© Перевод с английского В. И. Грушецкий. 2021.

© Перевод с английского В. И. Грушецкий. 2021.

Глава первая

«Гвинвифар, дочери Огирфана, Августе, императрице Британии, — так начиналось письмо от Мену, сына Кинана, лорда благородного клана Максентия, — много приветствий. Итак, кузина, ты уже слышала, что отец мертв, и знаешь, что я — его преемник в нашем клане. Думаешь, я позволю клану жить так, как ему живется? Я хочу сделать жизнь клана лучше, о чем ты не очень-то заботилась, несмотря на все заявления о любви и добродетели.

При нашем последнем разговоре ты упрекнула меня, что я напрасно выпрашиваю подачки, и предложила оставить эту тему. Но теперь я глава твоего клана, так что намерен не просить, а требовать. Те земли, которые я упоминал, были бы нам очень кстати. Твой муж — император, он тебя обожает — по крайней мере, утверждает это, — ему ничего не стоит поговорить с нашим королем Эргириадом, пока он еще жив, о наших нуждах.

Если посчитаешь сию пустяковую услугу обременительной для себя, сообщи мне. Я перестану числить тебя в составе клана, а своими силами буду распоряжаться, не считаясь с твоим мнением. Как бы высоко ты не поднялась в этом мире, не считай себя небожительницей, помни, что с семьей принято делиться. Выполни мою просьбу, и я забуду прошлое. Но если сочтешь, что императорский пурпур важнее собственной крови, боюсь, тебе придется пожалеть об этом».

* * *

Я бросила письмо на стол и прижала ладони к глазам, пытаясь сдержать подступающие слезы. Надо посидеть, успокоиться, смирить гнев и горе, терзающие душу.

Я вспомнила, как однажды сказала Мену, что он словно милостыню выпрашивает. Три года назад я сопровождала мужа в поездке к северным королям. Мы остановились на землях нашего клана. Я даже подумала задержаться здесь на недельку или около того. Я попала домой впервые с тех пор, как вышла замуж за Артура и уехала на юг, чтобы заняться делами его крепости. Отец выехал встречать меня, и относился ко мне, словно в Богородице, все время, пока я там пробыла. Ему нравилось баловать меня — я же единственный ребенок в семье. Мать умерла родами, кого же ему еще баловать, как не меня. Мену наблюдал за этим с неудовольствием. Но он же должен был понимать…

На второй день после моего приезда Мену предложил проводить меня до дома старого друга, которого я хотел навестить. Я могла бы взять в сопровождающие воинов Артура, но меня тронуло предложение кузена, и я сразу согласилась. Когда мы были маленькими, он, бывало, вел себя не самым лучшим образом, и я подумала, что он хочет загладить давнюю вину. Но стоило нам отъехать от дома, как он завел разговор о власти, которой я, жена Императора, по его мнению, теперь обладаю. Мне стало не по себе. Я не раз слышала то же самое от бесчисленных просителей в качестве предисловия к мольбам о справедливости, просьбам о деньгах или мести. Так случилось и на этот раз. На обратном пути Мену остановил лошадь на холме и по-хозяйски оглядел окрестные земли.

— А что, неплохо! — заметил он.

Я кивнула. Сумерки окутывали холмы мягкими тенями, и летние звезды проступали на востоке. На севере Римский Вал уходил в закат, обозначая границы старой Империи.

— Вон там, — Мену указал на юго-восток, — единственный не наш кусок. — Он голосом выделил слова «не наш», а когда я с недоумением посмотрела на него, вкрадчиво улыбнулся. Мену стал крупным мужчиной с густыми темными волосами и густыми бровями, и улыбка ему очень шла.

— Ты что-то конкретное имеешь в виду? — холодно спросила я, рассчитывая, что по тону он все поймет.

Но он и глазом не моргнул, и начал увлеченно излагать мне свой план приобретения земель соседей путем официального обмена и обмана.

— Никто даже не удивится, — говорил он. — Благодаря тебе мы теперь не только благородные и римляне по происхождению, но и родственники Императора. Сыновья Хуэля — обычные крестьяне, мятежные, между прочим. Ты же знаешь, что они сражались вместе с Бранном. Торговать им особо нечем, да и вообще они никому тут не нужны! У нас больше прав на эти земли, чем у них.

— Но что такого плохого они сделали, что ты хочешь лишить их отцовских земель?

Вот тут по-настоящему удивился.

— А зачем им еще что-то делать? Достаточно того, что есть они, и есть мы.

— Но есть еще и закон, Мену. О нем ты забыл? Я не могу помочь тебе.

— Скажи уж, что не хочешь! — Он начал сердиться.

Я покачала головой. Бесполезно делать вид, что я не так поняла его, что он просто просит совета знающего законника. Все он понимал. И с ходу начал обвинять меня в том, что мне безразлично благополучие семьи. Даже думать нечего рассказывать ему о законе, о справедливости и тому подобных вещах, он слышать ничего не хотел, только твердил о священных узах, связывающих членов клана. В конце концов, я просто повернула лошадь к дому, а он ехал за мной и кричал, что ему нужны эти земли. Вот тогда я и посоветовала ему не уподобляться нищему, выпрашивающему милостыню. Он побагровел, схватил меня за руку, так что мне пришлось остановиться, чтобы не слететь с лошади.

— Ты! Лиса самовлюбленная! — орал он. — У тебя полно богатств и почестей. Ты стала великой леди, а детей-то у тебя нет! Так кому это все отойдет? Будь я твоим мужем, мигом развелся бы и женился на любой шлюхе, лишь бы она способна была родить мне наследника. Вот разведется с тобой твой Император, и куда пойдешь? К родственникам! Так что, благородная леди, думай, кого называешь нищим!

Пришлось залепить ему пощечину и пустить лошадь галопом. А он скакал за мной, все время что-то крича. Но лошадь у него не чета моей, так что он подскакал к конюшне, когда я уже стояла посреди двора. Подождала, пока он спешится, сошла с лошади и бросила ему поводья, словно конюху. «Чтобы я никогда больше не слышала от тебя чего-нибудь подобного!» — тихо сказала я и оставила его держать моего взмыленного коня и сверкать на меня глазами в бессильной ненависти.

А теперь отец умер, и Мену стал вождем клана. «Отец», — подумала я, все еще пытаясь осознать случившееся. Я узнала о его смерти только неделю назад и все еще не могла поверить. Если кто-то живет далеко от тебя, в его смерть верится не сразу. Человек давно перестал быть частью твоей жизни. Всё думалось, что если вернуться домой, меня встретит все тот же заботливый родной человек, вовсе не такой согбенный и слабый, каким я помнила его по последнему своему посещению. Нет, он так и остался молодым и сильным, как в моих воспоминаниях из раннего детства. Только теперь уже никто и никогда не будет ждать меня дома. Да и дома никакого у меня больше нет, особенно после сегодняшнего.

Я отняла ладони от лица и снова уставилась на письмо. Дом. Странное слово из той жизни, которую я оставила одиннадцать, нет, двенадцать лет назад, чтобы прибыть в Камланн. Я пыталась вспомнить. Дом строил прапрадед, получивший землю от императора Феодосия, последнего из римских императоров, умерших еще при Империи. Этот наш предок — Максентиус, давший имя нашему клану, — служил в британской провинции Валентия. Он храбро сражался за Феодосия, когда провинцию едва не захватили саксы, и наши земли стали ему наградой. Он построил дом из серого камня, частично в римском, частично в британском стиле. Мой прадед покрыл дом соломой, снял мозаичный пол, устроив на его месте костровую яму. Однако ее края все еще украшали узорчатые плитки: я помню, как играла возле них маленькой, в то время как старшие члены клана сидели у огня и разговаривали. Мой отец однажды сказал, что мозаика изображала человека, поднимавшегося в огненной колеснице к звездам. Помню, как пыталась представить эту картину. Меня волновала сама идея. Вряд ли я знала, как должна выглядеть колесница. Наверное, она представлялась мне телегой или даже подобием садовой тачки, но зато я почти видела, как гордый человек едет в огне по небу, касаясь звезд. Эта картина стояла у меня перед глазами, когда я гнала своего пони через холмы, или когда мы брали телегу и отправлялись за зерном на юг.

Земли вокруг дома оставались красивыми, но дикими и малонаселенными. Ближайшее хозяйство располагалось в трех милях отсюда, а ближайший город — Каэр-Лугуалид на побережье — лежал на расстоянии целого дня пути. Когда-то ближе к нам стояли другие города. Римский Вал проходил примерно в миле от границ нашего владения, и вдоль него попадались давно заброшенные руины городов и гарнизонов. Потом я стала постарше, уже могла спокойно отправляться на любые расстояния с некоторыми из моих кузенов и искать сокровища в руинах, ползая под упавшими крышами и гуляя по заросшим травой улицам. Долгое время я воспринимала руины так же просто, как холмы, разве что гадая, что мне попадется в них — осколок стеклянной бутыли, потускневший от времени; медная монета с головой древнего императора; крошечная бронзовая статуя бога... А когда я выросла, то стала задаваться вопросом, как все это выглядело, когда руины еще не стали руинами, когда на улицах было полно людей, и как эти люди могли жить в стране, где теперь так малолюдно? Куда они ушли? Почему? Однажды я спросила об этом отца.

— Они защищали Империю, милая моя, — сказал он мне. — Они были солдатами, как наш предок Максентиус. Они стояли на Валу и защищали Британию от саксов. По слову Императора им привозили зерно с юга. Корабли доставляли его в Каэр-Эбраук, на побережье, где сейчас живет наш король Карадок, а оттуда развозили по всем поселениям на Валу. Корабли привозили не только зерно. Там были сокровища, которые ты мечтаешь отыскать: стекло, золото, шелк, краски и пряности с Востока. Все это везли из Константинополя, где правил император.

— Но наш Император — Утер Пендрагон, — удивлялась я. — И живет он вовсе не в каком Кос… Коне, а в Камланне, на юге.

— Верно, Утер Пендрагон — император провинций Британии. Он Верховный Король, и правит другими королями Британии, он же защищает Британию от саксов. Но когда-то всем миром правила Империя, а все провинции Британии располагались на самой дальней западной ее границе. Восточная часть Империи сильна еще и сейчас. Она управляется из Константинополя. Это очень далеко. Не всякий корабль доплывет туда.

— А почему тогда этот император больше не правит Британией? И куда подевались все те, кто стоял на Валу?

— Нет, милая. Император в то время правил не из Константинополя; он правил из Рима. Люди ушли, они покинули Британию и отправились защищать Рим, но им это не удалось. Понимаешь, Гвинфивар, они потерпели поражение, в Риме нет больше императора, остался лишь один в Константинополе, ну, и наш, в Камланне.

Отец много рассказывал о падении Рима. А я по молодости не очень-то прислушивалась к его рассказам. Отец был образованным человеком; у него хранились книги по истории и философии. Из книг он знал кое-что о том мире, который лежал за пределами наших владений. Этот малопонятный мир пугал меня. Я научилась читать вместе с моими двоюродными братьями, потому что мы были знатными римлянами по происхождению, и отец настаивал на том, что мы должны уметь читать, но дальше писем и хозяйственных отчетов мои умения не продвинулись. Может, добавилось кое-что из навязанного нам Евангелия. Идея Рима, как мировой Империи, прочно застряла в моем сознании. Стоило мне взглянуть на Вал, на плитку вокруг очага, на свои «сокровища», добытые в руинах, как перед моим мысленным взором вставал образ могучей Империи, некогда правившей миром. Я листала книги из отцовской библиотеки, пока глаза не уставали.

По-моему, это одно из главных воспоминаний о доме: комната отца с ковром из волчьей шкуры и медной лампой, я сижу рядом с отцом, его рука обнимает меня, и мы оба склоняемся над какой-то книгой, вместе боремся со сложными латинскими сокращениями и смеемся над ошибками друг друга. Думаю, отца мучило одиночество до тех пор, пока я не проявила интереса к его книгам. Будь времена поспокойнее, он мог стать ученым; не будь он главой клана, мог бы податься в монахи. Но дед, предводитель клана, назначил отца преемником; клан подтвердил, и на его плечи легла вся ответственность за жизнь и благосостояние людей. Так что он не мог избавиться от легкого чувства вины, когда возвращался к своим любимым книгам. А поговорить ему, кроме меня, было не с кем. Мои двоюродные братья и сестры не особо интересовались чтением, в книгах они искали только что-то полезное по хозяйству. Это не удивительно: мы были знатными людьми, а значит, главным занятием для мужчин является совершенствование воинского искусства, для молодежи — всевозможные способы ухода за нашим хозяйством. Время от времени старшие уходили сражаться за нашего короля Карадока Эбраукского, а затем возвращались, хвастаясь своими подвигами и вызывая зависть у младших. Мои двоюродные сестры умели прясть, ткать, шить, свежевать добычу, лечить, делать сыр и мед, работать на пасеке, вести хозяйство, управлять слугами и разбираться в счетах. Всем этим следовало овладеть и мне, да только я бесстыдно сбежала, особенно от готовки и домашнего хозяйства (зато мне нравилось возиться со счетами и управлять слугами), и мой отец никогда не наказывал меня за это, хотя, может, и следовало бы. Иногда он смущенно говорил: «Гвинвифар, ты бы помогла с домашней птицей», а я неизменно отвечала: «Конечно, отец, только сначала объясни…». Два часа спустя он все еще объяснял.

Иногда мне становилось стыдно за то, что я отлыниваю от работы, а еще больше за то, что пользуюсь слабостями отца. Тогда я давала себе слово измениться к лучшему и тут же хваталась за то, что мне больше всего не нравилось. Но мысли о прошлом не отпускали меня, и я снова закапывалась в книги в поисках ответа на какой-нибудь вопрос, а по дороге их возникало еще два десятка. Это было куда интереснее, чем домашние хлопоты.

Работы в клане всегда хватало. Большая часть нашей земли годилась только для овец, но пшеницу мы получали от зависимых кланов южнее, а сами выращивали крупный рогатый скот и разводили лошадей в долине. Земли, которых так возжелал мой кузен Мену, были хороши как раз для скота. Но вряд ли они добавили бы нам богатства. Мы и так считались одним из самых зажиточных кланов на севере Эбраука. На юге и на западе, да, в общем-то, и на севере тоже, до самой границы с Регедом, нас уважали и боялись. О востоке мы старались не говорить. Там располагалось саксонское королевство Дейра, откуда в любое время могли появиться банды разбойников, чтобы сжечь земли и угнать скот. Время от времени расходились слухи о том, что в результате набега оказались захвачены какие-то земли, кто-то изнасилован, а кто-то убит. Порой соседи приходили просить милостыню к нашим домам. Саксы захватили или разорили их земли и оставили их без средств к существованию. Я взрослела, и помню, что с годами становилось все хуже. Пока Утер Пендрагон оставался императором, порядок хоть как-то поддерживался, но когда он умер, короли Британии словно ослепли. Они так ожесточенно спорили о том, кто будет его преемником, что о саксах забыли напрочь.

Осенью, когда мне исполнился двадцать первый год, новый император Артур прошел по стране, оставив за собой разбитую саксонскую армию. Он проходил через наши земли и попросил у отца гостеприимства и места, чтобы оставить раненых.

Я была в восторге. Я слышала рассказы о нем, сколько себя помнила. Сначала он командовал отрядом Утера, затем, когда разразилась гражданская война, оставался единственным человеком, продолжавшим сражаться с саксами. Война затягивалась. Началось настоящее вторжение, и тогда Артур облекся в императорский пурпур и довольно быстро призвал к порядку других претендентов на титул императора. Законных прав за ним не значилось. Да, он был сыном императора Утера, но внебрачным сыном от неизвестной крестьянки, а значит, своего клана у него не было. Сирота, воспитанный из милосердия в монастыре. Поначалу захват трона возмутил всю Британию. Но Артур показал себя несравненным полководцем. Он не только защищал границы Британии от саксонского вторжения, но и сам пошел войной на саксов и заставил их королей стать его данниками и подданными Империи. Многие британские короли продолжали ненавидеть его из-за неблагородного происхождения; Церковь считала его антихристом и дьяволом, потому что он обложил налогом даже монастыри, иначе ему бы не хватило средств на войну против саксов. Отец тогда сказал: «Я не против дьявола, пока он правит, как ангел Божий», и открыто стал поддерживать нового Императора. Поэтому когда однажды, серым утром, Артур появился у ворот нашего дома со своим отрядом, отец ничего не пожалел для него.

Помню, одна из моих теток разбудила меня, рассказала о том, что происходит, и велела идти помогать. Светало. Я вышла и обнаружила, что двор полон вооруженных всадников. Их копья напоминали молодой лес. Я увидела отца посреди двора и поспешила к нему. Он разговаривал с высоким светловолосым мужчиной, который взглянул на меня удивительными глазами цвета тумана. «Ах, вот ты где», — сказал отец. Он казался спокойным, но я-то видела, как он взволнован. «Это моя дочь Гвинвифар, ваше императорское величество. Она разумная девушка. Вы можете поручить ей заботу о раненых», а мне сказал вполголоса: «Это император, дочь. Он только что победил Фламддуина. Как думаешь, можем мы разместить раненых в коровнике? Для всех места в доме не хватит».

Мне казалось, что Артур должен быть мужчиной средних лет. Я представляла его тусклым, изможденным воином, на котором императорский пурпур смотрится как на вороне павлинья перья. На деле ему едва исполнилось тридцать: волосы и борода цвета спелой пшеницы, глаза такие, словно он постоянно смотрит на солнце. Когда я, заикаясь, вымолвила, что коровник — это все, что мы можем предоставить раненым, он улыбнулся и сказал: «Подойдет», потом, словно фокусник, извлек из тумана каких-то людей, отдал несколько коротких приказов, повернулся и ушел. Пока я думала, как они будут исполнять его повеления, половина работы была уже сделана. Король зашел позже, чтобы проверить, как позаботились о раненых воинах, и остался доволен. Так же быстро и деловито он справлялся и с другими проблемами.

Мне приходилось видеть раненых, но не так много. Скажу честно, зрелище меня напугало настолько, что я не сразу смогла показать лекарям Артура, где и какие припасы находятся. Тут пригодилось мое умение управлять слугами. Мир за пределами нашего хозяйства, остаток Империи из моих видений, обрушился на нас, как шторм.

Артур задержался у нас ненадолго. Он торопился продолжить кампанию против саксов, пока зима не закрыла дороги. Раненых он оставил у нас, предварительно договорившись об использовании нашего имения в качестве базы. При этом он с суховатым юмором заверил, что постарается обойтись собственными припасами, а не брать у нас взаймы. Немаловажная деталь. Никакого гостеприимства не хватит на то, чтобы принимать Братство. Все-таки с Артуром пришли почти семьсот воинов, а с ними лекари, конюхи, оружейники и слуги, да еще лошадей у них было по две на каждого воина. Чтобы содержать такое войско, понадобилась бы дань двух-трех королевств, а большинство британских королей не спешили вносить свою долю в общее дело защиты страны. В результате Братство держалось в основном грабежами саксов. А еще Артур устраивал секретные склады в пределах досягаемости.

Большинство владетелей на месте моего отца приложили бы все силы, лишь бы уговорить короля убрать свое Братство куда угодно, лишь бы подальше от их земель. Конечно, прямо отказать Императору никто бы не решился. Отец же думал совсем недолго и дал согласие. Артур удивился. Я бы даже сказала: приятно удивился.

Император уходил и возвращался в течение всего следующего года. Его кампания против северных саксонских королевств продолжалась. Быстро не получалось. Артур располагал намного меньшими силами, чем те, которые могли собрать саксонские короли, поэтому он избегал больших сражений. Вместо этого он применял тактику неожиданных стремительных набегов, появлялся внезапно, когда все думали, что он находится за сотню миль, и распускали большую часть армии по домам. Наконец, он решился на серьезную битву, призвав силы своих подданных британских королей. Однако и так решить проблему саксов одним единственным сражением не удалось. Саксов удалось остановить, но не разбить окончательно. «Нужно хотя бы три-пять лет, — сказал король, — тогда мы сможем установить хоть какой-то мир на британской земле».

Когда он гостил у нас, мы, конечно, разговаривали. Все мысли короля занимали проблемы Империи. Победа над саксами была для Артура только первым шагом. Монастырское воспитание дало ему возможность много читать, он понимал, что когда-то Империя означала нечто большее, чем просто человека в пурпурном плаще, отражающего набеги саксов. Он мечтал о мире и справедливости, о мире, живущем без войн и без страха войн. Они с отцом много говорили об этом. Как только речь заходила об Империи, глаза короля загорались, у него появлялись новые идеи, он не мог усидеть на месте, расхаживал по комнате, внезапно останавливался и говорил удивительные вещи. Я наблюдала за ним и думала о человеке на мозаике, управлявшем огненной колесницей. Подобно ей, Империя Артура опасно кружила над темными руинами Запада. Я только молилась, как бы она не разбилась на очередном повороте.

Будь я мужчиной, наверное, просила бы Артура принять меня в отряд. А так оставалось наблюдать и удивляться, как разумно он управляет нашим общим хозяйством. А еще я с упоением слушала их разговоры с отцом, иногда забывалась (все-таки молодая незамужняя женщина!) и включалась в разговоры. Когда Артур приехал в третий раз, мы вдруг оказались наедине с ним и оба смутились, а я так еще и немного испугалась, причем настолько, что оседлала свою кобылу и отправилась к Валу, пытаясь собрать разбегавшиеся мысли. Почему лорд Артур, Август, Император Британии, должен обращать внимание на дочь малозначительного дворянина с севера? Видимо, следует быть более благоразумной. А то странное стеснение в груди, которое возникло, когда Император смотрел на меня, должно, наверное, само пройти.

Кобылу пришлось отправить на пастбище — все конюшни оказались заняты лошадями отряда. И вот тут я снова встретила Артура. Он увидел, что я несу седло, и поспешил на помощь. Отобрал седло, повесил его на руку, нахмурился, посмотрел на меня и сказал:

— Похоже, вы далеко ездили, леди Гвинвифар: седло влажное. Не стоит так рисковать. Мы недалеко от границы, а времена неспокойные. Я бы вам не советовал. Именно вам!

— А чем я таким отличаюсь от других? — спросила я, не успев толком подумать.

Ничего не ответил король, только посмотрел со значением мне в лицо. Повернулся и понес седло в конюшню. А я так и осталась стоять снаружи, страшась подумать о смысле его слов. Хотя что тут думать? Его взгляд я и так поняла.

* * *

Мы поженились после сбора урожая, через год после первого приезда Артура. Отец не мог не радоваться свадьбе. Он очень любил меня, именно поэтому я и оставалась в девках до двадцати двух лет. В этом возрасте иные женщины обзаводятся уже двумя-тремя детьми. Но теперь я стала женой Императора, и это странным образом подтвердило любовь отца ко мне, а также доказало его преданность старой Империи. Он был горд и счастлив. Но под радостью крылось горе, ведь я оставляла его одного. Я отправилась на юг, в Камланн, сопровождать калек и раненых. Артур отсылал их домой. В крепости они нужнее. Пусть занимаются доставкой припасов, пока Артур не завершит свою кампанию на Севере.

Мену с горькой завистью толковал о «богатствах и почестях», которые мне достались. Уж не знаю, какие почести он имел в виду, я их что-то не видела. Равно как и богатства. Все средства уходили на укрепление армии и ее снабжение. Большинство королей Британии все еще ненавидели нас, как узурпаторов, и отказывались платить дань, а наших союзников приходилось задабривать подарками. Артур отбирал у саксов крупный рогатый скот и зерно, овец и шерстяную одежду, оружие, доспехи и посуду, — очень полезную вещь, без которой в хозяйстве не обойтись. Время от времени он присылал ко мне здоровых воинов, которых я тут же отправляла к разным королям выбивать дань. Это трудная работа, с ней не каждый справится. Поначалу мне было неуютно в Камланне — еще бы, двадцатидвухлетняя женщина с севера, одна среди южан, да еще командует мужами, служившими в Камланне со времен императора Утера. Да еще в тот первый год случился неурожай, еды всем не хватало. Вспоминаю одно из тревожных писем, посланных мне Артуром в ту первую зиму:

«Союз с Уриеном непрочен. Он жалуется, что не может содержать свой отряд. А мне нужно, чтобы через несколько месяцев его отряд был у меня. Подарил ему шестьсот голов скота, а золото — всю добычу — отдал Эргириаду. Нечего есть. Лошади больны. Некоторые воины тоже. Лихорадка. Молюсь, чтобы она не перекинулась на остальных. Попроси Уриена, пусть пошлет сколько сможет зерна в Ирехвид. Мы будем там через три недели. Людям я сказал, что там будет еда».

В Камланне слуги ели вареную капусту. Ничего другого не было. Я писала отчаянные письма королям. Я просила, чтобы присылали скот. Я требовала у монастырей золота. Кое-чего удалось добиться. Во всяком случае, Артур получил припасы, кампания продолжалась и закончилась победой. Но какой ценой! Короли и церковь обиделись, в следующем году дани поступило меньше, что вызвало в людях Камланна угрюмое озлобление. Нельзя обвинять человека в том, что ему не нравится месяцами сидеть на вареной капусте и смотреть, как шестьсот голов жирного скота отправляются на север, даже не нашему королю, а его богатому союзнику. Я постоянно пребывала в страхе, что половина слуг пойдет грабить местных фермеров. Запершись в пустом доме, я плакала. Одна, вдали от своей семьи и от моего нового мужа, среди людей, которые меня не любили. Не знаю, как я пережила ту первую зиму. Впрочем, следующая оказалась еще хуже. Я потеряла ребенка, единственного, которого я когда-либо носила. Не знаю, в чем причина. Может быть, я перегружала себя работой, может быть, виновато мое тело, но только на шестом месяце беременности случился выкидыш. Было очень больно, я потеряла много крови, и целый месяц не могла прийти в себя.

Война на севере закончилась; Артур вернулся и тут же отправился на юг. Шел второй год нашего брака. Новая кампания продлилась четыре года, но и она закончилась победой. Мы вместе создавали мир, мы думали, что уж теперь-то сбудутся наши надежды и, наконец, все будет хорошо. Но главная моя надежда оставалась несбыточной, и когда мне исполнилось тридцать, стало ясно, что она не сбудется теперь уже никогда. Я так и останусь бесплодной. Еще через год Мену открыто упрекнул меня в бездетности, и мне пришлось ответить ударом на удар. Он посчитал отказ в его притязаниях бесчестием и пообещал никогда этого не забыть.

Богатства и почести. Больше его ничего не интересовало. В эти мирные годы большинство королей примирились с нами, и даже Церковь поумерила свои нападки. Саксы и те на глазах превращались из угрюмых побежденных врагов в жителей Империи. Дань поступала регулярно, и мы смогли отправить отряды на борьбу с бандитами, защищать торговлю и порядок. Но и тогда королевский пурпур вовсе не означал для нас легкость и удобство. Больше это походило на танцы на лезвие меча. Что ни день, возникали новые проблемы. Вспоминались старые обиды, вспыхивали новые ссоры, былые союзы трещали по швам. Иногда мне хотелось вернуться ко временам войны: тогда, по крайней мере, враг был ясен, а проблемы решались просто.

Вот и сегодня у меня не было времени сидеть и смотреть на письмо нового вождя моего клана. Нет, уже не моего. Надо ехать, договариваться с купцами, торговаться, но все равно купить зерно и накормить крепость. А еще надо организовать пир для послов королей Эльмета и Поуиса. А еще выдать ткачам шерсть. Скоро зима, Братство должно получить новые зимние плащи. А еще кузнецам нужно железо, а на складах его почти не осталось. Надо думать, где купить. А еще просители, которых надо выслушать и что-то решить с каждым. А еще следует подумать, что наш посол должен передать королю Малой Британии.

А я все сидела, смотрела на письмо, перечитывала. Если уж носишь императорский пурпур, будь готова платить. А Мену… что Мену? Как обычно, жесток, и думает лишь о себе.

Я никогда и не собиралась возвращаться домой. Даже когда поняла, что не принесу Артуру наследника, знала, что Пендрагон не разведется со мной. Он полагался на меня в долгой войне с саксами, бывало, от меня зависела даже его жизнь. Мы редко виделись, пока шла война, а когда настал мир, были слишком заняты, чтобы говорить о чем-либо, кроме забот Империи, но связь наша была такой же глубокой, как сама жизнь. Мы с Артуром знали друг друга так, как могут знать лишь те, кто ради одной цели не жалел ничего. Скорее, он вырвет себе сердце, чем разведется со мной.

Нет, я не собиралась домой. Но одно дело, не собираться, когда дом есть, а другое дело, утратить дом навсегда: дом и холмы, римский Вал, уходящий на запад, узорчатая плитка в облицовке костровой ямы. Да, я предпочла королевский пурпур, но у меня было, из чего выбирать. А теперь я ощущала себя отрезанной от всего, от памяти об отце. Такой удар означал, что отец умрет еще раз.

Отказать Мену — значит утратить связи с моим кланом. Все равно, что быть изгнанной. Клан, конечно, встанет на сторону Мену. Но что я могу сделать для них? В конце концов, я давно не была дома. Меня забыли. Так не лучше ли покончить с этим сразу?

Я взяла письмо и бросила в огонь. Грубый пергамент медленно развернулся, чернила потемнели, свиток неохотно загорался. Сквозь него проступили раскаленные угли, и в воздухе запахло паленой кожей.

Глаза защипало, я вытерла их тыльной стороной ладони и заметила, что рука дрожит. Но теперь с прошлым было покончено. Именно так и следовало поступить. Пора выбросить эти заботы из головы и вернуться к насущным проблемам.

Я взяла легкий весенний плащ и заглянула в зеркало. Императрице положено выглядеть достойно. Предательское зеркало отразило покрасневшие глаза со следами слез. «Это дым», сказала я себе вслух, но пришлось немного постоять, ожидая, когда уляжется муть, поднятая со дна сознания моим заботливым кузеном. В соседней комнате стоял кувшин. Я умылась. Холодная вода подействовала, как надо. Новый взгляд в зеркало подтвердил это. Нельзя позволять себе слабость, особенно когда Камланн просто гудит от напряжения.

Я рассеянно заметила, что в моих волосах прибавилось седины. М-да, рыжие волосы не очень-то идут к пурпуру. Я вывернула плащ наизнанку. Незачем создавать такой контраст. Когда совсем поседею, тогда можно перестать об этом беспокоиться. Вот теперь порядок. Из зеркала на меня смотрела женщина, на вид помоложе моих тридцати четырех, аккуратно причесанная, судя по золотому ожерелью — довольно состоятельная, спокойная и собранная. Глаза покраснели, и морщинки… Впрочем, если держаться уверенно, никто не обратит внимания. Я глубоко вздохнула и вышла.

Наш с Артуром дом стоял рядом с пиршественным Залом Камланна. Три комнаты: одна для приемов с очагом, спальня и маленькая комнатка для отправления естественных потребностей. За домом присматривали слуги, но они жили у подножия холма, севернее. Если нужно было принести дров или воды после заката, приходилось делать это самим. Зато ночью нас никто не беспокоил. Окна смотрели на север, на самую людную часть крепости. Рядом пролегала дорога от конюшен к пиршественному Залу. Сам Зал располагался на вершине холма. Холм круто спускался к востоку, и дома в той стороне строились уступом. Стоя в дверях, я видела эти домишки, кур, копошащихся в пыли, конюшни на северном склоне, и тренировочный двор, где вываживали лошадей.

Кое-где зеленели небольшие куртинки травы, а дальше нависала громада стен, где камень перемежался с деревом. Ворота охранялись единственной сторожевой башней, но в мирное время их никто не закрывал. За воротами дорога уходила на восток через поля, пастбища и пашни. Был апрель. Ласточки, недавно вернувшиеся с юга, мелькали возле застрех Зала. В траве желтели одуванчики, зацветали яблони. Утром прошел дождь, но теперь выглянуло солнце, и все блестело. Свет был таким ярким, что резал глаза и, казалось, проникал глубоко в душу. Камланн, моя крепость, сердце Империи. Я еще раз вздохнула и пошла вдоль западной стены в сторону кладовых.

К концу зимы в крепости обычно ощущалась нехватка зерна, и окрестные фермеры продавали нам старое зерно, и весьма недешево. Кое-кто из них с утра ждал на дворе. Эту задачу мог бы решить и управляющий, да вот беда — торговаться он не умел. А уж о том, чтобы по ценам определить, как обстоят дела у селян (нам важно было это знать), и речи не шло. По тем ценам, которые устанавливал Камланн, закупая провизию оптом, потом устанавливались цены для всего Юга. Мы платили и знали, как пройдет год у фермеров. Ну, и конечно, рассчитывали свои потребности.

Перед кладовыми уже собралось с полдюжины телег. Хозяева, как правило, главы свободных кланов, нахохлившись, сидели в телегах, всем своим видом показывая, что недовольны моим опозданием. Мне нравилось торговаться с ними, потому что сами они любили это занятие и почитали за великое искусство. Однако сегодня меня раздражали предстоящие торги. Хотелось как можно быстрее покончить с этим, назначить разумную цену и попрощаться. Но пришлось пройти по всей процедуре: обсудить виды на урожай, прикинуть остатки зерна в хозяйствах, определить свои потребности, обсудить товары, которые предлагает Камланн, сравнить цены на других рынках с теми, которые запрашивали фермеры, выяснить, в чем нуждаются люди, и каково соотношение между зерном и другими потребностями. Наконец, мы подошли к жизненно важному вопросу: хотят ли фермеры выплаты скотом, шерстью или металлом и согласятся ли на рассрочку. И тут из Зала вышел командир пехоты Братства, Кей ап Кинрир. Очень крупный мужчина, пожалуй, самый большой в Братстве. Он и в благодушном настроении привлекал всеобщее внимание копной рыжих волос, множеством украшений, яркой одеждой, а теперь он, похоже, пребывал в крайней степени раздражения. Ох, не к добру! Кей устремился прямо ко мне.

— Пришибу этого злобного ублюдка! — Провозгласил Кей еще за несколько шагов, отпихивая зазевавшегося фермера. — Миледи, вы должны поговорить с Руауном! Пусть извинится, иначе я буду сражаться с ним и, клянусь своим мечом, щадить не стану! Хоть я и понимаю, что его вины тут нет! Это все проклятый аркадский хорек!

Я быстро взяла Кея под руку и отвела подальше. Я хорошо знала, кто такой аркадский хорек, но фермерам-то зачем знать, что в Братстве случаются ссоры? Впрочем, уже поздно! Большая часть Британии и так знает, что единого непобедимого Братства больше не существует, что его раздирают на части внутренние противоречия. Ссора возникла не сегодня и успела стать печально известной. С тех самых пор, как этот самый «хорек» появился в Камланне.

— Что натворил Мордред на этот раз? — спросила я.

— Да ничего не натворил! — Кей плюнул. — Он же никогда ничего не делает напрямую. Вы же его знаете. Нет, он никогда не выступит в открытую, всегда сочинит какую-нибудь вздорную идею, чтобы кто-нибудь в нее поверил и начал отстаивать.

Фермеры прислушивались, а я немного успокоилась. Мордред ап Лот, младший сын королевы Моргаузы с Оркад, которые британцы называют Островами Страха. Его мать была законной дочерью императора Утера и сводной сестрой Артура. Медро обожал мать, намеревался стать королем островов после смерти отца, хотя многие сомневались в том, был ли король Лот его отцом, а некоторые и вовсе утверждали, что Мордред появился на свет в результате супружеской измены. Теперь Моргауза мертва, убита своим старшим сыном Агравейном, посчитавшим мать повинной в смерти отца. Королевский клан Островов, несмотря на вопиющее убийство, избрал Агравейна королем. Королева слыла ведьмой, на островах ее не любили, но боялись. Мордреда тоже побаивались; по слухам, он многое перенял от матери. Агравейн вернулся на родину, принял королевский титул, а его брат прибыл в Камланн. Агравейна, простодушного бойца, одного из лучших воинов Братства, Мордред ненавидел за убийство матери. Но обычно причиной ссор становился другой его брат, лорд Гавейн, один из самых верных и уважаемых помощников Артура в любых начинаниях. Его Мордред ненавидел даже больше, чем Агравейна, хотя Гавейн не был повинен в убийстве леди Моргаузы. Так или иначе, но большинство ссор с недавних пор происходило как раз между друзьями Гавейна, среди которых был и Кей, и сторонниками Мордреда, которых развелось неожиданно много.

Кей неодобрительно посмотрел в сторону фермеров и понизил голос.

— Руаун обвинил Гавейна в смерти той ведьмы с Оркад. Он твердит об этом уже не первый год, и теперь половина Братства так и думает: «Ах, он убил свою мать!» Как будто ведьму не следовало прикончить раньше! И кто автор этих россказней? Медро, конечно! Я уже десять раз слушал эту душещипательную историю. Хватит! А теперь Руаун ни с того, ни с сего, распускает слухи, будто мы не можем заключить мир с Малой Британией именно из-за Гавейна! Он, дескать, чего-то там опасается или у него не все в порядке с рассудком. Я послушал-послушал, подошел и сказал, что он сам слабоумный, если верит подобному бреду. Руаун обозвал меня упрямым дураком, не способным видеть очевидные вещи, а потом вдруг начал обвинять меня в том, что я нарочно склоняю Императора к тому, чтобы он верил во всякую чушь! И это при свидетелях! Там еще четверо сидели. Миледи, я мог бы попросить Артура, чтобы он потребовал от Руауна извинений, но я не хочу отвлекать Императора по пустякам. Вот, вас прошу. Убедите его извиниться, или я буду драться с ним завтра. Он дурак, конечно, но я не хочу его калечить!

Я выслушала рыцаря и почувствовала себя совсем больной. Ссоры возникали все чаще. Мне уже приходилось уговаривать слишком многих приносить извинения. Я видела, что прав Гавейн, я полностью ему доверяла, но с каждым разом становилось все труднее убеждать тех, кто поддерживал Мордреда. А Руаун был самым горячим его сторонником.

Когда нет войны, ссоры между воинами возникают неизбежно. Так уж их воспитали: любые извинения — это признание слабости, а единственный способ сохранить честь — это меч. Зимой ссорятся чаще. Все-таки в нашем Зале живут бок о бок триста человек, а заняться им совершено нечем. Летом можно повоевать, если есть с кем, или ловить бандитов, или сопровождать Императора, в крайнем случае — отправиться на охоту. Но с некоторых пор ссоры в Камланне приключались все чаще. И мирить противников становилось все труднее. Я боялась за будущее.

— Хорошо, — сказала я Кею, — Руаун извинится. Но и ты должен попросить у него прощения за то, что назвал его слабоумным.

— Я? Да с какой стати? Богом клянусь, он и есть слабоумный! А кто еще поверит в такую чушь?

— Чушь или не чушь — пусть решает Гавейн. Если кто-то обвиняет его в чем-то, он может потребовать извинений, и мы проследим, чтобы он их получил, по крайней мере, в том, что касается переговоров с Малой Британией. Не твое дело сражаться с Руауном, защищая честь другого, благородный лорд. Пусть Гавейн сам заботится о своей чести. Ты же не думаешь, что Гавейн не способен постоять за себя?

— Да уж, слабаком его не назовешь! Никто не станет обвинять его в открытую. А он слишком уж вежливый, либо уходит от оскорблений, либо поворачивает все так, что сам себя дураком чувствуешь!

— И все-таки, благородный лорд, это его дело. А если не хочешь драться с Руауном, придется и тебе извиняться. — Наверное, говоря это, я перестаралась с резкостью.

Кей было опять принялся протестовать, но в это время подошел один из фермеров и спросил, устроит ли меня вот такая цена. Цена была явно завышена, но мне пришлось сделать заинтересованное лицо и задумчиво проговорить: «Возможно». Начали торговаться, а Кей так и нависал надо мной сзади, словно огромная грозовая туча, ожидая, пока я закончу государственные дела.

Наконец, мы с фермером пришли к соглашению. Цена все равно оставалась еще довольно высокой, но у меня совсем не было настроения торговаться дальше. Ох, не стоило давать поблажек южным фермерам. Но что поделать, если день не задался с самого начала? И тут на меня свалилась очередная напасть. С ближайшей телеги спрыгнул какой-то паренек, кинулся ко мне и упал на колени.

— Что тебе? — обреченно спросила я.

— М-м-м, благородная королева, — начал он, заикаясь, и вдруг перешел на хорошую латынь. — Ваша светлость, я приехал сюда в надежде найти место на службе у Императора.

