Мне интересно, как скрыть тот факт, что я, возможно, даже не смогу указать Москву на карте, если только она не помечена.

К счастью, Елена не задает мне вопросов. Она продолжает:

— Мы посмотрели все фильмы Бриннер. Вероятно, я могла бы процитировать «Король и я» от чистого сердца. Она часто рассказывала мне, как он приехал в Нью-Йорк, как он позировал обнаженным, чтобы заработать деньги, а затем начал сниматься...

Мускул дергается на ее челюсти, когда она добавляет:

— Моя мать тоже была моделью...

— Я мог бы догадаться об этом, — говорю я. — Я не думаю, что ты унаследовала свою внешность от своего отца.

Елена издает короткий смешок, но ее лицо недовольно.

— Возможно, у нее была похожая мечта, — говорит она. — Она никогда не говорила этого точно, но то, как она говорила о Бриннере... может быть, она тоже мечтала сбежать и приехать сюда...

Она умолкает.

— Ты пришла сюда, — говорю я Елене. — Не в Нью-Йорк, но Чикаго чертовски близко.

Елена медленно кивает.

— Да, — говорит она. — Возможно, ей здесь понравилось бы.

Весь день прошел, пока мы гуляли по ярмарке. Мы подошли к концу, и мы далеко ушли от грузовика.

— Ты хочешь взять такси обратно к машине? — я спрашиваю Елену.

— Нет... — говорит она, глядя перед нами на берег озера. — Что это там, наверху?

Она указывает на колесо столетия в конце Военно-морского пирса.

— Ты хочешь прокатиться на нем? — я спрашиваю ее.

С легким оттенком нервозности она говорит: — Да.

— У тебя еще не болят ноги? — я смотрю вниз на ее сандалии.

— Нет, — говорит она, качая головой.

Мы идем вдоль Военно-морского пирса, через парк и магазины, останавливаясь только для того, чтобы купить билеты. Я вижу, что Елена выглядит все более и более встревоженной, чем ближе мы подходим, когда массивное колесо возвышается над головой. Только когда мы забираемся в машину, она признается:

— Я немного боюсь высоты.

— Тогда почему ты хочешь прокатиться на нем? — я спрашиваю ее.

— Потому что это выглядит красиво! — яростно говорит она.

Когда наша кабинка начинает подниматься в воздух, ее лицо становится бледнее, чем когда-либо. Но она смотрит в окно на вид на озеро, окруженное по западному краю высотными зданиями.

Кабинка слегка покачивается, когда колесо останавливается и трогается с места, позволяя большему количеству людей забираться. Елена подпрыгивает, хватая меня за бедро. Ее ногти впиваются в мою плоть даже через джинсы, но я не возражаю. Я кладу свою руку поверх ее и нежно массирую, пока она не расслабляется.

Чтобы отвлечь ее, я говорю:

— Ты знаешь, что первое колесо обозрения в мире было построено здесь, в Чикаго.

— Это так? — спрашивает она.

— Да, для Всемирной выставки в... я хочу сказать... 1893 году? Они пытались превзойти Эйфелеву башню.

Елена поднимает бровь.

— Эйфелеву башню трудно превзойти.

— Да, — я усмехаюсь. — Но она не двигается.

Сейчас мы почти на самом пике. Движение снова останавливается, и мы смотрим на воду. Солнце садится. Все небо становится оранжевым, облака серыми, как дым, а солнце — горящим кругом над водой. Волны, набегающие на берег, темно-синего цвета с белым на концах. Это выглядит так неземно, что мы оба молчим, просто глядя сквозь стекло.

— Смотри, — говорит Елена, указывая. — Звезда.

Звезда слабая, просто мерцает в самой темной полосе неба.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Елену. Отблески заката горят на ее коже, окрашивая ее в золотой цвет. Ее глаза выглядят светлее, чем обычно, бледные, как лаванда, и блестят под темными ресницами. Ее губы приоткрыты.

Я наклоняюсь и целую ее. Как только наши губы встречаются, колесо приходит в движение, и мы падаем вниз, по другую сторону круга. Движение медленное, но мое сердце подскакивает к горлу, и я обхватываю ее лицо обеими руками, чтобы наши рты оставались плотно прижатыми друг к другу.

Елена делает тоже самое, ее длинные, тонкие пальцы запутались в моих волосах. Она крепко целует меня, ее губы имеют вкус сахарной пудры с легким привкусом шоколада.

Поцелуй продолжается и продолжается. Я сажаю ее к себе на колени, чтобы она оседлала меня. Движение заставляет нашу маленькую кабинку раскачиваться взад-вперед, но Елена, похоже, не возражает. Мои руки крепко обнимают ее, а ее — меня, из-за чего кажется, что ничто не сможет причинить нам вреда, даже если мы упадем с высоты ста футов.

Я никогда не был так поглощен поцелуем. Весь мир вокруг нас исчез. Нет ничего, кроме этой кабинки, полной закатного света, и наших двух тел, прижатых друг к другу.

Затем кабинка резко останавливается, и служащий открывает дверь.

Мы с Еленой отрываемся друг от друга, удивленные. Поездка окончена. Мы пропустили все, потерявшись в поцелуе.

Когда мы выбираемся из колеса обозрения, я говорю:

— Извини за это, я не хотел отвлекать тебя все это время.

Если бы я не знал лучше, я бы подумал, что Елена покраснела.

— Я не возражаю, — говорит она. — На самом деле... это было идеально.

Может быть, мне стоит подождать и спросить ее об этом позже, через смс, чтобы не ставить ее в неловкое положение. Но я ничего не могу с собой поделать.

Я говорю:

— Ты пойдешь со мной еще на свидание? На этот раз бесплатно?

Я говорю это легко, как будто шучу. Но мое сердце колотится о ребра.

Елена тихая. Я могу сказать, что она что-то прокручивает в голове. Я надеюсь, ей интересно, как на это отреагирует ее отец, а не пытается решить, нравлюсь я ей или нет.

Наконец она говорит своим низким, трезвым голосом:

— Я не уверена, что это хорошая идея, Себастьян.

— Я знаю, что это не так. Но ты хочешь? — я спрашиваю ее.

Она смотрит на меня, эти прекрасные глаза все еще светятся в угасающем свете.

— Да, — говорит она также яростно, как говорила мне, что хочет покататься на колесе обозрения. — Я действительно хочу.

— Тогда не беспокойся о своем отце, — говорю я. — Я большой мальчик. Я могу позаботиться о себе.

6. Елена

Когда Себастьян высаживает меня у моего дома, на улице уже совсем темно. Родион Абдулов открывает мне дверь. Он молчалив, как всегда. Родиону по неизвестным причинам отрезал язык его бывший босс из Братвы. Мой брат говорит, что Абдулов раньше был веселым и саркастичным, пока не пошутил в неподходящий момент, и его босс не наказал его, чтобы он никогда больше не мог говорить. Но моему брату нельзя доверять, когда дело доходит до того, что он позволяет правде встать на пути хорошей истории.

Я, конечно, не могу представить, чтобы Родион когда-либо шутил. Я никогда не видела, чтобы он улыбался, и в исполнении приказов моего отца он не просто послушен, он ревностен. Я думаю, ему нравится жестокость.

Сегодня его молчание кажется особенно осуждающим. Я всегда чувствую, что у меня неприятности, когда прихожу домой, независимо от того, что я делала, пока отсутствовала.

Мой отец работает в своем кабинете, по правую руку от него стоит стакан виски. Он затягивается одной из тех толстых кремовых сигар, которые пахнут ванилью и кофе. Это не неприятный аромат, но он заставляет меня нервничать, как и все знакомые элементы этого офиса: тяжелые кожаные кресла, стол из темного эбенового дерева и портрет генералиссимуса Александра Суворова на стене. Суворов — герой моего отца, он не проиграл ни одного крупного сражения за всю свою военную карьеру. Им восхищался даже Наполеон.

Светлые глаза моего отца смотрят на меня сквозь пелену голубого дыма.

— Как прошло ваше свидание? — он спрашивает.

— Прекрасно, — коротко отвечаю я.

— Что-нибудь примечательное?

— Нет, — я качаю головой. — Мы просто ходили на уличную ярмарку.

Просто уличная ярмарка. Просто самый приятный день в моей жизни.

Я чувствовала себя такой свободной и счастливой, проходя сквозь весь этот цвет и шум, видя все те странные и необычные вещи, которых я никогда раньше не видела.

Я привыкла, что рядом со мной ходят большие мужчины в качестве моей охраны. Но с Себастьяном все было по-другому, его не было рядом со мной. Он был там со мной. Показал мне каждую красивую или интригующую вещь, которую я пропустила, объяснил все, чего я не поняла. Развлекал меня шутками и разговорами.

Я недооценила Себастьяна. Я предполагала, что он будет избалованным американским мафиози — высокомерным и самонадеянным, но в конечном счете мягким. Чем больше времени я провожу с ним, тем больше я вижу, что Себастьян совсем не высокомерный или самонадеянный. На самом деле, он проницательный и довольно уважительный.

И я также не думаю, что он мягкий. Иов не сдерживался, когда они дрались, Себастьян выбил из него все дерьмо. Плюс то, как он предлагал за меня цену на аукционе... он делал это не для того, чтобы покрасоваться. Он увидел, что хотел, и он пошел за этим.

Конечно, я не собираюсь ничего из этого говорить своему отцу.

Я чувствую, как он изучает меня, его глаза сверлят мое лицо, как будто он может видеть сквозь мой череп мысли, кружащиеся внутри.

— Ты будешь продолжать встречаться с ним, — приказывает он.

В любом случае, это то, что я хочу сделать. Но не потому что так приказывает мой отец. Не под его наблюдением, как часть его плана.

Я точно не знаю, в чем заключается его план. Он не делится со мной подробностями. На самом деле, он наслаждается тем, что скрывает его. Мне запрещено находиться в комнате, пока он проводит стратегические занятия со своими главными лейтенантами и моим братом.

Однако я знаю о его бизнесе больше, чем он думает. Я умная и наблюдательная. Я не прячусь и не шпионю, как Родион, но все равно кое-что слышу.

Адриан тоже мне кое-что рассказывает. Или, по крайней мере, он рассказывал. Чем ближе мой отец втягивает его в бизнес, тем больше Адриан отдаляется от меня. Иногда между нами все также, как раньше. Но иногда это не так.

Что бы папа ни приготовил для Галло, это не к добру.

Я видела выражение его лица, когда он говорил об итальянской и ирландской мафии. Он в ярости от того, как они оскорбили Братву. Они украли нашу территорию и сокрушили наш бизнес. Они убивали наших людей.

Фергус Гриффин застрелил Колю Кристоффа в театре Харрис, а затем использовал свои политические связи, чтобы выйти сухим, не оглядываясь. Это можно было простить… в конце концов, Кристофф был высокомерным дерьмом, который думал, что может справиться с двумя самыми могущественными семьями в городе, не обеспечив должным образом свой союз с польской мафией.

Но затем Галло украли Зимний Бриллиант.

Это оскорбление, которое никогда нельзя забыть.

Этот камень имеет почти мифическое значение для братвы. Вокруг него вращаются всевозможные слухи и легенды. Считается, что он приносит удачу любому, кто им обладает. Однако однажды утраченная удача оборачивается крахом.

Я не верю в проклятия. Но это правда, что вскоре после того, как камень был украден у царя Николая II, вся его семья была казнена революционерами.

С тех пор бриллиант переходил от владельца к владельцу. От вора к коллекционеру, от коллекционера к олигарху. Наконец, он была возвращен Эрмитажу в Санкт-Петербурге.

Это почти безупречный голубой бриллиант в пятьдесят карат, почти бесценный, хотя, конечно, когда люди хотят что-то продать, они всегда согласятся на какую-то цену.

Братва знала, что камень у Кристоффа. Он украл его из музея. Он притворился, что это не так, но ты не можешь держать что-то подобное в секрете. Он использовал одного из своих лейтенантов в ограблении, не сказав ему, что они крадут. Время кражи было очевидным, и лейтенант постоянно держал глаза открытыми, ища, где Кристофф спрятал его в своем доме. Однажды он мельком увидел его в личном сейфе Кристоффа, когда он выкладывал наличные. Вероятно, Кристофф знал, что камень был замечен, потому что, когда он умер вскоре после этого, и его помощники очистили его сейф, бриллианта нигде не было.

Потребовалось еще несколько месяцев, чтобы проследить, куда он его положил. Как дурак, он отдал его постороннему человеку: Рэймонду Пейджу, человеку, который управлял банком «Альянс» в Чикаго. Он положил его в хранилище, которое должно было быть непроницаемым. Но, конечно, у каждого хранилища есть свои слабости. В данном случае этой слабостью был Неро Галло.

Правду узнал мой отец. Он пригласил Пейджа в вечерний круиз по озеру Мичиган. Он действовал так, как будто хотел возобновить деловые отношения Братвы с Альянс Банком, теперь, когда он заменил Кристоффа на посту главы.

Я была там той ночью вместе со своим братом, возможно, чтобы успокоить Пейджа. Чтобы все выглядело, как светское мероприятие.

Пейдж чувствовал себя не в своей тарелке. Он привел с собой двух телохранителей, отобранных по росту и запугиванию, и оба вооруженных.

Пока мы все наслаждались ужином из вареного палтуса и прекрасного сухого рислинга, Рэймонд Пейдж начал расслабляться. Что еще более важно, его охрана тоже расслабилась.

Родион предложил им сигареты с примесью опиума. Препарат подействовал быстро. Этого было недостаточно, чтобы убить их сразу, но это замедлило их до такой степени, что Родиону и Иову было легко всадить пули им в лоб, прежде чем они смогли вытащить оружие.

Их тела упали на палубу, и Пейдж уронил вилку на тарелку, его соус бешамель брызнул на мою обнаженную руку. Я сидела прямо рядом с ним, и эта поза меня основательно раздражала, поскольку позволяла ему заглядывать мне под платье всю ночь напролет.

Теперь он смотрел куда угодно, только не на моего отца, на его лице застыл ужас.

Он начал бормотать и умолять, пытаясь объясниться.

— Это была не моя вина! Я не давал им никакой информации, они взломали хранилище! Они украли камень! Я не имел к этому никакого отношения, я не...

Мой отец оставался совершенно спокойным и даже продолжал есть палтуса размеренными порциями.

— Кто его украл? — он спросил.

— Это был Неро Галло! — Пейдж плакал. — Я уверен в этом. Он пришел в хранилище за неделю до этого. Он смотрел на схемы, камеры...

— Где сейчас камень?

— Я не знаю! — Пейдж застонал. — Я искал. У меня есть деньги в сотне мест, взятки, если кто-нибудь может сказать мне, куда он делся...

Мой отец проигнорировал это, поскольку, очевидно, усилия Пейджа ничего не давали.

— Как Неро Галло узнал о камне? — он потребовал.

Вот тут Рэймонд Пейдж заколебался. Он не хотел сообщать эту конкретную информацию. Возможно, именно тогда мой отец решил помучить его. Или, может быть, он планировал сделать это в любом случае.

К тому моменту мы уплыли далеко по озеру. Вдали от берега или любых других лодок. Если бы Пейдж был внимателен, он бы заметил, что мы не следовали обычному маршруту круиза.

Вода была бурной так далеко от берега. Это сильно раскачало лодку, отчего вино перелилось через край моего бокала. Я не притронулась ни к вину, ни к еде. Это была еще одна вещь, которую Пейдж мог бы заметить, если бы вместо этого он не был так отвлечен моей грудью.

Родион привязал Пейджа к стулу. Он снял ботинки и носки. Он достал набор резака с ужасными изогнутыми лезвиями и открыл около большого пальца Пейджа.

— Нееет! — Пейдж взвыл. — Пожалуйста! Я расскажу тебе все!

— Да. Ты расскажешь, — сказал мой отец, откусывая еще кусочек рыбы.

Он кивнул Родиону, и Родион со злобным щелчком сжал рукоятки резака. Палец Пейджа откатился по деревянной палубе.

В конце Пейдж признался во всем, что он рассказал своей дочери о бриллианте, потому что она увлекалась драгоценными камнями. Что однажды он даже позволил ей подержать его, после того как поклялась хранить тайну. Что Неро Галло соблазнил упомянутую дочь и убедил ее привести его в хранилище. Что она, вероятно, рассказала ему о бриллианте, спрятанном внутри.

— Пожалуйста, не причиняй ей вреда, — пробормотал он бледными от шока и потери крови губами. К тому моменту он потерял все пальцы на ногах и несколько пальцев на руках. — Это была не ее вина. Она не знала... она ничего не знала...

Я была вынуждена смотреть все это, и Адриан тоже. Он сел по другую сторону от меня, держа мою руку под льняной скатертью.

Мне хотелось кричать. Мне хотелось плакать. Но я не могла сделать ничего из этого, когда мой отец был так близко. Я не отрывала глаз от своей тарелки, жалея, что не могу заткнуть уши, чтобы не слышать криков боли Пейджа.

Уверенный, что он выучил каждую информацию, известную Пейджу, мой отец кивнул Родиону. Родион всадил пулю в затылок банкира. Затем он закончил удалять остальные пальцы Пейджа, а также вырвал его зубы, чтобы было труднее идентифицировать тело, если его когда-нибудь найдут. Он снял одежду с Пейджа, а также с телохранителей. Затем он взвалил тела и сбросил их через перила в озеро.

Матросы начали вытирать кровь с пола. Мой отец купил лодку и сам нанял персонал. Это еще одна вещь, на которую Пейдж, возможно, не обратил внимание, у каждого из сотрудников были татуировки Братвы на руках или шее, под накрахмаленными белыми рубашками поло.

Но большинство людей не очень наблюдательны. Даже в нашем мире, где из-за кратковременной оплошности тебя могут убить.

Когда лодка развернулась, чтобы направиться обратно к берегу, мой желудок скрутило. Мне пришлось встать и подойти к перилам, где я наклонилась, и меня вырвало в воду.

— Что случилось, malen’kiy? — спросил мой отец.

— Ничего, — сказала я. — Просто немного укачало.

— Пей свое вино, — сказал он. — Это поможет.

Я снова села, взяв тонкую ножку своего бокала дрожащими пальцами. Когда я поднесла бокал к губам, я увидела крошечную капельку крови, плавающую в вине, темную, как гранат, на фоне янтарного рислинга. Мой отец смотрел, так что мне пришлось это выпить.

Это все, что я вспоминаю, пока мой отец смотрит на меня своими ледяными глазами. Глаза, которые очень похожи на портрет Суворова, висящий на стене.

Мой отец служил в КГБ, в Оперативном управлении, в подразделении, которому поручено бороться с организованной преступностью. После того, как конкурент заблокировал продвижение по службе, мой отец уволился из агентства и вместо этого использовал то, чему научился, чтобы подняться по служебной лестнице Братвы. В течение трех лет он был одним из крупнейших боссов в Москве. Он приказал убить своего бывшего антагониста вместе с его семьей.

У папы военный склад ума. Он стратег. Он строит планы и выполняет их — безжалостно и безупречно. Он не кричащий гангстер, как Кристофф, эгоистичный и его легко перехитрить.

— Ты будешь продолжать встречаться с Себастьяном Галло, — повторяет он. — Но не отдавайся ему. Ты должна держать его голодным. Оставь его желать лучшего.

— Да, отец, — я киваю.

Моя девственность — всего лишь еще один инструмент в арсенале моего отца, то, что он отдаст в удобное для него время мужчине по своему выбору.

Я не буду иметь никакого права голоса в этом вопросе.

7. Себастьян

Я продолжаю приглашать Елену все чаще и чаще.

Она просит меня встречаться с ней в другом месте, вероятно, потому что не хочет, чтобы я получал от ее отца третью степень больше, чем нужно. Она сказала мне, что он знает, что мы встречаемся. Что радует, это могло бы разукрасить мое лицо, если бы мы тайком встречались за его спиной.

На самом деле, моя семья находится в неведении больше, чем ее.

Я знаю, Неро подумает, что я сошел с ума, встречаясь с дочерью нового босса Братвы, особенно когда наши прошлые конфликты не совсем улажены. Но он слишком занят развитием Южного Берега, чтобы заметить.

Пока я продолжаю заниматься своей частью семейного бизнеса, устраняя слабину после ухода Данте и занимаясь всем, чем не хочется заниматься моему отцу, никто не обращает особого внимания на то, чем я занимаюсь в свободное время.

Это свободное время все больше посвящается Елене.

Чем больше времени я провожу с ней, тем большего я хочу.

Я гуляю с ней по всему Чикаго, показывая ей город.

Я беру ее в Институт искусств и Институт Скульптуры "Облачные врата" в парке Миллениум. Мы ходим по магазинам на Великолепной Миле и посещаем зоопарк Линкольн-Парка. Я предлагаю отвести ее на смотровую площадку 360, зная, что она может отказаться, поскольку она не любительница высоты. Но, воодушевленная успехом нашей поездки на колесе обозрения, Елена соглашается поехать.

Мы поднимаемся на лифте на 103 этаж. Когда мы выходим, мы сталкиваемся со стеклянной стеной, а под нами раскинулся весь город. Мы так высоко, что это почти как находиться в самолете, а не в здании. Я показываю части города, которые я узнаю: пристани для яхт, река, район Линкольн-парка, который мы посетили два дня назад.

Елена смотрит вниз на город, ее глаза широко раскрыты.

— Отсюда все такое... большое, — говорит она. — Все в таком огромном масштабе.

— Ты чувствуешь себя крошечной из-за этого? — я спрашиваю ее.

— Это так... и не так. Это заставляет меня чувствовать себя незначительной... но также, как будто я могу чего-то добиться здесь. Как будто нет предела.

— Что бы ты сделала? — я спрашиваю ее. — Если бы ты могла что-нибудь сделать?

— Я не знаю... — говорит она, глядя вниз на расширяющуюся сеть улиц и высотных зданий. — Я думаю... я бы хотела пойти в музыкальную школу. Не как исполнитель, для сочинения. У меня в голове звучат мелодии… Хотела бы я быть лучше в их аранжировке и записи.

— Я хочу послушать, как ты играешь, — говорю я ей. Некоторое время мне было любопытно.

Елена краснеет.

— Я же говорила тебе, я давно не практиковалась. В нашем новом доме нет пианино.

— У меня есть, — говорю я.

Он принадлежал моей матери, и он все еще наверху, в ее музыкальной комнате. Никто больше не использует его, за исключением Аиды в редких случаях. Но я знаю, что мой отец никогда бы от него не избавился.

Удивительно, но его сегодня нет дома. Аида затащила его на какой-то ужин с Фергусом и Имоджен Гриффин и кучей людей из Чикагского литературного общества. Может быть, она думала, что ему это понравится, поскольку он один из самых начитанных людей, которых я когда-либо встречал. Или, может быть, она просто отчаянно хотела вытащить его из дома и подумала, что это хороший предлог.

Независимо от причины, это означает, что я могу показать Елене музыкальную комнату моей матери без необходимости неловкого представления.

— Ты хочешь показать мне свой дом? — Елена говорит.

— Да.

— Хорошо. Но сначала я хочу постоять в той стеклянной комнате, — говорит она.

Комната, о которой идет речь, подвешена к стене здания на высоте около 1300 футов. Пол полностью прозрачный, как и стены.

— Ты хочешь зайти туда? — говорю я с удивлением.

— Да, — твердо говорит она.

Когда мы приближаемся, я вижу, как по ее телу пробегают мурашки. Ее лицо бледное, а губы белые.

Я не хочу пытаться отговорить ее от этого, поэтому вместо этого я просто беру ее за руку, чтобы помочь выровнять ее шаги.

Она цепляется за мой бицепс, переставляя ноги, как будто боится даже поднять их. Шаг за шагом мы входим в комнату, пока не оказываемся полностью за пределами башни Уиллиса, паря в воздухе, и всего несколько дюймов оргстекла отделяют нас от бесконечной пропасти.

Елена выглядит так, будто вот-вот упадет в обморок. На ее лице в равной степени написаны ужас и восхищение.

— Я не знаю, почему это меня так пугает, — говорит она. — Рассуждая логически, я знаю, что это безопасно, сотни людей каждый день стоят здесь и не падают. Тем не менее, все мое тело кричит на меня.

Ее мышцы напряжены. Она заставляет себя смотреть вниз, даже когда прямо у нас под ногами проносится сажено-серый стриж.

Я не могу не быть впечатлен ее силой воли. Ее желанию раздвинуть собственные границы.

Обычно я делаю то, что для меня естественно. Я не часто заставляю себя делать противоположное тому, что мне нравится.

Наконец, Елена слегка вздыхает и говорит:

— Хорошо, теперь мы можем идти.

Она кажется спокойной и испытывающей облегчение, когда мы направляемся обратно к лифту.

— Может быть, ты просто мазохистка, — поддразниваю я ее.

— Я могла бы быть, — тихо говорит Елена. — Иногда, когда тебе отказывают в обычных удовольствиях... ты находишь другие способы развлечь свой разум.

Она упомянула тот факт, что ее семейная жизнь не была счастливой, хотя она не часто рассказывает мне подробности. Она предпочитает говорить о своем брате, которого она обожает, а не об отце.

Я хочу узнать о ней все, но она хитрая, как коробка с головоломкой, где нужно идеально сложить каждую деталь, чтобы она открылась. Часто, именно тогда, когда я думаю, что мы становимся ближе друг к другу, она снова отстраняется.

Я могу сказать, что ей потребуется много времени, чтобы по-настоящему довериться мне.

Я отвез Елену в дом моей семьи на Мейер Авеню. Это массивный старый викторианский особняк на сильно поросшем лесом участке. Деревья вокруг растут так густо, что при приближении к дому видны только отдельные фрагменты. Детали, которые ты можешь видеть, выглядят не особенно впечатляюще, фронтоны прогибаются с возрастом, а деревянная отделка нуждается в покраске. Окна в свинцовых переплетах выглядят таинственными и темными даже днем.

Но для меня это самый красивый старый дом, который только можно вообразить. Каждая частичка этого дома. Я люблю скрипы и стоны, аромат пыльных штор и промасленных деревянных полов.

Я паркуюсь на улице, чтобы завести Елену внутрь через парадную дверь, а не через подземный гараж. Мы прогуливаемся по палисаднику, в котором полно кустов ароматной сирени, черных вишневых деревьев и самшитовых кленов. Каменная кормушка для птиц отражает круг неба, как зеркало.

Деревянные ступени провисли, покрытые облетевшими цветами сирени. Когда мы раздавливаем их ногами, поднимается этот сладкий аромат, теплый и летний.

— Ты всегда жил здесь? — Елена спрашивает меня.

— Всю мою жизнь. Пока я не переехал в кампус учиться.

— Каково было учиться в колледже? — Елена спрашивает меня. — Прямо как в фильмах?

Я размышляю. До этого месяца я бы сказал, что это было самое счастливое время в моей жизни: я был окружен друзьями, знаменит в своем колледже, занимался любимым видом спорта и почти не обращал внимания на свои занятия. Вечеринки каждые выходные и игры, к которым я относился со всей серьезностью тотальной войны.

Но теперь... все это начинает казаться немного глупым. Я был ребенком, играл в игру. Упиваясь всеобщим вниманием.

Я думаю обо всех этих «дай пять» и похлопываниях по спине, и они больше не кажутся особенно ценными.

Теперь я думаю, что предпочел бы одобрение только одного человека... если бы это был правильный человек.

— Да, это было как в кино, — говорю я ей. — Только еда в кафетерии еще хуже, чем ты думаешь.

Елена улыбается. Она уже узнала, как сильно я люблю поесть.

— Это, должно быть, было тяжело для тебя, — говорит она.

— Так и было. Я почти умер.

Я открываю входную дверь. У меня все еще есть ключ. У всех детей Галло есть ключи. Это всегда будет нашим домом, куда бы мы ни отправились.

— Без охраны? — Елена говорит удивленно.

— Здесь есть сигнализация и камеры, — говорю я ей. — Но у нас нет постоянной охраны.

Она хмурится.

— Твой отец живет здесь один?

— С нашей экономкой.

Я зову Грету, но она не отвечает. Она, вероятно, пошла за продуктами, пользуется возможностью побродить по своим любимым магазинам, пока моего отца нет дома.

— Очень жаль, — говорю я. — Я хотел, чтобы ты с ней познакомилась.

Елена по-прежнему выглядит неуютно из-за отсутствия у нас безопасности, возможно, потому, что дом ее отца все время так тщательно охраняется. Возможно, она права. Когда Данте и Неро жили здесь, это не вызывало беспокойства. Но у нас есть много старых врагов, которые, возможно, все еще затаили обиду.

Я провожу ее по главной части дома — старинной гостиной с портретами давно умерших предков. Библиотеку моего отца, в которой собраны все книги, которые он когда-либо читал.

Затем я показываю ей свою старую комнату, оклеенную плакатами, подписанными Коби Брайантом и Джоном Стоктоном.

— А как насчет Майкла Джордана? — говорит она, поднимая бровь в мою сторону.

— Постера нет, но у меня есть одна из его карточек.

Я показываю ей свою баскетбольную карточку Fleer 1987 года.

— Они сейчас стоят целое состояние? — спрашивает она меня.

— Некоторые из них, не эта. Но я думал, что это было чертовски круто, когда я был ребенком.

Большая часть моей старой мебели все еще здесь, точно такая, какой она была раньше. Включая мою двуспальную кровать, на которой я обычно спал, свесив ноги с края. Я чувствую, что мы с Еленой оба смотрим на аккуратно заправленные покрывала, плотно натянутые на матрас. Между нами возникает забавное напряжение.

Я думаю о том, что моя юная версия меня умерла бы, если бы увидела такую великолепную девушку в моей спальне.

Я не уверен, о чем думает Елена.

Мы целовались на каждом из наших свиданий, но ни один из нас пока не продвинулся дальше. Я пытаюсь относиться с уважением к ее строгой семейной ситуации. Несмотря на мою дисциплину, каждый раз, когда я оказываюсь рядом с ней, я умираю от желания обхватить ее руками.

Чтобы отвлечься, я говорю:

— Позволь мне показать тебе музыкальную комнату.

Музыкальная комната моей матери находится на верхнем этаже дома. Это одно из самых красивых и залитых солнцем помещений с большими окнами из цветного стекла с трех сторон.

Ее пианино — великолепный Steinway, красное дерево коричневого цвета, оно украшено завитушками, цветами и виноградными лозами. В комнате все еще слабо пахнет ее духами и бумажным ароматом нотных листов.

Елена подходит к пианино с благоговейным трепетом.

— Это прекрасный инструмент, — говорит она.

— Мы настраиваем его каждый год, — говорю я ей. — Так что он должен звучать нормально.

Она колеблется рядом с плюшевой кожаной скамейкой, и я говорю:

— Проходи, садись.

Наблюдая, как она встает рядом, у меня мурашки бегут по коже.

То, как Елена садится, и то, как это делает Аида, совершенно по-разному. Елена сидит в той же идеальной прямой позе, которая всегда была у моей матери, ее прекрасные тонкие руки точно также застыли над клавишами.

Они не похожи, моя мать была темноволосой, а Елена светлой. Но я могу сразу сказать, что Елена — опытный музыкант, как бы она это ни преуменьшала.

Ее пальцы мягко нажимают на клавиши, пробуя звук. Ноты звучат чисто и разборчиво, эхом отдаваясь в этом угловом помещении со сводчатыми потолками.

Елена начинает играть по памяти.

Ее руки безупречно скользят по клавишам, без остановок или колебаний. В ее игре есть поток, есть чувства. Ее глаза закрыты, и я почти вижу, как музыка льется прямо из ее мозга, вниз по ее рукам, сквозь пальцы.

Я никогда раньше не слышал эту песню. Она напоминает мне прохладную дождливую ночь или человека, ищущего что-то потерянное. Пока она играет, образы возникают перед моими глазами и снова исчезают: свет, отраженный на стекле. Пустые городские улицы. И то, как плавно двигались руки моей матери, когда она играла на пианино или заправляла прядь волос за ухо.

Я поражен, когда Елена останавливается, песня закончилась.

— Как она называлась? — я спрашиваю ее.

— Она называется «Naval» Янна Тирсена, — говорит она.

— Что еще ты хочешь услышать? — спрашивает она меня.

— Сыграй мне что-нибудь русское, — говорю я.

Елена начинает играть что-то легкое и быстрое, что каким-то образом вызывает ощущение кружащихся снежинок и, возможно, балерины из музыкальной шкатулки, медленно вращающейся на подставке. Это задумчиво и жалобно.

— Что это? — я спрашиваю ее.

Она тихо смеется.

— Это не совсем русское, — говорит она. — Это из старого анимационного фильма «Анастасия». Речь идет об одной из дочерей Романовых. В фильме она переживает революцию, но ударяется головой и теряет память. Позже она понимает, что она пропавшая принцесса, и воссоединяется с некоторыми из своей семьи.

Она играет припев песни очень легко.

— Мне понравился этот фильм... — говорит она. — Я подумала, как было бы невероятно узнать, что ты принцесса. Быть вырванной из твоей старой жизни в новую...

В некотором смысле Елена — принцесса. Принцесса мафии. Но я знаю, что это не то, о чем она говорит.

— Это правдивая история? — я спрашиваю ее.

— Нет. Ее застрелили вместе с остальными членами ее семьи, а ее тело сбросили в шахту. Не так давно это было подтверждено тестированием ДНК. Вот почему реальная жизнь — это не кино.

Елена прекращает играть. Ее руки опускаются на колени.

— Еще одну, — прошу я ее. — Сыграй мне что-нибудь, что ты сочинила.

Ее щеки порозовели. Я думаю, она откажется. Но через мгновение она снова поднимает руки, деликатно прижимая пальцы к клавишам пианино.

Песня Елены — самая красивая из всех. Я ничего не смыслю в музыке, поэтому не могу описать, почему или как она оказывает на меня такое воздействие. Все начинается медленно, незаметно. Затем нарастает и нарастает с силой, подобной откатному течению, затягивающему меня на дно. Музыка разливается по комнате, заполняя каждый уголок от пола до потолка. Это дико и навязчиво, меланхолично, но настойчиво. Что-то внутри нее взывает к чему-то внутри меня, требуя, чтобы я прислушался. Требуя, чтобы я понял.

Когда она останавливается, я не могу сказать, играла ли она минуту или час.

— Это было невероятно, — говорю я.

Мои слова кажутся слабыми по сравнению с тем, что она только что сделала. Она выразила нечто сильное, и я не могу назвать это комплиментом.

Все, что я могу сделать, это сказать:

— Я ошеломлен, серьезно. Это ты написала?

— Да, — говорит Елена с застенчивостью, которой я никогда раньше в ней не видел. — Тебе действительно понравилось?

— Конечно, понравилось.

— Мой отец говорит, что все, что я играю, угнетает.

— Ну... я не собирался ничего говорить. Но я начинаю думать, что твой отец, возможно, немного придурок.

Елена издает смешок под этими тонкими, в высшей степени талантливыми пальцами.

Она смотрит на меня своими великолепными глазами цвета неба прямо перед тем, как они темнеют.

— Он опасен, — серьезно говорит она мне. — Очень опасен, Себастьян. У него есть обиды. Амбиции.

— Я знаю, кто он такой, — говорю я ей. — Вот почему я не позвонил тебе в ту первую неделю. Я хотел, поверь мне. Но я знаю, что это не совсем безопасно для нас обоих.

Она опускает глаза и прикусывает уголок губы.

— Если он не против, что мы встречаемся, он не может быть настолько взбешен, — говорю я ей. — Может быть, мы сможем похоронить все эти прошлые обиды. Двигаться дальше, заключив какую-нибудь сделку. В конце концов, если моя семья смогла заключить мир с Гриффинами... — я вздрагиваю, думая о звуке, с которым разбивается мое колено. — Если мы смогли это сделать, то любой может научиться ладить.

Она не отвечает мне сразу, скручивая руки на коленях. Она выглядит расстроенной. Может быть, она думает, что я слишком оптимистичен, и ее отец наверняка в конце концов набросится на нее.

— Эй, — говорю я, хватая ее за подбородок и приподнимая ее лицо, чтобы она посмотрела на меня. — Не беспокойся обо мне. Я говорил тебе, я могу позаботиться о себе. Я могу справиться с твоим отцом, если потребуется. Я сталкивался и с худшим.

Она качает головой.

— Хуже никого нет, — говорит она.

Чтобы она перестала волноваться, я наклоняюсь и целую ее. Ее рот на вкус такой же сладкий, как и всегда, хотя на этот раз мы не ели воронкообразный пирог. Ее губы самые полные, к которым я когда-либо прикасался — это делает ее поцелуй невероятно приятным. Я мог бы заниматься этим часами.

Но, боже, я хочу сделать гораздо больше, чем это.

Пока мы целуемся, я не могу не позволить своим рукам скользить по ее телу.

На ней бледно-голубой хлопковый сарафан с пуговицами спереди. Я провожу кончиками пальцев по ее длинной, стройной шее к выступу ключицы, а затем немного опускаюсь к верхней выпуклости ее груди. Я чувствую, как она судорожно втягивает воздух, когда я касаюсь промежутка между ее грудями, который в точности равен ширине моего среднего пальца.

Без пианино комната кажется напряженно тихой. Все, что я слышу, это ее дыхание и биение моего собственного сердца. Я нежно провожу пальцем по ее груди, позволяя своим пальцам спуститься вниз по переду ее платья.

На ней нет лифчика. Мой большой палец проводит по ее соску, который затвердел, выделяясь на фоне тонкого материала. Елена издает тихий стон.

Я не могу остановиться.

Я опускаюсь перед ней на колени, так что она садится на скамейку для фортепиано, а я становлюсь на колени на твердый деревянный пол. Я расстегиваю три верхние пуговицы ее платья, позволяя упасть этой красивой груди.

Ее сиськи кремово-белые, в форме слезинок, с коричневыми сосками. Я беру их в руки, и Елена стонет, сильно прижимаясь грудью к моим ладоням. Я могу сказать, что она невероятно чувствительна.

Я беру ее грудь в рот и начинаю сосать. Елена снова стонет, хватая меня за голову и сильнее прижимая мой рот к своей груди.

— Боже мой, — стонет она. — Не останавливайся.

Я двигаюсь взад-вперед между ее грудей, посасывая один сосок и лаская другой рукой, затем меняясь местами, пока ее соски не набухают и не пульсируют, а ее бледные груди не становятся розовыми.

Елена откидывает голову назад, выгибая спину, чтобы с большей готовностью подставить мне свою грудь, постанывая от удовольствия.

Я знаю, что она, должно быть, промокла насквозь. Стоя на коленях между ее бедер, я чувствую сладкий мускусный аромат ее киски. У меня от этого текут слюнки.

Я не планировал заходить в этом дальше, по крайней мере, пока. Но я больше не могу сдерживаться. Я раздвигаю ее бедра и задираю юбку. На ней трусики из белого хлопка. Я оттягиваю их в сторону, обнажая влажно поблескивающую розовую киску.

Я не могу устоять перед этим. Я зарываюсь лицом между ее ног, вдыхая этот опьяняющий аромат. Это превращает меня в животное. Я должен лизать и тереться лицом об эту сладкую киску, мне нужно попробовать ее на вкус, прикоснуться к ней, заставить ее кричать.

— Ох! Ох! — охает Елена, запуская руки в мои волосы. Ей не нужно меня подстегивать, я ем ее киску, как умирающий с голоду мужчина. Я просовываю свой язык полностью внутрь нее, затем нежно посасываю ее клитор.

Пока я делаю это, я протягиваю руку, чтобы снова поласкать эту грудь.

Елена едва выносит сочетание этого. Она пытается сдержать свои крики, но это невозможно. Она извивается и трется о мое лицо, в то время как я держу обе груди, сжимая и дергая ее соски, массируя всю грудь, а затем провожу пальцами до самых кончиков.

Ее бедра покоятся на моих плечах, и она сжимает мою голову, ее клитор двигается взад-вперед по моему языку. Она дышит быстрее и тяжелее, выкрикивая:

— Pozhaluysta!

Она в последний раз конвульсивно сжимает бедра, ее спина выгибается дугой, а все тело напрягается и дрожит. Я сильно сжимаю ее соски, увеличивая интенсивность и удовольствие так долго, как только могу.

Затем, наконец, Елена расслабляется, ее лицо раскраснелось, а кожа светится теплом.

— Ооо, что ты со мной делаешь... — стонет она.

— Ты нужна мне, — говорю я ей. — Мне нужно больше от тебя. Я больше не могу ждать.

8. Елена

Боже мой, я никогда не испытывала ничего подобного.

Ко мне никогда не прикасались так, как Себастьян прикасается ко мне.

Он воспламеняет каждый нерв в моем теле. Он заставляет меня задыхаться, отчаянно желать большего.

Это был не оргазм. Это был проблеск Нирваны.

Когда мы выходим из дома Галло, я едва могу идти по прямой. Себастьян не может перестать ухмыляться, он чертовски доволен собой. Таким, каким он должен быть.

Становится поздно. Мне действительно пора возвращаться домой. Мой отец знает, что я все еще встречаюсь с Себастьяном, по его приказу, но он не знает, как часто. Я сбегаю, чтобы встретиться с Себастьяном несколько раз в неделю, потому что не могу насытиться им. Но я не хочу, чтобы мой отец знал, как мы сблизились. Это не входит в его планы.

Я не знаю, в чем на самом деле заключается его план — все, что я знаю, это то, что он не включает в себя влюбленность по уши в нашего врага.

И все же, кажется, я не могу остановиться.

Я в таком замешательстве. Часть меня думает, что я должна порвать с Себастьяном. Я знаю, что это не может закончиться хорошо. Если он мне действительно небезразличен, я должна покончить с этим сейчас и сказать своему отцу, что Себастьян больше не хочет меня видеть. Это положит конец любой идее, которая у него в голове.

Но мысль о том, чтобы прервать это... я не могу этого вынести.

Это первый раз в моей жизни, когда я чувствую себя счастливой. Когда я с Себастьяном, я забываю о своем отце, его солдатах и лейтенантах, и о нашем доме, который похож на позолоченную тюрьму. Я забываю о постоянном давлении и постоянном неодобрении. Невысказанных угрозах. Полном отсутствие личной жизни и предположение, что я просто аксессуар, который можно использовать по усмотрению моего отца.

Себастьян заставляет меня смеяться. С ним я чувствую себя в безопасности. Он водит меня по красивым местам, чтобы мы могли вместе знакомиться с новыми видами, запахами и вкусами.

Когда я с ним, я чувствую себя самой собой. Не похожей на дочь, или сестру, или принцессу Братвы. Просто Елена.

Я хочу сказать ему правду. По крайней мере, я должна сказать ему, что мы встретились той ночью не случайно. Что на самом деле меня не похищали. Я смущена этим обманом. Я следовала приказам своего отца, он считал крайне важным, чтобы мы с Себастьяном встретились случайно. И он думал, что лучший способ очаровать Себастьяна — заставить его думать, что он спас меня.

Теперь я понимаю, что это сработало, только потому что Себастьян хороший человек. Он вмешался, чтобы помочь незнакомке. Он защищал меня, прежде чем узнал обо мне хоть что-то.

Он понятия не имел, что я была блестящей приманкой, внутри которой был спрятан крючок.

Я должна сказать ему.

Но я боюсь.

Мы знаем друг друга всего несколько недель. Если я скажу ему, что лгала ему с того момента, как мы встретились... с чего бы ему снова доверять мне?

Я в яме, и я не знаю, как выбраться. С каждым днем я копаю все глубже и глубже. Каждый раз, когда я молчу, это похоже на то, что я снова лгу ему.

Он будет зол. Я знаю, что он будет таким. Он больше не захочет меня видеть.

Я не могу вернуться к прежней жизни — скучной и одинокой. Без малейшего проблеска надежды.

Кроме того, если Себастьян порвет со мной, если мой отец узнает, что я разрушила его планы... Я не знаю, что он со мной сделает. Его характер ужасен. Когда он впадает в ярость, ничто и никто не застрахован от него.

Я в таком ужасном положении.

— Что нам теперь делать? — Себастьян спрашивает меня.

— Наверное, мне стоит пойти домой... — говорю я ему.

— Пока не уходи, — призывает он. — Останься со мной еще немного.

— Чем ты хочешь заняться?

— Давай подъедем к дюнам и немного посидим на песке. У меня есть несколько одеял в кузове грузовика.

Мысль о том, чтобы посидеть на берегу озера с Себастьяном, в тысячу раз заманчивее, чем мысль о возвращении домой. Хотя я знаю, что это плохая идея, я не могу устоять.

Я забираюсь в грузовик Себастьяна, который становится для меня все более и более знакомым. Мне нравится, как он пахнет им — боярышником и мускатным орехом, свежим бельем и резиной. Сиденья потерты, а лобовое стекло треснуло. Мне нравится, что Себастьяну все равно. Несмотря на его приятную внешность, он не тщеславен. Он не носит брендовую одежду или дорогие часы.

На самом деле, единственное украшение, которое он носит — это крошечный золотой медальон на цепочке вокруг шеи.

— Что это? — я спрашиваю его.

— Это Великомученик Евстафий. Покровитель охотников, трапперов, пожарных и, э-э... сложных ситуаций.

— Я не знала, что ты католик.

— Я нет. Мой дядя был. Раньше он носил это каждый день. Он сказал, что это была его удача. Затем он отдал его мне... и он умер месяц спустя. Так что, возможно, он был прав.

Я тяжело сглатываю, думая о Зимнем Бриллианте. Кристофф спрятал его в хранилище, и вскоре после этого его застрелили. Если мой отец прав, у Галло тоже больше нет камня. Они продали его, чтобы финансировать развитие своей недвижимости.

— Как умер твой дядя? — я спрашиваю Себастьяна.

Он неловко ерзает на своем сиденье, выворачивая руль, чтобы выехать из города, в сторону государственного парка.

— Ну... его убила Братва, — говорит он. — Но я не хочу, чтобы ты расстраивалась из-за этого. Это было пятнадцать лет назад, когда чикагским отделением руководил другой босс. Итак... Я сомневаюсь, что это был кто-то из твоих знакомых.

У меня скручивает живот, а лицо горит. Я должна рассказать Себастьяну. Я должна сказать ему.

Но я не могу. Между нашими семьями так много вражды. Так много недоверия. Я нравлюсь ему только потому, что он думает, что я отличаюсь от моего отца и его людей. Если он узнает, что я была частью их плана с самого начала... он не простит меня. Он не сможет смотреть дальше этого. И его семья тоже этого не сделает. Они будут уверены, что это доказательство того, что я тоже из Братвы. Лжец и интриганка. Полная недобрых намерений и соперничества.