Я-то ждала очередных жалоб на соседей и удивленно посмотрела на фермера, с телеги которого спрыгнул парень.

— Эй, это твой сын?

— Нет, благородная леди, — фермер покачал головой. — Я только подвез его от Баддона. Он — хороший парень. Выслушай его, пожалуйста.

Я вздохнула и поправила выбившуюся прядь волос. Еще одна просьба взять на службу. Люди с этим приходили постоянно. Говорили, что готовы на любые условия. Потом кто-то оставался, а кто-то — нет. Сейчас, после письма Мену и скандала Кея, все еще маячившего у меня за спиной, мне вовсе не хотелось проверять квалификацию парня. Пришлось напомнить себе о долге сильной и милостивой владычицы и улыбнуться мальчишке. Кей сзади нетерпеливо фыркал, словно норовистый жеребец.

— И какое же место ты считаешь подходящим для себя? — спросила я парня тоже на латыни, а сама тем временем внимательно его рассмотрела. На вид лет ему было около тринадцати, среднего роста, с копной светлых волос и парой удивительно темных глаз, почему-то показавшихся мне знакомыми. Похоже, не фермер. Слишком правильная латынь, и слишком чувственное лицо. Возможно, даже писать умеет.

–Ваша светлость, я готов на все. Но больше всего я хотел бы стать воином.

Кей снова фыркнул, но теперь уже не так возмущенно.

— Эй, парень, не отвлекай королеву! Возвращайся домой и больше не сбегай от своей семьи.

Мальчик залился багровым румянцем и промолчал.

— Как твое имя? — я снова улыбнулась, пытаясь его успокоить. — И где твоя семья? Сдается мне, что ты слишком молод, чтобы самостоятельно искать для себя службы.

— Меня зовут Гвин. Имени отца не знаю. А из семьи у меня только мама, она в монастыре в Эльмете. Ваша светлость, позвольте мне остаться. Я буду много заниматься, буду делать любую работу. Я знаю, как много тренируются сыновья великих воинов — таких, как вот этот высокий лорд (поклон самодовольно ухмыльнувшемуся Кею). Может быть, я смогу заниматься вместе с ними?

— А-а, ублюдок монахини, — пренебрежительно махнул рукой Кей, — да еще и вырос в женском монастыре. Миледи, отошлите его. У нас больше слуг, чем мы можем прокормить. Зачем нам еще один мечтатель?

Когда Кей начал говорить, парень покраснел еще сильнее, а в конце его речи побледнел. Он вскочил на ноги, что-то забормотал, но тут же замолчал, жалобно моргая. Да, конечно, ублюдок монахини, да, конечно, мечтатель, но он так сильно хотел стать воином, что оставил дом и в одиночку отправился в Камланн, изучать искусство войны. И ради этого готов на всё.

— Миледи, — Кей вернулся к своей главной заботе, — да как же я буду извиняться перед Руауном за его болтовню?

Но я уже переключилась на другую тему. Мне стало жаль мальчишку.

— Знаешь, тебе уже многовато лет, чтобы учиться воинскому делу, — мягко сказала я ему, не обращая больше внимания ни на Кея, ни на фермеров. — Большинство мальчишек начинают учиться уже с семи лет, в крайнем случае, с девяти.

— И я так же начал, благородная леди, я сам учился! — воскликнул он уже на британском. — А еще меня учил монах из нашего монастыря… Он раньше воином был. Только я хочу знать больше.

— Помолчи, парень! — рявкнул на него Кей, но я жестом остановила его.

— Ты читать умеешь, Гвин?

— Конечно, благородная леди, — нетерпеливо кивнул он. — И писать умею. И скоропись знаю. Мама хотела, чтобы я стал священником. Она сама меня учила.

— Слуг у нас, конечно, много, — задумчиво сказала я Кею, — вот только ни писать, ни читать они не умеют. А мне нужен помощник, чтобы вести счета и проводить описи.

— Как будет угодно, леди, — Кей пожал плечами. — Только скажу я вам, пустое дело — учить какого-нибудь священника из монастыря военному делу! Нужен помощник, ну так и оставьте его себе. Но с Руауном вы поговорите?

— Хорошо, оставайся, — сказала я парню. — Пойдешь в Зал, спросишь Гвейра, управляющего; он о тебе позаботится, а вечером поговорю с милордом Артуром, чтобы определил тебя в слуги. Да, Кей, поговорю я с Руауном, но обещай мне, если он извинится, ты тоже это сделаешь. — Я повернулась к фермерам. — Идемте со мной. Поговорим. Надо же решить, по какой цене пойдет зерно.

Фермеры остались довольны, Кей с неохотой согласился, а Гвин, тот и вовсе был на седьмом небе от счастья. Так, надо с Руауном поговорить. Нет, пока я на складе, надо посмотреть, что там с шерстью для ткачей…

С Руауном я поговорила еще до конца дня. Убедила его извиниться перед Кеем. Понимала, что никому из них это удовольствия не доставит. Да, они принесли взаимные извинения, но это напоминало разбитую тарелку, которая кажется целой, пока ты прижимаешь руками две половинки. Стоит разжать руки, и тарелка развалится. Похоже, трещину в их отношениях уже не замажешь. Руаун поначалу даже не слушал меня, а только подозрительно смотрел исподлобья и пытался отговориться уклончивыми ответами. Правда, к концу разговора оттаял и стал убеждать меня, что сожалеет о своих резких словах, но что оскорбление Кея достойный человек не мог оставить без внимания, и так далее, и тому подобное.

Поднимаясь вверх по склону, к Залу, я все время вспоминала, как вначале разговора он избегал смотреть мне в глаза. Недоверие росло. Мне уже поздно пытаться примирить две эти компании, и если так пойдет дальше, скоро Руаун и его друзья будут считать меня врагом. Разные ходили слухи… я давно заметила, что некоторые разговоры стихают, стоит мне подойти поближе. Это что-то новое. Раньше слухи касались кого угодно, только не меня.

Я уже подходила к кухням, проверить, как идут приготовления к пиру, назначенному на сегодняшнюю ночь, когда меня окликнули. Я обернулась. Ко мне спешил первый советник Артура, полководец и командир конницы Бедивер ап Брендан.

— Моя леди! Леди Гвинвифар! — снова позвал он. Подошел, поклонился и сказал: — Милорд Артур просил найти вас. Сегодня вечером он хотел бы обсудить ситуацию в Малой Британии.

Я попыталась привести мысли в порядок, поменять планы и освободить вечер.

— Хорошо, мой лорд. Но сейчас я спешу на кухню. Надо отдать кое-какие распоряжения, а то никакого пира не получится.

Он кивнул, улыбнулся и пошел рядом со мной. Как военачальник Артура, Бедивер, естественно, тоже должен участвовать в обсуждении вопросов, связанных, к тому же, с его родиной.

Непростым человеком был Бедивер. С одной стороны — лучший друг Артура и Кея. Но с Кеем они были полной противоположностью. Бедивер одевался просто, не любил ярких цветов и украшений. Темно-каштановые волосы всегда в порядке, карие глаза, коротко подстриженная борода и неизменное выражение спокойного внимания. Он все замечал. Родиной Бедивера был юго-восток Малой Британии. Происходил он из благородной семьи с римскими корнями. И образование получил римское, поскольку в Галлии римские обычаи сильнее, чем в Британии. Он входил в отряд Брана, младшего сына короля Малой Британии, ставшего союзником Артура. В отряде он быстро приобрел известность и заслужил авторитет, поскольку был прекрасным всадником и обладал ясностью мысли, самообладанием и волей, то есть всеми качествами, необходимыми полководцу. Когда Бран пересек пролив, чтобы помочь Артуру в борьбе с британскими королями за титул Пендрагона, Бедивер носил чин капитана. Но в решающей битве он потерял кисть руки, которой обычно держат щит. С тех пор щит приходилось привязывать. После раны поправлялся он долго и трудно, а поправившись, перестал походить на себя прежнего. Ушла былая безжалостность, пришел философский взгляд на вещи. Он даже намеревался вернуться в Малую Британию и принять постриг. Но тут он встретил Артура, они поговорили, и Бедивер решил, что лучше сражаться за Бога, чем возносить ему молитвы в монастыре. Несколько десятков воинов последовали за ним и принесли клятву верности Артуру, и лорд Бран с сожалением заметил, что он прибыл в Британию только чтобы помочь Артуру завоевать титул, и вовсе не собирался делиться своими лучшими воинами. Но Артур улыбнулся и отдал Бедиверу под начало свою конницу.

Но философские взгляды Бедивера никуда не делись. С момента обращения в христианство он не совершил ни одного подлого или бесчестного поступка, а честь стала его главной жизненной целью, пожалуй, даже страстью.

Мне казалось, что он холоден. Со мной он всегда оставался неизменно вежливым, но скучноватым человеком. Нам не о чем было говорить. Я пыталась сблизиться с рыцарем, но у меня ничего не получилось. Как и многих других философски настроенных мужчин, женщины его не интересовали. Но он же был не седобородый старец, а мужчина в расцвете лет, всего на четыре года старше меня. Такая холодность озадачивала, я пыталась понять, в чем тут дело. Особенно если учесть, что многие из тех, кто мне нравился, сохраняли с ним прекрасные отношения. В конце концов, мне надоело, и я стала отвечать на его любезность вежливой холодностью, если не сказать неприязнью.

Но вот в Камланн прибыл Мордред, и очень скоро я поняла, что крепость просто не может себе позволить ни тихой, ни громкой вражды между женой императора и его первым советником. И снова мне не удалось разбить лед в наших отношениях. Но однажды Бедивер по какому-то случайному поводу улыбнулся мне. Я ахнула про себя. Улыбка так изменила его, словно передо мной оказался совершенно другой человек. Темные глаза потеплели и засветились радостью. Лицо утратило обычную тихую задумчивость и стало живым, нетерпеливым. Прошло еще немного времени, и я поняла, как заблуждалась в отношении бретонца. Не было в нем никакой холодности, а отрешенное выражение оказалось простой защитой гордого и благородного ума от собственной страстной натуры. Возможно, когда-то он и был безжалостным и жестоким, легко шел на поводу у своих чувств; теперь же он доверял только своему разуму. Усвоенная им философия побудила его избегать женщин, да и не знал он, как с ними разговаривать. Но никаким врагом мне он не был. С этого момента Бедивер начал мне нравиться. Изменилось не только мое отношение к нему, он теперь тоже стал приветлив, а уж учтивости ему и раньше было не занимать. Я, вслед за мужем, начала доверять ему безоглядно. Наверное, это стало единственным полезным последствием появления в Камланне Мордреда.

Бедивер подождал, пока я обсуждала с женой управляющего вопросы, связанные с пиром, и встретил на выходе из кухни.

— Милорд Артур, должно быть, уже ждет нас, — без тени беспокойства прокомментировал он. — Я не сразу вас нашел. Искал в кладовых, но мне сказали, что вы были там, а потом ушли.

— После кладовых у меня был разговор с Руауном, — вздохнула я. — Он поссорился с Кеем.

— О! И что, Руаун извинится?

— Обещал извиниться. И Кей тоже. Бог ведает, сколько еще будет тянуться эта череда ссор. — Я вспомнила, как Руаун старался не смотреть мне в глаза. Никто никому не доверяет. А вот подозрений больше чем достаточно. Бедивер продолжал смотреть на меня. Пришлось продолжить: — Да, я беспокоюсь о том, что будет. Придет пора, когда я уже не смогу требовать извинений ни от Руауна, ни от кого другого. Но с теми, кто держит сторону Руауна, говорить все сложнее.

— Да, я тоже об этом думал. Однако эта ссора обеспокоила вас больше, нежели другие. Их ведь немало было за последнее время…

Я продолжала идти, обдумывая ответ. Все это время Бедивер смотрел на меня в ожидании ответа.

— Да, я действительно не на шутку обеспокоена. К тому же, у меня неприятности, но это личное.

— Ах да, ваш отец! — Он вспомнил и погрустнел. — Простите меня. Вам сейчас не до разговоров.

— Вы ни в чем не виноваты. Нельзя же все помнить, благородный лорд.

— Пришло еще одно письмо от вашего клана?

Он пытался помочь, напоминая о моей семье, хотел, как лучше, но получилось наоборот. Мне пришлось резко остановиться, чтобы утишить бурю, поднятую его словами. «Устала, — подумала я, — раньше мне лучше удавалось держать себя в руках». В самом деле, в последние месяцы навалилось столько дел, а тут еще эти настроения в крепости, немудрено устать. Спать надо больше.

— Моя леди? — Бедивер тоже остановился и теперь с беспокойством наблюдал за мной.

— Да. Получила письмо от моего двоюродного братца Мену. — Я устало махнула рукой. — Мы поссорились несколько лет назад. А теперь он вождь клана… — Я замолчала. Опять вспомнила, как Мену требовал отдать ему соседские земли. Наверное, не стоит об этом говорить. Во всяком случае, сейчас.

Удивительно, но, похоже, Бедивер понял, о чем я задумалась. Он снова зашагал вперед. Я шла за ним.

— Никому не позволяйте нарушать ваш покой, миледи. Особенно всяким малодостойным.

— Большинство философских советов очень хороши, лорд Бедивер. Теоретически. Дать совет легче, чем его исполнить.

Он снова пытливо посмотрел на меня. В лице не проступило даже тени улыбки. Против воли я почему-то стала рассказывать ему о письме Мену.

До дома мы дошли раньше, чем закончился мой рассказ. В доме кто-то играл на арфе, и этот мягкий звук отчетливо разносился в тишине. Я поскорее завершила историю обычной фразой: «Вот, думаю теперь, что делать».

— Храбрости вам не занимать, леди, — мягко сказал Бедивер. — Горько узнавать о том, что тебя изгнали из собственного дома. У меня есть что сказать, но нет времени. Господин ждет.

Артур действительно ждал, сидел и смотрел в огонь, упершись ногами в решетку очага. Лорд Гавейн ап Лот, которому предстояло отправиться в Малую Британию на переговоры, наигрывал на арфе. Артур играть не умел. Этому благородному занятию не учат в монастырях, где он рос. Но слушать любил и слушал хорошо. Едва заметив нас, Гавейн отложил арфу и встал. Артур снял ноги с решетки и жестом пригласил нас садиться.

— Моя госпожа, — лорд Гавейн склонил голову. — Лорд Бедивер! Рад, что ты здесь, а то мы было подумали, не уехала ли госпожа в Инис Витрин.

— Леди Гвинвифар разрешала ссору между Руауном и Кеем, — тихо пояснил Бедивер, садясь справа от Артура.

— Опять? — Уголки рта Артура опустились. Он с болью смотрел на меня.

Я кивнула и устроилась за столом напротив Артура. Гавейн вернулся на место и уставился на огонь. Он прекрасно понял, о чем идет речь. Я немножко понаблюдала за ним. Всё такой же. Старый красный плащ, совсем немного украшений, из настоящих драгоценностей — только чудный меч; черные глаза смотрят в пламя и, кажется, видят другой мир. У него всегда возникало такое выражение, когда накатывало беспокойство. Похудел. Он вернулся из Малой Британии всего неделю назад. Видно, и переговоры, и путешествие выдались нелегкими. А то, что творилось в Камланне, ему и вовсе казалось невыносимым. Мне очень хотелось преодолеть эту его замкнутость и нездешность, хотелось заменить ему мать. Но это невозможно. Он всего-то на четыре года моложе меня, какая уж тут мать! Кей прав, очень он вежлив. Остается молча смотреть, как он тяжело переносит вражду, которую обильно сеет его брат. Пока вражда направлена только против него. Но скоро в это душное облако попадем и мы с Артуром. Мордред постепенно настроит всю крепость против нас. Ждать осталось недолго.

Я посмотрела на мужа. Наверное, он ждал, что я расскажу ему о ссоре. Его ситуация ранила так же сильно, как и Гавейна. Братство он любил не меньше, а то и больше, чем свою мечту об Империи. Нестроения последнего времени стали для него постоянной мукой. — Кей услышал слова Руауна, обращенные к одному из его приятелей, — сказала я, отвечая Артуру на невысказанный вопрос, — и обозвал Руауна дураком. Руаун ответил. До поединка дело не дошло, они согласились принести взаимные извинения.

— О чем говорил Руаун? — поинтересовался Артур.

Я помедлила, глядя на Гавейна.

— Давайте считать, что меня здесь нет, — Гавейн горько улыбнулся. — Что бы он не сказал, я не собираюсь ни с кем драться.

Я все же сомневалась, стоит ли говорить. Ведь речь шла как раз о том, что мы хотели обсуждать.

— Он говорил, что ты намеренно затягиваешь переговоры с Малой Британией. Не хотела говорить. Мне жаль.

Гавейн опустил голову и коснулся рукояти своего меча, скорее, чтобы сосредоточиться, чем от раздражения. Затем сцепил руки на коленях, снова глядя в огонь. Он понимал, что ссора произошла отчасти из-за него, и уже просил Артура отослать его из Братства, чтобы успокоить недоброжелателей. Артур отказался.

— Не будем опровергать вздорные слухи, — решительно произнес Артур. — Поедешь опять в Малую Британию. Тогда никто не скажет, что я тебе не доверяю.

Гавейн кивнул, хотя я видела, что никакой радости предстоящая поездка ему не доставляет.

— А если ты сумеешь договориться с Максеном, они вообще заткнутся. Итак, к делу. — Артур смотрел теперь только на Гавейна. Он дождался, пока рыцарь не поднял голову и не кивнул еще раз в знак согласия. — Давай-ка еще раз посмотрим, чего хочет Максен.

Максен — король Малой Британии в Галлии. Сначала его королевство считалось частью Британии, подчинялось тем же законам и пользовалось теми же привилегиями. Пока королем оставался младший брат Максена Бран, все было нормально. Бран был горячим сторонником Артура, стал его союзником, когда большинство британских королей выступали против того, чтобы Артур стал Пендрагоном. Но Максен с братом были соперниками за трон, и дело едва не дошло до междоусобной войны, когда умер их отец. Войну предотвратил как раз союз Брана с Артуром. Королем стал Бран, однако Максен продолжал считать, что трон принадлежит ему по праву. Теперь Бран был мертв, пал в пограничной стычке с франками прошлой осенью, а Максена избрал королем королевский клан Малой Британии. Само собой, Максен враждебно относился к Артуру, и все законы и установления, связывавшие два королевства, оказалась под угрозой.

Гавейн в качестве посла Артура отправился на переговоры, как только позволила погода. Он две недели выслушивал претензии и оправдания Максена, а потом вернулся домой, чтобы доложить о результатах и посоветоваться с нами, как действовать дальше. Гавейн был неоценимым послом. Во-первых, он происходил из королевского клана и мог рассчитывать на уважительный прием в любом из королевских домов. Во-вторых, он воспитывался при дворе, где интриги плелись постоянно, и потому без труда разбирался в самых запутанных политических головоломках. В-третьих, он был грамотен, прекрасно знал латынь, ирландский, британский и саксонский. И наконец, он обладал удивительным красноречием. Однако ничего из этого не помогло в переговорах с Максеном. Я подозревала, что сколько не обсуждай эту тему, сколько не изощряйся Гавейн в красноречии, добьется он в лучшем случае незначительных уступок. Маловероятно, что Максен рискнет открыто выступить против Артура, но нервы тянуть будет до бесконечности. Если Гавейну опять придется возвращаться ни с чем, обвинения против него только усилятся. А там недалеко и до вопроса, почему Артур ничего не делает? И обязательно кто-нибудь подбросит ответ: «Артура обманывают, он дурак, слепой и пристрастный». Я вздрогнула.

Совет закончился. Решили, что Гавейн снова отправится в Малую Британию через два дня. Они с Бедивером ушли, давая нам с Артуром подготовиться к ночному пиру. Я начала распускать волосы, чтобы потом убрать их в официальную прическу с обилием золотых заколок. Артур устало смотрел на меня.

— Господи, какой-то ничтожный Максен, а хлопот из-за него… — тоскливо сказал он. — И он ведь не один. А сколько проблем с этой лисой, королем Мэлгуном Гвинедским! Гвинвифар, сердце мое, меня тошнит от этих королей!

— К несчастью, королей нельзя отменить. — Я поискала гребень, нашла. — Хотя это решило бы многие наши проблемы.

— Да я и пытаться не буду! — Он фыркнул. — Любая попытка отменить их уничтожит нас. У них есть все права на свои королевства. — Он встал и беспокойно зашагал по комнате, затем остановился, оперся руками о стол и спросил: — Ну и что мне делать?

Я понимала, что вопрос не о Максене или о каком-нибудь другом короле. Эту ноту боли я слышала не в первый раз. В последний год он все чаще и чаще просыпался по ночам, весь в поту, с криком «Моргауза!» Его мертвая сводная сестра была его давним кошмаром, а пуще того — ее сын Мордред. И причины для кошмаров были весьма основательные. В ту ночь, когда до нас дошла весть об убийстве Моргаузы, Артур рассказал мне свою историю. Об этом не знал больше никто, даже Бедивер. Правда, знал Гавейн, но только потому, что королева Моргауза была его матерью, и Артур предполагал, что Гавейн и так знал о его тайне.

— Что мне делать? — снова спросил Артур, отворачиваясь от стены. — Почему я должен доказывать очевидное: что я доверяю Гавейну, которого и худший тиран не заподозрил бы в неверности? Допустим, я опровергну какое-нибудь конкретное обвинение, опровергну публично, громко и ясно, так вместо него тут же появится десять других. А источник этих вздорных обвинений я достать не могу! Он с невинным видом все отрицает. И даже мои вопросы обращает против меня. Единственный выход — ссылка. Но где взять обвинение?

— Я думала, мы решили переждать шторм, — сказала я. — Ну, хорошо, не мы. Я решила. Бедивер со мной согласился, а ты с Гавейном — нет. Вы хотели отправить его на острова, даже если это нарушает все обычаи гостеприимства. Только, по-моему, уже поздно. Он обзавелся друзьями. — Я отложила гребень, он вдруг показался мне слишком тяжелым. — Нельзя его сейчас отправлять на острова. Его брат… болен.

Старший сын королевы Моргаузы, Агравейн ап Лот, король Оркад, после смерти отца так и не пришел в себя. Убийство матери раздавило его, а теперь, судя по слухам, он совершенно спился, и жить ему оставалось немного. Его отец, король Лот, уверенно держал в руках не только Оркады, но и Пиктленд, и Западные острова. Это немалое хозяйство постепенно ускользало из ослабевших рук Агравейна. Клан высказывал недовольство. Послать Мордреда сейчас на Острова было бы опасно и для нас, и для Агравейна, а этого воина мы ценили; он храбро сражался за Артура много лет.

— Что говорить? — Артур горестно вздохнул. — Будь это даже безопасно для нас, я все равно не могу его изгнать. Мне не в чем его обвинять. Гвинвифар, ты же знала, что так и будет? Ты же предупреждала меня той же ночью, когда он явился! Откуда ты знала?

Я вспомнила ту первую ночь, когда мы сидели на пиру, устроенном в честь его старшего брата, Агравейна, нового короля Оркад. Среди нас сидел красивый молодой человек в плаще шафранового цвета, светловолосый, среднего роста, сильный, прекрасный наездник, как и его брат Гавейн, искусный воин. Они с Гавейном немного походили друг на друга, впрочем, это от матери: прямой нос, изящно очерченные скулы, узкие руки с длинными пальцами. А вот широко расставленные серые глаза и квадратная челюсть точь-в-точь такие, как у Артура. А еще я ощутила в нем то же фанатичное следование идее, какое видела в Артуре, только идеи у них были совершенно разные. И я испугалась.

Я встала, подошла к мужу и обняла его. Он не двинулся с места; я стояла и слушала стук его сердца рядом со своим.

— Не знаю, — прошептала я. — Просто испугалась. Я понимаю, что вам с Бедивером нужны основания. Мы не можем осудить его без причины.

— Но у тебя-то были причины! — воскликнул Артур, отстраняясь. — Ты опытнее меня в общении с людьми. Я должен был поверить тебе сразу. И мне следовало послушать Гавейна, он-то знает Мордреда лучше, чем все прочие. А я все уговаривал себя: Гавейн, дескать, еще не отошел от смерти матери, а ты бываешь слишком осторожна… и я решил рискнуть. Я ошибся. Ставки слишком высоки.

— Что ты мог сделать? Он — твой сын.

Артур вздрогнул и отвернулся от меня, прислонившись к столу и глядя на пятно копоти на стене от лампы. Мордред был его сыном, рожденным в результате кровосмесительной связи двадцать шесть лет назад. Матерью Мордреда была сестра Артура, сводная, и все же сестра, леди Моргауза. Тогда он не знал, что она его сестра; не знал, кто его отец. Королева Моргауза была замужней женщиной, и на время поселилась у отца, пока ее муж воевал на севере Британии. Артур был одним из воинов ее отца, ублюдком, выросшим в монастыре, который благодаря умениям и удаче нашел себе место в имперском отряде. Леди Моргауза заметила его, начала преследовать, жаловалась на жестокость мужа и, в конце концов, соблазнила его однажды ночью после пира, устроенного в честь его первой победы. Артуру тогда исполнилось восемнадцать. Вскоре после этого он узнал, что его отец — король Утер, причем узнал от Моргаузы, она всегда это знала. С тех пор Артур так и жил в постоянном страхе, что его давний грех откроется.

Артур все рассказал мне, когда услышал, что королева Моргауза мертва, и говорил так, словно вырывал из себя какой-то чудовищный росток, проросший в глубине его плоти. Я плакала, а у него глаза оставались сухими. Он жестоко судил себя. «Я же знал, — говорил он мне, — я же видел ее намерения, когда вышел из Зала и заметил ее. Она ждала меня в темном закутке. И я пошел с ней! Короткое мгновение слабости, и проклятие на всю жизнь! А если Бог не простит, то и на всю вечность. Она мертва, и я больше не могу бороться с ней, не могу ... бежать от нее». Он взял письмо, в котором сообщалось о событиях в Гвинеде, повертел его в руках и сказал так тихо, что я едва услышала его: «Ее сын — наш сын — обожал ее».

И все же, когда Мордред объявился в Камланне, он казался скорее смущенным, чем опасным. От Гавейна мы знали, что леди Моргауза посвятила Мордреда в тайну его рождения. Гавейн много раз повторял, что теперь у нас в крепости поселился наш самый главный враг. Но Мордред вовсе не казался враждебно настроенным. Братьев ненавидел, это да, они убили его обожаемую мать. Артур надеялся, что мы сможем его отогреть, сделать своим. Да и Гавейн рассказывал, что в детстве Мордред был добродушным мальчишкой, очень привязанным к нему, Гавейну. Ведь удалось же Гавейну порвать с матерью и ее колдовскими делами, так, может, и Мордред сумеет… Наверное, Артур даже мечтал победить Моргаузу, вырвав ее сына из Тьмы. И потому принял Мордреда в Камланне. Ну как я могла винить его за то, что он тянулся к своему детищу, к этому молодому человеку, приятному во всех отношениях? Ведь я не дала ему сына. У него были все основания считать, что я ревновала. Другое дело, считал ли он так на самом деле. Едва ли. Женщина, лютый враг Артура, подарила ему ребенка из ненависти, а я, любившая его больше жизни, оказалась бесплодной.

Я присела на край стола, схватила руку Артура и прижала к сердцу. И он, и я очень устали.

— Попробуем все же пережить и этот шторм. Бывали времена и похуже. Не изводи себя.

— Скоро начнутся поединки, — глухо ответил он. — Мои люди начнут убивать друг друга из-за Мордреда. Что делать?

Я не знала. Я могла лишь крепко прижимать его руку к груди, стремясь через нее вытянуть душевную боль, поселившуюся в его сердце. Так мы и сидели, пока он не повернулся и не посмотрел на меня уже не такими больными глазами. Я поцеловала руку и кольцо на пальце, перстень с вырезанным на нем императорским драконом.

Артур глубоко вздохнул, напряженные мышцы немного расслабились. Он протянул руку и осторожно убрал мои волосы с лица.

— Лань моя белая, — тихонько произнес он. — Ладно, попробуем пережить и это. Все еще может наладиться. — Он встал, поцеловал меня и добавил: — Но сегодня пусть будет праздник в честь послов. Идем. Надо готовиться.

Я кивнула и занялась прической. Проводила гребнем по волосам, а сама думала, что устала так, словно проскакала весь день по бездорожью.

Праздник и задумывался, и получился прекрасным. Послов королей Эльмета и Поуиса принимали пышно, как и подобает императорскому двору. Наши семьсот воинов заполнили только половину пиршественного Зала, а остальные места заняли жены воинов — в некоторых случаях обычай разрешал женщинам входить в Зал, свиты послов, священники, окрестные вассалы и просители со всей Британии. Факелы в кольцах вдоль стен освещали Зал, а два огромных очага, по одному в каждом из концов Зала, давали достаточно тепла и света. По высоким сводам скользили отблески огня. Белые щиты вдоль стен сверкали, воздух искрился от блеска драгоценностей, оружия, шитья на плащах, даже ошейники боевых псов, устроившихся под столами, переливались драгоценными камнями. На столах в изобилии расставлены блюда с говядиной, олениной, свининой и бараниной, здесь же дичь, мед и вина, привезенные из Малой Британии. Звучала музыка, а иногда пел главный бард Артура Талиесин, лучший поэт Британии. Его сменяли другие певцов и арфисты. Казалось, что столы плавают на волнах музыки.

Кей и Руаун примирились именно здесь, на пиру, негромко, но прилюдно. Артур удовлетворил три прошения: одну о пощаде со стороны преступника, одну о справедливом урегулировании вражды и прошение молодого Гвина о предоставлении места в Камланне. Его я тоже пригласила, и теперь он стоял перед высоким столом, худой, испуганный и растерянный. Артур мягко ему улыбнулся.

— Милорд, — проворчал Кей, все еще раздраженный вынужденным примирением, — да на кой он нам? Отправьте его домой, и дело с концом. Неужто императрица не найдет себе писца посолиднее? Это же обычный монастырский ублюдок! Скорее всего, ни с пером, ни с мечом он просто не совладает.

Артур печально посмотрел на Кея, и уголки его рта дернулись. Конечно, он подумал о том, что ссоры между рыцарями могло и не быть.

— Кей, — сказал Император, не повышая голоса, — ты не забыл о том, что я такой же монастырский ублюдок, как и этот парнишка.

— Ты — Император, и всегда только им и был, — ответил Кей, не моргнув глазом. — Я же видел, что ты — Император, когда только что прибыл в Камланн, еще задолго до того, как ты стал Пендрагоном.

— Ценю твою галантность, старый друг, — Артур улыбнулся. — Но, сдается мне, ты привираешь. Не помнишь ли случайно, кто обозвал меня монахом, встретив меня впервые при дворе Утера? А когда я возмутился, взял да и сшиб меня с ног. Но у тебя благородное сердце, а кто старое помянет… — Он повернулся к Гвину. — Что ж, мальчик, добро пожаловать в Камланн. Помогай императрице, когда понадобится, в другое время можешь тренироваться с остальными ребятами из крепости. Лорд Герейнт, прошу принять к сведению. Это же тебе придется с ним заниматься. Так что завтра поутру, парень, приходи на двор за конюшнями. Если, конечно, не понадобишься императрице.

Гвин покраснел и очень низко поклонился. Глаза его сияли. Я решила, что он милый мальчик, и пожелала ему удачи. Она ему точно понадобится. Вряд ли другие ребята примут чужака с распростертыми объятиями.

Я встала и обошла с вином высокий стол. Сама ввела такой обычай на каждом застолье, даже на том, куда большинство женщин не допускалось. Ну как же! Сама Императрица оказывает честь воинам. Им это нравится. Послы улыбались и склоняли головы, когда я наполняла их кубки. Что они видели? Главную даму главной крепости страны, в роскошном платье из белого шелка с пурпурной каймой, увешанную золотом и жемчугом. Они видели ложь. И праздник в их честь — тоже ложь. Этакий тонкий ледок, иней на траве, исчезающий при первых лучах солнца. А правда в том, что страну, как и раньше, рвут на части противоречия, никакого единого целого пока не получилось, и получится ли? Слава? Да, слава осталась. И только.

Я вернулась домой, увидела в очаге пепел от сгоревшего письма Мену, и содрогнулась от жалости к себе. Я так хотела честных отношений: хотела плакать, когда меня огорчали, открыто отвечать на любовь и ненависть, невзирая на богатство и власть…

Артур уже спал. Устал Император. Его ноша потяжелее моей, и в отдыхе он нуждается больше, чем я. Так что я осторожно забралась в постель, стараясь не разбудить мужа.

Глава вторая

Я зашла к Гавейну на следующий день, накануне его отъезда в Галлию. Его дом стоял к востоку от Зала, на крутом склоне холма. Отсюда открывался прекрасный вид на Инис Витрин. Когда Гавейн бывал в Камланне — надо сказать, случалось это нечасто, уж больно хорош он был в качестве посла, — жил он здесь вместе с Кеем. Когда Гавейн был в отъезде, Кей обычно приводил в дом свою любовницу с детьми. Не нравилось ему одиночество. Воины вообще не любят оставаться одни. Они привыкли к скученности в залах, да и в походах редко кто остается наедине с самим собой. Наверное, Кей бы предпочел большую часть ночей проводить в Зале, но важность положения не позволяла, как, впрочем, и жениться на своей женщине. Толстая добродушная прачка по имени Мэйр уже несколько лет делила с ним постель. Была она вдовой при четырех детях, и два последних получились от Кея. Войдя к ним в дом, я застала ее за хлопотами. Вместе со слугой Гавейна, Рисом, они собирали рыцаря в дорогу. Сам Гавейн сидел возле порога и точил копье. Пухлый двухлетний сын Кея сидел напротив, увлеченно сосал большой палец и, не отрываясь, смотрел на точильный камень, ритмично скользивший по блестящему наконечнику копья.

Увлеченный работой, Гавейн не сразу меня заметил, но когда утреннее солнце нарисовало перед ним мою тень, поднял голову, отложил точильный камень и встал.

— Миледи, — сказал он с поклоном, — сотня приветствий!

Сын Кея тут же ухватил точильный камень и вознамерился расколотить им порог.

— Погоди, малец, — обеспокоенно остановил его Гавейн, ища, куда бы прислонить копье.

Я опустилась на колени, отобрала у ребенка точильный камень и попыталась внушить ему:

— Не надо так делать. Он сломается. — Ребенок возмущенно взвыл и попытался вернуть камень себе.

— Килидд! — грозно окликнула его мать. — Ты плохой мальчик! Тысяча приветствий, госпожа! Килидд, уймись, не беспокой даму.

— Похож на отца, не правда ли? Делает, что думает, — с улыбкой промолвил Гавейн. Взял обломок щебня и постучал им о порог.

Килидд тут же заткнулся, принял камень из рук рыцаря и принялся колотить им порог. Воин выпрямился.

— Еще раз, добро пожаловать, миледи, — сказал он, повысив голос. — Боюсь, здесь шумновато, а вы ведь по делу?

— Ах, великий лорд, мы можем уйти, — встряла Мэйр.

— Толку не будет, — откликнулся Рис. — Все равно тут все вверх дном. Приветствую вас, благороднейшая леди.

— Очень жаль, что я не могу предложить вам лучшего гостеприимства, миледи, — сказал Гавейн. — Но входите же, я попробую найти вина.

— Благодарю вас, лорд Гавейн. Не стоит. Хочу с вами поговорить. Может, прогуляемся к стене? Или я мешаю сборам?

— Сборами занимаются они, — Гавейн кивнул в сторону Риса, — а я им мешаю. Утро замечательное, миледи. Прогуляемся, конечно. — Он аккуратно переставил копье, взглянул на сынишку Кея с каменным молотом в руках, подумал мгновение и передал оружие Рису. Я добавила точильный камень, который все еще держала в руках, и мы с Гавейном двинулись вниз с холма.

Утро и в самом деле было прекрасным. Вчерашняя ясная погода держалась, солнце мягко пригревало, и легкий плащ казался лишним. Гавейн вышел без плаща, и даже без кольчуги. Из-под ворота красной туники виднелся шрам. У него было много шрамов.

— По-моему, ты доволен, а в последнее время это редкость. Рис тоже хорошо выглядит. Вы рады покинуть Камланн?

— Радость здесь ни при чем, леди, — беспечно ответил Гавейн. — Раз надо, значит, надо. А доволен я по другой причине. Жена Риса вчера вечером родила; и она, и ребенок здоровы.

— Замечательно! Надо их навестить. Девочка или мальчик?

— Девочка. Рис радуется. Сын у него уже есть, а теперь еще и дочь.

— Прекрасно. Рис едет с тобой в Галлию?

— Я предлагал ему остаться, — Гавейн задумался. — Он и сам хотел подождать, пока жена не родит. Ну, а теперь нет необходимости. С женой все в порядке, так что он собрался ехать. Но все равно ведь будет беспокоиться. Я бы его оставил.

Не лучшее решение. Рис был простым, честным, практичным сыном фермера, и таким же идеалистом, как Артур. Став слугой Гавейна, он избавил меня от большой проблемы. Гавейн частенько пребывал не здесь, мог забыть поесть, а в силу врожденного благородства предпочитал быть обманутым, лишь бы не отстаивать свои права по пустякам, особенно перед теми, кто слабее или ниже родом. Без Риса он со временем просто надорвался бы. К сожалению, нельзя приказать рыцарю внимательнее относиться к себе. Желание заботиться об этом великом воине появилось у меня еще тогда, когда он лежал на спине и бредил среди других таких же раненых, оставленных Артуром в нашем коровнике. Тогда он смотрел на меня глазами раненого оленя и вздрогнул, когда я подошла к нему. Большинству раненых нравится, когда за ними ухаживает женщина. Они вспоминают мать, и им кажется, что так безопаснее. Возможно, и Гавейн вспомнил о матери, потому и вздрогнул. Лишь по прошествии некоторого времени его настороженность по отношению ко мне исчезла, а еще позже сменилась горячей благодарностью, переросшей в дружбу. Но гордость не позволяла ему много брать от другого человека. Он, не задумываясь, отдал бы жизнь за меня или за кого-либо из своих друзей, но совета не работать так много не принял бы никогда. Поэтому я сказала только:

— Надеюсь, ваше путешествие не затянется надолго.

— Надеюсь, — его улыбка исчезла. Он не хуже меня знал, что Максен будет выдумывать все новые проблемы в ответ на каждое наше решение, и, в конце концов, опять придется возвращаться, чтобы обсудить положение.

— Я об этом и хотела поговорить. Думаю, мы увидимся не раньше, чем через месяц.

Он кивнул, немного нахмурившись.

— За этот месяц многое может случиться. Ты же видишь, что происходит в крепости. За месяц настроения только ухудшатся. Чем дольше будут идти переговоры, тем напряженнее станет здесь. Уже сейчас начинаются нападки на Артура, да и на тебя тоже. Слухи… Клеветники намекают на то, что Артур не умеет решать проблемы, что он глупеет, что он несправедлив и пристрастен. Я хочу, чтобы сегодня вечером ты заговорил на эту тему. Пусть те, кто верит слухам, попробуют выступить открыто. Мы говорили об этом с Артуром.

Рыцарь нахмурился еще сильнее.

— Я скажу, конечно. Но не думаю, что кто-нибудь осмелится бросить мне вызов. А если это вдруг случится, то вы же знаете, драться я не хочу ни с кем. Вызов может оказаться серьезным, таким, что о примирении речи не пойдет. Тогда я вынужден буду убивать. Не хочу.

— Никто же не подумает, что ты боишься.

— Подумают, что я боюсь убить. И будут говорить, что лорд Артур не разрешает мне сражаться именно из опасений, что я могу убить кого-то. И это будет правда. Могу. Я ведь не всегда осознаю во время боя, что я делаю.

Действительно, иногда в сражениях на Гавейна словно накатывало боевое безумие, и тогда он забывал о любых рамках. Он сам считал это даром Небес. Мордред умело воспользовался этим свойством Гавейна, и теперь постоянно говорил о том, что его брат в любой момент может сойти с ума. Разумеется, он сам в это не верил. Мне не доводилось наблюдать Гавейна в подобном состоянии, да и в здравости его рассудка у меня никаких сомнений никогда не возникало. Но очень многие в Братстве сражались рядом с ним, и теперь воины прислушивались к ядовитым россказням Мордреда.

— Ты, в самом деле, себя опасаешься? Тебе что, приходилось когда-нибудь убивать не на поле боя?

— Нет. Но дело даже не в этом. Я не хочу драться ни с кем из Братства.

— Никто и не заставляет тебя драться. Просто поговори о слухах и своем отношении к ним.

— Хорошо. Поговорю. Но если кто-то все же вызовет меня, а я передам решение Артуру, вся ответственность будет на нем. Зачем?

— Я хочу вскрыть этот нарыв. Гавейн, время против нас. Мордред не торопился. Сначала он обвинил Агравейна в том, что он убил собственную мать. Потом возложил вину на тебя. У него есть сторонники. А теперь он ставит под сомнение решения Артура, а сам прячется под маской оскорбленной невинности, когда Артур подозревает его в том, что именно он распускает слухи. Но если мы станем действовать быстрее, вынудим его прямо обвинить Артура сейчас, до того, как он окончательно отравит сознание своих сторонников, прыти у них поубавится. Возможно, нам даже удастся обвинить его в измене и сослать куда-нибудь подальше, да хоть на родину, на острова. А если позволить ему действовать по-прежнему, неторопливо, боюсь, он нас уничтожит. Ведь он именно этого добивается?

— Да, такова его цель. Но вы кое-чего не учитываете, миледи. Он знает, что вы ему враг. Он говорит, что вы со мной заодно; возможно, он даже говорит, что мы любовники — простите меня, но с него станется. Может, и не прямо, но намекать он будет. Если Артур поддержит меня, скажут, что это ваших рук дело, что он слабый обманутый муж, которым жена вертит, как хочет. Это было бы очень некрасиво.

— И некрасиво, и довольно болезненно. Но будет хуже, если мы промедлим. С этим надо покончить.

— У Медро есть еще один козырь, — очень тихо сказал Гавейн. Он оглянулся, но поблизости никого не было. Мы шли вдоль стены: с одной стороны открытое пространство, с другой — сплошная каменная кладка. — Он может сказать правду о том, как он связан с милордом.

— Может. Значит, тем более, нельзя давать ему время. Мы должны покончить с этим до того, как он решит выложить свой козырь.

Некоторое время Гавейн сосредоточенно шагал, глядя под ноги. Наконец он кивнул.

— Хорошо, — с усилием вымолвил он. — Если вы считаете, что это пойдет на пользу… — Он как-то натянуто улыбнулся.

— Благодарю. — Я по-мужски пожала ему руку. — Тебе не придется ни с кем драться. Я же понимаю, что ничего хуже не придумаешь, чем убить кого-нибудь из сторонников Мордреда.

Он кивнул. Я знала, что он выполнит мою просьбу, хотя сам он этого не хотел. Мог бы и отказаться. Хотя я императрица, но все же не сам Артур. Мне пришлось убеждать его, а Артуру он просто повиновался бы. Просьба нелегко далась и мне. Мы оба понимали, что вызов на поединок вполне возможен. Он ни в коем случае не хотел обнажать меч против членов Братства, мысль об этом была ему нестерпима. Вот еще один парадокс честной власти: ты отдаешь, а у тебя просят еще и еще, и так до тех пор, пока у тебя не останется ничего. В то время как скряга копит богатство и власть капля за каплей. Правда, итог и у тех, и у других один — могила. Возможно, в Царстве Небесном Бог воздаст каждому по справедливости, но не здесь, не на Земле.

Мы поднялись на стену. В мирное время здесь не было охраны. Зубчатые стены тянулись в обе стороны от нас, огибая холм. Отсюда хорошо виден был весь Камланн, живой и сильный, окутанный дымом утренних костров.

Я краем глаза наблюдала за Гавейном. Трудно удерживать Кея от ссор, когда он в любой момент готов сам их затевать. Трудно подталкивать Гавейна к ссоре. Гавейн может решить многое, но не хочет. Здесь они с братом, виновником всех наших бед, полная противоположность. Говорят, Гавейн очень походил на свою мать, известную ведьму Моргаузу. Как же странно проявляется кровь в разных людях! Я вспомнила своего кузена Мену постаралась забыть о нем как можно быстрее.

— Гавейн, твоя мать была красивой?

Он не удивился вопросу, но рука дернулась к мечу, а глаза слегка расширились. Так случалось всякий раз, когда при нем упоминали леди Моргаузу. Временами он выглядел так, будто вышел из полого холма, и большинство людей, впервые встретившие его, крестились.

— Она была ужасной.

— Но красивой?

Он надолго замолчал, потирая большим пальцем золотую крестовину эфеса.

— Не знаю, — наконец сказал он. — Все считали ее очень красивой. Но не я. Когда я покидал острова, я вовсе не считал ее красивой, и когда мы виделись перед ее смертью, я бы ни за что не назвал ее красивой. Нет. Красивы небо, море, земля, но не она. Однако внешность у нее действительно была запоминающаяся. Тот, кто видел ее однажды, больше не забывал.

— Так в чем тут дело? Почему даже сейчас, после смерти, мы все еще под ее влиянием? И Артур, и Медро все еще боятся ее. А Агравейн… — я замолчала. Не стоило упоминать брата Гавейна.

— То, что играет сейчас против нас — ее воля и ее сила. И тем, и другим она обладала в избытке. И колдовство. Не удивляйтесь, миледи, я знаю, о чем говорю. В ней… в ней встретились два мира — здешний и Потусторонний. Она — перекресток.

— Ты говоришь так, словно она была демоном.

— Вполне возможно. — Он отвернулся.

Я протянула руку, хотела дотронуться до него, вернуть его в реальный мир, и не стала этого делать. Вместо этого я повернулась и посмотрела на поля за стеной. Ближайшее к нам оставалось необработанным, его распахали, засеяли травами и отдали под пастбище. Теперь там неторопливо прохаживались овцы и на солнышке резвились ягнята. Вдалеке возвышался холм Инис Витрин, сине-зеленый и таинственный над яркой зеленью топей. Казалось, он парит в воздухе. Понятно, почему его назвали Стеклянным Островом. Сразу вспоминались предания о стеклянных башнях, медленно вращающихся между мирами, вечно окруженных туманом и морем: либо врата в Йфферн, либо в Летнее Королевство. Либо Рай, либо ад. Предания говорят, что миры проникают друг в друга. Можно выйти на знакомое поле и внезапно обнаружить, что оно стало странным, а все давно знакомые вещи исчезли. А еще говорят, что в какой именно из иных миров ты попадешь, зависит от того, как настроено твое сердце. Говорят, что реальность — сродни текущей воде: можно опустить руку под поверхность и прикоснуться к какой-то более глубокой реальности, например, к камню на дне ручья. Неужели леди Моргауза нашла реальность, позволившую ей вмешаться в естественный ход событий одной только силой воли и силой ненависти?

Я глубоко вздохнула, поглаживая теплое и такое настоящее дерево, которым была обшита стена поверху. «Слишком много песен, хватит слушать сказки!» — сказала я себе. Но сказки — сказками, а ответ — вот он, передо мной. Даже после смерти ненависть Моргаузы окружала нас.

— Как хочешь, но мы должны убрать Мордреда из Камланна, — сказала я, и Гавейн кивнул.

Однако попытка подтолкнуть течение времени потерпела неудачу. Гавейн, как и обещал, заговорил в Зале о переговорах, и сделал все, чтобы достучаться до сознания Руауна и остальных сторонников Медро, но они не отвечали, не возражали, лишь перешептывались между собой. А на следующий день Гавейн уехал в Галлию. Он оставался центральной фигурой, вокруг которой затевались споры, и больше нам некого было использовать, чтобы выиграть время.

Я навестила жену Риса, и подарила ей золотую подвеску для новорожденной. Эйвлин уже встала на ноги, и вездесущая Мэйр ухаживала за ней. При Мэйр был собственный ребенок, но только один. Видно, остальных оставили на попечение старшей, десятилетней девочки. Обе женщины встретили меня радушно и с гордостью продемонстрировали мне прекрасную, здоровую девочку трех дней от роду.

— Мы назвали ее Телери в честь одной монахини, которая нам здорово помогла, — объяснила Эйвлин, а я предложила ребенку палец. Дитя сразу ухватилось за него. — Я, конечно, надеюсь, что Телери монахиней не станет, но вот хорошо бы у нее оказалось столько же решимости, сколько у ее тезки. А то получится вот такой никчемный лисенок! — кивнула она на сына, засунувшего в рот всю пятерню. — Эй, вы только посмотрите на него! — воскликнула Эйвлин, — можно подумать, тебя сегодня не кормили! Ты же не медведь, чтобы лапу сосать! Негодник Сион! Пользуешься тем, что мама устала и даже не может дать тебе подзатыльник! Вот погоди, вернется домой отец, он тебе задаст!

— Ага. Орехов даст, — невнятно высказался мальчик. — Он обещал.

— Точно. Так и будет, — печально сказала Эйвлин. — Балует он его. Да, по правде сказать, и я тоже.

— Так ты, в самом деле, баловень? — Мэйр рассмеялась. По лицу Сиона можно было понять, что он не согласен с таким определением.

— Ты должен быть хорошим мальчиком и заботиться о своей младшей сестре. — Вот теперь Сион улыбнулся и кивнул.

— Он хотел сестренку, — объяснила Эйвлин. — Ну, может быть, он предпочел бы братца, но теперь хочет играть только с Телери. Как бы не задушил ненароком в братских-то объятиях.

— А в честь кого его назвали? — спросила я, чувствуя себя неловко и неуверенно с этими женщинами. Оно и понятно. Я управляла Камланном, вела государственные дела, разбиралась с обидами воинов друг на друга, а Эйвлин и Мэйр жили совсем в другом мире. Что я могла им сказать?

— Сион? Ну как же! Его, конечно же, назвали в честь отца Риса. Так и будет — Сион ап Рис.

— Подожди, а кто был отцом Риса?

— Чьим? Риса? Сион ап Хоуп! — с сожалением сказала она. — Зато брата Хоупа звали Рис. Имя старое, хорошее. Тише, тише, любовь моя! — это относилось уже к младенцу. — Видишь, какую красоту подарила тебе любезная дама? — Рассеянный взгляд ребенка даже не остановился на золотой подвеске в руках Эйвлин. Но когда мать поднесла украшение поближе, маленькие красные пальчики слабо ухватились за него. Впрочем, точно так же дитя попыталось бы взять любой предмет, оказавшийся поблизости. Глазки медленно закрылись, и ребенок заснул.

— Ты, должно быть, устала, — сказал я Эйвлин. — Пойду-ка я. Отдыхай.

— Спасибо вам, благороднейшая леди! Знаете, не каждый день к тебе в гости заходит императрица. Я вам очень благодарна.

Я вымученно улыбнулась, отказалась от предложенных Мэйр свежих пирожков и молодого сыра (мне тут же предложили взять их с собой) и поскорее убралась из слишком хлопотливого дома. Возвращаясь на холм, я пыталась успокоить душевное волнение, вызванное визитом. Я не стремилась стать императрицей, милосердной и сильной, матерью для всех подданных мужа. В тот момент мне отчаянно хотелось быть женой простого человека и иметь собственных детей.

Возле конюшен Бедивер вываживал на поводке двухлетнего гнедого мерина. Увидев меня, он накинул повод на столб забора и подошел ко мне.

— Моя леди! Прекрасный день! — воскликнул он еще издали.

— Да, хороший, — вяло согласилась я и собралась идти дальше. Не хотелось мне ни с кем разговаривать.

— Что-то случилось? — тут же участливо поинтересовался рыцарь. Улыбка вмиг слетела с его лица, уступив место озабоченному выражению.

— Нет, нет, лорд Бедивер, все в порядке. Просто тороплюсь, вот и все. Увидимся сегодня вечером в Зале?

Но он все-таки подошел и взял меня под руку.

— Миледи, у вас слезы, — Бедивер говорил тем же тоном, каким сказал бы, что у меня на рукаве пушинка. — Я могу вам помочь?

Я покачала головой, освободила руку и продолжала подниматься на холм. Рыцарь шел за мной.

— Если я могу быть вам полезен, только скажите. Если ваш кузен расстраивает вас, я могу попросить милорда Артура отпустить меня, поехать на север и поговорить с ним от вашего имени. Если дойдет до драки, обещаю не убивать его.

Я остановился в изумлении.

— Всеблагое небо, нет! Лорд Бедивер, вы очень великодушны, я вам признательна, но прошу не затрагивать этот вопрос в разговоре с Артуром. И ни в каком другом разговоре тоже. Подумайте сами, если вы будете говорить от моего имени, то как мне потом разговаривать с моими родичами? Я расстроилась вовсе не из-за письма кузена. У меня… есть другие причины.

— Хотите вина? — неожиданно предложил он. — Вы устали, вам бы отдохнуть. Мой дом совсем рядом.

Я пошла с ним. Рыцарь налил чашу вина и разбавил водой. Дом Бедивера стоял на западном склоне холма, рядом с моим. Хозяин занимал высокий пост, и все три комнаты отдали в его распоряжение. Внутри было попроще, чем у меня, но тоже довольно мило. Единственным украшением оказалась полка с книгами возле стола, за который он меня усадил. Сам Бедивер сел возле очага.

— Спасибо, мне и правда лучше, — сказала я, тщательно следя за своим голосом. — Глупость, конечно, не следовало позволять всяким пустякам меня расстраивать. — Я сказала все, что хотела и собиралась дальше говорить либо о книгах, либо о политике, но под его озабоченным взглядом неожиданно для самой себя выпалила: — О, Бедивер, я хочу ребенка!

Он подскочил, как ужаленный, хотел было подойти, но остановился. Я прижала руки к лицу и некоторое время просидела так.

— Не обращайте внимания! Это от усталости. Войны, переговоры, заговоры… Иногда хочется побыть просто женщиной. Сама знаю, эта жизнь не по мне, но ребенка все-таки хочется. Если бы у Артура был сын… если бы у него был сын от меня, было бы кому унаследовать Империю, когда нас не станет. Это был бы мой собственный ребенок, понимаете?

— Прошу вас, тише! — Бедивер подошел и неловко похлопал меня по спине изуродованной рукой. И от этой простой ласки я разрыдалась, и захлебывалась слезами, прислонясь к его плечу. Мне было и горько, и стыдно, но я никак не могла остановиться.

Через некоторое время я все-таки отстранилась от Бедивера и вытерла глаза. Он стоял, облокотясь на стол, все еще слегка приобнимая меня за плечо, и с беспокойством наблюдал за мной. Я нащупала чащу с вином и сделала глоток, потом еще один, и сумела улыбнуться

— Простите меня, — проговорила я. — Глупая истерика. Надеюсь, больше не буду.

— Моя леди! — воскликнул он. — Видит Бог, на ваших плечах вся тяжесть Камланна: странно ли, что иногда вы устаете? Для меня большая честь, что вы выбрали меня, чтобы поговорить. — Я усмехнулась, снова вытирая глаза. — Поистине, это большая честь! — с какой-то преувеличенной, как мне показалось, пылкостью сказал он. — Не вините себя, благородная леди. Всех тяготят заботы, но ваши тяжелее прочих.

— Только никто по этому поводу не рыдает.

— И то правда. Воинам приходится соглашаться с вашими решениями, когда вы отнимаете меч из-за какой-нибудь банальности или глупой шутки. Наверное, многие предпочли бы, чтобы вы рыдали.

Я засмеялась, хорошенько вытерла лицо, а потом вытерла руки о платье.

— Вашему плащу досталось, благородный лорд. Не каждый ливень его так вымочит.

Он взглянул на влажное пятно на плече и улыбнулся так, словно внутри у него вспыхнул яркий свет. Я решительно встала.

— Надо идти, добрый лорд. Посол Эльмета ждет, что мы с ним обсудим размер дани на следующий год. А до этого разберусь с просителями. Мы уже поплакали. Теперь нам предстоит расставание, как истинным влюбленным. По крайней мере, так поется в балладах. Благодарю за вино и за то, какое интересное применение вы нашли для собственного плеча.

— Ваш слуга, миледи, — серьезно ответил Бедивер. Он открыл мне дверь и проводил к выходу. Остановившись на пороге, добавил: — Миледи, вам следует меньше требовать от себя и не наваливать на себя столько работы.

— Легче посоветовать, чем сделать, лорд Бедивер. Это касается и прочих ваших добрых советов. Но я вам благодарна.

Его озабоченный взгляд я чувствовала спиной до самого Зала. Конечно, мне было стыдно, что он видел мою слабость. И все-таки на душе полегчало. Иногда полезно поплакать: потом легче сосредоточиться на деле. Да и разделенное горе — уже полгоря. Но мне хотелось поговорить об этом с Артуром. Хотя ему хватает своих забот. А о том, что у нас нет детей, мне почему-то никогда не удавалось с ним поговорить. Конечно, это наше общее горе, но причиной его все-таки была и оставалась я. Тут Мордред был прав.

На следующий день случилась еще одна ссора, едва не кончившаяся плохо, но после нее Камланн несколько поутих. Нет, никаких серьезных решений не последовало, просто Артур разослал самых скандальных воинов в разные стороны. Один небольшой отряд сопровождал обоз с материалами для ремонта дамбы в Саксонском королевстве Восточных англов, а другой отправился в Дайфед, разбираться с какими-то спорными землями. Мордред остался в Камланне. Конечно, мы не думали, что он оставит свои затеи.

На вторую неделю мая из Малой Британии вернулся Гавейн. Боже, но в каком виде! Больной и измученный до последней крайности. Переговоры с Максеном прошли именно так, как я ожидала: удалось согласовать пару второстепенных вопросов, но вместо них появились еще пять. Более того, Гавейну стоило немалого труда избежать нескольких поединков с явными провокаторами Максена. Если бы дошло до дела, Гавейн, конечно, вышел бы победителем, и в тот же миг оказался бы побежденным. Максен немедленно выдвинул бы обвинение в убийстве его подданных, причем, раз в убийстве оказался замешанным посол двора, обвинение переходило на нас. А это означало конец всяким переговорам. Артур пришел в негодование, но не стал отправлять Гавейна обратно, а вместо этого написал Максену вежливое письмо с просьбой прислать собственного посла для решения остающихся вопросов. Гавейну он приказал сидеть в Камланне и ничего не делать. Артур хотел дать воину отдохнуть, но в то же время рассчитывал, что пребывание Гавейна в крепости подтолкнет его противников к решительным действиям. План отчасти сработал, поскольку конфликт вспыхнул с новой силой, стоило крикунам вернуться из Дайфеда и Восточной Англии, но до серьезных последствий так и не дошло.

Я занималась подсчетами запасов шерсти в одном из складов, когда меня нашел Медро. Мы с Гвином шли вдоль сложенных тюков с шерстью и красками. Я диктовала, Гвин записывал. Овец недавно остригли, и мне нужно было знать, сколько шерсти надо прикупить для нужд крепости. Кладовая представляла собой длинный узкий сарай без окон, заваленный тюками шерсти до крыши. Свет проникал сюда только через щели карниза и ложился пыльными полосами. Старые тюки слежались и пропылились. Приходилось их ворочать, иначе и не поймешь, что в них. Очень скоро руки у меня покрылись жирным налетом, а легкие — пылью. Тут дверь в дальнем конце сарая открылась, и в дверях, залитый потоками солнечного света, возник Медро. Ну, ни дать, ни взять, статуя римского бога. Я перестала ворочать тюки и выпрямилась.

— Благородный лорд? — сказала я, стараясь не раскашляться.

Он неторопливо проследовал от двери и остановился передо мной. Поклонился и уставился на меня серыми глазами, точь-в-точь такими же, как у Артура. Одет, как всегда, безупречно, короткая борода аккуратно подстрижена. Неуязвим и неотразим.

— Моя госпожа, — сказал он, обозначая легкий поклон, — Лорд Горонви ранен в поединке. Император желает, чтобы вы немедленно пришли.

— О, Боже! — вырвалось у меня. Вытерев грязные руки о фартук, я сняла его и бросила на один из тюков. Медро опустил глаза, но недостаточно быстро, чтобы я не заметила мелькнувшей удовлетворенной улыбки. — Сильно ранен? С кем он дрался?

— Благороднейшая дама, откуда мне знать, насколько сильно он ранен? Меня там не было. Мне сказали, что его отвезли в дом хирурга Грифидда; молюсь, чтобы он не сильно пострадал, это же мой друг. — Он сделал небольшую паузу, затем добавил: — А дрался он с лордом Бедивером.

— С Бедивером? — ахнула я. Невозможно было представить, чтобы Бедивера спровоцировали на поединок. Но не стал бы Медро так заведомо врать. Он кивком подтвердил свои слова; и опять этот слабый намек на улыбку! Горонви числился одним из его сторонников, даже друзей, пожалуй, а тут эта странная полуулыбка! Неспроста. Похоже, он доволен, что пролилась кровь, хотя, без сомнения, предпочел бы кровь Бедивера. — Где Артур? — спросила я, с трудом подавляя отвращение к этому хлыщу.

— С Горонви, в доме Грифидда, благородная королева. Могу я иметь честь проводить вас туда?

— Благодарю вас, нет. Лорду Горонви лишние посетители сейчас ни к чему. Гвин, бросай это занятие пока. Прошу прощения, лорд Медро. — Я кивком дала понять, что больше не нуждаюсь в его компании и поспешила из сарая. Гвин испуганно взглянул на Медро и побежал за мной.

— Тебе не обязательно идти со мной, — сказала я мальчику. — Боюсь, сегодня ты мне больше не понадобишься. Можешь отправляться на занятия. Что там у вас сегодня? Копье или лошади?

— Верховая езда, благородная леди, — ответил он. Выглядел мальчишка совершенно несчастным.

— Эй, в чем дело? — я обратила внимание на его настроение.

Он остановился, пристально глядя на меня своими удивительно темными глазами. Признаюсь, я полюбила этого паренька за то короткое время, которое он провел в Камланне. Он был веселым мальчишкой и обладал немалым мужеством, позволявшим ему терпеливо и стойко переносить неприязнь со стороны других подростков Камланна. И с оружием он работал неутомимо. Только однажды я нашла его плачущим в углу конюшни, но он сразу вытер глаза и не назвал причину своих огорчений.

— Благородная леди… — торопливо начал он, — я никто, вообще никто, но вам не следует доверять лорду Медро. Это его вина, что Бедивер сражался с Горонви.

Я посмотрела на него с удивлением.

— А ну-ка, давай поподробнее.

— Все это знают, — он потупился. — Лорд Горонви — друг лорда Медро, а лорд Бедивер — друг лорда Гавейна; зачем еще какая-то причина для драки?

Я положила руку ему на плечо. Сквозь простую тунику ощущались сплошные кости. Парень быстро учился. Умный парень.

— Похоже, ты не любишь лорда Медро? И за что же? — небрежно спросила я.

— Он ... однажды он ударил мою мать.

— Как так? — Я поразилась. — Как он мог? Это что, случилось в каком-нибудь военном походе?

— В монастыре. В Гвинеде. Мне потом много лет снились кошмары.

— Ты же говорил, что твоя мать из монастыря в Эльмете.

— Ой! — он мучительно покраснел и уставился себе под ноги. — Я не хотел говорить, что наш монастырь был на самом деле в Гвинеде. Там же полно мятежников. Боялся, что вы меня не возьмете, если я скажу, что приехал из Гвинеда. Пожалуйста, благородная леди, не говорите никому, что я из Гвинеда. А то ребята будут говорить… Не скажете?

— Конечно, не скажу. Рассказывай, что там у вас произошло.

— Он ворвался в монастырь с отрядом. Хотел забрать… ну, то, что не его. Моя мать пыталась его пристыдить, а он ударил ее мечом и ускакал, не оглядываясь. Она упала, у нее кровь шла… У него ни чести, ни совести! Я поклялся, что однажды я стану воином и брошу ему вызов. Я пришел сюда, а он здесь, гордый такой. А за ним все время таскаются разные… ну, прямо, как собаки, ждут, что он кость кинет. И он же ничего не делает, только ссорит всех друг с другом, и возводит напраслину на своего брата лорда Гавейна. Я слышал… Люди же говорят при мне, потому что считают: «Подумаешь, слуга! Да он же дурак дураком!» А я знаю, что этот Медро говорит своим людям. И он все врет! Лорд Гавейн, — Гвин даже задохнулся от переполнявших его чувств, — он… он герой, великий воин! Он — самый лучший в Камланне. Я очень хочу быть на него похожим. Не верьте тому, что врет о нем лорд Медро. Я знаю, что я всего лишь ублюдок монахини, как говорит лорд Кей, но, пожалуйста, поверьте мне, миледи. Не доверяйте Медро!

Я подумала над тем, что рассказал Гвин, и с сожалением пришла к выводу, что ничего полезного для нас в его рассказе нет.

— Успокойся, — как можно ласковее попросила я его. — Мы не верим тому, что Мордред говорит о Гавейне. — Я повернулась и быстро пошла вверх по холму.

— А тогда зачем вы позволили ему оставаться здесь? — закричал Гвин, бросившись за мной. — Он же все время говорит, что вы прогнали бы его, если бы он говорил неправду. И многие люди ему верят. А еще он говорит, что Император набрал себе льстецов, что он не знает, кому доверять, и говорит, что вы — самый главный подпевала… Ой, простите, простите, ради Бога, я не хотел…

— Гвин, я знаю, что говорит Медро. Вот только отослать мы его не можем. Король не может просто выгнать человека из благородных, если тот не совершил никакого преступления. А нам не в чем его обвинить. Он на стороне Артура, уже несколько лет. Нам проходится делать вид, что мы не обращаем внимания на его наветы. Что можем выдержать любую бурю, которую он сумеет поднять. Но ты очень хорошо сделал, что сказал мне о Мордреде. Прошу тебя, если услышишь что-то важное, обязательно скажи мне. Это нам поможет. В первую очередь, Императору. А пока будем надеяться, что все его ложные обвинения рано или поздно развеются как дым, раз нет никаких доказательств, и тогда все увидят его таким, каков он есть. Только, прошу тебя, Гвин, молчи о нашем разговоре. Лорд Мордред — один из благородных воинов крепости. Если люди узнают, что я считаю иначе, многие только больше поверят ему, что я — хитрый враг, и потому ему не верю.

— Да, миледи, — прошептал он. — Но лорд Гавейн…

— Не бойся. Те, кто хорошо знает Гавейна, Медро не поверят. Но скажи, Гвин, почему ты так им восхищаешься? Или ты уже встречался с ним раньше? — Я просто хотела его отвлечь от мрачных мыслей. И мне это удалось. Он опять покраснел.

— Ну как же! Я всегда им восхищался. Я же слышал песни. А однажды видел его в Гвинеде. Мне показалось, что он похож на ангела Божьего. Он проехал мимо меня на своем могучем коне, словно Всадник Апокалипсиса… я видел картинку в Евангелии, я даже перерисовал ее себе. И еще он очень обходителен, даже с такими людьми, как я. На днях, — мальчишка покраснел еще сильнее, хотя, казалось, дальше некуда, — он показывал мне, как владеть копьем в конном бою. Сам показывал! И объяснил, что я делаю неправильно. Он добрый! И похвалил меня за то, что я хорошо держусь на лошади.

Я не смогла и не стала сдерживать улыбку. Очень хорошо представляю, как они встретились в Гвинеде: маленький мальчик, воспитанный на песнях и Евангелии, и перед ним огромный белый конь Гавейна, и всадник в золоте, со сверкающим мечом. Этакое видение из другого мира. Что ж, он мог бы выбрать объектом поклонения и кого-нибудь похуже. Но, вот удивительно, для Гвина важным оказалось и то, что Гавейн обходительный, внимательный и не заносчивый человек. Это для него даже важнее военных подвигов.

— Мастер верховой езды Герейнт тоже тебя хвалил. Я с ним согласна. Воин из тебя получится. Только учись прилежно.

— Я… я благодарю вас, благороднейшая леди, — совершенно смущенный, пробормотал он. А глаза сияли. Он был прозрачен, как родниковая вода, этот мальчик, и умел скрывать свои чувства не лучше, чем летать.

— Тогда — вперед! На коня, будущий благородный воин! А с шерстью мы завтра закончим. Хорошо?

— Хорошо, миледи! — он схватил мою руку, прижал ее ко лбу и убежал. А я поспешила к дому Грифидда.

Наш хирург жил в северо-западной части холма. Родом из горожан, из Каэр-Эбраука, он там и учился у тех, кто еще помнил навыки давно исчезнувших римских легионов. Потом Грифидд изучал в монастыре физику. Поссорился с настоятелем, ушел. Вскоре присоединился к отряду Артура еще до того, как умер Пендрагон Утер. Это был рассудительный, угрюмоватый человек, из которого слова доброго не вытянешь, впрочем, и злого тоже. Когда я вошла, он, по обыкновению хмурясь, наливал липкий раствор в чашу с вином. Горонви лежал на постели. Его правая рука была прибинтована к обнаженной груди, бок и плечо перевязаны. Лицо над черной бородой было бледным и потным.

Грифидд, увидев меня, проворчал что-то, не очень напоминающее приветствие. Он вложил чашу в левую руку Горонви. Рыцарь проглотил зелье и поморщился.

— Выпей до дня, — посоветовал ему Грифидд. — Это притупит боль.

— А почему ты мне его раньше не дал, если оно боль притупляет? — сварливо спросил Горонви. — Ты же знаешь, я оставил дом много лет назад, и все это время страдал…

— Я тебе и раньше давал. А сейчас мне просто нужно, чтобы ты мне не мешал. Думаешь, легко промыть такую рану? Матерь Божья! Ты вообще хочешь когда-нибудь пользоваться этой рукой? Ну, вот и лежи спокойно! От вас с вашими поединками одна морока!

— Миледи», — негромко позвал Артур, выходя из темного угла. Сначала я его не заметила, и теперь даже немного испугалась. Он взял меня за руки. Сейчас морщины вокруг рта и глаз короля стали очень заметными.

— Медро сказал мне, что ты здесь и хочешь меня видеть?

Муж кивнул, отпуская мои руки.

— Да, он попался мне по дороге, вот я и послал его.

— Мордред! — воскликнул Горонви, пытаясь сесть. — Он уже знает?

— Полагаю, половина крепости знает, что вы сражались с лордом Бедивером, лорд Горонви, — голос мой был ровен и спокоен.

— О-о! — Горонви снова упал на постель. — Тогда передайте ему, если увидите, что я был бы рад его компании. Я из-за него дрался. А будь он там, сам бы дрался. Это серьезный вопрос.

Грифидд хмыкнул.

— Я здесь решаю, кто и каких посетителей увидит. Так вот, до завтра ты точно никого не увидишь!

Горонви снова попытался сесть, застонал и упал. Грифидд взял у него чашу, налил еще вина и добавил немного снадобья.

— Пей! — приказал он. — Будешь спать.

Горонви без возражений принял чашу.

— Ну и чего вы не поделили с лордом Бедивером? — спросил Артур, как только чаша опустела. Говорил он тихо, спокойно, но я-то слышала, как он напряжен.

— Мой господин, — Горонви заморгал. — Черт бы побрал его копье! Он сказал, что я лгу!

— И к чему это было сказано?

Горонви снова моргнул. Лекарство действовало, впрочем, Артур на это и рассчитывал.

— Он сказал, что я… нет, сначала мы говорили о лорде Гавейне, милорд. Морфран ап Тегид, Констанс и я. В Зале сидели и говорили. Я сказал, что вы отправили Гавейна обратно в Галлию вовсе не потому, что подозревали его в нечестных переговорах с королем Максеном. Но Морфран тогда сказал… он сказал: «Клянусь небесами, это неправда», и что вы послали Гавейна не потому, что он болен. А тут Констанс сказал, что легко в это верит, поскольку Гавейн действительно болен — он не в своем уме из-за убийства матери. У него быстрый язык, у Констанса! Морфран спросил, не Медро ли пустил такой слух? А Констанс спросил, какая разница, кто, если оно так и есть на самом деле. К нам подошел лорд Бедивер — он сидел неподалеку, — и сказал, что Гавейн вовсе не болен, но что вы, милорд, просто хотите дать ему отдохнуть хоть немного, и что никто не сомневался в его преданности Императору. Вот тут я и сказал, что это неправда, потому как многие сомневаются не без оснований. А он меня лжецом обозвал! Как это может выдержать порядочный человек? Я бросил ему вызов. Он ничего не сказал, просто кивнул. Ну, пошли мы на конюшню, оседлали лошадей и выехали за ворота. Черт бы побрал его копье! Я только собрался нанести хороший удар, и тут он меня вышиб из седла, да так, что я теперь не скоро смогу сражаться. Но ведь я прав, милорд? Вы же не доверяете Гавейну?

— Гавейну я доверяю больше, чем собственной руке со щитом, — спокойно ответил Артур. — А Бедиверу я доверяю больше, чем собственной руке с мечом. Ты поверил пустым слухам, Горонви. — Он отобрал чашу у воина. — Послушай меня. Ссора в моем Братстве причиняет мне такие же страдания, как твоя рана тебе. Я хочу положить этому конец.

Горонви посмотрел на него, все еще сонно моргая.

— Но, милорд, как это может быть? Как вы можете доверять Гавейну? Он же мать убил! — губы воина предательски задрожали. Он не мог уразуметь такой несправедливости.

— Брат, это тоже неправда. Вспомни, как ты впервые услышал о гибели королевы Моргаузы. Люди поначалу не поверили, что она погибла от руки лорда Агравейна. Верно? А теперь подумай о Гавейне. Ты знаешь его столько же лет, сколько и я, ты сражался вместе с ним по всей Британии. Вспомни, как часто мы выигрывали битвы только благодаря ему. Сколько удачных переговоров у него на счету. А можешь ли ты вспомнить, чтобы он ссорился с кем-нибудь, даже со своим слугой? И после этого ты поверил, что он сумасшедший, поверил, что он предатель? Ты что же, считаешь, что я дурак, поверив такому человеку, каким ты его представляешь? Я дурак, Горонви?

Неожиданно взгляд Горонви изменился. Он с тревогой посмотрел сначала на меня, потом с недоумением на Артура. Артур наклонился вперед и взял его за здоровую руку.

— Брат, — сказал он, - ты опять пережевываешь подлые слухи. Мой тебе совет: думай только о том, что видел сам, своими глазами, только о том, что знаешь наверняка. Ты знаешь, кто я, ты знаешь, кто такие Гавейн и Бедивер на самом деле.

Горонви продолжал смотреть на него с недоумением.

— Ну что, помиришься с лордом Бедивером? — помолчав, спросил Артур.

— С Бедивером? Ладно, помирюсь. Черт бы побрал его копье! Пусть только не называет меня лжецом.

— Не будет. А ты? Ты не будешь настраивать против него своих друзей?

— Если вы так хотите, конечно, милорд! Я никому не скажу о нашей ссоре.

— Да, именно этого я и хочу. Вот и хорошо, брат. Спи. — Артур бережно положил руку Горонви на постель. Некоторое время муж мрачно смотрел на воина, затем повернулся и вышел.

В соседней комнате Грифидд готовил свои снадобья. Артур устало прислонился к тяжелому столу. Грифидд закрыл дверь в комнату больного.

— А Бедивер цел? — устало спросил Артур.

— Да что ему сделается? — ворчливо ответил лекарь. — Он сам и привел сюда Горонви. Да и у этого раны не столь велики. Разве что рука сломана, это когда он с лошади падал. Думаю, поправится довольно быстро.

Артур кивнул. Посмотрел на лекаря и сказал тихо, но жестко:

— Чтобы лорда Медро здесь и духу не было! Это приказ. Делай, что хочешь, но не пускай его сюда. Скажи, что больной спит, что он слаб, что ему сейчас нельзя волноваться… в общем, что хочешь. А вот если зайдет Бедивер, пусть они поговорят.

— Сделаю, милорд, — кивнул Грифидд. — Вообще никого не пущу, особенно Руауна с его дружками. Пусть Горонви придет в себя. Без них это скорее случится. — Они с Артуром встретились взглядами. — Вы же этого хотите, милорд?

— Да, — Артур кивнул. — Только пусть это не выглядит так, словно ты исполняешь мой приказ

— Я сам поговорю с ним. Посмотрю, получится ли разубедить его. — Словно извиняясь, Грифидд добавил: — Гавейн — мой друг, и мне противно слушать, как какой-то раззолоченный хорек распускает о нем вздорные слухи.

— Да, дела плохие, — задумчиво кивнул Артур. — Но Горонви — хороший человек. Хватит ссор. Надеюсь, кто-то из клеветников не выдержит и бросит вызов Гавейну. Глядишь, на этом все и кончится. — Артур помолчал. — Если для Горонви что-нибудь понадобится, только скажи. Слуг я предупрежу. Гвинвифар, идем, Бедивер ждет нас дома.

* * *

Бедивер сидел возле стола и читал книгу. Он быстро отложил ее, встал и замер в ожидании. Плащ у него был измазан кровью, скорее всего, кровью Горонви. На лице застыло ожесточенное выражение.

Артур быстро подошел и обнял Бедивера.

— Отлично сделано! — воскликнул он. — Но ты напрасно так рисковал. Горонви я еще мог потерять, или Морфрана, например, а вот тебя — ни в коем случае!

Бедивер расслабился и пожал руку Артура.

— Извини, другого способа остановить его я не видел. Если бы я не вмешался, Морфран все равно вызвал бы Горонви, и кому-то из них пришлось бы погибнуть.

Артур кивнул, дружески встряхнул его за плечи и сел за стол.

— Я сейчас говорил с Горонви и сказал, что доверяю Гавейну больше, чем моей левой руке, а тебе — больше, чем правой, и я молю Бога, чтобы мои слова дошли до остальных. С Горонви сражался ты, и теперь они, возможно, станут считать, что давление на меня исходит от тебя, а не от Гавейна. Господи, как же все запуталось! И все это от одного единственного человека!

Все прекрасно понимали, кого он имеет в виду.

— Было бы еще хуже, если бы ты отправил Гавейна обратно в Галлию, — сказала я. — Может, дело и не в нем, но мне кажется, Медро ненавидит именно его.

— Заметь, никто не решается бросить вызов Гавейну напрямую, — Артур совсем склонил голову на грудь. — Он же давно вернулся, две недели назад, и ничего не происходит.

Бедивер придвинул для меня стул к очагу, а сам уселся на край стола.

— Пару дней назад Руаун сказал Гавейну что-то обидное, — проговорила я. — Но Гавейн не стал к нам обращаться, чтобы мы опровергли эти слова. Он даже не сказал, о чем именно шла речь, наверное, потому, что иначе ему пришлось бы сражаться с Руауном. Он просто сделал вид, что не обратил на них внимание. Он отшутился, извинился, как он это обычно делает, и ушел.

— Да, старая проблема, — Артур подошел к очагу и теперь рассматривал остывший пепел. — Но что-то здесь не так. Не может быть, чтобы никто не бросил вызов Гавейну.

— Через несколько дней будет легче, — подал голос Бедивер.

Артур не двинулся с места. Мне показалось, что я понимаю, о чем он думает.

— Может быть, отправить Гавейна куда-нибудь? — предложила я, чтобы отвлечь его от горестных размышлений. — Ты же можешь отправить его в Эбраук, или даже на острова. И пусть с ним поедут несколько друзей Медро. Глядишь, он на что-нибудь решится.

Артур покачал головой, не глядя на меня.

— Нет. Если кто-нибудь бросит ему вызов в пути, он не сможет обратиться к нам за судом. Придется сражаться. А если бы там убили всех сторонников Мордреда — не дай Бог, конечно, но такое вполне возможно, — стало бы еще хуже. Нет. Здесь другое. Никто не осмеливается бросить вызов Гавейну потому, что они мне больше не доверяют. Слухи достигли своей цели, сформировали мнение. Болезнь распространяется быстро. Быстрее, чем я думал. Надо отослать не Гавейна, а Мордреда. Но куда?! Какой из него посол?

— Пошли его в Гвинед, пусть обсуждает с Мэлгуном размер дани, — предложил Бедивер. — Обмануть нас он не сможет, мы же проверяем цифры, а сделать Мэлгуна еще большим врагом для нас тоже невозможно. И так дальше некуда. А если он будет давить на Мэлгуна, тот перестанет ему доверять, и на одного союзника у Мэлгуна станет меньше.

Артур сжал кулак и ударил по стене.

— Если я отправлю его к Мэлгуну... Он поделится с ним своей тайной. — Он смотрел в очаг прямо перед собой, но видел что-то свое, далекое, скрытое от нас в глубокой тьме. И говорил он почти шепотом.

— Мой господин? — Бедивер тоже говорил очень тихо. Рыцарь не был посвящен в тайну, но знал Артура много лет, слишком долго, чтобы не замечать этой тени, время от времени набегавшей на лицо короля.

— Пусть жена расскажет, — Артур с горечью махнул рукой.