— Ты был близок с ним? — я спрашиваю Себастьяна.

— Да, — говорит он. — Он был младшим братом моего отца… не намного старше Данте. Так что он мне тоже, вроде как, казался старшим братом. Он был склонен к соперничеству. Он любил издеваться над людьми. Но он не был жестоким. Знаешь, большинство людей, которым нравится дразнить и шутить, иногда переходят черту. На самом деле им все равно, смеешься ли ты вместе с ними. Франческо был не таким. Он не ударил бы тебя по тому месту, где было больно. Но он был слишком самоуверен. Он никогда не думал, что может в чем-то проиграть. Даже если он проигрывал на десять фигур в шахматы против Неро, он всегда думал, что он вот-вот выиграет...

Себастьян вздыхает, заезжая на парковку рядом с пляжем и выключая двигатель.

— Вероятно, из-за этого его и убили. Когда ты бесконечно оптимистичен... рано или поздно ты ошибаешься.

Себастьян вылезает из грузовика, хватая пару тяжелых одеял.

Мы снимаем обувь и носки, оставляя их в грузовике, чтобы пройтись по песку босиком.

Дюны не так многолюдны, как пляжи рядом с городом, особенно вечером в будний день. Себастьян и я гуляем дальше по берегу, вдали от других людей. Здесь немного каменисто, но я не возражаю. У нас есть одеяла, на которые можно лечь.

Солнце почти зашло. От песка все еще исходит тепло. От тела Себастьяна исходит еще больше жара. Я лежу, положив голову ему на грудь, чувствуя, как равномерно вздымаются и опускаются его легкие. Небольшие волны разбиваются о берег почти в том же ритме.

Он проводит руками по моим волосам.

Себастьян обладает невероятным чувством осязания. У него такие большие руки с длинными пальцами, что можно подумать, что они неуклюжие, но все с точностью до наоборот. Он настоящий спортсмен, никогда не теряет координации. Он прикасается ко мне с идеальным сочетанием силы и деликатности, не слишком жестко и не слишком мягко. Дразня мои самые чувствительные и отзывчивые области.

Несмотря на то, что он такой высокий, его движения плавные и точные. Его рефлексы идеальны. Думаю, я могла бы смахнуть весь набор тарелок со столешницы, и он поймал бы каждую до того, как они упали на пол.

И потом, есть это лицо.

Я переворачиваюсь на бок, чтобы посмотреть на него.

Его кожа настолько загорелая, что ты можешь подумать, что он латиноамериканец. Его лицо вытянутое и худощавое, с небольшой щетиной, которая не в состоянии скрыть мальчишеские черты. Его глаза — самая поразительная часть. Они коричневые, но не те коричневые, которые я видела раньше. Радужки содержат все оттенки карамели и золота, окаймленные темными дымчатыми кольцами и обрамленные густыми черными ресницами. У него прямые брови с темными черточками, а густые кудри спадают почти на глаза.

Затем эти губы... почти такие же полные, как мои. Изящной формы, но все еще полностью мужской.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его.

Каждый раз, когда я целую Себастьяна, я думаю, что привыкну к этому. Я думаю, это начнет казаться обыденным. Но этого никогда не происходит. Каждый раз от него у меня снова захватывает дух.

Весь мир вокруг нас исчезает: последние лучи солнца, теплый, шершавый песок, журчание воды на берегу. Все это исчезает, и все, что я могу чувствовать, это его губы и язык, и его сильные руки, сжимающие мои плечи.

Себастьян наваливается на меня сверху. Я осознаю, какой он большой и сильный на самом деле, навалившись на меня всем своим весом. Я полностью скрыта под ним. Я полностью в ловушке.

Я не чувствую страха. Совсем наоборот, это кажется самым безопасным местом в мире.

Я хочу остаться в его объятиях навсегда.

Он целует меня глубже, его тело прижимается к моему. Я чувствую, как его член напрягается, прижимаясь к моему голому бедру, между нами только джинсы.

Я чувствую, как мое собственное тело реагирует. Всего час назад он заставил меня кончить сильнее, чем когда-либо в моей жизни, но я уже хочу большего. Я уже умираю от желания ощутить, как тоже самое ощущение разливается по моему организму, стирая все страхи и стрессы из моего разума.

Его член становится все тверже и тверже, пока давление на мою ногу не становится почти болезненным. Его возбуждение возбуждает меня. Это заставляет меня хотеть прикоснуться к нему так, как он прикасался ко мне.

Я наклоняюсь и расстегиваю пуговицу на его джинсах. Я расстегиваю его молнию и залезаю внутрь его боксеров.

Его член такой твердый, что врезается в штанину его джинсов. Я едва могу опустить руку, чтобы коснуться его.

Я обхватываю рукой его ствол, потрясенная его толщиной. Его член больше банана, он почти такой же толстый, как мое собственное запястье. И намного теплее. Я чувствую, как он пульсирует у меня в ладони. Себастьян стонет.

Я осторожно поднимаю его член вертикально, и он становится еще тверже, теперь, когда кровь может течь свободно. Его эрекция выступает из расстегнутой ширинки джинсов, его член коричневый и жилистый, с тяжелой головкой, набухшей от крови.

Я глажу его член рукой, удивляясь, что делаю что-то совершенно запретное здесь, в открытую. Мне не позволено прикасаться к такому мужчине. Мне не разрешается заниматься чем-либо сексуальным без разрешения моего отца.

Я не могу поверить, насколько одновременно мягкий и твердый член Себастьяна. Кожа подобна шелку, а плоть под ней — железу. Когда мои пальцы касаются небольшого выступа под головкой его члена, Себастьян стонет мне в рот.

Из его члена вытекает жидкость, которая помогает смазать мою руку. Я провожу ладонью взад-вперед по нему, нежно дергая и сжимая. Себастьян толкается в мою руку, и от этих мощных толчков я становлюсь насквозь мокрой, представляя, каково это — чувствовать, как этот член проникает в другую часть моего тела.

Себастьян запускает руку мне под юбку и просовывает пальцы в трусики, чтобы одновременно прикасаться ко мне. Моя киска все еще опухшая и чувствительная с прежних времен. Он потирает пальцами нежные круги на моем клиторе, затем опускается немного ниже, чтобы скользнуть пальцем внутрь меня.

Боже мой, просто ощущение этого пальца восхитительно. Тепло и удовольствие похожи на зуд, когда тебя чешут.

Я хочу большего. Я хочу гораздо большего.

Себастьян тоже этого хочет.

Не говоря ни слова, я снимаю нижнее белье и раздвигаю ноги немного шире. Себастьян направляет свой теплый, тяжелый член к моему входу, глядя мне в глаза.

— Ты уверена? — он спрашивает меня.

Я не уверена. На самом деле, если я в чем-то и уверена, так это в том, что это ужасная идея. Я не должна даже дурачиться с Себастьяном, не говоря уже о том, чтобы позволить ему лишить меня девственности.

Мой отец придерживается американской идиомы «Зачем покупать корову, когда можно получать молоко бесплатно?» Он намерен продать эту конкретную корову за огромную цену. Он будет в ярости, если узнает, что я уничтожила свою ценность в его глазах.

Но вот в чем проблема. Я хочу трахнуть Себастьяна. Я хочу этого отчаяннее, чем когда-либо чего-либо хотела.

Если мой отец намерен продать меня в какой-то момент в будущем... тогда я хочу потерять свою девственность прямо здесь и сейчас, с человеком по моему выбору. Никто не может украсть то, чего у меня больше нет.

— Я хочу тебя, — говорю я Себастьяну.

Это правда на 100 процентов. Никакой лжи, никакой скрытой мотивации.

Себастьян толкает свой член внутрь меня, сначала медленно. Хотя я могу сказать, что он максимально осторожен, это все равно причиняет боль. Он просто чертовски большой. Тампон или палец — это не то. Не имеют и десятой доли размера.

Видя, как я вздрагиваю, он делает паузу и говорит: — Ты хочешь, чтобы я остановился?

— Нет, — я качаю головой. — Продолжай.

Себастьян снова целует меня, убирая волосы с моего лица свободной рукой. Это приятно. Мое тело немного расслабляется, и его член скользит внутрь еще немного. Но это еще не все. Он достиг своего рода точки застоя, когда, похоже, не хочет идти дальше.

Себастьян не кажется нетерпеливым. Он целует и держит меня, его язык мягкий и теплый у меня во рту, его дыхание сладкое и чувственное. Он касается моего лица, он ласкает мою грудь.

И вот, наконец, еще одним толчком он преодолевает последний барьер. Я чувствую острое, разрывающее ощущение и прилив тепла. Теперь его член лучше смазан. Он проникает до конца, пока я полностью не заполняюсь им.

Он полностью внутри меня, и я смотрю в его глаза, думая, что это самое близкое, что я когда-либо делала с другим человеком. Что бы ни случилось после этого, Себастьян будет моим первым, сейчас и всегда.

Моя киска горит от боли и интенсивности. Слезы текут из уголков моих глаз, стекая к ушам.

— Ты в порядке? — Себастьян спрашивает меня.

Я киваю, говоря:

— Я в порядке. Это просто... много.

— Ты чувствуешься невероятно, — говорит Себастьян. — Ты такая красивая, Елена... Я знаю, ты это знаешь, но я все равно должен тебе сказать.

Он начинает входить и выходить из меня, медленно и осторожно. Теперь, наконец, я чувствую нечто, больше похожее на удовольствие, чем на боль. Тепло глубоко внутри меня, которое распространяется наружу, пока моя киска снова не почувствует приятную боль, и все мое тело расслабится и задрожит от ощущений.

Я снова слышу шум волн. Если бы океан был удовольствием, а мое тело песком, то каждый раз, когда Себастьян входит в меня, это похоже на волну, разбивающуюся о берег, погружая меня в блаженство.

И подобно приливу, волны набегают все сильнее и быстрее. Я чувствую, что вот-вот утону.

— Продолжай, — умоляю я его. — Вот так.

Себастьян обнимает меня, крепко прижимая наши тела друг к другу. Он целует меня, его язык проникает в мой рот одновременно с тем, как его член проникает глубоко внутрь меня. Мои бедра обхватывают его, и мой клитор трется о его тело. Каждый дюйм моей кожи совпадает с его. Чем больше мы прикасаемся, тем сильнее ощущения.

Я чувствую, как его дыхание учащается в такт его толчкам. Его задница изгибается у моих икр, входя в меня все сильнее и сильнее. Мне больше совсем не больно — все, что я чувствую, это теплое, текучее удовольствие, бегущее по моим венам, как мед.

Сегодня у меня уже был лучший кульминационный момент в моей жизни.

То, что происходит сейчас — это не кульминация, это гребаное цунами.

Я яростно целую Себастьяна. Я кусаю его губы, царапаю его спину. Мне нужно больше, больше, больше его.

Себастьян сжимает меня так сильно, что я не могу дышать. Он делает последний чудовищный толчок в меня и издает долгий, сдавленный стон. Я чувствую, как его член подергивается и пульсирует, по самое основание, погруженный в мою киску. Это подергивание выводит меня из себя. С каждым толчком спермы моя киска сжимается. Я сжимаюсь вокруг него, все мое тело дрожит, глаза закатились. Я не вижу, не чувствую и не слышу ничего, кроме ярких цветных вспышек в моем мозгу. Я кончаю так сильно, что, кажется, моя душа покинула мое тело.

Когда я прихожу в себя, на пляже темно. В песке нет тепла, а небо над головой черное, усыпанное холодными белыми звездами. Это большинство звезд, которых я видела с тех пор, как приехала в этот город.

Себастьян теплый. Его тяжелое тело накрывает меня, его член все еще внутри меня. Он крепко обнимает меня одной рукой, а другой придерживает мой затылок. Его лицо уткнулось в мою шею.

— Смотри, — шепчу я.

Он смотрит на небо, любуясь видом, который ты никогда не сможешь увидеть, находясь полностью в городе, потому что его заглушает световое загрязнение.

— Тебе нравятся звезды, не так ли? — говорит он. — Ты всегда указываешь на них.

— Моя мама подарила мне телескоп. Когда мы выезжали за город, мы поднимались на крышу, чтобы воспользоваться им.

— Иногда меня пугают мысли о космосе, — говорит Себастьян.

— Я нахожу его утешительным. Все, что там происходит, намного больше, чем все, что происходит здесь. Ничто из того, что мы делаем, не может сдвинуть ни одной звезды даже на дюйм.

— Ты выглядишь как нечто, упавшее с небес, — говорит Себастьян, нежно целуя меня в висок.

Его руки крепко обнимают меня.

Я не хочу, чтобы он когда-либо отпускал.

Но я понимаю, как поздно. Дюны находятся почти в часе езды от Чикаго. Мы должны вернуться.

Я начинаю садиться, и Себастьян мягко высвобождается из моих объятий. Когда его член высвобождается, я вижу кровь на его члене и на моих бедрах.

— Ты в порядке? — Себастьян говорит, озабоченно хмурясь.

— Я в порядке, — говорю я ему. Однако я встревожена кровью, беспокоюсь, что она попала на мое платье, поскольку я так и не сняла его, только подтянула к талии. Я понятия не имею, куда делось мое нижнее белье.

— Вот, — говорит Себастьян. — Если хочешь, используй одеяло для очистки… оно старое, это не имеет значения.

Одеяло убирает худший беспорядок, но я все еще не могу найти свои трусики. Я либо выбросила их куда-то, либо они зарыты в песок.

— Неважно, — говорю я Себастьяну. — Нам лучше просто уйти. Я не должна была задерживаться так долго.

— Конечно, — говорит он, собирая одеяла. — Поехали.

Он берет меня за руку, чтобы помочь мне вернуться по песку. Мне кажется, я иду неловко, так как чувствую себя немного разбитой и израненной.

Как только мы возвращаемся в грузовик, Себастьян поворачивается ко мне и говорит: — Это было невероятно, Елена. Просто... невероятно.

Я внезапно чувствую себя застенчивой, и все же я хочу сказать ему, что я чувствовала в тот момент.

Прикусив губу, я говорю: — Я хотела, чтобы ты был у меня первым.

Себастьян заводит двигатель.

— Для меня это тоже впервые, — говорит он, бросая быстрый взгляд в мою сторону. — В первый раз, когда я... в первый раз, когда я влюбляюсь в кого-то.

Я настолько ошарашена, что на мгновение мне кажется, что я ослышалась.

— В меня? — спрашиваю я. — Ты влюбляешься в меня?

Себастьян смеется.

— Да, — говорит он. — Я надеюсь, что все в порядке.

Я никогда не испытывала двух таких противоположных эмоций одновременно. Абсолютная радость от мысли, что Себастьян действительно мог любить меня, и ужас от мысли потерять его, когда он узнает, что я сделала.

Неправильно истолковав выражение моего лица, он говорит:

— Все в порядке, тебе не обязательно говорить это слишком… я знаю, что еще слишком рано. Я просто хотел, чтобы ты знала, что для меня это не секс. Я имею в виду, я хотел переспать с тобой, конечно. Я умирал от желания. Но это гораздо больше, чем это. С того момента, как я встретил тебя, Елена, я был ошеломлен. Ты боец. Ты свирепа, и горда, и великолепна, и мне это в тебе нравится. Ты храбрая.

Я чувствую, как слезы наворачиваются на глаза.

Он неправ.

Я не храбрая.

Если бы я была храброй, я бы сказала ему правду. Я бы сказала своему отцу отвалить, и будь прокляты последствия.

Но я в ужасе от своего отца. Он монстр, который преследовал меня в кошмарах с тех пор, как я была малышом. Никто не мог понять, каково это — расти в тени мстительного бога, знать, что в любой момент, если ты ему не угодишь, он может уничтожить все, что тебе дорого. Знать, что ему доставляет удовольствие причинять тебе боль, уничтожать остатки твоего мятежного духа.

Хуже всего то, что мой отец не всегда злой. Если бы я могла просто постоянно ненавидеть его, это было бы проще. Он намного коварнее. Он покупал мне подарки и оказывал мне услуги. Он делал мне комплименты и даже время от времени давал хорошие советы. Он проявляет доброжелательность и человечность, когда это ему угодно.

Он делает это, чтобы найти слабые места в моей броне. Чтобы заставить меня усомниться в собственном суждении. Он дает достаточно надежды, чтобы иногда я думала: — Может быть, он позволит мне поступить в университет. Может быть, когда-нибудь он позволит мне выйти замуж за мужчину, которого я люблю. Может быть, он становится добрее. Может быть, он полюбит меня.

Он использует кнут и пряник. И он копит информацию, которую узнает, чтобы ударить меня ею в самый неподходящий момент. Я никогда не знаю, что он знает, а что нет. Я никогда не знаю в безопасности ли я. Его манипуляции настолько укоренились, что иногда я верю, что он может читать мои мысли.

Моя мать принимала на себя основную тяжесть его жестокого обращения. Но после ее смерти это почти полностью сосредоточилось на мне.

Теперь я чувствую себя так, словно закована в цепи в самом темном из подземелий. Себастьян предлагает мне ключ, способ выбраться. Но я так чертовски напугана, что не уверена, хватит ли у меня сил даже попробовать замки. Потому что мой отец всегда наблюдает.

Так что все, что я могу сделать, это молча покачать головой. Хочу рассказать Себастьяну все, но не могу этого сделать.

— Ты храбрая, — говорит Себастьян, улыбаясь мне. — Ты стояла в стеклянной комнате. Если ты можешь сделать это, ты сможешь сделать все.

Себастьян отвозит меня до дома. Я должна была отправиться за покупками, но нет смысла продолжать эту уловку, поскольку торговые центры закрылись несколько часов назад, а у меня нет с собой сумок с одеждой.

Я вижу, что свет выключен в кабинете моего отца, а также на большей части главного этажа. Маленький огонек надежды расцветает в моей груди, думая, что он, должно быть, вышел. Я смогу проникнуть незамеченной.

Но как только я открываю входную дверь, я сталкиваюсь с неповоротливой, молчаливой фигурой Родиона Абдулова.

Родион работал на моего отца двенадцать лет, с тех пор, как его последний босс отрезал ему язык.

Может быть, именно поэтому он так безжалостно предан, чтобы реабилитировать себя в глазах Братвы. Чтобы развеять любые подозрения, что он мог испытывать негодование из-за потери способности говорить. Или, может быть, это просто его натура. Какова бы ни была причина, он выполняет приказы моего отца в мельчайшей степени, какими бы отвратительными они ни были.

Похоже, он решил, что его самая важная задача из всех — не спускать с меня глаз.

У Адриана другая теория. Он думает, что Родион зациклен на мне. Он думает, что Родион верит, что если он будет верно служить моему отцу, я достанусь ему в качестве приза.

Это правда, что Родион постоянно наблюдает за мной, следуя за мной из комнаты в комнату в доме. Но то, как он смотрит на меня, совсем не похоже на любовь. Это больше похоже на подозрение или ненависть. Может быть, он знает, как я отношусь к своему отцу, и он думает, что я опасна.

Я пытаюсь пройти мимо него. Он перемещает свое тело так, что загораживает мне путь.

Родион — настоящий зверь, с короткими темными волосами почти такой же длины, как его борода. Его маленькая круглая голова сидит на теле в форме холодильника, между ними нет шеи. Его глаза — маленькие щелочки на одутловатом лице, а нос был сломан несколько раз. Я не знаю, как выглядят его зубы, потому что он не говорит и не улыбается.

Больше всего меня пугают его руки. У него толстые, короткие пальцы, которые я слишком много раз видела, обагренными кровью. Даже после того, как он моется, остатки крови остаются у него под ногтями и в глубоких трещинах на руках.

Он использует эти руки, чтобы делать свои собственные резкие, непривлекательные знаки. Это не обычный язык жестов — это знаки, которые он изобрел, которые его boyeviks понимают. Я тоже их понимаю, хотя и притворяюсь, что это не так.

— Уйди с моего пути, пожалуйста, — холодно говорю я ему. — Я хочу подняться в свою комнату.

Медленно, не двигаясь, он указывает на дверь.

Он спрашивает, где я была.

— Не твое дело, — говорю я. Я пытаюсь говорить как можно более надменно, чтобы он не заметил моей нервозности. Но Родион не меняет своей позиции передо мной. Его маленькие поросячьи глазки блуждают по моему телу.

Я чувствую его глаза, как насекомых, ползающих по моей коже. Я ненавижу это, но это особенно невыносимо сейчас, когда я уже нервничаю из-за того, что я только что сделала.

Его взгляд останавливается на юбке моего платья. Подол запылился от соприкосновения с песком, но это не то, на что он смотрит. Он смотрит на единственное пятно темно-красной крови на юбке.

Он переворачивает ладонь, она открыта — его знак для “Что?” Он спрашивает меня, что случилось.

— Это ерунда, — нетерпеливо говорю я. — Только немного вина после обеда.

Родиона не проведешь. Он знает, как выглядит кровь, лучше, чем кто-либо другой.

Схватив меня за платье, он прижимает меня к стене. Я подумываю о крике, но что хорошего это даст? Любые люди, которые прибежали бы, были бы солдатами Родиона.

Я знаю, что у Родиона всегда при себе оружие — нож в кармане и еще один, пристегнутый к икре. Иногда у него под пиджаком два пистолета в кобурах. И всегда Беретта, заткнутая сзади за пояс брюк.

Ему не нужно никакого оружия, чтобы подчинить меня, кроме его собственной силы и размера.

Он прижимает меня к стене одним мясистым предплечьем, его сверкающие темные глаза смотрят в мои. Я чувствую запах его одеколона, который не теплый и приятный, как у Себастьяна, он резкий и кислый, как алкоголь. Под этим скрывается мускусный животный запах его пота.

— Отпусти меня, — шиплю я, пытаясь скрыть свой ужас.

Вместо этого Родион раздвигает мои ноги своим ботинком. Одной рукой он залезает мне под юбку, другой прижимает меня к стене. Теперь я действительно кричу, но это не имеет значения. Он касается моей киски своими толстыми пальцами, ощущая плоть, которая все еще опухла и болит.

Когда он убирает руку, я вижу блеск крови и мою собственную влажность на кончиках его пальцев. Возможно, и сперму Себастьяна тоже.

Мое сердце замирает в груди.

Если он расскажет об этом моему отцу, папа узнает, что я сделала.

В этот момент в фойе заходит мой брат. На мгновение он выглядит шокированным, а затем его лицо темнеет от ярости.

— УБЕРИ ОТ НЕЕ СВОИ ГРЕБАНЫЕ РУКИ! — кричит он.

Родион отходит от меня, убирая свое тяжелое предплечье с моей груди. Я снова могу дышать, но с трудом, потому что мои ребра все еще сжаты от страха.

— Как ты думаешь, что ты делаешь? — Адриан требует. — Как ты СМЕЕШЬ прикасаться к ней?

Родион переводит взгляд между нами с молчаливым презрением. Он уважает моего брата больше, чем меня, но в конечном счете он отвечает только перед нашим отцом.

Он не утруждает себя тем, чтобы подать знак кому-либо из нас. Он просто поворачивается и уходит по темному коридору.

Как только он уходит, я прислоняюсь к стене, дрожа от того, что с трудом сдерживаю слезы.

Адриан садится рядом со мной, встревоженный и смущенный.

— Что не так, fasol? — он спрашивает меня. Fasol’ это фасоль. Это было его прозвище для меня с тех пор, как мы были детьми, потому что мы были, как две капли воды похожи.

Я хочу рассказать своему брату все, но даже здесь я не могу быть уверена, что никто не слушает.

Поэтому я просто прижимаюсь лицом к его плечу, чтобы беззвучно заплакать.

9. Себастьян

В следующий раз, когда я вижу Елену, она настаивает, чтобы я встретился с ней в кинотеатре на улице Бристоль.

Когда я туда прихожу, она уже внутри кинотеатра, сидит в заднем ряду на ретроспективном показе Великий мастер. Поскольку сейчас середина дня, только три или четыре человека разбросаны по сиденьям, и никто из них не находится рядом с нами.

В мерцающем свете экрана ее лицо кажется бледнее, чем когда-либо. Она выглядит напряженной и испуганной, ее глаза большие и темные на истощенном лице. Меня пронзает укол вины. В ту ночь, когда я встретил Елену, она выглядела могущественной, как валькирия. Но стресс от наших отношений сказался на ней.

Я сажусь рядом с ней, обнимаю ее за плечи и целую.

— Как дела? — я спрашиваю ее.

Без всякого вступления она говорит: — Боюсь, мой отец скоро узнает, что мы сделали.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда я вернулась домой прошлой ночью, Родион ждал. Он... Я думаю, он что-то заметил.

Для меня это не имеет никакого смысла. Что мог заметить Родион, кроме, может быть, растрепанных волос?

— Ты уверена? — я говорю. — Без обид, но это звучит немного параноидально.

Елена поджимает бледные губы, глядя вниз на свои руки, скрученные на коленях.

— Поверь мне, — тихо говорит она. — Он знает. И если он знает, это только вопрос времени, когда он расскажет моему отцу.

Она расстроена, и права она или нет, мне невыносимо видеть ее такой.

Я сжимаю ее крепче и говорю: — Елена, тебе не нужно ни о чем беспокоиться. Ты и я собираемся быть вместе, ты понимаешь это? Что бы ни говорил твой отец, что бы ни говорила моя семья, мне похуй. Я хочу тебя, и только тебя.

Елена смотрит на меня, ее глаза широко раскрыты и умоляют.

— Ты обещаешь мне, Себастьян? Мы будем вместе, несмотря ни на что?

— Да, конечно, — говорю я. — Я обещаю.

Я вижу яркие слезы, сверкающие в уголках ее глаз, но, как всегда, она слишком упряма, чтобы позволить им пролиться.

Вместо этого она просто целует меня.

Затем она опускает голову мне на колени и начинает расстегивать мои джинсы. Я собираюсь остановить ее, потому что я не хочу, чтобы она чувствовала, что должна что-то делать для меня, когда она явно расстроена. Но она уже вытащила мой член и сомкнула свои великолепные полные губы вокруг головки. С этим одним движением все сознательные мысли покидают мое тело.

Какими бы мягкими ни были губы Елены, когда они прижаты к моим, они бесконечно мягче, когда лижут и сосут самую чувствительную часть моего тела. Она проводит языком по головке моего члена, прямо под тем отзывчивым бугорком плоти, который разделяет головку и ствол. Она сосет головку, а затем расслабляет челюсть, позволяя все большему количеству моего члена скользить в ее рот, вплоть до ее горла.

Звук движения ее рта заглушается динамиками кинотеатра, но мне намного труднее сохранять тишину. Я откидываю голову на спинку сиденья и закрываю глаза, изо всех сил пытаясь сдержать стон.

Елена использует свою руку и рот, двигая ими одновременно вверх и вниз по моему стволу так, что ее рука сжимает сильнее, чем может ее рот, а ее рот дарит то восхитительное, теплое, скользкое ощущение, которое уступает только ее киске.

Я нежно провожу пальцами по ее волосам, чувствуя, что плыву по волнам блаженства. В фильме воспроизводится та часть, где женщина и мужчина сталкиваются друг с другом в снегу рядом с движущимся поездом. Мерцающий свет, падающий снег и неземная музыка — все это сочетается с ощущением рта Елены, пока мне не начинает казаться, что киноэкран проницаем, и я проваливаюсь прямо сквозь него. Я в восторге.

Лучшая часть минета в том, что тебе не нужно стремиться к кульминации. Тебе не нужно ничего сдерживать или пытаться засечь время. Ты просто расслабляешься и позволяешь этому случиться.

Когда я чувствую, что приближаюсь, я сжимаю плечо Елены, чтобы дать ей знать, чтобы она могла закончить рукой, если захочет.

Вместо этого она удваивает темп, покачивая головой вверх и вниз на моем члене, позволяя моему члену полностью проникать в заднюю часть ее горла так, что кажется, что он достигает дна.

Это так чертовски приятно, что мне приходится стиснуть зубы, чтобы не застонать. Я ерзаю на крошечном кинотеатром сиденье, чувствуя, что это ограниченное пространство не может вместить тот объем удовольствия, который я испытываю.

Мои яйца кипят. Одним взрывным сокращением я чувствую, как сперма струится по моему члену и попадает в рот Елены. Она продолжает сосать, и это ощущение становится необычайно интенсивным в разгар кульминации. Она высасывает сперму, она лижет под головкой моего члена, и я, блять, умираю от наслаждения, ощущая уровень глубокого, бесконечного удовлетворения, которое смывает все остальные заботы.

Закончив, она садится и вытирает рот тыльной стороной ладони. Мне не нужно приводить себя в порядок, потому что она вылизала меня дочиста.

Мне так хорошо, что я хочу, чтобы она чувствовала тоже самое. Я хочу растопить ее страх и стресс и показать ей, что я сделаю все, что угодно, ради нее.

Но когда я подхожу, чтобы поцеловать ее, и пытаюсь прикоснуться к ней так, как она прикасалась ко мне, она останавливает меня, положив руку мне на грудь.

— Я не могу, — говорит она. — У меня нет времени. Я должна вернуться.

— Когда я смогу увидеть тебя снова? — я спрашиваю ее.

— Я не знаю, — с несчастным видом говорит она.

— Я не хочу встречаться незаметно, — говорю я ей. — Я хочу заключить официальное соглашение между нашими семьями. Итак, твой отец знает, что я серьезен.

— Правда? — Елена говорит. Облегчение на ее лице ощутимо. — Согласится ли твоя семья?

Я думаю о Данте, отправившемся в Париж с любовью всей своей жизни, и о Неро, погруженном в свои планы финансового господства в беспрецедентных масштабах, и об Аиде, чей муж собирается баллотироваться на пост мэра Чикаго.

Они слишком заняты своими собственными проблемами, чтобы заботиться о том, что я делаю. Это зависит от моего отца. Я не думаю, что он будет противостоять мне, не в этом. В конце концов, он отдал Аиду нашему самому ненавистному врагу, поэтому он готов заключать сделки. И его собственный брак с моей матерью не был стратегическим, поэтому он знает, каково это — влюбляться.

Я снова целую Елену.

— Они хотят, чтобы я был счастлив, — говорю я.

Она в последний раз прячет лицо у меня на груди. Затем она спешит из кинотеатра, чтобы вернуться домой, в дом своего отца.

Я ненавижу позволять ей уходить одной. Я ненавижу позволять ей возвращаться туда.

Как бы я ни пытался ее успокоить, я боюсь того, что Алексей Енин может с ней сделать. Вот почему мне нужно забрать ее от него, как можно быстрее.

10. Елена

Мой отец зовет нас с Адрианом на ужин в официальную столовую. Мы не часто здесь ужинаем, поэтому мои нервы сразу же на пределе.

Я переоделась так, что на мне строгое платье с высоким воротом, колготки и туфли на плоской подошве, я расчесала волосы и заколола их сзади заколками. Это то, чего ожидает от нас мой отец, чтобы мы всегда одевались и вели себя с максимальным уважением к нему.

Это напоминает мне кое-что, что я прочитала давным-давно, о различных типах уважения. Есть уважение к кому-то, как к авторитету, и уважение к нему, как к человеку. Мой отец считает, что если мы не уважаем его, как авторитет, ему незачем уважать нас, как людей.

Я ненавижу столовую. Я ненавижу всю богато украшенную мебель в этом доме. Это заставляет меня чувствовать, что я задыхаюсь.

Моему отцу нравится думать, что он царь своего королевства. Он любит роскошь и историю нашей культуры. В каждой комнате полно шикарных восточных ковров, дорогих бархатных салфеток, шкафов, расписанных геометрическими рисунками народного творчества хохломы, и мозаичной плитки в ванных комнатах.

Можно подумать, что все эти признаки дома помогут мне не испытывать культурный шок от переезда в Чикаго, но вместо этого, это дает мне ощущение, что я никогда не смогу сбежать от Братвы. Их щупальца простираются через каждый крупный европейский город и даже здесь, в Америке.

Мой отец намерен захватить Чикаго, как он захватил любое другое место, в котором когда-либо жил. Он думает, что ирландская и итальянская мафии стали слабыми и самодовольными. Он думает, что они разучились править.

Когда я сажусь за стол, мой отец уже сидит во главе, одетый в сизо-голубой костюм безупречного покроя. Он перенимает американский стиль костюма, но все еще не подстриг волосы, которые ниспадают ему на плечи. Я не думаю, что он когда-нибудь справится с этим. Это делает его похожим на короля-воина, на старого седого льва. Как и Сэмпсон, он верит, что это часть его власти.

Братва может быть чрезвычайно суеверной. Возможно, это характерно для всех семей мафии, в конце концов, Себастьян, казалось, верил в удачу своего золотого медальона. Или, по крайней мере, что его дядя потерял удачу, подарив его ему.

Вот почему мой отец так взвинчен из-за Зимнего Бриллианта. Он олицетворяет удачу Братвы и их гордость.

Возможно, ему следует учитывать тот факт, что у нас его больше нет. Наша удача иссякла.

Когда мы с Адрианом садимся за стол, мой отец наблюдает за нами своими голубыми глазами, холодными, как сибирский мороз.

— Добрый вечер, — говорит он.

— Добрый вечер, отец, — отвечает Адриан.

— Добрый вечер, — говорю я.

— Посмотрите на двух моих детей, — говорит он, осматривая нас, когда мы сидим по правую руку от него. Адриан всегда сидит рядом с нашим отцом. Я сижу рядом с Адрианом. Я предпочитаю, чтобы между мной и папой был буфер. — Было ли у какого-нибудь мужчины когда-нибудь такое впечатляющее потомство?

Адриан светится гордостью. У него всегда были другие отношения с нашим отцом, чем у меня. Он знает о жестокости и суровости нашего отца, особенно, когда это касалось нашей матери. Но к Адриану относятся иначе, как к сыну и наследнику, и это закрывает ему глаза на истинные глубины эгоизма нашего отца. Адриан верит, что наш отец любит нас. Что он никогда бы на самом деле не причинил нам вреда.

Я думаю, он неправ.

Адриан защищает его. Он говорит: — Мы не можем представить, каково было расти в бедности в Советской России. Он должен был сделать все возможное, чтобы выжить. И посмотри, как далеко он продвинулся. Никто никогда не учил его доброте. Ему пришлось быть суровым и жестоким, чтобы выжить.

Проблема в том, что есть разница между тем, чтобы делать то, что ты должен делать, и получать от этого удовольствие.

Я видела лицо моего отца, когда Родион пытал банкира.

Ему определенно понравилось.

Точно также, как он наслаждается этим прямо сейчас... заставляя меня ерзать на стуле, когда он притворяется, что у него хорошее настроение.

Родион уже рассказал ему, что я сделала. Я уверена в этом.

— Чем вы двое занимались, пока меня не было? — он спрашивает нас.

— Я разговаривал с одним из наших армянских поставщиков, — говорит Адриан. — У них новый способ доставки товара, они упаковывают его, как бомбу для ванны. Ароматизированную, цветную и завернутую в целлофан. Собаке-ищейке почти невозможно обнаружить ее.

— Какова цена? — спрашивает папа.

— Та же самая. Они экономят деньги, потому что на границе изымают меньше.

Мой отец медленно кивает.

— Очень хорошо, — говорит он. — Удвой наш заказ. Мы будем расширять дистрибуцию в западной части города. Я хочу полноценного присутствия на нашей старой территории.

Братва раньше монопольно управляла этой частью города, пока Галло не подожгли наши склады и не выгнали нас.

Теперь, когда я думаю об этом, это произошло двенадцать лет назад. Примерно в то время, когда был убит дядя Себастьяна. Интересно, какое действие было первым?

Это не имеет значения. Потому что кровопролитие и насилие — это цикл. Уроборос мести.

Мой отец поворачивается и пристально смотрит на меня.

— А как насчет тебя, дочь моя? — он тихо говорит.

Я делаю глоток вина, чтобы потянуть время. На гарнир у нас ребрышки и картофельное пюре со спаржей. Ребрышки выглядят сырыми. У меня от этого сводит живот.

Я подумываю о том, чтобы солгать своему отцу… или попытаться солгать.

Это бессмысленно. Он уже знает. Он просто проверяет, что я буду делать.

— Я встречалась с Себастьяном, — говорю я ему.

На его лице нет и тени удивления. Он определенно знает.

— И что ты делала с Себастьяном, — шипит он.

— Я встречалась с ним, — говорю я хладнокровно. — Точно так, как ты мне сказал.

— Не точно так, как я говорил тебе... — говорит он.

Адриан переводит растерянный взгляд с одного на другого. Я не сказала ему, что спала с Себастьяном. Он не понимает напряжения, сковывающего комнату.

Улыбка сползла с лица моего отца. Он опускает подбородок, приобретая вид быка, готового к атаке. Я должна немедленно остановить его.

— Он хочет жениться на мне! — выпаливаю я. — Он хочет заключить официальное соглашение между нашими семьями. Это могло бы пойти нам на пользу, отец. Вместо того, чтобы сражаться с Галло, мы могли бы присоединиться к ним. Как это сделали Гриффины. Как польская мафия. Они не обязательно должны быть нашими врагами. Было бы намного выгоднее…

— Ты думаешь, ты можешь научить меня тому, как Братве следует действовать в этом городе? — мой отец прерывает. Он не повысил голоса, но его яростный тон прорезает мои слова, как коса сухую траву.

— Нет, конечно, нет. Я…

— Тихо! — он лает.

Я замолкаю, и Адриан находит мое колено под столом, сжимая мою ногу в знак сочувствия.

— Вот почему тебе едва ли можно доверять самые простые задания, — говорит он, его голубые глаза сверлят мои. — Ты слаба, как все женщины слабы. Я отправляю тебя на охоту, и ты не только с трудом добываешь свою добычу, теперь ты развиваешь чувства с ним.

Я поджимаю губы, зная, что должна это отрицать, но не в состоянии даже притворяться. У меня есть намного больше, чем чувства к Себастьяну.

— И что еще хуже, — шипит мой отец. — Ты уничтожила единственную ценность, которая у тебя была для меня.

Рука Адриана крепче сжимает мое колено. Я уверена, что он может догадаться, что имеет в виду наш отец. Он вздрагивает не от отвращения, а от страха за меня.

— О да, — шипит мой отец, его глаза сверлят меня. — У тебя не может быть от меня секретов, Елена. Я знаю все, что ты думаешь, и все, что ты делаешь. Ты будешь наказана, в то время, которое я выберу.

Это что-то новенькое. Обычно наши наказания наступают сразу, самым болезненным и расстраивающим из возможных способов. Тот факт, что он не соблюдает дисциплину... это худшая пытка из всех.

— Я пытался научить вас двоих, — говорит наш отец, включая Адриана в его гневе сейчас. — Я пытался подготовить тебя к этому миру, в котором мы живем. Я пытался закалить тебя. Вы можете подумать, что я был жестоким или требовательным, но мир бесконечно более жесток, чем я когда-либо мог быть. Если вы не сможете превратить свою кожу в сталь, а душу в железо, вас разорвут в клочья.

Он делает большой глоток вина, оглядывая нас с ног до головы. На этот раз в выражении его лица нет гордости, только отвращение к тому, как мы его разочаровываем.

— В преступности нет застоя, — говорит он. — Ваше состояние растет, или оно падает. Середины нет. Галло верят, что они могут превратиться из донов мафии в богатых граждан. Они ДУРАКИ!

Он произносит это слово так громко, что мы с Адрианом подпрыгиваем на своих местах, чуть не опрокидывая вино.

— Они думают, что продвинулись на ступеньку выше по служебной лестнице с этим проектом на Южном Берегу... но все, что они сделали, это объявили миру о своей слабости. Данте Галло ушел… наследник семьи и их исполнитель. Неро Галло, этот грязный вор, прочно обосновался в мире так называемого законного бизнеса. Он думает, что он выше НАШИХ правил, выше НАШИХ законов. Но он заплатит за то, что сделал, украв драгоценность нашей короны. И младший брат, калека, — издевается мой отец. — Его никогда не готовили занять место. Он ничего не знает о том, чтобы быть доном.

Я замечаю, что он не упоминает Аиду Галло. Она всего лишь девушка, и поэтому не представляет интереса или важности.

— В воде кровь... — холодно говорит мой отец. — Акулы придут, будь то мы или кто-то другой. Галло истекают кровью, приглашение для всех. Они будут разорваны на части.

Я ничего из этого не понимаю. Я не могу сказать, преувеличивает ли он, или у него действительно есть план. Он хотел, чтобы я встречалась с Себастьяном, но если он ожидал, что я узнаю секреты Галло и расскажу их Братве, я этого не сделала. Я не знакома с семьей Себастьяна. Мы не говорим о бизнесе Галло. И даже если бы мы это делали... я бы не сказала своему отцу.

На самом деле, я знаю одну информацию, которую он хотел бы получить.

Я могла бы рассказать своему отцу, что Энцо Галло живет совсем один в этом огромном доме, без какой-либо охраны, кроме экономки. Было бы детской забавой отправить Родиона в этот дом, чтобы он задушил их обоих во сне.

Но я бы НИКОГДА этого не сделала. На самом деле папа не может читать мои мысли, я храню этот секрет в безопасности.

Может быть, он видит выражение неповиновения на моем лице.

Он смотрит на меня во главе стола, его нож для стейка зажат в кулаке, а на губах блестит сок от окровавленного мяса. Я могу сказать, что он кипит от гнева: на меня, на Галло, возможно, и на Адриана тоже. Папа никогда не был счастливым человеком. Чем больше он пытается выжать из мира, тем менее удовлетворенным он кажется.

Он выглядит так, как будто вот-вот взорвется в одном из своих приступов ярости.

В отчаянии я пытаюсь придумать способ убедить его, что мы не должны сражаться с Галло.

Я выпаливаю: — Застать врага врасплох — значит победить его. Галло знают, что мы затаили на них злобу. Они знают нашу жестокость и нашу ярость. Мы могли бы удивить их великодушием. Они находятся в нестабильном положении — это выгодное время для заключения соглашения.

Мой отец прищуривается, глядя на меня.

Застать врага врасплох — значит победить его — это цитата генералиссимуса Суворова. Кумира моего отца. Он прислушается к этим словам, если не к моим.

К моему шоку и облегчению, он медленно кивает головой.

— Возможно, ты права.

Даже Адриан выглядит удивленным, услышав это.

Мой отец откладывает нож и промокает губы салфеткой.

— Это то, чего ты хочешь, Елена? Ты хочешь встать в один ряд с этими итальянскими псами?

Я не знаю, как он хочет, чтобы я ответила на это.

Все, что я могу сказать, это правду.

— Да, — шепчу я. — Я хочу выйти замуж за Себастьяна.

Мой отец с отвращением качает головой.

— Он может получить тебя, — говорит он. — Ты мне больше не нужна.

С этими словами он отодвигает свою тарелку и встает из-за стола, оставляя нас с Адрианом одних в столовой.

Конечно, на самом деле я ему не доверяю. Ни на секунду.

Я поворачиваюсь к Адриану, шепчу из страха, что мой отец все еще скрывается поблизости или один из его людей.

— Что он делает? Скажи мне, Адриан. Что он планирует?

Адриан просто качает головой, глядя на меня. Он больше не касается моего колена. Он смотрит на меня с выражением, которого я никогда раньше не видела.

— Ты действительно спала с итальянцем? — он спрашивает.

— Он не Итальянец, — я говорю с раздражением. — Он родился прямо здесь, в Чикаго.

Адриан смотрит на меня так, словно я несу тарабарщину.

— Он наш враг, Елена.

— Почему? Потому что так говорит наш отец?

Адриан хмурится. То, что я говорю, является абсолютной изменой. Слово нашего отца — закон. Верность нашей семье должна быть нашим высшим приоритетом.

— То, что он сказал, правда, — говорит мне Адриан. — Мы родились Братвой. У нас повсюду бесчисленные враги. Как ты думаешь, кто защитит тебя? Итальянцы? Они едва знают тебя. Они не заботятся о тебе так, как мы, Елена. Они верны друг другу. Как ты думаешь, Себастьян предпочел бы тебя собственной сестре или братьям? Или собственного отца?

Я тяжело сглатываю. Я поверила Себастьяну, когда он сказал, что влюбляется в меня. Но могла ли я действительно ожидать, что он поставит меня выше семьи, которую любил всю свою жизнь?

— Выбрала бы ты его вместо нас? — требует мой брат. — Вместо меня?

Я смотрю в лицо Адриана, которое так похоже на мое собственное. Он намного больше, чем мой брат. Он был моим лучшим другом и защитником всю мою жизнь. Другой половиной меня.

Но он — вторая половина того, кем я была.

Себастьян — вторая половина того, кем я хочу быть. Той Еленой, которой я могла бы быть, если бы была свободна.

Я не могу выбирать между ними. Я не хочу выбирать.

Это всего лишь мой отец пытается навязать это решение.

Я хочу объяснить это Адриану, но все, что он слышит, это мое молчание. Мой отказ заверить его, что он для меня важнее Себастьяна.

Его лицо мрачнеет, и он отталкивается от стола также резко, как это сделал наш отец.

— Ты совершаешь ошибку, Елена, — говорит он мне. — И ты пожалеешь об этом.

11. Себастьян

Если мы собираемся заключить официальное соглашение с русскими, я не смогу сделать это самостоятельно. Мой отец по-прежнему capocrimine. Неважно, как далеко он ушел в себя, он по-прежнему главный.

Это значит, что я должен рассказать ему все.

Я сажусь с ним за завтраком, за маленький столик на нашей кухне. Грета приготовила для него тост с яйцом-пашот и гарниром из свежих фруктов. Она предлагает мне тоже самое, но я слишком взвинчен, чтобы есть.

Папа выглядит хорошо отдохнувшим этим утром. Он только что принял душ и уже одет по-дневному, несмотря на то, как рано я пришел домой.

— В чем дело, сынок? — спрашивает он. — Ты выглядишь взволнованным.

— Я встретил кое-кого, — говорю я ему. — Девушку.

Я вижу, как Грета приободряется у плиты, где она кипятит воду для чая. Я знаю, что Грета всегда питала ко мне слабость. Она всегда говорила мне, что я из тех, кто может сделать женщину очень счастливой.

Я думаю, она представляла какую-то добрую и нежную девушку. Кого-то вроде моей матери. Я не знаю, что она подумает о Елене.

Грета и мой отец внимательно слушают, я объясняю, как я встретил Елену и как встречаюсь с ней с тех пор.

— Алексей Енин знает, — я говорю папе. — Я не думаю, что он рад этому. Но он готов заключить официальное перемирие.