Бедивер вопросительно взглянул на меня, а я сидела и смотрела на свои руки, на большой перстень с аметистом, с вырезанным императорским драконом. Я не хотела встречаться глазами с Бедивером.

— Сейчас? — я смотрела в спину Артуру.

— Да, сейчас, — твердо ответил муж и повернулся к рыцарю. — Ладно. Я сам. Ты должен знать. Ты — мой полководец.

— Я твой друг, — очень тихо ответил Бедивер. — И твой слуга.

Мужчины посмотрели друг на друга. Поза Бедивера недвусмысленно говорила о том, что он готов услышать все, что Артур сочтет нужным ему сообщить. Артур, казалось, превратился в каменный столб — холодный, подавляющий в себе боль воспоминаний.

— Да, ты мой друг. — Артур вздохнул, словно собираясь с силами. — И брат. Что бы ты не узнал, ты пойдешь за мной. Но сейчас я бы хотел, чтобы ты свободно выбрал, чего хочешь. Я приму любое твое решение. Я виноват, что не рассказал тебе раньше. Медро… — мой сын.

Бедивер остолбенело уставился на него. Я наблюдала, как эта страшная весть доходит до него. Сначала потемнели и расширились глаза, потом он страшно побледнел. Он попытался что-то сказать, сглотнул и хрипло выговорил: «Твоя сестра?»

— Да. — Поза Артура выражала совершенное спокойствие, и только в глазах плескалась мука. — Ты никогда не замечал, как он похож на меня?

— Нет. Он же твой племянник... Я думал, поэтому…

— Да, он мой племянник. И он мой сын. Он появился на свет в результате инцеста, который я совершил со своей сестрой Моргаузой. По всем церковным канонам я проклят навеки.

— Но ты же не знал! — Я больше не могла молчать. — Ты же не знал, кто твой отец! Это все она, ведьма! Она-то знала. Она заранее решила уничтожить нас.

— Тихо, тихо, — попытался успокоить меня Артур. Он повернулся ко мне и с неожиданным ожесточением почти крикнул: — Ты, в самом деле, думаешь, что это имеет хоть какое-то значение?

На лицо Бедивера сразу вернулся румянец.

— Милорд, нет причины кричать на леди Гвинвифар.

Артур несколько мгновений недоуменно смотрел на него, потом резко присел у очага. Было так, словно силы все-таки оставили его. Он закрыл лицо руками. Я подбежала к нему, опустилась на колени и обняла. С таким же успехом я могла бы обнять балку, поддерживавшую крышу. Нет, мне не по силам вылечить столь глубокую рану, которую нанесла ему Моргауза. Бедивер молча стоял у стола.

Спустя долгую минуту Артур отнял руки от лица и посмотрел на своего военачальника.

— Ну вот, теперь ты знаешь, — произнес он каким-то безжизненным, тусклым голосом. Скоро и остальные узнают. Но тебе я должен был рассказать сам. Хочешь, можешь оправдать меня тем, что сказала Гвинвифар: «Я не знал». Это действительно так, и это случилось очень давно.

Бедивер склонил голову, соглашаясь. Потом преклонил колено, обнажил меч и протянул его Артуру рукоятью вперед.

— Милорд, — произнес он таким же невыразительным тоном, как и Артур миг назад, — я принес вам клятву много лет назад. Если бы я тогда знал то, что вы мне сказали, я бы поступил точно так же.

Артур уставился на него, затем поднялся, отстранил меня и положил руку на меч. Я думала, что сейчас он обнимет Бедивера, но он только гордо выпрямился и высокомерно проговорил, словно на приеме: «Благодарю тебя. Садись».

Он вернулся на свое место рядом со мной. Бедивер как-то неуверенно поднялся, вложил меч в ножны и сел. Артур глубоко вздохнул, провел рукой по лицу, стирая все прежние выражения, и спокойным голосом возобновил беседу.

— Итак, я действительно опасаюсь, что Мордред скоро начнет рассказывать эту историю. Поэтому я не стану его никуда отправлять, особенно к Мэлгуну. Тому только и нужен предлог, чтобы выступить против нас.

— Мордред может сообщить об этом Мелгуну и не покидая Камланн, — сказала я в тишине. — Написать письмо недолго.

Артур посмотрел на меня. Мы сидели рядом, но мне показалось, что он очень далеко от меня.

— Так что лучше все же отправить его в Гвинед, — продолжала я. — Его сторонники не настолько ему преданы, чтобы сохранять верность и в его отсутствие. Чем он дальше, тем слабее его заклинания. Даже если он расскажет все Мэлгуну, вреда от того будет меньше, чем если бы он рассказал об этом кому-нибудь из наших дружественных королей. Да он и сам захочет поехать в Гвинед. С Мэлгуном они знакомы. Такие истории не доверяют пергаменту. Нет, он же актер, сначала он будет говорить намеками, делиться слухами, и только потом выложит всю историю оскорбленного до глубины души незаконного сына Пендрагона. Боже мой, я почти слышу, как это будет!

Я хотела положить руку ему на плечо, но он вскочил и шагнул к дверям.

— Лучшим выходом для меня было бы отречься от престола, — промолвил он. — Нет, молчи. Будь на моем месте человек с незапятнанной совестью, все было бы хорошо. Почему Камланн, ты, да и вся Британия должны расплачиваться за мои грехи? Почему кто-то вообще должен страдать, кроме меня? Потому, что я император, потому что я присвоил императорский пурпур. Если бы я мог отречься от престола ...

— Мой господин! — воскликнули мы с Бедивером в один голос.

Он сердито потряс головой.

— Говорю вам, это было бы лучше. Но мне некого назначить преемником, таким, какого приняли бы все, а значит, войны не избежать. Еще одной войны… Все вернется к тому времени, когда я захватил власть. Значит, придется захватить ее снова. — Он с силой стукнул кулаком по стене. — Надо продолжать. Ничего другого не остается.

— Артур! — с горечью воскликнула я. На глазах у меня стояли слезы. Мой муж не получил ни надежды, ни утешения, и все же решил продолжать борьбу.

— Молчи, Гвинвифар, твоя жалость — позор для меня; разве ты не видишь? Прости, я не хотел так говорить, но приходится. Это моя вина, и только моя! Вот что я сделаю сейчас. Отправлюсь на охоту. В сопровождение возьму Мордреда и Руауна. Попытаюсь понять, каков их план. Бедивер, навестишь Горонви. Забери назад свои слова о том, что он лжец, тогда он будет молчать о ссоре. Я вернусь к закату. — Он открыл дверь и остановился на пороге. Сказал очень тихо: — Простите меня, — и ушел. Мы с Бедивером посмотрели друг на друга. Каждый увидел в глазах другого только отчаяние.

— Вы давно знали? — спросил, наконец, Бедивер.

— Четыре года.

— Больше никто не знает?

Я огляделась и села в кресло у камина, в то самое, который только что оставил Артур. Оно еще хранило тепло его тела, и мне вдруг отчаянно захотелось моего мужа.

— Знает лишь Гавейн. Артур сам сказал ему перед тем, как принять клятву верности. Артур был уверен, что Гавейн и так знает, поэтому поначалу так плохо отнесся к нему.

— Так вот в чем была причина. — Бедивер расправил складки плаща и заметил пятно крови на ткани. — Если бы я знал…

— И что?

— Нет, ничего, наверное. — Он бесцельно провел рукой по пятну. — Что я мог сделать? Миледи, я поклялся сражаться только за Артура. Если бы не он, я повесил бы свой меч на стену много лет назад. Он творил чудо! Он боролся за Свет, а все прочие боролись каждый за себя. Никакой бог не станет наказывать человека за то, что он совершил по неведению; а вот дьявол может и должен, если хочет нас всех ослабить.

— Гавейн считает, — устало сказала я, — что королева Моргауза на самом деле была демоном.

— Клянусь Небесами, ее сердце было чернее, чем у любого смертного. Иначе она бы никогда не сотворила того, что сотворила. Неужели Артур думает, что кто-то будет править лучше, чем он? Даже сейчас, даже с ним мы едва удерживаем в Британии подобие старой Империи. А что бы мы делали без него?

Я сжимала руку все сильнее, чтобы почувствовать, как перстень давит на ладонь.

— Все, что мы сделали до сих пор, так это насадили колючую изгородь для защиты от ветра, — устало проговорила я. — А теперь пытаемся под ее прикрытием развести огонь. Я надеялась, что у нас есть искра, из которой возгорится мир и порядок хотя бы здесь, в Камланне, может, не сейчас, не скоро, но возгорится. Мордред проломит нашу стену, если его не остановить. Артур считает, что это его вина. Вы правы, без него у нас не будет ничего, кроме тьмы и ветра, да еще британских королей, сражающихся между собой за пурпурный плащ. Только благодаря Артуру этого не случилось до сих пор.

— Я молю Бога, чтобы он не допустил такой напасти. — Бедивер подошел ко мне, встал на колени, неловко взял меня за руки и поцеловал их. — Благороднейшая леди… нет нужды говорить вам, что он любит вас. Ему нужно утешение, и кроме вас никто его не утешит.

— Я пыталась. Но он не хочет утешения. Он будет удерживать крепость, и казнить себя за то, что сделано, и я не могу его остановить.

— Не оставляйте попыток, миледи. — Рыцарь говорил серьезно и нежно. — Вас не испугать неудачей. Будь даже борьба безнадежной, вы не станете опускать руки. А борьба далеко не безнадежна.

Слишком много для меня: мое сострадание, боль Артура, верность Бедивера — буря чувств бушевала в моей душе.

— Вы правы, благородный лорд. Вы сторицей заслужили доверие короля. И я доверяю вам безгранично. Прошу, не отказывайтесь от нашей благодарности.

Еще мгновение он вглядывался в мое лицо, снова поспешно поцеловал руки и встал. Поклонился.

— Я пойду, поищу Гавейна. Расскажу ему… Да хранит вас Бог, миледи.

— И вас, благородный лорд.

Рыцарь вышел. В доме больше никого не осталось. Я закрыла лицо руками и попыталась успокоиться. Тихо, тихо… Ветер едва слышно перебирал солому на крыше, где-то под холмом кто-то громко кричал. Щеки мои горели. Я прошла в соседнюю комнату, взяла кувшин с водой и умылась. Не помогло. Мне казалось, что под сердцем в паутине горя и беспомощности разгорается пожар, и я не знала, как его потушить. Хорошо, что есть такой человек, как Бедивер... Я замерла, глядя в кувшин с водой. Бедивер. Что я ощутила, когда он целовал мои руки? Что такое произошло, что мое сердце последовало за ним, как перед этим последовало за Артуром?

— О, Господи! — в ужасе прошептала я, и мое отражение в воде зашевелило губами. Не сейчас, только не сейчас! Как же эта напасть сумела подкрасться настолько незаметно? Я люблю Артура. О, конечно, некоторые мужчины привлекательны, во всяком случае, тело иногда так считает, но это же в порядке вещей, это несерьезно! Я никогда не любила никого, кроме Артура, и никогда не думала, что смогу полюбить еще кого-то. У нас были друзья, близкие друзья, и Бедивер был одним из них. И вдруг это чувство… Зачем? С какой стати?

Я вспомнила, как он смотрел на меня, очень серьезно и очень нежно, вспомнила прикосновение его губ к моим пальцам… Он словно заключил меня в какое-то золотое кольцо. Я сжала кулаки и стала тереть глаза. Прощальная улыбка Бедивера растопила мне душу. Он тоже в ловушке! Я уверена!

Я вытерла мокрые руки о платье и вернулась в большую комнату. Книга, которую читал Бедивер, так и лежала на столе. Я взяла ее, чтобы убрать — все, что угодно, лишь бы отвлечься от паники внутри меня. Это была «Энеида», раскрытая в начале четвертой книги:

«Злая забота меж тем язвит царицу, и мучит,

Рана, и тайный огонь, разливаясь по жилам, снедает…»

[Энеида. Перевод с латинского С. А. Ошерова]

Я бросила книгу на пол. Несчастная Дидона, влюбленная в Энея, а он уплывает… Любовь! Я не заметила ее приближения, а теперь, когда поняла, стало поздно: любовь рухнула на меня, как скала, стало горько-сладко, неотразимо.

Дрожащими руками я снова подняла книгу. Разгладила согнутые страницы, закрыла и поставила на полку. Вернулась, положила руки на стол, ощущая прохладу исцарапанного дерева.

— Допустим, — сказала я вслух, прислушиваясь к ударам крови в ушах. — Допустим, это случилось. Я люблю Бедивера. Но Артур… — Я смежила веки, думая о муже. Его глаза… он приказывал взглядом, и ему повиновались, иногда они вспыхивали восторгом, когда он говорил о Летнем королевстве; уверенный шаг, сильные руки, величие его мечты… Мой муж, которого мне волей-неволей приходилось делить с мечтой об Империи. Да, бывало так, что он не слышал и не замечал меня, ну что же, для Пендрагона — обычное дело. Но Бедивер — нет, я не стану заливать эту рану своей кровью. И не стану говорить с ним, если того не потребуют обстоятельства.

Я вышла из комнаты и остановилась в дверях. День померк, облака лениво сплевывали на землю капли дождя. Так. Что я должна сделать? Поговорить со слугами. Проследить, чтобы люди узнали слова Артура о Гавейне, слухи ведь, не рождаются сами собой. Да. А что касается Бедивера…

Лучше вообще о нем не думать.

Глава третья

Следующим утром, когда мы с Гвином заканчивали разбираться с шерстью на складе, в сарай зашел Гавейн. Он кивнул Гвину и слегка поклонился мне.

— Миледи, если позволите, я хотел бы поговорить с вами.

— Это срочно? — обеспокоенно спросила я.

— Ничего срочного. Я могу подождать, пока вы закончите.

— Нам немного осталось. Могу прийти в Зал, или зайду к вам домой…

— Нет, нет, не беспокойтесь. Я подожду здесь. Могу я чем-нибудь помочь?

— Нет, спасибо. Мы справимся сами.

— Жаль. Я чувствую себя, как лошадь, выпущенная пастись. Ну и что ей делать? Остается пастись и смотреть, как работают другие. Мне еще тридцати нет, а меня уже не берут на работу… Привет, Гвин! Как дела?

Гвин восхищенно смотрел на своего героя. Ему не терпелось похвастать.

— Благородный лорд, я теперь попадаю в цель даже с галопа! Ну, после того, как вы мне показали. А вот кольцо с земли поднять никак не получается. А мне говорят: надо! Я попробовал вчера, и мы упали вместе с лошадью. Ей это не понравилось.

Гавейн засмеялся.

— А ты снова был на гнедой трехлетке? Для этого упражнения он не годится. Холка не больше, чем у мула, и не тренирована она для таких фокусов. Она же не привыкла к тому, что всадник перебрасывает весь свой вес на одну сторону. Что она сделала, когда ты перегнулся через шею? Остановилась от удивления?

— Точно! — Гвин рассмеялся. — Я перегнулся, держась за повод, и она встала. А я упал. Она меня обнюхала, и вид у нее был озадаченный. Но мне говорили, чтобы я обязательно попробовал.

— Просто они хотели посмотреть, как ты свалишься. С такой холкой держаться не за что. А вот если тебе удастся научить ее такому трюку, ты со временем мог бы их удивить.

— Вот было бы здорово! О, извините, миледи, эти три тюка…

— Три тюка с зеленой маркировкой, и два с красителем. Давай закончим, а потом уж лорд Гавейн поучит тебя подбирать кольца с земли. И зачем это вообще нужно?

— Тот, кто умеет это делать, — быстро сказал лорд Гавейн, — легко одержит верх над упавшим противником. Или сможет подобрать меч с земли, если свой сломался.

— А еще, — нетерпеливо встрял Гвин, — если всадник умеет перемещаться на бок лошади, это защитит его во время атаки. Враг вообще может тебя не увидеть. Он решит, что лошадь потеряла седока, подъедет, а тут ты! — Он оглянулся на Гавейна, получил одобрительный кивок, просиял и тут же пришел в себя. — Нет, я не могу беспокоить лорда Гавейна из-за такого пустяка. У него есть дела поважнее...

— Нет у меня никаких дел, — печально ответил лорд Гавейн. — Зато у меня есть новая чалая кобыла. Я собирался готовить ее для боя. Выведу сегодня в поле за конюшнями. Приходи, если хочешь — то есть, конечно, если у леди Гвинвифар нет для тебя ничего срочного.

— Нет, сегодня днем никаких особых дел. — Мне доставила удовольствие мысль о том, что Гвин поучится верховой езде у своего кумира. — Мы только составим список для ткачих, кому какая шерсть нужна, но это может и до вечера подождать. Ладно, Гвин, продолжаем. Итак, три зеленых, два двойных; и… пять черных, однотонных…

Гвин быстро записал итог. Мы закончили с проверкой, сверили результаты, и я приказала Гвину сделать копию. Мальчик убежал. Гавейн с улыбкой смотрел ему вслед.

— Умный парень, — сказал он мне, — и смелый.

— Очень высокого мнения о тебе.

— Наверное, песен наслушался, — он быстро взглянул на меня. — Я-то имел в виду, что решение приехать сюда — довольно смелый поступок. А уж остаться… Ребята в крепости довольно жестоко подшучивают над ним. Хотя, этого и следовало ожидать.

— По нему не скажешь. Он спокойно к этому относится. А им скоро надоест его дразнить. Они еще подружатся. Но я рада, что ты поучишь его.

— Да мне только в удовольствие. Я до сих пор помню, каково это, когда тебя презирают за то, что ты неумеха. Гвин учится быстро, быстрее, чем я когда-то. Но я не об этом хотел поговорить.

Мы вышли из пыльного склада. Стоял прекрасный солнечный день.

— Кей ходит мрачнее тучи, — мимоходом заметил Гавейн. — Может, пройдемся к стенам?

Мы так и сделали. Жаворонки в июньском небе над Камланном распевали вовсю. Дети играли возле домашних порогов; женщины вешали белье и обсуждали соседей. Мы спустились с холма, не говоря ни слова. Слишком хорошо было вокруг, чтобы сразу портить день заботами. Поднялись на стену и долго смотрели на поля вокруг. Земля еще не просохла, но грязь уже покрылась зелено-серебристыми всходами. Молодая пшеница волновалась на ветру. Гавейн задумался. Я не спешила начинать разговор, позволяя ветру вытеснить из головы заботы и разнести их по округе. Камланн пережил гражданскую войну и саксонские войны; терпел бедность, вражду и зависть. Его жизнь продолжалась, несмотря на все сомнения его правителей. Что бы ни происходило со мной, любила я или ненавидела, мелкие заботы никуда не денутся. А великие заботы за ними не видны. Может, это нас и спасет?

— Вчера я говорил с Медро, — сказал Гавейн без всяких вступлений.

И все. Покой исчез, словно форель, мелькнувшая в ручье.

— О чем? О поединке Горонви? Вы были одни?

— Да. О поединке и… о других вещах. О вас, обо мне и о Верховном Короле. — Гавейн всегда называл Императора «Верховным Королем», как было принято в Ирландии.

— И что же он сказал?

— Немногое. Он оскорбил вас.

— А вы ожидали от него чего-то другого? — Я отвернулась и перегнулась через стену.

— Не ожидал. Но мне пришлось поговорить с ним. Я давно знаю о его планах. Но теперь пролилась кровь. Я ждал возле их дома. Они вернулись с охоты вместе с моим господином Артуром. Я приветствовал брата и спросил, что он собирается делать дальше. Руаун вдруг начал ругаться, но Медро отослал его.

Рыцарь смотрел вниз, на берег рва под зубцами, на зеленую траву, волнуемую ветром. Мне показалось, что он впал в то состояние, когда иной мир виделся ему отчетливее здешнего.

— Тьма, которой он служит, не приносит ему радости. А вот ужас не отпускает его ни на миг. Он погрузился в море тьмы, где нет ни единой точки опоры, нет ни минуты передышки, но он сам выбрал себе такое. Его питает лишь ненависть. Он стремится уничтожить все, что ему ненавистно. Он живет ненавистью. — Рыцарь помолчал. — Когда-то он был другим. Давно. Когда мы оба были детьми… Но это не важно, миледи. Так вот, когда он закончил проклинать меня и Братство, он сообщил о том, что собирается раскрыть тайну своего рождения. Он не будет говорить всё и сразу, начнет с намеков. В Камланне бывают послы со всей Британии, вот им-то он в первую очередь и станет лить в уши отраву. У него уже много сторонников и здесь, в крепости. Они тоже услышат кое-что. Теперь он лелеет мысль оклеветать Бедивера. Ведь именно он сражался с Горонви. Миледи, его нужно остановить.

— И он все это говорил вам открыто?

Он посмотрел на меня и виновато улыбнулся.

— Со мной он откровенен, миледи. Мы слишком хорошо знаем друг друга, и у нас слишком много общего. И он сильно ненавидит меня, потому что думает, будто я предал его и нашу мать. Как только он не называл меня: и предателем, и сумасшедшим, и матереубийцей, а когда увидел, что этим меня не проймешь, начал делиться своими планами. Он перечислил все и всех, кого собирается уничтожить. Миледи, я и раньше говорил об этом, а теперь просто настаиваю: его нужно отослать, убрать из крепости.

— Куда? И зачем? Где бы он ни был, он же может писать письма.

— Если он будет далеко, письма не будут иметь такого эффекта. Отправьте его на Острова.

— Артур тоже хотел бы, чтобы его здесь не было. Но он никуда не станет его отправлять. Что же до его истории, Артур подозревает, что Медро готов предать ее огласке.

— Но как? Почему?

— По этой части он чувствительнее рожек улитки или щупалец морского анемона. Да и время пришло. После этого поединка Медро может начать терять позиции. Артур ведь говорил с Горонви, и легко опроверг все аргументы, которые тот приводил. Медро нужно что-то новое. Но он не посмеет рассказать свою историю открыто, в Братстве ему не поверят. Значит, сначала он расскажет кому-то за пределами Камланна. Как же можно отправлять его на Острова? Он не совершал пока никакого преступления, следовательно, об изгнании речи не идет. А если отослать его просто так, без предъявления обвинений, это приведет к расколу в Братстве. И удастся ли нам стянуть эту трещину?

— Не знаю, — устало произнес Гавейн. — Я просто опасаюсь за всех нас, если Медро останется в крепости. Пусть возвращается в Дун Фионн, неизвестно, что там с Агравейном. Я беспокоюсь.

Гавейн уже был на Оркадах прошлым летом и вернулся в Камланн, озабоченный судьбой старшего брата. Похоже, Агравейн большую часть времени пил, скорее всего потому, что трезвого его мучили кошмары; он быстро старел после гибели королевы Моргаузы. Над ним смеялись. Он понимал это, и пил еще больше.

Гавейн встретился со мной глазами и покачал головой.

— Не обращайте внимания, миледи. Тут уж ничего не поделаешь. Я ведь знал, что он ее убьет. — Он опять устремил взгляд на окрестные поля. — Медро не унимался. Он требовал от матери уничтожить всех ее и своих врагов. Странно, что ее тень все еще витает над нами. Даже здесь… в Камланне. А теперь она дотянулась и до Артура. Она постепенно пожирает нас. Как бы я хотел… — Он замолчал, опять глядя со стены вниз, словно ястреб, в честь которого его назвали.

— Так чего же ты хотел бы? — Я положила руку на плечо рыцарю.

Он печально улыбнулся, возвращаясь из глубин памяти.

— Жаль, что я не женился на леди Элидан. В жизни должно быть что-то большее, нежели только сражения и переговоры. Хочется хотя бы немножко обычной жизни, отдохнуть от всего этого. Своим народом клянусь, я завидую Рису и Кею, у них есть дети.

— Я тоже.

Он пристально посмотрел на меня, затем снял мою руку с плеча и быстро поцеловал.

— Простите меня, миледи. Я знаю, что вам куда труднее, чем мне. Я не хотел жаловаться.

— Брат мой, — с трудом проговорила я, — ты жалуешься меньше, чем иной святой, и уж, тем более, меньше меня.

Мне и в самом деле стало стыдно. У Гавейна со своим кланом отношения складывались куда хуже, чем у меня с моим. Во-первых, потому что он служил их врагу Артуру, а во-вторых, четыре года назад он убил одного из королей, сражавшихся на стороне королевы Моргаузы. Уже за одно это клан мог бы отречься от него, но теперь, когда главой клана стал его брат, Агравейн, все сделали вид, что не обратили на это внимания. Однако на Островах его все равно не жаловали. У меня был Артур. У Гавейна… Когда-то у него была страстная любовная связь с сестрой короля Кау: брат девушки выступил против Артура, и Гавейн убил его. Леди Элидан, сестра короля Брана, — особа королевского происхождения: она не простила убийцу брата и прямо заявила ему об этом. Спустя годы после тех событий Гавейн разыскал ее в монастыре в Гвинеде. Но бывшая леди, а теперь монахиня не изменила своему слову и не простила рыцаря. Он до сих пор горько винил себя, и тут уж ничего не поделаешь. Он действительно был виноват: будучи послом Артура и гостем короля, спать с его сестрой — это, пожалуй, слишком. А к тому же еще он нарушил клятву: поклялся девушке не убивать ее брата и все-таки убил. Но Гавейн был молод, отчаянно влюблен, а король Бран, как не крути, погиб в бою. Прошло много лет, но Гавейн все еще любил леди Элидан. Думаю, большинство женщин его бы простили. Так и не получивший прощения, он с тех пор перестал обращать внимание на попытки других женщин понравиться ему. Он сильно переживал, что нанес оскорбление благородной даме, и не хотел, чтобы подобное повторилось. В результате Гавейн остался ни с чем: ни родителей, ни клана, ни жены, ни детей, и даже его товарищи по Братству теперь спорили друг с другом. Одни считали его безумным и коварным, другие — верным и честным. По сравнению с ним мне еще повезло.

— Уж лучше бы ты жаловался, — вздохнула я, все еще укоряя себя за собственную слабость. — И работы в последнее время было столько, что ты вдвойне вправе отдохнуть. Так что не спорь. Отдых и никаких дел.

— Так, Стало быть, я теперь загнанная лошадь, и меня отправляют на пастбище. — Он с иронией посмотрел на меня. — Оно и правда. Заняться сейчас нечем. Половина из моих бывших друзей охотно поверили вранью… А-а, ладно! Значит, я хотел передать Артуру то, что сказал Медро, но застал его возле ворот. Он сидел и смотрел на запад с таким видом, что я почел за благо не беспокоить его. Миледи, вы и сами можете пересказать ему наш разговор, и добавьте, что я готов служить ему в любом качестве. Если такова его воля, и мне следует отправиться на Острова, присматривать за Медро, так тому и быть. Не обращайте внимания на мои мрачные мысли. Утро для них не самое подходящее.

— Гавейн, друг мой, ты сделал то, что считал нужным. Так за что же извиняться? Я все передам Артуру, как только он будет готов слушать. По-моему, ты собирался дрессировать лошадь?

День выдался такой особенный, что никаких спешных дел не предвиделось. Весенние посевные работы закончились, с торговцами разобрались, а летние заботы еще не начинались. Гавейн проводил меня обратно к Залу, мы еще поговорили на необязательные темы и разошлись: он пошел поесть перед верховыми занятиями, а мне еда не шла в горло. Я побродила по крепости, раздала слугам советы, в которых они не нуждались, и решила навестить подругу. Мало с кем я могла так свободно поговорить, как с Энид, женой Герейнта ап Эрбина. Но выяснилось, что именно сегодня она пребывала в одном из своих унылых состояний, все у нее валилось из рук, а просто так сплетничать мне что-то не хотелось. Нам обоим стало легче, когда я сослалась на дела и ушла.

Придя домой, я села на постель. Надо побыть одной. Я размышляла. Да, Камланн силен, но не я ли накануне говорила Бедиверу, что крепость — не более чем терновая живая изгородь, не очень-то надежная защита для слабого маленького костерка, который мы зажгли. Этот образ не отпускал меня. Чем был Камланн двадцать лет назад? Крепостью Императора Британии, императора только по названию, и власти у него было не сильно больше, чем у любого мелкого короля. А сто лет назад?

Поросший травой холм, населенный лисами, зайцами и кроликами. В то время крупными считались такие города, как Баддон и Сирисбириг — Аква-Сулис и Сорвиодунум. Их жители еще помнили, как уходили римские легионы, наверное, они даже думали, что Рим еще силен. Он действительно еще стоял, «вечный город», как называли его некоторые, только начинавший догадываться, насколько близко подобралась к нему Тьма. Я вспомнила разрушенный Вал на севере и голые холмы за ним. Вот Вал был реальностью, а Камланн, в лучшем случае, ее тенью, защищавшей несколько небольших территорий. Слабая защита. Мордред вполне способен вызвать ураган, который сметет его с лица земли.

Мы в ловушке. Мордред обложил нас со всех сторон и натравил на нас время, как охотника с собаками на логово зверя. Я не видела выхода, но и Артур не видел, несмотря на свою способность прозревать будущее. И Бедивер с его храбростью ничего не может сделать. Разве что… Только я не могу этого допустить. Сколько раз я думала об этом за четыре года, прошедшие с момента появления Мордреда. И каждый раз с отвращением отбрасывала эти мысли.

Но дальше так продолжаться не может. Мордред перессорит всех со всеми и уничтожит все, выстроенное с таким трудом. В Братстве уже пролилась кровь. Бедивер на этот раз опередил его, до убийства не дошло, и слухи не успели родиться. Теперь Мордред задумал кое-что посерьезнее. Выставить Артура бесчестным человеком, поселить еще большее недовольство в Братстве, внести раскол между моим мужем и его королевством. А дальше? Гражданская война, в которую втянется вся страна. Кровопролитная война. Жестокая. Возможно, нам удастся пережить клевету; возможно, удастся заставить Мордреда совершить какую-нибудь ошибку, но с каждым днем надежда на это становилась все слабее. У Медро были факты, и он знал, как завоевать сторонников. Я боялась этого с тех пор, как он приехал в Камланн. И что теперь? Мы измучены слухами, раздорами, постоянными заговорами. И подумать только, все это могло бы закончиться разом, легко и просто, если бы Мордред тихо скончался.

Я отчетливо вспомнила случай, произошедший много лет назад. Тогда я помогала хирургу Грифидду ухаживать за больным лихорадкой. Больной лежал у него дома, как Горонви сейчас. Я словно вижу, как лекарь склонился над мужчиной, измерил его пульс и недовольно пробормотал что-то. Он снял с полки одну банку — глиняную банку с синей глазурью и нацарапанной на ней неровной буквой «Н». Отлил из банки немного темной жидкости в чашку с водой и дал пациенту, попутно объяснив, что это замедлит ритм сердца и снизит жар.

— А что это? — спросила я.

— Болиголов, — коротко ответил он.

— Но это же яд!

Он кивнул и фыркнул.

— Много вещей на свете способны убить. Например, медовуха в больших количествах. А вот это, — он поднял чашку, отмеряя пальцем уровень жидкости, — как раз подходящая доза для крупного человека, больного лихорадкой, такого, как наш друг, и может спасти ему жизнь. Половина этого количества способна убить мужчину или женщину. Увеличим. — Он положил на чашку два пальца. — Вот столько — будет как раз. Добавь еще на два пальца — пациент заснет, а потом, почти наверняка умрет. Но пользоваться раствором надо осторожно. Лучше добавлять в медовуху или крепкое вино, иначе горечь несусветная.

— Интересно, — сказала я. — А мне думалось, если надо кого-нибудь тихонько отравить, лучше воспользоваться кровью жабы.

— Сказки! — фыркнул лекарь. — Кровь жабы никого не отравит, в лучшем случае, испортит вкус того, во что ее добавили. Полагаю, не один обед испортили таким образом.

Все равно мне скоро придется навестить Горонви. Лежит он дома у Грифидда. Я прекрасно помню, как выглядит та глиняная банка. Отлить четыре меры в мою итальянскую стеклянную флягу — легко. Она у мня под постелью. А потом, когда буду наливать сидящим за высоким столом, подмешать снадобье и подать Мордреду. Нет, не так. Тогда пришлось бы выплеснуть остатки, а это подозрительно. Лучше подождать, пока в кувшине не останется меда на один кубок, вот тогда можно добавить средство и налить Мордреду. Ближе к концу вечера, когда он уже изрядно наберется, чтобы не обращать внимания на вкус. К этому времени и остальным будет все равно, что там и откуда кому наливают. И факелы пригаснут к вечеру. Никто не заподозрит отравление, если все пили одно и то же. И Мордред отправится домой, а потом умрет во сне, без мучений. Может, выпил чрезмерно, может, сердце остановилось (даже с молодыми так бывает). А уж пышные похороны мы ему обеспечим. Вся крепость будет в трауре. Он так и не поведает никому свою главную тайну. Слухи прекратятся. Трещина в Братстве постепенно затянется. Будем строить Империю дальше. Ну не абсурд ли, позволить одному темному колдуну разрушить все то, что было выстрадано великим трудом, кровью и болью? Позволить угаснуть последнему свету на темном Западе?

— Проклятье! — прошипела я сквозь зубы. — Вот оно зло, явилось в чистом виде! В Писании сказано: «Не убий». Ни один убийца не имеет вечной жизни.

Артур называл убийство «уловкой тиранов». Бедивер говорил, что никакая целесообразность или даже необходимость не оправдывают смертный грех. Оба они, как и Гавейн, иногда сомневались, оправдано ли убийство даже в бою. И все же все они убивали... но нет, никто из них никогда не отравил человека на пиру. Стоит совершить такое, и оно станет твоим вечным проклятием, а те, кого ты больше всех любишь, осудят тебя. И будут правы. Как можно отравить — да что там отравить! — даже думать об отравлении, нарушая закон гостеприимства, не предъявив никакого обвинения, не давая шанса на защиту или покаяние? Это подло, жестоко, бесчестно, коварно, мерзко! Да как вообще можно об этом думать?!

Ну, а с другой стороны? Какие еще у нас варианты?

Я мучаюсь из-за этой любви, поселившейся во мне без спросу. Мой муж, мои друзья страдают, и это только начало. Нам и дальше предстоит страдать. Или я преувеличиваю опасность? Чего хочет Мордред? Власти. Для себя? Наверное. Он хотел быть королем Оркад, но не получилось — избрали его брата. Тогда он решил стать Императором. Я замечала, как мрачнеет его взгляд, когда он думает, что никто не видит. Как он смотрит на штандарт с золотым драконом в Зале. Но мало ли в Британии таких, кто хотел бы стать императором? Не в этом дело. От Мордреда можно ждать чего-то большего, чего я даже назвать не могу. Это ветер из тьмы, разрушение ради разрушения. Я никогда не видела королеву Оркад Моргаузу, но я знала, что стало с теми, на кого она обращала внимание. Уверена, что Мордред по-прежнему предан ей и ее ненависти. Неважно, что он говорит. Есть поступки, множество мелких поступков, на первый взгляд совершенно неважных: резкое слово, сказанное слуге, жесты, взгляды, способы приобретать друзей, любовь к интригам, способность изобретать слухи — все это вместе сначала рождает подозрение, а потом создаёт уверенность. У меня не было сомнения: Мордред намеревается уничтожить нас, отомстить за гибель матери. Он ни за что не отстанет от нас, а нам никогда не сделать его другом или хотя бы сторонником.

Мне надоели тщательно взвешенные доводы и справедливое правосудие. В моей позиции не было ничего разумного, как и в позиции Мордреда. Я боялась и готова была защищать себя всеми способами. Я боюсь убийства? А что еще у меня остается, чтобы противопоставить его силе? Уже неважно, права я или нет. Я знала, что попытаюсь уничтожить Мордреда, несмотря ни на что.

* * *

Уж и не знаю, как мне удавалось на протяжении следующих трех недель делать вид, что ничего особенного не происходит. Только сила привычки удерживала меня на ногах: сердце колотилось, словно у зайца, по следу которого идут гончие. Я ощущала свой замысел черным камнем внутри. Яд добыть ничего не стоило. Потом я долго уговаривала себя, что вовсе не собираюсь им пользоваться, могу даже выбросить, но не выбросила. На Бедивера старалась даже не смотреть, больше того — старалась даже не попадаться ему на дороге. Через несколько дней его недоумение поумерилось, он тоже стал избегать меня. Он понял. Интересно, надолго ли меня хватит? Очень хотелось поговорить с ним. Я много раз представляла этот разговор: что я скажу? что он ответит? Кончалось каждый раз одинаково: я вспоминала, что никаких разговоров ни с кем вести не должна. Артур мог бы заметить мое состояние, но у него хватало других забот. Горонви, оправившись от ран, теперь опять колебался в своей преданности, как и некоторые другие. Артур повидал многих из них, надеясь привлечь на свою сторону, и какое-то время думал, что с Горонви у него, по крайней мере, получилось. Но мы не смогли помешать их встрече с Мордредом, а после этого оказалось, что Горонви опять сомневается, опять верит слухам. А слухов стало даже больше, чем раньше. Теперь судачили о том, что Гавейн, Бедивер и я составили заговор против Мордреда, что мы клевещем на него Артуру и думаем, как бы уморить Горонви. Артур решил отправить Мордреда в Малую Британию сопровождать посла Максена на обратной дороге.

Посол прибыл в Камланн на третьей неделе июня. Обычный неблагородный воин из королевского отряда. Такой статус можно было считать прямым оскорблением Артура. Манеры у посла были соответствующие. Но посол есть посол, мы приняли его как надлежало. На пир в его честь я принесла свою флягу с настойкой болиголова.

Посол Максена сидел слева от Артура (ну, не справа же его сажать! Он и так выглядел довольно смущенным), а Мордред устроился рядом с ним. Уже ко второму блюду посол потребовал вина. Пир назначили официальный, так что в Зале женщин не было. Я вошла и наполнила кубки всех, сидящих за высоким столом, а потом села рядом с Артуром, справа от него. Флягу с болиголовом я спрятала за широким, вышитым золотом поясом. Никто бы его не заметил, но я сама чувствовала на боку словно большой кусок льда. Холод от него постепенно пробирал меня. И сильно болела голова.

— Вы побледнели, миледи, — проговорил Бедивер, отодвигая для меня кресло.

— Голова, — пожаловалась я. — Того и гляди, отвалится.

— Что с тобой? — спросил Артур, прерывая разговор с послом. Вид у того был задиристый и смущенный одновременно.

Я перестала тереть виски, улыбнулась и подняла кубок.

— Ты действительно побледнела, — тихо сказал Артур. — Сердце мое, по-моему, в последнее время ты просто вымоталась. Иди-ка ты спать. Я за тебя извинюсь.

— Ничего, — отмахнулась я. — Бокал вина, и все пройдет. Чем оскорбительнее ведет себя Максен, посылая к нам это чудо, тем любезнее должны быть мы.

Некоторое время он пристально смотрел на меня, затем нашел под столом мою руку, сжал ее и снова повернулся к разговору с послом. Я успокоила глазами Бедивера, и он тоже включился в обсуждение общих проблем.

Слухи перевозбудили Братство, и многие из мужчин много пили, в то время как некоторые оставались трезвыми и угрюмыми. Мордред пил мало. Когда я подошла наполнять его кубок в третий раз, то заметила, что и ко второму он едва прикоснулся. Он улыбнулся мне странной горькой улыбкой, в глазах его плескалась сплошная чернота. Это меня напугало. Я отошла, но его глаза еще долго следили за мной. Похоже, он знал, что у меня на уме.

«Но это же невозможно!», — меня охватила паника. Он не мог знать. Все дело в моем безудержном воображении. Нет. Он знал. Мне казалось, еще миг и я закричу. Скорее бы ночь прошла. Немыслимо было сидеть в ожидании, когда подвернется удобный момент, чтобы… убить человека. И этот человек сидит рядом со мной за столом! Фляга с болиголовом стала еще холоднее, все больнее впиваясь под ребра. Мордред изредка поглядывал на меня, и на лице его мелькала страшная понимающая улыбка. Нет, сегодня у меня ничего не получится. При этой мысли я испытала такую волну облегчения, что не смогла сдержать вздох, больше походивший на стон. Я тут же рассердилась на себя. Да не может он ни о чем догадываться! Это все мое воображение. Оттого и факела горят ярче, и вино в моем кубке оказалось крепче, чем я думала. Стены Зала начали медленно кружиться у меня перед глазами. Я задыхалась. Попытка взять себя в руки вроде бы удалась, но глаза Мордреда неотступно следили за мной. Мне захотелось выскочить из Зала.

Наконец с едой покончили. Теперь пение. Наш главный бард, Талиесин, сначала спел о какой-то древней битве времен завоеваний императора Константина, и Зал замолчал. Люди прихлебывали мед и слушали. Закончив рассказ о том, как Константина провозгласили императором в Риме, Талиесин попросил вина. Посол тут же потребовал еще меда. Я приказала принести еще один бочонок, а пока наливала кувшин, Талиесин опять запел, на этот раз о саксонских войнах, оплакивая Оуэйна ап Уриена, сына союзного короля. Эту песню сочинил сам Талиесин, и Зал словно обезлюдел, так внимательно слушали сложную, тревожную мелодию, скорбь которой лишь усиливали слова. Факелы пригасли, как я и ожидала. Мордред пил сдержанно, но я решила, что время пришло.

Я начала с дальнего конца стола и разливала мед, пока в кувшине не осталась на одну чашку. Затем, отвернувшись от факелов, полезла за пояс.

«В лучах зари копий твердь», — пел Талиесин.

Фляжка, казавшаяся такой холодной, на самом деле оказалась теплой. Вытащив пробку, я быстро вылила болиголов в кувшин и убрала флягу. Вокруг меня плескалась музыка. Я с трудом двинулась вперед, подошла к Медро и обнаружила, что его кубок пуст.

Талиесин пел:

Пал от Оуэна Фламдвин,

Как во сне обрел он смерть.

Ллоэгра рать уложил —

В их глазах огню гореть.

С поля мало кто бежит, —

Бахвалятся одолеть —

На расправу Оуэн крут…

Оуэн ап Ириен...

[Перевод взят из статьи Н. Л. Сухачева, А. И. Фалилеева «Два стихотворения из "Книги Талиесина"». Прим. Переводчика.]

Я наполнила кубок Медро, вылив из кувшина все до последней капли; словно во сне, вернулась к слугам и долила в кувшин меда. Оделила другую часть стола, но когда снова села, обнаружила, что дрожу так, что боюсь поднять свою чашу. Бедивер спорил с Гавейном о философии, Артур обсуждал с послом политические проблемы, и никто ничего не заметил. Оставалось ждать. Мне казалось, что в любой момент я заплачу, и отчаянно хотелось, чтобы все закончилось, чтобы уже было утро, и чтобы пришли сказать, что Мордред…

— Милорд, — Медро стоял с отравленным кубком в руке и как-то страшно улыбался Артуру.

Артур отвлекся от посла и кивнул Талиесину. Музыка смолкла, а без нее в Зале вдруг стало очень тихо. Я слышала, как гудит огонь в очаге, как потрескивают факела и стучит кровь у меня в ушах. Пришлось уцепиться за край стола, иначе я бы свалилась. Медро выглядел очень изящно; блики скользили по его светлым волосам и бороде, тени залегли в складках плаща с пурпурной кромкой. Бронзовый кубок, богато украшенный серебром, горел у него в руке, как солнце в полдень.

— Милорд, — повторил он все тем же легким тоном. Чистый голос легко пронизывал тишину Зала.

— Лорд Мордред, — Артур кивнул. Отвечал он тем же легким тоном, только голос его звучал глубже и грубее, чем раньше. — Вы что-то хотите сказать?

— Я бы многое сказал, если бы мне позволили. — Медро все еще улыбался. — Но сейчас ограничусь тостом за ваше здоровье, долгую жизнь и долгое правление. Правда, я не стал бы поднимать этот кубок по такому случаю. — Он слегка приподнял кубок. — Хотя, в принципе, для последнего вздоха этот тост вполне годится. А последний вздох не заставил бы себя долго ждать, испей я из этого кубка той отравы, которую мне налили.

По Залу пробежал ропот и стих. Я закрыла глаза. Муж рядом со мной напрягся. Серые глаза короля остановились на лице Медро, однако уверенности во взгляде не было. Боже, пошли мне смерть прямо сейчас и здесь, не дай изведать позор…

— Не вижу смысла в вашей шутке, — тихо, но все еще беззаботным тоном произнес Артур. — Медовуха не настолько плоха.

Нервные смешки прокатились по Залу и стихли. Пришлось открыть глаза. Медро так и стоял с поднятым кубком, а на лице у него застыло горестное выражение.

— Ваша правда, милорд, мед отменный, вот только болиголов в нем дает горький привкус. Это же болиголов, не так ли, леди Гвинвифар?

Артур вскочил, упираясь руками в стол.

— Вы что же, лорд Мордред, обвиняете Императрицу?

— Она хочет меня отравить! — голос Медро сорвался на визг. — Она ревнивая, коварная, неверная женщина! — Он с громким стуком поставил кубок на стол. — Она с самого начала была настроена против меня, она вместе с моим безумным братом сплела против меня заговор. Подумайте, лорд Пендрагон, не направлен ли этот заговор и против вас? Только что императрица налила мне в кубок яд! Смотрите, как почернела бронза!

— Клянусь Царём Небесным, ты лжешь, — по-прежнему негромко, но страшно проговорил Артур. — Будь то просто клевета, будь то слова сумасшедшего, Мордред ап Лот, но знай, что это измена! Всем известна доброта Императрицы. Считай, что ни я, и никто из присутствующих не слышал твоего вздора!

Люди, мои люди, в Зале вскочили. Раздались гневные крики. Артур поднял руку, призывая к молчанию. Он стоял надо мной, высокий, разъяренный. Повинуясь его безмолвному приказу, люди в Зале замолчали.

— Это дурная шутка, Мордред. Сядь и молчи.

— Это не шутка, милорд, это убийство. Посмотрите на Императрицу, самую благородную даму, самую добрую и превосходную леди Гвинвифар: посмотрите на нее, если вы сомневаетесь в моих словах! Она знает, что я говорю правду!

— Молчать! — рявкнул Артур так, что вздрогнул даже Медро. — Леди Гвинвифар весь вечер испытывала недомогание. Любая женщина на ее месте онемела бы, услышав в свой адрес подобные обвинения. Говорите, в вашем кубке яд? Дайте его сюда.

— Мой господин! — прохрипела я, пытаясь встать остановить его руку.

— Успокойся, сердце мое, я ему не верю, — сказал муж, отводя мою руку в сторону. — Так что, Медро, где кубок, «почерневший от яда»?

— Э-э, хотите рискнуть, милорд? — похоже, Медро растерялся, и уж во всяком случае, утратил весь свой апломб.

— Я ничем не рискую. Дай кубок. Я приказываю тебе, как твой Император!

Мордред немного замешкался, но все же протянул кубок королю. Артур принял кубок, пронзая Мордреда страшным взглядом. Аметист в перстне горел темно-фиолетовым цветом на фоне бронзы.

— Милорд, — не знаю, как мне удалось выговорить слово. Я хотела остановить его. В этот момент муж, не глядя на меня, наступил мне на ногу под столом.

— Ваш кубок с ядом, — размеренно произнес король, — не что иное, как чаша лжи и дешевых сплетен. Я поверю вашей истории не больше, чем любому из слухов, посеянных вами здесь, в Камланне, тех самых слухов, в которых ваш брат предстает предателем, а я — слабым дураком, которым моя коварная жена вертит, как хочет. — Артур поднес кубок к губам. Я попыталась закричать, но спазм сжал мое горло. Артур пил медленно, его рука плотно охватывала бронзу кубка; вторую руку он тоже поднял, словно кубок был непомерно тяжел. Однако он осушил его и поставил на стол. Мне показалось, что сейчас я отломлю край стола, за который держусь.

— В вашем кубке нет ничего плохого, лорд Мордред, — ровным голосом сказал Артур, меж тем как Мордред, очевидно, пребывал в ярости и замешательстве. — Мед волне хорош, как и честь Императрицы. Шутка получилась жестокой и отнюдь не забавной. Покиньте Зал. Талиесин! — Главный бард выступил вперед и поклонился. — Прошу, сыграй! Неважно, что. Лишь бы эти пьяные дураки заткнулись!

Талиесин ударил по струнам, и Артур сел, все еще глядя на Медро с холодной презрительной улыбкой. Мордред еще некоторое время смотрел в ответ, потом отвернулся и громко расхохотался. Не переставая смеяться, он низко поклонился и вышел. Артур щелкнул пальцами и протянул пустую чашу слуге. — Еще меда, — приказал он. Слуга поклонился и поспешил прочь.

— Милорд, — прошептала я.

— Молчи! — едва слышно прошипел он.

— Артур, питье отравлено. Я его отравила. Зови Грифидда, пусть захватит рвотное, и поскорее, еще не поздно...

— Я не пил. Понимаешь? Я сделал полглотка, а остальное вылил в рукав. Смотри! — Он под столом перевернул правую руку, и я увидела, что рукав его туники пропитан медом. Я тут же вспомнила уловку, которую он однажды показал мне, способ избежать пьянства на пирах: чашу надо держать, обхватив как можно выше, чтобы большая часть питья стекала по ладони в рукав.

Еще немного и со мной будет истерика! Слезы подступали к глазам. Дышать было трудно. Удушье. Я попыталась откашляться.

— Улыбнись ты, ради Бога! Сделай вид, что это всего лишь паскудная шутка! Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь что-нибудь заподозрил? Ну-ка, соберись, давай, посмейся мне в плечо с облегчением, да хоть поплачь… вот.

Я прижалась к нему. Мед на рукаве его туники впитался в мое платье, и я сделала себе мысленную заметку: когда встану, надо, чтобы не было заметно пятно. Артур улыбался, но я, прижавшись головой к его плечу, чувствовала, как в нем закипает гнев из-за того, что я чуть не предала все его дело. Во мне боролись два чувства: истерическое облегчение от того, что мое падение так и не состоялось, и горя, вызванного недовольством мужа.

Я вернулась домой, а пир продолжался допоздна. Облака скользили по небу, то пряча, то открывая звезды; в крепости было очень тихо, если не считать шелеста ветра в соломенных крышах. Дом, освещенный факелами, походил на остров света в море ночной тьмы, на родной очаг в темной комнате. То же ждало меня и внутри: стена, по которой скользили блики, кровать с желто-белым шерстяным покрывалом и старая масляная лампа из красной глины. Артур уже ждал, стоя у книжной стойки, все еще в пурпурном плаще. Блестели золотом драконы, вышитые на воротнике. Лицо будто окаменело, а глаза смотрели очень холодно.

— Сядь, — почти приказал он, указывая на постель. Я обреченно села, слишком измученная, чтобы возражать или оправдываться. — Ты хотела убить моего сына.

Я молчала. А что мне было отвечать?

— Болиголов? — спросил Артур. — Где ты его взяла? Купила у кого-нибудь из горожан или сама приготовила?

— У Грифидда был запас. Он лечит им лихорадку, — я сама удивилась своему безжизненному голосу. — Я украла у него немного.

— То есть он здесь ни при чем? Хорошо. Кто-нибудь еще знает?

— Никто.

Артур сел на постель с другой стороны. Его ощутимо потряхивало. Очень хотелось кинуться к нему на грудь, обнять… но нельзя. Мы просто сидели и ждали невесть чего.

— Хорошо, — повторил Артур. — Как он узнал, что питье отравлено? Загадка. Я не заметил привкуса. Ладно. Он ничего не сможет доказать, ему нечего нам предъявить. Значит, никакого позора, а вот он сильно проиграл. Больше того, над ним теперь смеются. Вообще-то, я могу даже изгнать его. Обвинить в измене. Это решило бы многие наши проблемы. — Он замолчал, снова посмотрел на меня, и лицо его исказилось от боли. — Ради всего святого, Гвинвифар, почему?

— Ты знаешь, почему! — не столько ответила, сколько прорыдала я. Никто бы даже клещами не вырвал из меня слов о том, что я сделала это для блага Камланна, для блага Императора. Скажи я это, и уже ничем не буду отличаться от какого-нибудь бесстыдного попрошайки.

— Но это же позорно, неблагородно! Так могла бы поступить ведьма, интриганка! Это позорит всех нас.

— Только меня. А я женщина, Артур. Я понимала, что делаю, и как ты к этому отнесешься. Я и сама отношусь к этому так же, как ты. И все-таки мне казалось, что оно того стоит. Мне жаль, что не получилось.

На мгновение в глазах короля что-то дрогнуло. Похоже, я недооценила силу его гнева. Но гневался он не на меня. Здесь было все сразу: попытка отравления на пиру в его Зале, да еще на глазах посла; его собственная досада на то, что попытка сорвалась; он осознавал это позорное желание и негодовал, прежде всего, на себя. Он понимал то же, что и я, и мы долго смотрели друг на друга в мучительном понимании. Наконец, Артур встал, закутался в плащ. Его все еще трясло. — Ты, — медленно проговорил он, — убийца. Злая мачеха. Об этом будут слагать легенды. — Его зубы начали постукивать. Он саданул кулаком в стену, опрокинул горшок с дикими розами на прикроватном столике. Цветы вывалились на полированное дерево. Он начал колотить розы кулаком. Шипы вонзались ему в руки, по ладоням потекла кровь.

Я в ужасе смотрела на его буйство. Он замер, снова дико взглянул на меня, сжимая и разжимая кулаки.

— Я едва не выпил кубок. Не мог поверить, что ты на такое способна. От кого другого мог бы ждать, но не от тебя! О, черт побери!

И тут до меня дошло, что за озноб колотит его!

— Артур, это болиголов! Сколько ты выпил на самом деле?

— Да говорил же — один-два глотка! Холодно. Да, я знаю, как это действует. Такое количество не должно сильно навредить. Только, знаешь что… держись от меня подальше. Хватит с меня на сегодня твоей нежной заботы, миледи.

— Артур, — на глаза, наконец, пришли слезы. Теперь я не знала, как их остановить. — Артур, прости…

— Да не могу я тебя простить! Жаль, что я не выпил этот кубок.

— Тебе холодно; пожалуйста, позвольте мне помочь. О, я знаю, знаю, что это было злое дело! Но, пожалуйста... ты знаешь, я люблю тебя.

Он не ответил. Отвернулся, стирая кровь с руки и все еще дрожа.

— Иди спать, — резко приказал он. — Нельзя дать им ни одного намека на какую-то необычность. Мордред может болтать что угодно, может даже догадаться, что я не пил. Да только доказательств у него никаких! Иди спать. И ради Бога, перестань плакать.

Я молча разделась, глотая слезы. Забралась в постель. Он погасил лампу, снял сапоги и лег рядом, спиной ко мне, как был, одетый. Я лежала, уставясь в темноту, и честно пыталась не плакать. Ночные часы текут медленнее, чем облака на горизонте; медленнее, чем улитка ползет по лепесткам розы.

Казалось, я страдала так целую вечность. Потом, по дыханию Артура поняла, что он спит. Подвинулась к нему, обняла, чтобы согреть. Во сне он не отстранился, даже положил голову на мое плечо. Но когда серая заря затеплилась под карнизом, и я, наконец, начала дремать, Артур проснулся, сбросил мои руки с плеч, встал и ушел. А я свернулась клубочком в пустой постели, и плакала, горько-горько, потому что причинила Артуру боль, потому что не могла утешить его, потому что, ради любви к нему, едва не погубила свою душу, — и никакого толку от всех этих страданий!

Глава четвертая

На следующий день после пресловутого пира я дала себе слово вести себя вдвойне осмотрительно, чтобы не возникло ни единого повода для новых слухов. По давно установленному распорядку утром я вышла из дома, чтобы поговорить с фермерами, жившими в крепости, о том, что и как растет у нас на полях. Гвин записывал, какой урожай ждут фермеры. Мальчишка был встревожен и невнимателен на протяжении всего разговора, да и мне, честно говоря, было не намного лучше. Болела голова. Это и понятно: слишком много плакала. Но опыт есть опыт — как раз то, чего так не хватало Гвину. Я не задумываясь задавала обычные вопросы, поздравляла, если было с чем, выражала соболезнования. Даже улыбалась, хотя на сердце вместо майского дня царила декабрьская стужа.

Закончив с арендаторами, я попросила Гвина подсчитать примерно ожидаемое количества зерна и записать в одну из книг, которые я вела для учета всего на свете. Фермеры ретировались, а вот Гвин задержался. Он уже почти ушел, но потом вдруг вернулся, упал возле меня на колено и положил мою руку себе на лоб.

— Это гнусная ложь, благородная леди, ни один нормальный человек в нее не поверит! — страстно сказал он. — Все ждут, что теперь-то уж точно этого Медро обвинят в клевете и вышлют из Камланна. Ведь его вышлют?

— Думаю, Император отправит его из крепости, — отстраненно кивнула я. — Спасибо, Гвин.

Он преданно посмотрел мне в глаза, вскочил и ушел, помахивая восковой табличкой. А мне стало еще хуже. Мне доверяли безоглядно, и это только усилило стыд. Гвин оказался не одинок. Горонви, уже оправившийся от поединка, под каким-то предлогом подошел ко мне за обедом и громко заявил, какое отвратительное впечатление на него произвела выходка Мордреда, и как он надеется, что тому теперь предъявят обвинение в измене. Конечно, меня порадовало, что рыцарь наконец-то перестал числить себя сторонником Медро, хотя лучше бы для этого нашлась другая причина.

Днем я повидалась с Гавейном. Вот там разговор вышел совсем другим. Я хотела сверить свои записи с теми сведениями, которые получила утром. Гвин уже должен был сделать копию. Где он может быть сейчас? Скорее всего, на дворе за конюшнями. Так и оказалось. Гавейн натаскивал чалую кобылу и Гвина вместе с ней. По-моему, им обоим нравилось это занятие. Правда, другие ребята стали относиться к Гвину еще хуже после того, как у него появился друг из великих воинов. Но Герейнт, мастер верховой езды, без разговоров уступил вытоптанный двор Гавейну, Гвину и чалой кобыле. Когда я подошла, Гвин стоял посреди двора с кнутом, а Гавейн на кобыле описывал круги вокруг него. Это они разучивали поднятие кольца с земли.

— Вот, смотри, — говорил Гавейн, придерживая лошадь, — я пускаю ее галопом. Если она споткнется, когда я свешусь из седла, не трогай кнут, сначала прикрикни на нее, она поймет, что так и надо.

Гвин серьезно кивнул, и Гавейн снова пустил лошадь галопом. Я оценила стать кобылы. Прекрасное животное! От одной из лучших лошадей Герейнта и боевого жеребца Гавейна Цинкаледа. Бежала она легко, как олень. Гавейн сделал два круга, затем склонился к шее лошади, перенес вес на правый бок, одновременно сжимая поводья и гриву кобылы. Лошадь прижала уши, когда всадник шепнул ей что-то, но с шага не сбилась. Гавейн поднял левую ногу, зацепился коленом за скос седла, и, казалось, вот-вот упадет. Кобыла запнулась — Гвин крикнул — и она поправилась. Гавейн, висевший почти вверх ногами, опустил правую руку, мазнул ей по земле и снова каким-то чудом перетек в седло. Большим и средним пальцем он сжимал золотое кольцо. Рыцарь подбросил его в воздух, поймал, придержал лошадь и рысью подъехал к Гвину.

— Мой брат Агравейн говорил, что такой трюк только на ярмарке показывать.

— Милорд, это красиво! — восхищенно промолвил Гвин. — Герейнту с первого раза так не сделать.

— Неужто? — Не поверил Гавейн. — Стареет, должно быть. Раньше у него получалось даже лучше, чем у меня. Давай-ка, попробуй прямо сейчас. — Он спрыгнул с седла и протянул Гвину кольцо. Гвин взял его, постоял немного, поглаживая кобылу по плечу, что-то шепнул ей и легко взлетел в седло. Собрал поводья, огляделся и только тогда заметил меня. Его лицо вытянулось.

— Благородная леди, я нужен вам?

Я немножко растерялась. Не буду же я врать Гавейну, да еще при мальчике. Но и лишать Гвина такого удовольствия тоже не хотелось.

— Ничего срочного. Придешь, когда закончите собирать драгоценности. Мне нужен один список…

Гвин радостно кивнул, но Гавейн смотрел на меня серьезно.

— Миледи, — сказал он, — не останетесь посмотреть, чему мы тут учимся?

И опять я не знала, что сказать. Вот только не хватало еще показывать свою растерянность! Я подошла к ним. Мне очень хотелось отложить разговор хотя бы на завтра, или на неделю.

— Я тут не буду мешать?

— Нет, конечно. Стойте слева от меня, вдруг мне придется воспользоваться кнутом. — Гавейн отошел на пару шагов. — Это на тот случай, если Чайка забудет, что делать. — Он как-то по-особому щелкнул языком, лошадь насторожила уши и вопросительно повернула голову к Гвину. Мальчик гордо улыбнулся и повернул лошадь, выводя ее на круг.

— Можно я сюда кольцо положу? — спросил Гвин.

— Клади, куда хочешь, только не торопись, прикинь удобное расстояние.

Гвин кивнул, немножко подумал и повел лошадь по кругу, чтобы найти самое удобное положение для кольца.

— Моя госпожа, — тихо произнес Гавейн, — прошлой ночью… что это было? — его темные глаза были непроницаемы.

— Злая шутка, — собираясь с духом, ответила я.

— Вот и Медро теперь так говорит, — Гавейн отвернулся. — А крепость за ним повторяет. Хотя и неуверенно. Конечно, Медро намекает на что-то более серьезное, только для слушателей это уже очень сложно. Артур выпил кубок и остался невредим, хотя некоторые утверждают, что это чудо, что так оно и должно быть.

— И Медро так говорит?

— Нет, миледи. — Гавейн снова взглянул на меня. — Грифидд говорил. Только мне.

— Грифидд? Мне казалось, что он не сторонник Медро… — Я не знала, что сказать и отвернулась, пытаясь успокоиться. Гвин пошел на второй круг. Кольцо он сжимал в руке, прикидывая, откуда его легче будет поднять.

— Он не сторонник. Он враг Медро. Он сказал, что отравить моего брата было бы благородным, даже героическим поступком. Он поведал мне, что если ваш план именно в этом и заключался, то это был разумный и смелый план, и он жалеет, что он не увенчался успехом. Он ведь заметил пропажу болиголова у себя на полке. Не о чем беспокоиться. Грифидд умеет держать язык за зубами.

Гвин спрыгнул с седла, положил кольцо на землю и снова сел на лошадь. Он повернулся к Гавейну, словно спрашивая его одобрения. Рыцарь кивнул. Мальчишка заставил кобылу идти рысью.

— Не торопись, — крикнул ему Гавейн. — Если поторопишься, или передумаешь в последний момент, даже не пытайся. — Гвин кивнул.

— Почему ты мне это рассказываешь? — шепотом спросила я.

— Моя леди, мне жаль моего брата. Когда-то он походил на Гвина. Мне больно видеть, насколько мать извратила его сущность, как глубоко в нем поселилась ненависть. Если бы я узнал, что один из моих друзей решил отравить его, я бы… это огорчило бы меня. Но понять такой шаг я могу. Возможно, я соглашусь с Грифиддом, что это смело и разумно. Впрочем, я же не король, не могу сказать, как к этому надо относиться.

— Гавейн, — начала я и замолчала, не зная, что сказать. Он продолжал как-то странно смотреть на меня, и я вдруг поняла, что вижу в его глазах сострадание.

— Миледи, я знаю, что вы бы не решились на такой шаг необдуманно, понимаю, что для вас это мучительно, и что намерения ваши чисты. Но теперь, когда это не удалось... Хай! Назад! — крикнул он, потому что Гвин кувырнулся с седла, а кобыла снова пошла рысью. Парень с мрачным видом выпрямился.

— Не получилось, — проговорил он с досадой.

— Знаешь, братец, с первого раза мало у кого получается, — успокоил его Гавейн. — Сам же говорил, даже у Герейнта не вдруг получится. А из тебя, по сравнению с ним, какой наездник? Нечего на меня пялиться. Давай, пробуй еще раз. Миледи, — Гавейн снова понизил голос, — вы знаете, что бы ни случилось, я ваш друг и слуга.

— Брат мой, — наконец набралась я смелости, — лорд Гавейн! Я не стала убийцей вашего брата только благодаря его прозорливости, какой бы природы она не оказалась, да еще быстроте Артура. Один отказался выпить отраву, а другой догадался вылить ее себе в рукав. Но в глубине души я виновата ничуть не меньше, чем если бы мой замысел удался. Да, я хотела убить Медро. Да, мне жаль… Я не заслуживаю ни твоей дружбы, ни твоих услуг, и уж тем более твоего доброго ко мне отношения.

— Миледи, вы заслужили мою любовь много лет назад. С тех пор я ни разу не пожалел, что служу вам. Я понимаю, почему вы хотели его убить. Не мне судить, насколько справедлив был ваш план. Наверное, знай я об этом, постарался бы отговорить вас. Кстати, Медро прекрасно разбирается в ядах, да и колдовские навыки у него развиты неплохо. Умеет он и защищаться от яда. Однако, так или иначе, попытка провалилась, и на вас нет вины. — Он замолчал, глядя как Гвин потянулся к кольцу и опять чуть не свалился с лошади. Парень неправильно рассчитал движение и вернулся в седло с пустыми руками. — Не обращай внимания, братец! — крикнул ему Гавейн. — Пробуй еще раз. Сейчас лошадь идет ровнее. — Он снова понизил голос. — Миледи, не позволяйте себе отчаяния. Особенно теперь, когда всем нужна ваша сила. Даже величайшие из правителей замышляли ужасные вещи, а некоторые даже приводили свои планы в исполнение. Подумайте о римских королях, которыми так восхищается наш лорд Артур... Послушайте, что Артур говорит о них.

— Он ничего не знал, — тихо ответила я. — Я бы ни за что не осмелилась рассказать ему. Я знаю, чем это кончилось бы… для меня в том числе. — Рыцарь продолжал сочувственно смотреть на меня, и мне пришлось продолжить: — Я причинила ему боль. Возможно, он никогда не простит мне этого. Причина более чем основательная. За его спиной я замышляла убийство. Я предала его веру в мою честь. Я опозорила его в его собственных глазах, заставив лгать. Пусть он и сам хотел бы этого, но разница в том, что я сделала, а он не сделал бы никогда.

— Мне не верится, что он вас ненавидит. Первой его мыслью было защитить ваше имя.

— Нет, — устало вздохнула я. Того гляди, на глаза вернутся вчерашние слезы. — Он всего лишь хотел подорвать доверие к Медро и сохранить нас — Камланн, Империю. Не меня. И это правильно.

— Не думаю… ох, молодец, mo chara!» [дружок — ирл. Прим. переводчика.] Гвин, наконец, сумел подхватить кольцо и теперь с победоносным видом держал его над головой. Соскочив с лошади, он с поклоном подал кольцо Гавейну.

— Видели, благородная леди? — с надеждой спросил Гвин.

— Конечно! Отлично сделано, Гвин.

Он просиял, постоял мгновение, будто хотел что-то сказать, но сдержался и смиренным тоном спросил:

— Так я принесу списки?

Он смотрел на меня широко распахнутыми глазами. Рядом стоял Гавейн, придерживая кобылу за узду, и тоже смотрел на меня… точно такими же глазами! Передо мной были две пары совершенно одинаковых темных глаз.

— Нет уж. Сначала отведи лошадь в стойло, — сказала я Гвину, понимая, именно это они и хотели услышать. — Даже я знаю, что это первая забота всадника. А потом принесешь списки ко мне в комнату.

Гавейн мягко улыбнулся, взял мою руку и коснулся ею своего лба, его жест повторил Гвин. Я содрогнулась. Прекрасно, что Гавейн уже все знает, и, тем не менее, остается мне другом, но беда в том, что я не имею права на такие чувства с его стороны. Да и ни с чьей другой тоже. Для этих двоих словно ничего не случилось, я для них оставалась Императрицей. Это дорогого стоило для меня.

— Я благодарен за вашу доброту, леди, — торжественно произнес Гавейн. — В любое время я к вашим услугам.

Я кивнула и оставила их обсуждать детали выездки и успех Гвина. Так и вижу две светловолосых голову, склонившиеся над лошадиной спиной.

Артур приказал Медро покинуть Камланн. Никаких обвинений он не выдвинул. Просто написал указ о том, что Мордред отправляется на Оркады, и всем, кому будет предъявлен сей документ, надлежит оказывать ему помощь в пути. Затем Артур в сопровождении Бедивера и Кея зашел домой к Медро и официально вручил ему пергамент. Медро любезно приветствовал их, прочитал написанное, и сделал вид, что удивлен. Об этом мне рассказывал Кей позже:

«За какое же преступление меня ссылают? — спросил Мордред. Выражение у него было самое невинное, словно на его совести не было проступка более тяжкого, чем кидание камней в соседскую корову. Но Артура непросто смутить.

— Сударь, — ответил он, — вы королевской крови, потому вам не предъявляется никаких обвинений. Но вы — образованный человек, и должны знать, что оскорбление величества является уголовным преступлением, а намеренное оскорбление супруги императора порочит императорское достоинство. Обвинений не последует. Более того, вас не изгоняют, а высылают: вашей собственности и вашему положению на территории Британии ничто не угрожает. Не ущемляются также ваши права и привилегии. Вам лишь запрещено отныне пребывание в Камланне. Можете завтра отправляться. Лошадей возьмете столько, сколько сочтете нужным. Понадобится больше, подайте прошение на мое имя.

Медро запротестовал было, начал что-то говорить о своей невиновности, но милорд Артур только сказал: «Кей вас проводит». Я ухмыльнулся, и он замолчал. Милорд Артур все мне объяснил еще перед тем, как мы пришли туда. Мне очень не по душе этот угорь Медро, и я, в общем, обрадовался, что смогу последить за ним. Да и Агравейна повидать хотелось, что бы там не говорили про то, как он изменился за последние годы. Только, миледи, прошу вас, не давайте вы ему все, что ему пообещал Артур. Он отвалил ему столько золота, словно провожал какого-нибудь союзного короля, а не преступника. Хватит ему на дорожные расходы и десятой части.

— Видишь ли, Кей, — подумав, ответила я, — сторонники Медро сильно обозлятся, что их приятеля высылают без суда. А если станет известно, что ему не пожалели золота, у них будет поменьше претензий. А коли ты будешь рядом с ним, он вряд ли сможет заняться своими любимыми интригами.

Кей только головой покрутил».

На следующее утро Медро, Кей и еще трое сопровождающих действительно уехали. В Эбрауке Мордред и Кей сядут на корабль до островов. Мне стало полегче только после того, как нам доложили, что корабль с ними на борту благополучно отчалил. Я опасалась, не придумает ли Медро какую-нибудь гадость по пути, не станет ли провоцировать Кея на поединок, что было вполне вероятно. Кей не дурак подраться, а Медро ничего не стоило натравить на него какого-нибудь северного короля. Но путешествие, по всей видимости, прошло без происшествий, и короткая записка, написанная каракулями Кея, сообщала нам, что они благополучно достигли Дун Фионна. К тому времени, однако, у меня было полно других забот.

Первые несколько недель после покушения оказались даже хуже, чем недели до него. Артур на людях оставался так же внимателен ко мне, а вот наедине даже не разговаривал. Дома мы молчали. Ночью в постели мы лежали бок о бок, но так далеко друг от друга, словно между нами простиралась половина мира. Утром я просыпалась и замечала, что Артур наблюдает за мной с застывшим, изможденным лицом, а когда я присаживалась к зеркалу, он иногда смотрит на меня, и в глазах его видно все то же страдание. Мне пришлось как-то с этим мириться.

Мне ненавистно притворство в любом виде, а тут мне приходилось притворяться постоянно. Дикие слухи, гулявшие по крепости, с течением времени поутихли, уступив место новым сплетням. Поначалу кое-кто говорил, что я отравила мед, но Артура спасло чудо. Потом начали говорить, что это сам Медро отравил питье, чтобы обвинить меня, но Артур то ли хитрым образом избавился от яда, то ли опять же случилось чудо. Встречались и другие варианты: например, что мед вовсе не был отравлен, а все это спланировал либо Артур, либо Медро, либо вообще кто-то другой, и прочее. Некоторые даже поверили нашему официальному объяснению, что это была глупая шутка, в которой нетрудно было заметить предательство. Были и такие, кто угадал правду. Все это бесконечно пережевывалось, обсасывалось и оспаривалось, а я делала вид, что меня все это не касается. Временами в Зале мне хотелось встать и прокричать им правду, просто чтобы прекратились эти незаданные вопросы. Но, в конце концов, споры утихли, всему происшедшему нашлись более или менее правдоподобные объяснения.

После отъезда Медро напряжение в крепости спало. Без него многие из бывших последователей начали думать самостоятельно и решили, что он вышел за границы дозволенного. Ссор стало меньше, а поединков не стало вовсе. Я старалась убедить некоторых колеблющихся не доверять своему изгнанному лидеру, и чем лучше у меня это получалось, тем больше я себя ненавидела. Моя жизнь превратилась в сплошную ложь, мои улыбки были фальшивыми, и я не раз от всей души пожалела, что согласилась приехать в Камланн когда-то. Нет бы выйти замуж за какого-нибудь дородного северного фермера, нарожать ему толстых младенцев и спокойно умереть очередными родами. Героиням песен проще, они запросто умирают от горя или стыда. В действительности человек способен вынести гораздо больше несчастий и страданий, чем может показаться. Когда весь мир наполняется ложью, когда даже любовь кажется мелкой и бессмысленной, — время продолжает идти вперед, человек продолжает жить. Максимум, с чем я могла справляться в этот период, — это лихорадка.

* * *

В июле зачастили дожди. Погода установилась только к концу месяца, и тут же пришла лихорадка. Я тоже свалилась, полежала денек, решила, что все в порядке и встала, чтобы подготовиться к празднику урожая. Лихорадка тут же вернулась и снова уложила меня в постель. Немного придя в себя, я вызвала Гвина, продиктовала ему письма и просмотрела отчеты — урожай есть урожай, здоров ты или болен. В середине августа зашел Бедивер и спросил, как следует рассчитывать кормовое зерно для лошадей на зиму.

Мы не говорили с ним с того самого пира. Гавейн сказал, что Бедивер знает правду. Он ведь сидел рядом с Артуром и заметил трюк с кубком. Они поговорили. Что уж там сказал ему Артур, я не знаю, но теперь мне стыдно было перед ними обоими. Я бы и дальше избегала нашего военачальника, но нам приходилось решать общие вопросы.

Я уже могла сидеть в постели, хотя не выходила пока, опасаясь возвращения жара. Но я оделась и даже потребовала передвинуть постель так, чтобы лучше видеть написанное. За просмотром счетов я и услышала деликатный стук в дверь. После моего разрешения на пороге возник Бедивер. Вот уж кого я не ожидала увидеть! Он постоял, давая глазам привыкнуть к скудному освещению.

— Благородный лорд! — приветствовала я его. Избегать-то я его избегала, но обрадовалась, увидев на пороге моего дома мрачноватого по обыкновению рыцаря. Он не стал смотреть в глаза, и я тут же смутилась, не совсем понимая, как мне вести себя с ним.

Он чуть запоздал с поклоном, смутился еще больше и отвернулся, чтобы прикрыть дверь.

— Моя леди! Прошу простить, что приходится беспокоить вас в нездоровье, но, к сожалению, больше мне помочь никто не может. Мне нужно представлять, на какое количество зерна мы могли бы рассчитывать зимой. Сами понимаете, от этого зависит, сколько лошадей мы сможем прокормить.

— О, конечно, — пробормотала я и стала рыться в отчетах. Мне хотелось, чтобы он ушел. Однако нужных записей я не нашла и попыталась припомнить результаты последних расчетов.

Бедивер заметил мое замешательство и быстро добавил:

— Не беспокойтесь. Ничего срочного нет. Просто я хотел на следующей неделе отправить лишних лошадей на зимние пастбища. Так что ответ мне не нужен обязательно сегодня.

— Полагаю, на две тысячи лошадей хватит, — не очень уверенно сказала я. — Я исхожу из того, что на каждого воина приходится по три лошади. Точно сейчас не отвечу, но завтра обязательно пошлю вам расчеты.

Он кивнул, но вместо того, чтобы проститься, как-то странно посмотрел на меня.

— Да поможет вам Бог, миледи, как можно скорее обрести здоровье. Вас очень не хватает в крепости.

— Да я почти в порядке. — Моя попытка улыбнуться, кажется, не удалась. Бедивер не чужой, обмануть его нелегко. Даже от Артура мне удавалось скрывать порой свое не лучшее состояние, но от пристального взгляда рыцаря худоба и бледность не укрылись. На меня опять навалился стыд за всю ту ложь, которая налипла на меня за последнее время. Но честного ответа он от меня не дождется. Ничего, кроме осуждения не дождаться от него и мне.

— Завтра собиралась встать и выйти, — несколько неосмотрительно заявила я.

— Не стоит торопиться, миледи. От вас действительно многое зависит.

Мы еще помолчали, изучая друг друга. Мне очень хотелось, чтобы он ушел и оставил меня наедине с моими страданиями.

— Наш милорд Артур очень нуждается в вашей помощи, — неожиданно добавил он.

Я поспешно отвернулась. Кротость в его голосе не содержала ни грана презрения, и это меня смутило.

— При чем тут Артур? — спросила я, пытаясь придать словам равнодушный оттенок. Не получилось. Прозвучало довольно горько. Мне явно не хватило самообладания. Я закусила губу, пытаясь сморгнуть непрошенные слезы. После болезни они слишком легко наворачивались на глаза.

Бедивер быстро подошел и взял меня за руку.

— Леди Гвинвифар! — Он встал на колени, чтобы не наклоняться надо мной. — Простите мою самонадеянность, но я должен сказать. Ваш муж любит вас, даже если сейчас он этого не показывает. Мы говорили с ним после высылки Медро, и его отношение к вам мне понятно. Он хотел бы найти слова, чтобы вернуть ваше расположение, но пока не нашел, наверное. Прошу вас, миледи, поговорите с ним, примиритесь. У вас это получится лучше, чем у него, а польза будет всем.

Я отняла руку и ощутила привкус крови во рту — слишком сильно прикусила губу.

— Зачем вы это говорите? Я нарушила все законы, по которым вы с Артуром живете во имя вашей же цели. Я предала вас. Ни перед Артуром, ни перед Богом я не могу раскаяться, потому что до сих пор жалею, что мой план не удался, до сих пор считаю, что место Медро в аду. И как мне помириться с Артуром? Ты ведь тоже презираешь меня! Не смей мне лгать! Я устала от лжи. Лучше бы ты меня ненавидел!

Рыцарь коротко взглянул на меня и опустил голову.

— Миледи, — прошептал он, — да кто я такой, чтобы ненавидеть или презирать вас? Если бы вы совершили во сто крат худшее, я и тогда любил бы вас… — он заставил себя замолчать и сжал покрывало на постели. Я с удивлением коснулась его плеча, он поднял глаза, и от этого взгляда у меня перехватило сердце.

— Не верьте, — продолжал он после паузы, — ваш господин не презирает вас. Он озабочен, потому что любит и ценит, потому что понимает, какая угроза исходит от Мордреда. Ему стыдно за своего сына и за то, что он сам желает ему смерти. Он зол на себя, зол на вас, зол на весь свет. Поверьте, я не стал бы лгать только для того, чтобы доставить вам удовольствие.

Вот теперь слезы хлынули всерьез. В довершение к этому я чихнула, а потом раскашлялась, похоже, вдобавок к лихорадке, простудилась еще. Бедивер протянул мне чистую тряпицу из сложенных возле постели. Я вытерла лицо, отсморкалась и попыталась остановит слезы.

— Простите меня. Я всегда плачу, когда ко мне проявляют доброту. Если Артур и в самом деле чувствует то, что вы говорите, почему он сам мне не скажет? Да, да, я помню, по-вашему, он надеется на какое-то чудо, которое сможет примирить нас. И вы считаете, что это чудо должна совершить я? Господи, неужто мне опять лгать, что я раскаиваюсь, что я так рада, что Медро остался жив? Да этого и в помине нет! — Я посмотрела на рыцаря, но в его глазах не заметила ни тени осуждения, только сострадание.

— Вам надо просто признать, что это было неправильно, миледи. Вы ведь и сами так считаете. Артуру нужны вы, а не доказательства чего бы то ни было.

— Всего-то? Думаете, это так просто? Сказала несколько слов и все исправила? Уж извините, сэр. Ваш совет, как всегда, хорош, он правильный, только последовать ему не получится. Но я благодарю вас, друг мой. Скажите честно, вы сами можете оправдать перед собой, хотя бы, такое преступление, которое я совершила? Даже при том, что вы так добры ко мне?

Лицо Бедивера оставалось напряженным, но глаза вспыхнули и стали очень теплыми. А мне в моих страданиях было так холодно!