Грета ставит перед каждым из нас кружку с дымящимся чаем. Папа подносит чашку к губам, делая долгий, медленный глоток.

Его черные, как у жука, глаза выглядят обеспокоенными.

— Я присматривался к Енину, когда он занял свою должность здесь, в Чикаго, — говорит папа. — Он жестокий. Свирепый. Совершенно безжалостный. Его боялись даже в Москве. Не тот, с кем я планировал строить отношения.

— Я знаю, папа, — говорю я. — Мне это тоже не нравится. Но Елена не такая. Когда ты встретишь ее, ты поймешь. И ее брат тоже неплох.

Папа спокоен, его лицо неподвижно. Я знаю, что его мозг напряженно работает, рассматривая это развитие событий со всех сторон.

— У нас есть незаконченное дело с русскими, — говорит он. — Братва так просто не прощает.

— Наша история с Гриффинами была такой же запутанной. И посмотри, как хорошо это обернулось, теперь они наши самые сильные союзники. Ты бы никогда не подумал об этом пять лет назад.

Папа сжимает губы, размышляя.

— Фергус Гриффин был моим врагом, но я знал его. Я уважал его. Я мог доверять его приверженности нашему соглашению. Я доверил ему Аиду.

— Это Енин отдаст нам Елену, — говорю я. — Она тоже его единственная дочь.

Я могу сказать, что папе не нравится эта идея, совсем нет. Тем не менее, он рассматривает это. Для меня, потому что он хочет, чтобы я был счастлив.

Я нажимаю на него.

— У нас есть преимущество, папа. У нас есть власть, деньги, положение в обществе. Елена будет жить со мной. Мы ничего им не даем, мы ничем не рискуем.

Папа смотрит на меня трезво.

— Не будь чрезмерно самоуверенным, Себастьян. Енин не дурак. Он ничего не делает без причины. Если он соглашается на это, то только потому, что он видит какое-то преимущество.

— Его преимущество — партнерство с нами, — настаиваю я. — Мы позволим им расширять свою территорию, для нас это не будет иметь значения, сейчас мы зарабатываем большую часть наших денег на Южном Берегу. Мы можем позволить ему взять на себя те части бизнеса, от которых мы в любом случае хотели отказаться.

— Не совершай ошибку, думая, что Енин станет нашим сотрудником, — говорит папа. — Если ты думаешь, что можешь довериться ему, что он будет доволен нашими объедками... ты недооценил его.

— Я все это знаю! — говорю я папе, не в силах сдержать свое разочарование. — Я знаю, чем рискую. Но это то, чего я хочу, папа. Я хочу Елену.

Между нами наступает еще одно долгое молчание. На этот раз я не нарушаю его. Я жду. Жду, убедил ли я его.

— Хорошо, — наконец говорит мой отец. — Назначь встречу.

Алексей Енин согласен прийти в ресторан "Якорь", который широко известен, как нейтральная территория для гангстеров Чикаго.

Почти три года назад мой отец сидел напротив Фергуса Гриффина за этим же столом, чтобы обсудить условия брака Аиды с Каллумом.

Я не присутствовал на той встрече. Сейчас я сижу рядом со своим отцом, которого сопровождают Неро и Джейс, который, может быть, и не итальянец, но которому можно доверить столь деликатную встречу, как эта.

Неро эта идея нравится даже меньше, чем папе. Он напряжен и неулыбчив в своем кресле, его прищуренные глаза устремлены на Алексея Енина.

Алексей привел с собой троих своих людей: своего сына Адриана, молчаливого силовика по имени Родион Абдулов, которого, как я знаю, Елена презирает, и третьего солдата, которого он представляет, как Тимура Чернышевского.

Мы все согласились прийти безоружными, но я знаю, что у Неро, по крайней мере, при себе ножи, а у меня в куртке спрятан пистолет. Я уверен, что русские поступили также. Если бы мы намеревались соблюдать это конкретное правило, мы бы встретились вместо этого в бане.

Елены здесь нет. Я надеялся, что Алексей приведет ее. Интересно, сидит ли она сейчас дома, измученная нервами и молится, чтобы все прошло гладко.

Между нашими двумя группами воцаряется молчание, пока Енин и мой отец рассматривают друг друга.

Первым говорит папа.

— Спасибо, что пришли встретиться с нами сегодня, — вежливо говорит он. — Как я уверен, вы знаете, наши дети стремятся заключить союз. У Итальянцев и Братвы была непростая история в Чикаго. Но с каждым новым поколением появляется возможность начать все сначала.

— Кто может встать на пути юной любви, — говорит Алексей с веселым блеском в бледно-голубых глазах. — Вода пробьет камень, если дать ей достаточно времени. Моя дочь — эта вода, разъедающая меня.

Мой желудок сжимается. Мне не нравится, как Алексей говорит о Елене. Он ведет себя так, как будто она избалованная принцесса мафии. Как будто он жесткий человек, единственное слабое место которого — его дочь. Я не верю в это ни на секунду. Елена — не папина дочка, а Енин — не снисходительный отец.

— Мы все хотим счастья для наших детей, — говорит папа. — И мы хотим безопасности для их детей. Я верю, что может быть достигнуто соглашение о территории и правах, которое принесет пользу всем нам.

— Это и мое желание тоже, — говорит Енин.

Пока он говорит, я смотрю на его людей, а также на самого Енина. Наблюдаю, не выдает ли что-нибудь в их выражениях, в словах Енина.

Хотя Адриан был таким сердечным при нашей первой встрече, сегодня он выглядит раздраженным. Он не встречается со мной взглядом, но хмуро смотрит в столешницу. Возможно, он недоволен мыслью о «потере» своей сестры. Я знаю, насколько они близки.

Выражение лица Родиона невозможно прочесть. Он держит челюсти плотно сжатыми, вероятно, потому что он практически немой, и поэтому не очень часто открывает рот. Елена рассказала мне, что его бывший босс отрезал ему язык. Возможно, ему ненавистна сама мысль о том, что кто-то увидит эту унизительную травму.

Тимур выглядит нервным и дерганым. Он самый молодой из русских, с гладким лицом и стройным телосложением. Он продолжает смотреть через стол на Неро, а затем снова опускает глаза, напуганный яростным взглядом Неро.

Папе и Енину требуется больше часа, чтобы выработать точные условия соглашения. Они спорят о некоторых деталях, но в целом Енин на удивление податлив к условиям.

Единственный пункт, по которому он не сдвигается с места, это то, что он настаивает на том, чтобы свадьба состоялась немедленно.

Он смотрит на меня своими холодными голубыми глазами через стол, на его лице нет улыбки.

— Вы можете считать нас старомодными, — говорит он, — но чистота наших дочерей имеет высокую ценность для Братвы. Если бы кто-то лишил мою дочь добродетели... а затем оставил ее оскверненной, без мужа... это было бы тяжким оскорблением.

Он смотрит на меня с холодным гневом, который убеждает меня, что он знает, что я лишил девственности его дочь. Подразумевается, что он простит мне недостаток терпения, если я немедленно исправлю проступок.

Папа смотрит на меня, приподняв бровь. Мы с Еленой встречаемся всего два месяца.

Мне все равно. Я знаю, кто она. И я знаю, чего я хочу.

Я киваю головой.

— Давайте назначим дату, — говорю я.

Неро делает две копии официального контракта. Его почерк быстрый и наклонный, но удивительно разборчивый. Он оставляет внизу место для подписи Енина и моего отца.

Каждый из них пишет свои имена дважды: один раз на экземпляре моего отца, один раз на экземпляре Енина. Затем Неро вручает моему отцу свой нож, и папа разрезает подушечку большого пальца острым, как бритва, лезвием. Он прижимает свой отпечаток большого пальца к нижней части обеих страниц.

Енин делает тоже самое, разрезая свою плоть, не дрогнув. Он оставляет свои метки прямо рядом с папиными.

Это клятва на крови — традиция, более древняя, чем итальянская мафия или братва. Это наше самое торжественное обещание. Теперь мы союзники, и мы с Еленой поженимся, без возможности отступить.

Я не испытываю чувства страха, когда добавляю свои собственные отпечатки и подписи.

На самом деле, я переполнен триумфом.

Елена моя.

12. Елена

Как только папа выходит из бронированной машины, я вижу контракт в его руке, свернутый и запечатанный его кольцом. Мое сердце дико трепещет. Он заключил сделку с Галло.

Я не могу в это поверить.

Я знала, что он собирался встретиться с ними, но я не верила, что он действительно согласится на союз. Я была уверена, что произойдет что-то, из-за чего все это взлетит на воздух.

Но есть доказательства, ясные и неопровержимые. Это не было устным соглашением, он заключил договор на крови.

Я наверху, в своей комнате, смотрю вниз из окна. Я обдумываю, должна ли я сбегать, чтобы поблагодарить его, или мне следует на некоторое время держаться подальше. Он может быть в отвратительном настроении, в зависимости от того, насколько хорошо прошли переговоры.

Даже при самых благоприятных обстоятельствах я не могу представить, что он в восторге от этого. Галло могли бы предложить ему свои самые щедрые условия, и он все равно чувствовал бы себя подчиненным, вынужденным отдавать дань уважения трону. Он хотел мести, а не капитуляции.

Адриан выглядит не менее раздраженным, направляясь к дому, засунув руки в карманы брюк. Я ожидаю, что он поднимется в мою комнату, чтобы поговорить со мной, но вместо этого он исчезает в кабинете нашего отца на несколько часов вместе с Родионом. Я уверена, что они обсуждают детали того, как будет работать этот новый контракт.

Я беру телефон, чтобы позвонить Себастьяну, замечая, что у меня уже есть сообщения от него.

Это сработало, он пишет. Приходи ко мне сегодня вечером.

Я сжимаю мой телефон почти ломая, дрожа от возбуждения.

Я хочу… Я пишу. Мой отец, возможно, не в лучшем настроении...

Это больше не имеет значения, Себастьян отвечает. Он обещал тебя мне. Теперь ты в безопасности.

Облегчение, которое я испытываю — неизмеримые чувства при этих словах. Себастьян прав, я больше не принадлежу своему отцу. Если бы он причинил мне боль сейчас, он бы нарушил свое соглашение с Галло.

Невероятно взволнованная, я начинаю переодеваться. Я надеваю комбинезон цвета шалфея и пару золотых колец и надеваю сандалии. Я надеваю поверх комбинезона накидку в стиле кимоно на случай, если отец увидит меня выходящей за дверь.

Конечно же, он перехватывает меня в вестибюле. У него кошачьи уши, почти невозможно незаметно выскользнуть из дома, когда он дома. Адриан стоит прямо за ним, его лицо бледное и мрачное.

— Я предполагаю, что Себастьян сказал тебе, что мы достигли соглашения, — говорит папа.

— Да, — говорю я, пытаясь не дать эмоциям отразиться на моем лице. Я хочу быть благодарной, но я не хочу раздражать своего отца чем-то таким неприятным для него, как мое полное счастье.

— Я ожидаю, что ты вспомнишь о своей преданности, Елена. Даже после того, как ты произнесешь свои клятвы у алтаря... ты все еще Енина. Ты всегда будешь.

— Да, отец, — говорю я.

Интересно, видит ли он ложь на моем лице. У меня нет к нему преданности. Я всегда буду любить своего брата, но я намерена максимально разорвать связи со своим отцом, как только выйду замуж.

Адриан поймет, что я лгу. Я бросаю на него взгляд, чтобы увидеть, хмурится ли он. Как только я пытаюсь встретиться с ним взглядом, он вместо этого опускает глаза на свои ноги.

— Ничего, если я пойду повидаться с Себастьяном? — Я нерешительно спрашиваю своего отца.

— Почему бы и нет? — говорит он, на удивление сговорчиво. — Наслаждайся своим временем с ним.

Я не совсем доверяю этому хорошему настроению. Но я могла бы также воспользоваться этим, пока это длится.

— Спасибо тебе, отец, — говорю я.

Я ухожу пешком, торопливо выхожу через открытые ворота на улицу. Я прохожу несколько кварталов до кафе, где мы с Себастьяном договорились встретиться.

Он уже ждет меня возле него. Когда я подхожу к нему, он подхватывает меня на руки и крепко целует.

— Как все прошло? — я спрашиваю его, когда он опускает меня на землю.

— Хотел бы я, чтобы ты была там, — говорит он. — Я чувствовал себя мудаком, подписываясь за тебя, как будто покупал машину.

— Это не имеет значения, — говорю я, качая головой. — Это то, чего я хочу.

— Ты уверена? — Себастьян говорит.

Я вижу беспокойство в его темных глазах. Он боится, что я делаю все это только для того, чтобы сбежать от своего отца.

Я хватаю его за руку и сильно сжимаю ее.

— Абсолютно уверена, — говорю я ему.

— Хорошо, — он кивает. — Тогда поехали.

— Разве мы не идем в кафе?

— Нет, — говорит он.

Я следую за ним обратно к его грузовику.

Обычно я ненавижу неопределенность. Мой отец любит удивлять меня самыми неприятными вещами, какие только возможны. Но я уже поняла, что могу доверять Себастьяну, когда он что-то запланировал, это всегда хорошо.

Себастьян везет нас на берег озера, к зданию, которое выглядит, как Флорентийский собор вперемешку с космическим кораблем. Только когда мы оказываемся внутри, я понимаю, что это планетарий.

Я чувствую прилив тепла, такой сильный, что это пугает меня. Я не могу поверить, что Себастьян помнит все эти мелочи, которые я ему рассказываю. Я никогда не ожидала, что кто-то узнает меня таким образом. Заботясь о моих интересах и предпочтениях. Единственный человек, который так относится ко мне — это мой брат, и даже он может быть капризным.

Я чувствую себя маленьким ребенком, бегающим вокруг, рассматривающим все дисплеи, прикасающийся к настоящему куску метеорита, которому, по-видимому, четыре миллиарда лет. Я кладу руку на гладкий, плотный металл, пытаясь представить временную шкалу этого объекта, летающего в космическом пространстве, прежде чем он рухнул в этой конкретной точке галактики.

Себастьян, кажется, смотрит на меня также пристально, как и на любой из дисплеев. Он улыбается моему волнению, не смеется надо мной, просто наслаждается моим удовольствием от выставки, посвященной современным космическим путешествиям, и масштабной модели кабины ракеты «Аполлон-13».

Я разочарована, когда начинают выпроваживать всех с выставок, говоря нам, что планетарий вот-вот закроется.

— Мы должны вернуться в другой раз! — я говорю Себастьяну.

— Конечно, — говорит он. — Но прежде чем мы уйдем, посмотри напоследок еще кое-что.

Он хватает меня за руку и тянет к ряду дверей, которые выглядят, как какой-то театр.

— Разве мы не должны были уйти? — я спрашиваю его.

— Все в порядке, — говорит он. — Доверься мне.

Озадаченная, я следую за ним через вращающиеся двери.

В комнате за ней совершенно темно, но у меня возникает ощущение огромного открытого пространства над моей головой. Когда мы говорим, наши голоса эхом разносятся по воздуху.

— Где мы? — я спрашиваю Себастьяна.

— В открытом космосе, — говорит он. Я слышу его ухмылку, но не вижу ее.

В этот момент я слышу лязгающий звук и жужжание. Внезапно вся комната озаряется тысячью точечек света. Я понимаю, что мы стоим в центре огромного купола здания, и этот купол — модель галактики.

Мы окружены звездами, планетами, туманностями и просторами космоса. Они мягко плывут вокруг нас, так что я чувствую, что мы тоже плывем. Пол, кажется, уходит у меня из-под ног. Единственное, что неподвижно и близко — это сам Себастьян.

Я смотрю в его лицо, освещенное бледно-голубым светом. Его глаза выглядят яркими и ясными, а когда он улыбается, его зубы сверкают белизной на фоне сильно загорелой кожи. Такое чувство, что мы единственные два человека во вселенной. Я хотела бы, чтобы мы были.

Себастьян опускается на одно колено. Мои руки взлетают ко рту, потому что я этого не ожидала, ни в малейшей степени.

— Я знаю, что этим утром мы предприняли все меры, чтобы успокоить наши семьи... — говорит Себастьян. — Но я хочу, чтобы ты знала. Елена, я женюсь на тебе не из-за твоего отца, или Братвы, или чего-то еще. Я хочу жениться на тебе, потому что хочу быть с тобой всегда. Ты пленила меня с того момента, как я встретил тебя. Я очарован тобой, впечатлен тобой, совершенно без ума от тебя. Я люблю тебя, Елена. Я сделаю для тебя все.

Он держит коробку и открывает крышку.

Я не ожидала кольца. Он подписал контракт, это было предложение и согласие, даже без моего участия.

Но теперь Себастьян предлагает мне выбор, не моему отцу, только мне одной.

Я смотрю вниз на кольцо.

Это камень в форме слезы на изящной филигранной ленте из бледно-золотого цвета. Филигрань выглядит, как ультратонкое кружево, как иней на оконном стекле. Он такой прекрасный, что я почти боюсь к нему прикасаться. Себастьян вытаскивает его из мягкого уголка и надевает мне на палец.

Бриллиант блестит на моей коже, как будто Себастьян сорвал одну из этих звездочек и надел мне на руку.

— Ты выйдешь за меня замуж? — он говорит.

— Да, — я дышу, все еще не в силах поверить, что это происходит.

Себастьян подхватывает меня на руки, кружит так, что звезды кружатся вокруг нас еще быстрее. Он целует меня, его руки крепко обнимают меня.

Я самая счастливая, какая когда-либо была в своей жизни. Я не знаю, как справиться с этим чувством. Это настолько подавляюще, что я чувствую, что мое тело не может вместить все это внутри.

Я продолжаю думать, это не может быть правдой, это не может быть правдой.

А затем холодный, злобный голос шепчет:

Это не реально. Все это — фантазия. Ложь, которую ты создала.

Себастьян не знает, что ты использовала себя в качестве приманки. Что ты намеренно заманила его в ловушку. Что ты заманила его в какую-то ловушку, спланированную твоим отцом.

Я сильно трясу головой, пытаясь отогнать эти мысли, пока они не испортили мне этот момент.

Не имеет значения, что я лгала раньше. Не имеет значения, что планировал мой отец... теперь все кончено. Он согласился на союз. Он подписал контракт кровью.

Как только мы с Себастьяном поженимся, я расскажу ему все. И он простит меня, я знаю, что простит. Он поймет, что мой отец заставил меня. Тогда я не знала Себастьяна… я не знала, что мы полюбим друг друга.

Я не могу рисковать, рассказывая ему до свадьбы.

Потом все это не будет иметь значения. Мы будем в безопасности вместе, мы двое. Я буду частью семьи Галло. Они защитят меня. Я расскажу им все, что знаю о своем отце, его бизнесе и его обидах. Они поймут. Они должны.

Это то, что я говорю себе, держать рот на замке. Чтобы удержать себя от разрушения этого прекрасного момента.

Я говорю себе, что все будет хорошо, пока мы с Себастьяном вместе.

13. Себастьян

У нас есть всего месяц для планирования свадьбы.

Для меня это не имеет значения, потому что мне насрать на церемонию. Кажется, это имеет гораздо большее значение для Алексея Енина, который настаивает на том, чтобы это была «традиционная русская свадьба» во многих отношениях.

С этой целью он платит организатору свадьбы за выполнение его требований, и мы с Еленой соглашаемся, не особенно заботясь о том, женимся ли мы в православной церкви, в саду или на углу улицы.

Обе семьи соглашаются не распространяться о свадьбе, чтобы избежать любых неприятностей между Итальянскими семьями и Братвой. Если мы пригласим одну из других семей мафии, нам придется пригласить всех. И они никак не смогут сохранить мир с русскими, у которых сложная, кровавая история в Чикаго.

Енин даже не хочет приглашать Гриффинов. Он говорит, что солдаты, работавшие под началом Коли Кристоффа, не смогут находиться в одной комнате с Фергусом Гриффином, не стремясь к возмездию.

Папа звонит Фергусу, чтобы обсудить эту проблему, и Фергус соглашается, что лучше не рисковать, разжигая страсти.

— Я не обижаюсь, — говорит он папе. — Я могу отправить свои поздравления.

Мне Фергус говорит:

— Go maire sibh bhur saol nua. — Желаю тебе наслаждаться своей новой жизнью.

Самое сложное во всем этом то, что Аида теперь, технически, тоже Гриффин. Ее муж Каллум определенно тоже, и их маленький сын Майлз.

Я готов поспорить с Ениным по этому конкретному пункту, я не хочу жениться без присутствия моей единственной сестры. Но Аида звонит мне, услышав о проблеме от Гриффинов.

— Это не имеет значения, Себ, — говорит она мне. — Я действительно не против.

— Не будь глупой. Я хочу, чтобы ты присутствовала.

— Я знаю, что ты хочешь, — говорит она. — И это то, что важно для меня. Но сама церемония... поверь мне, когда я говорю, что это не так важно. Помнишь мою свадьбу? Это была катастрофа.

Я усмехаюсь, потому что она права. Аида и Каллум возненавидели друг друга в день своей свадьбы. Аиду заставили надеть какое-то ужасное платье принцессы, и она заставила Каллума надеть отвратительный коричневый атласный костюм. Ты мог видеть, как они метали кинжалы друг в друга, когда Аида шла по проходу. Затем, когда Каллум схватил ее для страстного поцелуя, свидетелем которого кто-либо из нас когда-либо был, он начал задыхаться и упал перед алтарем, потому что Аида намазала губы клубникой, на которую у Каллума сильная аллергия.

Свадьба закончилась поездкой в отделение неотложной помощи.

И все же, три года спустя, они смогли быть счастливее вместе.

— Важен брак, а не свадьба, — говорит мне Аида. — Я буду видеть тебя каждый последующий день. Я имею в виду, — она смеется, — Не каждый день. Но достаточно, чтобы наблюдать, как вы с Еленой все больше и больше влюбляетесь друг в друга.

На протяжении всего этого разговора у меня сжимается горло.

Моя дикая и импульсивная сестра изменилась.

— Когда ты стала такой мудрой? — я спрашиваю ее.

Аида фыркает.

— Я не знаю насчет мудрой, — говорит она. — Но ребенок утомляет меня настолько, что у меня не хватает энергии быть засранкой.

Самое раздражающее в подготовке к свадьбе то, что Енин, похоже, полон решимости держать нас с Еленой как можно дальше друг от друга. Я не знаю, думает ли он, что это помешает мне «устать от нее» до дня свадьбы, но если это так, то он заблуждается. Чем больше времени я провожу с Еленой, тем большего я ее хочу. Я нахожу в ней только больше того, чем можно восхищаться.

Она чрезвычайно начитанна, почти так же, как мой отец. На самом деле, в одном из редких случаев, когда ей разрешают присоединиться к нам с папой за поздним завтраком, они проводят почти все время, обсуждая итальянские романы.

— Я не думаю, что ты сможешь поспорить с книгой Имя розы, — говорит папа. — Теория литературы, семиотика, медиевистика, а также тайна... чего еще ты могла желать?

— Я бы никогда не стала спорить с Умберто Эко, — говорит Елена, улыбаясь. — Хотя мне не так нравится «Маятник Фуко».

— Почему нет? — папа требует.

— Я ненавижу теории заговоров.

— Но он так точно описывает погружение в ложную веру…

— Я знаю! Вот почему я ее ненавижу. Так удручающе видеть, насколько иррациональными мы можем быть, как люди...

Мне нравится смотреть, как они спорят друг с другом. Это напоминает мне о том, как Аида спорила с папой, или как это делала моя мать. Мне всегда нравились женщины, которые не боятся высказывать свое мнение. Которые знают, что они думают и во что верят.

В моей семье меня считали самым добрым братом, самым сговорчивым. Но я тоже могу быть страстным и безумно сосредоточенным, когда это действительно важно для меня. Я никогда не смог бы быть с кем-то, в ком не было бы той же искры, того же огня.

Я надеялся, что смогу лучше узнать брата Елены, потому что я знаю, как он важен для нее. Однако он отказался от приглашения присоединиться к нам на позднем завтраке.

— Был ли он занят этим утром? — я легкомысленно спрашиваю Елену.

Сегодня она выглядит особенно сногсшибательно: ее серебристые волосы распущены, а щеки раскраснелись от нахождения в открытом патио, лишь наполовину затененном от солнца.

Она хмурится на мой вопрос.

— Нет, — признается она. — Он не был занят. Я думаю, он дуется из-за свадьбы. Он избегал меня всю неделю.

— Не думает, что я достаточно хорош для тебя? — говорю я, быстро целуя Елену. — Вероятно, он прав.

Елена улыбается мне, но ее глаза выглядят обеспокоенными.

— Дело не в этом, — говорит она. — Может быть, это потому что я сбегаю, а он нет. Но его ситуация не такая, как моя. Он наследник, а я... разменная монета.

— Не для меня, — уверяю я ее. — Не для моей семьи.

Папа ушел в туалет, поэтому он не присутствует при этой части разговора. Елена смотрит на его пустой стул, затем хватает мою руку и сильно сжимает ее.

Она говорит.

— Они действительно примут меня?

— Да, — уверяю я ее. — Теперь мы все любим Каллума. Даже я. И у меня больше причин, чем у кого-либо, затаить обиду.

Елена слегка вздыхает, не совсем убежденная.

— Я бы хотела, чтобы мы поженились сегодня, — говорит она.

— Я тоже, — говорю я, снова целуя ее. — Еще немного.

Если Адриан — темное пятно на волнении Елены, у меня скоро появится свое собственное.

Данте звонит мне из Парижа в полночь по моему времени, для него — в семь часов утра.

— Привет! — я говорю. — Когда ты прилетаешь обратно на свадьбу?

— Я не прилечу, — хрипло говорит он.

— Что ты имеешь в виду?

Я слышу его неодобрение, исходящее по телефону.

— Это плохая идея, Себ.

Я ожидал этого, но все равно, мое лицо горит, и мне приходится бороться, чтобы сохранить свой тон ровным и бесстрастным.

— Почему? — я говорю. — Потому что она русская?

— Потому что ее отец — гребаный психопат. У него такая репутация даже среди Братвы. Ты знаешь, как далеко надо перейти черту, чтобы Братва считала тебя страшным?

— Он подписал контракт крови.

— Да? И ты думаешь, это стерло ему память?

— Он ничего не может сделать. Он должен соблюдать соглашение также, как и мы.

Я слышу медленное, тяжелое дыхание Данте на другом конце провода.

— Нам не следовало красть этот бриллиант, — говорит он. — Мы оскорбили их честь.

— Они не знают, что мы украли его.

— Ты не знаешь того, что знают они, — Данте рычит.

— Ну, ты тоже! — я говорю. — Потому что тебя здесь нет. Ты со своей женой, детьми и новой жизнью. И я рад за тебя, Данте, правда рад. Но остальные из нас все еще здесь, делая все, что в наших силах. Я люблю Елену. Я собираюсь жениться на ней. И я хочу, чтобы ты присутствовал.

Наступает долгое молчание, во время которого я не уверен, собирается ли Данте вообще отвечать.

Наконец он говорит: — Прости, младший брат. Я желаю тебе всего счастья в мире. Но я обещал Симоне, что покончу с насилием. Я хочу отойти от всего этого. И я не могу отделаться от мысли, что ты ныряешь ногами в совершенно новую кучу дерьма.

Я так зол, что, думаю, ударил бы его, если бы он стоял здесь передо мной.

— Прекрасно, — шиплю я. — Это твое решение.

— Да, — говорит Данте. — Это так. Мы все принимаем свои собственные решения и живем с последствиями.

Я вешаю трубку, испытывая искушение швырнуть телефон через всю комнату.

Черт бы побрал Данте с его жесткостью и одержимостью осторожностью. Он гребаный лицемер. Отец Симоны тоже ненавидел его, и это не помешало ему преследовать женщину, которую он хотел. Он знает, каково это — быть влюбленным! Он никогда не смог бы уйти от Симоны, а я не откажусь от Елены.

Если он хочет пропустить свадьбу, это его решение.

Я буду стоять там, у алтаря, прямо там, где я должен быть.

14. Елена

Настроение в доме моего отца странное и напряженное.

Адриан едва смотрит на меня, не говоря уже о том, чтобы говорить со мной.

Родион, кажется, следит за мной более пристально, чем когда-либо. Он всегда подстерегает меня, когда я выхожу из своей комнаты, чтобы поесть или поплавать в бассейне. Он смотрит на меня своими маленькими поросячьими глазками, как будто взбешен тем, что я собираюсь ускользнуть от него навсегда.

Не помогает и то, что здесь невыносимо жарко, настолько жарко, что кондиционер не может охладить все пространство этого дома. Я просыпаюсь в поту каждую ночь.

За несколько дней до свадьбы в моей комнате на верхнем этаже так жарко, что мне приходится надеть купальник и спуститься к бассейну.

Я выхожу через двери патио, стараясь не производить слишком много шума. Если я разбужу отца, он будет в ярости.

Я соскальзываю в воду, которая едва ощущается прохладной по сравнению с душным ночным воздухом. Тем не менее, это лучше, чем моя душная комната. Я проплываю взад-вперед по бассейну, думая о квартире, в которую мы с Себом переедем.

Это великолепный лофт в индустриальном стиле с видом на воду с обеих сторон. Кухня профессионального уровня, что рассмешило нас с Себастьяном, потому что ни один из нас ни хрена не умеет готовить.

— Я думаю, мы будем учиться вместе, — сказал Себ.

Я не могу поверить, что буду жить там всего через несколько дней. Он и я, совсем одни, никто не будет заглядывать нам через плечо.

Энцо Галло уже преподнес нам свадебный подарок: совершенно новый рояль, который в настоящее время стоит в гостиной лофта. Он яркий, сверкающий и идеально настроенный. Не могу дождаться, когда сяду за него.

Я не ожидаю никакого подарка от своего отца, и я не хочу его.

Все, чего я хочу, это освободиться из этого места.

Я переворачиваюсь на спину и плыву по бассейну, глядя на небо. Не видно слишком много звезд, их заглушают городские огни. Но я все еще могу различить Большую Медведицу и слабое мерцание, которое может быть Венерой.

Глядя на звезды, я наполняюсь счастьем, вспоминая, как Себастьян сделал мне предложение. Он сделал предложение особенным и преднамеренным, совсем не так, как будто мой отец заставил его сделать это.

Я не понимаю, как мне так повезло, что я встретила его.

Я никогда в жизни не чувствовала себя счастливой. Совсем наоборот.

Для меня невероятно, что то, что мой отец организовал с такими злыми намерениями, могло обернуться в мою пользу.

Себастьян сказал, что я должна подать заявку на музыкальную программу после свадьбы. Я подумываю подать заявление в музыкальную школу в Северо-Западном университете или, может быть, в ДеПол.

Себастьян собирается продолжать помогать управлять империей Галло. Перемирие между его семьей и моей — это скорее формальное прекращение огня, чем совместное партнерство, но кто знает, в конечном итоге Адриан сменит моего отца. Возможно, он и Себ будут работать вместе. Может быть, мой брат тоже женится. Может быть, наши дети будут играть вместе и в конечном итоге вместе управлять этим городом...

Когда я лежу на спине, глядя в небо, возможности кажутся бесконечными... Наше будущее разворачивается перед моими глазами, яркое и сияющее, как луна над головой.

Пока тень не пробегает по моему лицу, и я не понимаю, что Родион стоит на краю бассейна, глядя на меня сверху вниз.

Он выглядит огромным, как гора, нависая надо мной. И так же недоволен, как какой-то вулканический бог, требующий жертвы.

Его молчание нервирует. Это заставляет его казаться лишенным сочувствия, без какой-либо души, хотя я знаю, что он что-то чувствует.

Похоть, например.

Я вижу, как он смотрит на меня.

Многие мужчины смотрят на меня, фактически, почти все. Но только он смотрит на меня с обидой, как будто я принадлежу ему, и меня несправедливо отняли.

Одним из моих самых больших страхов перед этой помолвкой с Себом было то, что мой отец однажды отдаст меня Родиону в награду за его верную службу.

Что беспокоит меня больше всего, так это то, насколько хорошо я его понимаю. Я привыкла улавливать значение маленьких знаков и жестов из-за моей матери. Она общалась тихо, чтобы избежать внимания bratoks или отца.

Я ненавижу, что Родион напоминает мне о ней странным и извращенным образом. Он, как чудовищная, причудливая версия ее. Большая и неповоротливая, в то время как она была нежной и миниатюрной. Злобная, где она была фундаментально доброй. Угрожающая, когда она сделала бы все, чтобы защитить меня.

Я ненавижу то, что понимаю его, не желая. Я знаю, что означают все его знаки, хотя никогда не собиралась их изучать.

Возможно, это часть того, почему он зациклен на мне. Потому что он знает, что я понимаю его. Он думает, что между нами есть какая-то связь.

Может быть, мне следует пожалеть его. В конце концов, потерять способность говорить ужасно, особенно таким унизительным способом. Честь — это все для братвы. Родиона лишили чести и авторитета. Он годами неустанно трудился, чтобы восстановить свое лидерское положение при моем отце.

Но я не могу его жалеть. Потому что у него нет жалости ни к кому другому. Я никогда не забуду час пыток, которым он подвергал Рэймонда Пейджа, пока я была вынуждена сидеть и смотреть. Я видела удовольствие на лице Родиона и на лице моего отца.

И именно поэтому я всегда буду презирать их обоих.

Я понимаю насилие по необходимости. Но наслаждаться им... этого я никогда не пойму. И я никогда не буду уважать это.

Я перестала плавать. Я покачиваюсь в воде, как буй, оглядываясь на Родиона с каждой унцией презрения, на которое только способна. Я не могу позволить ему увидеть, как сильно он меня пугает. Я знаю, что он питается страхом.

Вместо этого я говорю так строго, как только могу:

— Чего ты хочешь? Ты беспокоишь меня.

Родион смотрит на меня сверху вниз, неулыбчиво, скрестив руки на широкой груди, отказываясь отвечать даже знаком.

Мое сердце сильно бьется, но я поднимаю подбородок, притворяясь, что смотрю на него сверху вниз, пока я плыву, полуголая и уязвимая в воде.

— Уходи, — говорю я, как будто приказываю собаке.

Родион просто слегка наклоняет голову в сторону, глаза сузились, губы скривились.

— Если ты приблизишься ко мне снова после того, как я выйду замуж, мой муж убьет тебя, — шиплю я на него.

Затем, не дожидаясь ответа, я заставляю себя снова начать плавать кругами. Я чувствую себя ужасно беззащитной, зная, что мы совсем одни на заднем дворе. Он может прыгнуть в бассейн и утянуть меня вниз своим массивным телом, тихо утопив в хлорированной воде.

Но я все равно продолжаю плыть, отказываясь останавливаться, отказываясь смотреть на него. И когда я, наконец, снова поднимаю взгляд, после двадцати кругов или около того, его нет.

15. Себастьян

Сегодня день моей свадьбы.

Я чувствую настолько острое волнение, что это почти болезненно. В моей груди слишком тесно, чтобы дышать. Я чувствую напряжение и лихорадку.

И все же я счастливее, чем когда-либо.

Прошлой ночью у меня была мальчишник с Неро, Джейсом, Джованни и Броуди. Броуди был моим соседом по комнате в колледже и другом в баскетбольной команде. После окончания учебы он год играл в Китайской лиге. Теперь он вернулся в Чикаго, рассказывая истории о том, как много девушек в Пекине хотели попробовать белого чувака ростом 6 футов 8 дюймов, даже с такой уродливой рожей, как у него.

Джованни — один из моих помощников, обычно отвечающий за покерный клуб. И, конечно, Джейс был одновременно соседом по комнате и солдатом, вплоть до этой недели. С сегодняшнего дня он будет жить один в квартире в Гайд-парке, в то время как я буду с Еленой.

Мысль о том, чтобы просыпаться с ней каждое утро, видеть ее каждый раз, когда я прихожу домой, делает меня счастливее, чем я могу выразить. Мне было бы похуй, даже если бы мы переехали в картонную коробку, если бы она собиралась быть со мной.

Но я хотел подарить ей самую красивую квартиру, какую только можно вообразить. Что-то, где было бы пространство и свет, и, самое главное, принадлежало бы ей. Я хочу, чтобы она выбрала цвет стен, мебель. Я хочу, чтобы она хоть раз в жизни почувствовала, что это все ее собственное, никем не навязанное.

К сожалению, у нас пока не было времени выбрать многое из того, что нужно, из-за того, насколько поспешной была свадьба. Но будет еще много времени. Все время в мире.

Я сказал своим друзьям, что меня не интересуют стриптизерши, поэтому вместо этого мы пошли пить в «Бларни Стоун». Если бы я женился год назад, я уверен, что Неро спорил бы со мной по этому поводу. Но он верен Камилле и, казалось, совершенно доволен тем, что пропустил несколько рюмок, а затем пригласил Джованни сыграть в бильярд, даже не потрудившись проверить студенток, выстроившихся в очередь у бара, которые продолжали бросать в его сторону полные надежды взгляды.

Джейс облокотился на стол обоими локтями, мрачно прихлебывая пиво.

— Я не могу поверить, что вы обогнали меня с серьезными отношениями, — сказал он, бросив недоверчивый взгляд на меня, а затем на Неро.

— Я все еще одинок! — Броуди отошел от бильярдного стола.

— Конечно ты одинок! — Джейс крикнул в ответ. — Только посмотри на себя!

Броуди пожал плечами и усмехнулся. У него голова размером и формой с переросшую картофелину и одна из самых клочковатых бород, которые я когда-либо видел, так что он привык относиться к своей внешности дерьмово.

— И ты... — Джейс недоверчиво покачал головой. — Ты просто идешь по улице и случайно сталкиваешься с русской богиней. Некоторым парням всегда везет.

— Может быть, у Елены есть двоюродная сестра, — сказал я ему, пытаясь подбодрить его.

— Правда? — сказал Джейс, немного оживившись. — Она придет завтра на свадьбу? Потому что я буду выглядеть чертовски элегантно в своем новом костюме.

— Я не знаю, — засмеялся я. — Это будет крошечная церемония. Просто с ужином после, никакого торжества.

Джейс надулся при мысли, что не будет торжества, на котором он мог бы потанцевать с великолепными русскими кузинами из его воображения.

— Как насчет медового месяца? — он сказал. — Ты поедешь в ее родную страну? Ты мог бы взять меня с собой... Я мог бы нести твои чемоданы...

— Мы едем в Швейцарию, — сказал я ему. — Но не в ближайшие пару месяцев. Мы хотим отправиться с рюкзаком в Альпы, и нам нужно больше времени, чтобы все спланировать.

Несмотря на разочарования в моих планах на свадьбу и медовый месяц, Джейс приободрился, как только выпил еще пару кружек пива. Он даже выудил номер телефона у одной из студенток в баре, после того как она поняла, что никакое движение волосами или прикусывание губ не заставит Неро обратить на нее внимание.

Броуди тоже получал удовольствие, несмотря на то, что проиграл Неро четыре партии подряд. Ему удалось победить меня в дартс, и этой победы ему показалось более чем достаточно, игнорируя тот факт, что я никогда в жизни не играл в дартс и имел лишь самое шаткое представление о правилах.

Неро был тих, хотя и не в своей обычной угрюмой манере. Он просто казался погруженным в свои мысли.

Когда он вышел покурить, я последовал за ним, задаваясь вопросом, о чем он думал.

Он зажег сигарету, огонь зажигалки на мгновение осветил резкие черты его лица. Его волосы спадали на глаза, отбрасывая на них тень.

Он сделал большую затяжку, затем выдохнул, дым образовал венок вокруг его лица.

Без подталкивания он сказал:

— Я бы хотел, чтобы Данте был здесь.

— Я тоже, — сказал я. — Без него мне как-то не по себе.

— Ты говорил с ним? — Неро спросил.

— Да. Он сказал именно то, что ты ожидал. Что все это — плохая идея.

Я ожидал, что Неро нетерпеливо фыркнет. Я думал, он согласится со мной, его всегда больше всех раздражало, когда Данте пытался навязать свой занудный консерватизм старшего брата остальным из нас.

Но, к моему удивлению, Неро просто сделал еще один долгий выдох и сказал:

— Я понимаю его лучше с тех пор, как он ушел.

— Что ты имеешь в виду?

— Тяжесть всего. От всего этого. Это тяжело и это безжалостно.

Я медленно кивнул.

Я тоже это чувствовал — огромная ответственность, которую Данте взваливал на свои плечи все это время, вместо этого свалилась на меня и Неро. Неро работает с Южным Побережьем, я управляю остальной частью нашей территории. Папа отступает все дальше и дальше от всего этого.

— Твои ошибки — не твои собственные, — сказал Неро. — Они влияют на всех. И это ужасно.

Я не знал, имел ли он в виду, что я втянул нас в отношения с русскими, или он говорил о себе и о том риске, на который он пошел, похитив тот бриллиант. В любом случае, меня потрясло признание Неро, что его что-то пугало.

— Все будет хорошо, — сказал я ему. — Ты и я справимся с этим, с Данте или без него.

— Да, — сказал Неро. — Но это заставляет меня ценить его чуть больше.

— Кто знал, что он действительно выполнял охуенную тонну работы, а не просто жаловался на нее, — сказал я. Мы оба рассмеялись.

Мы, конечно, это уже знали. Теоретически. Но реальность бьет сильнее.

— Как дела в магазине? — я спросил его.

Неро и Камилла открыли магазин по модификации автомобилей на Хоу-стрит. Они живут над ним, в крошечной квартирке, в которой всегда немного пахнет свежей краской и бензиновыми парами, что, я думаю, им нравится.

— Процветает, — сказал он. — Камилла великолепна. Мне неприятно это признавать, но она может быть лучше меня.

Он сказал это так, как будто это пристыдило его, но я мог слышать очевидную гордость в его голосе.

— Думаешь, ты пойдешь за мной по церковному проходу? — Я спросил его.

— На все сто процентов, — без колебаний ответил Неро. — Очень скоро. Ее отец был болен…

Я кивнул, вспомнив, что у ее отца был рак легких.

— Мы ждем, когда он полностью поправится. Или восстановится настолько, насколько это возможно при таком случае.

— Я рад за тебя, чувак, — сказал я ему.

— Аналогично, — сказал Неро с легкой полуулыбкой.

Сейчас мои друзья, вероятно, одеваются точно также, как и я, в костюмы оловянного цвета. Я не планировал приглашать друзей жениха, поскольку у Елены нет подружек невесты, но она сказала, что ей все равно.

— Адриан поддержит меня.

На самом деле это не будет иметь значения для церемонии. Это не похоже на католическую свадьбу. Только Елена и я будем стоять у алтаря, вместе со священником и Адрианом, который будет функционировать, как koumbaros.

Вместо того, чтобы спать в своей квартире с Джейсом, я провел последнюю ночь в доме своей семьи. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова поспать на этой узкой двуспальной кровати, на этой остроконечной крыше с плакатами и знакомым ароматом кедрового дерева.

Я долго готовлюсь, желая, чтобы все было идеально, вплоть до последнего волоска на моей голове. К сожалению, мои волосы редко выглядят так, как я этого хочу. Кудри кажутся такими же взволнованными, как и я сегодня, и я бы хотел, чтобы на этот раз они были короче, чтобы быть уверенным в том, что справлюсь с ними.

Когда я застегиваю свою белоснежную рубашку, я вижу блеск крошечного золотого медальона у себя на груди. Я сжимаю его между большим и указательным пальцами, задаваясь вопросом, что сказал бы дядя Франческо, если бы увидел, как я женюсь на дочери Братвы. Воспринял ли он это, как предательство? Или понял бы?

Это невозможно узнать. В этом и проблема, когда теряешь людей, которых любишь. Ты больше не можешь спросить их мнения. Ты не можешь сделать их счастливыми или недовольными своим выбором.

Моей матери здесь тоже нет. Она так и не увидела ни одного из нас на свадьбе.

По крайней мере, в ее мнении я могу быть уверен. Она вышла замуж по любви, к черту послав обстоятельства. Она хотела быть с моим отцом, независимо от его прошлого.

Она бы полюбила Елену. Она была бы рада, что я женюсь на ком-то, кто любит музыку также, как она. Именно она выбрала бы пианино для нашего свадебного подарка.

Когда я выбрит, причесан и безупречно одет, я встречаюсь с папой и Гретой внизу, на кухне. Папа одет в свой лучший темно-серый костюм, в почти незаметную полоску, тот, который мама сшила для него к их пятнадцатой годовщине. Грета тоже выглядит очень мило. На ней темно-синий блейзер и юбка, а в ее рыжеватых волосах маленькая шляпка в тон.

— Ты выглядишь так, словно собралась на королевскую свадьбу, — поддразниваю я ее.

— По крайней мере, один из нас! — огрызается она, никогда не затрудняясь с ответом. — Что случилось с мужчинами, надевающими подходящие смокинги на свадьбы?

— Сейчас многие надевают костюмы, — говорю я, пожимая плечами.

— Многие женятся в Вегасе, — фыркает Грета. — Это не значит, что это хорошие манеры.

— Ты выглядишь очень привлекательно, — уверяет меня папа. Он кладет руку мне на плечо, чего он не может не сделать в такой день. — Я горжусь тобой, сын мой.

— Спасибо тебе, папа, — говорю я.

Он знает, что я имею в виду, спасибо за все, а не только за комплимент.

Неро подъезжает к дому на одной из своих лучших машин — Talbot Lago Grand Sport. Она вымыта и натерта воском, блестит в ярком утреннем свете. Она большая, так что папа, Грета и я сможем поместиться на заднем сиденье, в то время, как Камилла будет впереди с Неро.

— Поздравляю, Себ, — говорит она, поворачиваясь на своем месте, чтобы сжать мое плечо.

Ее темные вьющиеся волосы собраны в пучок на макушке, а ее симпатичный сарафан почти в точности соответствует оттенку автомобиля.

— Ты наконец-то закончил ее! — говорит папа Неро, восхищаясь сиденьями из маслянистой кожи и винтажной приборной панелью с круглыми циферблатами и ручками.

— Мы закончили, — говорит Неро, обнимая Камиллу за плечи. — Камилла помогла мне заменить генератор. Кстати, это ее машина, она просто одалживает мне ее сегодня.

— Это храбро с твоей стороны, — говорю я Камилле. — Ты видела, как он водит машину?

Камилла усмехается.

— Если он во что-нибудь вляпается, я знаю, как это исправить.

Мы мчимся к церкви, быстрые и плавные, как птица в полете. При всем том, что мне нравится говорить о Неро, он отличный водитель. Я бы доверил ему отвезти меня куда угодно, даже на этой древней машине без единой современной функции безопасности.