— Мне не нужны никакие оправдания. Миледи, вас толкнул на ваш поступок избыток любви. Вы стремились защитить свое королевство, свое детище любой ценой. Чему тут искать оправдание? Конечно, отравить человека — злое дело. Но оправдывать или осуждать вас — увольте! К тому же зло так и не свершилось. А потом я смотрел, смотрел и видел, как вы пытаетесь скрыть свое горе, как оно пожирает вас изнутри. — Он снова взял мою руку и поднес к губам. — Леди Гвинвифар, я знаю, что вы осудили себя, но право осуждать есть только у Бога. Только Он один способен взвесить ваше сердце. А Бог милосерден. Милая леди, будьте милосердны и вы к себе.

— И что? Продолжать жить, как ни в чем не бывало? Спокойно ждать Страшного суда?

— А что еще нам остается? Мы живем со своими грехами. Человек то и дело вынужден совершать выбор между добром и злом. И он его совершает. Однажды я решил, что убивать — это зло, даже в бою. Артур показал мне, что худшее зло — бездействие, особенно когда действие способно спасти что-то ценное, пусть даже ценой убийства. Я подумал и согласился. Но все люди, убитые мной, все еще живут здесь, — он приложил руку к сердцу. — Можно смыть кровь с меча, но с сердца — никогда. Все те, кого я убил ради Империи, ради Света, мертвы точно так же, как если бы я убил их из ненависти или в поединке, только ради того, чтобы доказать, что я лучше владею мечом. Но вы никогда никого не убивали.

Я покачала головой. Его обычная трезвость и рассудительность ушли, сменившись страстью и болью. Он подался вперед, крепко сжимая мою руку и опираясь на обрубок левой руки.

— Это проще, чем вам кажется. Вроде бы и не великое дело, просто начинаешь думать иначе. Ведь если я не убью врага, я позволю ему убить других людей. Да, с меча кровь стереть недолго, но в душе остается рана. Бог это видит. То, что вы сделали — то, что вы собирались сделать — не преступление для Небес, во всяком случае, куда меньшее, чем те, которые совершил я. Я убивал, калечил, оставлял вдов и сирот, обрекая их на голод после смерти кормильцев, я оставлял за собой сожженные поля и разграбленные города — все это сделано моей рукой, вот этой. — Он вытянул вперед руку, покрытую мозолями от меча, копья и поводьев, со шрамами, полученными в боях. Он с таким ужасом и болью смотрел на нее, что у меня едва сердце не разорвалось. Я взяла эту руку и поцеловала. Он воззрился на меня с таким удивлением, словно забыл о моем присутствии, словно никогда раньше не видел меня. Смахнул пальцем слезинку с моих век, погладил выбившуюся прядь, наклонился и поцеловал меня.

В каждую минуту следующего часа я хотела сказать: «Хватит» и не могла. Боже, как же это было хорошо! Я только и делала, что разрешала себе еще одну минутку, только одну, а потом я вернусь к холоду, одиночеству, к тоске по Артуру, к стыду и приближающейся ночи. Не сомневаюсь, Бедивер тоже хотел прекратить это безумие, и тоже не мог. Ни один из нас не произнес ни слова, пока все не закончилось, и мы в изнеможении лежали на постели, прекрасно понимая, что только что предали Артура и все, ради чего жили. Я отвернулась к стене и опять заплакала.

Бедивер приподнялся на локте, погладил меня по волосам и прошептал:

— Тише, тише. Это моя вина. Тише.

— Нет. Моя. О, но почему, почему это случилось с нами?

— Моя леди, моя самая милая леди, я люблю тебя. Всегда любил. Я отказался от тебя, когда понял, что мой господин тоже любит тебя, но я не мог отказаться навсегда. Я так давно этого хотел... Мне нельзя было приходить, ведь я знал, что ты больна, что ты в печали, и все-таки пришел. Это моя вина.

Я резко села и посмотрела на него.

— Теперь неважно, чья тут вина. Артур не должен узнать. Ему будет слишком больно. И мы больше никогда не сделаем этого.

Некоторое время он смотрел на меня, затем отвернулся. Сел, поставил ноги на пол. Застонал.

— Ты права. О Господи! — внутренняя боль скрутила его. Он обхватил свою искалеченную руку. — Что я наделал? Жена милорда в его собственной постели...

— Прекрати! — приказала я. — Больше ничего такого не будет! Ты уедешь куда-нибудь подальше, мы придем в себя и забудем обо всем. Сейчас главное для меня — помириться с Артуром.

Он истово кивнул, все еще сидя спиной ко мне. Серый свет сумерек освещал длинный шрам с правой стороны. У Артура тоже были такие шрамы. У всех всадников были. Это просто. Нельзя нападать и защищаться одновременно.

— Я тоже виновата, — всхлипнула я. — Я тебя люблю. — Слова показались мне самой бессмысленными. — Я люблю Артура, и тебя тоже.

Он протянул руку, пытаясь нащупать сброшенные второпях штаны. Нашел. Встал, постоял возле постели, глядя на меня. Штаны он поддерживал одной рукой, застегнуть пояс не получалось. Расскажи мне кто об этом, я бы посмеялась. Только сейчас мне было не до смеха. Глаза рыцаря казались совсем черными от боли, кожа вокруг рта стянулась горестными складками.

— Иди к Артуру, — попросила я в отчаянии. — Пусть отправит тебя хоть в Малую Британию. Все равно с королем Максеном так и не договорились. Артур должен кого-то послать, а Гавейна он посылать больше не хочет.

— Да, — сказал он через минуту. Голос звучал уже относительно спокойно. — Я знаю Максена, еще с тех пор, как служил его брату, королю Брану. Я могу поговорить с ним. Хотя мой господин не любит, когда меня долго нет, но, в конце концов, могу я повидать свою семью, посмотреть на свои земли? Конечно, он разрешит мне ехать. — Он огляделся в поисках своей туники, поднял ее, натянул через голову одной рукой.

Я встала и помогла ему застегнуть пояс, завязала тесемки туники, стараясь делать такие же узлы, как его слуга. Он покорно ждал, дал мне закончить и аккуратно взял за запястье.

— Гвинвифар... — Он опять говорил своим знакомым тихим голосом, разве что недавние события сделали его немного резче. — Миледи, теперь ты знаешь, что я люблю тебя и опозорен. Я предал своего господина. Между прочим, я не собираюсь раскаиваться, потому что все еще хочу тебя. Но довольно об этом. Если правда о наших отношениях когда-нибудь выйдет наружу, я приму все на себя. Обычная государственная измена. Скорее всего, милорд решит заменить смертный приговор на изгнание. Я смогу это пережить. А вот чего я точно пережить не смогу, так это если пострадаешь ты. Вина моя, здесь не о чем говорить. Клянусь, что твой позор будет для всех стократ хуже, чем мой. Уверен, если когда-нибудь наш грех обнаружится, тебе не удастся совсем избежать наказания, но если ты не станешь брать вину на себя, все может обойтись. Если же ты будешь настаивать, что виновны мы оба, все кончится только хуже. — Я видела, что он делает все возможное, чтобы вернуть свойственное ему спокойствие, но в какой-то момент его усилия рухнули, он привлек меня к себе и еще раз крепко поцеловал.

Я молчала, когда он отпустил меня. Нашла его меч, помогла пристегнуть к поясу, помогла надеть сапоги. Только когда он остановился в дверях, я прошептала: «Да хранит тебя Бог». Он склонил голову и вышел. Я долго смотрела на дверь, потом рухнула на постель. Залезла под одеяло и лежала, дрожа, все вспоминая и вспоминая, и так до самого вечера. А потом заснула.

В тот же вечер Бедивер поговорил с Артуром и через неделю отправился в Малую Британию, несмотря на то, что к тому времени в нем уже жила простуда, полученная от меня. Я не выходила из дома, пока он не уехал. Заодно справилась с болячкой, что заняться делами сбора урожая.

А еще я прилагала все силы, чтобы помириться с Артуром. Видимо, Бедивер был прав, когда говорил, что своими горестями и чувством вины я наказываю нас обоих. Никому от этого лучше не становилось. Через несколько дней после того, как Бедивер уехал, я решила поговорить с Артуром о том, что произошло на пиру.

Я добралась до дома уже в темноте. Артур лежал в постели, но вздрогнул, когда на него упал свет из открытой двери, и стало понятно, что он еще не спит. Но он не повернулся, все также лежал спиной ко мне. Я знала, что его не меньше меня мучает тишина, с некоторых пор установившаяся у нас в доме. Я зажгла лампу, установила ее в подставку рядом с постелью, молча разделась, мечтая только о том, как бы отложить разговор. Погасила лампу. Долго сидела на краю постели, а потом решилась и тронула мужа за плечо. Еще посидела, а потом все-таки выговорила каким-то не своим голосом:

— Знаешь, мне очень, очень жаль. Благодаря тебе, мое злое намерение не свершилось. — Только думала я при этом не о Мордреде, а о Бедивере. Еще совсем недавно он лежал там, где лежит сейчас Артур. О предательстве думала. О том, что случившееся здесь, в доме, похуже, чем происшествие в Зале. Только о том Артур знает, а об этом — нет.

Он повернулся и странно посмотрел на меня — не холодно, а скорее с недоумением. Снял мою руку с плеча и стал внимательно разглядывать мой перстень с печаткой, затем снова посмотрел в глаза. В комнате было темно. Артур вздохнул.

— Мне жаль — снова прошептала я.

— Я знаю, — обреченно ответил он. — Но это уже ничего не изменит. Медро… он сумел нанести нам очень глубокую рану.

— Я только хотела, чтобы его больше не было. Никогда. Хотела убежать от него.

Он поднес мою руку к губам.

— Лань моя белая! Если бы это было возможно! Неужели ты не видишь, что сама попытка сбежать от угрозы тебя унижает? Ты готова была сделать это ради Империи, но Империи это не пошло бы на пользу. К тому же он — мой сын, моя давняя вина.

— Не надо, не говори так! — Я могла только просить. Никакие мои слова ничего не меняли. Трещина между нами не хотела закрываться.

— Тебе холодно, — заботливо сказал он и погладил меня по волосам. — Ложись. Забирайся под одеяло, и спи.

Меня и в самом деле знобило. Под одеялом лучше. И тут, когда я уже устраивалась в тепле, он вдруг обнял меня. Я замерла и лежала, не смея шевельнуться. Начало… чего?

С того самого момента тишина стала уходить из нашего дома. Сбор урожая — время ответственное. Бедивера не было, и нам с Артуром чаще приходилось решать разные вопросы. Мы заново учились доверять друг другу дела Империи: получение дани, снабжение отряда, планы королей. И доверие постепенно восстанавливалось. В конце концов, даже оставаясь вдвоем, мы свободно разговаривали друг с другом и даже смеялись иногда. Последний барьер рухнул в начале декабря, когда Кей вернулся с Оркад и привез известие о смерти Агравейна.

Возможно, нам следовало этого ожидать. Мы давно знали, что Агравейн нездоров, и в глубине души я всегда боялась того, что Медро может натворить на Островах. Тем не менее, новость нас поразила. И случилось это совсем недавно. Кей отплыл с островов в день смерти Агравейна. Добираясь до Эбраука, загнал не одну лошадь. На весь путь у него ушла неделя и еще шесть дней. Прибыл он около полуночи, в холодную декабрьскую субботу, и сразу же ворвался к нам в дом. На улице шел снег, тяжелые мокрые хлопья мешались с дождем. Утром Кей выехал из Каэр-Кери, поменял лошадей в Баддоне, и теперь он выглядел серым от усталости. Артур дал ему сухой плащ и тут же начал разводить огонь в очаге, а я налила рыцарю вина и поставила к огню греться. Прежде чем снять плащ или выпить вина, Кей хрипло выпалил:

— Агравейн мертв. Он убил его. Этот сладкоголосый ублюдок убил своего брата.

Я чуть не выронила кувшин с вином. Артур замер на коленях возле очага, с дровами в руках. Наверное, в очаге потрескивали дрова, вода капала с соломы, какие-то звуки должны были быть, но я могу вспомнить только мертвую тишину. Артур со стуком высыпал дрова на пол, встал, придвинул к огню табурет и жестом пригласил Кея сесть. Кей рухнул на сидение и только потом расстегнул плащ и расправил возле очага сохнуть.

— Когда это случилось? — тихо спросил Артур. — Агравейн ап Лот мертв?

— Да. Тому уже две недели. В то утро его нашли в постели уже холодным. Не было никаких следов. Но накануне вечером они пили с Мордредом, а Мордред — дьявол, он знает, как убивать людей без следов. Не только я так думаю, милорд! Все в отряде думают так же. Собаки эти ирландские воины! Стая дворняг! Они готовы лизать руки любому, кто сильнее их. Еще когда мы только прибыли, они уже заискивали перед Мордредом. Но пока был жив Агравейн, делали это не так явно.

— Значит, теперь отряд подчиняется Медро?

— Ну, я же говорю — собаки! Он ведь и раньше ими командовал, и точно стал бы королем, будь его мать жива, там же все до смерти боялись этой ведьмы! Но любили-то Агравейна. Он — истинный сын своего отца, он сражался рядом с ними! Только Агравейн был уже не тот. — Кей сделал попытку успокоиться, и отчасти это ему удалось. Во всяком случае продолжал он уже не так яростно, но все равно каким-то не своим голосом, жалобным, даже обиженным. — А хуже всего, милорд, то, что смотреть на него было горько. Я увидел совсем не того Агравейна, которого мы знали. Я пытался помочь ему. Вы же, наверное, получили мое второе письмо? Я хотел удержать его, но он все пил и пил, а пьяный не обращал внимания на мои слова. А трезвому ему было все равно. Вот уж никогда бы не подумал, что воин, король и сын короля может так сломаться! Это же мой друг! Сколько раз он прикрывал меня щитом в битве, а теперь я видел напуганного и ни в чем не уверенного человека! И чем кончилось? Отравлен в собственном доме ведьмовским ублюдком! Ну, есть же Бог на Небесах! Мы должны добиться справедливости, мы должны…

— Успокойся, — прервала я его. — Расскажи все от начала до конца, а потом отдохнешь. Ты слишком устал. Вот вино горячее.

Он протянул чашу, и я налила ее до краев. Он сделал небольшой глоток, — вино и в самом деле было горячее, — и стиснул руки. — Да нечего рассказывать. — Теперь голос его звучал просто устало. — Агравейна нашли мертвым на следующее утро после того, как он допоздна просидел с Медро. Я проснулся рано утром и услышал вопли. Потом ко мне пришли люди из королевского клана. Они Мордреда терпеть не могут, но боятся. Так вот, они рассказали о том, что случилось, и помогли добраться до корабля, пока еще день не наступил. Они просили узнать, что вы намерены делать. Я сказал, что убийство уж во всяком случае, вас не обрадует. Они просили передать, что вряд ли смогут помешать Мордреду занять королевский трон, но если вы решите связаться с ними, следует послать сообщение Эогану, корабельному плотнику в северном Пиктленде — наверное, это один из их шпионов. Честно говоря, милорд, я был рад убраться с Острова еще до встречи с Мордредом. А уж теперь, когда он король…

— Ты уверен, что он станет королем? — спросил Артур.

— А кто ему помешает? Если захочет, обязательно станет. А он захочет. Так что, милорд, объявляем войну?

— Нет.

Кей в гневе вскочил с табурета. Артур только посмотрел на него тем самым взглядом, с каким отдавал приказы в бою. А я поняла, что сейчас он делает вовсе не то, что хочет, а то, что считает нужным и важным для будущего Империи. И Кей узнал этот взгляд. Он опустил голову и сел.

— У нас нет ни единого основания для войны, — говорил меж тем Артур. — Не сомневаюсь, Медро устроит брату великолепные похороны, будет его оплакивать, а потом помчится на юг, клясться мне в верности. Нет же никаких доказательств его измены. Даже если я свяжусь с теми, кто тебе помогал, что я им скажу? Они же не хотят выступить против него открыто. А я скажу им: «Убейте его, и будет вам награда»? Да это еще хуже, чем просто отравить его. И толку никакого. Нет. Мы должны подумать, как подготовиться к тому, что он планирует. А в том, что у него есть планы, и планы эти направлены против нас, я уверен. Иди-ка спать, Кей. Мне твоя сила понадобится.

Кей поставил пустую чашу и медленно встал. В дверях он остановился, словно вспомнив что-то. А я тут же поняла, что именно.

— Кей живет в одном доме с Гавейном, — сказала я. — Может, не стоит ему об этом рассказывать на ночь глядя?

— Возможно, вы правы, миледи, — Кей кивнул. — Я хотел с ним поговорить, только не знаю, где его искать…

Дверь внезапно отворилась, и вошел Гавейн. Его лицо казалось очень спокойным, но в первый момент я его не узнала, настолько он выглядел нездешним и отстраненным. Видимо, он долго пробыл под открытым небом — снег таял на волосах, а плащ совсем промок.

— Прошу прощения, — произнес рыцарь слегка грубоватым голосом, кланяясь мне и Артуру, — я проходил мимо. И я слышал достаточно. Дорога у тебя, брат, выдалась нелегкой. Острова далеко. Пойдем спать. Не надо никаких слов. Потом поговорим. Милорд, леди, спокойной ночи. — Он придержал дверь, пропуская Кея. Кей как-то растерянно посмотрел на него, перекрестился, забрал плащ и вышел. Гавейн коротко поклонился нам и последовал за ним. Наступила тишина.

Артур оторвал взгляд от двери, тяжело опустился на табурет, где только что сидел Кей, и уставился в огонь. Я подошла и села рядом с ним на пол. Спустя время, он обнял меня, и я прислонилась головой к его бедру. Потрескивали дрова в очаге, дым щипал глаза.

— Сердце мое, — сказал, наконец, Артур, — а ведь ты, пожалуй, была права.

— Нет. Отравить человека — зло.

— А теперь Мордред отравил своего брата, моего воина.

— Мы же не знаем наверняка. Агравейн давно болел.

— Ты веришь, что это была естественная смерть?

— Нет.

Артур провел рукой по моим волосам и заглянул мне в лицо.

— Мне очень жаль, — проговорил он, с трудом сглатывая. — Но это действительно зло. Если мы поступаем так же, то чем мы лучше наших врагов? Мне больно, Гвинвифар, лань моя белая! И за Агравейна, и за Гавейна, и за всех нас. Видишь, сколько горя досталось тебе? Лучше бы мы никогда не встретились. Тогда бы ты шла по пути добродетели, как по хорошей римской дороге, а сейчас… сейчас мы пробираемся по бездорожью. Мне жаль, моя радость…

И мы обняли друг друга, потому что вокруг нас остались только тишина, темнота и ветер.

Глава пятая

Гавейн любил брата. Известие о смерти близких — и без того огорчительная весть, а если в этой смерти повинен (или может быть повинен) другой твой родич, все становится еще трагичнее. Я вспомнила, как Агравейн сидел за столом с Гавейном в Камланне много лет назад. Они что-то живо обсуждали по-ирландски: золотоволосый Агравейн с горячими голубыми глазами, сердитый, взволнованный чем-то, и Гавейн — само спокойствие, смотревший на брата с терпеливой любовью и легкой иронией. Агравейн всегда радовался подвигам брата и весьма гордился им; Гавейн относился к брату, как к восторженному ребенку, старался оберегать его от вспышек дурного настроения, удерживал от гневных порывов, свойственных Агравейну. Из оброненных кем-то из них слов я узнала, что некогда Гавейн с Мордредом были очень близки, в то время как Агравейн, старший, был настроен против обоих. Я могла только догадываться, о чем теперь думает Гавейн. Он вел себя, как всегда, вежливо отказывался обсуждать с кем бы то ни было свои проблемы, и большую часть времени проводил верхом или за игрой на арфе, о чем-то напряженно размышляя при этом. Но когда от Мордреда пришло письмо, где он оплакивал смерть Аргавейна и обещал, взойдя на трон, принести клятвы верности Артуру, Гавейн попросил, чтобы его отправили на Острова с посольством. Артур подумал и отказал. Рисковать не стоило. Гавейн оставался у нас последним, кому мы доверяли безоговорочно, а в чистоту намерений Мордреда никто, конечно, не верил. Артур просто ответил письмом, что король Оркад может посетить Камланн.

Однако еще не успев получить наше письмо, Мордред отправил еще одно послание, в котором извещал, что надеется приехать в Камланн весной или в начале лета, когда он приведет свое королевство в порядок настолько, чтобы можно было путешествовать спокойно. Артур тут же отправил сообщение Эогану, корабельному мастеру в северном Пиктленде, чтобы тот передал его недовольным правлением нового короля. При этом он выражал соболезнование по поводу гибели Агравейна, тем не менее, поскольку Мордред является племянником Артура, то и принят будет как таковой. Письмо было составлено довольно хитро. С одной стороны, если его перехватят люди Мордреда, ничего предосудительного они там не найдут. С другой стороны, недовольные Мордредом должны были понять, что, если Медро свергнут, репрессий не последует.

Причины отправки Мордреда из Камланна как-то подзабылись. В то время он был всего лишь частным лицом, а теперь ничто не должно было мешать отношениям с важным союзным королевством. Оставалось ждать весны или начала лета, чтобы посмотреть, как сложатся наши отношения теперь, хотя иллюзий ни у кого не возникало.

Зима выдалась какая-то горько-сладкая. Влажная, с большими снегами, перемежавшимися дождями: соломенные крыши Зала и домов потемнели, в комнатах стоял дым, поскольку очаги горел почти постоянно. В семье у нас настало некоторое потепление. Мордред — король у себя в Дун Фионне — это совсем не то же самое, что Мордред — воин в Камланне. Иноземных королей Братство не интересовало, если только они не собирались воевать с нами. Сторонники Медро совсем притихли. Но все равно все шло не так, совсем не так, как в дни войны или в первые годы мира, когда Камланн казался почти новым Римом. Постепенно мы начали понимать, что начали битву, которую весь мир давно уже проиграл, а у нас появился шанс выиграть. Мы сражались не за власть, золото или славу, но за сохранение Света, Империи, знания и справедливости, закона и мира. Сознание этого помогало даже среди невзгод, насилия и горя. Мир успел устояться, зато ненависть и недоверие поселились среди нас. Иногда нам казалось, что мы все еще безгрешны и способны сделать будущее таким, каким оно нам виделось. Мы устраивали пиры в Зале, праздновали Рождество и Новый год. Получалось намного лучше, чем во время войны или сразу после нее: все сверкало, казалось, даже лавки в нижнем Зале светились самоцветами. Талиесин пел о великих делах, совершенных нами и предками; от музыки и меда у мужчин кружились головы; слава прошлого казалась совсем близкой, и всем хотелось соответствовать ей.

Праздники кончались, и тогда Камланн представлялся отдельным от прочего мира, постепенно восходящим к Небесам. В ясные зимние дни, когда землю укрывал толстый снежный покров, я видела за дверью дома заснеженные поля до самого Инис Витрин; наст сверкал под солнечным светом ясным серебром. В крепости носилась детвора, играли в снежки, иногда проезжали воины на лошадях просто ради чистой радости движения, пара от дыхания и комьев снега из-под копыт. В домах у дымных очагов женщины пели за ткацкими станками, мастера работали за верстаками, иногда люди собирались вместе, смеялись и спорили. А я не знала, куда себя деть. Можно было бы присоединиться к любой вечеринке… Не хотелось. Зима — тихое время: урожай собран и заложен на хранение, все учтено и внесено в расходно-приходные книги, дань поступает. Путешествовать трудно, поэтому просителей мало, а послы, прибывшие из других королевств, дожидаются весны, когда море успокоится после зимних штормов, и можно будет вернуться домой. Было время посидеть с Артуром, послушать песни, почитать книги, купленные летом у странствующих торговцев. Да, зима — тихое время, но это спокойствие я ощущала как затишье перед бурей. Тем более, надо пользоваться временной передышкой. Мне казалось, что мы как-нибудь переживем шторм, когда он подойдет к нашим стенам. У нас еще есть силы.

Меня беспокоил Гавейн. Праздники прошли, а он оставался по-прежнему отстраненно-вежливым и сосредоточенным на смерти брата. Немного оживлялся только занимаясь с Гвином.

Мальчик очень хорошо учился в Камланне. Он догнал других ребят из крепости по владению оружием, постепенно они принимали его в свой круг. Он быстро рос, казалось, что любая одежда ему мала, но характер у него не менялся: он по-прежнему ровно и доброжелательно относился ко всем. Не менялся и его высокий голос.

В начале февраля мы с Гвином просматривали в Зале счета за предыдущий месяц. Вошел монах, остановился в дверях и начал высматривать кого-то. Гвин вскочил.

— Это отец Гилл из монастыря Опергелей, рядом с аббатством моей матери! — объяснил он мне, сильно волнуясь. Я-то смотрела на монаха с сомнением — монахи, как правило, бранили Артура, так что в Камланн забредали нечасто, все больше с какими-нибудь жалобами.

— Он, должно быть, привез новости. Привет! Отец Гилл, я здесь!

Гвин писал матери всякий раз, когда находил торговца или путешественника, который собирался отправиться в Гвинед и соглашался отнести письмо. Отказывались редко, ведь письмо было гарантией на ночлег и ужин, — конечно, благодарная мать просто так не отпустит путника. Но сам Гвин получил ответное письмо только однажды, тоже с каким-то случайным путником. Я поняла, что мать мальчика злилась на сына. Тот против ее воли сбежал учиться искусству войны. Наверное, поэтому она и не писала чаще. Но чтобы послать особого человека! Для этого должно было случиться нечто из ряда вон выходящее. Я испугалась за своего секретаря. Монах меж тем приблизился, и я увидела его лицо. Говорят, что хорошие новости бредут на двух ногах, а у плохих есть крылья. К тому же хороших вестей с таким выражением, как у отца Гилла, не передают.

Гвин тоже не оставил без внимания выражение лица монаха и не на шутку обеспокоился.

— Отец Гилл, что-то случилось?

Монах скользнул по мне недоверчивым взглядом, мельком взглянул на Гвина и отвернулся. Был он невысокого роста, светловолосый, простая черная мантия протерта на локтях и заштопана. Казалось, он не хотел говорить.

— Да что случилось-то? — потребовал ответа Гвин. — Мама больна? Скажите же, святой отец!

Монах шмыгнул носом и неожиданно обнял мальчика.

— Дитя мое, — пробормотал он, а затем, заторопившись, словно желая поскорее покончить с неприятной вестью, зачастил: — Гвин, мальчик мой, у меня плохие новости, действительно плохие. Твоя мать... она просила меня поехать сюда. Она заболела, три недели назад слегла с лихорадкой. Сначала она хотела просто повидать тебя… Ты же понимаешь, когда ты ушел, она огорчилась. Ведь ей так хотелось, чтобы ты стал священником. Но потом она сказала, что простила тебя, и что, наверное, действительно лучше, что ты здесь… это ее собственные слова.

— Да что случилось, скажите толком, святой отец! — прервал его Гвин. — Ну, у нее был жар, а потом? Ей лучше?

Отец Гилл жалобно заморгал.

— Она умерла, дитя мое, — сказал, наконец, монах. — Неделю и пять дней назад, в пятницу. Она прислала тебе свое благословение.

Гвин отвернулся, не обращая внимания на мою протянутую руку, и сел на скамью, обхватив голову руками.

— Да, такая вот быстрая лихорадка, — бормотал отец Гилл. — Несколько дней она не спала, а потом, за обедом на Крещение, упала. Мы отнесли ее в постель, а через несколько дней она умерла. Мирно умерла, и письмо написала. Она не хотела задерживаться в этом мире, спешила в другой. Она благословила тебя и пожелала тебе счастья… — монах замолчал, печально глядя на Гвина.

— Где письмо? — сдавленным голосом спросил Гвин.

— Какое? — опешил монах.

Мальчик поднял голову. Глаза лихорадочно блестели, но слез в них не было.

— Письмо. Вы сказали, что она написала мне письмо.

Отец Гилл покраснел.

— Нет-нет, я, наверное, неправильно выразился. То есть она написала письмо, но не вам. Письмо адресовано лорду Гавейну ап Лоту. Ты же писал, что доблестный рыцарь добр к тебе. Вот твоя мама написала письмо, запечатала и отдала мне. Я не знаю, может, там внутри есть еще одно письмо. Надо передать лорду Гавейну, пусть посмотрит…

— А-а, — протянул Гвин. — Лорду Гавейну. Это она, наверное, просит, чтобы он защитил меня. Нет. Я... я не хочу никого сейчас видеть. Моя леди…

— Гвин! — Я потянулась к нему, чтобы обнять, но он отстранился.

— Моя леди, — повторил он, — прошу вас, позаботьтесь об отце Гилле. Пусть будет гостем у нас. Он — хороший человек, не мятежник какой, он известен благочестием в своем монастыре, и всегда был добр ко мне. Святой отец, пожалуйста, давайте потом поговорим… — Он внезапно повернулся и выбежал из Зала.

Отец Гилл посмотрел ему вслед.

— Бедный мальчик, — сказал он, тяжело вздохнув, — бедный сирота. И ведь не пойдешь за ним, не утешишь… он даже маленький не позволял себя утешать.

— Он успокоится и поговорит с вами потом, — сказала я. — Идемте, святой отец, я покажу, где вы сможете отдохнуть. И вас же надо покормить с дороги. Должно быть, утомились после такого путешествия.

— Пожалуй, я действительно устал. Но вот моя бедная лошадь, та точно нуждается в какой-нибудь заботе. Леди, благодарю вас за вашу доброту — извините, не знаю вашего имени…

— Гвинвифар, дочь Огирфана, — представилась я, а когда он вытаращил глаза, улыбнулась. — Это я хочу сказать, что у меня здесь есть право помочь и вам, и вашей лошади. Больше того, распоряжусь, чтобы с ней хорошо обращались.

Он поклонился очень низко.

— Простите меня, благородная королева. Я думал, королевы носят пурпур и золото; хотя сейчас припоминаю, Гвин часто говорил о вас в письмах. Благодарю вашу светлость. Но сначала я должен повидаться с лордом Гавейном ап Лотом. Надо передать ему письмо нашей бедной настоятельницы.

— Мать Гвина была настоятельницей? — удивилась я. — Он никогда не упоминал об этом.

— О, она была прекрасной настоятельницей! Дворянка, мудрая и отважная. Впервые она приехала к нам в Святую Елену четырнадцать лет назад, когда она носила Гвина, родила и осталась у нас, а потом принесла святые обеты. Она уже четыре года как настоятельница, и лучше, чем она, у нас никогда не было. — Он помолчал, вспомнил о поручении и добавил: — Я должен передать письмо от нее лорду Гавейну ап Лоту. Не могли бы вы любезно сказать мне, благороднейшая леди, здесь ли сейчас этот лорд и где мне его искать?

Я сообщила отцу Гиллу, что лорд Гавейн наверняка сейчас тренируется во дворе за конюшнями и взялась проводить его. Все равно надо было отвести его лошадь, которую он оставил привязанной у коновязи перед входом в Зал. Я поручила довольно измученное животное заботам конюхов и уже собралась объяснить отцу Гиллу, где искать благородного лорда, но поняла, что в моих объяснениях нет нужды. Лорд Гавейн по обыкновению метал дротики, отпустив поводья своего сказочного коня, летавшего галопом по тренировочному кругу. Ох, этот конь! Он выделялся среди других лошадей, как лебедь среди стаи гусей. Недаром о нем пелось в сотнях песен. Я помахала рукой Гавейну, чтобы он подошел, когда закончит. Гавейн опустошил свой набор дротиков, развернул коня, мигом оказался рядом с нами и замер возле отца Гилла. Правильно мать Гвина решила написать рыцарю. Он и так немало делал для парнишки, а теперь, если его особо попросит ныне покойная настоятельница, уверена, будет делать еще больше. Только вряд ли подобная забота заменит Гвину мать. Парень совсем молод, горе ему еще в новинку, да и кто может привыкнуть к мысли о смерти, особенно если речь идет о матери. А ведь парень похож на Гавейна: ни тот, ни другой ни за что не примут утешения от других. Так что я просто представила Гавейну отца Гилла, а тот передал рыцарю письмо. Гавейн начал читать послание, отец Гилл смиренно ждал рядом, и никто не ожидал того, что произошло в следующее мгновение. Гавейн поднял коня на дыбы, заставил его развернуться на одних задних копытах и мгновенно умчался.

Мы с отцом Гиллом недоуменно уставились друг на друга. Подобный фортель никак не вязался с обычно вежливым Гавейном. Я только открыла рот, чтобы выразить удивление, а Гавейн, оказавшийся уже довольно далеко, вдруг резко осадил коня, и Цинкалед затанцевал, выгибая шею и дергая удила.

— Моя леди, — крикнул Гавейн, перекрывая нетерпеливое фырканье коня, — где Гвин?

— Лучше оставить его сейчас в покое, — крикнула я в ответ. — Он только что узнал о смерти матери. Вряд ли он захочет говорить сейчас, даже с тобой.

— Ох, Ard Rígh Mor, да знаю я, знаю, но где он? [Сэр Гавейн ругается по-ирландски. Прямое обращение к верховному королю Мору в русском языке выражается ругательством: «Чума побери!» — прим. переводчика.]

— Да в чем дело-то? — потребовала я объяснений, потому что видела: Гавейн взволнован так, как никогда раньше.

Он взмахнул свитком письма.

— Письмо, миледи! Это важно. Ради Бога, скажите, где Гвин?

Честно говоря, я испугалась. Не знала, что и думать. Вдруг в этом письме мать говорила, что так и не простила Гвина? А Гавейн боится, как бы мальчишка от отчаяния не сотворил что-нибудь…

— Ладно. Идем. Он иногда сидит в конюшне.

Гавейн соскочил с лошади, помог мне взобраться в седло и сам сел позади. Одного касания каблуками оказалось достаточно, чтобы Цинкалед вознес нас на холм, оставив внизу других воинов и отца Гилла, глядящих нам вслед.

Мы спешились возле конюшен. Гавейн опять развернул свиток письма и принялся рассматривать его так, словно видел впервые. Белый конь фыркнул и потянулся губами к его волосам, а он рассеянно погладил гладкую шею.

— Все-таки объясни мне, что стряслось? — У меня было время подумать, и я поняла, что ничего особо страшного не произошло.

— Это письмо... миледи, я рад, что вы тут со мной. — Он уже не так волновался, но все равно выглядел совершенно растерянным. — Не знаю, вдруг он меня возненавидит? И я не знаю, насколько все это правда… Так где Гвин?

Я повела коня к его стойлу. Рыцарь шел за мной, так и сжимая в руке письмо. Цинкалед обычно стоял немного отдельно от других лошадей, у самой задней стены конюшни. Заведя коня в стойло, я вышла и прикрыла загородку. Гавейн смотрел на меня с ожиданием.

— Гвин иногда приходит сюда, — вполголоса сказала я. — Пару раз его находили на сеновале, когда он мне был нужен. Гвин! Гвин, ты здесь?

Где-то наверху зашуршало сено.

— Спускайся! Нам надо поговорить, — громко сказал Гавейн.

Еще один длинный шорох, и вот Гвин уже стоит рядом с нами у подножия лестницы. Глаза красные и припухшие. Смотрит с безмолвной обидой. Я немного успокоилась.

— Миледи, благородный лорд, — с трудом выговорил парень, — позвольте мне побыть сейчас одному. Мне, правда, нужно…

Гавейн смотрел на него, как зачарованный.

— Гвин, — торопливо заговорил он, — Гвин, мальчик мой, посмотри. Это письмо… — он сделал шаг вперед, протягивая ему пергамент.

— Да знаю я, — махнул рукой Гвин. — Небось, просит защитить меня? Простите, господин, я помню, что я всего лишь ублюдок. Да, я писал маме, что вы так добры ко мне, как я не заслуживаю, ну, вот она и подумала, должно быть, что вы не будете возражать. Мама же… Ей кажется, что если кто-то важный меня не защитит, то я тут пропаду совсем. Так ведь? Матери всегда об этом думают.

Гавейн вдруг мучительно покраснел.

— Да, да, конечно, она… Гвин, как звали твою мать?

— Элидан. Разве она не подписала письмо? Она... была... игуменьей аббатства Святой Елены.

Вот теперь дыхание перехватило у меня. Я, наконец, поняла, что происходит.

Длинные пальцы Гавейна скомкали письмо. Он на мгновение прикрыл глаза. Посмотрел на свою руку, снова аккуратно разгладил пергамент.

— И она пришла с севера, — прошептал он.

— Ну да, она так говорила.

— Господи! — сдавленным голосом проговорил Гавейн. — Дочь короля Кау, сестра короля Брана из Эбраука! Я же знал, что она в аббатстве в Гвинеде. Я же был там, просил у нее прощения, но она меня так и не простила тогда. Слушай, так ведь я и тебя видел! Только не знал, что ты ее сын. Зачем ты сказал мне, что твоя мать живет в Эльмете?

Гвин недоверчиво посмотрел на рыцаря.

— Ну, вы же знаете, монастыри в Гвинеде сплошь мятежные, вот я и не хотел, чтобы люди знали… А почему вы сказали, что мама была сестрой короля?

— Потому что она ей и была. Тогда, давно, я… знал ее. И вот она написала. Уже перед смертью. Она пишет, что прощает меня. Пишет, что сожалеет о той боли, что доставила мне. Мне! Который солгал ей и убил ее брата! И она пишет о сыне, о тебе, значит. Я же не знал! Гвин, я не знал, что у нее есть сын! Ты должен знать... Я когда-то любил твою маму. Не имел права, но любил! Меня отправили послом к королю Брану, а я соблазнил его сестру. А потом… потом, когда король Бран поднял мятеж, я поклялся ей, что не причиню ему вреда, и все-таки убил его. Я просил ее выйти за меня замуж, но после такого она прогнала меня. Но она никогда не говорила мне, что у нас есть сын. Гвин! Я — твой отец. Ты сможешь простить меня когда-нибудь? — Рыцарь вдруг пал на колено и поднял руки над головой, словно защищаясь от какой-то беды с неба.

— Господин! Не надо! — воскликнул Гвин. Подбежал к Гавейну и попытался поднять его на ноги. — Не вам стоять передо мной так, благородный лорд!

Гавейн покачал головой и остался в той же позе.

— Сын! У тебя есть право простить или осудить меня.

Гвин отступил на шаг, отчаянно моргая, а затем сказал новым спокойным голосом:

— Дайте мне взглянуть на это письмо.

Гавейн протянул ему пергамент. Мальчик встал так, чтобы свет из открытой двери конюшни падал на письмо и тихим, ясным голосом прочитал:

«Элидан, дочь Кау и игуменья аббатства Святой Елены, Гавейну ап Лоту. Я умираю. Раньше жизнь казалась мне иногда прекрасной, теперь не так. Для Бога мое происхождение не имеет значения. Важно другое. Я была сильной, настолько сильной, что позволяла себе быть беспощадной. Я была не права. Я прощаю тебя за то, что ты поступил со мной несправедливо; и прошу прощения за ту боль, которую я причинила тебе. Теперь я вижу, что нужно было сделать это раньше и выйти за тебя замуж, как ты просил. Но мы живем в плохом мире, в неправильном мире, и я думала, что счастье с тобой здесь невозможно. Я любила тебя. И теперь, уходя, оставляю тебе нашего сына. Его окрестили в твою честь, нарекли Гвальхавед [Если имя сэра Гавейна на ирландский лад — Гвальхмаи — «майский ястреб», то имя, данное леди Элидан своему сыну, означает «летний ястреб» — прим. переводчика.], но всю жизнь его звали Гвин. Я хотела, чтобы он стал священником, но Судьба сильнее меня. Прошел уже год с тех пор, как он отправился в Камланн и, как я знаю из его писем, встретил тебя и полюбил...»

Гвин запнулся, покраснел, но продолжил читать:

«Прошу, позаботься о нем. Клянусь Богом, с которым скоро встречусь, что это твой сын, рожденный мной от тебя, и никто другой. Судьбе была угодна ваша встреча, и я рада этому, рада тому, что у него есть отец, что он знает, кто его отец. Да пребудет с вами обоими Бог. Я любила вас обоих. Прощайте».

Мальчик опустил письмо и снова посмотрел на Гавейна.

— Ты — мой отец? — страстно и все еще не веря, спросил он.

Гавейн кивнул.

— Но ты… ты, правда, любил ее?

Впервые на моей памяти я видела у Гавейна такое открытое, беспомощное лицо. В глазах рыцаря плескалась боль.