Чем ближе мы подъезжаем к церкви, тем меньше я могу слушать разговор, который крутится вокруг меня. Все, о чем я могу думать, как Елена будет выглядеть в своем свадебном платье.

Мы венчаемся в православном соборе в Украинском районе. Технически, моя семья католики, но это была одна из многих уступок, на которые мы были готовы пойти Енину, чтобы все прошло гладко.

Неро останавливается перед церковью, которая представляет собой оштукатуренное здание с большим восьмиугольным куполом и колокольней. Он выглядит одновременно величественно и провинциально, с его расписной деревянной отделкой и простоватыми формами, так непохожими на католический собор.

Когда мы заходим внутрь, все кажется еще более экзотическим. За алтарем возвышается массивный триптих, окрашенный в красный, бирюзовый и золотой цвета. Мозаичные ангелы на стенах выглядят определенно византийскими. Внутренняя часть купола также окрашена в бирюзовый цвет, усыпанный звездами. Я улыбаюсь этому, думая, что Елене это понравится.

Грета оглядывается на алый ковер и позолоченное дерево.

— Это очень... по-русски, — шепчет она мне.

Я сдерживаю смех.

— Я думаю, в этом вся идея.

Енин расхаживает вокруг триптиха в сопровождении православного священника и его сына Адриана.

— Доброе утро, — вежливо приветствует он нас. — Какой идеальный день для свадьбы.

— Лучшего и пожелать нельзя, — говорит папа, протягивая руку для пожатия Алексею.

Енин смотрит на Грету с легким любопытством, и папа говорит:

— Позволь мне представить нашу... Грету.

Ему не нравится называть ее нашей экономкой, потому что Грета для нашей семьи гораздо больше, чем это.

Грета также пожимает руку Енину, но без обычного энтузиазма. Я уверен, что папа рассказал ей все об Алексее. Или же ей просто не нравится, как он выглядит, с его широкой улыбкой, которая не доходит до глаз.

— Мой сын Адриан, — говорит Енин. Адриан также пожимает всем руки примерно с тем же энтузиазмом, что и Грета.

Когда он подходит ко мне, я нетерпеливо спрашиваю:

— Елена здесь?

— Она готовится в одной из боковых комнат, — говорит Адриан.

Он выглядит бледным и серьезным в своем темном костюме. Мне всегда автоматически нравился Адриан, потому что он так похож на Елену. Но я не думаю, что это чувство вернулось. Сегодня он встречается со мной взглядом, но без какой-либо теплоты. Он выглядит несчастным и слегка больным.

— У меня вопрос, — говорит Грета священнику. — Где скамьи?

— Мы не сидим во время проповедей, — объясняет священник. — Но вы можете выдвинуть стулья, если хотите.

Он указывает на богато украшенные кресла с высокими спинками, выстроившиеся вдоль стен. Они выглядят тяжелыми, и их трудно передвигать, поэтому, увидев Джейса, Джованни и Броуди, входящих в церковь, я говорю:

— Как раз вовремя… у меня есть для вас работа.

— Уже? — Броуди ухмыляется.

Грета указывает нам, куда, по ее мнению, следует поставить стулья, и Джейс, Джованни, Броуди и я ставим их.

Неро сидит в одном из кресел вдоль стены, наблюдая за нами.

— Этим должен заниматься ты, а не твой брат! — Грета ругает его. — Это его день свадьбы.

— Да, но у него не такое похмелье, как у меня, — говорит Неро.

На самом деле Неро выпил недостаточно, чтобы испытывать похмелье. Я думаю, что он больше заинтересован в том, чтобы присматривать за остальными людьми Енина, которые пришли в церковь. Я вижу большого молчаливого Родиона, который, кажется, в особенно отвратительном настроении, а затем трех других позади него. Один из них — парень с детским лицом, который был за столом переговоров. Я полагаю, что он водитель Енина и дальний родственник Елены — его зовут Тимур, что-то в этом роде. Двух других я не узнаю. Они также могут быть родственниками или просто bratoks. У меня такое чувство, что у Енина больше солдат, чем семьи.

Напряжение ощутимо даже в открытом пространстве часовни. Енин и его люди занимают места, которые мы устроили в левой части зала, а моя семья садится справа. Мы все смотрим вперед, на алтарь с его массивным расписным триптихом высотой почти в два этажа. Но мы искоса поглядываем друг на друга, и никому из нас не комфортно.

Несмотря на то, что им может не понравиться идея этой свадьбы, русские нарядились также красиво, как и мы. Енин одет в насыщенный синий костюм с единственной белой лилией, а Адриан — в черный костюм с такой же.

Я не получил бутоньерки ни для себя, ни для друзей жениха. Интересно, было ли это ошибкой. Я надеюсь, Елена не будет возражать.

Я продолжаю смотреть на часы, отсчитывая минуты до предполагаемого начала церемонии. Без пяти минут полдень священник встает, чтобы закрыть двери в часовню. Прямо перед тем, как закрыть их, из-за дверей проскакивает здоровенная рука, преграждая ему путь.

Священник вздрагивает, отступая назад в своих длинных черных одеждах.

— Извините, — произносит глубокий, рокочущий голос.

Я вскакиваю, потрясенный и довольный.

— Данте!

Он протискивается внутрь, красиво одетый в темный костюм с галстуком, с его черными волосами, недавно зачесанными назад.

Енин хмурится при виде него.

— Я думал, ты не придешь, — говорит он раздраженным тоном. Кажется, он обижен тем, что Данте изначально отказался присутствовать, и еще больше обижен тем, что он появился сейчас в последнюю минуту.

Данте игнорирует его. Он позволяет мне обнимать его и хлопать по плечу.

— Я рад, что ты пришел, — говорю я.

— Я думал, что пожалею, если не приду, — говорит он. — Я рад за тебя, Себ.

— Я знаю, — говорю я.

На моей стороне церкви теперь оба моих брата, папа и Грета, Джованни, Броуди и Джейс. На противоположной стороне находятся Енин, Адриан, Родион, Тимур и двое других мужчин.

Единственный человек, которого не хватает — это моя невеста.

Священник закрывает двери, затем занимает свое место за алтарем.

Он предлагает мне присоединиться к нему, и Адриану тоже. Адриан будет нашим koumbaros, по словам Елены, это неотъемлемая часть церемонии и своего рода крестный отец для пары на всю оставшуюся жизнь.

Адриан выглядит не очень довольным своим положением рядом со священником, но один быстрый взгляд на отца, кажется, напоминает ему о его долге. Он выпрямляется, расправляет плечи, готовясь к предстоящей задаче.

Теперь, наконец, я слышу, как двери за триптихом со скрипом открываются, и Елена входит в часовню. В отличие от католической церемонии, она выходит из-за алтаря, а не идет по проходу.

Это не имеет значения, ей не нужно грандиозное появление, чтобы взорвать мой гребаный мозг. Здесь не играет музыка, нет дорожки из лепестков роз, по которой она могла бы пройти. И все же она так невероятно, неземно прекрасна, что мое сердце замирает в груди.

Ее платье такое легкое, что, кажется, парит вокруг ее тела. Я могу просто различить очертания ее длинных, стройных рук и ног, когда она двигается, платье кружится вокруг нее, как туман. Ее волосы наполовину заколоты наверх, на голове тонкий серебряный обруч, а ее длинные светлые волосы волнами спадают на спину. Серебро ее короны отражается в крошечных серебряных вкраплениях на ее платье, мерцающих, как звезды, на полупрозрачном материале.

Ее кожа светится, как луна. Ее глаза самые яркие, какие я когда-либо видел, ясные и неземные. На мгновение я задаюсь вопросом, действительно ли Елена вообще человек, потому что я никогда не видел такой женщины.

Все мы ошеломленно молчим, даже священник.

Когда Елена подходит ко мне у алтаря, все, что я могу сделать, это взять ее прохладные, тонкие руки в свои и прошептать: — Невероятная.

Священник начинает длинную и запутанную церемонию, на которой я могу только удивляться, поскольку никогда раньше не видел православного венчания. Священник произносит свои благословения и отрывки из Библии, затем берет наши кольца, чтобы он мог прижать их к нашим лбам по три раза каждому. Адриан трижды передает кольца между нашими руками, а затем, наконец, надевает их нам на пальцы.

Затем мы проводим церемонию с зажженными свечами, которые мы с Еленой держим в руках. А затем мы делимся вином из кубка и вместе обходим алтарь три раза. Наконец, священник читает нам свои последние молитвы, произнося слова:

— Na zisete, — о котором Елена говорила мне раньше, это древнее благословение, означающее: можете жить вместе!

С этими словами мы с Еленой становимся мужем и женой. Она смотрит мне в лицо, ее глаза блестят от слез. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее. Ее губы такие же сладкие, как и в самый первый раз, когда я их попробовал.

Мы поворачиваемся лицом к нашим семьям, ее рука в моей, мы оба улыбаемся изо всех сил.

То, что происходит дальше, кажется, происходит в замедленной съемке, как ночной кошмар. И, как в кошмарном сне, я застыл на месте, не в силах пошевелиться.

Одним быстрым движением, подобно волне прилива, Алексей Енин и его люди поднимаются со своих мест. Они вытаскивают пистолеты из пиджаков и направляют их через проход на мою семью.

Прежде чем я могу пошевелиться, прежде чем я могу закричать, прежде чем я могу даже вздохнуть, они начинают стрелять.

Моего отца застреливают первым, потому что он реагирует медленнее всех, и потому что они нацелились именно на него. Пули попали ему в грудь, шею и челюсть, отбросив куски его плоти на искаженное ужасом лицо Греты. Его тело сотрясается от удара, выдавая, насколько хрупким он действительно стал. По тому, как он падает, я могу сказать, что он мертв еще до того, как коснется земли.

В тот же момент боковым зрением я вижу размытое движение, когда Адриан Енин поднимает пистолет и прижимает его к моему виску. Он колебался всего мгновение, он не вытащил свое оружие так быстро, как другие.

Эти колебания — единственная причина, по которой я не мертв. Если бы он поднял пистолет, когда я смотрел на своего отца, я бы никогда не узнал, кто меня убил. Его пуля пробила бы мне череп, пока я смотрел, как умирает папа.

Но я вижу, как его рука поднимается, и реагирую, не задумываясь. Может, мое колено и в дерьме, но у меня все еще есть рефлексы спортсмена. Моя правая рука взлетает вверх, ударяя его в локоть и выбивая его руку вверх. Пистолет стреляет в дюйме над моей головой, оглушая меня. Я замахиваюсь левым кулаком и врезаю Адриану в челюсть.

Когда это происходит, собор оглашается долгим непрерывным воплем, громким, как сирена — Елена кричит, ее ногти впиваются в щеки.

Из-за триптиха выходят еще двое русских, оба вооруженные. Одного я никогда раньше не видел, но другой выглядит странно знакомо. У него раздавленный нос и татуировка в виде стрелы, идущая сбоку по его бритой голове. С тошнотворным содроганием я понимаю, что это тот человек, который пытался запихнуть Елену в багажник своей машины в ночь, когда мы с ней впервые встретились.

Все, что происходит дальше, я вижу в замедленной съемке. Все это происходит одновременно, но мой мозг регистрирует на это, как на неподвижные изображения, запечатленные между хаотичными вспышками света.

Я вижу, как Неро бросается на Камиллу, прикрывая ее своим телом, когда ему стреляют в спину три, четыре, пять раз. Я вижу, как Броуди поднимает один из тяжелых стульев и швыряет его в Енина, прежде чем он тоже получает дюжину пуль в свое долговязое тело. Джованни застрелен во время нападения на русских. Ему удается врезаться в двоих из них и опрокинуть их, даже после обстрела.

Священник пытается бежать, и его убивают выстрелом в спину, то ли случайно, то ли для устранения любых свидетелей. Я вырываю пистолет из рук Адриана и направляю его на мужчин, которые только что вошли в комнату. Я стреляю в притворяющегося похитителя прямо перед тем, как он успевает выстрелить в Грету.

Другой мужчина рычит и направляет на меня пистолет, нажимая на спусковой крючок, прежде чем я успеваю направить на него свой пистолет.

Я слышу крик Елены одновременно с выстрелом. Она врезается в меня, отбрасывая назад. Мое больное колено подгибается подо мной, и мы оба падаем. Только когда я пытаюсь оттолкнуть ее от себя, чувствую, какой безвольной она стала, я понимаю, что в нее попали.

Родион ранен в плечо, и падает еще один солдат Енина, водитель с детским лицом по имени Тимур. Я понимаю, что Джейс отстреливается, и Данте тоже. Они не были настолько глупы, чтобы прийти безоружными, как я.

Но Данте сам пострадал. Он, спотыкаясь, приближается к триптиху, из ноги и руки у него течет кровь.

Зарычав, Енин пытается выстрелить Данте в спину. Слишком поздно, Данте уперся в массивный деревянный триптих и толкает его изо всех сил. Со сдавленным ревом Данте удается перевернуть его. Он падает на сиденья с тошнотворной силой. Он, должно быть, весит две тысячи фунтов, как падающий фасад дома, любой, кто окажется под ним, будет раздавлен.

Стрельба прекращается, когда все разбегаются.

Я хватаю безвольное тело Елены и перекидываю ее через плечо. Камилла тащит Неро, ее зубы оскалены, а сухожилия выступают на шее. Данте схватил Грету, которая единственная кажется невредимой.

Триптих падает с оглушительным звуком, похожим на взрыв бомбы, деревянные осколки разлетаются во все стороны. Я не знаю, задел он русских или нет, потому что нет времени оглядываться назад. Мы выбегаем из задней части собора, Данте хромает на раненую ногу, но все еще помогает Камилле поддерживать истекающее кровью тело Неро, я пытаюсь не споткнуться о длинный шлейф платья Елены, свисающий с моего плеча.

В затемненной апсиде я слышу топот шагов за нами.

Я оборачиваюсь, пистолет Адриана все еще зажат в моей руке. Я едва могу видеть, и мой палец конвульсивно дергается на спусковом крючке. Прямо перед тем, как выстрелить, я понимаю, что это всего лишь Джейс.

— Не жди меня или чего-то еще! — он тяжело дышит, сильно разгневанный.

У меня нет слов, чтобы ответить ему.

Я просто снова разворачиваюсь и убегаю из церкви, оставляя тело моего отца позади.

16. Елена

Я просыпаюсь, замерзшая и окоченевшая, в темной комнате.

Здесь пахнет сыростью и немного дизелем.

Когда я пытаюсь пошевелиться, я слышу звон металла и шелест ткани. Все мое тело кажется тяжелым и ноющим, пульсирующая боль, кажется, распространяется от левого плеча до самых пальцев ног.

Моя голова тяжелая. Кажется, я не могу понять, что, черт возьми, происходит.

И тогда все начинает возвращаться ко мне.

Себастьян, стоящий у алтаря, выглядит самым красивым в этом идеально сидящем костюме.

Его семья, расположившаяся на высоких стульях с высокими спинками, выглядит довольной и выжидающей.

А потом мой отец и его люди. Он привел Родиона, Тимура, Вейла и Кадира. Кроме Родиона, bratoks технически были родственниками, Вейл приходится мне дядей, а Тимур и Кадир — дальними кузенами. И все же было странно, что моя сторона на свадебной вечеринке смотрела на нас так холодно, без всякого намека на счастье. Всего лишь своего рода жесткое ожидание.

Затем был Адриан, который выглядел самым странным из всех. Я продолжала думать о том, каким он был бледным, и желала, чтобы он посмотрел мне в глаза и одарил одной из своих непочтительных улыбок, чтобы дать мне понять, что он не воспринимает все это слишком серьезно. Я никогда не видела, чтобы он стоял в церкви, ни разу не закатив глаза или не подмигнув мне, когда священник продолжал монотонно бубнить.

По крайней мере, я думала, что он обнимет меня утром и скажет, что любит меня. Что он будет скучать по мне, но он надеется, что я буду счастлива с Себастьяном.

Он ничего этого не сделал. Когда я рано утром зашла в его комнату, чтобы попытаться поговорить с ним, его кровать была пуста. Обычно требуется духовой оркестр, чтобы разбудить его.

Я почувствовала укол беспокойства, но сказала себе, что это ерунда. Я пыталась смотреть только на Себастьяна, на его красивое лицо и взволнованное выражение. Я посмотрела на его рост, широкую грудь и атмосферу абсолютной уверенности и сказала себе: — Себ защитит меня. Его семья защитит меня. Как только мы поженимся, ничто не сможет причинить нам боль.

Затем, наконец, церемония закончилась, мы стали мужем и женой с кольцами на пальцах, и он поцеловал меня... Самым теплым и счастливым поцелуем в моей жизни…

И затем…

Все обернулось кровью, ужасом и страданиями.

Тот идеальный момент разбился вдребезги, как стекло, расколовшись на тысячу осколков, которые, падая, порезали каждую частичку меня.

Мой отец предал Галло. Он также предал меня.

И мой брат пытался убить человека, которого я люблю.

Он приставил пистолет к голове Себастьяна. Он попытался нажать на курок.

И остальные из них…

Я не знаю, сколько погибло.

Моя рука взлетает ко рту, когда я понимаю, что я даже не знаю, жив ли Себастьян. Последнее, что я помню, это мой дядя Вейл, наставляющий пистолет на моего мужа, и я, прыгающая между ними…

Я прикасаюсь к своему плечу, которое настолько затекло и ноет, что кажется каменным. Снова я слышу этот звенящий звук, который преследует меня при каждом движении.

Я чувствую, как толстая повязка обматывает мою грудь от плеча до спины. А также изодранные и грязные остатки моего свадебного платья. И затем я вижу вокруг моих запястий и лодыжек... наручники. Железные браслеты, прикрепленные к цепям.

Я снова поднимаю запястье, дергая.

У меня ограниченная подвижность, потому что эти цепи, по-видимому, прикручены болтами.

Я издаю тихий стон. Это звучит очень жалко в этом темном, унылом пространстве.

Я понятия не имею, кто посадил меня в это подземелье и приковал к стене. Я не знаю, где я, если я вообще все еще в Чикаго. Я едва вижу комнату, в которой нахожусь, я чувствую, как стены смыкаются вокруг меня.

Все, что я знаю наверняка, это то, что я сижу на матрасе, укрыв ноги единственным тонким одеялом.

Я все еще в свадебном платье, но тиары, в которой я была, той, что принадлежала моей матери, больше нет. Как и моих туфель.

Я лихорадочно нащупываю свою левую руку правой.

По крайней мере, мое кольцо все еще на месте. Я касаюсь этого маленького обруча с прекрасным бриллиантом, крутя его на пальце.

Я не знаю, что бы я делала, если бы потеряла и это тоже.

Мне хочется плакать, но я не позволю себе этого.

Я не знаю, кто мог смотреть или слушать.

Поэтому вместо этого я сворачиваюсь в клубок, чувствуя непрекращающуюся пульсацию в плече и вопреки всему надеясь, что Себастьян все еще жив.

Я не знаю, сколько я лежала в темноте.

Я знаю, что несколько раз засыпала и мне очень хотелось пить.

Наконец, после того, что кажется вечностью, дверь со скрипом открывается и загорается свет.

Я сажусь на матрасе, моргая от слепящего света.

В дверях стоит фигура, которую я узнаю сразу: мой высокий, сильный, неизмеримо красивый муж.

Я пытаюсь вскочить на ноги, чтобы подбежать к нему, но цепи сковывают меня, и ноги подкашиваются подо мной. Я чувствую острую боль в плече и сильную волну тошноты, которая заставляет меня тяжело опуститься на матрас.

Для меня лучше, что я не могу броситься в объятия Себастьяна, потому что он уже отворачивается от меня с выражением отвращения на лице.

— Не прикасайся ко мне, — говорит он белыми, как мел губами.

Выражение его лица не похоже ни на что, что я видела раньше: ярость и отвращение. Как будто он меня чертовски ненавидит.

Это настолько непохоже на то, как Себастьян обычно смотрит на меня, что я могу только растерянно моргать, удивляясь, как этот человек, который всего несколько дней назад был готов отправиться ради меня на край света, теперь может относиться ко мне, как к дерьму на подошве ботинок.

Затем я присматриваюсь немного внимательнее к глубоким, похожим на синяки пятнам у него под глазами, и осунувшимся щекам, и страданию в его глазах, скрывающемуся за этой яростью. И я знаю, что кто-то умер. Может быть, много людей.

— Себастьян, — я хриплю. У меня пересохло в горле. Трудно говорить.

Он морщится, как будто даже слышать свое имя на моих губах для него слишком.

— Не надо, — он говорит снова.

Я не знаю, что он запрещает мне делать на этот раз. Говорить? Смотреть на него? Может быть, просто существовать…

— Что случилось? — я спрашиваю его.

Он так зол, что трясется всем своим внушительным телом.

— Ты знаешь, что произошло, — он шипит.

— Мой отец предал тебя, — говорю я. — Но, Себастьян, я не знала! Я…

— НЕ ЛГИ МНЕ! — рычит он.

Его лицо искажено яростью, кулаки сжаты по бокам. Он делает один резкий шаг ко мне, прежде чем остановиться, как будто хочет разорвать меня на части этими руками.

Я отшатываюсь от него, и, возможно, именно это останавливает его, потому что он резко выпрямляется, и я вижу мельчайший блеск в его глазах, как будто его ярость удивила даже его самого.

Он смотрит на меня сверху вниз. Я знаю, что, должно быть, выгляжу грязной, страдающей, жалкой. Но какую бы симпатию это ни вызывало раньше, какое бы слабое воспоминание о любви ни таилось в нем, он безжалостно подавляет это. Он моргает, и его лицо снова становится чужим. Хуже, чем незнакомец, это лицо врага.

— Ты меня подставила, — говорит он, его голос холоднее, чем эти каменные стены. — С того момента, как мы встретились, ты лгала мне. Похитителя не было. Это был один из людей твоего отца. А потом, когда я не позвонил тебе после...

Он наблюдает за моим лицом, подтверждая каждое слово, слетающее с его губ.

— Затем ты снова набросилась на меня, на аукционе свиданий. Это не было совпадением. Ты знала, что я буду там.

Я никогда не плачу. Прошло много лет с тех пор, как я давала волю слезам. Но сейчас я чувствую, как они стекают по моим щекам, тихие и горячие.

— Мне жаль, — говорю я. — Я хотела сказать тебе…

— Ты ГРЕБАНАЯ ВРУНЬЯ, — говорит Себастьян. — Я не верю ни одному чертову слову, которое слетает с твоих уст.

Я не могу этого отрицать.

Я должна была сказать ему правду, как только поняла, что влюбляюсь в него.

Я должна была сказать ему, когда он показал мне пианино матери.

Я должна была сказать ему той ночью на пляже, когда он лишил меня девственности.

Я должна была сказать ему в планетарии, когда он сделал предложение.

У меня было так много возможностей, и я никогда ими не пользовалась. Потому что я был трусихой. И эгоисткой. Я боялась, что мой отец причинит мне боль. И еще больше боялась, что Себастьян бросит меня.

Я сказала себе, что это не будет иметь значения после свадьбы.

Но это всегда имело значение и всегда будет иметь.

— Ты прав, — шепчу я. — Я солгала тебе. Я знала, что это неправильно, но продолжала это делать. Мне так жаль, Себастьян. Я не знала, что это произойдет. Мой отец…

— Я НЕ ХОЧУ СЛЫШАТЬ О ТВОЕМ ГРЕБАНОМ ОТЦЕ! — рявкает Себастьян. — МОЙ ОТЕЦ МЕРТВ!

Это как кол в моей груди. Я замолкаю, пораженная чудовищностью того, что я сделала.

Полагаю, я знала это, если бы попыталась вспомнить. Я видела, как мой отец и его люди открыли огонь по семье Себастьяна. Я видела Энцо Галло, этого теплого и воспитанного человека, который относился ко мне с большим уважением, чем когда-либо мой собственный отец, я видела, как в него стреляли по лицу и груди.

Никто не смог бы пережить это. Особенно мужчина его возраста.

Мое лицо сминается, как бумажный пакет, и слезы текут быстрее.

Это только еще больше бесит Себастьяна.

— Не смей плакать из-за него, — он шипит. — Это твоя вина, что он мертв.

— А как насчет остальных? — я спрашиваю, не в силах удержаться. Я должна знать, в порядке ли его братья, а также Камилла и Грета.

Себастьян холодно смотрит на меня, не желая отвечать. Но, наконец, он говорит:

— В Неро стреляли шесть раз. Но он жив. Камилла, Грета и Джейс живы. Джованни и Броуди мертвы. — Он тяжело сглатывает, затем говорит: — Броуди даже не был в гребаной мафии. Он был просто другом.

Я не знаю, что сказать.

Тут нечего сказать. Ничего, что могло бы стереть то, что я сделала. Ничего, что вернет отца Себастьяна или его друзей.

Я смотрю на него, чувствуя, как мое сердце разрывается пополам.

— Мне жаль, — говорю я. — Я бы все отдала, чтобы вернуть их.

— Ну, ты не можешь, — говорит Себастьян.

И с этими словами он поворачивается, чтобы уйти.

Но сначала он бросает бутылку с водой на кровать. Единственный намек на милосердие, которое он дал мне.

Затем он разворачивается и захлопывает дверь, запирая ее за собой.

17. Себастьян

Я стою за пределами камеры, глубоко в подвале, все мое тело дрожит от ярости и боли.

Я чувствую себя преданным. Я чувствую себя дураком.

И больше всего я чувствую себя ужасно, тошнотворно виноватым.

Я сказал Елене, что это ее вина, что мой отец мертв, а мой брат лежит в отделении интенсивной терапии с трубками, входящими и выходящими из его тела.

Но правда в том, что это моя вина.

Я знал, что Алексей Енин ненавидел нас. Я знал, что он хотел отомстить моей семье. Я знал, что он оказывает невероятное давление и контролирует своих детей.

И все же я сказал себе, что все будет хорошо. Потому что я хотел верить, что все будет хорошо. Я хотел верить, что смогу влюбиться и быть счастливым, и что все обиды прошлого можно будет скрыть.

КОНЕЧНО, мы с Еленой встретились не случайно. Сейчас смешно думать, что я когда-либо верил в это.

То, как мы встретились друг с другом, то, как мы так быстро влюбились, казалось таким судьбоносным, таким абсолютно правильным, что это заставило меня поверить в судьбу. Я никогда не задавался вопросом, как наши пути продолжали пересекаться. Я верил, что Вселенная сводит нас вместе.

Это заблуждения дурака. Того, кто думал, что карма реальна, что в конце концов все всегда получается правильно. Как я мог когда-либо поверить в это, когда я тысячу раз видел, что это неправда?

Мой дядя был сожжен заживо гребаной Братвой. Моя мать умерла от инфекции, которая была случайной, странной и которую можно было полностью предотвратить. И теперь мой отец мертв из-за моей ошибки. Ни в чем из этого нет справедливости.

Мне не следовало заходить в камеру.

Я не могу выбросить из головы образ Елены, ее прекрасное свадебное платье, теперь грязное, порванное и заляпанное кровью. Ее лицо было пораженным и умоляющим. На ее руках и ногах цепи. И эта повязка, покрывающая ее плечо, где доктор Блум извлек пулю и снова зашил ее.

Пуля, которую она приняла за меня.

Когда она сказала мне, что ничего не знала, что понятия не имела, что планировал ее отец, я не поверил ни на секунду. Она знала, что он хотел заполучить нас с самого начала. Она знала, что это была подстава.

Но одно я знаю наверняка, это то, что она прыгнула под этот пистолет...

Никто не заставлял ее это делать.

Это было инстинктивно, мгновенно.

Она хотела спасти меня.

Это означает, что что бы еще она ни сделала, она действительно заботится обо мне. Эта часть была не совсем ложью.

Но это не может воскресить моего отца из мертвых.

Я только что из морга. Полиция обнаружила тело папы в православной церкви. Они нашли его под триптихом вместе с телами трех bratoks Енина. Они прогнали отпечатки пальцев папы по своей системе, обнаружив его старые записи с юных лет, когда он был арестован по обвинению в рэкете и отмывании денег. Они вызвали меня для опознания тела.

Мой отец выглядел намного меньше обычного, лежа на этой плите под простыней, с него сняли костюм и рубашку. Его кожа была цвета сыра, вся в следах от тяжелой деревянной рамы, упавшей на него сверху. И его лицо... оно было почти полностью уничтожено. Не из-за триптиха, из-за пуль Братвы. Все, что осталось, это один черный глаз жука, открытый и пристально смотрящий.

Полиция уже знала, кто он такой. Они привели меня, чтобы шокировать. Надеясь, что, когда меня отведут в соседнюю комнату, я расскажу подробности того, что именно произошло в церкви. Должно быть, они признали в других телах Братву. Может быть, они думали, что я расскажу им все, движимый местью.

Я отказался отвечать ни на один вопрос. Я сказал, что не знаю, что произошло, почему мой отец был в церкви. Хуже всего, я не мог сказать им, что тела, лежащие рядом с телом моего отца: одно высокое и долговязое, другое широкое и громоздкое, принадлежали Броуди и Джованни.

У Джованни не было большой семьи, только брат в тюрьме. Но я подумал о сбивающем с толку звонке, который родители Броуди наверняка получат позже сегодня или завтра, когда они спокойно будут сидеть в своем маленьком доме в Уилметте, читая газету или смотря телевизор, никогда не подозревая, что с их единственным ребенком что-то случилось. Я хотел ударить себя по лицу снова и снова, от чистого стыда и гнева.

Я прислоняюсь к стенам подвала, простым бетонным, сырым и холодным, потому что это маленькое подземелье находится на самом нижнем уровне нашего дома, даже ниже старого гаража Неро. Хотел бы я исчезнуть с лица земли. Потому что я не могу смотреть правде в глаза, всему тому, что произошло по моей вине.

Но это был бы выход для труса.

Я не собираюсь убивать себя.

Я собираюсь отомстить.

Итак, я поднимаюсь по лестнице обратно на кухню. Грета сидит за маленьким столиком, одетая в чистую одежду, ее волосы аккуратно причесаны и завязаны сзади, как всегда, но ее лицо опухло от слез.

Странно видеть ее сидящей. Грета всегда суетится, у нее заняты руки. Она никогда не бездействует. Она ненавидит присаживаться даже для просмотра фильма.

Когда она видит меня, она вскакивает и обнимает меня. Мне больно принимать ее объятия. Я не заслуживаю этого, я не заслуживаю ее утешения.

— Как Неро? — спрашивает она меня.

Я заехал в больницу перед моргом. Это было самое странное зрелище из всех. Неро — это образ нашей семьи: первобытный, свирепый и невероятно живой. Видеть его лежащим там, бледным и неподвижным, дышащим только благодаря аппаратам, поддерживающим в нем жизнь... это было невыносимо.

Камилла сидела прямо рядом с ним, почти такая же бледная, как сам Неро. Она не переодевалась. Она ни на минуту не отходила от него, за исключением того времени, когда он был на операции, и даже тогда она сидела в комнате ожидания и плакала, пока в ее теле не осталось слез.

Платье выглядело ужасно и печально, оно было сплошь испачкано кровью моего брата, чуть темнее, чем сам материал. Я вспомнил, как он бросился на Камиллу, даже не пытаясь защититься или дать отпор русским.

Я никогда бы не мог представить, что Неро поведет себя таким образом. Я не думаю, что он пожертвовал бы собой ради папы или Аиды, или кого-либо из нас. Только для Камиллы.

— Они еще ничего не знают, — говорю я Грете. — Тем не менее, он пережил операцию.

— Он выкарабкается, — уверяет меня Грета, отпуская меня, чтобы она могла высморкаться в одну из множества салфеток, которые она держит в карманах. — Неро слишком упрям, чтобы умереть.

— Я сказал Джейсу охранять дверь больницы. Я сказал ему не уходить ни по какой причине.

Я пытаюсь оправдаться перед Гретой, хотя мы оба знаем, как недостаточно пытаться защитить Неро сейчас, после того, как я чуть не стоил ему жизни.

Грета слишком добра, чтобы обвинять меня. Она уже знает, как сильно я виню себя.

Я должен обсудить с ней кое-что еще, но я не знаю, как это сказать.

Итак, я беру ее за руку и спрашиваю:

— Ты присядешь со мной на минутку?

— Может, мне заварить нам чаю? — спрашивает она меня.

— Не для меня, — говорю я. — Но если ты хочешь немного...

— Нет, — она качает головой. — Все, что я делала, это пила чай, пока меня не начало трясти. Он меня больше не успокаивает.

Она садится напротив меня за крошечный, слегка шаткий столик, который стоял на этой кухне еще до моего рождения. Так много вещей в этом доме было здесь до меня и, вероятно, будет здесь еще долго после того, как меня не станет. Срок, который может оказаться не таким долгим, как я думаю, учитывая планы, которые я намерен осуществить в течение следующих нескольких недель.

Это то, что мне нужно обсудить с Гретой.

Как только мы оба садимся, я смотрю ей в глаза. Это трудно сделать, потому что лицо Греты такое доброе и сочувствующее, такое полное любви ко мне. Я всегда был ее любимчиком, я это знаю. И я никогда не заслуживал этого меньше, чем сегодня.

— Грета, — говорю я. — С русскими еще не все кончено.

Ее нижняя губа дрожит, и она сжимает рот в твердую линию, чтобы удержаться от рыданий. Я предполагаю, что она вспоминает свой ужас в тот момент, когда Братва встала со своих мест и направила на нее оружие.

— Ты знаешь, что я должен сейчас сделать, — говорю я ей.

Грета медленно качает головой, ее ясные голубые глаза устремлены на меня.

— Ты не надо ничего делать, Себ, — тихо говорит она.

— Надо.

— Почему? — говорит она. — Потому что ты думаешь, что твой отец хотел бы отомстить? Вот почему?

— Нет, — говорю я, но Грета продолжает, пересиливая меня.

— Потому что я не была бы так уверена в этом, Себ! Энзо много чего рассказал мне за последние несколько лет. Вещи, которые он совершил. О чем он сожалел. Его надежды и мечты о вас, дети. И особенно о тебе, Себ. Он сказал, что ты хороший человек. Он сказал, что ты не похож на него… ты больше похож на свою мать…

— Он был неправ, — коротко говорю я, обрывая ее. — Я ничем не отличаюсь от Данте или Неро, или даже от своего отца. На самом деле, я мог бы быть хуже.

— Ты же не хочешь сказать, что...

— ДА, ХОЧУ! — я лаю, заставляя Грету замолчать. — Грета, Я НЕНАВИЖУ Енина. Я собираюсь найти его, и я собираюсь снести его гребаное лицо с черепа, точно также, как он сделал с папой. Он нарушил кровный контракт, и он заплатит за это, что бы мне ни пришлось сделать. Я собираюсь убить его, и его сына, и каждого из его людей. Я собираюсь стереть их с лица этой земли, чтобы любой, кто хотя бы мечтает снова поднять руку на нашу семью, вспомнил, что случилось с русскими, и затрясся от страха.

Грета смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Она никогда раньше не слышала, чтобы я так говорил.

— Ты слышала, папу, — я говорю ей. — За каждый удар наноси еще три ответных. Наша ярость побеждает их жадность.

— В ту ночь он был сам не свой! — Грета плачет. — Он никогда не хотел этого для тебя.

Я на мгновение замолкаю, вспоминая мысль, которая пришла мне в голову, когда мы закончили нашу шахматную партию.

Я думал, однажды ночью мы сыграем в нашу последнюю игру. И я не буду знать, что это последняя игра, когда это произойдет.

Это была та ночь. Это был последний раз. И, как я и думал, у меня не было предчувствия, что это будет последний раз.

— Не имеет значения, для кого он хотел этого: для меня или моих братьев. Я здесь, и я единственный, кто готов встретиться с этим, — говорю я Грете. — Я иду по этому пути, и я не ожидаю, что ты последуешь за мной. Я не ожидаю, что ты будешь меня поддерживать. Ты знаешь, что папа оставил тебе пять миллионов в своем завещании…

— Мне не нужны эти деньги! — Грета плачет.

— Ты возьмешь их, — говорю я ей. — Они твои. Ты любила нас, ты растила нас, ты заботилась о нас. Ты была нашей семьей. Ты делала папу счастливым, когда почти ничто другое не могло. Тебе следует позаботиться о себе сейчас. Путешествуй, посмотри мир, делай все то, что ты откладывала в сторону, когда ставила нас на первое место.

Грета теперь хмурится. Она выглядит сердитой, а когда Грета злится, тебе лучше быть начеку. У нее мощный запал, за которым скрывается много динамита.

— Мне наплевать на путешествия, — говорит она мне. — Это мой дом. Ты моя семья. Не иногда, ВСЕГДА.

— Я не могу защитить тебя, — говорю я ей. — Я не смог защитить папу или кого-либо еще. Это война, Грета. Перемирие больше невозможно. Мы уничтожаем русских сейчас, или они уберут нас одного за другим. Один из нас уничтожит другого. Это победа или смерть.

Грета смотрит на меня, ее лицо покрыто пятнами, а глаза полны слез. Ее руки спокойно сложены на столе.

— Я никогда не была замужем, — говорит она. — У меня никогда не было детей. Я никогда не создавала собственную семью. Я связала свою судьбу с Галло, к лучшему или к худшему. Я помогала растить тебя, твоих братьев и сестру. И я помогу поднять ваших детей тоже.

— У меня не будет детей, — говорю я ей.

Я думал, что хотел бы этого, когда мечтал о том, какой будет моя жизнь с Еленой. Но теперь моя жена заперта в подвальной камере, и эти мечты разорваны в клочья и залиты кровью. Ни у кого из нас нет будущего. Никаких детей для возобновления этой семьи, во всяком случае, не от меня.

— Ты не знаешь, что будет дальше, — огрызается Грета. — Ты больше не мальчик, но и не мужчина, если все еще думаешь, что можешь предсказывать будущее.

— Тебе следует, по крайней мере, уйти, пока это не уладится…

— НЕТ! — кричит она, ее щеки пылают яркими пятнами. — Я остаюсь здесь! И я буду работать, как смогу. Это то, что приносит мне счастье, Себастьян. Меня не волнуют путешествия, и меня не волнует безопасность. Если бы я так думала, я бы никогда не заняла эту должность с самого начала. Ты знаешь, твой отец рассказал мне правду о своей работе в тот день, когда нанял меня? Он никогда не лгал мне, Себастьян. Не думай, что я была какой-то слепой дурой, защищенной от правды! То, что я делаю, скромно, но я одна из вас, и я всегда была.

Я никогда не мог выиграть спор с Гретой. Она никогда не отступает, когда уверена, что она права.

И в данном случае, что я вообще пытаюсь доказать? Что она была бы счастливее одна в Италии или солнечной Испании?

— Итак, — твердо говорит Грета, решив, что ее точка зрения была высказана, — Кого ты запер под гаражом?

Я смотрю на нее, пораженный. Я не думал, что она даже знала о камере под гаражом.

Она закатывает на меня глаза.

— Я знаю каждую часть этого дома, мальчик, — говорит она. — Помни, что я убирала его еще до твоего рождения.

— Там Елена, — признаюсь я.

— СЕБАСТЬЯН! — кричит она.

— Не спорь со мной в этом, — яростно говорю я ей. — Она солгала мне, и она предала нас всех. Мы понятия не имеем, что она сказала своему отцу, или что она скажет ему дальше, если мы ее отпустим.

— Ты не можешь держать свою жену взаперти в подвале! — Грета кричит.

— Да, я, блять, могу, и если ты так решительно настроена остаться здесь, ты поможешь мне, — говорю я.

— Как помочь тебе? — Грета хмурится.

— Ей нужна еда и антибиотики, — говорю я. — И тебе, возможно, придется сменить ей бинты.

— Бинты! Ты…

— Я не причинил ей вреда. В нее стреляли на свадьбе. Доктор Блум приходил навестить ее, с ней все будет в порядке.

Грета хмуро смотрит на меня, ей это совсем не нравится.

— Не отпускай ее, — предупреждаю я Грету. — Я серьезно. Я не единственный, кто чертовски зол на нее. Русские, возможно, тоже, потому что она помешала им убить меня. Она в безопасности именно там, где она сейчас.

Грета поджимает губы, но не спорит. Это означает, что она сделает это, даже если ей это не нравится.

С этим закончено, я встаю из-за стола.

У меня есть еще один разговор, который я должен пережить, который будет хуже, чем этот с Гретой.

Я должен поговорить с Данте.

18. Елена

Я не знаю, сколько времени прошло с того момента, как Себастьян спустился навестить меня, и когда дверь в камеру снова со скрипом открывается. Трудно судить о времени, когда ты находишься в комнате без окон, которая почти полностью погружена в темноту.

Я сажусь, когда слышу, как поворачивается защелка, думая обо всем, что я хотела сказать Себастьяну, о словах, над которыми я мучительно размышляла все то время, пока была здесь взаперти. Но дверь открывает не Себ, а Грета.

Я вглядываюсь в ее лицо, чтобы понять, ненавидит ли она меня тоже, как и все должны.

Она не выглядит сердитой, только грустной.

Она смотрит на мое испорченное свадебное платье с выражением боли, то ли потому, что темные пятна крови напоминают ей, что ее друга и работодателя больше нет, то ли, возможно, потому, что она начала тот день с тем же чувством оптимизма и радости, что и я, только для того, чтобы увидеть, как все это горит у нее на глазах.

— Пожалуйста, не нападай на меня, — говорит она. — У меня нет ключа от этих кандалов, так что это было бы бессмысленно.

— Я бы все равно не стала, — говорю я ей, и это правда. Даже если бы я знала, что Себ направляется сюда с пистолетом в руке, я все равно не причинила бы вреда Грете. Я уже сделала достаточно, чтобы разорвать Галло на части.

Конечно, у Греты нет причин мне верить, но она входит в камеру без страха. Она несет огромный поднос, который, должно быть, весит почти столько же, сколько она сама. На нем я вижу таз с горячей водой, мочалку, мыло, зубную щетку, зубную пасту, свежие бинты, ножницы, мазь, пузырек с таблетками и сложенную пару чистой пижамы. Затем, рядом с этим, сэндвич и стакан молока.

Я очень хочу всего этого.

Меня накрывает волна благодарности, почти столь же болезненная, сколь и приятная. Я не заслуживаю доброты Греты. Из-за меня убили Энцо, и Грета, вероятно, была ближе к нему, чем к кому-либо.

Я даже не могу извиниться за это. Это только разозлило Себастьяна.

Итак, все, что я говорю Грете: — Я не знала, что это должно было случиться.

Грета кивает.

— Я знаю, — говорит она. — Ты спасла Себастьяну жизнь. Тебя саму могли убить.

— Я почти хотела бы быть мертвой, — тупо говорю я.

Я не драматизирую. У меня был один, краткий, сияющий период счастья с Себастьяном. И теперь он уничтожен. Я не могу вернуться к тому, какой была моя жизнь раньше. И все же он ни за что не смог бы полюбить меня снова.

— Не говори так, — говорит Грета. — Пока ты жива, ты не знаешь, что может случиться.

Я не хочу с ней спорить, поэтому просто опускаю взгляд на выцветший матрас.

— Мне нужно осмотреть твою рану, — говорит Грета. — Я постараюсь быть осторожной...

Она снимает старые бинты, которые потемнели от крови с той стороны, которая ближе к моему телу. Я смотрю вниз на место, где в меня стреляли, с болезненным любопытством.

Рана на удивление маленькая, по крайней мере, с лицевой стороны, это все, что я могу увидеть. Она чуть ниже моей ключицы, зашита, возможно, дюжиной швов. Плоть вокруг нее опухшая и красная, но не выглядит зараженной.

Грета аккуратно наносит мазь с антибиотиком на лицевую и заднюю стороны, затем перевязывает мое плечо чистыми бинтами. Она велит мне принять две таблетки, которые она вытряхивает из пузырька мне в руку.

Я проглатываю их, запивая молоком, затем откусываю от сэндвича для пущей убедительности. Я не осознавала, что умираю с голоду.

— Продолжай, — говорит Грета. — Ешь.

Я проглатываю сэндвич меньше чем за минуту. Это клубный сэндвич, поджаренный, разрезанный пополам и наколотый зубочистками, чтобы не распадался. Я не удивлена тем, насколько это вкусно, Грета не производит на меня впечатления человека, который что-то делает наполовину.

Я также допиваю все молоко, затем переключаю свое внимание на горячую воду. Я грязная, и мне очень нужно помыться.

— Должна ли я помочь тебе снять остальное платье? — Грета говорит. — Я не думаю, что его можно спасти...

Мое свадебное платье уже было разрезано вокруг раны. Не говоря уже о разорванных и запятнанных кровью местах. И все же мне больно смотреть, как Грета разрезает оставшуюся ткань своими большими острыми ножницами. Когда она закончила, я осталась только в лифчике без бретелек и трусиках.

Грета, похоже, не смущена этим, и я тоже. Я использую мыло и мочалку, чтобы вымыться как можно лучше, а затем чищу зубы и сплевываю в раковину. Она работает достаточно хорошо, я полагаю, именно так люди поступали в былые времена. И вот я в подземелье, совсем как средневековая крестьянка, которая разозлила короля.

Когда я заканчиваю со всем, Грета предлагает мне чистую пижаму, но мы обе понимаем, что я не смогу ее надеть, поскольку мои руки и ноги прикованы к стене длинными цепями.

— Это не имеет значения, — говорю я ей.

Грета хмурится, явно недовольная всей этой ситуацией.

— Я принесу тебе другое одеяло, — говорит она.

Пошарив вокруг, я обнаружила маленький туалет в углу, так что мне, по крайней мере, не придется обременять Грету чем-то похуже. Рядом с ним есть раковина, но вода на вкус ржавая, и она только холодная.

У меня есть к ней последняя просьба.

— Не могла бы ты оставить свет включенным, пожалуйста? — Я говорю.

— Конечно, — говорит Грета, хмурясь еще больше. — Я также принесу тебе несколько книг почитать.

Это почти слишком для меня. Я снова опускаю взгляд на руки, крепко сжатые на коленях.

— Спасибо тебе, — шепчу я.

19. Себастьян

Я нашел Данте в его гостиничном номере в «Дрейк».

Он предпочел остаться там вместо того, чтобы вернуться в наш семейный дом. Еще один признак того, что он вообще не хочет здесь находиться.

Я слышу, как его тяжелое тело перемещается по комнате, но когда я стучу, проходит много времени, прежде чем он открывает. Может быть, потому, что ему приходится прихрамывать на негнущуюся ногу.

Он был ранен в бедро одним из людей Енина, кто знает, кем. Пуля попала в дюйме от бедренной артерии. Если бы пистолет bratok был направлен на миллиметр левее, Данте истек бы кровью за считанные секунды.

Хуже всего повреждение его руки. Он был ранен в правую ладонь. Доктор сказал, что его мизинец и безымянный палец, возможно, никогда не восстановят свою функцию.

Все это добавляется к списку причиненного мной ущерба.

Данте не брился со дня свадьбы. Его щетина выглядит густой, а иссиня-черные волосы растрепаны, вместо того, чтобы быть зачесанными назад со лба, как обычно. Из-за глубоких морщин на его лице кажется, что он постарел на десять лет.

Я не утруждаю себя приветствием с обычными вопросами вроде, как дела? Я знаю, как у него дела, также, как и у меня. Чертовски ужасно.

Когда я захожу в гостиничный номер, я вижу, что он уже застелил кровать с военной точностью. Его чемодан упакован и застегнут на молнию поверх покрывала. Сам Данте одет в свежую одежду, включая обувь.

— Что ты делаешь? — я спрашиваю.

— Я ухожу, — говорит Данте.

— Что значит ты уходишь?

— Именно то, что я сказал.

Он стоит рядом со своим чемоданом, скрестив руки на широкой груди. Его челюсти плотно сжаты.

— А как же похороны папы?

— Их не должно быть, — прямо говорит он. — Это было бы открытым приглашением русским прийти и закончить то, что они начали.

— А как насчет нас? — я требую. — Разве мы не собираемся закончить это?

— Нет, — говорит Данте. — Я не собираюсь.

— Как ты можешь так говорить? Тебя не волнует, что они сделали с папой?

В глазах Данте вспыхивает темный огонь. Впервые за очень долгое время он теряет самообладание. Одним движением он хватает меня за горло и швыряет в стену. Он не такой высокий, как я, но все равно достаточно крупный, и самый сильный мужчина, которого я когда-либо встречал. Это похоже на нападение быка. Он выбивает из меня воздух силой удара, сотрясая мой мозг в черепе, когда я ударяюсь затылком о стену.

— Не говори со мной о нашем отце, — шипит он прямо мне в лицо. — Ты не должен этого делать, когда я с самого начала говорил тебе, что это была плохая идея.

Может быть, он видит, как я морщусь от чувства вины, потому что почти сразу отпускает меня и снова отходит.

— Я знаю, что это моя вина! — я говорю. — Но ты должен помочь мне, Данте. Мы не можем позволить Енину выйти сухим из воды. Он подписал клятву на крови. Он должен заплатить за нарушение соглашения.

— Он заплатит, когда никто больше не будет иметь с ним дела, — говорит Данте. — Не итальянцы, не ирландцы, не поляки, не азиаты, не МС-клубы, никто, блять, Себ. Вот что значит нарушить клятву крови. Ты изгнан, твоя честь потеряна. Он не будет защищен Братвой в России или кем-либо еще. Он может попытаться построить свой бизнес, но он зачахнет и умрет без поддержки, без кого-либо, с кем можно было бы торговать. И в конце концов, без защиты, кто-нибудь уберет его. Он принял свое решение в гневе, и он заплатит за это.

— Этого недостаточно!

— И что будет? — Данте требует. — Ты хочешь убить его и его людей? Скольких еще людей мы потеряем, пытаясь это сделать?

— Я не знаю. Но ты сумасшедший, если думаешь, что они просто оставят остальных из нас в покое. Они хотели убить каждого из нас. Мы выжили только потому, что ты был там, а они этого не ожидали.

Данте качает головой.

— Мне не следовало приходить, — говорит он. — Я обещал Симоне, что покончу с этим. Я пообещал ей, что больше никогда не вернусь домой весь в крови. Теперь посмотри на меня, — он поднимает забинтованную руку с двумя бесполезными пальцами. — Я не начну новый цикл насилия.

— Это уже началось!

— Мне все равно, — его голос тверд и окончателен. — У меня двое детей, Себ. Я надеюсь сделать больше. Я пропустил девять лет с Симоной. Я хочу прожить каждую оставшуюся мне секунду рядом с ней. Если бы на этой свадьбе что-то пошло по-другому... Симоне позвонили бы вместо ее мужа, летящего домой на самолете. Я не сделаю этого ни с ней, ни с Генри и Сереной. Моя дочь еще даже не знает меня, Себ. Я не хочу, чтобы она росла с одной лишь фотографией отца.

— А как насчет остальных из нас? — я спрашиваю его.

Данте смотрит на меня своими черными глазами, так похожими на глаза нашего отца.

— Я люблю тебя, Себастьян, — говорит он. — Я всегда буду любить. Но Симона и мои дети теперь моя семья. Я должен поставить их на первое место.

Я не могу поверить, что он действительно уйдет. Не сейчас, когда он нужен нам больше всего.

Но он уже поднимает чемодан, делая это так легко, как если бы он был пуст.

— Будь осторожен, Себ, — говорит он. — Это не похоже на ограбление хранилища или даже на твою свадьбу. Меня не будет там, чтобы спасти положение. На этот раз я не вернусь.

Я смотрю на него, не веря.

Он начинает идти к двери гостиничного номера. Я смотрю, как его широкая спина удаляется от меня.

Затем, как раз в тот момент, когда он поворачивает ручку, я кричу: — Подожди!

Он делает паузу, оглядываясь через плечо, не отпуская дверь.

— Я тоже люблю тебя, брат, — говорю я.

20. Елена

Грета еще несколько раз спускается в камеру, чтобы принести мне теплые одеяла, еду, попить и подборку книг из библиотеки Энцо Галло.

Одна из них Имя розы, детективный роман, который мы с Энцо подробно обсуждали, когда вместе сидели на позднем завтраке. По складкам на корешке и мягким, слегка помятым страницам, я могу сказать, что он, должно быть, читал ее много раз.

Кажется неправильным держать книгу Энцо и перечитывать ее, когда у него больше никогда не будет шанса насладиться ею снова.

И все же, читать ее странно успокаивающе, в том смысле, которого я, вероятно, не заслуживаю. Это возвращает меня к нашему разговору. То, как Энзо говорил со мной, как будто я был равной, и слушал мои ответы с неподдельным интересом. То, как он положил свою теплую, сухую руку поверх моей и сказал: — Нет такого удовольствия, как чтение, не так ли? Иногда это единственное, что успокаивает мой разум.

Теперь я чувствую, насколько правдивы были эти слова. Чтение этой книги облегчает мой разум, когда ничто другое не может. Я заблудилась в 14 веке, в мире итальянских монахов. И, наконец, я достаточно спокойна, чтобы снова лечь спать.

Когда я просыпаюсь, я не могу сказать, который час, день или ночь. Здесь нет окон, вообще нет естественного освещения. И, конечно, никакого вида на звезды.

В искусственном освещении камеры я вспоминаю, каким утешением для меня всегда была астрономия. Я смотрела на небо, и оно было таким бесконечным и необъятным, что по сравнению с ним даже мой отец казался незначительным. Звезды были так прекрасны и так неприкосновенны ни для чего на земле. Они олицетворяли идею чего-то большего... бесконечных возможностей.

И затем, в ту ночь, когда Себастьян поцеловал меня на колесе обозрения, они пришли, чтобы символизировать самого Себа. Он был той надеждой, той любовью, которую я искала. Он вошел в мою жизнь, как та первая мерцающая звезда, которую я увидела прямо над нашей машиной. Я потеряла с ним девственность на пляже, под небом, усыпанным звездами. И он сделал мне предложение под куполом планетария, когда вся вселенная кружилась вокруг нас.

Вот почему я выбрала это платье на свадьбу, потому что оно напомнило мне о маленьком кусочке космоса. Казалось, это символизировало насколько сильной была наша любовь. Что это было неприкосновенно для моего отца или кого-либо еще.

Но я ошибалась.

Мой отец уничтожил все в один момент.

И теперь я здесь, в этой камере, без солнца, луны или звезд. Потому что они уничтожены. Потому что Себастьян меня больше не любит.

Я слышу скрип щеколды и сажусь, думая, что Грета вернулась с чаем или супом.

Вместо этого дверь открывает Себастьян.

Хотя я знаю, что сейчас он ненавидит меня, чувство, которое возникает в моей груди, не является ответной ненавистью. Это стремительная и отчаянная тоска. Я все еще люблю его лицо. Я все еще люблю его фигуру. Я все еще люблю эти темные и пытливые глаза, даже если в них нет никакой привязанности ко мне.

— Где твоя одежда? — Себастьян говорит.

Он бросает взгляд на мое почти обнаженное тело, затем быстро отводит взгляд снова.

— Я не могу надеть пижаму, — говорю я. — Из-за этого.

Я поднимаю руки, чтобы показать наручники на своих запястьях и цепи, которые тянутся к стене.

— О, — говорит Себастьян.

Он на мгновение задумывается, затем делает шаг ко мне. Он достает ключ из кармана и открывает четыре наручника, один за другим.

Он должен приблизиться ко мне, чтобы сделать это. Достаточно близко, чтобы я могла почувствовать до боли знакомый аромат его кожи. Мое сердце колотится о ребра, как кулак, бьющийся о прутья клетки.

Когда оковы снимаются с моих запястий, Себастьян видит, что кожа красная и саднит в тех местах, где она натиралась. Я вижу гримасу вины, которая мелькает на его лице, прежде чем он подавляет ее.

— Грета тебя кормила? — спрашивает он.

— Да. Она заботится обо мне.

Я вижу, как его взгляд скользит к повязке на моем плече. На этот раз он не может скрыть беспокойства на своем лице. В меня стреляли, когда я пыталась спасти его, и он это знает. Это не компенсирует того, что я сделала. Но все равно это что-то значит.

— Почему ты держишь меня здесь? — я спрашиваю Себастьяна.

Я хочу знать, планирует ли он убить меня. Потому что если он это сделает, то с таким же успехом он мог бы сделать это сейчас.

— Почему? — рычит он. — Ты хочешь вернуться домой к своему отцу и брату?

— Нет, — говорю я.

— Почему бы и нет?

— Потому что ты мой муж, — тихо говорю я. — Нравится тебе это или нет. Я принадлежу тебе... или никому. Я никогда не вернусь в тот дом.

У меня на пальце все еще кольцо Себастьяна. Он не снял его с меня. Он мерцает... как одна крошечная звезда, которую еще предстоит погасить.

Лицо Себастьяна — это водоворот эмоций. Я не могу прочитать их все. Там определенно присутствует гнев. И, может быть, может быть... печаль тоже.

Ему требуется мгновение, чтобы взять себя в руки, прежде чем он говорит тихо и холодно:

— Я хочу, чтобы ты рассказала мне все, что знаешь о бизнесе своего отца. Имя каждого из его bratoks. О всех его владениях. Я хочу знать, где он действует, как он действует, где он хранит свои наркотики, свое оружие, свои деньги. Я хочу знать его друзей и его врагов. Каждый секрет, который он говорил. И не говори мне, что ты не знаешь, Елена… я знаю, какая ты умная. Сказал ли он тебе прямо или нет, я знаю, что ты многое видела. Если ты соврешь мне об одной единственной вещи...

Невысказанная угроза повисает в воздухе, еще более зловещая, потому что Себастьян не утруждает себя приданием ей окончания. Он не обязан. Мы оба знаем, что если я предам его снова, он убьет меня.

Это не имеет значения. Верит мне Себастьян или нет, я никогда больше не буду ему лгать.

Больше часа я рассказываю ему каждую деталь, которую я когда-либо наблюдала в бизнесе моего отца. Себастьян прерывает только для того, чтобы прояснить некоторые моменты. Когда я заканчиваю, он медленно кивает, но не благодарит меня.

Вероятно, мне следует промолчать, но я не могу не спросить его:

— Что ты собираешься делать?

Себастьян смотрит мне прямо в глаза, его лицо — безжалостная маска.

— Я собираюсь убить каждого из них, черт возьми, — говорит он.

Это то, что я подозревала, но его слова все равно подействовали на меня как пощечина.

Один из этих мужчин — Адриан.

Несмотря на то, что он пришел на мою свадьбу, чтобы убить моего мужа... Я все еще люблю своего брата.

Я не утруждаю себя мольбами о сохранении его жизни. Я знаю, Себастьян не послушает.

Все, что я могу делать, это смотреть, как он выходит из камеры, мои внутренности сжимаются от горя.

Я не могу представить сценарий, при котором и мой брат, и мужчина, которого я люблю, уйдут отсюда живыми.

21. Себастьян

Если рядом со мной нет Данте или Неро, мне нужен другой союзник.

Очевидный выбор — Гриффины. Даже после смерти моего отца наш союз все еще остается в силе, особенно с учетом того, что нынешний наследник обеих наших империй — Майлз Гриффин, сын Каллума и Аиды.

Проблема в том, что Гриффины пытаются добиться полной законности. Каллум баллотируется на пост мэра всего этого чертова города. Последнее, чего он хочет, это быть втянутым в кровавую битву с русскими.

Но есть кое-кто еще, к кому я могу обратиться. Кто-то, у кого своя обида на русских. Кто-то, кто, вероятно, почувствует, что гнев Алексея Енина обрушится на него следующим, после того, как меня убьют…

Я выезжаю на своем потрепанном грузовике на окраину города, а затем по длинной извилистой дороге направляюсь к уединенному особняку Миколашу Вилку.

Это место выглядит жутковато даже средь бела дня. Он окружен таким количеством толстых и разросшихся деревьев, что солнечный свет едва проникает на подъездную дорожку. Это готический особняк, темный и обширный, с большой стеклянной оранжереей на одном конце и бесконечными башнями, фронтонами и дымовыми трубами по всей длине.

Я паркуюсь рядом с пустым фонтаном, заполненным листьями, затем медленно иду к входной двери, чтобы у людей Миколаша было достаточно времени хорошенько рассмотреть меня через камеры наблюдения. Польская мафия порочна и замкнута, а самого Миколаша трудно назвать общительным. Он и Несса, как правило, остаются взаперти в своем доме, где очень мало посетителей.

Я стучу в дверь, ожидая, что ее откроет один из braterstwo.

Вместо этого меня встречает сама Несса Гриффин.

Она открывает дверь, ее щеки раскраснелись, а светло-каштановые волосы собраны в беспорядочный пучок на макушке. На ней трико, колготки и очень потрепанные балетные пуанты. Она слегка вспотела, вероятно, не только от бега к двери.

— Себастьян! — кричит она, ее лицо светится от удовольствия и удивления. Затем улыбка сходит с ее лица. — Мне очень, очень жаль твоего отца... — говорит она.

— Спасибо тебе, — говорю я.

Она колеблется, как будто хочет что-то сделать, но не уверена, что именно. Затем, импульсивно, она обнимает меня и крепко прижимает к себе.

Это приятное объятие, теплое и искреннее. Мне всегда нравилась Несса. Я никогда не встречал кого-то настолько совершенного и по-настоящему доброго.

Единственное, что заставляет меня напрягаться в ее объятиях, это знание того, что ее муж опасен и сильно одержим своей женой. Я бы предпочел не начинать наше общение с Миколашем с того, что я обнимаю его жену.

Итак, я похлопываю ее по спине, чтобы дать ей понять, что ценю этот жест, и Несса отпускает меня. Глядя мне в лицо, она проницательно говорит:

— Ты здесь, чтобы увидеть Мико?

— Да, — я киваю.

— Я пойду и позову его. Заходи внутрь!

Она открывает дверь шире, приглашая меня войти. Она ведет меня в темную официальную гостиную с несколькими диванами, письменным столом и камином, похожим на пещеру.

— Устраивайся поудобнее, — любезно говорит Несса. — Могу я предложить тебе выпить?

— Нет, — говорю я. — Нет, спасибо.

— Я скоро вернусь.

Она выбегает из комнаты в этих потертых балетных пуантах. Несса — хореограф, поэтому я предполагаю, что она много раз меняет обувь, работая над своими аранжировками. У нее должна быть студия где-то в этом месте.

Конечно же, через несколько минут я слышу, как на верхнем этаже возобновляется музыка, далекая и скрипучая, как старый патефон. Сопровождающий этот звук легкими топающими ногами.

Мгновение спустя в гостиную заходит Миколаш. Он двигается почти бесшумно. Он высокий и стройный, светловолосый и с резкими чертами лица. Каждый дюйм его кожи покрыт татуировками. Замысловатые узоры спускаются по рукам к тыльной стороне ладоней и даже к пальцам. Они поднимаются по его шее до самого подбородка, как высокий воротник. Только на его лице нет никаких отметин.

Я только раз видел, как он улыбался, глядя на Нессу. Но я знаю, что он великолепен и совершенно безжалостен. Он напал на мою семью и Гриффинов одновременно и доставил чертовски много неприятностей, пока не был пленен нежным сердцем младшей ирландской принцессы.

— Доброе утро, — вежливо говорит Миколаш со своим легким акцентом. Он вырос в трущобах Варшавы, и ты все еще можешь услышать это в его голосе. Данте сказал, что Мико почти исключительно говорит по-польски со своими людьми и даже с Нессой, которая выучила его во время своего заточения в его доме.

— Доброе утро, — говорю я.

Миколаш подходит к бару под пыльными окнами из свинцового стекла, чтобы налить себе виски. Не спрашивая, он наливает и мне тоже.

Я забираю стакан у него.

Миколаш поднимает бокал и говорит: — За Энцо.

Я поднимаю свой бокал в ответ, мое горло слишком пересохло, чтобы говорить.

Мы оба пьем.

Миколаш садится на диван напротив меня, ставя свой бокал на приставной столик.

— Мои соболезнования, — говорит он.

— Спасибо тебе.

Мне приходит в голову, что из всех людей, которых я знаю, Миколаш, возможно, лучше всех понимает боль, которую я испытываю. В конце концов, он тоже потерял своего приемного отца, человека, которого любил и уважал.

Однако я не знаю, побудит ли это его помочь мне, учитывая, что именно Данте застрелил Тимона Заджака.

— Что я могу для тебя сделать, Себастьян? — он говорит.

Я обдумал множество способов, которыми мог бы изложить свою просьбу. Я снова и снова прокручивал это в голове во время долгой поездки сюда.

В конце концов, я решил быть прямолинейным и абсолютно честным. Я знал, что Миколаш раскусит все остальное.

— Я хочу убить Алексея Енина, — говорю я. — Также его сына Адриана. Его солдата Родиона. И столько остальных его людей, сколько смогу. Я хочу отомстить за то, что они сделали с моим отцом, и с Неро, и с моими друзьями Джованни и Броуди. Я хочу справедливости за клятву крови, которую он нарушил.

Миколаш слушает, неподвижно и невыразительно. Он не отвечает, ожидая, что я продолжу.

— Енин — наш общий враг. Он затаил обиду и нарушил клятву. Он, вероятно, винит тебя в смерти Коли Кристоффа также сильно, как и мою семью. Он, вероятно, еще больше винит Гриффинов. Я верю, что он попытается напасть на тебя и Гриффинов по очереди, как только уничтожит мою семью.

Миколаш делает еще один глоток своего напитка, размышляя. Он осторожно вращает бокал, так что янтарная жидкость скользит по кругу стакана.

— Это я нарушил свое соглашение с русскими, — говорит он. — Когда я влюбился в Нессу.

— Вот что я имею в виду, — говорю я. — Алексей Енин не прощает.

— Я тоже, — холодно говорит Миколаш. — Братва заключила сделку с моими солдатами за моей спиной. Они убедили некоторых моих людей предать меня.

Он снова смотрит на свой напиток, хотя я знаю, что на самом деле он обдумывает мое предложение. Он ставит стакан на столик с резким стуком.

— Однажды я встретил Алексея Енина, — говорит он. — В Москве. Я был там с Тимоном Заджаком. Енин едва взглянул на меня, а с Тимоном он был высокомерен и груб. Я не удивлен, что он нарушил клятву крови, у него нет уважения к традициям. И чести тоже нет. Ты знаешь, что он работал на КГБ, охотился на Братву? Только для того, чтобы стать паханом. Они должны были отрезать ему руки и выколоть глаза, прежде чем вытатуировать эти звезды у него на плечах.

Его голос ледяной, без намека на эмоции. Он поднимается с дивана, и я делаю тоже самое. Миколаш протягивает мне свою тонкую татуированную руку.

— Я помогу тебе отомстить. Я хочу, чтобы вся территория Енина была присоединена к моей. Это моя цена.

Я немедленно пожимаю ему руку, не имея ни малейшего желания торговаться. Его предложение более чем щедрое.

— Я думаю, мы хорошо сработаемся вместе, — говорю я.

Миколаш одаривает меня тонкой улыбкой.

— Если мы этого не сделаем, то, вероятно, оба окажемся мертвы, — говорит он.

22. Елена

Я не собиралась сбегать из камеры. Я была готова доверить свою судьбу в руки Себастьяна, так или иначе.

Но теперь я не могу избавиться от гложущего меня страха.

Себастьян собирается пойти на кровавую расправу, стремясь отомстить. Я не могу винить его за это, он заслуживает возмездия.

Но я не могу просто сидеть и ждать, чтобы увидеть, кто будет жить, а кто умрет.

По крайней мере, я могла бы найти своего брата. Я могла бы умолять Адриана уйти от моего отца. Может быть, если Себастьян убьет папу, Родиона и остальных bratoks, он будет доволен. В конце концов, Адриан не стрелял ни в кого, кого любил Себастьян.

Я знаю, что мой брат сожалеет о том, что он сделал. Я увидела нерешительность в его глазах, когда он приставил пистолет к голове Себастьяна. Вот почему он избегал меня за несколько недель до свадьбы. Ему не понравился план. На самом деле он не хотел быть частью этого, я уверена в этом.

Я думаю, он бы ушел сейчас, зная, что мой отец обречен.

Или, по крайней мере, я надеюсь, что так и произойдет.

Я даже не могу допустить возможности, что от руки моего отца может пасть Себастьян.

Итак, как только Себастьян снова покидает мою камеру, я начинаю искать способ сбежать.

Мои возможности ограничены.

Меня отковали от стены. Но здесь нет окон, чтобы вылезти наружу, и нет возможности проложить туннель через стены или пол. Я глубоко под домом Галло, в комнате, сделанной из твердого цемента.

Дверь, кажется, мой единственный вариант. Она сделана из стали. Когда она открывается, я слышу глухой стук тяжелого магнитного замка.

Себастьян осторожен, когда входит и выходит. Грета в меньшей степени.

У меня нет намерения нападать на нее, она была слишком добра ко мне, чтобы сделать это, не говоря уже о том, что это разозлило бы Себастьяна. Но, возможно, я могла бы использовать ее безразличие в своих интересах.

В следующий раз, когда Грета приносит мне еду, я долго ем курицу и ризотто, которые она так мастерски приготовила.

— Тебе это не нравится? — спрашивает Грета.

— Нравится, — говорю я. — Я просто наелась. Ты не возражаешь, если я оставлю это, чтобы поесть немного позже, пока буду читать?

— Конечно, — говорит Грета, вставая и отряхивая руки. Мой матрас установлен прямо на полу, и здесь, кажется, вечный слой бетонной пыли, несмотря на то, что я уверена, что трудолюбивая Грета его подмела.

Она оставляет меня одной читать.

У меня нет намерения брать в руки книгу. Как только она уходит, я беру тарелку со своего подноса и переворачиваю ее.

Конечно же, я нахожу большую прямоугольную наклейку, приклеенную ко дну, с напечатанной на ней названием бренда и местом производства. Очень, очень осторожно я начинаю снимать ее. Это сложно, потому что клей крепкий, а я не хочу порвать наклейку. Но миллиметр за миллиметром мне удается снять ее.

Как только я отлепляпаю наклейку, я прячу ее под подушку.

Я не знаю наверняка, собираюсь ли я использовать ее, и сработает ли она вообще.

Но теперь у меня есть выбор.

23. Себастьян

Посещение дома Миколаша и Нессы оказало на меня странное воздействие.

Когда я уходил, Несса спустилась попрощаться со мной. Она стояла в парадном холле, тяжело дыша от напряжения, выбившаяся из пучка прядь влажных волос свисала на один глаз.

Миколаш протянул одну из своих тонких, покрытых татуировками рук и нежно заправил ее за ухо. Эта рука, вероятно, убила сотню человек, но Несса не уклонялась от нее ни на мгновение. Она посмотрела в лицо Миколаша, ее глаза сияли доверием и обожанием.

Кто бы мог подумать, что такой монстр, как Миколаш, может быть любим таким ангелом, как Несса?

И все же ясно видно, что их связывают узы, которые не может разорвать никто и ничто.

Я думал, что это то, что было у нас с Еленой.

Сейчас, возвращаясь к дому моего отца, я понимаю, что у нас действительно что-то есть.

Потому что глубоко внутри себя я чувствую притяжение, более сильное, чем магнетизм, более сильное, чем гравитация. Чем ближе я подъезжаю к дому, тем сильнее он становится. Я вынужден спуститься обратно по длинной винтовой лестнице в камеру.

Я хочу видеть Елену.

Мне нужно ее увидеть.

Я сказал себе, что мои предыдущие визиты были для того, чтобы разозлиться на нее, а затем получить информацию.

Но если быть честным с самим собой, мне нужно еще раз взглянуть на ее лицо. В эти глаза цвета сумерек, и эти губы нежнее всего, к чему я когда-либо прикасался, и это тело, которое преследует меня во снах, когда я лежу, обливаясь потом, в своей постели, не в силах уснуть.

Я хочу ее, и она нужна мне больше, чем когда-либо.

Направляясь на кухню, я почти сталкиваюсь с Гретой, несущей корзину с одеждой из прачечной.

Грета ставит книгу на кухонный стол, настороженно глядя на меня.

— Куда ты идешь? — она говорит.

— Вниз.

— Как долго ты намерен держать ее там взаперти? — Грета требует. — Это неправильно, Себастьян.

Я разворачиваюсь к ней лицом, пытаясь сдержать ярость, которая постоянно кипит прямо под поверхностью.

— Как ты думаешь мне следует поступить, Грета?

— Прости ее или отпусти! — Грета говорит.

— Я не могу ее отпустить, — говорю я. — И я НИКОГДА ее не прощу.

Я говорю это с полной уверенностью. Но когда слова слетают с моих губ, они не кажутся правдой.

Я спрашиваю себя, что бы мне потребовалось, чтобы простить ее?

Она уже рисковала своей жизнью, чтобы спасти мою. Чего еще я хочу от нее?

Хочу ли я, чтобы она умоляла? Унижалась? Что докажет мне, что она действительно сожалеет?

Пока я размышляю об этом, Грета в отчаянии разводит руками:

— Это не ты, Себастьян! Что ты делаешь? Ты позволяешь Енину превратить себя в какого-то монстра.

Я могу сказать, что она не хотела мне этого говорить, выражение ее лица несчастное. Но все равно она говорит серьезно.

Я смотрю на Грету без гнева, только со всей серьезностью.

— Во мне всегда был монстр, — говорю я. — Енин просто выпустил его.

Грета качает головой, глядя на меня, ее бледно-голубые глаза обвиняюще смотрят.

— Тебе лучше не причинять ей вреда, — говорит она.

Я прохожу мимо нее, не давая никаких обещаний.

Я на мгновение останавливаюсь у двери прачечной. Я вижу тяжелую стиральную машину и сушилку промышленных размеров и аккуратный ряд баночек Греты с моющими средствами, кондиционером и прищепками для белья.

Импульсивно я открываю последнюю банку и, схватив пригоршню прищепок, засовываю их в карман рядом со своим складным ножом.

Затем я спускаюсь по лестнице, мимо гаража, до самого нижнего и наиболее скрытого уровня этого дома. Под нашим оружием, под нашим сейфом, глубоко под землей.

Там меня ждет моя невеста.

Я рывком открываю дверь, пугая ее так, что книга выпадает у нее из рук. Это была одна из книг моего отца, я узнаю обложку с изображением розы и черепа в стиле иллюстрированной рукописи.

Как она всегда делает, Елена изучает мое лицо, пытаясь прочитать мои намерения еще до того, как я открою рот.

Сегодня она их не угадает.

Я делаю шаг к ней, и она поднимается мне навстречу, ее руки подняты в инстинктивном защитном жесте. Я отталкиваю их в сторону. Я хватаю ее сзади за шею, держу и грубо целую.

Она застывает от шока.

Я просовываю свой язык между этими нежными, мягкими губами, целую ее так сильно, что ощущаю вкус крови во рту.

Когда я отпускаю ее, она смотрит на меня, встревоженная и смущенная.

— Ты все еще любишь меня? — я требую.

— Да, — выдыхает она.

— Что бы ты сделала для меня?

Она отвечает без колебаний.

— Все, что угодно, — говорит она.

— Ты уверена? — я спрашиваю ее.

— Да.

— Не говори этого, если ты действительно не уверена.

Елена смотрит на меня с таким ясным и серьезным выражением, какого я никогда у нее не видел.

— Я совершила ошибку, Себастьян. Я была эгоистичной и глупой. Но я люблю тебя. И я сделаю что угодно, чтобы доказать.

Я смотрю на нее, стоящую там, самую красивую женщину, которую я когда-либо видел, и самую свирепую. Даже полуодетая, запертая в камере на несколько дней, она остается непокорной. Она не подчинится. Не этому чудовищу Родиону и не ее отцу-психопату.

Но она просто может подчиниться мне.

Я закрываю за собой дверь камеры. Она закрывается со зловещим металлическим лязгом. Комната освещена только одним мерцающим потолочным светильником. Это сырое и унылое место. Но прямо сейчас это кажется идеальным. Это ощущается правильным.

Я делаю шаг к Елене. Она выглядит взволнованной. Что тоже правильно, она должна нервничать.

Даже истощенная, оправляющаяся от пули в плечо и запертая в этом подвале на несколько дней, Елена настолько красива, что на нее больно смотреть. Ее серебристые волосы свободно спадают на спину, спутанные, но все еще красивые. Она бледнее, чем когда-либо, с бетонной пылью, размазанной по ее коже, и темными кругами под глазами. Это только подчеркивает, насколько чистая и сияющая на самом деле ее кожа под слоем грязи. Ее глаза кажутся больше, чем когда-либо из-под прямых темных бровей, а полные губы слегка дрожат.

На ней пижама, которую Грета принесла, из мягкого хлопка с пуговицами спереди.

— Сними это, — рявкаю я.

Настороженно наблюдая за мной, Елена начинает расстегивать пуговицы. Она возится с первыми несколькими, потому что у нее дрожат пальцы. Но ей удается расстегнуть все, и она выскальзывает из верхней части, затем из нижней.

Теперь она стоит в одном лифчике и трусиках, демонстрируя то тело, за обладание которым мужчины сражались бы и умерли. Сильное, высокое и непокорное тело, которое в данный момент полностью под моим контролем.

С той минуты, как я встретил ее, я думал, что она похожа на принцессу-воительницу.

Что ж, теперь она захвачена варваром. Теперь она принадлежит мне.

Я забрал ее. Я женился на ней. И теперь она принадлежит мне.

Она говорит, что любит меня?

Что ж, она, блять, может это доказать.

— Встань у стены, — приказываю я.

Я вижу дрожь в горле Елены, когда она тяжело сглатывает. Тем не менее, она повинуется мне, отходя от матраса и прижимаясь спиной к холодной бетонной стене.

Я поднимаю кандалы с пола, где они лежали с тех пор, как я снял с нее их.

Я снова застегиваю их вокруг ее запястий и лодыжек. Они закрываются с металлическим щелчком. Я вижу маленькие мурашки, покрывающие ее руки, от холода или от нервов. Я туго затягиваю цепи, так что она привязана к стене, ее лодыжки разведены в стороны, а руки могут двигаться только на несколько дюймов.

Я вижу, как у нее на горле подскакивает пульс. Я слышу ее учащенное дыхание, хотя она пытается вести себя тихо. Я даже чувствую резкий вкус ее адреналина, смешанный с соблазнительным натуральным ароматом ее кожи.

Она боится, и это именно то, чего я хочу от нее. Я хочу, чтобы она почувствовала хотя бы малую часть тех страданий, которые я испытал за последние несколько дней. Мне нужно знать, действительно ли она хочет отдаться мне, или она сломается под давлением.

Итак, я достаю нож из кармана и открываю лезвие.

Елена смотрит на острое, как бритва, лезвие, когда я подношу нож к ее ребрам. Она не уклоняется. Она остается совершенно неподвижной, стиснув челюсти.

Я наклоняюсь и касаюсь губами ее уха.

— Я собираюсь довести тебя до предела, Елена, — говорю я ей. — В любой момент, когда захочешь, ты можешь сказать мне остановиться. Я остановлюсь и уйду. Но если ты хочешь, чтобы я остался... если ты хочешь быть моей... на этот раз будет не так просто. Я хочу ВСЮ тебя. Я хочу каждую твою гребаную частичку. Телом и душой ты принадлежишь мне. Я хочу, чтобы ты была обнаженной, уязвимой и желающей. Я хочу знать, что на этот раз ты ничего от меня не скрываешь. Ты понимаешь?

Она медленно кивает, ее глаза широко раскрыты и не моргают.

Она действительно не понимает.

Но она поймет достаточно скоро.

Одним быстрым взмахом ножа я разрезаю ленту ее бюстгальтера без бретелек. Бюстгальтер спадает с ее тела, обнажая эту мягкую, полную грудь. В тот момент, когда они оказываются на холодном воздухе камеры, ее соски твердеют и слегка поднимаются вверх, как будто приглашая меня взять один из них в рот.

Я возьму. Но пока нет…

Вместо этого я разрезаю и ее остальное, срывая остатки трусиков с ее бедер. Теперь ее узкая маленькая киска обнажена, губы слегка приоткрыты, потому что ее лодыжки прикованы к стене на расстоянии двух футов друг от друга. Она не может сомкнуть ноги. Она вообще едва может двигаться.

Невероятно эротично держать ее прикованной, полностью в моей власти. Еще более эротично видеть выражение решимости в ее яростно прищуренных глазах.

Она думает, что справится с этим вызовом.

Я думаю, что собираюсь сломать ее.

Скоро мы узнаем, кто прав.

Грубо я ощупываю ее обнаженную грудь руками. Я прижимаю ее к стене весом своего тела. Я сильно сжимаю ее соски, пока она не начинает задыхаться, и рычу ей в ухо:

— Это больно? Ты хочешь, чтобы я остановился?

— Нет! — говорит она, ее упрямство встречается с моим.

Я достаю прищепки из кармана. Я открываю одну, затем позволяю ей сомкнуться вокруг ее левого соска. Елена резко втягивает воздух, но не кричит. Я вижу, как сжимаются ее кулаки, прикованные цепями к стене по бокам от нее.

Ее сосок меняет свой обычный светло-коричневый цвет на темно-розовый, того же оттенка, что и ее губы. Я зажимаю другой деревянной прищепкой ее правый сосок.

Давление постоянное и безжалостное. Ее соски темнеют с каждой минутой, и я знаю, что они, должно быть, болят. Елена не жалуется. Когда я целую ее, она целует меня в ответ с удвоенной силой. Когда я наклоняюсь, чтобы провести пальцами между этими слегка приоткрытыми губками киски, я чувствую, что она скользкая и влажная.

Так, так, так. Либо моя невеста скучала по мне, либо она находит свой собственный катарсис в грубом обращении.

Я провожу пальцами взад и вперед по ее клитору, используя ее влажность в качестве смазки. Я чувствую, как ее клитор начинает набухать и напрягаться, точно так же, как ее соски. Елена пытается потереться о мою руку, насколько это возможно в ее стесненном положении.

Она стонет и трется об меня, пытаясь использовать удовольствие, чтобы отвлечься от ноющей боли в груди.

Я продолжаю тереть ее киску, увеличивая темп и давление, пока на ее щеках не появляется розовый румянец, а дыхание не учащается, и я знаю, что она начинает приближаться к оргазму. Затем я убираю руку и отхожу от нее.

Елена издает стон разочарования. Она хочет, чтобы я продолжал прикасаться к ней. Она очень этого хочет. Но я только начинаю.

Теперь ее соски сильно покраснели. Медленно, до боли, я нажимаю на пружину, чтобы ослабить хватку прищепки на ее левой груди. Как только я снимаю ее, я обхватываю ртом ее пухлый, набухший сосок и посасываю.

Шум, который издает Елена, не похож ни на что, что я слышал от нее раньше. Это глубокий стон: отчасти от боли, отчасти от изысканного облегчения. Я успокаиваю ее воспаленный сосок и стимулирую его, пока он чувствителен и налит.

Я знаю, она до смерти хочет, чтобы я сделал тоже самое на другой стороне, но я заставляю ее ждать. Я дергаю за прищепку, не снимая ее. Елена выгибает спину, закрыв глаза, тихо поскуливая.

Наконец я снимаю прищепку и беру в рот ее правый сосок, наслаждаясь тем, каким набухшим и горячим он стал, и как Елена извивается у стены, едва способная справиться с интенсивной стимуляцией от того, что я посасываю ее нежную грудь.

Снова выпрямляясь, я расстегиваю молнию на брюках. Мой член высвобождается, твердый как камень и пульсирующий. Я прижимаю головку к ее входу и смотрю на ее лицо, когда засовываю его внутрь. Елена стонет и сильно кусает меня за плечо. Она кусает меня так сильно, что чуть не пускает кровь.

Мне похуй. Единственное ощущение, которое я могу испытывать, это то, что мой член полностью проникает в ее тугую, теплую куску. Хотя прошло меньше недели с тех пор, как я трахал ее в последний раз, такое ощущение, что прошло сто лет. Моя тоска по ней, моя одержимость ею, все это возвращается с ревом, сильнее, чем когда-либо. Я вонзаюсь в нее все сильнее и сильнее, и этого недостаточно, я хочу большего. Я безжалостно трахаю ее у этой стены, прижимая все ее тело к бетону.

Грубый цемент, вероятно, царапает ей спину. Мне все равно.

В этот момент я хочу, чтобы Елена испытывала все ощущения до предела, как и я. Чего бы это ни стоило, я должен заставить ее понять, как она подвергает меня уничтожению каждый раз, когда я вижу ее, как моя связь с ней болезненна и мучительна, как она причиняет мне боль хуже, чем мое колено, хуже, чем потеря матери, хуже, чем все, что случалось со мной в жизни. И все равно она мне чертовски нужна. Я не могу остановить это, не могу выключить.

У нее есть эта власть надо мной, и мне нужно применить свою власть над ней. Мне нужно знать, что она хочет меня также сильно, что она разорвет себя на куски ради меня, точно также, как я сделаю это для нее.

Лихорадочно я снимаю наручники, чтобы взять ее в большем количестве позиций. Я бросаю ее на матрас и забираюсь на нее сзади. Я хватаю эти длинные серебристые волосы и дважды оборачиваю их вокруг своей руки, крепко сжимая. Затем я дергаю ее голову назад, входя в нее сзади, используя ее волосы, чтобы крепко держаться.

Я трахаю ее жестко и грубо, мои бедра врезаются в ее задницу. Я никогда не смогу решить, какая позиция мне больше нравится с ней, потому что каждая из них чувствуется лучше всего в данный момент. Прямо сейчас вид ее узкой талии, переходящей в эту сочную задницу в форме сердца, пробуждает первобытную похоть, которая заставляет меня хрюкать и извиваться, как животное.

Я уже вспотел и умираю от желания взорваться внутри нее, но я отказываюсь это делать.

Сегодня я забираю все.

Я выхожу из Елены, чтобы сделать небольшой перерыв, мой член блестит от ее влаги.

Я никогда не видел, чтобы он был так налит. Он торчит прямо из моего тела, весь в венах.

Елена оборачивается, чтобы посмотреть на меня, садясь на пятки. Ее лицо раскраснелось, а глаза выглядят дикими.

— Чего ты хочешь сейчас? — спрашивает она.

Она пытается быть покорной. Она пытается показать, что сожалеет.

Но я все еще вижу этот огонь в ее глазах. Он похож на тот, когда она входила в стеклянную комнату. Ей нравится бросать вызов.

— Соси мой член, — приказываю я.

Елена смотрит вниз на мой член, который все еще теплый и влажный от пребывания внутри нее.

Она не колеблется. Она ложится на живот и берет мой член в руку, глядя на меня снизу вверх. Она облизывает его по всей длине, от основания до головки. Она все время смотрит мне в глаза, пока обводит языком головку, а затем берет весь в рот. Она жадно лижет и сосет, другой рукой нежно поглаживая мои яйца.

Это невероятно приятно. Она смотрит на меня, наблюдая за моим лицом, чтобы понять, нравится ли это мне. Наблюдает, правильно ли она доставляет мне удовольствие.

Я переворачиваю ее на спину и снова засовываю в нее член. Я толкаюсь в нее десять, двадцать раз, затем вытаскиваю свой член и снова подношу его к ее рту, чтобы она могла отсосать мне.

Я чередую киску и рот, используя их каждый раз так долго, как мне заблагорассудится. Я вхожу и выхожу, ощущая мягкость и тепло каждой дырочки, снова и снова подводя себя к краю кульминации.

Я никогда не чувствовал ничего подобного. Это безумно и грязно, и я никогда не хочу, чтобы это прекращалось.

24. Елена

Я лежу на матрасе, позволяя Себастьяну поочередно трахать мою киску и мой рот. Сначала это было странно, потому что я чувствовала свой вкус на его члене, но на самом деле это не неприятно. На вкус мускусный и слегка сладковатый. Ощущение его члена, проникающего в мой рот, почти такое же приятное, как когда он снова возвращается к моей киске.

Мои губы и язык распухли и чувствительны, а соски все еще болят от прищепок. Каждый раз, когда он снова начинает трахать меня, моя обнаженная грудь трется о его, посылая искры удовольствия по моему телу.

Я не знаю, что, черт возьми, со мной происходит.

Я так сильно скучала по Себастьяну, я была так чертовски несчастна, думая, что он никогда больше не прикоснется ко мне, что я позволю ему делать со мной все, что угодно. Каждый раз, когда он прикасается ко мне, я чувствую такое мощное облегчение, что не имеет значения, грубый он или злой, все это приятно.

На самом деле, я хочу, чтобы было грубо.

Я хочу знать, что он переживает это также сильно, как и я.

Если бы он пришел сюда и трахнул меня холодно, без эмоций, я бы этого не вынесла.

Я хочу знать, что внутри него все еще есть желание, даже если это разрывает меня на части.

Я слышу, как он тяжело дышит и кряхтит, я вижу пот на его коже, я вижу этот безумный взгляд в его глазах, как будто он хочет проглотить меня целиком. Я хочу всего этого, еще больше и больше.

Я сама чувствую себя наполовину не в своем уме. Я царапаю его спину, кусаю за плечо, побуждая трахать меня сильнее и глубже. Я хочу удовольствия и я хочу боли. Я хочу наказания. Я заслуживаю этого.

Себастьян яростно целует меня, прикусывая мою губу.

— Скажи мне, что ты сделаешь все, что я скажу, — рычит он.

— Я сделаю все.

— Скажи мне, что я тебе нужен.

— Больше всего на свете.

— Теперь перевернись и опусти лицо вниз, а задницу вверх.

Я послушно переворачиваюсь, утыкаясь лицом в матрас, становясь на колени с приподнятыми бедрами.

— Раздвинь ягодицы, — приказывает он.

Впервые я чувствую дрожь настоящего страха.

Я была готова угодить Себастьяну любым возможным способом. Но я не ожидала этого.

Внезапно я чувствую себя ужасно незащищенной.

Мне неловко делать то, о чем он просит, и я боюсь того, что он потребует дальше.

— Ты хочешь, чтобы я остановился? — Себастьян холодно говорит.

С зажмуренными глазами и пылающим лицом я обхватываю руками свои ягодицы, слегка разводя их в стороны.

Теперь я полностью открыта, и мне почти хочется сказать ему, чтобы он прекратил. Но другая часть меня, более глубокая часть, та часть, которая отказывается сдаваться, решила, что я пройду весь путь до конца. Что бы это ни было.

Я издаю негромкий вскрик, когда чувствую, как Себастьян зарывается лицом в мою киску. Его язык кажется таким невыносимо горячим и жаждущим. Но удивление от его языка на моем клиторе ничто по сравнению с тем удивлением, которое я испытываю, когда он начинает продвигаться вверх…

Он ест мою киску, а затем он ест мою задницу. Это одновременно унизительно и невероятно эротично. Меня никогда в жизни там не трогали. Я должна испытывать отвращение, но вместо этого я испытываю потрясающе приятное ощущение от его горячего языка, стимулирующего меня в самом запретном месте. Я начинаю немного расслабляться. Себастьян поглаживает пальцами мой клитор, в то время как его язык массирует мою задницу. И это кажется действительно чертовски приятно.

Я сильнее вжимаюсь лицом в матрас, чтобы заглушить свои стоны. Я не могу признаться, насколько мне это нравится.

Себастьян трет мою киску одной рукой, а другой просовывает палец в мою задницу.

Я напрягаюсь, и он рявкает: — Расслабься!

Я стараюсь делать так, как он приказал. Я пытаюсь принять то, что он делает, в то время как мое тело восстает против проникновения в это совершенно новое место.

Ощущение интенсивное и слегка некомфортное. Себастьян одновременно продолжает массировать мой клитор. И безжалостно, неумолимо мое тело, кажется, решает, что вся эта область эротична, внутри и снаружи. Все это чувственно, все это приятно.

Чем больше я расслабляюсь, тем больше я могу принять его палец, мягко скользящий в моей заднице. и из нее. Это странно, но на самом деле это кажется чертовски невероятным.

Так было до тех пор, пока Себастьян вместо пальца не прижал тяжелую головку члена к моей заднице.

— Не надо! — я ахаю. — Ты слишком большой!

Если его палец был таким большим, я даже представить не могу, как будет ощущаться его член.

— Ты хочешь, чтобы я остановился? — он спрашивает снова.

Я колеблюсь.

Я не знаю, что произойдет, если я скажу ему остановиться. Может быть, он уйдет, и вся эта встреча закончится. Возможно, это мой единственный шанс воссоединиться с ним. Или, может быть, он простит меня в любом случае. Нет способа узнать наверняка.

Правда в том, что я на самом деле не пытаюсь что-то доказать Себастьяну.

Я доказываю это самой себе.

То, что я сказала, было правдой, я сделаю для него все.

Раньше я принимала решения, основанные на страхе и эгоизме.

Я не буду делать этого снова. Даже если это пугает меня, даже если мне стыдно... Я хочу увидеть, что произойдет, если я отдамся ему, ничего не сдерживая.

— Нет, — говорю я. — Не останавливайся. Я твоя, трахай меня так, как хочешь.