— Я любил ее, — глухо произнес он. — Когда мы встретились, я еще не знал, как сильно я ее люблю. А теперь… — он замолчал.

Гвин снова посмотрел на письмо. Он закусил губу и начал сворачивать свиток. Получилось не сразу. Руки дрожали.

— Я и мечтать не мог, что у меня такой отец. Я знал, ну, давно догадывался, что она любит… того, кто был моим отцом. Я помню, еще когда я был совсем маленьким, она говорила о нем очень плохо, но иногда плакала по ночам, и другие сестры шептались об этом и говорили, что она все еще любит. Но она никогда ничего не рассказывала мне, даже когда я стал старше и спрашивал ее. Я никак не мог понять, как можно бросить такую… такого человека. А ты не женился на ней. Почему?

— Она не могла выйти замуж за убийцу своего брата. Я предлагал, я просил, я умолял, но она сказала, что убьет себя, если я снова подойду к ней. А о тебе я не знал. Не догадывался даже. — Рыцарь надолго замолчал. — Ради всего святого, скажи, ты сможешь меня простить?

— Тебе я мог бы простить все, — Гвин смотрел растерянно. — Даже если бы ты не любил ее по-настоящему, даже если бы ты действительно обидел ее. Я много раз думал, что ты похож на Святого Михаила, топчущего дракона. Неужели ты не видел? Только… мама умерла, а меня там не было. Я бросил ее, хотел стать воином, а она, вот видишь, благословляет и прощает меня. Только мне она ничего не сказала. А тебе написала. Потому что... потому что ты — это ты... — мальчик замолчал, тяжело дыша и пытаясь сдержать рыдания.

Гавейн бросился к нему, и Гвин, наконец, заплакал, приникнув к его груди. Гавейн тоже плакал. Я, наконец, опомнилась, отвернулась и быстро ушла. Мир вокруг расплывался, всё как-то выцвело. Я подняла руку к лицу и обнаружила, что тоже плачу. Это было прекрасно, это было ужасно. У Гавейна есть сын, а я… я бесплодна.

* * *

Гавейн торопился изменить положение Гвина. К сожалению, собственный клан не очень-то его поддерживал. Пока королем на Островах был Агравейн, никто не вспоминал о старом законе, касавшемся убийства родичей. Однако теперь новый король Мордред мог вспомнить о нем в любой момент. Пока, правда, ничего не происходило. Но Гавейн понимал: стоит ему попытаться дать сыну королевский статус, как сам он рискует потерять свой собственный. Женат он не был, а значит, по законам Империи, мог просто объявить Гвина законным наследником. Тогда мальчик не только обретал законного отца, но и становился внучатым племянником Артура.

Уже через несколько дней после получения письма Гавейн на пиру по всем правилам представил Гвина Артуру. Он прилюдно поклялся в том, что это его сын, нареченный матерью Гвальхаведом. Мать мальчика — леди Элидан, дочь короля Кау. Гавейн просил Императора признать Гвина его законным сыном и наследником. Артур спросил, нет ли у кого возражений против слов Гавейна, не дождался ответа, и предложил Братству засвидетельствовать, что отныне Гвальхавед, сын Гавейна, считается дворянином, а он, Артур, признает его своим родственником. В соответствии с ритуалом, Верховный Король отстриг Гвину прядь волос, как это сделал бы крестный отец, а затем повелел мальчику сесть рядом с отцом за высокий стол. Отец и сын заняли свои места под приветственные крики друзей Гавейна, и я обнесла вином сидящих за высоким столом. Артур на протяжении всей церемонии улыбался, я — тоже, но Гвин выглядел очень серьезно. Гавейн казался спокойным, но смотрел на Гвина так, словно перед ним был мальчик из Народа Холмов, способный исчезнуть при первом крике петуха. Гвин глотнул вина и закашлялся. Не привык. Покраснев, он отставил кубок, но заметив наши улыбки, внезапно улыбнулся в ответ. Лицо парнишки осветилось чистой радостью. Он встал и поднял кубок за нас с Артуром.

— Вот сын, какого желал бы любой мужчина, — сказал мне Артур поздно ночью, уже дома. — Что ж, Гавейну повезло.

— Пожалуй, — кивнула я, сидя у огня и распуская волосы. — А мне теперь что делать без помощи Гвина?

— Не в помощи дело, — Артур рассмеялся. — А то я не вижу, что ты тоже привязалась к парню, и будешь скучать без него. Другого помощника мы тебе найдем, это не трудно, а вот другого такого мальчишку найти будет трудновато.

Я замерла с гребнем в руке. Посмотрела на него внимательно. Седых волос оказалось совсем немного, но они были. Да, такого мальчишку найти совсем не просто. Наверное, для мужчины ребенок, потерянный на шестом месяце, и не ребенок вовсе. Но я-то помнила, как мой сын двигался у меня под сердцем! Это настоящее воспоминание, и настоящий ребенок. Но Артур тогда ушел в поход с отрядом. Конечно, он вернулся, как только смог, утешал меня, совсем больную, но я видела, что до него просто не дошло, чего он лишился. А понимает ли он сейчас?

— Артур, ты не думал о том, чтобы взять другую жену?

— А что, моя жена уже умерла, моя белая лань? — Он улыбнулся мне. — Мне казалось, что я замечу такое событие.

— Я не шучу. Людей разделяет не только смерть. Может, Церковь и не одобряет наших обычаев и законов, но они есть. Многие дворяне разводятся. А ты еще не стар, вполне можешь завести ребенка.

Вот теперь он не улыбался. Вскочил, подошел, взял меня за плечи и всмотрелся в лицо.

— Ты — умная женщина. Просто так спрашивать не станешь. Хочешь развестись со мной?

Я не могла смотреть ему в глаза так же честно, как смотрел он. Пришлось перевести взгляд на руки. Тринадцать лет связывали нас, тринадцать лет привычки, доверия, тысячи мелочей, обрывки воспоминаний, угаданные мысли, желания, мечты.

— Нет, конечно, — ответила я. — Но если раньше была хоть какая-то надежда, что я смогу родить сына, то теперь ее не осталось совсем. А наследник тебе нужен. Вот я и подумала о другой женщине, о такой, которая сможет сделать то, чего не могу я.

— А что с тобой делать? Допустим, твое место займет другая женщина. Что станет с крепостью? Ты же не думаешь, что это я ей управляю? Нет, здесь правишь ты. Богом клянусь, никто не служит мне лучше и вернее, чем ты. И вот, я отправляю тебя куда-нибудь подальше, и вся Британия называет меня самым неблагодарным королем в истории, а мои люди разбегаются кто куда, искать себе другого лорда, который умеет ценить преданность получше меня.

— Ничего этого не случилось бы, разведись ты со мной.

— Возможно, женщины так и посчитали бы. Но не я. Гвинвифар, мне не нужна другая женщина. Я никого не любил с тех пор, как впервые встретил тебя. Ты позволила бы мне жениться на какой-нибудь пустоголовой королевской дочке семнадцати лет от роду, и жить с ней? А ты куда? В монастырь? Выйдешь замуж за одного из моих людей? Да я любого из них убью, стоит ему заявить на тебя права! — Он опять улыбался, опять переводил разговор в шутку.

Я внезапно подумала о Бедивере и вздрогнула.

— Но тебе нужен наследник. Не ради нас, ради королевства, ради Империи.

— Нет, моя белая лань. Не нужен мне наследник. Может, я и хотел бы, чтобы у нас были дети, твои дети, но без них лучше. Я — узурпатор, я захватил трон, и пусть мое бесправное правление умрет вместе со мной. Это будет только справедливо. — Я хотела возразить, но он крепко поцеловал меня, не позволив говорить. — Когда я умру, на трон Империи взойдет кто-то из королевского клана, кто-то, у кого будут для этого все права. Сейчас я могу назначить своим преемником любого в пределах четырех поколений императорского клана, и, если не ошибусь слишком сильно, все его признают законным. А в Братстве такие найдутся. Тот же Герейнт ап Эрбин или Констанс. Не забывай, Мэлгун Гвинедский тоже претендует на трон…

— Мэлгун! Ты шутишь?!

— Ну ладно, какой из Мэлгуна император? — Он засмеялся. — Он и Гвинедом-то управляет кое-как. Отдавать Империю в его руки — полная глупость. Другие, правда, тоже не слишком годятся. Власть не для них. Но вот теперь… Я уже думал об этом. Гавейн объявил Гвина законным сыном, значит, Гвин теперь принадлежит к королевскому клану. Он ведет происхождение от моего отца Утера Пендрагона. Да, Моргауза вышла замуж за короля из другого клана, но Гвин — не член королевского клана Оркад. — Он отпустил мои плечи и встал, его глаза горели от возбуждения. — Да, моя мать не была дворянкой, но мать Гвина была дочерью Кау из королевского клана Эбраука. Это, знаешь ли, очень полезно! Враждебное отношение Эбраука к нам теперь точно ослабеет. — Артур принялся расхаживать по комнате. — Гвин — монастырский ублюдок. Как и я. Да только мой отец не мог признать меня законным сыном, у него ведь были и другие, действительно законные. Люди скоро забудут, что у внука Кау, правнука Утера Пендрагона, что-то не в порядке с рождением. Значит, если мы принимаем его на законных основаниях в королевский клан Британии, у него появляются очень хорошие шансы наследования. Мало кто может их оспорить. Ты же знаешь, что император Август — внучатый племянник Юлия Цезаря? — задал он неожиданный вопрос. — То есть он был в таком же положении, как Гвин сейчас по отношению ко мне. Однако, это все пустые мечты… пока. — Он вернулся ко мне, поднял на ноги и прижал к себе. Я давно не видела его таким полным надежд, думающим о будущем Империи без скорби и опасений. И я ощутила, как надежда поднимается и в моем сердце, как слабенький колокольчик, расталкивающий тяжелую землю по весне. — Будущее подождет. Хотя бы до завтра, — проговорил Артур, зарывшись в мои волосы. — И перестань болтать глупости про всяких других жен.

* * *

В марте того же года Гвину исполнилось четырнадцать. Ему на законных основаниях вручили оружие — и уж, конечно, это было лучшее оружие, которое смог найти Гавейн. Гвин принес Артуру Тройную клятву верности. Он переехал в дом, который Гавейн делил с Кеем. Места там хватало. Кей, поначалу достававший мальчишку своим острым языком, признался мне, что теперь они с парнем «хорошо поладили». Одной заботой меньше. Напряжение в Братстве, возникшее по вине Мордреда, спадало на протяжении всей зимы, и все чувствовали себя гораздо спокойнее. Слухи вокруг Гавейна утихли, для них просто не осталось оснований. Никому не хотелось клеветать на того, кто так очевидно счастлив. А Гавейн просто лучился счастьем, достаточно было взглянуть на него, когда он скачет по кругу в тренировочном загоне на своем дивном коне. У него был сын, плод его истинной любви к Элидан, простившей ему старые грехи. А ведь они мучили его многие годы! Теперь у рыцаря появилась цель в жизни, не все же заниматься только битвами и переговорами. Гвин, в свою очередь, свыкнувшись, наконец, с мыслью об отце, невероятно гордился им. У них было много общего, так что не осталось никаких препятствий для взаимной любви и восхищения. Теперь они часто бывали вместе. Вместе выводили лошадей на тренировочный круг, Гавейн — своего великолепного белого коня, Гвин — чалую кобылу, подарок Гавейна. Бывало, они уезжали далеко в холмы, говорили о книгах и битвах, о чужих землях и старых или новых песнях. Гвин быстро освоил арфу и теперь пытался выучить ирландский язык. У него получалось, правда, до письменности дело еще не дошло. А вот ирландские песни он уже распевал вовсю, и очень хотел посмотреть другие земли, в которых довелось побывать его отцу.

— В следующий раз, когда я поеду куда-нибудь послом, поедешь со мной, — пообещал ему Гавейн. — Может быть, в Галлию. Бедивер пробыл там всю зиму, да только я сомневаюсь, что ему удалось решить все проблемы.

Мы не получали вестей от Бедивера с декабря до апреля. Зима стояла суровая, и торговцы не решались рисковать кораблями в бурном море. В конце сентября от него пришло сообщение о благополучном прибытии в крепость Максена; и еще одно в начале декабря. Рыцарь сообщал, что ему удалось решить некоторые вопросы, но, как и ожидалось, появились новые. Весной море успокоилось. Пришло еще одно письмо, только написано оно было вскоре после того, декабрьского. И в нем уже были новости похуже. Максен уперся и требовал, чтобы Бедивер нарушил клятву верности Артуру и остался в Малой Британии, возглавив войска Максена.

* * *

«Я отказался от подобного предложения, — писал Бедивер. — Король разгневался, назвал меня предателем. Дескать, здесь моя родина, а там — чужбина. Он не хочет и слышать о единстве Империи. По его мнению, Империя мертва и пусть остается такой и дальше. Он так разъярился, что я почел за благо провести зиму в поместьях моей семьи на юго-востоке. Завтра туда и отправлюсь. В Британию вернусь весной, как только позволят дороги и ветры — если вы не пожелаете иного, милорд. Но я не вижу смысла оставаться. Переговоры с Максеном бессмысленны».

* * *

Артур согласился со своим советником и подписал приказ о возвращении. Бедивер вернулся в Камланн в мае. Я думала, что все наши отношения остались в прошлом, но оказалось, что это не так.

Был чудесный весенний полдень. Я вошла в Зал с каким-то делом и застала толпу, громко приветствовавшую нашего военачальника. Там стоял и Артур, сжимавший единственную руку Бедивера. Сам рыцарь выглядел измученным и несчастным. Пока он отсутствовал, я иногда скучала по нему, но думала, что наша губительная любовь умерла, а скучаю я просто по старому другу, который давно в отъезде. Однако стоило мне войти, как он сразу что-то почувствовал и поднял глаза, пытаясь отыскать меня поверх голов собравшихся. Наши глаза встретились. Он не улыбнулся, но что-то произошло, будто лопнула перетянутая струна арфы. Сердце мое пропустило удар, а то и два, и я с ужасом поняла, что ничего не кончилось, что я все еще привязана к нему, и что он не забыл меня и хочет чего-то большего, чем один единственный взгляд. С этого момента мне опять пришлось избегать его.

В начале июня мы отправили Гавейна с Гвином в Малую Британию. Пришлось отправить. Максен ввел слишком высокие тарифы на экспорт вина. Тут же посыпались жалобы от торговцев и дворян, которых снабжали торговцы. Расцвела контрабанда. Кое-кого из контрабандистов поймал и казнил Максен, и теперь их кланы осаждали нас прошениями о мести, справедливости и вире за кровь. Были люди, бежавшие от нашего правосудия в Малую Британию, и неплохо там устроившиеся. А по предыдущим договоренностям их следовало выдать нам. Опять петиции. Так что Гавейн и Гвин везли с собой самые жесткие предписания: в случае невыполнения наших требований — торговая блокада и предоставление убежища всем беглецам-бретонцам.

Сопровождал их Рис, слуга Гавейна. Не очень-то ему хотелось расставаться с женой и детьми. Мы с ним собирали припасы в дорогу, и слуга ворчал, что не так уж и нужен Гавейну в этом путешествии.

— С ним же сын будет, — говорил он мне, — присмотрит за отцом. Уж во всяком случае, позаботится, чтобы с лордом хорошо обращались. А милорд, в свою очередь, будет заботиться о сыне. Ну и прекрасно они бы без меня обошлись. — Рис усмехнулся и добавил: — Я-то этого парнишку знаю куда дольше, чем господин. Вот бы он удивился, расскажи я ему.

Рис, как ни странно, давно знал о Гвине от самой леди Элидан. Но она взяла с него клятву, что он ни словом не обмолвится о сыне своему господину.

— Я бы, может, и рассказал теперь, — бормотал он, укладывая дорожные сумки, — да смысла нет. Сами узнают.

— А я думаю, ты им обоим понадобишься, — высказала я свое мнение. — Максен для Гавейна палец о палец не ударит. Он и для Бедивера не очень старался. Так что слуга им обязательно понадобится. Нужен же человек, которому доверять можно.

— Ваша правда, миледи, — Рис вздохнул и провел рукой по волосам. — Да я не против. Эйвлин рожать собралась в октябре, ну и конечно хотела, чтобы я под рукой был. Милорд непременно отправит меня обратно пораньше, если переговоры затянутся, как в прошлый раз, только лучше бы и вовсе не ездить. Нам ведь здорово повезло с двумя здоровыми детьми, да и Эйвлин сейчас в порядке, а все-таки боязно. Хотя я всегда знал, что если пойду к господину в слуги, ездить придется много, так что теперь поздно жаловаться. А там, глядишь, и вопросы уладятся.

Не уладились. Под угрозой торговой блокады Максен тариф отменил, но виру за казненных контрабандистов выплачивать категорически отказался. А про тех, кто скрылся от нашего правосудия, он как будто и слыхом не слыхал. После обмена письмами наши послы вернулись посовещаться, и вновь отплыли, но переговоры, судя по всему, затягивались: как обычно, Максен, уступив в одном, тут же нашел пять новых причин для раздора с нами. Только к сентябрю удалось кое-как договориться, причем договоренности не устраивали ни нас, ни Максена. Послы вернулись. По-хорошему, вскорости следовало бы послать их обратно, но стало не до того.

Еще весной Мордред написал, что откладывает визит в Камланн до решения некоторых домашних дел, требующих его присутствия. Примерно в то же время недовольные члены королевского клана сообщили, что Мордред подозревает их в неверности, и они опасаются за свои жизни. Они спрашивали, предоставит ли Артур им убежище, и могут ли они рассчитывать на правосудие в споре с Медро. Артур написал, что готов рассмотреть их дело, но пока не может обещать предоставить убежище. Наше письмо не успело дойти до них, а мы уже получили известие, что пять членов королевского клана и около двадцати других представителей различных благородных кланов Островов были обвинены в заговоре против короля. Пятерых изгнали, а два десятка казнили. Пятеро изгнанников со своими слугами отплыли с Оркад на двадцативесельном тяжело груженом карраге, но едва они скрылись из виду, на море поднялся сильный шторм, и корабль потерпел крушение на скалах северного Пиктленда. Все пассажиры, кроме одного, погибли. Этот человек был одним из тех пяти. Звали его Диуран Мак Бренейн, бывший военачальник короля Лота. Гавейн помнил его, как разумного и справедливого человека, радеющего за благополучие клана. Во время шторма он держался за киль разбитого корабля до тех пор, пока его не выбросило на берег. Он добрался до верфей Эогана, откуда ранее отправлял сообщения Артуру. Здесь он устроился работать счетоводом и сумел отправить Артуру на редкость безграмотную записку, явно написанную не его рукой. В ней содержались обвинения против Мордреда: в убийстве Агравейна и остальных на корабле с помощью колдовства. Мак Бренейн умолял Артура оказать ему помощь и поддержать островитян, готовых «выкупить острова Эрценди у сына Йфферна».

Артур отправил на север курьера с небольшим количеством золота, чтобы поддержать человека в нужде, и письмом, где осторожно приглашал Диурана в Камланн, если он готов отвечать по своему делу перед другими королями Британии. Однако курьер вернулся все с тем же золотом и с нашим нераспечатанным письмом. К сему прилагалась записка, сообщавшая о смерти Диурана от лихорадки за неделю до прибытия курьера. Писал, судя по всему, тот же человек, который составлял предыдущее послание.

— Я предлагал ему золото, — рассказывал наш человек, — он же заплатил за похороны Диурана из собственных средств. Однако он отказался. Такой странный маленький человек.

«Домашние дела» Медро, по-видимому, на этом не кончились. Он снова отложил свой визит и казнил еще одну группу дворян. Затем объявил войну некоторым Западным островам, подвластным королю Лоту. Во время правления Агравейна они вышли из состава королевства и попросили защиты у короля Далриады. Медро привел к их берегам огромный флот и в результате несколько коротких ожесточенных боев вышел победителем. Энгус из Далриады, поначалу обещавший помощь, не стал вмешиваться. Формально Мордред являлся союзником Артура, и Энгус посчитал, что Западные острова не стоят риска войны с крупными королевствами Британии. Мордред действовал решительно и без тени милосердия. Отстранил от власти правящие кланы, казнил их мужчин, женщин передал новым кланам, назначив их самолично. Он заявил, что прежние правители виновны в измене Агравейну и ему, Мордреду.

Успешный и быстрый военный поход значительно поднял авторитет Мордреда на Оркадах. Его люди восхищались военным мастерством короля и были рады вернуть Западные острова, изрядно напугав соседей. В августе он снова написал нам, сказав, что теперь, наконец, освободился и собирается отправиться в путь в сентябре. Правда, сначала он должен вернуться в Дун Фионн и привести крепость в порядок. Письмо было отправлено с верфей Эогана в северном Пиктленде. К посланию прилагалась записка, изрядно нас встревожившая.

«Проблемы, порожденные небрежностью правления бедного Агравейна, имели далеко идущие последствия, — писал Мордред. — Здесь, на верфи, ко мне доставили некоего Падрейга Мак Фебейла, вероятно, единственного человека в Пиктленде, обученного письму. Однако свои умения он применял не самым лучшим образом. Допросив его, я выяснил, что он не только помогал моим врагам, но в свое время бежал из монастыря в Эрине, совершив какое-то преступление. Менять убеждения он отказался. Я казнил его. Зачем я вам об этом рассказываю? Просто для примера, чтобы вы поняли мое положение и не сетовали за долгую задержку с принесением вам клятвы верности».

Я пожалела этого неизвестного мне Мак Фебейла. Без сомнения это был тот самый «маленький странный человек», о котором рассказывал наш курьер. Это от него мы узнавали вести с Оркад. Он записывал слова мятежных дворян своей безграмотной латынью. Это он оплатил похороны спасшегося во время кораблекрушения Диурана. Сам изгнанник, он нашел возможность поддержать другого изгнанника, а потом и похоронить его, и даже не взял предложенного золота. Я хорошо представляла, как его притащили к Мордреду, как он допрашивал его со своей холодной презрительной улыбкой и, наконец, отправил на казнь только для того, чтобы показать нам, что знает о наших симпатиях.

— Да, моя мать правила таким же образом, — угрюмо прокомментировал письмо Гавейн, когда вернулся из Галлии. — Стоило отцу отправиться в поход, как тамошние лорды начинали роптать. Они находили правление отца слишком тяжелым. Тогда мать быстро усмиряла их. Ее боялись. Больше, чем Мордреда. Она была намного опытнее. — Он снова взглянул на письмо брата и нахмурился. — Уверен, проблемы Медро на этом не закончатся.

А я подумала, что так же будет с нашими проблемами.

Глава шестая

В начале октября два корабля Мордреда вошли в Каэр-Гвент. Всего на них находилось не более пятидесяти человек. Поскольку он прибыл с миром и по приглашению императора, Кинир, лорд Каэр-Гвента, оказал ему гостеприимство. Мордред уведомил Артура о своем прибытии и запросил сопровождение до Камланна, чтобы, как он выразился, не беспокоить местных своим отрядом. Артур сам отправился на запад, чтобы сопроводить Мордреда в крепость. С ним было пятьдесят воинов. В крепости остались я и Бедивер.

Избегать встреч с Бедивером стало не просто еще до ухода Артура. По возвращению из Галлии рыцарь, понимая мое состояние, тоже старался не попадаться мне на глаза, но в крепости это оказалось не так-то легко сделать. К осени я поняла, что нам придется поговорить. При встрече я упрекнула его в том, что он не хочет помочь мне, держась поодаль. Он отвернулся и едва слышно прошептал:

— Я не хочу. — Посмотрел мне в глаза и продолжил с мукой: — Это выше моих сил.

Мне стало стыдно. Бедивер — человек очень серьезный, любить его непросто, но в том, что он верен однажды обретенному чувству, можно не сомневаться. Он явно страдал, страдал так же, как герои в песнях, хотя в жизни многие мужчины легче переносят любовные проблемы. Но Бедиверу действительно было худо. Из Малой Британии он вернулся измученным, да так и не пришел в себя. С Артуром он теперь уже не мог говорить так, как раньше. Конечно, Артур сразу это заметил. Такое поведение старого друга озадачило мужа.

— Не понимаю, что стряслось с Бедивером, — признался он мне однажды ночью. — Он вернулся из Галлии мрачным, молчит все время, как мраморная колонна. Может, он думает, что я недоволен тем, что его переговоры ничего не дали? Или переживает, что Максен осмелился предложить ему предательство? Почему-то он не хочет говорить о том, что его гнетет.

Я ничего не ответила. Понятно, что Бедивер ощущал вину перед Артуром. Я даже допускала, что он испытывает муки ревности. Но что я могла объяснить мужу? Каждый раз, когда я видела Бедивера, мне вспоминался тот сладкий и ужасный день, а иногда я лежала без сна по ночам, слушая тихое дыхание Артура рядом со мной, и едва не корчась от боли и стыда. Иногда на пиру мы встречались взглядами и в тот же миг понимали, куда поворачивают наши мысли. Кровь приливала к щекам, я отворачивалась, делала вид, что увлечена разговором с каким-нибудь случайным собеседником, но продолжала внутренним взором видеть дорого мне человека; от него словно исходил яркий свет, а все прочее погружалось в тень. Поэтому я старалась встречаться с ним только на людях. И не могла не испугаться, когда Артур решил ехать встречать Мордреда. Я пыталась убедить мужа послать в Каэр-Гвент Бедивера.

— Зачем ты кидаешься ему навстречу, словно воин на поле боя? — спросила я. — Ты же Император, а он — всего лишь правитель нескольких жалких островков на краю света. Официально он — твой союзник, именно так, а не наоборот. За тобой сила. Вот и дай ему это почувствовать сразу же. Пусть он идет к тебе. И для всех остальных это будет наглядным уроком.

Артур стоял спиной ко мне, в проеме открытой двери и смотрел на запад, поглаживая рукоять своего меча.

— Зачем мне делать вид, что Мордред — мой союзник, когда всем известно, что на самом деле он — мой конкурент, претендующий на трон Империи? — с горечью ответил он. — Пусть и он сам, и все Братство, да и вся Британия видят нас рядом и сравнивают. Пусть поймут, что перед ними выбор. Кроме того, я хочу посмотреть, как он будет вести себя с моими людьми. Возможно, Киниру из Каэр-Гвента он уже успел рассказать свою историю. Вот и посмотрю, что думает об этом Кинир.

— Если знает Кинир, значит, скоро узнаем и мы. Мне кажется, что твоя поездка способна только навредить.

— Нет уж! Хочу посмотреть своими глазами. Ради всего святого, с какой стати мне торчать здесь, как статуя, улыбаться каждому встречному, в то время как он будет думать: «Да, выглядит он неплохо, а на самом-то деле — ублюдок ублюдком, да еще узурпатор, переспавший со своей собственной сестрой!» Не хочу!

— Но, Артур... — начала я.

Он обернулся и посмотрел на меня.

— Завтра я еду в Каэр-Гвент, это решено. — Прозвучало жестко, почти грубо.

Что мне оставалось? Я покорно склонила голову.

Когда я снова взглянула на него, твердость во взгляде уже исчезла. Вместо нее в глазах мужа поселилось беспокойство. Он начал извиняться, запутался, замолчал и пожал плечами.

— Незачем оттягивать. Надо собираться. — Король повернулся, снова взглянул на запад и пошел вниз с холма. Пурпурный плащ плескался за плечами, а рука лежала на мече.

Его нетерпение меня не удивило. Все лето он готовился к приезду Мордреда, к возникновению слухов, способных опозорить его, открыть самую мучительную тайну и получить презрение и ненависть всего мира. Если он сам сможет это вынести, у него будет время найти подходящего преемника. Постоянно откладывавшийся приезд Мордреда, перенос с недели на неделю ожидаемой схватки утомляли его. Ожидание и опасения — вот чем он жил в последнее время. Люди ничего не замечали, он не мог себе позволить растерянность. Конечно, многие заметили его раздражительность. Дома он срывался даже чаще. Со мной-то не надо было лукавить. Но после каждой сцены, когда он позволял себе кричать на меня, подойти к нему становилось все труднее. Его мучил стыд. А меня все больше тянуло к нему.

Стояла долгая осень. Время сбора урожая всегда утомительно. Хлопот много, а результат кажется не таким уж и большим. По утрам я просыпалась, размышляя, а хватит ли у меня сил встать. Муж искоса посматривал на меня, не смея извиняться за какую-нибудь вчерашнюю сцену. Ему и в голову не приходило, что достаточно просто подойти и обнять жену. Большая часть дня проходила в лихорадочных делах: учесть приход, заложить припасы на зиму, получить и пересчитать дань, проверить платежи, выслушать жалобы, и все это под пристальными взглядами Бедивера издалека, обжигающими как огонь.

Скажи, знаешь ли ты,

Откуда берется Тоска?

Из чего она сделана?

Почему не сгорает?

Золото тускнеет, чернеет серебро,

Шелка и бархат ветшают,

И лишь тоска всегда с тобой.

Тоска, Тоска, отойди на шаг,

Не дави на грудь так тяжко,

Покинь меня хоть ненадолго,

Дай отдохнуть и немного поспать.

Эта старая песня целыми днями крутилась у меня в голове. Меня уже тошнило от нее.

Артур уехал. И все случилось самым естественным образом. Так по весне по высохшему руслу проносится неудержимый паводок. Два дня мы с Бедивером держались, разговаривая только о делах, отчаянно пытаясь избежать очередного предательства, и прекрасно понимая, что оно уже рядом. На третий день мы оказались в нашей деловой комнате вдвоем. Обсуждали проблемы с данью.

— Пошлю еще триста голов скота на ферму возле Ллефелисского камня, — говорил Бедивер, — с охраной, разумеется. Но не мало ли останется тогда? Мэлгун Гвинедский прислал на пятьдесят коров меньше, чем обещал.

— Я полагала, что он пришлет еще меньше. Так что запас у нас есть.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Ну и что в этом хорошего? Мэлгун пытается обмануть нас каждый год. Лучше бы он этого не делал. Пока шла война, еще куда ни шло, а сейчас-то почему? Думаю, весной отправить к нему отряд с серьезным напоминанием, помочь ему исправить эту «досадную ошибку». Только на этот раз пусть уж оплатит и дорожные расходы.

— И насколько он нас обманет в следующий раз? Хорошо бы прикинуть.

— Это просто. Размер урожая мы примерно знаем. Определяем дань в размере пятой части от общей величины. Учтем, насколько это был урожайный год. Исходя из этого, определим размер дани. Когда он нервничает, то становится немного честнее.

Бедивер рассмеялся, и я тоже. Расслабилась. А он в это время посмотрел на меня тем самым, памятным мне взглядом, и теперь уже не смеялся. Наоборот, он стал очень серьезным, подался ко мне и взял за руку.

— Но… но нам надо иметь поблизости хотя бы двести голов… — залепетала я. От его руки по всему телу у меня словно растекался жидкий огонь.

— Моя госпожа… — задыхаясь, прошептал он.

— Надо же перевести овец с южных пастбищ, и проследить…

— Гвинвифар!

Я замолчала и посмотрела на него. Голова кружилась. Удары крови отдавались в ушах. Я чувствовала его каждым дюймом своего тела.

— Нельзя, — прошептала я. — Предательство… худший из грехов.

— Нет, — шептал он. — Прошу! Только еще раз!

Я закрыла глаза, пытаясь молиться.

— Подумай! Если дойдет до Медро, что будет? Он же обрушит всё!

— Да, конечно. Но один раз! Я не могу так жить. Я думаю только о тебе! Я не могу спать, не могу есть. Моя леди, я не вынесу. — Он уже был рядом, обнимал меня, его рука лежала у меня на груди.

Я хотела встать, но вместо этого только проговорила слабым голосом:

— Надо вынести.

— Я прошу. Только еще раз. — Он поцеловал меня. После этого я уже не могла думать. Прижалась к нему, кивнула, а слезы все катились из глаз.

Когда все кончилось, мы снова поклялись, что это последний раз, что больше этого не будет никогда. Но когда человек дважды изменяет собственной решимости, он ожидает неудачи и в дальнейшем, он перестает верить себе. Мы сохраняли данное друг другу обещание меньше месяца, а потом снова потеряли себя. Я-то надеялась, что большое чувство справится с желанием, но получилось чуть ли не наоборот: теперь мы не могли жить друг без друга. Да, мы продолжали грешить, и постепенно совесть наша, такая трепетная поначалу, зачерствела, а потом и вовсе перестала подавать голос. Нам стало даже легче вести себя совершенно естественно с Артуром. Но это уже позже; сначала он неминуемо заметил бы странность, если бы сам не был слишком озабоченным, слишком подавленным, чтобы естественно говорить с друзьями.

Артур встретил Мордреда. Они вернулись золотым октябрьским утром через неделю после отъезда. Один из стражников незадолго до полудня пришел предупредить меня, что приближается кавалькада, и я отправилась на башню, встречать мужа. Бедивер тоже оказался возле ворот. Он был в седле и готовился приветствовать короля и сложить свои полномочия командующего крепостью. Когда я подошла, он лишь сдержанно кивнул мне.

Небо было безоблачным и напоминало синюю эмаль, а деревья по краям полей казались в солнечном свете отлитыми из бронзы. Земля на полях серая от жнивья, щетинистая и в подпалинах от пожаров. Крестьяне выжигали оставшиеся после жатвы остья. Вдалеке высокий и зеленый Инис Витрин взлетал над темными болотами, нависал над главной дорогой, а по ней приближалась длинная колонна всадников. С башни я уже различала отдельные фигуры. Отряд Артура ехал вперемешку с воинами Мордреда. Так обычно и делали ради безопасности. Возглавляли колонну двое: Артур в пурпурном плаще на знакомом сером коне и Мордред, одетый подчеркнуто ярко. Чем ближе они подходили, тем быстрее гнали коней. Обычно на подходе Артур пускал коня галопом, радуясь возвращению домой. Только не в этот раз. Колонна продолжала двигаться тряской рысью, Артур сидел на коне сутулясь, словно ему было холодно. А вот Мордред наоборот ехал, горделиво откинувшись назад, с плащом, перекинутым через плечо. Они были уже близко.

Я спустилась с башни и отправилась в Зал. Нечего мне было возвращать Артуру, поскольку он не наделял меня никакими полномочиями, как Бедивера. Никто не ждал, что я буду радушно приветствовать Мордреда в Камланне. И вообще, мне хотелось побыть одной.

За обедом нам так и так пришлось увидеться. Мордред натянуто поклонился, я сдержанно кивнула головой. Однако надо было признать — королевский сан по нему. Выглядел он еще изящнее, чем обычно, и золота на нем было побольше, чем обычно. А вот улыбка почти не изменилась — такая же легкая и словно бы немного заискивающая. Очень она мне не нравилась. Их с Артуром сходство стало еще заметнее. Думаю, Мордред нарочно подстриг бороду и волосы так же, как Артур.

После еды Артур рассказал мне, что случилось в Каэр-Гвент.

— Как я предполагал, так и получилось. Медро начал рассказывать свою историю, — очень тихо сказал муж. Сегодня он выглядел старше своих сорока трех лет и сидел, как старик, сгорбившись над огнем. — Кинир из Каэр-Гвента наверняка оказался одним из его слушателей. Мне он ничего не стал говорить, но когда мы сидели рядом, посматривал то на меня, то на Медро, и так все время, пока мы там пробыли. Какой-то он притихший был. Обычно сплетничает, как цирюльник, а на этот раз молчал. Мы пошли на мессу, воскресенье же было, так вот Кинир извинился и отказался причащаться. И тоже посмотрел на меня этак значительно. Дескать, не пристало ему причащаться сразу после человека, который переспал со своей сестрой. — Артур горько рассмеялся. — Думаю, и его люди слышали, а от них уже услышат и мои. Понимаешь, я же не знаю, давно ли он начал говорить об этом. Может, тому уже несколько месяцев, а наши шпионы просто не слышали. Только теперь я знаю наверняка. Он теперь будет ждать, пока кто-нибудь не задаст прямой вопрос. Ты заметила, как он постригся? Такое ощущение, что он готовится к бою. А на людях — сама любезность. Улыбается, кланяется. — Артур потер руки и протянул их к огню. Сверкнул перстень на пальце. — Если британские короли поверят ему, у них появится повод для мятежа. Император-ублюдок — это плохо, но если он еще и в инцесте повинен — как бы это не навлекло на нас гнев Божий, скажут они. Ну и Церковь, само собой. Как думаешь, сколько мы после этого продержимся?

— Мордред ничего не может доказать. — Я отчаянно затрясла головой. — Мы будем все отрицать, это получится, обязательно. Так что власть мы сможем удержать до конца наших дней.

— Сможем? Пойдем, моя белая лень, ты — мудрая женщина, — Артур как-то безнадежно улыбнулся. — Медро далеко не дурак, и что еще хуже — опытный не дурак. У себя в королевстве он ведет себя как деспот, но сыграть на недовольстве Британии сумеет не хуже, чем его брат на арфе. У него достаточно ниточек, за которые можно дергать: недовольные и мстительные короли, такие как Мэлгун Гвинедский; враждебность церкви; скука моих собственных воинов. Нам удалось усмирить захватчиков, но Империю мы не восстановили, как обещали, и Британия разочарована, это сложенный костер в ожидании огня. Нужен только умелый предводитель, чтобы зажечь дрова. Медро может сломить нас, а если нет, то он предложит нам заплатить такую цену за власть, что лучше умереть. Какой смысл править страной, если для этого придется стать тираном? Если для этого придется уничтожить собственный народ? Нет, выход для нас только в том, чтобы продержаться, сколько сможем, а потом отречься от престола. Но где взять человека, которому можно передать власть? Где тот, кто убедил бы меня в том, что он будет править справедливо, которому хватит сил, чтобы противостоять таким, как Медро? Никого нет.

— Нельзя отрекаться. Это опасно.

На этот раз он даже не улыбнулся.

— «Империя, которую мы получили, — это своего рода тирания, — процитировал он кого-то из давних правителей, я забыла, кого именно. Он привез эту книгу из монастыря, в котором воспитывался. — Ее не стоило брать, но уж если взял, отдавать нельзя ни в коем случае. Это опасно», — продолжил он. — Но причем здесь мы? Мы не получали Империю, мы добыли ее, рискуя жизнью.

— Я хотела сказать, что отречение опасно для Империи. Короли Британии знают тебя. Они могут не верить в твою справедливость, но уверены, что ты — опытный полководец. И не рискнут выйти против тебя. А вот против твоего преемника, особенно если он будет молод, обязательно попробуют.

Он вздохнул и подпер голову руками.

— Конечно, ты права. Война может случиться еще прежде, чем я откажусь от трона. И если я проиграю, если Медро захватит власть — нет, не верю, что Бог это допустит, — он уставился в огонь и продолжал говорить так тихо, что я едва слышала его. — И все же это я допустил приход тьмы. Я привел в этот мир Мордреда. Волнения в королевстве — тоже моя вина, потому что я получил власть силой оружия и вопреки закону. Неудивительно, что у меня есть враги. В то время я думал, что поступаю правильно, но, возможно, в глазах Бога этот грех не легче, чем кровосмешение.

— Нет, не думай так! — я попыталась взять его за руку, но он не принял утешения.

— Империю разрушаем мы. Тьма в нас самих, во мне. Саксы не смогли нас победить, но у нас самих это получится лучше. Ты же видишь: Братство распалось на кучки, даже в нем нет порядка. Я думал, что главный мой позор и бесчестье в том, что я спал со своей сестрой, теперь мне это кажется неважным. В конце концов, это касается только меня, а сейчас я говорю о падении Запада. Тьма приближается. Мы говорим, что любим Свет, а сами уничтожаем его. Почему? — Последние слова он произнес громко, словно требовал у меня ответа. Огонь потрескивал в очаге.

— Дорогой мой, мы же еще не проиграли, — с трудом вымолвила я. — Ты сам сказал, что надо уповать на Бога. Он же не позволит Тьме победить. Нам есть за что бороться, нельзя позволять себе впадать в отчаяние!

— Я устал, — со вздохом произнес Артур и потер лицо. — Большую часть своей жизни я сражался, и верил в победу, а теперь уже не верю. И отвечать за это придется мне… Но ты права. Нам есть за что бороться. Пожалуй, нам повезло. У нас много того, что мы любим, будем же бороться за это! Неблагородно сдаваться еще до того, как битва началась. — Он встал, поцеловал меня и прижал к груди. Кольчуга на нем была жесткой, а под кольчугой я чувствовала сильное тело. И тут же подумала о Бедивере, о том, какое счастье быть просто слабой женщиной! Мне стало стыдно.