Себастьян трет свой член между губками моей киски, чтобы он стал влажным и скользким. Затем он снова прижимает головку к моей заднице. Я делаю глубокий вдох, пытаясь расслабиться.

Медленно он начинает проталкивать член в мою задницу.

Это все равно что снова лишить меня девственности, но в десять раз хуже. Теснота внутри — это безумие. Кажется, что проходит вечность только до того, как он вводит первые несколько дюймов.

Себастьян продвигается медленно, но это так чертовски интенсивно. Я чувствую каждый миллиметр его члена. Он растягивает и наполняет меня так, как я никогда раньше не испытывала.

Моя задница даже более чувствительна, чем киска. Я могу чувствовать все сильнее. Себастьян взбудоражил весь этот район, так что ощущения проявляются совершенно по-новому. Но это все еще заставляет мое тело потеть и дрожать, потому что мой мозг не совсем понимает, как интерпретировать такого рода чувства.

Наконец, член Себастьяна полностью внутри. Он кажется огромным, размером с бейсбольную биту. Это кажется невозможным.

Он на мгновение замирает, чтобы дать мне привыкнуть к нему. Затем он начинает трахать мою задницу медленными, неглубокими толчками.

Трудно входит и выходит. Напряженность никогда не ослабевает, ни на секунду. Это значит, что я могу чувствовать каждую частичку его члена, головку и ствол, каждую вену. Я чувствую, как его член подергивается и пульсирует глубоко внутри меня.

Себастьян опускается на меня сверху, его вес приходится на локти по обе стороны от меня, его грудь прижата к моей спине. Он все еще толкается в мою задницу, пытаясь быть нежным, но я слышу по его стонам, как это приятно для него, как трудно сдерживаться.

— Тебе это нравится? — я шепчу.

— Это чертовски нереально... — он стонет.

— Тогда кончи мне в задницу, папочка... Я хочу этого...

Себастьян тянет меня вверх, так что он обнимает меня, все еще находясь внутри меня. Он начинает тереть мой клитор своими длинными сильными пальцами, продолжая неглубоко входить и выходить из моей задницы.

Это так интенсивно, что я с трудом могу думать, с трудом могу дышать. Звуки, вырывающиеся из меня, грубые и гортанные. Я чувствую себя грязной, непослушной и дико возбужденной. Я хочу, чтобы Себастьян кончил в таком положение, в качестве окончательного акта подчинения. Но я начинаю дрожать и сжиматься, мое тело настолько переполнено удовольствием, что больше не может сдерживаться. Мне нужно освобождение.

Я тру свою киску о руку Себастьяна. Это заставляет мою задницу еще сильнее сжиматься вокруг его члена. Себастьян начинает толкаться немного быстрее, и я прижимаюсь немного сильнее, все мое тело горит от этого нового сочетания ощущений.

Оргазм нарастает сильно и быстро, удваиваясь снова и снова, пока я не могу сдерживать его ни мгновением дольше. Я прижимаюсь своим клитором к его ладони и чувствую глубокую и мучительную кульминацию, которая поражает меня изнутри и снаружи, которая заставляет вибрировать все мое тело.

В то же время Себастьян взрывается. Я чувствую, как его член подергивается, затем я чувствую отчетливые импульсы его спермы внутри меня. Из него выливается расплавленная сперма, горячая и густая. Себастьян издает рев.

Мы оба падаем на матрас, задыхающиеся и потные, поцарапанные и в синяках. Секс был агрессивным и животным. Грубым и грязным.

И все же... я не чувствую себя расстроенной. Я не чувствую себя использованной.

Я чувствую странное удовлетворение. Как будто мне дали что-то, о чем я даже не подозревала, что мне нужно.

Впервые после нашей свадьбы я не думаю о совершенной мной ошибке и обо всех ужасных вещах, которые произошли потом.

Кажется, что мой мозг очистился от всего этого, по крайней мере, на данный момент.

Я слушаю только дыхание Себастьяна и свое собственное. Я чувствую, как его тяжелые руки обвиваются вокруг меня. Он еще не отпустил меня, я молюсь, чтобы он этого не делал.

Когда Себастьян обнимает меня, я наконец могу погрузиться в глубокий и продолжительный сон.

25. Себастьян

Когда я просыпаюсь, Елена спит рядом со мной, свернувшись калачиком, как котенок.

Ее лицо больше не выглядит напряженным. Вместо этого она расслаблена и миролюбива. Такой она была, когда мы были одни, только мы вдвоем, до того, как мы поженились.

Вид того, как она лежит, счастливая во сне, вдали от реальности нашей ситуации, заставляет мое сердце сжиматься в груди. Любовь, которую я испытываю к ней, все еще здесь, сильнее, чем когда-либо. Но она пропитана болью и сожалением. На нее больно смотреть, и все же я не могу отвести взгляд.

Я нежно убираю ее светлые волосы с лица. Я нежно целую ее в лоб.

Затем я встаю с матраса.

Она не шевелит ни единым мускулом. Она не слышит, как я ухожу.

Я закрываю за собой дверь, слушая, как задвигается магнитный засов.

Это для собственной безопасности Елены.

Мой разум ясен и более сосредоточен, чем когда-либо. Я вижу, что я должен сделать, разложенное передо мной, как шахматная доска.

Я никогда не был стратегом. Мне никогда не предназначалось возглавить эту семью.

Но мой отец мертв. Данте в Париже. Неро лежит на больничной койке.

Я единственный, кто остался. Единственный, кто может закончить это.

Я помню, что сказал папа в ту последнюю ночь, когда мы играли друг против друга на крыше:

Разыгрывай начало, как книгу, середину, как фокусник, и конец, как машина.

Когда все это началось, я играл по правилам. Я сделал все так, как должен был, я встретился с Ениным и подписал контракт.

Теперь пришло время вместо этого стать волшебником. Пришло время удивить и шокировать его. Пришло время сделать так, чтобы все, что ему дорого, обратилось в пыль в его руках, а он даже не понял, как это произошло.

И тогда, в конце... я убью их всех, так же холодно и безжалостно, как любая машина. Без колебаний, без ошибок и без пощады.

Я больше не сержусь на Елену. Я понимаю, что она была также ослеплена любовью и надеждой, как и я. Но она в безопасности именно там, где она сейчас. Она не может быть частью того, что произойдет дальше.

Я повторяю информацию, которую я узнал от Елены в тот день, когда допрашивал ее в камере.

Я представляю шахматную доску с Алексеем Ениным в центре в роли короля, в безопасном окружении своих людей, которые будут защищать его до самой смерти. В шахматной партии цель состоит в том, чтобы захватить достаточное количество фигур вашего противника, чтобы король стал уязвимым. Ты должен выманить его из безопасного места.

В шахматной партии каждой фигуре присваивается значение в очко. Очки не имеют никакого отношения к игре, главное — захватить короля. Но это дает представление о том, насколько хорошо все получается. О том, насколько тебе удалось уменьшить силы другого игрока.

Я представляю людей Енина такими фигурами.

Его низкоуровневые boyeviks, конечно, пешки. У него около дюжины таких людей, и я убью столько, сколько потребуется, хотя они не являются моей главной целью. Если Енин будет мертв, они не придут мстить сами. Одного уже застрелили на свадьбе: водителя Тимура с детским лицом.

На следующем уровне у Енина есть его brigadiers, его воины. Елена говорит, что у него есть четыре главных исполнителя: Иов, Павел, Денис и Петр. В церкви были убиты двое: Иов, мнимый похититель, которого раздавил триптих, и Павел, человек, которого я застрелил из пистолета Адриана. Двое оставшихся — Денис, бывший боксер из Санкт-Петербурга, и Петр, который, по словам Елены, был наемным убийцей до того, как ее отец завербовал его.

Затем у Енина есть его brigadiers — лейтенанты, отвечающие за определенные аспекты его бизнеса. Елена говорит, что его самые доверенные помощники также были на свадьбе: ее дядя Вейл и ее двоюродный брат Кадир. Вейл — тот, кто пытался застрелить меня, а вместо этого попал в Елену. Он занимается бухгалтерией и взятками, в то время как Кадир отвечает за снабжение секс-клубов Енина и стриптиз-заведений свежими девушками с Украины и Белоруссии.

Адриана Енина можно считать королевой — правой рукой Енина. Но, по правде говоря, Адриан молод и неопытен, и не особенно порочен. Он больше похож на ладью: важен для определенных маневров, но не по-настоящему решающих.

Это Родион является королевой — самым могущественным и опасным активом Енина. Он также представляет наибольшую угрозу для Елены. Если я не устраню его, то даже если Енин и я оба будем убиты, Родион придет за ней. Я уверен в этом.

Я сравниваю свои силы с силами Енина.

У меня есть Джейс, который единственный сбежал со свадьбы совершенно невредимым благодаря чистой случайности. Поскольку он человек, которому я доверяю больше всего, я отправил его в больницу охранять палату Неро 24/7. Я сказал ему ни при какой причиной не отходить от Неро и стрелять в любого, кто попытается войти в дверь, если он не врач или медсестра.

Кроме того, двое сыновей Маттео Кармине дежурят в коридоре за дверью Неро, наблюдая за лифтом и лестницей. Поскольку Неро изолирован на верхнем этаже, это должно помешать людям Енина закончить то, что они начали.

Кармины — одна из трех итальянских семей, наиболее преданных моему отцу. Двое других — Марино и Бьянки. Боско Бьянки — гребаный идиот, но он у нас в долгу за то, что мы вытащили его из передряги в прошлом году. Антонио и Карло Марино оба сильные бойцы. Я использую их и трех лучших силовиков моего отца: Стефано, Зио и Таппо.

Стефано — свирепый боец, хотя ему уже за пятьдесят, последние тридцать лет он собирал долги от имени моего отца. Зио — самый молодой из группы и относительно неопытный, но он мой двоюродный брат и очень предан папе, который оплатил все расходы за операцию на сердце младшей сестре несколько лет назад. Таппо на удивление мал для силовика, но он порочен. Он был чемпионом ММА в легком весе, известным тем, что нокаутировал своих противников одним ударом. Даже я бы дважды подумал, прежде чем выступать против него.

Это не очень большая армия. Теперь я понимаю, как много людей моего отца состарились, занявшись менее ответственными обязанностями. Большинство из них сейчас работают в сфере строительства или гостиничного аспекта в нашем бизнесе. Они уже почти даже не гангстеры.

Я бы волновался, но у меня также есть Миколаш Вилк и четверо его людей.

Я бы поставил braterstwo против кого угодно, и я бы поставил Мико против всех них. Они такие же порочные, как русские, и даже более хитрые.

Итак, ранним утром, пока Елена все еще спит в своей камере, я возвращаюсь в особняк Миколаша, чтобы мы могли начать нашу атаку.

26. Елена

Когда я просыпаюсь, Себастьяна нет.

Нет ничего, кроме голого матраса, на котором ты надеялась увидеть человека, которого любишь.

Я долго смотрю на это место, задаваясь вопросом, куда он делся. И интересно, вернется ли он.

Я переворачиваюсь на вмятину, где лежало его тяжелое тело, и зарываюсь лицом в его половинку подушки, пытаясь понять, сохранился ли еще аромат его волос и кожи.

Предыдущая ночь кажется сном.

Мои ноющие мышцы напоминают мне, что все это было по-настоящему. Мы с Себастьяном часами трахались, как животные. Я отдалась ему полностью, ничего не утаивая. Он взял у меня все, что ему было нужно, и отдал себя взамен. Настоящего Себастьяна. Мрачного и злого, но все еще влюбленного в меня.

Я знаю, что он влюблен. Я не вижу в его уходе знака того, что ему все равно. Он бы вообще сюда не спустился, если бы это было так. Он не мог бы трахнуть меня вот так, с такой одержимостью и отчаянием.

Он делал то, что должен был, чтобы простить меня. Чтобы вернуть меня обратно.

Я все это понимаю.

И я понимаю, куда он ушел.

Секс излечил раскол между нами. Но это не удовлетворило его потребность в мести.

Я сижу на этом матрасе, снова сталкиваясь со своей фундаментальной дилеммой.

Себастьян отправился убивать всех, кого я знаю и люблю.

Большинство из них я могла потерять, не моргнув глазом. Возможно, мне даже хотелось бы увидеть смерть некоторых — Родиона, например.

Мне не понравится услышать, что мой отец был убит, но я приму это. Он подписал себе смертный приговор, когда разорвал контракт крови.

Но Адриан... Адриан все еще мой близнец. После смерти моей матери и до того, как я встретила Себастьяна, Адриан был единственным человеком на этой планете, который любил меня. У него есть свои недостатки, но он всегда пытался утешить и защитить меня. Он мой брат, и я не могу перестать любить его, что бы он ни сделал.

Итак, я сижу здесь, размышляя, что мне делать.

Должна ли я остаться здесь, и позволить судьбе решать?

Или мне следует вмешаться и рискнуть потерять Себастьяна раз и навсегда?

Он простил меня за то, что я делала раньше, несмотря на ущерб, который я причинила. Несмотря на доверие, которое я нарушила.

Но если я вмешаюсь в его месть…

Меня тошнит от мысли снова все испортить. Я должна оставаться на месте, именно там, где я есть. Я ничего не смогу разрушить, если буду здесь, где Себастьян хочет меня видеть.

Это то, что я говорю себе. Пока мой мозг не начинает мучить меня мыслями о том, где Себастьян может быть прямо сейчас, что он может делать. И что мой отец мог бы сделать взамен.

Что, если Себастьяна убьют? Что, если они все умрут?

Я не могу просто сидеть здесь, пока мир горит вокруг меня.

Я вскакиваю с матраса и расхаживаю по комнате. Затем я заставляю себя снова сесть. Затем я снова вскакиваю.

Я измучена, мой разум крутится, как будто мое тело ходит взад-вперед по камере.

Так проходит время. Я знаю, что Грета спустится с обедом. Если я собираюсь действовать, я должна сделать это как можно скорее. Предполагая, что я вообще могу что-либо сделать.

Я в последний раз сажусь на матрас, заставляя себя принять решение. Остаться или уйти? Действовать или подождать?

Наконец-то я понимаю, что правильного выбора нет. На самом деле у меня нет возможности спасти Себастьяна и моего брата. И нет возможности избежать сожалений. Исход не в моих руках. Все, что я могу сделать, это попытаться.

Итак, я тихо сижу на матрасе, мой мозг и тело наконец-то успокоились. Я просовываю руку под подушку и нахожу наклейку, все еще липкую с одной стороны. К счастью, я не потеряла ее, пока мы с Себастьяном разгромили эту комнату прошлой ночью. Я держу наклейку в руке, спрятанной между ладонью и бедром.

Всего несколько минут спустя я слышу скрип двери, в камеру входит Грета. Поскольку ее руки заняты тяжелым подносом с обедом, она не закрывает за собой дверь. Она несет поднос к кровати и сгибает колени, чтобы поставить его.

Делая вид, что тянусь к подносу, я опрокидываю стакан молока.

— О, извини! — Я говорю. — Дай-ка я возьму полотенце.

Я вскакиваю с кровати, делая вид, что беру полотенце с раковины. Проходя мимо открытой двери, я приклеиваю наклейку к отверстию, где вставляется магнитный засов. Грета занята тем, что ставит стакан и пытается спасти мой сэндвич, ничего не замечает. Я приношу ей полотенце и помогаю вытереть пролитое молоко.

Она сидит со мной, пока я ем.

Она, кажется, немного нервничает. Я думаю, она беспокоится за меня.

Она осторожно спрашивает меня:

— Ты говорила с Себастьяном прошлой ночью?

— Да, — говорю я. — Он спустился сюда.

— Это был... продуктивный разговор?

— Да, — говорю я. — Я думаю, что в конце концов мы придем к соглашению.

— Правда? — говорит Грета, на ее лице написано облегчение. — Я знала, что Себастьян сможет преодолеть все это, если у него будет время. У него доброе сердце, Елена, и он сильно любит тебя, я знаю, что любит.

Мне стыдно за то, что я обманула Грету, после всего, что она для меня сделала.

Я накрываю ее руку своей и сжимаю.

— Я тоже люблю его, Грета, — говорю я ей. — Что бы ни случилось.

Грета кивает, затем наклоняется и обнимает меня, осторожно касаясь моего забинтованного плеча.

— Спасибо, что заботишься обо мне, — говорю я ей.

— О, — говорит она, взмахивая рукой, чтобы отмахнуться от моей благодарности, как от мухи. — Это ничего.

— Это что-то для меня, — говорю я.

Она забирает мой поднос, который я разорила за считанные минуты, голодная после событий предыдущей ночи.

— Хочешь еще молока? — спрашивает она меня.

— Нет, — говорю я. — Все было идеальным.

Она выходит из камеры, закрывая за собой дверь. Она не замечает, хотя я замечаю, потому что внимательно слушаю, что магнитный замок издает свой обычный жужжащий звук, но без сопровождающего его лязга, задвигаемого на место засова. Он заблокирован наклейкой на дверном косяке.

Я жду целых двадцать минут, чтобы убедиться, что Грета поднялась наверх и не вернется.

Затем я подхожу к двери и тяну.

Она легко открывается.

Я смотрю в темный коридор, мое сердце подступает к горлу.

Мне не нужно думать об этом, я уже приняла свое решение. Сделав глубокий вдох, я выскальзываю из камеры.

27. Себастьян

Пришло время стать волшебником.

Пришло время забрать все, чем владеет Алексей Енин, и заставить это исчезнуть.

Он ожидает, что я нападу на него напрямую. Он думает, что я настолько ослеплен жаждой крови, что сделаю все, чтобы найти его и убить.

Вместо этого я собираюсь начать атаку на три цели одновременно. Ни одна из них не Енин.

Во время моего разговора с Еленой я понял, как мало моя семья на самом деле понимала деятельность Енина. Мы думали о нем, как о мелкой рыбешке, потому что его торговля наркотиками и оружием ограничивалась западной частью города, прилегающей территорией, контролируемой другими группировками.

Однако его дела намного масштабнее, чем я думал.

Он зарабатывает свои деньги тремя основными способами: незаконными азартными играми, производством порнофильмов и ветряной электростанцией к западу от города.

Об азартных играх мы знали, потому что моя семья управляет крупнейшим покерным клубом в городе. Мы знали, что Енин на стороне берет ставки на спорт, но недооценили масштабы.

Елена сказала мне, что Енин зарабатывает деньги не на самих ставках. Он получает прибыль, одалживая дополнительные деньги для ставок по двухсот процентной ставке. Затем он безжалостно собирает с незадачливых игроков, которые неизбежно проигрывают все.

Несмотря на то, что он одалживает деньги в пределах определенной местности, его операции происходят почти полностью онлайн. У него есть команда русских программистов, которые работают на складе в Бенсенвилле, в то время как его силовики занимаются сборами.

Я уже скучаю по Неро, он бы точно знал, что делать, чтобы по-королевски ударить по сети Енина. Вероятно, он мог бы взломать ее удаленно. Но Неро едва в сознании и определенно не в состоянии работать. Так что мне придется разобраться во всем самому.

Производство порно также стало сюрпризом. Мы знали, что Енин импортировал девушек из более бедных регионов Украины и Румынии, но мы думали, что это было только для пополнения его унылого маленького борделя. Именно Елена рассказала мне, что девушек на самом деле используют для съемок фетиш-видео, которые он также продает онлайн через OnlyFans и Pornhub.

Наконец, есть ветряная электростанция. Это, по-видимому, совершенно новое предприятие. Елена объяснила это мне, основываясь на отрывках, которые она случайно услышала, и на той информации, что рассказал ей ее брат.

— Это новая индустрия, — сказала она, — поэтому она плохо регулируется. У вас высокие цены, сложное финансирование. Адриан сказал мне, что только в этом году он умыкнул десять миллионов, получая гранты на развитие зеленой энергетики и прикарманивая средства. У него должно быть восемь ветряных мельниц, но только две из них работают.

Я планирую уничтожить все три его источника денег, все сразу. Мы с Миколашем рассчитали время нападения с точностью до минуты.

Миколаш и его люди уничтожат сеть спортивных ставок.

— Убедитесь, что вы очистили систему, прежде чем уничтожать серверы, — сказал я ему. — Мы не хотим, чтобы он вернулся и заработал только за счет нескольких новых компьютеров.

— Не волнуйся, — небрежно сказала Мико. — Я привезу парнишку из Вроцлава. К пятнадцати годам он уже воровал схемы оружия из Министерства Обороны. Так что я уверен, что он справится со всем, что запустил Енин.

Я отправил Антонио и Карло Марино в бордель Енина, чтобы вытащить девушек и поджечь его импровизированную киностудию.

— Возьмите Боско Бьянки, — сказал я им. — Но не подпускай его к девушкам.

— Что ты хочешь, чтобы мы с ними сделали? — спросил Антонио.

— Отпусти их. Или скажите им, что они могут пойти в «Без седла» на 48-й улице, если хотят новую работу, Лоренцо всегда нанимает.

— Обязательно ли нам вообще брать с собой Боско? — Антонио нахмурился.

— Да, — сказал я. — Он лучше, чем ничего.

— Мы заставим его войти первым, — проворчал Карло, — Чтобы он случайно не выстрелил кому-нибудь из нас в спину.

Я возьму Стефано, Зио и Таппо на ветряную электростанцию.

Прежде чем мы отправимся к западу от города я беру трех своих охранников на последнюю фазу строительства Южного Побережья. Мы забираем два белых строительных фургона без опознавательных знаков и целую тонну нитроглицерина.

Самое приятное в наличии лицензий на подрыв — это легальный доступ к широкому спектру взрывчатых веществ.

Итак, я не специалист по строительству, Данте тот, кто руководил большинством наших бригад, не говоря уже о связях с различными профсоюзами и субподрядчиками. Но если и было что-то, что меня всегда интересовало, так это взрывать дерьмо.

Нам пришлось снести все существующие конструкции сталелитейного завода, прежде чем мы смогли начать новое строительство на Южном Берегу. Я присутствовал при всем этом, устанавливал заряды, синхронизировал время и взрывал.

Разрушение здания — это не просто установка бомбы. Ты должен работать с существующей структурой, чтобы вы могли разрушить все это настолько чисто и эффективно, насколько это возможно.

Есть четыре основных способа разрушить конструкцию — телескопирование, имплозия, прогрессирующее разрушение и техника, которую я буду использовать для ветряных турбин: опрокидывание. Я хочу расправиться с этими ублюдками до конца, и я не хочу делать это тихо.

Когда мы выезжаем на поле, с восьмью турбинами, я говорю Стефано остановиться и съехать на обочину. В этом направлении ведет только однополосная дорога с огороженными полями с обеих сторон. Турбины делят пространство с пастбищем, полным послушных коричневых коров, мирно пасущихся на подстриженной траве. Решетка для скота через дорогу удерживает коров от блуждания там, где им не место.

Решетка для скота представляет собой простую конструкцию: углубление на дороге, перекрытое поперечной решеткой из металлических прутьев. Я легко открываю ее, открывая пустое пространство под ней. Зио помогает мне начинить территорию взрывчаткой, подключенной к дистанционному детонатору.

— Ты собираешься взорвать несколько коров? — спрашивает меня Зио, его лохматые волосы свисают на глаза. Зио всего двадцать, и у него вечно сонный вид и мятая одежда человека, который весь день сидит под кайфом. Но он намного проницательнее, чем кажется.

— Что-то вроде этого, — говорю я.

Мы устанавливаем тяжелую металлическую решетку на место, затем продолжаем спускаться к турбинам.

Разделившись, мы расставляем взрывчатку у основания каждого сооружения. Я проверяю каждую из них сам, отмечая, что лопасти только двух турбин вращаются при легком ветерке. Остальные мертвы, как и сказала Елена. Все восемь выглядят потрепанными и не в хорошем состоянии. Эти штуки стоят три миллиона долларов, по крайней мере, так было, когда они были новыми. Я уверен, что Енин купил их по дешевке, когда организовал свою дерьмовую энергетическую операцию.

Хотя я много раз видел турбины издалека, я никогда раньше не был к ним так близко. Они намного больше, чем я ожидал, почти триста футов в высоту и пятнадцать футов в ширину у основания. Я рад, что захватил с собой много нитроглицерина.

— У нас все готово? — Таппо нервно спрашивает меня.

Он смотрит на взрывчатку с большим недоверием. Никто не является более бесстрашным бойцом, чем Таппо, но он предпочитает работать руками. Он не доверяет взрывчатке и чуть не выпрыгивал из своей кожи каждый раз, когда Стефано проезжал выбоину, думая, что нитро в задней части фургона уничтожит нас всех.

— Да, — говорю я. — Ты остаешься здесь, чтобы взорвать, пока остальные из нас прячутся.

— Ты серьезно? — он говорит, выглядя зеленым.

— Нет, идиот, у меня есть детонатор, — говорю я ему, поднимая пульт.

— О, отъебись, — ворчит он, пытаясь забраться за фургоны, которые мы припарковали на приличном расстоянии.

Пока остальные прячутся, я забираюсь на крышу фургона, чтобы лучше видеть. Я почти уверен, что мы достаточно далеко ушли, чтобы не рисковать осколками, и я хочу насладиться шоу.

Турбины стоят в поле, издалека они кажутся бледными и жуткими, как кладбище пропеллеров, силуэты которых вырисовываются на фоне неба. Я нажимаю на детонатор.

Мгновение ничего не происходит. Затем у основания всех восьми турбин расцветают взрывы, похожие на яркие пылающие цветы, раскрывающиеся в воздухе.

Мы пробурили скважины у основания, сконцентрировав взрывчатку на восточной стороне башен, чтобы все турбины опрокидывались в одном направлении. Звук рвущейся стали похож на возмущенный крик, а затем на грохот падающих 164 тонн металла. В небо поднимаются восемь столбов дыма.

Зио взобрался рядом со мной, желая ясно видеть последствия.

— Чертов ад, — говорит он своим мягким голосом. — В некотором роде красиво, не так ли?

— Это все для меня, — говорю я.

— Потому что взорвал или потому что это действительно разозлит Енина?

— Все вместе, — я усмехаюсь.

— Что нам теперь делать? — Стефано говорит с земли.

— Мы ждем, — говорю я.

Сорок минут спустя черный внедорожник Mercedes с ревом выезжает на ухабистую дорогу. Я смотрю, как он ускоряется. Я узнаю машину, но она слишком далеко, чтобы я мог разглядеть, кто за рулем.

Честно говоря, мне на самом деле похуй.

Как раз в тот момент, когда внедорожник проезжает через решетку для скота, я нажимаю кнопку на втором детонаторе.

Взрыв подбрасывает машину в воздух, переворачивая ее носом через край. Она переворачивается четыре раза, прежде чем остановиться.

— Давайте посмотрим, кто это был, — говорю я мужчинам.

Мы грузимся обратно в два фургона и едем к месту крушения.

Я подхожу к покореженной машине с пистолетом в руке, хотя сомневаюсь, что кто-то внутри в состоянии отстреливаться. Конечно же, водитель мертв, его голова прижата к рулю, а пустые глаза смотрят на меня. Пассажир рядом с ним в похожей ситуации, прижатый к подушке безопасности, которая не смогла уберечь его череп от столкновения с боковым стеклом на высокой скорости.

Но я слышу, как кто-то стонет сзади.

Дверь сильно помята, и ее почти невозможно открыть. Нам со Стефано приходится работать вместе, чтобы открыть ее.

Мужчина на заднем сиденье покрыт порезами, в которые вонзились осколки стекла. Его лицо в крови, что мне требуется минута, чтобы узнать его. Это дядя Вейл, брат Енина. Придурок, который стрелял в Елену.

Я хватаю его за руку и вытаскиваю из машины, игнорируя тот факт, что указанная рука сломана, как минимум в двух местах. Он кричит, катясь по гравию, не в силах встать.

Я пихаю его ботинком на спину.

— Возьми его телефон, — говорю я Таппо.

Таппо обыскивает карманы, но безуспешно.

— Он здесь, — говорит Зио, вытаскивая телефон из-под обломков заднего сиденья.

Экран треснул в дюжине мест, но все еще работает.

— Какой пароль? — я спрашиваю Вейла.

— Гори в аду со своей гребаной матерью-пиздой, — рычит Вейл сквозь окровавленные зубы.

Я поднимаю пистолет и стреляю ему в правую коленную чашечку.

Он воет, как волк, корчась на дороге.

— У меня есть еще одиннадцать пуль, — спокойно говорю я ему. — Не нужно умирать, как собака, из-за чего-то, что все равно не поможет твоему брату.

— Ты, блять guido кусок…

Я снова поднимаю пистолет.

— 1974! — кричит он.

Я опускаю пистолет и киваю Зио, который вводит код. Экран телефона разблокируется.

— Хороший выбор, — говорю я.

Я стреляю ему в голову, прямо между глаз.

— Никакой пощады, да? — говорит Стефано, приподняв одну темную бровь.

— Это было милосердие, — говорю я ему.

У меня в кармане жужжит телефон. Я вытаскиваю его. На экране высвечивается номер Миколаша.

— Как все прошло? — я спрашиваю его.

— Безупречно, конечно. Мы стерли их серверы. Подожгли склад. И перевели каждый пенни, который он хранил, на мой личный счет. Это почти двенадцать миллионов, я переведу твою половину.

— Очень щедро, — говорю я.

— Простая справедливость, — говорит Миколаш своим холодным, отрывистым голосом. — Я уверен, что ты поступишь также со всеми другими трофеями, которые найдешь.

— Да, — я согласен.

Я вижу Карло Марино на другой линии, поэтому переключаюсь на его звонок. Похоже, он запыхался и страдает.

— Проблемы? — я спрашиваю его.

— Несколько, — признается он. — У них было больше людей, чем мы ожидали. Боско ввалился прямо в комнату, полную Братвы, играющей в Дурака.

— Они застрелили его?

— Нет. Он перебежал и выпрыгнул в окно. Выбил из себя все живое дерьмо и вывихнул плечо, но в остальном с ним все в порядке. На самом деле, это было довольно хорошее отвлечение. Пока они пытались схватить его, мы с Антонио начали стрелять.

— Ты говоришь так, словно в тебя стреляли, — говорю я, слыша напряжение в голосе Карло.

— Да, — говорит он, — Но не Братва. Мы спустились вниз. Большинство девушек уже убежали, потому что услышали стрельбу наверху и испугались. Но одна из них ударила охранника сковородкой по голове и забрала его пистолет. Это она стреляла в меня. Почувствовала себя плохо из-за этого, когда увидела, что мы не пытались их убить. Однако слова прости не загоняет пулю обратно в пистолет.

— Куда ты сейчас направляешься?

— Повидаться с доктором Блумом.

— Хорошо, — киваю я.

— Боско везет меня, так что посмотрим, доеду ли я. Я отправлю Антонио обратно.

— Хорошо. Скоро поговорим.

Я вешаю трубку. Пока не так уж и плохо. Но это только начало. Я сделал свой ход. Теперь очередь Енина. Если я достаточно ему пригрозил, ему пора пустить в ход свои мощные орудия.

Как только они будут устранены... король останется без защиты.

28. Елена

Незаметно выбраться из дома Себастьяна не так уж и сложно. Легко слышать Грету, потому что она не прилагает никаких усилий, чтобы вести себя тихо, когда она суетится уборкой, особенно напевая себе под нос.

Прямо сейчас она на самом верхнем этаже, вероятно, вытирает пыль в музыкальной комнате. Представляя это яркое, солнечное пространство, с его слабым запахом цветочных духов, я вздрагиваю. Себастьян привел меня в комнату своей матери, в самое дорогое сердцу место в этом доме. Он ничего от меня не утаивал. Он делился всем с самого начала.

Хотела бы я сделать тоже самое.

Я намеревалась выйти через парадную дверь, но теперь пересматриваю этот план. Я одета в пижаму в цветочек. Конечно, на улицах Чикаго происходили гораздо более странные вещи, но мне не нравится разгуливать босиком.

Двигаясь как можно тише по скрипучей лестнице, я поднимаюсь на второй этаж, где расположено большинство спален. Во время моего визита в комнату Себастьяна я увидела, что все братья и сестра Галло все еще сохраняют детские спальни, почти в том же состоянии, в каком они были, когда все они жили дома.

Я ищу комнату, которая принадлежала Аиде Галло.

Я до сих пор не встречалась с ней лично, поскольку мой отец не хотел, чтобы Гриффины присутствовали на свадьбе. Теперь я понимаю, что он запретил им, чтобы сохранить перевес в свою пользу. Я полагаю, он не хотел совершать ту же ошибку, из-за которой погиб Коля Кристофф, нападая сразу на обе семьи. Интересно, достаточно ли он заблуждается, чтобы поверить, что Гриффины заключат с ним союз после того, как он нарушил клятву крови с их ближайшими союзниками, или он просто думает, что будет легче сражаться с ними по очереди.

Я надеюсь, что он никогда не узнает. Я надеюсь, что Себастьян сокрушит его раз и навсегда, еще до того, как у него появится возможность помериться силами с Гриффинами.

Но я не могу думать об этом сейчас. Я должна закончить свой побег.

Я проскальзываю в спальню рядом с комнатой Себа, самую маленькую в доме.

Вы бы никогда не догадались, что эта комната принадлежала единственной дочери Галло, в ней нет ничего откровенно женственного. Судя по потертостям и вмятинам на стенах и заделанной дыре с обратной стороны двери, это больше похоже на то, что здесь жил тасманский дьявол. У кровати отломана одна ножка, на ее место вставлена перевернутая коробка из-под молока, чтобы рама оставалась в вертикальном положении. Стена слева от меня увешана скрепленными обложками альбомов, а на стене справа — украденный уличный знак с улицы Хью Хефнера. Указывает ли это на то, что Аида была фанаткой, или чувствовала, что Хефнер не заслуживает знака, я не могла догадаться.

Я видела Аиду и ее мужа Каллума Гриффина в ночь аукциона свиданий. Они сидели за одним столиком с Себом. Я отвлеклась, глядя на Себастьяна, но, несмотря на это, Аида обладала своего рода неестественной энергией, которая притягивала взгляд в ее сторону. Я чувствую это сейчас в этой комнате, как заряд, оставшийся в воздухе после грозы.

Я думала, что когда мы с ней наконец встретимся, то будем подругами. Может быть, даже как сестры.

Вместо этого она возненавидит меня, как и положено всем Галло. Она сирота из-за меня.

Я открываю ее шкаф. Большая часть ее одежды убрана, но несколько футболок все еще свисают с кривых вешалок, а пара грязных старых кроссовок свалена в кучу в углу. Как ни странно, один кроссовок намного грязнее другого.

Я надела старую футболку, порванную на плече, и потрепанные Converse. Они слишком маленькие, Аида не гигант, как я. Но это лучше, чем ничего. Придется обойтись пижамными штанами, потому что шорт она не оставила.

Разобравшись с этим, я высовываю голову за дверь и прислушиваюсь, не идет ли Грета. Она все еще на верхнем этаже, напевая «Любовь нельзя торопить», пока убирается. Я спешу обратно вниз по лестнице, стараясь не наступать на середину, где скрипит сильнее всего.

Я собираюсь направиться к входной двери, когда вспоминаю, что у Галло под домом целый гараж, забитый машинами. Себастьян не включил его в тур, но он рассказал мне об увлечении брата Неро всем механическим. На самом деле, вероятно, поэтому в моей камере всегда слегка пахло бензином, должно быть, она находилась прямо под гаражом.

Спускаясь по лестнице, я дрожу от страха. Не совсем приятно было сидеть там взаперти. Ну... за несколькими исключениями.

Я делаю один неверный поворот, который приводит меня к какому-то хранилищу, а затем я возвращаюсь по своим следам и нахожу гараж.

Здесь хорошо освещено и безупречно чисто, каждый инструмент аккуратно разложен на своем месте. Здесь есть дюжина отдельных мест, в большинстве из которых стоят старинные автомобили или мотоциклы.

Я не умею ездить на механике, и у меня нет никакого интереса пытаться разобраться в Мустанге, который старше меня. Поэтому я с облегчением вижу, что здесь же припаркован совершенно нормальный BMW. Я открываю дверь, молясь, чтобы ключи были в замке зажигания. Вместо этого я нахожу их в подстаканнике.

Я опускаюсь на мягкое кожаное сиденье, древесно-цитрусовый аромат наполняет мои ноздри. Я замираю с руками на руле, понимая, что забралась в машину Энцо Галло. Я помню этот одеколон. В ней живо воссоздается образ выдающегося пожилого мужчины в прекрасном костюме, с шокирующими седыми прядями в темных волосах. Я помню, как от его улыбки приподнимались уголки усов, а густые брови опускались на глаза. Он улыбался, когда покупал мне рояль для моей новой квартиры. Квартира, в которой я должна была остаться с Себастьяном…

Моя рука дрожит, когда я вставляю ключи в замок зажигания. Я завожу ее, дверь гаража автоматически открывается, позволяя мне выехать на улицу.

Я не уверена, куда ехать.

Адриан может быть сейчас где угодно, то же самое с Себастьяном и моим отцом.

Единственное, о чем я могу думать, это направиться к дому моего отца.

Я не считаю его больше моим домом. С самого начала я никогда не чувствовала себя в нем, как дома. Когда я уходила, у меня не было намерения когда-либо возвращаться.

Ехать обратно к тому дому хуже, чем спускаться по лестнице к камере.

Тихая, усаженная деревьями улица не кажется мне привлекательной. Она наполняет меня страхом, как будто ее ухоженное совершенство — признак коррупции, скрывающейся в конце за высокими каменными стенами моего отца.

Я планировала подъехать к одному из соседских домов, чтобы спрятаться и переждать. Вместо этого мне приходится схватить солнцезащитные очки, надеть их и опустить солнцезащитный козырек, потому что я вижу, что Эскалейд Родиона едет прямо на меня. Я не могу остановить машину или развернуться, уже слишком поздно, он заметит, если я сделаю хоть что-то, кроме того, что продолжу ехать с постоянной скоростью.

Эта пытка приближается все ближе и ближе. Наши машины проедут мимо, между нами всего пара футов. Я не могу решить, посмотреть на его машину или держать глаза прямо перед собой.

Невозможно не смотреть.

К моему удивлению, я вижу своего брата Адриана за рулем, а Родион сидит на пассажирском сиденье. Они что-то вбивают в навигатор, поэтому не смотрят по сторонам, когда наши машины проезжают мимо.

Я сворачиваю на следующую подъездную дорожку, мое сердце бешено колотится о грудину.

Я знаю, где сейчас мой брат, но я, черт возьми, не знаю, как я собираюсь с ним разговаривать, когда рядом охотничья собака с дробовиком.

Я делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Затем, когда я думаю, что они достаточно далеко, чтобы не заметить, я выезжаю задним ходом и следую за ними.

Слежка за другой машиной действует на нервы. Если я подъеду слишком близко, они обязательно заметят. Но если я отстану, я потеряю их на следующем светофоре или когда они свернут за угол.

Если бы Родион был за рулем, он наверняка постоянно замечал бы BMW в зеркале заднего вида. К счастью, мой брат менее опытен и менее наблюдателен.

Почему Адриан за рулем, вопрос сам по себе. Озадаченная, я могу только следовать за ними, пока они направляются к Старому городу.

Наконец, Эскалейд подъезжает к бордюру. Я тоже останавливаюсь, пряча свою машину за фургоном доставки. Мне приходится перебраться на пассажирское сиденье, чтобы я могла видеть, что, черт возьми, происходит.

Родион выходит из Эскалейд, через плечо у него перекинута длинная черная прямоугольная сумка. Он начинает идти в сторону переулка между магазином и многоквартирным домом.

Я чувствую быстрое облегчение, теперь, когда Родиона нет, я могу подъехать к своему брату и попросить его остановиться. Если мы сможем поговорить наедине, я уверена, что смогу убедить его отказаться от того сумасбродного плана, который мой отец пытается составить после свадьбы.

Я откидываюсь на спинку сиденья, готовясь снова завести двигатель автомобиля.

Пока я не перевожу взгляд через улицу и не вижу нечто, от чего кровь застывает у меня в жилах.

Мы находимся прямо через дорогу от больницы Мидтаун.

Неро Галло находится в этой больнице, в отдельной палате на верхнем этаже. Он лежит в постели, оправляясь от шести пулевых ранений, практически беспомощный.

Я уверена, что Себастьян приставил к брату множество охранников.

Но я также уверена, что Родион намерен закончить начатое и убить Неро. Иначе зачем бы ему быть здесь?

Машина Адриана отъезжает от обочины. Если я собираюсь последовать за братом, я должна сделать это сейчас. Это мой шанс поговорить с ним.

Если я сделаю это... я оставлю Неро на милость Родиона. И у Родиона нет никакого гребаного милосердия.

Прежде чем я окончательно принимаю решение, я толкаю пассажирскую дверь и выпрыгиваю из машины. Я спешу по переулку, следуя в том направлении, в котором исчез Родион.

На мгновение я в замешательстве, не видя, в какую сторону он пошел. Это длинный переулок. Он не должен был исчезнуть так быстро. Может быть, он начал бежать, как только скрылся из виду?

Я собираюсь сама побежать по переулку, думая, что он уже завернул за угол, но затем я слышу шаркающий звук над головой. Глядя вверх, я могу разглядеть темную, громоздкую фигуру Родиона, взбирающегося по пожарной лестнице жилого дома.

Черт. Он поднимается на крышу.

Пожарная лестница частично убрана. Я должна подпрыгнуть как можно выше, чтобы ухватиться за лестницу, а затем подтянуться. Если бы я не была такой высокой, я бы вообще не смогла бы до нее дотянуться.

Я стараюсь свести свое ворчание к минимуму, чтобы Родион меня не услышал. Я жду, пока он полностью поднимется, прежде чем начать взбираться по шаткой, дребезжащей лестнице. Если он посмотрит вниз и увидит меня, мне крышка.

С каждым этажом, на который я поднимаюсь, мои руки становятся все более и более потными. Здание должно быть двадцатиэтажным. Мне совсем не нравится быть здесь, наверху, ни капельки. Было достаточно плохо находиться на колесе обозрения или в стеклянной комнате, но, по крайней мере, это были закрытые пространства. Перила пожарной лестницы едва доходят мне до пояса. Я с ужасом осознаю, как легко было бы перевалиться через тонкий металлический край.

Я стараюсь не смотреть вниз, когда тротуар все дальше от меня. Я стараюсь не чувствовать дуновения ветра здесь, наверху, или не замечать, какими близкими кажутся облака над головой.

Я выглядываю на крышу, пытаясь увидеть, куда делся Родион. Через мгновение я замечаю его на дальней стороне здания, устанавливающего какое-то устройство типа треноги.

У меня пересыхает во рту, как в пустыне, когда он достает снайперскую винтовку из своей сумки. Родион планирует застрелить Неро Галло через окно его больницы.

В отчаянии я подумываю о том, чтобы сбежать обратно по пожарной лестнице, чтобы найти телефон и позвонить кому-нибудь: в полицию или Себастьяну. Но я уже знаю, насколько это было бы бесполезно. Неро будет мертв задолго до того, как кто-нибудь доберется сюда.

Единственный человек, который может ему помочь — это я.

Я даже не хочу подниматься на крышу. Все мое тело кричит мне не делать этого.

Крыша плоская и открытая, с бетонным выступом высотой всего в два фута по периметру. Нет ни стен, ни перил, ничего, что помешало бы мне оступиться и упасть с края. Из здания внизу торчит пара вентиляционных люков, но в остальном здесь ничего нет.

Ну... почти ничего. Здание старое и в плохом состоянии. В нескольких местах она рушится. В ближайшем ко мне углу я вижу незакрепленный кусок бетона размером с кирпич. Я подкрадываюсь к нему, стараясь двигаться бесшумно, мои глаза прикованы к Родиону, когда он устанавливает снайперскую винтовку на штатив.

Я также пытаюсь не спугнуть голубей, находящихся по крыше. Их воркование и порхание помогают скрыть шум, издаваемый мной. За это я благодарна. Но если я обращу их в бегство, Родион обязательно обернется.

Я тихонько высвобождаю кусок бетона. В моих руках он тяжелый, но я хотела бы, чтобы он был больше. Родион — зверь. У меня будет только один шанс одолеть его.

Сейчас он лежит на животе, вглядываясь в прицел винтовки. Он смотрит через дорогу. Слишком далеко, чтобы я могла видеть, но я могу просто представить Неро Галло, лежащего в своей постели, бледного и неподвижного. Может быть, с Камиллой рядом с ним.

Возможно, она держит его за руку. Совершенно не подозревая, что в любой момент голова ее возлюбленного может исчезнуть в кровавом тумане.

Я подкрадываюсь все ближе и ближе к массивной фигуре Родиона. В любой момент мой ботинок мог бы раздавить камешек или осколок стекла, и Родион мог обернуться.

К счастью, он погружен в настройку винтовки, еще раз проверяя прицел и сжимая палец на спусковом крючке.

Я так близко, что чувствую затхлый запах сигарет от его одежды и его отвратительного одеколона. Я крепко сжимаю бетон обеими руками, поднимая его, готовясь обрушить на его затылок.

В этот момент один из голубей взлетает с крыши, оглушительно хлопая крыльями. Возможно, что-то его напугало. Может быть, он просто хотел видеть меня мертвой.

Родион резко поворачивает голову. Он сверлит меня своим опухшим, налитым кровью взглядом. Я все равно пытаюсь размозжить ему голову, но он откатывается от меня, и бетон лишь слегка ударяет его по плечу. Даже близко недостаточно, чтобы вывести его из строя. Тем временем я теряю равновесие от силы своего удара.

Я спотыкаюсь, пытаясь вместо этого схватить снайперскую винтовку. Думаю, может быть, я смогу застрелить его с близкого расстояния. Оружие тяжелее, чем я ожидала, громоздкое и неуклюжее. Родион вскочил на ноги. Он легко вырывает ее у меня из рук, дергая так сильно, что чуть не ломает мне пальцы.

Вместо того, чтобы направить ее на меня, он отбрасывает ее в сторону. Его рот слегка приоткрыт, показывая темную пустоту внутри. Он не издает ни звука, но, судя по форме его губ, это почти похоже на смех.

Он кружит вокруг меня, наполовину пригнувшись, провоцируя меня сделать шаг.

Я знаю, что я обречена. Родион больше меня и сильнее. Он знает, как сражаться, а я нет. Он делает ложный выпад в мою сторону. Когда я отступаю назад, пытаясь убежать от него, его рот снова открывается, и он издает тихий пыхтящий звук, который, я уверена, является его версией смеха.

Его темные глаза блестят, а круглое уродливое лицо покраснело от солнца и напряжения, вызванного восхождением сюда. Он поднимает большую, покрытую шрамами руку, маня меня, провоцируя напасть на него.

Вместо этого я ныряю за упавшим куском бетона и поднимаю его. Я бросаю его в него так сильно, как только могу, пытаясь выбить ему зубы. Он легко отбивает его и затем бросается на меня.

Мне удается на дюйм высвободиться из его рук, но он хватает меня за конский хвост и дергает назад. Я бью его по лицу так сильно, как только могу. Это как удар кулаком по мешку с песком. Кажется, он едва замечает удар. Вместо этого, его поросячьи глазки сверкают, он отводит кулак назад и ударяет меня в плечо, прямо в то место, куда меня подстрелили.

Он даже не ударил меня в полную силу, но боль взрывная, ослепляющая. Я падаю на землю, задыхаясь, моя правая рука зажимает место, которое превратилось в пылающий шар агонии. Я почувствовала, как разошлись швы, и я уверена, что у меня снова идет кровь.

Родион хватает меня за горло и снова поднимает на ноги. Он отрывает меня от земли, слишком маленькие кроссовки Аиды болтаются, пока я беспомощно брыкаюсь. Родион начинает тащить меня к выступу.

Это мой худший кошмар: он собирается сбросить меня с крыши, и я ничего не могу сделать, чтобы остановить его. Я почувствую, как его руки разжимаются, я почувствую, что невесомо парю в воздухе, а затем с тошнотворной силой устремлюсь к неумолимому бетону.

Может быть, именно поэтому я всегда так боялась высоты.

Какая-то часть моего мозга заглянула в будущее и увидела, что именно так я умру.

Я цепляюсь за его руки, брыкаюсь и извиваюсь, но его рука сомкнута на моем горле. Мое зрение уже затуманивается, голова начинает кружиться и становиться легкой.

Я смотрю в его холодные, мертвые глаза и думаю, могу ли я что-нибудь сделать, чтобы заставить его остановиться.

Я перестаю царапать его руки. Вместо этого я подношу правую руку к лицу. Поднимаю два первых пальца и прикасаюсь ими ко лбу движением, похожим на салют.

Это один из знаков Родиона, тот, которым он называет моего отца.

Я никогда раньше не пользовалась его знаками. Никогда даже не признавалась, что я их знала.

Я вижу удивление в его глазах.

Он колеблется, и я снова делаю знак, как будто у меня есть для него сообщение. Послание от моего отца.

Он медленно опускает меня, ослабляя хватку на моем горле, чтобы я могла говорить.

— Мой отец говорит... — я хриплю, а затем притворно кашляю, чтобы выиграть время.

В тот момент, когда мои ноги касаются земли, я бросаюсь вперед и обхватываю его за спину. Мои руки сжимаются на рукоятке Беретты, заткнутой за пояс его брюк. Я выдергиваю ее и бросаюсь назад, когда кулак Родиона проносится в дюйме от моего носа.

Я нажимаю на предохранитель и направляю пистолет прямо ему в грудь. Я стреляю в него три раза подряд, отверстия от пуль исчезают в невыразительном пространстве его черной футболки.

Родион едва заметно вздрагивает. На мгновение я думаю, что он действительно непобедим. Я думаю, он продолжит наступать на меня, как Терминатор.

Поэтому я стреляю в него еще дважды. На этот раз он отшатывается назад, его колени натыкаются на бетонный барьер. Он очень тяжелый, его огромная масса сосредоточена в груди и плечах. Он заваливается назад, скатываясь с крыши на тротуар вниз.

Я все еще держу пистолет обеими руками, направляя его на то место, где он стоял мгновением раньше.

Мне приходится заставить себя опустить его, мое дыхание прерывистое и почти истеричное.

Мне не нравится находиться на этой крыше. Ни единой долбаной секунды.

Мне приходится ползти обратно к пожарной лестнице, потому что я слишком слаба, чтобы идти.

Спуск вниз — едва ли не худшая часть из всего. Меня трясет так сильно, что шаткая металлическая конструкция не перестает дребезжать подо мной. Я продолжаю думать, что если я посмотрю вниз, то увижу Родиона, ожидающего внизу, окровавленного и хромающего, но все еще каким-то образом живого, как монстр из фильма ужасов.

Я не смогла заставить себя заглянуть через бетонный барьер, чтобы увидеть его изломанное тело на улице. Однако я услышала визг шин и крики людей, которые видели, как он приземлился.

Я все еще слышу крики, когда наконец спрыгиваю с пожарной лестницы. Вой сирены, далекий и приближающийся.

Я бегу обратно к BMW Энцо, мои колени дрожат подо мной.

Я сделала это. Я спасла Неро.

Но я понятия не имею, куда делся Адриан.

29. Себастьян

Я встречаюсь с Миколашем, чтобы он мог перевести текстовые сообщения, приходящие на телефон Вейла. Он читает по-русски и по-польски, и быстро просматривает их, на его губах играет тонкая улыбка.

— Они, блять, сходят с ума, — говорит он. — Пишут Вейлу, чтобы он ответил на звонок. Затем они перестали, должно быть, поняли, что он мертв.

— Сначала они написали что-нибудь полезное?

— Они сказали, чтобы он пришел на улицу Бонд, — говорит Мико, приподнимая одну светлую бровь. — Что на улице Бонд?

— Скорее всего, тайник с оружием. Я предполагаю, что они планируют нанести ответный удар, напав на застройку Южного Берега.

— Тогда, может быть, нам поехать на Южный Берег? — говорит Мико.

— Нет, если мы сможем достать их на улице Бонд, — говорю я.

Прошло всего пятнадцать минут с момента их последнего сообщения. Я думаю, что есть хороший шанс, что они все еще вооружаются, и я бы предпочел перенести битву на их склад, а не на самое дорогое достояние моей семьи.

Конечно же, когда мы подъезжаем к улице Бонд, мы видим два черных внедорожника, припаркованных перед грязным кирпичным зданием.

— Ты хочешь подождать, пока они выйдут? — я говорю Миколашу.

Он качает головой.

— Тогда они будут полностью вооружены.

— Возможно, они уже там вооружены.

— Может быть, оружием, — говорит Мико. — Но не этим.

Он открывает багажник своего Range Rover и роется в нем. Через мгновение он достает противогаз и бросает его мне.

Я ухмыляюсь, натягивая маску на голову. Миколаш тоже надевает. Он выглядит достаточно жутко при обычных обстоятельствах, не говоря уже о его льдисто-голубых глазах, смотрящих сквозь тонированные стекла, нижняя половина его худощавого лица закрыта двойными фильтрами, как будто он какой-то апокалиптический доктор чумы.

Он передает еще две маски своим braterstwo.

— А как насчет меня? — спрашивает высокий темноволосый солдат. Если я правильно помню, его зовут Марсель.

— Задержи дыхание, — говорит Мико. — Это все, что у меня есть.

— Я войду, ты прикрой заднюю дверь, — говорит его товарищ, натягивая на голову свою собственную маску.

Braterstwo Миколаша обходит склад сзади, а мы с ним подходим спереди.

— Готов? — говорит он.

Я киваю.

Отводя руку назад, он выдергивает чеку из первого баллончика со слезоточивым газом и швыряет его в ближайшее окно. Он описал аккуратную дугу, пробив стекло и упав внутрь. Я бросаю свой в окно с противоположной стороны двери.

Я слышу шипение газа, затем испуганные крики и бегство. Слишком поздно, крики переходят в отрывистый кашель и лающий звук рвоты. Один из Братвы полностью теряет голову, стреляя вслепую в дым.

Люди Енина в панике выбегают из дверей со всех сторон, кашляя и спотыкаясь. Поймать их — детская забава. Я искал Родиона, но вместо этого я замечаю безошибочно узнаваемую белокурую голову Адриана Енина. Его бледное лицо раскраснелось, глаза налиты кровью и текут. Он все равно пытается бороться со мной, пока Миколаш не выбивает его ноги, хватая за волосы и откидывая голову назад, чтобы он мог приставить нож к его горлу.

— Садись в гребаную машину, — шипит Мико.

С точки зрения заложников, это лучший приз, чем Родион, которого я бы убил на месте.

Я звоню Енину по телефону Вейла.

Телефон звонит несколько раз, прежде чем он берет трубку.

— Я предполагаю, что мне звонит не труп, — говорит он.

— Пока нет, — отвечаю я. — У меня твой сын.

На другом конце провода тишина, пока Енин обдумывает это.

— Полагаю, ты хочешь, чтобы я сдался, — лениво говорит он.

— Нет, — огрызаюсь я. — Думаю, к настоящему времени я знаю тебя лучше. Я просто хочу встретиться. Лицом к лицу.

Снова тишина. Затем Енин говорит:

— Ты знаешь прерию Мидевин?

— Да, — говорю я.

— Приходи туда через два часа. Там уединенно, тихо, широко открыто, без прикрытий, так что мы оба можем иметь определенный уровень... доверия. Ты приведешь своих людей. Я приведу своих. Мы поговорим. Или, если вы решительно настроены... на что-то менее вежливое.

Он вешает трубку, даже не спросив о состоянии своего сына.

Я смотрю на Адриана, связанного на заднем сиденье.

— Я не думаю, что он заботится о том, чтобы вернуть тебя живым, — говорю я.

Адриан яростно смотрит на меня, не в силах говорить из-за кляпа во рту.

Его глаза очень похожи на глаза Елены. Я чувствую себя виноватым из-за того, что они нацелены на меня, поэтому я снова поворачиваюсь.

Миколаш наблюдает за мной, все еще в противогазе, потому что слезоточивый газ пропитал одежду Адриана и все еще вытекает в машине. Это обжигает мне глаза.

Он проверяет, достаточно ли я глуп, чтобы поверить Енину.

Я был таким раньше. Но каким бы идиотом я ни был, по крайней мере, я быстро учусь.

— Забавно, что он хочет встретиться через два часа, — говорю я.

— Да, — ворчит Миколаш. — Звучит чертовски похоже на отвлекающий маневр.

Я беру свой собственный телефон и звоню Грете. Она отвечает почти сразу, и ее голос звучит немного взволнованно. Я не утруждаю себя вопросом, в чем проблема.

— Освободи Елену, — говорю я ей. — И убирайтесь из дома. Отправляйтесь на конспиративную квартиру в…

Она прерывает меня.

— Елены здесь нет. Она сбежала из камеры. Она ушла.

Я бросаю быстрый взгляд на Адриана, затем прижимаю телефон ближе к уху.

— Как это произошло? — я шиплю.

— Там была наклейка на... неважно, — говорит она. — Неважно, как это произошло. Это было нелепо, в первую очередь запереть ее! Теперь она...

У меня нет времени выслушивать ругань Греты.

— Не обращай на это внимания, — огрызаюсь я. — Убирайся из дома сейчас же. Не останавливайся, чтобы собрать вещи. Просто уходи. Ты обещаешь мне, Грета?

— Да, — говорит она, звуча слегка испуганно.

— Отправляйся на конспиративную квартиру и оставайся там, пока я не позвоню тебе снова.

— Тебе следует отправиться туда самому! — Грета плачет.

— Я приду, — говорю я ей. — Чтобы забрать тебя позже. После того, как все будет сделано.

Она издает раздраженный звук, который точно показывает, что она думает об этом обещании.

Я вешаю трубку.

Мико все еще наблюдает за мной.

— Я так понимаю, мы не собираемся в прерию.

— Нет, — говорю я. — Енин хочет уничтожить мою семью от корня до листа. Он хочет опозорить нас и уничтожить. А больше всего он хочет причинить нам боль. Мы прожили в этом доме сто лет. Больше, чем наш бизнес или наши активы, он хочет уничтожить наш дом.

— Ты уверен? — Мико говорит.

Я пожимаю плечами.

— Нет. Но если мы хотим выманить его... это может стать идеальной приманкой.

30. Елена

Я понятия не имею, как найти моего брата. И понятия не имею, как найти Себастьяна.

Но есть один человек, которого я могу довольно легко найти: Аида Галло.

Полагаю, теперь мне следует называть ее Аидой Гриффин.

Из того, что рассказал мне Себастьян, она редко покидает своего мужа.

И Каллум Гриффин проводит большую часть своего времени в центре города в офисе.

Поэтому вот куда я еду, за рулем BMW Энцо Галло. Я паркуюсь в нескольких кварталах от мэрии, не желая, чтобы Аида испытала неприятный шок, увидев машину своего отца, припаркованную у входа.

Себастьян сказал мне, что Аида работает неполный рабочий день в офисе Каллума, якобы в качестве его помощника, но на самом деле выступает посредником в некоторых из его самых важных сделок через свои связи с другими влиятельными итальянскими семьями.

Я ожидаю встретить ее внутри, вероятно, одетую в шикарную деловую одежду, как на благотворительном аукционе. Поэтому я едва обращаю внимание на женщину, толкающую модную коляску к ступеням мэрии. В спешке я чуть не врезаюсь в нее.

— О! Извините! — я говорю.

Женщина озадаченно оглядывает меня с головы до ног.

— Это моя майка?

— Боже мой, Аида!

— Во плоти, — говорит она. — Я задавалась вопросом, куда ты подевалась... Себастьян был странно уклончив в этой теме.

— Это потому, что он запер меня под гаражом.

— Хм. Извращенно, — говорит Аида.

Трудно прочесть выражение ее лица. Кажется, что в этих серых глазах промелькнула целая гамма эмоций, подобно грозовым тучам, уносящимся под порывами ветра. В ней, конечно, нет того безграничного веселья, которое я наблюдала на аукционе. На ее губах нет и намека на улыбку.

— Аида... — говорю я. — Мне очень, очень жаль твоего отца.

Ее подбородок дрожит, но она снова проясняет выражение лица одним безжалостным движением головы.

— Это была не твоя вина, — говорит она.

— Это... что?

— Я видела тебя в ночь аукциона. Если только ты не Мерил Стрип... Я почти уверена, что ты по уши влюблена в моего брата.

У меня отвисает челюсть. Все, что я слышала об Аиде, это то, что она — чистый огонь. Последнее, чего я ожидала от нее — это прощения.

— Я тоже дочь мафии, — говорит она. — Я знаю, как мало власти у тебя в твоей собственной жизни... пока ты не вырвешь ее из рук мужчины.

Ребенок в коляске издает громкий и сердитый вопль.

Я вглядываюсь в него, пораженная копной черных кудрей и яростным выражением лица. Его серые глаза такие же свирепые, как у Аиды, поразительные по сравнению с его гладким, пухлым лицом.

— Он очень похож на тебя, — говорю я с удивлением.

— Я думаю, у него характер похуже, если это возможно, — смеется Аида. — Бедный Кэл.

— Как его зовут? — я спрашиваю.

— Майлз.

Когда я смотрю на ребенка, я испытываю странный прилив эмоций. Я никогда особенно не хотела ребенка. Я чувствовала, что едва прожила свою собственную жизнь. Но мысль о том, чтобы иметь такого ребенка, с мягкими темными кудрями, как у Себастьяна, и, может быть, с его осенне-карими глазами…

Я не знала, что ты можешь захотеть чего-то так внезапно и так сильно.

— Аида, — говорю я в спешке. — Себастьян ушел этим утром. Я почти уверена, что он в каком-то буйстве мести. Я не знаю, где он... но я беспокоюсь.

Аида хмурится, на мгновение выглядя такой же свирепой, как ее ребенок.

— Из моего последнего разговора с Себастьяном у меня сложилось впечатление, что он собирался остыть, чтобы Неро мог выздороветь, а мы могли похоронить отца... Потом мы бы все пересмотрели.

Я беспомощно качаю головой.

— Я не думаю, что это то, что он делает, — говорю я.

Аида достает телефон из сумочки и набирает номер, предположительно Себастьяна. Она ждет, телефон звонит несколько раз. Затем, как раз в тот момент, когда она собирается повесить трубку, кто-то отвечает.

— Сейчас не лучшее время, Аида.

Я расслабляюсь от облегчения. Я едва слышу слова, поскольку Аида не на громкой связи, но я бы узнала голос Себа где угодно. Он жив, и, похоже, находится в относительно хорошем состоянии.

— О, не так ли? — Аида резко говорит. — Это потому, что ты пытаешься развязать полномасштабную войну в одиночку?

Пауза, затем Себастьян говорит:

— Я справлюсь с этим. И я не сам по себе, Мико со мной.

— Почему ты не позвонил мне?

Себ вздыхает.

— Ты скоро станешь первой леди города. Это была моя ошибка. Я тот, кто собирается это исправить.

У меня сводит живот. Было ли соглашение с моим отцом ошибкой? Или это была только... я?

— Где ты? — Аида требует.

— Я дома, — говорит Себастьян. — Но не приходи сюда, Аида. Если хочешь помочь, иди и позаботься о Неро. Сегодня вечером у него еще одна операция, ты могла бы дать Камилле передышку...

— Себ, я не ...

— Мне нужно идти, — прерывает он. И заканчивает разговор.

— Черт возьми, — шипит Аида, засовывая телефон обратно в сумку.

— Он дома? — говорю я, убедившись, что не ослышалась.

— Да, — кивает Аида.

— Тогда я туда и направляюсь, — говорю я, разворачиваясь, чтобы уйти.

— Подожди, — говорит Аида. — Давай возьмем и Кэла.

Я чувствую напряжение и тревогу, желая вернуться к Себастьяну как можно быстрее, но я вижу пользу в том, что Каллум Гриффин также будет с нами. Несмотря на то, что он нацелился на пост мэра, он все еще отпрыск ирландской мафии. Он не мелкий политик. Он — сила, с которой нужно считаться.

Когда мы поднимаемся по ступенькам в мэрию, я приподнимаю переднюю часть коляски, чтобы Аида могла поднять Майлза, не обходя до самого пандуса для инвалидных колясок.

Несколько человек кивают или машут Аиде, очевидно, узнавая ее. В основном на меня косятся, потому что, хотя она одета в шикарный брючный костюм, я все еще одета в потрепанные Converse, пижамные штаны и рваную футболку. Что еще хуже, мое плечо снова кровоточит, и кровь просачивается сквозь повязку, пятная майку спереди.

— Знаешь, эти кеды однажды спасли мне жизнь, — загадочно говорит Аида. — Или, по крайней мере, один из них...

— Тогда они, должно быть, везучие, — говорю я. — Сегодня я сама была к смерти близка.

— Везучие, — говорит Аида. — Но не твоего размера.

Я хромаю, мои пальцы сжались и прижаты к передней части кед.

— У меня десятый размер, — признаю я.

— Восемь с половиной, — говорит Аида.

Мы добрались до офиса Каллума. Я придерживаю дверь для Аиды, чтобы она могла протолкнуть коляску. Секретарь в приемной вскакивает со словами:

— Добрый день, миссис Гриффин! Олдермен только что вернулся, он прямо там...

Она замолкает, заметив меня. Свидетельством ее воспитания является то, что она лишь на мгновение делает озадаченное лицо, прежде чем спросить:

— Могу я принести бутылку воды для кого-нибудь из вас?

— Да, пожалуйста, — говорю я с нетерпением.

После выброса адреналина ты испытываешь сильную жажду. Во рту у меня сухо, как от пыли.

Секретарша спешит за водой.

Тем временем Каллум Гриффин уже выходит из своего кабинета, услышав голос Аиды.

Он высокий, одет в строгий темный костюм, его каштановые волосы тщательно причесаны, а холодные голубые глаза оценивают ситуацию с первого взгляда. Он не выказывает удивления при виде меня, просто быстрый, анализирующий взгляд, а затем быстрое тиканье его мозга, когда он молниеносно складывает кусочки воедино.

Единственная эмоция, которую он выдает — это вспышка удовольствия при виде своей жены и сына. Он наклоняется, чтобы поцеловать Аиду в щеку, затем смотрит вниз на Майлза в коляске, его челюсть сжата от гордости.

— Как он сегодня? — он спрашивает Аиду.

— Ангел, конечно, — говорит Аида.

Каллум фыркает, ни на секунду не веря в это.

— Что ж, сейчас он не кричит, так что это уже что-то.

— Ему нравится выбираться из дома.

— Похоже, кто-то еще тоже сбежал из дома, — говорит Каллум, приподнимая бровь при виде моего наряда. — Елена Енина, я полагаю. Недавно сбежала от своего мужа?

— Вроде того, — говорю я. Чувствуя, как мое лицо краснеет под его холодным, прямым взглядом. — Я не пытаюсь сбежать, на самом деле, я хочу вернуться. Я думаю, Себастьяну нужна наша помощь...

— Наша помощь? — спрашивает Каллум, его тон становится еще более ледяным.

— Себ сражается с русскими, — говорит Аида.

— Звучит как будто без особого плана.

Аида смотрит ему в глаза, ее тело напряжено.

— Кэл, — тихо говорит она. — Они убили моего отца.

— Я знаю это, — говорит он. — И я бы сделал все, ЧТО УГОДНО, чтобы вернуть его тебе, Аида. Но это невозможно. Енин хочет кровавой бани. Себастьян, похоже, полон решимости дать ее ему.

Он делает паузу, глядя сверху вниз на свою жену. Теперь я вижу, что Каллум не такой бесстрастный, как я думала. На самом деле, ясно, что внутри него борются сразу несколько импульсов: его гнев из-за этой ситуации. Его желание дать своей жене то, что она хочет. И его страх перед тем, что произойдет, если он это сделает.

— Послушай, Аида, — говорит он, его голос на удивление нежен. — Возможно, Данте прав. Месть — удел людей, которые должны думать только о себе.

Он бросает многозначительный взгляд на Майлза, который, кажется, не замечает напряжения в комнате, он наконец перестал хмуриться и заснул в коляске.

Аида закусывает губу, разрываясь между своей верностью четырем разным мужчинам: ее мужу и сыну, с одной стороны, и ее отцу и брату — с другой.

На мгновение я думаю, что она согласится со своим мужем. Затем она сильно качает головой.

— Мы не можем оставить Себа в этом одного, — говорит она. — Ты в долгу перед ним, Каллумом, ты знаешь, что это так. И я тоже. Ночь, которая свела нас вместе, погубила его. Он никогда не винил меня. Он никогда не жаловался. И, кроме того, Кэл, Алексей Енин — гребаный психопат, без обид, Елена. Он придет за всеми нами. Если мы собираемся вступить во Вторую мировую войну, давай сделаем это сейчас, а не после Перл-Харбор.

Каллум хмурится.

— Не используй историю против меня, Аида.

— КЭЛ!

— Хорошо, хорошо! — он поднимает руки. — Мы поможем ему. Но мы должны отвезти Майлза в дом моих родителей…

— Очевидно.

— И на тебе жилет. И мы берем с собой мужчин.

— Разумно, — говорит Аида, пытаясь скрыть тот факт, что он согласился быстрее, чем она ожидала. У нее вид человека, у которого наготове было еще около восьми аргументов, если ее первый потерпит неудачу.

Секретарь торопливо возвращается в комнату, неся несколько разных бутылок воды.

— Простите! — задыхается она. — У нас в холодильнике осталась только минеральная, поэтому я сбегала в холл, чтобы взять еще немного Эвиан...

— Спасибо, — говорю я, забирая бутылку из ее рук. — Я возьму ее с собой.

31. Себастьян

Я стою в музыкальной комнате. С тех пор, как умерла моя мать, это место стало святыней в нашем доме. Часовня, самое священное место. Но, как я узнал в Русской православной церкви, священные места мало что значат.

Последний раз, когда я заходил сюда, был с Еленой.

Теперь я привязал ее брата к стулу в центре комнаты.

Несколько дней назад он был на моей свадьбе. Он надел кольцо мне на палец, планируя пустить пулю в голову всего несколько минут спустя.

Жизнь бесконечно удивительна. Для всех нас.

Я не потрудился заткнуть рот Адриану. Мне все равно, хочет ли он поговорить. Это ничего не изменит.

Он упрямо молчал, наблюдая за мной своими фиолетовыми глазами, которые так тревожно похожи на глаза его сестры.

Когда в комнате начинает меркнуть свет, его кожа выглядит бледной и обесцвеченной, как будто он уже мертв. Он неподвижен, как труп. Двигаются только его глаза, когда он следит за моим продвижением взад-вперед по комнате.

Двухчасовое перерыв, в течение которого я должен был встретиться с его отцом в прерии, почти истек. Енин не звонил и не писал Вейлу на телефон. Я и не ожидаю от него этого. Я ни на секунду не верю, что он прямо сейчас уезжает из города. На самом деле, я думаю, что в любой момент Миколаш позвонит мне, чтобы сказать, что бронированная машина Енина движется по моей улице.

На самом деле я думаю не о Енине.

Я думаю о Елене.

Куда она пошла, когда покинула мой дом? Почему она сбежала? Думала ли она, что я собираюсь причинить ей боль?

Прошлой ночью она отдалась мне полностью. Я думаю, для нее это было таким же катарсисом, как и для меня.

Но, возможно, она передумала этим утром.

Или, может быть, она думала, что я это сделал.

Я должен был поговорить с ней перед отъездом.

Проблема в этой неразрешимой дилемме, с которой ни она, ни я не смогли успешно справиться. Выживание каждой из наших семей зависит от уничтожения людей, которых любит другая. Никакие разговоры этого не изменят. И чем больше времени я провожу рядом с Еленой, тем больше мне невыносимо делать то, что должно быть сделано.

Хотел бы я сбежать с ней в тот день, когда встретил ее.

В игре победителей и проигравших единственным счастливым концом было вообще не играть.

Я смотрю в окно, на небо, окрашенное последними красками заката. Звезд пока нет.

Возможно, Адриан знает, куда ушла Елена. Он не скажет мне, если и знает.

Его голос поражает меня, когда он говорит после стольких часов молчания.

— Ты недооцениваешь моего отца, — говорит он.

Я смотрю на него, обдумывая это заявление.

— Не думаю, что понимаю, — говорю я, наконец.

— Он великолепен, — говорит Адриан. — И неумолим. Он — сила природы. Любой, кто пытался встать перед ним, был сметен.

— Поэтому ты предал Елену ради него? — я холодно спрашиваю Адриана.

Его лицо краснеет, и я вижу, как его руки натягивают веревку, удерживающую его запястья, связанные за спиной.

— Елена повернулась к нам спиной, — холодно говорит он. — Она доказала, что она именно такая, какой ее всегда называл мой отец — женщина с женской слабостью.

— У тебя и твоего отца мужское высокомерие.

— Финал покажет, было ли это высокомерием или точностью, — говорит Адриан.

Его использование слова финал потрясает меня.

— Ты играешь в шахматы? — я спрашиваю его.

— Конечно, играю, — холодно отвечает он. — Все лучшие мастера — русские.

Нелепое заявление, я мог бы спросить его:

— А как насчет Хосе Рауля Капабланки или Магнуса Карлсена?

Но это тот спор, который у нас возник бы, если бы мы сидели друг напротив друга в этой комнате, как шурины. Не как злейшие враги.

В другой жизни мы могли бы быть друзьями. Елена рассказала мне, что Адриан тоже спортсмен, что в школе он занимался боксом, фехтованием и гимнастикой, что ему нравится бегать и плавать. Она рассказала мне о его юморе и его доброте к ней.

Сейчас я ничего этого не вижу на его лице. Просто ненависть и жгучее желание завершить задачу, которую он не смог выполнить в православной церкви.

— Этот дом — настоящая дыра, — говорит Адриан. — И твой отец был наполовину маразматиком. Мы оказали вам услугу, убив его.

Он пытается вывести меня из себя. Может быть, потому что он не хочет, чтобы его использовали в качестве приманки против его отца. Может быть, он думает, что я достаточно глуп, чтобы развязать его, чтобы я мог лучше выбить из него дерьмо.

Чего он не понимает, так это того, что все мои дикие эмоции сгорели дотла. Я наконец-то следую совету моего отца — последнему, что он мне дал.

Играй финал, как машина.

Теперь я гребаный робот. Ничто не собьет меня с моего курса. Родион умирает. Енин умирает. Адриан умирает. На этот раз не будет никаких недомолвок. Прощения нет. Ни один враг не останется в живых, чтобы отомстить мне и моей семье.

Теперь в комнате почти полностью темно. Адриан выглядит расстроенным из-за того, что я даже не ответил на его насмешку.

— Интересно, почувствуешь ли ты печаль, когда я убью твоего отца у тебя на глазах, — говорю я ему. — Я почувствовал, когда ты выстрелил папе в лицо. Мой отец был хорошим человеком, и он любил меня. Я не думаю, что ты можешь сказать тоже самое. Ты можешь быть удивлен облегчением, которое охватит тебя. Если ты вообще будешь жив, чтобы увидеть, как это произойдет.

Адриан выглядит испуганным, и это придает ему юный вид.

Семя сочувствия пытается прорасти внутри меня. Я сокрушаю его сразу.

У меня в кармане жужжит телефон с текстовым сообщением от Миколаша:

Они приближаются.

Я возвращаюсь к окну, чтобы я смог увидеть три черных внедорожника, ползущих по Мейер-авеню, с бронированным автомобилем Енина в центре группы.

Музыкальная комната моей матери — одна из немногих комнат в доме, которая выходит окнами на улицу, не затененная массивными дубами и вязами, окружающими дом.

Я стою перед окном из цветного стекла от пола до потолка, почти такой же высоты, как я 6 футов 7 дюймов.

Затем я достаю телефон Вейла и набираю номер.

Через мгновение Енин отвечает. На самом деле он не говорит, просто берет трубку, молча слушая.

— Должно быть, у меня ужасная память, — говорю я, — потому что я думал, что мы встречаемся в Мидевине.

Два внедорожника подъезжают к обочине. Я смотрю, как люди Енина выпрыгивают, одетые в темную одежду, их лица закрыты масками с Хэллоуина. Я вижу маску Майкла Майерса, Слендермена, Пилы и Крика. В руках они сжимают темные цилиндрические предметы, которые я слишком хорошо узнаю. Я вздыхаю, зная, что будет дальше.

— Я бы не стал этого делать, — говорю я Енину.

С этими словами я включаю лампу рядом с окном, освещая комнату, в которой я нахожусь. Я не вижу Енина в его машине, но я знаю, что свет привлечет его внимание к моему окну. Он увидит, что я стою.

Тремя быстрыми шагами я хватаюсь за спинку стула Адриана и подтаскиваю его к окну. Теперь перед стеклом вырисовывается силуэт сына Енина, в то время как я стою сбоку от оконной рамы, защищенный от любого выстрела.

— У меня твой сын, — говорю я ему. — И твоя дочь тоже. — Эта часть — ложь, но я сомневаюсь, что Енин это знает. Куда бы Елена ни отправилась, это не возвращение к ее отцу. — Пожертвуешь ли ты ими обоими, чтобы отомстить?

— Мне всего шестьдесят, — говорит Енин с леденящим спокойствием. — Я могу завести еще.

В ответ на его невидимый сигнал его люди бросаются к моему дому. Я не вижу среди них массивной фигуры Родиона, но он должен быть здесь, возможно, в бронированной машине Енина. Енин ни за что не пришел бы на последний танец без своего лучшего лейтенанта.

Я остаюсь возле окна, наблюдаю.

Как я и надеялся... как я и предполагал... Енин вышел из своего броневика. Он не может удержаться. Он должен наблюдать за кульминацией своих усилий. Не через стекло, в открытую. Без защиты.

Там по меньшей мере дюжина солдат, в масках и с оружием. Они ломают входную дверь и бросают внутрь гранаты. Я слышу оглушительный грохот, и весь дом сотрясается на своем древнем каркасе.

На мне кевларовый жилет, но он не поможет ни от гранат, ни от обрушения всего строения. Я сразу же начинаю бежать к задней части дома.

— ПОДОЖДИ! — Адриан кричит мне вслед.

Я даже не оглядываюсь на него. Когда взрывается следующая граната, я слышу, как позади меня опрокидывается стул Адриана.

Я бегу к задней лестнице. Вместо того чтобы спуститься вниз, я поднимаюсь вверх, до самой крыши. Последние несколько часов я провел в доме моей семьи, в убежище моей матери. Теперь я иду к отцу.

Я бегу по крыше, под беседкой, увешанной виноградом, который созрел так сильно, что уже почти превратился в вино на лозах. Я вижу любимое кресло моего отца, рядом с маленьким столиком, где мы всегда ставили его шахматную доску. Его поношенный шерстяной плед по-прежнему аккуратно сложен на подушке.

Из окон внизу уже поднимается дым. Дом скрипит и стонет, когда древнее дерево поддается огромному жару огня.

Я слышу, как со всех сторон подо мной раздается стрельба. Миколаш и его люди атакуют солдат Енина, приближаясь с двух сторон, им помогают Боско Бьянки, Антонио Марино, Стефано, Зио и Таппо.

Тем не менее, нас немного меньше, поэтому я должен спуститься. Эта битва должна быть быстрой и решительной, пока не приехали копы. На этот раз Енин от меня не ускользнет.

Достигнув угла террасы, я перебираюсь на ветви древнего дуба, растущего рядом с домом. Я живу здесь всю жизнь, знаю дюжину разных мест, куда можно незаметно спуститься.

Я жду на одной из нижних веток, глядя вниз, пока не увижу человека в маске Пеннивайза. Он держит свой АК на плече, целясь в одного из людей Мико. Я падаю на него сверху, слыша сквозь резиновую маску приглушенный крик боли, когда под ним ломается нога.

Я достаю свой Глок и дважды стреляю ему в грудь. Он перестает стонать.

Дом моей семьи разгорается, как костер. Горит все: фотографии моих прабабушек и прадедушек в пыльных рамах. Постеры на стенах моей спальни. Пианино моей матери.

Я бы никогда не допустил этого, если бы мой отец был жив, это бы его убило. Но, как и Енин, я готов потерять то, что люблю, чтобы отомстить. Я пожертвовал произведением, которое имело для меня большую ценность, чтобы выманить его из машины.

И теперь я вижу его: он стоит на противоположной стороне улицы, скрестив руки на широкой груди, длинные седые волосы распущены по плечам, изрезанное лицо освещено светом костра.

Вдалеке я слышу вой сирен. У меня есть несколько минут, чтобы убить его. Только минуты.

Когда я начинаю бежать к нему, в доме что-то взрывается. От силы взрыва меня отбрасывает в сторону, куски свинцового стекла режут правую сторону моего лица и тела. Жар настолько силен, что он вырывается наружу, на улицу. Подняв глаза, я вижу, как Миколаш стреляет в лицо Пилы, затем достает нож с пояса, чтобы ударить Слендермена раз, два, три раза в живот, грудь и горло.

Миколаш двигается с потрясающей скоростью и грацией. Он словно танцует, жестокий и смертоносный аналог своей жены. Меньше чем за секунду он хватает Майкла Майерса за волосы и перерезает ему горло.

Это почти как если бы со мной был Неро. Неро всегда предпочитает ножи пистолетам.

Но у меня нет времени оценить все это. Я зациклился только на одном: на поседевшей голове моего врага на другой стороне улицы. Он сияет в отраженном свете факелов, как сам дьявол.

Я поднимаюсь с травы и бегу к нему, Глок по-прежнему зажат в руке.

Енин держит наготове двух своих самых больших охранников. Оба в масках, но ни один из них не похож на Родиона. Я в замешательстве гадаю, куда подевался его лейтенант. Я не могу представить, что Енин отправил бы его на какой-нибудь пустяк.

Я не могу не беспокоиться о Елене. Если бы у Родиона был выбор, куда идти, он бы нашел и притащил домой объект своего пристального внимания. Если бы он нашел Елену... если он, блять, даже прикоснется к ней...

Охранники Енина видят, что я иду. Они уже достали оружие. У того, что слева, рефлексы быстрее, но недостаточно быстро. Прежде чем он успевает прицелиться, я стреляю ему в шею и грудь. Его друг чуть более успешен. Он стреляет в меня, прежде чем я успеваю попасть ему между глаз. К сожалению для него, мой бронежилет прочнее, чем его пуля.

Но удар чертовски болезненный, и он выводит меня из равновесия. Это оказывается хорошо, потому что выстрел Енина проходит мимо, задевая мой бицепс, а не голову.

Не желая рисковать еще одним выстрелом, я наваливаюсь на него, сбивая его, как футболиста. Я отпускаю свой Глок и хватаю его руку с пистолетом обеими своими, многократно ударяя его запястьем о цемент, пока его Кольт не скрывается под броневиком.

Если в какой-то момент я и недооценил Енина, то только сейчас, в этот момент. Он 60-летний мужчина, на четыре дюйма ниже меня. Я должен быть в состоянии впечатать его в асфальт.

Но он обладает такой силой и стратегией, которые можно отточить только в боях. Он нападает на меня с яростью животного и точностью снайпера. Он ударяет меня в нос, затем локтем в горло. Затем он идет к своей настоящей цели: моему колену. Он обрушивает свою ногу на мою ранее разбитую коленную чашечку, прямо в самое уязвимое место.

Я словно перенесся во времени на пирс на берегу озера три года назад. Моя коленная чашечка разрывается еще раз, в сверхновой боли, которая стирает все сигналы через мои нервы. Я не могу ни двигаться, ни даже дышать. Все, что я могу, это кричать.

Енин пытается откатиться от меня, его голубые глаза сверкают триумфом. Он поднимается на ноги, то ли чтобы схватиться за пистолет, то ли чтобы ударить меня по лицу, я понятия не имею. Мой одурманенный болью мозг решает, что он пытается убежать, и что бы ни случилось, я не позволю этому случиться. Собрав все оставшиеся силы, я хватаю его за колени и рывком выдергиваю ноги из-под него, отчего он снова падает на асфальт. Затем я наваливаюсь на него сверху, не обращая внимания на агонию, когда осколки моей коленной чашечки скрежещут вместе.

Это уже не драка. Это гребаная бойня. Мы бьем, царапаем, ударяем друг друга ногами, сражаемся с такой жестокостью, что мне хочется кусать и рвать, оторвать ему пальцы и веки, уничтожить любую его часть, до которой я смогу дотянуться. Я нахожу эти ненавистные голубые глаза и впиваюсь в них большими пальцами, пытаясь ослепить его.

Этот человек дружески взял руку моего отца, а потом снес папе челюсть, так что я даже не смог опознать его лицо. Он украл последние годы жизни моего отца: наши последние совместные шахматные партии, последние возможности папы обнять внуков. У Енина никогда не будет возможности самому испытать эти удовольствия. Он не сможет позлорадствовать. Он не сможет победить. Я сотру его с лица земли, чтобы он больше никогда не почувствовал удовлетворения.

Енин силен, но я сильнее. Он жесток, но я чертов садист. Он умирает от рук монстра, которого создал.

Наши руки сомкнулись вокруг горла друг друга, и он сжимает его со всей силы. Я душу его в ответ с удвоенной силой, пока не слышу, как щелкают кости в его шее. Мои пальцы впиваются в его плоть, пока кровь не стекает вниз, и я продолжаю сдавливать его, пока единственный свет в его глазах — это искры горящего дома.

Только тогда я отпускаю его.

Но я еще не закончил.

Я перехожу дорогу, не обращая внимания на пули, летящие вокруг меня. Я хромаю, тяжело опираясь на рабочую ногу, волоча за собой кричащее колено.

Люди Миколаша все еще сражаются с последними солдатами Енина. Огонь бушует, а сирены все ближе. С хрустом шин по битому стеклу я слышу, как подъезжает еще одна машина. Кто-то выкрикивает мое имя.

Я продолжаю идти.

Я не вижу ничего, кроме огня. Я не чувствую ничего, кроме ярости.

Это еще не конец, пока Родион и Адриан не умрут.

Я ищу громоздкую фигуру молчаливого гиганта. Или белокурые волосы брата Елены.

Я чуть не наступаю на Адриана.

Он лежит в грязной, вытоптанной траве на лужайке перед домом. Его волосы уже совсем не светлые, потому что большая их часть выгорела. Вся правая сторона его лица и тела обуглена. Я вижу дымящиеся остатки веревки вокруг его левого запястья и кусок сломанного стула, к которому он был привязан.

Он смотрит на меня, один глаз опухший, закрытый, другой ясный и окрашенный в особый фиолетовый оттенок.

— Пожалуйста... — хрипит он.

Я осматриваюсь на землю. В дюжине ярдов от нас валяется брошенный автомат Калашникова. Я поднимаю его, хромая обратно к моему врагу еще раз.

Я направляю ствол прямо ему между глаз, мой палец сжимается на спусковом крючке.

— СЕБАСТЬЯН!!! — кричит кто-то.

Не кто-то.

Елена.

Я бы узнал ее голос где угодно.

Я застыл на месте. Каждый импульс моего мозга кричит мне убить Адриана, сделать это сейчас. Он бы застрелил меня, если бы ему снова представился шанс. Он застрелил бы любого, кого я люблю. Он может даже застрелить Елену.

Но как только Елена оказывается рядом со мной, мой мозг теряет контроль. Мое тело берет верх. Оно поворачивается к ней, без раздумий или выбора, как цветок, поворачивающийся к солнцу.

Она выглядит грязной, безумной, поцарапанной и избитой. В копоти, в разорванной и окровавленной одежде. И все же она так красива, что я едва могу это выносить.

Ее прекрасные глаза устремлены на мое лицо, наполненные слезами и мольбой ко мне.

— Пожалуйста, Себастьян, — умоляет она. — Пожалуйста, не убивай его... Я умоляю тебя. Пожалуйста, не надо.

Винтовка все еще направлена на ее брата.

Я поклялся себе, что не остановлюсь. Я поклялся, что буду машиной.

Но мое сердце трепещет, непроизвольно сжимаясь в груди, чем ближе Елена подходит ко мне.

— Пожалуйста, — шепчет она.

Я сгибаю пальцы, чтобы убедиться, что все еще контролирую свою руку.

Я мог бы застрелить Адриана, если бы захотел.

Но я больше не хочу. Вид Елены смыл последние остатки моей боли. Она вернулась. И не к Адриану, я вижу это по ее лицу. Она здесь ради меня.

Я бросаю винтовку на землю.

Со всхлипом Елена бросается на меня, почти сбивая с ног. Я рычу от боли.

— Ты в порядке? — Елена рыдает.

— Да, — говорю я. — А ты?

— Да.

Она крепко обнимает меня, с той же свирепостью, которую я видел в самый первый день, когда встретил ее. Она обнимает меня, как валькирия. Как будто она убила бы любого, кто попытался бы встать между нами.

Затем, когда она отпускает меня, она падает рядом со своим братом и кричит:

— Адриан!

Ее брат смотрит на нее, стиснув зубы от боли.

— Скорая помощь едет, — плачет Елена. — Держись...

— Это... это... — хмыкает Адриан.

— Что? — Елена говорит. — О чем ты говоришь?

— Твоя вина... — шипит Адриан. Он не смотрит на сестру с любовью или даже облегчением от того, что она все еще жива. Он смотрит на нее с чистой ненавистью.

Я вижу этот взгляд, и мне хочется схватить винтовку и убить его здесь и сейчас. Я не хочу, чтобы он был в машине скорой помощи или на больничной койке. Я не хочу, чтобы он выздоравливал, в то время как его разум все еще кипит от ярости на Елену.

Елена бросает на меня быстрый взгляд, как будто знает, о чем я думаю. Ее губы сжимаются, и она быстро качает головой.

Она этого не сделает. Она также не хочет, чтобы я это делал.

Мне это совсем не нравится. Это заставляет меня волноваться и бояться.

Но моя любовь к Елене сильнее моего беспокойства.

Кто-то хватает меня за плечо и разворачивает к себе.

— Себ! — Аида кричит. Ее лицо также покрыто полосами дыма, и она сжимает пистолет в свободной руке. Каллум находится рядом с ней, прикрывая ее на случай, если кто-нибудь попытается напасть на нее сзади. Двор усеян мертвыми русскими и, по крайней мере, двумя людьми Миколаша. Я вижу фигуру лицом вниз, которая похожа на Боско Бьянки.

Но стрельба прекратилась. Где-то рядом воют сирены, и я не думаю, что осталось с кем сражаться.

— Поехали! — Аида говорит.

— Где Миколаш? — я спрашиваю.

— Он уже уехал со своими людьми.

— Нам лучше сделать тоже самое, прямо сейчас, черт возьми, — говорит Каллум. — Или никакие взятки не помогут нам выбраться из этого дерьмового шторма.

Тяжело опираясь на Елену, я ковыляю, насколько могу, обратно к машине Каллума. Мы с Еленой садимся сзади, в то время как Каллум занимает водительское сиденье, а Аида садится на пассажирское.

Пока Каллум мчится прочь по улице, Аида бросает один опустошенный взгляд назад, на наш горящий дом. Зеркало заднего вида пестрит мигалками патрульных машин, пожарных машин и машин скорой помощи.

Я предполагаю, что они найдут Адриана со временем, но я надеюсь, что они этого не сделают.

32. Елена

Я прижимаюсь к Себастьяну на заднем сиденье машины. Его тяжелая, теплая рука на моих плечах, единственное, что сейчас удерживает меня в здравом уме.

Я не могу выбросить из головы образ моего брата, его красивое лицо так сильно сгорело с правой стороны, и, что еще хуже, ненависть в его глазах, когда он смотрел на меня. Я никогда, никогда, никогда бы не подумала, что мы с ним окажемся по разные стороны баррикад. Но это был последний поступок моего отца — вклиниться между нами, как он всегда пытался сделать, когда был жив.

Я видела его мертвое тело, лежащее на улице.

В отличие от Адриана, вид моего окровавленного и избитого отца не вызвал никакого сочувствия вообще. Я также не почувствовала облегчения, которого ожидала. Вместо этого мне захотелось закрыть книгу. Наконец-то ему пришел конец.

Я прижимаюсь лицом к плечу Себастьяна. От него пахнет дымом и кровью. Под этим я нахожу запах его кожи.

Он нежно гладит мои волосы, не заботясь о том, насколько они стали грязными или спутанными.

— Куда ты едешь? — он говорит Каллуму, когда машина делает поворот.

— В больницу, — говорит Кэл. — Неро скоро должен быть прооперирован. И, похоже, вам двоим тоже может понадобиться врач...

— Я в порядке, — упрямо говорит Себастьян. Я действительно сомневаюсь, что это так. Ему пришлось сильно опереться на меня, чтобы добраться до машины. Я думаю, у него снова повреждено колено.

Каллум отвозит нас в больницу Мидтаун. Он останавливается, сбитый с толку, когда видит, что вся дорога оцеплена.

— Что здесь происходит? — он говорит.

— Что- то на той стороне улицы... — говорит Аида, выглядывая из окна со стороны пассажира. — Я не могу увидеть, что...

— Кто-то упал с крыши того жилого комплекса, — говорю я им.

Они поворачиваются и уставляются на меня.

— Кто упал? — Требует Каллум.

— Родион, — говорю я, в основном обращаясь к Себу.

— Ро… как ты... — он смотрит на меня в замешательстве, а затем я вижу понимание и ужас на его лице. — Елена, — говорит он. — Ты была там, наверху?

Я киваю, внезапно обнаружив, что не могу говорить.

— Но как... почему ты...

Я вижу, как он переводит взгляд с жилого комплекса на больницу, прямо напротив, и я вижу, как краска отходит с его лица.

— Боже мой, — говорит он.

Мое сердце учащенно бьется, когда те моменты на крыше вспоминаются мне слишком красочно. Ощущение руки Родиона на моем горле, и мои ноги, болтающиеся в воздухе, когда он нес меня к выступу…

Каллум и Аида не могут так же хорошо сложить кусочки вместе.

— Кто такой Родион? — спрашивает Аида.

— Он старший лейтенант Енина, — объясняет Себастьян. — Он был здесь, чтобы убить Неро, не так ли?

— Да, — говорю я тихо.

— И ты остановила его? — Аида говорит.

— Ты спасла жизнь Неро, — говорит Себастьян, глядя на меня с изумлением.

— Я хотела последовать за Адрианом, — признаюсь я Себу. — Вот почему я ушла этим утром. Я надеялась найти брата до того, как... — Мне приходится подавить всхлип. — Прежде чем с ним что-нибудь могло случиться. Я надеялась, что смогу убедить его уйти. Отказаться от нашего отца.

Рот Себастьяна открыт. Я вижу, что он понимает решение, которое я приняла здесь, на этой улице, между моим братом и его. На этот раз я выбрала семью Себастьяна вместо своей собственной. Я сделала все, что могла, чтобы исправить свои ошибки. Но именно Адриан заплатил за это.

Себастьян обнимает меня и крепко прижимает к себе. Честно говоря, немного сильно, потому что мое плечо все еще горит и ноет там, где Родион ударил его, снова разорвав швы. Но мне все равно, я лучше почувствую боль, если она придет вместе с теплом его рук.

— Спасибо тебе, — говорит Себастьян мне на ухо.

— Как ты это сделала? — с любопытством спрашивает Аида. — Ты сбросила его с крыши? Ты застрелила его?

Видя, как я морщусь, Себастьян говорит:

— Оставь ее в покое, если она не хочет говорить об этом.

Я все еще чувствую, что чертовски многим обязана Аиде за то, что она так легко простила меня, поэтому я все равно отвечаю.

— Я застрелила его, — говорю я. — Но было близко. Это я чуть было не переступила через край.

Я вижу страх на лице Себастьяна. Он держит меня крепче, чем когда-либо, как будто драка на крыше — это то, от чего он все еще может защитить меня сейчас, а не что-то законченное и в прошлом.

— Я, блять, не могу в это поверить, — говорит он. — Я имею в виду, я думаю, что могу. Я видел тебя, когда ты злилась. Но, Господи Иисусе, Елена, он гребаный людоед...

— Это не был мой любимый полдень, — говорю я.

Когда мы входим в больницу, медсестра, судя по состоянию всех нас, сильно подозревает, что мы здесь просто, как посетители. Даже Каллум и Аида выглядят растрепанными и грязными, несмотря на то, что мы прибыли, когда бой почти закончился.

Медсестра неохотно выдает нам наши бейджики и позволяет подняться на верхний этаж. Двое людей Себастьяна охраняют лифт и коридор. Тот, что повыше, говорит Себу: — У него закончилась операция. Он в комнате с Камиллой.

Мы все спешим по коридору, стараясь вести себя тихо на случай, если Неро все еще спит.

Но когда мы заглядываем, он сидит в постели, бледный и худой, но на удивление бдительный.

— Почему вы все выглядите хуже, чем я? — говорит он.

— Енин мертв, — говорит Себ в качестве объяснения. — Он сжег дом дотла.

— Наш дом? — Неро говорит.

— Да, — кивает Себ. — Прости. Я вроде как позволил ему.

— Ну и черт, — говорит Неро.

Он звучит ошеломленным и недоверчивым, что я могу понять, поскольку этот дом принадлежал их семье сто лет. Удивительно, что то, что стояло так долго, может быть разрушено за считанные часы.

— Ты хотя бы переставил мои машины? — Неро спрашивает.

— Нет, — Себ морщится.

Неро сердито смотрит на него, и я вижу, что его характер все еще жив и здоров, каким бы слабым ни было его тело.

Камилла сжимает бедро Неро через постельное белье.

— Все в порядке, — говорит она. — Твои любимые в нашем магазине.

— Некоторые люди тоже погибли, — напоминает ему Каллум.

Неро пожимает плечами, почти не заботясь об этом.

— Люди более обычны, чем индейский скаутский мотоцикл 1930 года выпуска. — Но через мгновение любопытство берет верх над ним. — Кто мертв? — он спрашивает.

— Например, Боско Бьянки, — говорит Себ.

— Пфф, — Неро фыркает. — Он едва ли стоит прокладки.

Я притаилась в дверях, смущенная и думающая, что мне не следует быть здесь. Я сомневаюсь, что Неро хочет видеть меня, или Камилла тоже.

Прежде чем я успеваю придумать предлог, чтобы улизнуть, Неро смотрит на меня своими проницательными серыми глазами и говорит:

— Не будь такой дерганой, если твой отец мертв, мы все можем расслабиться.

— Мне действительно жаль... — начинаю я, но он отмахивается от меня.

— Ах, оставь это. Однако, чтобы ты знала, твоя свадьба была отстойной. Я рад, что купил тебе тостер только на два ломтика, а не на четыре.

Аида фыркает, и я вижу, что это идея Неро пошутить. Или, возможно, его представление о прощении. В любом случае, я соглашусь.

Камилла выглядит совершенно измученной за все часы, проведенные в больнице, но она улыбается, подпирая подбородок ладонью, прислонившись к кровати Неро. Она, очевидно, взволнована тем, что он полностью проснулся и говорит вот так, как, я полагаю, его обычное поведение.

— Мы не можем остаться надолго, — говорит Кэл. — Мы оставили Майлза в доме моих родителей.

— Если мы не вернемся, Имоджен, вероятно, купит ему еще двадцать нарядов и попытается подстричь его волосы, — говорит Аида.

— Это немного безумно, — говорит Кэл.

— Он малыш, — Аида закатывает глаза. — Просто радуйся, что он не лысый, как яйцо, каким ты был, пока тебе не исполнилось три года.

— Со временем все выросло, — говорит Кэл, смущенно потирая голову.

— В любом случае, всем пока, — говорит Аида, слегка маша нам рукой. — Рада, что ты жив, старший брат.

— Я тоже, — говорит Неро. Отвечая, он смотрит на Камиллу, а не на Аиду.

— Нам тоже лучше уйти, — говорит Себ.

Мы спускаемся обратно к лифту, пропуская Каллума и Аиду вперед, потому что мы с Себастьяном оба чопорные и медлительные. На выходе Себ подкупает ассистента, чтобы тот осмотрел мое плечо. За 600 долларов парень накладывает на рану еще пару швов, затем дает мне дополнительную дозу антибиотиков и пару упаковок обезболивающих.

Что бы он мне ни дал, это помогает почти немедленно. Я чувствую тепло и расслабленность, и боль в моем плече утихает до легкого покалывания. Себ проглатывает парочку сам, так что ему не придется так сильно опираться на меня, чтобы идти.

К тому времени, как мы проковыляли несколько кварталов от больницы, чтобы поймать Uber, где дорога больше не перекрыта, все огни в зданиях выглядят яркими и мерцающими. С озера дует ветерок, наполняя воздух запахом чистоты и свежести.

Себастьян обнимает меня одной рукой.

— Должны ли мы вернуться в нашу квартиру на машине? — он спрашивает меня.

Я даже не думала о том, куда мы пойдем. Очевидно, что мы не можем вернуться в семейный дом Себастьяна. Я бы ни за что на свете не пошла в дом своего отца. Поэтому имеет смысл, что мы отправимся туда, куда должны были отправиться сразу после нашей свадьбы: в прекрасный лофт, который мы с Себом выбрали вместе, когда еще ничего ужасного не произошло, когда наше будущее казалось светлым и многообещающим.

Я хочу отправиться туда сейчас, больше всего на свете.

Я хочу вернуть это чувство, что все будет хорошо. Что Себастьян и я сможем построить совместную жизнь, мы двое, и сделать ее такой, какой захотим.

Он пристально наблюдает за моим лицом.

Он не просто спрашивает, где нам сегодня спать. Он спрашивает, можем ли мы попробовать еще раз, можем ли мы попытаться воплотить эту мечту в реальность, вернуть поезд на рельсы.

— Да, — говорю я ему. — Мне больше нигде не хотелось бы быть.

Себастьян останавливается на тротуаре. Он хватает меня и целует.

Я чувствую вкус дыма на его губах. Это не неприятно.

Огонь не всегда означает смерть и разрушение. Иногда он убирает старые и прогнившие заросли, чтобы могло вырасти что-то новое.

Мы возвращаемся на Uber к нашему многоквартирному дому.

Кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как мы вместе выбирали это место и отправляли те немногие предметы мебели, которые успели приобрести.

Когда мы открываем дверь, внутри пахнет чистотой и новизной, но не Себастьяном и не мной. Это антисептик и анонимность, ни намека на его мыло или одеколон, ни на мою любимую марку кофейных зерен.

Я едва узнаю сверкающую современную кухню и широко открытую гостиную, где нет дивана, только красивое пианино, которое Энцо подарил мне в качестве последнего подарка.

Это еще не дом.

Но он будет. Очень скоро.

Каждый час, проведенный здесь, будет накладывать на это пространство отпечаток наших личностей. Мы будем смеяться и разговаривать здесь, создавая воспоминания и опыт.

— Я должен был перенести тебя через порог, — говорит Себ.

— Без обид, любовь моя, но ты едва ли можешь держать себя на ногах в данный момент, — говорю я.

— Не волнуйся, у меня еще много энергии, — говорит он с полуулыбкой. — В конце концов... технически у нас все еще медовый месяц.

Благодаря этой улыбке он снова выглядит мальчишкой и до смешного красивым. Он похож на человека, который пытался спасти меня от похитителя. На того, кто обыграл меня в бильярд и был слишком большим джентльменом, чтобы забрать свой приз.

Схватив его за руку, я тяну его в спальню.

Осторожно, нежно, мы снимаем друг с друга одежду. Мы вместе принимаем душ, по очереди оттирая кровь, грязь и дым с кожи друг друга. Трудно определить, что грязь, а что синяки. Каждый из нас порезан и избит до смешного, по всему телу.

Но это не имеет значения. Это все свидетельства того, через что мы прошли, чтобы быть вместе. В каком-то странном смысле это делает меня счастливой. Потому что если ничто из этого не может убить нас, если ничто из этого не может разлучить нас, то ничто не сможет.

Когда мы совершенно чистые и все еще слегка влажные, мы ложимся на кровать, на новые хрустящие простыни, на которых еще никто не спал.

Себастьян ложится на живот между моих ног. Он лижет мою киску длинными, медленными движениями. Его рот кажется невероятно теплым, а губы и язык мягкими, так как он только что побрился в душе.

Я прижимаюсь спиной к подушке, чувствуя, что плыву и плыву по течению, как будто я наполовину в этом мире, а наполовину вне его.

На днях мне нужен был грубый секс, я жаждала его, я не могла насытиться им. А сегодня мне нужна эта нежность, эта забота.

Себастьян всегда знает, что мне нужно. Кажется, он уже знает мое тело лучше, чем я сама. Он прикасается ко мне лучше, чем я могла бы прикоснуться сама, посылая всплеск за всплеском наслаждения вверх по животу и вниз по ногам.

Чем больше он прикасается ко мне, тем чувствительнее я становлюсь. Моя киска пульсирует. Я чувствую каждый миллиметр кожи, каждое нервное окончание, воспламеняющееся в ответ на его язык.

Ощущения достигают такого накала, что я едва осознаю это, когда начинаю кончать. Я погружаюсь в оргазм, глубокий, чувственный и, кажется, длящийся вечно.

Себастьян продолжает ласкать мой клитор, не ускоряясь и не замедляясь, просто затягивая кульминацию как можно дольше.

Когда все наконец закончилось, он забирается на меня сверху и входит в меня, его член уже твердый от возбуждения, вызванного тем, что он меня съел.

Я такая набухшая и чувствительная, что толчки дико интенсивные, несмотря на то, что он осторожен. Через несколько минут я понимаю, что наша поза слишком сильно давит на его колено, поэтому я забираюсь на него сверху, позволяя ему откинуться на подушки, пока я скачу на нем.

Лунный свет проникает сквозь тонкие занавески, подчеркивая каждую линию и изгиб лица Себастьяна. Его глаза кажутся скорее золотыми, чем карими, намеренные и серьезные, когда он смотрит на меня.

Я медленно вращаю бедрами, совершая длинные движения вверх и вниз по его члену. Он тянется вверх, чтобы погладить мою грудь, затем приподнимается с подушки, чтобы взять одну в рот и пососать, пока я скачу на нем.

Я думаю, что он может быть одержим моими сиськами, потому что он постоянно трогает или сосет их, пока мы трахаемся. Я, в свою очередь, становлюсь зависимой. Каждый раз, когда он это делает, они становятся все более чувствительными, и эти ощущения становятся связаны с тем, как хорошо его член чувствуется внутри меня.

Как и любой хороший спортсмен, Себастьян невероятно скоординирован. Он может одновременно сосать мои сиськи, трахать меня и ласкать пальцами мою задницу. Стимуляция стольких эрогенных зон одновременно — это, попросту говоря, феноменально.

Это заставляет все мое тело трепетать от удовольствия. Это делает меня жадной и пьяной от похоти. Я уже чувствую, как нарастает очередной оргазм. Я пытаюсь замедлить темп, чтобы подольше поскакать на нем, мне так хорошо, что я даже не хочу кончать, я просто хочу продолжать делать то, что мы делаем.

Но сдерживаться невозможно.

Я запрокидываю голову назад и кричу, моя киска плотно сжимается вокруг его члена, сжимая и разжимая каждый дюйм его члена.

Себастьян сильно сжимает мои бедра, его пальцы впиваются в мои ягодицы. Он всаживается в меня, его член извергается. Я с жадностью продолжаю скакать, желая, чтобы вся его сперма была внутри меня, до последней капли. Мне нравится, как его оргазм вызывает мой, а мой — его. Для каждого из нас нет ничего более эротичного, чем заставить другого человека кончить.

Когда мы кончаем, мы ложимся бок о бок на кровати, наши длинные ноги спутаны вместе, а мое лицо прижато к его шее. Каждый вдох наполняет мои легкие его запахом.

Сегодня был худший день в моей жизни в некоторых отношениях. В других — самый лучший.

Потому что я наконец-то дома со своим мужем. Мы впервые спим в нашей собственной постели.

Я надеюсь, что у нас будут еще тысячи таких ночей, пока мы не поседеем и не состаримся. Я надеюсь провести свою последнюю ночь на земле, завернувшись в его объятия.

Когда я засыпаю, Себастьян говорит: — Теперь это ты и я, Елена. Спасибо, что сегодня ты спасла моего брата. Но я хочу, чтобы ты знала... твоя безопасность для меня важнее, чем чья-либо еще. Я люблю тебя больше всех. Я буду любить тебя, защищать тебя и обожать тебя всю нашу жизнь. Я никогда не остановлюсь.

— Я больше никогда тебя не подведу, — говорю я ему. — Я никогда не буду эгоисткой или что-то скрывать от тебя. Ты для меня все, Себастьян. Я буду показывать тебе это каждую минуту каждого дня.

— Я знаю, что ты это сделаешь, — говорит он, нежно целуя меня в то место, где мое лицо соприкасается с ухом.

Я поднимаю подбородок, чтобы он мог поцеловать меня в губы.

33. Себастьян

Я просыпаюсь рядом со своей женой, в нашей новой кровати, в нашей новой квартире.

Даже после всего, что мы потеряли, я не могу не радоваться тому, что приобрел.

Елена — это подарок. Как и ночь на пирсе, когда мне разбили колено, ночь, когда я встретил Елену, стала поворотным моментом. Единичное событие, которое изменило ход моей жизни.

Я начинаю думать, что такие ночи — это хорошо.

Может быть, все-таки есть такая вещь, как судьба.

Потому что то, чего, как я думал, я хотел для себя, никогда не сделало бы меня таким счастливым, как сейчас.

Я выскальзываю из кровати, чтобы сходить за свежим кофе и круассанами из маленькой пекарни на первом этаже нашего здания. К тому времени, как я возвращаюсь, Елена только потягивается и шевелится в постели, ее серебристые светлые волосы волнистые от того, что она заснула, когда они были еще влажными.

Она открывает глаза и говорит: — Не ускользай, это заставляет меня нервничать.

Я протягиваю ей чашку кофе, говоря: — Больше не из-за чего нервничать.

Елена делает глоток своего напитка, ее лицо серьезно.

— Для нас это никогда не было правдой, не так ли?

Полагаю, она права. В нашем мире всегда есть другой враг. Всегда очередная угроза. Енин ушел. Но кто займет его место?

— Ты хочешь уйти? — я спрашиваю ее. — Поехать в Париж, как Данте? Или в Барселону, или Токио?

Елена обдумывает это, откусывая от круассана и медленно пережевывая. Наконец, она сглатывает и говорит: — Мне только начал нравиться Чикаго. Кроме того, Себастьян... мы те, кто мы есть. Ты никогда не хотел корону, но она пришла к тебе. Я никогда не хотела быть дочерью Братвы, но я убила Родиона, и я бы убила снова, если бы пришлось. Я хочу иметь выбор в своей жизни... но я не боюсь темной стороны себя. Я ненавидела это, когда думала, что разделена на две половины — добрую, как моя мать, и злую, как мой отец. Теперь я думаю... они обе — это просто я. И они всегда были такими.

Я думал о чем-то подобном. Я думал, что я хороший человек, пока внутри меня не щелкнул выключатель, и монстр вырвался на свободу.

Теперь я задаюсь вопросом, права ли Елена, если мы с ней просто оттенок серого. Интересно, могли бы мы чувствовать себя комфортно в обычной жизни, законопослушными и порядочными, никогда не используя эту другую часть себя.

— Сегодня я должен встретиться с Миколашем, — говорю я ей. — Ты хочешь пойти со мной?

— Да, — говорит Елена. — Я хочу повсюду быть с тобой.

Приняв душ и одевшись, мы подъезжаем к особняку на северной стороне города.

Елена с интересом смотрит на заросшие сады и готический дом.

— Какое странное место, — говорит она. — Такое темное и такое далекое от всего остального. Но здесь красиво...

— Я думаю, Мико и Несса любят быть одни.

Когда я стучу в дверь, вместо Нессы открывает экономка. Это симпатичная девушка с темными волосами и польским акцентом, как у Миколаша.

— Заходите, — вежливо говорит она. — Не хотите ли выпить?

— Только воду, пожалуйста, — говорю я.

Она приносит нам по стакану, пока мы ждем в той же официальной гостиной, что и в прошлый раз. Я вижу, что Елене хочется встать, чтобы рассмотреть все книги, картины и украшения, расставленные вдоль камина, большого и пустого. Но она не хочет показаться невежливой, поэтому пьет воду, позволяя глазам блуждать.

Через несколько минут входят Несса и Миколаш, рука об руку. Несса выглядит бледнее и тише, чем обычно. Она выглядит усталой, но довольной, как будто выполнила что-то трудное. Она одета в свободное платье вместо своей обычной танцевальной одежды.

Миколаш, напротив, выглядит счастливее, чем я когда-либо видел его. Он полон энергии.

— Мы встречаемся, как победители, — говорит он. — Надеюсь, это не обидит тебя, Елена, я сожалею о твоей потере.

— Спасибо, — тихо говорит Елена. — Мой отец не был потерей. Я сожалею только о моем брате.

— Но ведь он жив, не так ли? — говорит Миколаш.

— Да, — отвечает Елена, не предлагая больше информации.

Мы неоднократно звонили в больницу, чтобы узнать об Адриане. Он действительно жив, но отказывается от всех посетителей.

— Я надеюсь, что наше сотрудничество продолжится, — говорит мне Миколаш. — Насколько я понимаю, ты будешь исполнять обязанности Дона в Чикаго.

— Это еще не решено, — говорю я. — Данте не хочет этого, но Неро — следующий по старшинству.

— Каллум Гриффин сказал мне, что Неро не заинтересован в лидерстве, а только в контроле над инвестиционным подразделением бизнеса.

Мой желудок неприятно сжался внутри меня.

— Возможно, это так, — признаю я.

Миколаш смотрит на меня сверху вниз своими льдисто-голубыми глазами.

— Я узнаю босса, когда вижу его, — говорит он. — Давай не будем ждать формальностей, чтобы продолжить наше сотрудничество. Есть много вещей, которые я хочу сделать в ближайшие месяцы.

— Например? — спрашиваю я, любопытствуя, несмотря на себя.

— Дело не в том, что, — говорит Миколаш, улыбаясь во весь рот. — А в том, почему.

Он бросает взгляд на Нессу, сидящую рядом с ним на диване с подтянутыми под себя босыми ногами, ее щеки розовеют под легким налетом веснушек.

— Мико... — предостерегающе говорит она.

— Себастьян — старый друг, не так ли? — говорит он. — Мы можем рассказать ему.

— Ты просто хочешь рассказать всем, кому только можно, — смеется она. Повернувшись к Елене и ко мне, она говорит:

— У нас будет ребенок.

— Правда? Поздравляю! — я машинально бросаю взгляд на живот Нессы. Конечно, я вижу небольшую припухлость на ее стройной фигуре. — Когда вы должны родить?

— В феврале, — говорит Несса. — Еще рано. Наверное, нам пока не стоит никому говорить.

Она сурово смотрит на Мико, но в версии сурового взгляда Нессы слишком много тепла и обожания, чтобы наказывать мужа.

Я сомневаюсь, что Миколаша можно вернуть на землю в любом случае. Он явно очень рад, что Несса носит его ребенка.

Я счастлив за них обоих. Но я чувствую и что-то еще, то, в чем не хочу признаваться. Я смотрю на Елену. У нее странное выражение лица, как будто она только что подумала о чем-то, что ее озадачило. Она быстро стряхивает его и говорит: — Это так замечательно! Вы, должно быть, в восторге.

Мы остаемся еще полчаса или около того, Миколаш и я говорим о делах, Елена и Несса иногда присоединяются, а иногда ведут свой собственный разговор на другие темы.

Мико полон энергии и амбиций. Судьба улыбается ему.

Его оптимизм заразителен. Я уже был склонен чувствовать себя королем мира, когда Елена была рядом со мной, поддерживаемый Мико, я скоро сравняюсь с ним в амбициях и энтузиазме. Мы строим планы, которые еще месяц назад показались бы невозможными. Планы, которые наполовину мечта и наполовину безумие, но все равно, возможно, осуществимые.

Когда мы наконец уходим, я пожимаю руку Мико и говорю:

— Спасибо, что поддержал меня.

Глядя мне в глаза, он говорит: — Несса всегда высоко отзывалась о тебе. Я думаю, это будет началом долгой дружбы.

Несса обнимает Елену. Елена сначала выглядит испуганной, но потом обнимает ее в ответ, слегка улыбаясь.

— Я хочу прийти посмотреть на твое новое место, — говорит Несса.

— Приезжай в любое время, — тепло отвечает Елена.

Забираясь в машину, она говорит мне с удивленным видом: — Я никогда раньше никого не приглашала в гости. В доме моего отца я никогда не могла.

— Теперь ты можешь пригласить кого хочешь, — говорю я. — Только у нас нет мебели.

По дороге домой мы заезжаем в больницу, где Адриан лечится от ожогов. Я пытаюсь возразить медсестре, что Елена — единственная семья Адриана, но она отказывает нам без споров.

— Он очень ясно выразился. Он никого не хочет видеть.

Елена смотрит на меня, когда мы поворачиваемся, чтобы уйти, ее глаза мутные и обеспокоенные.

— Ты действительно думаешь, что он ненавидит меня?

— Я…

Я хочу сказать нет, но я не могу ей лгать. Я видел его лицо, когда он шипел на нее: — Это твоя вина.

— Я не думаю, что он сейчас в здравом уме, — говорю я ей.

Проблема в том, что я не знаю, временно это или нет. Не видя его, я не могу этого сказать.

Когда мы возвращаемся домой, Елена прилегла вздремнуть. Она выглядит такой же уставшей, как и Несса, измотанной событиями прошедшего дня.

34. Елена

Последующие недели проходят как в тумане.

Смерть моего отца и кровавая битва у дома Галло вызвали эпическую бурю в полиции Чикаго. Полиция уже расследовала массовое убийство в церкви, не требуется много детективной работы, чтобы связать воедино неудачную свадьбу, тела на лужайке Галло и обугленные остатки их дома.

Нам с Себастьяном приходится высиживать бесконечные консультации с юридическим советом Галло, а затем еще бесконечные полицейские допросы. Тем временем Себастьян платит королевский выкуп в виде взяток, а также полагается на все коллективное политическое давление, которое могут оказать Гриффины и Галло, чтобы все это прекратилось.

Это, вероятно, не сработало бы, если бы не почти полное отсутствие свидетелей.

Галло жили в Старом городе на протяжении многих поколений. Энцо Галло был важным человеком. Никто не хочет свидетельствовать против его сына.

Официальная история гласит, что мой отец убил Энцо в церкви, а затем пришел в дом Галло, чтобы сжечь его. Его убил Боско Бьянки, которого в свою очередь застрелил один из людей моего отца.

Винченцо Бьянки вполне готов пойти на это, но за определенную плату. Себастьян отдает ему спортивные ставки моего отца, хотя и оставляет себе половину денег, которые Миколаш перевел на его счет.

Остальные бизнесы Братвы передаются польской мафии. Миколаш полон планов по расширению, решив дать своему нерожденному ребенку жизнь, достойную, как он выражается, «самого прекрасного ребенка в мире».

Я сотни раз пыталась навестить или позвонить брату. Он не разрешает. Я думаю о боли, которую он, должно быть, испытывает, и о том, как он зол на то, что с ним произошло, и мне хочется плакать. Адриан не был тщеславным, но он очень гордился своей внешностью и своим успехом у женщин. Он счел бы уродство участью худшей, чем смерть.

Я не знаю, что с этим делать. И, честно говоря, я не могу сосредоточиться на этом, как обычно.

Сначала я была измотана, потом заболела. А потом я подтвердила мысль, которая пришла мне в голову в то утро, когда мы навестили Миколаша и Нессу.

Когда Несса объявила о своей беременности, у меня возникло странное осознание. Я вспомнила, что у меня не было месячных уже больше месяца.

Мы с Себастьяном не особо заботились о предохранении. Большинство раз, когда мы занимались сексом, это было спонтанно и в общественных местах, тайком, еще до свадьбы. Не самые удобные обстоятельства для презерватива. Потом была наша стычка в подвальной камере, когда осторожность была последним, о чем мы думали...

Так что, думаю, я не должна была удивляться. Наверное, я просто думала, что нужно гораздо больше «стараться», чтобы такое произошло.

Я сделала тест, не очень веря, что он будет положительным.

Двойная розовая линия появилась сразу же, яркая и четкая.

Я уронила тест в раковину, ошеломленная неуклюжестью.

Я понятия не имею, как отреагирует Себастьян. Часть меня боится, что он разозлится, ведь мы так быстро влюбились и поженились. Кажется, мне следовало быть немного осторожнее с этим следующим и самым постоянным шагом.

Одно я знаю точно: я не буду скрывать это от него ни на один день. Я обещала больше никогда этого не делать.

Итак, я жду в нашей пустой гостиной, сидя на скамейке у пианино, потому что у нас пока нет дивана. Я пытаюсь играть, чтобы отвлечься, но мои руки слишком напряжены и дрожат.

Я сажусь прямо, когда слышу звук его ключа в замке. Все, что я планировала сказать, кажется, вылетело из моей головы в одно мгновение.

Себастьян распахивает дверь, сначала довольный тем, что я жду его, а затем обеспокоенный, когда видит нервозность на моем лице.

— Что случилось? — спрашивает он.

— Ничего, — говорю я. — Или, я имею в виду, я не знаю, плохо ли это... это может быть хорошо...

— Что? — говорит он, полуулыбаясь и полузаботясь. — Ты в порядке?

— Я... беременна, вообще-то, — говорю я.

Он смотрит на меня мгновение, застыв от шока.

Затем он подхватывает меня на руки и кружит, что может сделать только мужчина его роста.

— Ты серьезно? — повторяет он снова и снова. — Ты уверена?

— Да, — смеюсь я. — Я очень уверена.

— Это самая лучшая новость, которую ты могла мне сообщить, — кричит он, и его лицо озаряется таким светом, какого я еще не видела. — Самое лучшее, что только может случиться.

— Правда?

— Да! Боже, я не могу в это поверить. Я так взволнован!

Он опускается на колени прямо там, в нашей гостиной, прижимая свое ухо к моему животу.

Я смеюсь.

— Ты не услышишь ничего, кроме урчания моего живота. Сейчас он размером с горошину.

— Когда мы пойдем к врачу? Я хочу его увидеть!

— Ты не знаешь, что это он!

— Мне все равно, кто это. Я хочу обоих. Это может быть и то, и другое, разве близнецы не передаются по наследству?

— Боже, надеюсь, что нет, — говорю я. — Один будет достаточно сумасшедшим.

Я чувствую укол грусти, представляя, что у меня будут близнецы, если Адриана не будет рядом, чтобы увидеть это. Он бы подумал, что это лучшая шутка — еще одна маленькая белокурая двойня, бегающая вокруг, борющаяся и дразнящая друг друга...

Я сильно тряхнула головой, чтобы избавиться от этой мысли. Я не думаю, что у меня будут близнецы. Я бы знала, если бы это было так. Когда я прижимаю руку к животу, я вижу там только одного ребенка.

Кроме того, мой ребенок все равно не будет блондином. Галло темные даже для итальянцев, а Себастьян — самый смуглый из всех. С того момента, как я увидела Майлза Галло, я знала, что любой мой ребенок будет похож на Себа. И это именно то, чего я хочу.

Счастье Себастьяна смывает мое беспокойство. Я хочу этого ребенка так же отчаянно, как и он. Семь месяцев кажется слишком долгим сроком до появления нашего ребенка, всего через месяц после ребенка Нессы. Они не будут кузенами по крови, но они будут двоюродными, или троюродными, или как хотите это называйте. Я рада, что мы с Нессой быстро становимся подругами, так что мне будет с кем поделиться этим опытом.

Аида в восторге, когда я ей об этом говорю.

— Это фантастика! — кричит она. — Я не думала, что у Майлза будут кузены на моей стороне. Меня так раздражало, что Данте увез Серену, прежде чем мы успели с ней познакомиться. Между нами будет всего год или два разницы в школе — это почти ничего!

Она оценивающе смотрит на меня сверху вниз.

— Ты еще совсем не проявляешь себя, — говорит она. — Тебе повезло, что ты такая высокая. К концу я выглядела огромной. И не позволяй никому уговаривать тебя рожать естественным путем — это чертовски ужасно! Принимай все лекарства!

Единственное неудобство, связанное с беременностью — это наш с Себастьяном запланированный медовый месяц в Европе. Меня слишком тошнит, чтобы я хотела гулять по Альпам.

Впрочем, это неважно. Наш лофт уже похож на отпуск, как самый красивый и спокойный побег. Я так счастлива там, где я есть, что не хочу никуда уезжать.

Мы с Себастьяном проводим все время, обставляя, украшая и убирая его, чтобы устроить вечеринку для Неро, когда он наконец-то выйдет из больницы.

Чтобы было смешно, Себастьян заказывает ему торт в форме гоночной машины, такой, какой обычно дарят детям на пятый день рождения.

После нескольких недель больничной еды Неро смотрит на торт так, словно это самая прекрасная вещь, которую он когда-либо видел.

— Мне нравится, — искренне говорит он. — Я хочу съесть его целиком.

— Он весь твой, — говорит Себ. — Это меньшее, что мы могли бы сделать.

— Чертовски верно, — говорит Неро, копаясь в торте своей вилкой, даже не отрезая кусочек.

— Не волнуйтесь, — говорит Грета. — Я принесла канноли для всех нас.

Она начинает передавать по кругу маленькие пирожные, искусно начиненные нужным количеством рикотты и посыпанные сахарной пудрой. Они выглядят так, будто их принесли из шикарной пекарни, но я уже достаточно хорошо знаю Грету, чтобы не ожидать от нее чего-то меньшего, чем домашняя выпечка.

Камилла сидит рядом со своим отцом, среднего роста, лысеющим, с темными волосами и глазами, с добрым лицом. Я помню, Себастьян говорил, что он механик, ответственный за обучение Камиллы ее премудростям обращения с машинами.

Он с интересом смотрит на канноли, затем откусывает кусочек.

— Боже мой, — говорит он, — я никогда не пробовал ничего вкуснее.

Грета краснеет от удовольствия.

— Это моя специальность, — скромно говорит она.

— Вы никогда не думали открыть пекарню? — говорит отец Камиллы. — Или кафе?

— О, нет. То есть, наверное, я думала об этом раз или два, но не серьезно...

— А стоило бы! Было бы преступлением оставить их только для себя...

Грета смеется и смущенно хлопает его по плечу, но я замечаю, что она садится с другой стороны от него, чтобы съесть свою канноли, и остаток ночи они проводят, разговаривая вместе.

Мы все выздоравливаем, медленно.

Себастьян снова ложится на операцию, чтобы вылечить колено. Он шутит, что они с Неро могут вместе ездить на физиотерапию. Неро потерял желчный пузырь и часть печени, но должен полностью восстановиться, если не считать шести явных и драматических шрамов на разных участках тела.

Даже Адриан в конце концов возвращается домой, в особняк, который снимал мой отец на улице Астор.

Я узнаю об этом от нашего двоюродного брата Гриши Лукина. Он звонит мне незадолго до Рождества и говорит: — Наконец-то Адриана отправили домой.

— Ты его видел? — спрашиваю я, мое сердце трепещет под ребрами. В ответ я чувствую еще одно небольшое движение, ниже моего пупка — ребенок пинается, как он всегда делает, когда я испытываю сильные эмоции.

В конце концов, он мальчик. Себастьян был прав, сканирование в двадцать недель это подтвердило.

— Нет, — говорит Гриша, и я почти слышу, как он качает головой по телефону. — Он никого не хочет видеть. Он закрылся в своем доме, с ним только медсестра.

— Какая медсестра?

— Он нанял ту, что из больницы, я думаю. Михаил рассказывал мне — красивая блондинка. Она работала в ожоговом отделении, а теперь ухаживает за Адрианом полный рабочий день. Михаил сказал, что он думает, что между ними что-то происходит.

— Романтические отношения? — удивленно спрашиваю я.

— Не знаю, — говорит Гриша. — Это только то, что Михаил мне сказал. Но ты же знаешь, что он чертова репа.

Странно, но эта мысль меня успокаивает. Я не хочу, чтобы Адриан был один. Если у него есть хотя бы один человек, которому он небезразличен, это гораздо лучше, чем никого.

— Кто она? — спрашиваю я Гришу.

— Да хрен его знает, — отвечает он. — Это все просто сплетни. Я сказал тебе только потому, что ты мне всегда больше всех нравилась. Моя маленькая Эльза.

Теперь я знаю, что он ухмыляется на другом конце линии. Обычно я говорю ему, чтобы он отвалил, но почему-то это прозвище меня уже не так сильно волнует.

— Спасибо, Гриша, — говорю я.

— Давай, — уговаривает он меня. — Спой для меня одну строчку...

Это слишком.

— Ни хрена подобного, — говорю я и кладу трубку.

Я сижу некоторое время, наблюдая, как за окном падают густые, пушистые снежинки.

Я вижу, как огни нашей елки отражаются на стекле. Мы с Себастьяном вместе выбирали ее и украшали. Потом мы сделали попкорн и посмотрели фильм, устроившись в обнимку на диване, который наконец-то доставили на прошлой неделе.

Такие простые удовольствия, и все же я не променяла бы их ни на что на свете. Это то, из чего состоит жизнь — крошечные моменты счастья, как огоньки на ниточке. Собери их вместе, и нет ничего более прекрасного.

Роясь в ящике с канцелярскими принадлежностями, я нахожу чистую рождественскую открытку с изображением оленя на лицевой стороне, стоящего в березовом лесу под звездным небом.

Мой брат сменил номер, и я знаю, что он не впустит меня, если я приду к нему домой. Но он может открыть открытку.

Я снова сажусь и пишу,

Дорогой Адриан,

Я слышала, что ты уже дома. Надеюсь, у тебя все хорошо. Гриша сказал мне, что за тобой ухаживает девушка, и я надеюсь, что это тоже правда.

Ты всегда хорошо заботился обо мне, когда я болела. Мне приходилось делать тоже самое для тебя после, по-моему, не было ни одной простуды или гриппа, который бы подхватил только один из нас.

Я скучаю по тебе. Мне так жаль, что так получилось. Я хочу, чтобы ты знал, я ничего не держу против тебя, и Себастьян тоже. Теперь все это в прошлом.

Надеюсь, ты позвонишь мне как-нибудь.

Ты знаешь, что я всегда буду любить тебя.

XOXO

Fasol

Я закрываю открытку и кладу ее в цветной конверт. Затем я запечатываю его и пишу адрес.

Я не ожидаю, что Адриан ответит.

Иногда нужно протянуть руку помощи. Даже если знаешь, что протягиваешь руку в пустоту.

Эпилог

Елена

18 лет спустя

Когда я возвращаюсь домой из продуктового магазина, на столе в прихожей лежит письмо.

Там мы с Себом храним всю нашу почту, по крайней мере, ту, которую захочет увидеть другой человек. Листовки и объявления отправляются в мусорное ведро. Фактическая корреспонденция кладется сюда.

Конечно, в наши дни ее не так много. Почти всегда это открытки с поздравлениями или благодарностями. Иногда официальное приглашение на вечеринку или благотворительный вечер.

Именно этого я ожидаю, когда беру в руки тяжелый конверт с дорогой грифельно-серой канцелярской обложкой. Только когда я переворачиваю его, я вижу печать.

Это старомодная корона, расположенная внутри арки из сдвоенных оливковых ветвей. Изображение было вдавлено в расплавленный воск, темно-малинового цвета, цвета засохшей крови.

Это так сильно пугает меня, что я чуть не роняю конверт обратно на стол. Но я заставляю себя сломать печать, просунув ноготь большого пальца под нее, открываю его и достаю два листа бумаги.

Письмо написано от руки аккуратным скорописным почерком.

Лео Галло,

Сообщаю вам, что вы были приняты в Академию Царетворцев. Кроме того, вы были автоматически зачислены в отделение Наследников, что является вашим правом, как неоспоримый наследник империи Галло.

Занятия начнутся первого сентября. Вы должны явиться на Гранд Виллу в Дубровник не позднее тридцатого августа. Оттуда вас доставят в наш охраняемый кампус.

Как вы, вероятно, знаете, прием в наш лагерь является единичным и безотзывным. Если вы по какой-либо причине решите уехать, вам не будет позволено вернуться.

По этой причине, пожалуйста, не забудьте взять с собой все вещи, которые вам понадобятся на время программы.

Прилагается список наших правил и положений. Подпишите и верните ваше согласие с договором, включая вашу готовность соблюдать нашу систему суда и наказаний. Подписи и отпечатки ваших родителей также необходимы.

Мы с нетерпением ждем встречи с вами. Вы присоединитесь к элитному учреждению с долгой и богатой историей. Возможно, когда-нибудь ваше имя будет начертано на стене Dominus Scelestos⁶.

А пока, пожалуйста, передайте мои пожелания вашим родителям.

Искренне,

Лютер Хьюго

Necessitas Non Habet Legem — Необходимость не имеет закона

К письму прилагается список правил и предписаний. Они также написаны от руки витиеватым, но хорошо читаемым шрифтом.

1. Насилие в отношении товарищей по учебе не допускается. На любое насилие следует отвечать добром — ударом на удар. Рана за рану. И смерть за смерть.

2. Студенты не должны покидать кампус по любой причине, за исключением посещения города Дубровник в разрешенные дни.

3. Студенты не могут переводиться из одного отделения в другое. После того, как вам назначили отделение, вы должны...

Я бросаю письмо, не желая больше ничего читать.

Слава богу, Лео в школе и, вероятно, еще не видел этого.

Я врываюсь в кабинет Себа, распахивая дверь без стука. Он поднимает глаза от своего компьютера, рад меня видеть и не особенно обеспокоен тем, как агрессивно я пришла.

Очень неудобно, что мой муж оставался привлекательным все эти годы. Трудно злиться на него, когда от одного его вида у меня каждый раз порхают бабочки.

Сейчас в его волосах немного седины, и он носит очки для чтения в черной оправе, но эти вещи только придают ему интеллигентность и серьезность, заменяя его былую мальчишескую привлекательность. Он все такой же высокий и подтянутый, как и прежде, с худым, красивым лицом и такими же прямыми и темными карими глазами под бровями.

— Вот ты где, — говорит он, улыбаясь мне.

— Почему в холле лежит письмо о приеме от Царетворцев? — спрашиваю я.

— Я полагаю, потому что Лео был принят, — спокойно отвечает Себ.

— Почему он вообще подал заявление? — кричу я. — Почему он вообще знает о его существовании?

Себ снимает очки и складывает их, вставая из-за стола. Он подходит ко мне, возвышаясь надо мной так, как это может делать только он.

Он делает это не для того, чтобы запугать меня. Он хочет меня утешить. Но сгладить ситуацию невозможно.

— Он не пойдет, — говорю я.

Себастьян вздыхает. Он не хочет со мной спорить. Он никогда не хочет. Но он также никогда не лжет мне. Это обещание, которое мы давали друг другу все эти годы — всегда говорить правду. Даже когда это трудно. Даже когда больно.

— Ему исполнится восемнадцать на следующей неделе, — говорит Себастьян. — Это не наш выбор, Елена.

Я поворачиваю свое лицо к нему, чтобы он мог видеть страдание в моих глазах.

— Это небезопасно, — говорю я ему. — Это место набито детьми самых ужасных преступников со всех уголков земного шара...

— Да, — соглашается Себастьян. — Но это не значит, что там небезопасно. Это единственное место, где он будет в безопасности, Елена. Единственное место, где есть Sanctuary⁷.

То, что он говорит, правда, хотя я не хочу этого признавать. Если бы Лео пошел в обычную школу, на него мог бы напасть или убить любой из наших врагов. Только у Царетворцев есть священное правило, запрещающее нападать на любого из учеников на протяжении всей программы.

Но правило или не правило… Лео будет посещать занятия с людьми, которые ненавидят нас больше всего. Или, по крайней мере, с одним очень конкретным человеком.

— Дин тоже идет... — шепчу я.

Себастьян вздыхает.

— Я знаю, — говорит он.

Дин — сын Адриана. Всего на шесть месяцев младше Лео. Они будут учиться в одном году в Царетворцев. И в одном отделе. Оба наследники.

— Я могу только представить, что Адриан ему рассказал, — говорю я.

Я так и не примирилась с братом. Он никогда не позволял мне. Он ненавидел меня восемнадцать лет. Себастьяна он ненавидит еще больше. Его сын будет ненавидеть и презирать Лео, я в этом уверена. Я не могу представить, как они смогут жить бок о бок, не убивая друг друга.

Адриан переехал обратно в Москву вскоре после рождения сына. Это единственная причина, по которой неприязнь между нами сохранилась как холодная война на низком уровне, а не как тотальная битва.

— Анна будет там, — говорит Себастьян.

Анна — дочь Миколаша и Нессы и лучшая подруга Лео. Они неразлучны с тех пор, как были малышами. Интересно, не поэтому ли Лео с самого начала хотел поехать в Создателей Королей, чтобы быть рядом с ней?

— Я удивлена, что Несса не против этого. Разве Анна не была принята в Джульярд?

— Она выбрала Царетворцев, — просто говорит Себастьян.

Подтекст понятен. Несса и Миколаш позволили Анне сделать свой собственный выбор, мы должны сделать тоже самое.

— Это так далеко... — говорю я Себастьяну. — И им не разрешают вернуться домой...

— Только три года, — говорит Себ. — Они могут приезжать летом, только не в течение учебного года.

Тревога, которую я испытываю, невыносима. Лео — наш единственный ребенок. Он — центр нашего мира. Если с ним что-то случится...

— С ним все будет в порядке, — говорит Себастьян, читая мои мысли. Он притягивает меня к своей груди, так что я чувствую силу его рук, обхвативших меня, и ровное биение его сердца. — Ты знаешь, какой он умный. И какой талантливый.

— Слишком умен для своего собственного блага, — говорю я.

Я чувствую, как сотрясается грудь Себастьяна, когда он тихо смеется.

— Да, он такой, — говорит он. — Но в конце концов... когда мы когда-либо могли остановить его от того, чтобы он делал то, что хочет?

— Никогда, — говорю я.

— Он такой же боец, как ты. Блестящий, как ты. Если бы я хотел обычного сына с обычной жизнью... — Себастьян усмехается. — Я бы женился на всех тех других девушках, которые хотели меня.

Я фыркаю, качая головой.

— Вспоминаешь дни своей славы, да?

Он нежно целует меня в губы.

— Был только один день славы. День, когда я встретил тебя.

Я пришла сюда, решив не утешаться. И все же я утешилась, против своей воли. Я не чувствую ничего, кроме покоя, когда Себастьян обнимает меня.

— Я бы хотела, чтобы жизнь всегда была легкой, — говорю я.

Себастьян снова целует меня.

— Если бы это было так, то это была бы не наша жизнь, — говорит он.

Конец

Notes

[

←1

]

¹capocrimine — преемник капо

[

←2

]

²Il mio nome è Sebastian — Меня зовут Себастьян

[

←3

]

³ Тихуана — ликер, приготовленный из золотой текилы, настоянной на нектаре Агавы

[

←4

]

⁴mio figlio — мой сын

[

←5

]

⁵ M.C. — это аббревиатура от выражения Master of Ceremonies, что означает «ведущий», тут встречается игра букв, так как совпадает аббревиатура имени и должности человека

[

←6

]

⁶ Dominus Scelestos — Господ Преступников

[

←7

]

⁷ Sanctuary — с лат. Святилище