— Гвинвифар, — сказал Артур, уткнувшись в мои волосы, — я тебя не заслуживаю. Прости. Я иногда злюсь на тебя, буду злиться и дальше, но это только потому, что я очень устал. Печаль у меня на сердце.

— О, мое дорогое сердце! — прошептала я, и больше уже ничего не могла говорить. Да и не было нужды ни в каких словах.

Той ночью на пиру в честь приезда гостей Мордред принес Артуру тройную клятву верности. Он преклонил колени в центре Зала, под колонной со знаменем золотого дракона, протянул Артуру меч вперед рукоятью и поклялся ясным голосом, добавив в него нотки торжественности, что его королевство отныне пребывает в мире с Артуром. Оно не будет вести никаких войн против Верховного Короля, будет уважать законы Империи и не даст убежища врагам Британии. Артур взял меч и поклялся хранить мир с королевством Оркад, ну, и так далее. Братство разразилось приветственными криками, когда Медро снова встал и, улыбаясь, вложил меч в ножны, но люди из его отряда смотрели на Артура довольно мрачно.

Однако на Аркады не суждено было вернуться ни Мордреду, ни его отряду. Спустя две недели после пира, когда гости уже готовились уезжать, прибыл посол с Оркад. Мы узнали, что королевский клан свергнут и отныне островами будет управлять клан О’Нил, правивший большей частью Ирландии. Между кланом О’Нил и кланом короля Лота существовала давняя вражда, еще с тех пор, как король Лот покинул Ирландию, уступив место клану О’Нил. Вот его-то и позвали править в Дун Фионне те из благородных, кого казнил Мордред. В один из дней из Ирландии пришел большой флот, занял порт на самом большом острове Оркад, а потом объединенные силы пришельцев и местных недовольных двинулись к Дун Фионну. Если бы не отъезд Мордреда, крепость, наверное, устояла бы. Но на деле не меньше половины жителей, недовольных правлением Мордреда, взбунтовались и открыли ворота захватчикам. Затем последовала казнь всех мужчины — членов королевского клана и самых близких его союзников, а женщин распределили между захватчиками, отдав кого замуж, кого в наложницы. Случилось это почти сразу же после отъезда Мордреда, наверное, даже до того, как он достиг Каэр-Гвента; а значит, подготовка к захвату велась уже давно.

Посла, члена одного из обиженных Медро кланов, мы принимали в Зале. Он прибыл в середине дня, Зал почти пустовал. Когда он начал говорить, пришлось послать за Медро. Но мы же не могли остановить рассказ, тем более что посол, приближенный нового хозяина Оркад, спешил сообщить новости и делал это с удовольствием, всячески расписывая детали. Люди, собравшиеся в Зале, сначала перешептывались, потом ужасались, потом потребовали подробностей, а потом задумались, что предпринять в связи с такими известиями. Однако посол не обращал на них внимания. Он говорил и говорил, глядя прямо в глаза Артуру. Закончив речь, он гордо подбоченился, положил руку на меч и произнес:

— Я должен сообщить вам, — он говорил на превосходном британском языке, — что наши Острова больше не признают ваших законов. Мы ирландцы, а не британцы, и теперь, как и должно быть, подчиняемся только Ирландии. Мы не станем приносить Верховному Королю Британии клятв верности. Проклятый клан Лота навлек на нас многие беды, и все из-за его женитьбы на британской ведьме, вашего трижды проклятого союза и нерадивых сыновей — пьяницы и колдуна-предателя, и последнего, самого худшего из них. Это же подумать только! Королем Оркад провозгласили ублюдка, сына ведьмы и проклятия нашего народа! Если ты, Пендрагон, отправишь этого тирана назад, чтобы править нами, тысячи копий и тысячи мечей обратятся против тебя. Даже если ты сумеешь победить, то Острова не удержишь. В этом мы поклялись солнцем и ветром, клятвой нашего народа и еще именем нового Бога. Он теперь наш бог, и для Ирландии, и для клана О’Нил. А если ты, — посол сверкнул глазами в сторону Мордреда, неподвижно стоявшего справа от Артура, — дерзнешь вернуться на Острова, то знай: ты приговорен к смерти, и неважно, сколько воинов придут с тобой, или сколько наших людей ты погубишь своим мерзким колдовством — рано или поздно до тебя доберутся и заставят заплатить тебе, тиран, за все те мерзости, которые ты натворил. В том мы поклялись, и так оно будет!

Мордред с ненавистью смотрел на посла, однако лицо его оставалось неподвижным.

— А ты не думаешь, хвастун, — произнес он обычным голосом, в котором не чувствовалось ни тени напряжения, — что и ты приговорен к смерти? И что жить тебе осталось не так уж много?

— Ты убил моего отца, — посол расхохотался, — хотя на нем не было никакой вины, и за его кровь никто не заплатил. Ты убил моего брата, прямо в Зале, на глазах у многих людей. Я просил, чтобы послали меня. Я хотел сказать тебе все это в лицо, ничейный сын, я хотел посмотреть на тебя! И я не боюсь смерти. Леннавайр, дочь Дуртахта, на которой ты женился, спит с Лаэгэром из клана О’Нила. Она теперь его наложница. И она рада, что спит с настоящим мужчиной, а не с ублюдком!

— Ну что же, присматривай за своим кораблем, когда будешь плыть обратно, — негромко произнес Мордред.

— Ты говоришь с послом, — веско сказал Артур. — Согласно закону и обычаю, он уйдет отсюда с миром. Я не знаю, и знать не хочу, что ты имеешь в виду, советуя ему присматривать за кораблем, сын Лота. Думаю, он привык ходить под парусом даже осенью, и в твоих предупреждениях не нуждается.

Мордред бросил гневный взгляд на Артура, но тот встретил его совершенно спокойно, и тихо добавил:

— Если ты желаешь зла этому человеку, помни, что колдовство — это преступление, за которое положена смертная казнь.

Что бы Мордред ни думал, он отвел глаза и поклонился.

— Зачем упоминать колдовство, милорд? Неужто вы верите в безумные обвинения ваших врагов? Тех самых, что свергли и убили людей из королевского клана, принесшего вам клятву верности? Не верьте им. Ничего хорошего из этого не получится. Благородный лорд, я прошу вашего позволения уехать. Я должен сообщить моим родичам и верным людям эти печальные вести.

Артур кивнул. Мордред поклонился и спустился с возвышения. Но проходя мимо посла, он остановился, бросил на него холодный, оценивающий взгляд, затем улыбнулся и медленно прошел через весь Зал. Перед ним расступались. Многие из его друзей ушли вслед за ним.

Посол удивленно посмотрел на Артура.

— Вы храните обычаи, милорд? Это хорошо. Что мне передать от вас лорду О’Нилу, правителю Оркад?

Артур задумчиво изучал посланника, откинувшись на спинку трона. Чем дольше он смотрел, тем неувереннее выглядел человек, только что бросавший смелые слова в лицо Верховному Королю.

— Передай тем, кто тебя послал, — сказал, наконец, король по-прежнему негромко, усталым голосом, но в Зале настала тишина, — что я скорблю по Островам, скорблю по истребленному королевскому клану, передай и своему народу, что о нем я тоже скорблю. Они позволили истребить род, который издавна правил на Островах, они призвали чужаков и сами отдали им власть над собой. Легко сказать, что Острова теперь связаны с Ирландией, а вот полагаться на помощь Ирландии не стоит. Если новые правители Островов начнут беспокоить моих подданных, начнут совершать набеги на побережье, они пожалеют об этом. Я буду верен обычаю, которого всегда придерживались в Британии: казнить всех разбойников, которые будут захвачены на земле Британии, казнить без выкупа. Но если клан О’Нил пожелает британских товаров — им ведь обязательно понадобится дерево, олово и железо, на Островах ничего этого нет — так вот, им придется заключить соглашение со мной и поклясться уважать мои земли и моих подданных.

Посол посмотрел туда, куда минутой раньше ушел Мордред.

— А как вы намерены поступить с тираном, милорд?

— Он происходит из королевского клана Британии. Если ему больше нет места на Островах, значит, ему найдется место здесь. — После долгой паузы Артур поднялся с трона, спустился по ступеням с возвышения и остановился лицом к лицу с послом. — Я не стану воевать с Ирландией из-за тирана, особенно если он происходит из королевского клана Британии, — тихо сказал он. — Если хочешь, мы с тобой обсудим условия мирного договора между Островами и моей Империей. Ты передашь их своим лордам. Пока ты будешь размышлять, Камланн предоставит тебе все необходимое, что надлежит предоставлять послам по закону гостеприимства.

Посол слегка опешил от этих слов. Похоже, он не совсем поверил Артуру. Тем не менее, оглядевшись по сторонам, он повернулся к Артуру и низко поклонился.

— Лорд Верховный Король, благодарю вас.

Через некоторое время посол отбыл на Оркады. Артур наблюдал за Мордредом. Король предоставил послу тщательно подобранный эскорт до самого корабля, корабль надежно охраняли, а напоследок Артур пожертвовал значительную сумму монастырю в Инис Витрин и заказал мессу ради благополучия странствующих и путешествующих по морю. То ли из-за этих предосторожностей, то ли потому, что Медро решил пожертвовать своими планами ради необходимости произвести хорошее впечатление, корабль благополучно вернулся в Дун Фионн, а вскоре клан О’Нил поклялся прекратить пиратские набеги на побережье и установил с нами торговые отношения. А Медро так и остался в Камланне. Больше того, его позиции продолжали укрепляться.

Артур не поддержал его в попытках вернуть королевство и теперь он на каждом углу жаловался, что он, племянник Верховного Короля, принесший официальную клятву верности, не только не получил никакой помощи, наоборот, Артур заключил мир с теми, кто убил его родственников и захватил его владения. Он не обращал внимания на то, что союзная клятва никогда не предполагала взаимной защиты, Мордред все больше упирал на то, что так повелось исстари, а тут Верховный Король пренебрег старыми обычаями. Это сработало. Даже в Братстве многие считали, что Артуру следовало поддержать Мордреда. Говорившие так, совершенно не принимали в расчет действий самого Медро в то время, как он был королем Оркад. Все грехи приписывались «слабостям бедного Агравейна», а то, что именно Медро убил многих дворян и установил настоящую тиранию на Островах, никак не заботило его сторонников, ведь это происходило где-то далеко, и их не касалось. Артур признал сыновей Моргаузы членами императорского клана Британии, и теперь, когда клан их отца оказался уничтожен, притязания Мордреда на британскую помощь казались весьма основательными.

То есть все было плохо. Одно хорошо — Гавейн с сыном теперь входили в королевский клан Британии. Как и предсказывал Артур, большинство воинов скоро перестали обращать внимание на то, что Гвин был незаконнорожденным. Мальчик ездил с Гавейном сначала в Галлию, потом на Север, разбираться с жалобами короля Уриена из Регеда на своих саксонских соседей. Уриен считался могущественным королем, сильнейшим из всех северных правителей, и Гвин ему очень понравился. Наверное, король вспомнил своего сына, Уайна. Тот провел совершенно впустую детство и юность, но потом вдруг прославился в череде блестящих битв. Гавейн, как и заведено, получил от короля подарки: для себя, как для посла, для Артура, как для Верховного Короля, для саксонского короля в честь удачно проведенных переговоров, но кое-что неожиданно досталось и Гвину. А перед отъездом, оставшись с мальчиком вдвоем, старый король от всей души пожелал молодому дворянину удачи.

Возвращаясь после этих переговоров, наши послы остановились на отдых в Эбрауке. Король Эргириад ап Кау принял их в крепости и сразу же объявил Гвина родственником, сыном своей сводной сестры. Это признание позволило Гавейну сгладить некоторую напряженность в отношениях с остальными сыновьями Кау, возникшую после убийства их брата короля Брана. Гвин на удивление хорошо поладил с некоторыми из них, и они тоже одарили его при отъезде из Каэр-Эбраука.

Артур был очень доволен результатами их поездки. Он все еще надеялся, что ему хватит времени, чтобы назначить Гвина своим преемником. Поддержка Уриена и сыновей Кау оказалась бы в этом случае неоценимой. Он взял за правило рассказывать Гвину о разных странах, в которых ему приходилось бывать. По результатам этих разговоров король сделал вывод, что Гвин хорошо разбирается в политических раскладах, и его вполне можно учить и дальше. Гавейна он в качестве преемника не рассматривал. Все-таки рыцарь был иностранцем по рождению, его мягкий характер и налет потусторонности делал его непригодным для власти; а вот Гвин обладал для правителя Империи всеми необходимыми качествами. Возможно, Артура просто заворожила схожесть прошлого Гвина и его собственного. Были у нас и другие надежды, о которых мы не осмеливались пока говорить, и чем хуже становилась ситуация, тем больше мы надеялись.

Отряд, пришедший с Мордредом, со временем начал создавать проблемы. Некоторые из воинов принадлежали к королевскому клану и громко возмущались Артуром; все были преданы исключительно Медро и полностью подчинялись ему, в то же время крайне враждебно относясь ко всем остальным. В Камланне они сформировали сплоченную, замкнутую группу, отделенную от прочих воинов культурными, языковыми и религиозными барьерами. Вот только барьеры эти они легко преодолевали, когда хотели поссориться с членами Братства. После нескольких поединков Артур отправил большинство из них обратно на корабли Медро и приказал им патрулировать западное побережье от набегов. В декабре обнаружилось, что один из этих кораблей сам ходил в набег, и Артур приказал казнить виновных. К сожалению, среди казненных оказались два человека из королевского клана, и их казнь чуть не привела к вооруженной стычке с остальными. Разговоры после этого не утихали долго. Говорили, что «Пендрагон хочет закончить то, что начал О’Нил».

В то же время слухи, которые распускал Медро о своем отце, широко распространялись, и наши шпионы сообщали о них со всех концов Британии. Ни один король не осмелился спросить Артура, правдивы ли они, но вскоре мы и сами увидели, кто им поверил. Такие люди стали проявлять явное беспокойство, когда приходилось обращаться к нам по делам. Другие просто делали вид, что никакого Верховного Короля знать не знают. Но самое серьезное беспокойство слухи вызывали в Камланне. Медро снова сумел собрать большую часть своих сторонников, и ссоры в Братстве начались заново с той лишь разницей, что если раньше целью его нападок становился, в основном, его брат, Гавейн, а решения Артура только изредка ставились под сомнение, то теперь он почему-то решил перенести огонь на меня. Говорили, что Артур слишком полагается на мое мнение, а мнение это сплошь и рядом оказывается предвзятым. Это следовало считать уже прямым выпадом. Артур, охраняя свою ужасную тайну, действительно часто оказывался несправедлив к Мордреду, и злые языки в крепости подолгу смаковали каждый такой случай. Куда бы Артур не пошел, его провожали теперь сотни встревоженных, а то и вовсе недружелюбных глаз.

Некоторым из последователей Медро стало не по себе, им не нравилось новое направление атаки. Часть из них растерялась еще после попытки отравления, другую часть смутила смерть Агравейна. Но все еще оставалось довольно много людей, примерно человек сто, на которых Медро мог положиться, а еще около полусотни сомневались, кого им стоит поддерживать. Надо сказать, что эта последняя группа постепенно таяла, по мере того как люди определялись со своими симпатиями и антипатиями.

Спокойной ту зиму никак не назовешь. Артур изводил себя работой. Вставал до рассвета, работал сам и старался найти дело для всех, лишь бы не оставлять свободного времени на ссоры. Он рассылал множество гонцов чуть ли не ко всем королям Британии, пользовался любым предлогом, чтобы продемонстрировать верховную власть, напомнить о том, что они живут в Империи, хотя многие делали вид, что они сами по себе. Он изо всех сил старался показать, что нет никаких слухов, что они его совершенно не беспокоят, что он все тот же деятельный энергичный правитель. Но по вечерам он едва доползал до постели и падал на нее почти без чувств. Ночами его мучили кошмары; он часто просыпался с именем Моргаузы, подходил к столу, зажигал лампу и читал наши потрепанные книги или часами писал страстные письма. Я, естественно, тоже просыпалась, вставала и неизменно заставала его за столом в соседней комнате. Свет лампы ложился резкими тенями на его лицо, подчеркивая все новые морщины. Я пыталась убедить его отдохнуть, потому что он отчаянно не высыпался. Как бы он не старался делать вид, что все в порядке, люди видели, что его гложет какая-то неотвязная забота. Я ничего не могла с этим поделать.

Долго в таком напряжении жить нельзя. Все чаще мне хотелось бросить все и сбежать куда-нибудь на край света. Все наши дела, коих оказалось великое множество, напоминали попытку поймать собственную тень. Как бы мы не нагружали себя делами, что бы ни говорили, что бы ни делали, слухи неотвязно следовали за нами по пятам. Часто я ловила себя на том, что, погружаясь в дела, нахожу только новые, а дни несутся, словно лошадь в галопе.

Но у меня был Бедивер; мне нужен был Бедивер. Он — мое единственное убежище, единственный весенний день посреди темной зимы. Наверное, и рыцарю было не легче, но у него хотя бы находилось время, чтобы передохнуть. Мне казалось, что не будь его, и я рухну, словно отжившее дерево. Бедивер помогал мне не только тем, что брал на себя часть забот о крепости, а тем, что просто был. Нам часто приходилось видеться, и мы старались не забывать об осторожности. Да, я мучилась сознанием своего предательства, но помимо мучений была еще и радость коротких встреч. Иногда, когда Артур в очередной раз бодрствовал по ночам, я лежала в постели, прислушивалась к скрипу пера и надеялась, что когда-нибудь этот кошмар кончится, каков бы ни был этот конец. Умереть бы, что ли… В смерти есть хоть какая-то завершенность, упорная борьба сменяется покоем. А на следующий день я плакала на плече Бедивера, потому что не могла утешить Артура, потому что мне самой нужно утешение.

Конец наступил скоро — гораздо раньше, чем я рассчитывала. В конце марта по Камланну поползли новые слухи. Однажды вечером Артур, войдя в дом, швырнул на стол пачку донесений, рухнул на стул и сказал:

— Сердце мое, у нас новый слух. Впрочем, ты, наверное, уже знаешь. Теперь они придумали, что ты спишь с Бедивером и вы оба замышляете мое падение.

— С Бедивером? — глупо переспросила я, чувствуя, как меня охватывает смертный холод.

Артур безучастно сутулился в кресле перед очагом.

— Вот я и думаю, с чего бы это Мордред выбрал теперь Бедивера. На мой взгляд, Гавейн подходит больше. Хотя нет, Гавейна он уже использовал: он у него и убийца матери, и безумец, и предатель. Для одного человека вполне достаточно. А вот на Бедивере до сих пор не было ни одного пятна. Видно, пришла его очередь. Как это он такой незапятнанный ходит? Вот Медро и решил им заняться. Ну что же, в уме ему не откажешь. Бедивер — не британец, не член королевского или какого другого важного клана, а влиянием и властью располагает. Медро постарается отыскать что-нибудь для укрепления этих слухов, а в том, что он стремится очернить тебя, у меня сомнений нет. Господи, теперь еще и Бедивер! Так у нас скоро не останется никого, кто мог бы прекратить ссору или поговорить с кем-нибудь из людей Мордреда. Вот такой удобный для него слух!

Я подошла и села у его ног. Положила голову на колени мужу и внезапно подумала: «А что, если я расскажу ему, признаюсь во всем? Избавлюсь от бремени, а может, и от жизни…» Но едва взглянув на изможденное лицо Артура, я поняла, что не смогу вымолвить ни звука, не смогу бросить его страдать в одиночестве.

— Хочешь, я совсем не буду общаться с Бедивером? Хотя бы две-три недели…

Артур обнял меня за плечи.

— Нет, не стоит. Медро тут же объяснит своим дружкам, что ты так делаешь специально, чтобы прекратить слухи. Ладно. Подождем. Может, все само собой успокоится. Думаю, так оно и будет. Абсурд, ведь! Ты и Бедивер! Моя жена и мой самый верный друг, двое людей, которым больше всего небезразлична Империя, виновны в измене! Нет, сердце мое, оставь это. Ерунда, она и есть ерунда, не будем обращать внимания.

Но его надеждам не суждено было сбыться. Иногда казалось, что еще немного, и говорить об этом перестанут. Кто-то смеялся, кто-то просто ошалело крутил головой, но Мордред всякий раз придумывал какую-нибудь новую улику. Разумеется, все его домыслы можно было легко опровергнуть или объяснить. Например, Мордред уверял, что видел, как я пристроила в волосах цветок боярышника, а у Бедивера точно такой же цветок на булавке, которой он застегивает плащ! Тут он был прав. Бедивер носил такую булавку. И еще шестьсот человек носили такую же. Ладно. С этим не получилось, но Мордред каждый раз находил другой повод подогреть слухи.

В конце апреля Бедивер поссорился на конюшне с одним из ирландцев. Воин из королевского клана требовал припасы для своего корабля, а Бедивер считал, что он хочет слишком много. Спор получился неожиданно горячим, и в какой-то момент Бедивер просто повернулся и собрался уходить, сказав напоследок:

— Обсудим этот вопрос, когда ты немного остынешь, Руад.

— Давай, давай! — крикнул ему в спину ирландец на глазах у нескольких десятков человек (один из которых позже с возмущением пересказал мне весь инцидент). — Ты же торопишься к жене своего господина делать за него его дело! — Слова он сопроводил непристойным жестом.

Бедивер обернулся и внимательно посмотрел на воина. Мужчина повторил жест, и Бедивер пошел к нему. Он еще раз осмотрел его с головы до ног и сказал очень тихо и очень холодно:

— Ты, никак, пьян? Иначе с чего бы тебе болтать глупости?

— Чтобы говорить правду, не обязательно напиваться! — Ирландец не смутился. — Достала меня твоя притворная добродетель. Храбрый, верный Бедивер, философ, идеальный полководец! Да всему Западу известно, что ты спишь с этой шлюхой-королевой, женой твоего лорда. Ну и иди, пусть она доставит тебе удовольствие!

Бедивер какое-то время молча смотрел на него, затем все еще тихо, но на этот раз уже угрожающе проговорил:

— Ты повинен в том, что порочишь достоинство нашего лорда императора. И к тому же врешь.

— А ты докажи! — ирландей явно лез на рожон. — Докажи своим мечом!

— С удовольствием. Прямо сейчас и докажу.

Ирландец, кажется, понял, что шутки кончились. Однако отступать не собирался.

— Верхом или пешими?

— А это уж как пожелаешь.

Среди зевак поднялся переполох. Непонятно откуда собралась толпа, привлеченная ожиданием крови. В пешем строю Бедивер вряд ли превосходил обычного воина, а вот всадником был непревзойденным. Руад наоборот слыл прекрасным пехотинцем. Наверное, поэтому ответ Бедивера его удивил настолько, что он молчал целую минуту, прежде чем произнести: «Пешими!»

Один из воинов Братства решил, что о поединке следует немедленно доложить Артуру и помчался искать его. В это время мы с Артуром сидели в Зале, принимая прошения. Воин слетел в зал и с порога заорал во все горло:

— Бедивер хочет драться с Руадом! Пешим!

Я не успела подумать, к чему может привести поединок. Просто разом мир выцвел, его покинули сначала краски, а потом и звуки. Я встала и сказала просителям:

— Поговорим позже.

Артур взял меня за руку, и мы пошли к выходу.

— Где? — спросил Артур вестника.

— Возле конюшни… — и воин по дороге пересказал нам всю историю.

Когда мы подошли, возле конюшен толпились десятка два спорящих мужчин. При виде нас они замолчали. Перед нами на растоптанной окровавленной соломе лежало тело Руада.

— Что здесь произошло? — хмуро спросил Артур.

Несколько голосов что-то залопотали в ответ, но Артур поднял руку, призывая к тишине, и указал на одного из толпы.

— Горонви. Что здесь случилось? Где Бедивер?

Горонви выглядел очень взволнованным. Второй вопрос он просто не услышал. Все его мысли занимал поединок, ведь и он однажды дрался с Бедивером.

— Они повздорили, милорд, — сбивчиво начал рассказывать Горонви. — Этот пес Руад оскорбил леди Гвинвифар, и лорд Бедивер стал биться с ним пешим. Руад нанес удар под щитом и достал кинжалом его бедро. Рыцарь упал. Руад никак не ожидал, что сэр Бедивер окажется таким быстрым. Только он собрался прикончить противника, как получил удар мечом в живот. Он был как молния! Прекрасный удар, милорд, поверьте, я знаю, что говорю!

— «Прекрасный удар»? Это ты о чем? — заорал какой-то воин из отряда Мордреда. — Да этот негодяй убил человека из королевского клана!

— Где лорд Бедивер? — снова спросил Артур, повышая голос. Они замолчали.

— Мы перевязали ему ногу и отвели к Грифидду, — ответил Горонви. — С ним сейчас Кей. Мы бы разошлись давно, но сэр Бедивер просил нас остаться и дождаться вас, милорд.

До сих пор я не обращала внимания на то, что сердце мое сжалось и не хочет биться как следует. Теперь стало легче. Бедивер жив и сохранил способности командира. Артур тоже расслабился, хотя лицо короля оставалось все таким же спокойным и суровым.

— Хорошо, — ровным голосом произнес он, переводя взгляд с одного воина на другого. — Довольно, братья. Больше никаких ссор. Руаун, поищи лорда Мордреда ап Лота, и скажи, что его родич Руад погиб. Как провести обряд погребения — на его усмотрение. Этот человек входил в королевский клан, ему надлежит оказать соответствующие почести. Четверо из вас пусть останутся здесь и охраняют тело. Остальных прошу заняться своими делами. На сегодня крови пролилось достаточно. Больше никаких поединков! Идем, Гвинвифар.

Мы поспешили из конюшни к дому Грифидда и застали его за сосредоточенным вытиранием крови с рук. Он коротко поклонился нам, затем кивнул в сторону постели в углу. На ней лежал Бедивер, а Кей сидел рядом с ним на земле, складывая окровавленный плащ. Наш главный военачальник выглядел очень бледным, на лбу выступил пот от боли. Он пребывал в сознании, но для меня все это было неважно: главное — он был жив.

— Большая потеря крови, — ответил Грифидд на наш незаданный вопрос. — Хорошо, что его быстро перевязали, иначе этот вояка догонял бы сейчас Руада на дороге в ад. Если не подхватит лихорадку, быстро поправится. Милорд, прикажите ему принять лекарство, а то он отказывается.

Артур подошел к кровати и положил руку на плечо Бедиверу.

— Ты что творишь, рыцарь? — сердито спросил он. — Почему, всеми святыми клянусь, ты придумал сражаться с ним пешим?

— Злой был, — пожал плечами Бедивер, — очень уж хотелось убить его.

— Верхом у тебя быстрее бы получилось! — фыркнул Кей.

— Нет. Так больше людей увидит, что его смерть — проявление божественной справедливости.

— Ради этого не стоило рисковать, — укоризненно сказал Артур. Он уже не гневался, наоборот, выглядел почти довольным. Бедивер жив, а это — главное. И он продолжал с наигранной легкостью: — Куда подевалась твоя философская отстраненность, старый друг? Что сказал бы твой Викторин? — Он отпустил плечо Бедивера, огляделся, взял чашу с дурманным зельем, которую Грифидд держал наготове. — Выпей-ка вот это. Сейчас не время заботиться о том, чтобы голова была ясной.

Бедивер не шевельнулся.

— Вот-вот! И я ему то же самое говорю! — воскликнул Кей. — А он уперся, думает, что должен бодрствовать, как будто мы о нем не позаботимся!

— Выпей, — попросила я.

Бедивер впервые посмотрел на меня, и взгляд его был наполнен такой горечью, что я содрогнулась. Затем он посмотрел на Артура, кивнул и протянул руку за чашей.

Бедивер встал на ноги только через две недели. Все это время я себе места не находила. Друзья поздравляли меня, приписывая смерть Руада божественной справедливости, и это ранило даже больше, чем оскорбления врагов. Плохо было и то, что в отсутствие Бедивера его обязанности пришлось взять на себя Артуру. С каждым днем состояние измученного мужа беспокоило меня все больше. Он настолько уставал, что ночью не мог заснуть. На меня он просто не обращал внимания. А я… я хотела Бедивера больше, чем когда-либо. Мне приходилось навещать его, и это было мучительно. Во-первых, он страдал от раны, во-вторых, мы не могли говорить свободно, не могли даже коснуться друг друга, утешить и получить утешение. От одиночества и беспомощности я не могла даже плакать. Когда, наконец, Бедивер поправился достаточно, чтобы тайно встретиться со мной, близость стала для меня раем небесным.

— Меня гложет совесть, — сказал он мне еще при первой встрече один на один. — Я ведь убил Руада потому, что он сказал правду. Я не захотел сражаться верхом потому, что хотел оставить ему хоть какой-то шанс. Но убить-то его я действительно хотел. Он вывел меня из себя, и я хотел видеть его мертвым. А когда я убил его, понял, что должен был пострадать сам. — Он замолчал, глядя в землю, а потом неожиданно ударил себя по бедру, прямо по не зажившей до конца ране. И побледнел. Я обняла его за плечи и порывисто притянула к себе.

После поединка мы впервые остались одни. Пока он болел, я думала, что больше никогда не смогу быть с ним, но только до тех пор, пока не осталась с ним наедине. Он страдал от раны, я страдала от невозможности видеться с ним, а еще за Артура, взвалившего на себя непомерный груз, и еще от того, что мне не с кем было поговорить все это время. Кроме Бедивера никто бы меня не понял.

* * *

И все же время от времени мысли о прекращении наших отношений настигали меня. Как-то раз я сидела в Зале, выслушивая жалобы фермеров и торговцев, когда вошел Гавейн. Он присел к друзьям в другом конце Зала. Рядом сидел Гвин, наигрывая на арфе что-то печальное. Я улыбнулась рыцарю и продолжала слушать бесконечный рассказ старика-фермера о пропавшей корове. А когда я вновь подняла глаза, то увидела, что Гавейн стоит рядом, ожидая, когда я закончу.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Нет, миледи, но я хотел бы поговорить с вами, когда вы освободитесь.

— Это срочно? Или может подождать?

— Ничего срочного. — Он говорил очень серьезно, и от его обычной учтивой улыбки не осталось и следа.

Старик покашлял и опять затянул историю про корову, а я слушала, чувствуя как меня охватывает беспокойство. Гавейн отошел к людям, слушавшим Гвина. Я тоже невольно прислушалась. Вскоре Гавейн отобрал у сына арфу и ударил по струнам.

— Так-от, — тянул между тем фермер, — дак, я о чем говорю? Отправился я в прошлое воскресенье на ярмарку в Баддон, а там — она, моя корова! А Строберри, ну, тот парень, что ее продавал, собака этакая, говорит: это, дескать, моя корова! Может, он нашел ее где да и забрал. И что теперь?

А Гавейн пел:

Словно белый цветок ежевики она,

Словно сладкой малины плод.

Словно мягкий зеленый ковер

Услаждает мой взгляд...

— Ну и вот, благороднейшая леди, этот дурень говорит: «Моя корова, и все! Мало ли кто не может за своими коровами приглядывать? Я-то, дескать, при чем?» А вы ж меня знаете, я уж двадцать лет как на Камланн работаю. Так вот, клянусь: моя это корова! Я ее вырастил, да и все мои родичи подтвердить могут…

Сердце мое, и тайна моя — она,

Яблони ароматный цвет.

Летняя весть она,

И даже зимой тепло от нее.

Начинала болеть голова. Пришлось одернуть себя, напомнить, что вот эти простые люди, благодаря которым живет Камланн, доверяют нам, приходят к нам искать справедливости… Правда, хорошо бы они делали это покороче, и лучше бы не тогда, когда у меня болит голова. Я узнала мелодию песни, хотя слов не помнила. Не вслушивалась. Бедивер напевал ее несколько раз.

В конце концов, с коровой разобрались, а потом разобрались еще и с правами на выпас, и с чьей-то овцой, испугавшейся невесть чего. Я отпустила последнего просителя и подошла к скамье, где сидел Гавейн. Улыбнулась всем. Гавейн вскочил и поклонился. Гвин, к которому перешла арфа, поискал глазами, куда бы ее поставить и тоже собрался встать и поклониться. Я жестом оставила его сидеть.

— Не беспокойся, Гвин, ох, прости, лорд Гвальхавед. Я просто хотела поговорить с твоим отцом. А ты поиграй пока, людям нравится…

Но Гвин все же встал и поклонился.

— Да говорите здесь, миледи, — простодушно предложил он. — Мы же рады вашей компании. Если что по делу, так нам не помешает. А потом вы поговорите, а отец еще споет. Мы давно его не слушали.

— Я бы тоже послушала. Но — дела и, к сожалению, лучше нам поговорить наедине. Так что придется лишить вас удовольствия. Да ты и сам неплохо играешь.

Вдвоем с Гавейном мы пересекли Зал. В дверях Гавейн остановился послушать, как поет сын. Голос у Гвина со временем превратился в глубокий тенор. Ему уже исполнилось пятнадцать, ростом почти догнал отца. Гавейн улыбнулся, оглянувшись, а потом решительно вышел на солнце. Я за ним.

Стоял один из тех весенних дней, когда кажется, что стены между мирами пали, и Британия, наконец, стала частью Летнего Королевства. Воздух мягкий и сладкий, трава — насыщенного зеленого цвета, а с неба льются потоки света. Заливались жаворонки, и даже вездесущие куры прихорашивались и хлопали крыльями, будто собираясь взлететь. На воздухе мне стало лучше, и уже не так беспокоил разговор, о котором просил Гавейн. Я даже принялась напевать мотив той песни, которую недавно играл рыцарь. Но тут же замолчала, заметив, как странно взглянул на меня Гавейн.

— Кей сидит в Зале, — сказал он, — так что дома пусто. Там нам никто не помешает поговорить, миледи.

— Идемте, благородный лорд, — согласилась я, пытаясь настроиться на деловой лад.

До дома было недалеко. Мы дошли быстро. Гавейн предложил мне вина, и я не стала отказываться. Себе он тоже налил, но к чаше так и не притронулся. Посидел возле очага, глядя на меня все так же серьезно.

— Итак, — сказала я, чувствуя себя совершенно опустошенной. Мне вдруг стало как-то все равно, о чем пойдет речь. — О чем вы хотели поговорить?

— Моя леди, — он быстро развернулся ко мне. — На прошлой неделе мы с сыном вернулись из Поуиса. Я удивился, когда понял, что слухи о вас и Бедивере все еще гуляют по крепости. Ведь, казалось бы, после поединка они должны были прекратиться. — Он помолчал, глядя на меня с ожиданием. — А потом ко мне пришел Медро. Мы разговаривали. Он доволен. И он утверждает, что слухи правдивы…

— Все слухи в крепости начинаются с Медро. Что вас удивляет?

Он быстро встал и подошел к распахнутой двери, глядя на стены и далекие поля.

— Моя госпожа, — произнес он низким, каким-то больным голосом, — не надо играть со мной. Я знаю, что половина слухов — ложь. Медро сам это признал. Но он говорит, что в них есть и доля правды. Я знаю Бедивера много лет… И у меня есть глаза. Мне Медро не может лгать.

В воображении я много раз переживала подобный разговор. Но теперь, когда дошло до дела, я чувствовала только усталость и, как ни странно, облегчение.

— И почему же Медро пришел к вам? И почему он не может вам солгать?

— Он заходит иногда. Поговорить. Редко, очень редко. Вы знаете это, миледи. Я единственный, кому он не может лгать, и я думаю, что это приносит ему некоторое облегчение. К тому же я знал нашу мать чуть ли не лучше, чем он. Моя леди, так это правда?

Я молчала. Он смотрел на меня в упор. Я чувствовала, как краснею.

— Пожалуй, я пойду, — сказала я.

— Нет, миледи. Ради нашей дружбы, прошу вас не уходить. Сядьте.

Я снова села, а он уселся напротив меня. Ему было так плохо, что я даже пожалела его. И Артура.

— Это правда, — тихо сказала я. Голос не слушался. Пришлось сделать глоток вина. — Я спала с Бедивером. Все остальное — и наш заговор, и наше предательство — все ложь. Но то, что было между нами — правда.

Он долго молчал, а затем резко произнес:

— Этому следует положить конец!

— Господи! Да если бы мы могли! Мне не хватит сил. Мы же пробовали. Бесполезно. Мы нужны друг другу.

— Миледи, милорд Артур — ваш муж. Вы понимаете, что это будет значить для него? Если правда откроется? К тому же Братство не поверит, что вы виновны только в этой связи. Обязательно будут говорить: «Императрица и этот заморский военачальник задумали свергнуть нашего законного императора!» Прелюбодеяние и измену не станут разделять. Мы одним махом потеряем вас, Бедивера и заодно нашу веру друг в друга. Моя леди, как вы можете? Это же все равно, что проломить стену щитов, и Медро это знает. Если он решит ударить, наша защита растает, как туман под ветром.

Меня бросало то в жар, то в холод. Передо мной на столе стояла чаша. Красивая. Бронзовая, с серебряной чеканкой, изображающей птиц. Гавейн получил ее в подарок от какого-то ирландского короля. Я взяла чашу, повертела в руках, выпила глоток… Могу сказать, что завтра же прекращу… Но ведь не прекращу же. Не смогу. Хочу, конечно. Ради безопасности королевства, ради Артура… Но этого недостаточно.

— Друг мой, — проговорила я с трудом, — вспомни: однажды любовь сделала тебя клятвопреступником, со мной случилось то же самое. Я не могу с этим покончить. Постарайтесь понять.

— Моя леди. — Гавейн коснулся моей руки, и я подняла глаза: теперь на его лице осталось только страдание, холодность и отстраненность исчезли. — Что я должен сделать?

— Наверное, сказать Артуру. — Я сама удивилась собственному голосу, грубому и хриплому.

— Я не могу предать вас.

Слова меня удивили. Но, похоже, он говорил всерьез.

— Но это ваш долг. Вы приносили клятву Верховному Королю. Лучше пусть Артур узнает от вас, чем от Медро и его приятелей, и пусть узнает только он. Тогда он придумает, как ослабить удар… — Гавейн, не соглашаясь, помотал головой. — Если не скажете вы, то кто скажет? Это не предательство. Мы уже предали себя. Дальше некуда.

— Я считаю себя вашим другом. Мой сын чтит вас превыше Пресвятой Богородицы. Бедивер был мне братом с тех пор, как я впервые прибыл в Камланн. А в последние месяцы он боится говорить со мной. Как я могу предать вас позору, ссылке или смерти? Как я смогу сказать милорду, что его жена и его ближайший друг изменили ему? Если ваша связь обнаружится, то пусть это произойдет не по моей вине. Но я умоляю вас, моя леди, вы же любите мужа, друзей и королевство, прекратите это. Я бы умолял Бедивера, но уж если вы меня не слышите, то он и подавно не услышит.

Рыцарь пребывал в отчаянии. Его на части разрывала любовью ко всем нам.

— Хорошо, — сказала я. — Постараюсь. — Я даже наполовину поверила, что смогу это сделать. Больше всего мне хотелось умереть. А ведь и в самом деле это выход. И конец всем нашим проблемам. И не надо больше бояться, что истина откроется. Вот только умирать не хочется. Хочется к Бедиверу. Может, мы как-нибудь сумеем всех обмануть? Может, ситуация в Камланне как-то поменяется…

Я допила вино, надеясь успокоиться, и вернулась с Гавейном в Зал.

Я договорилась о свидании с Бедивером. В Камланне много места. Постройки занимали едва ли половину. На восточном склоне кое-как пристроились несколько заблудших деревьев, молодых дубов, берез и зарослей ольхи. Нечего там было делать людям. У самой стены притулился какой-то сарай. Вот там мы и собирались встретиться. Бедивер пришел раньше меня. Еще спускаясь с холма, я услышала, как он напевает ту самую песенку, которую играл Гавейн в Зале.

Рыцарь сидел на пне перед сараем, крутя в пальцах белое перо какой-то птицы. Он услышал шаги и встал. Лицо озарилось теплой улыбкой. В кронах деревьев проносился ветерок, солнце плясало на листьях, и я поняла, что ни за что не смогу сказать: все кончено.

— Гавейн знает, — сказала я, подходя к нему. — Но он будет молчать. Он не хочет нас предавать. Но умоляет прекратить отношения.

Улыбка Бедивера исчезла, но он уже обнял меня. Я положила руки ему на плечи, чувствуя, как солнце греет мне спину. По телу пробежала дрожь.

— Мы должны положить этому конец, — прошептала я.

— Верно. Должны.

Но ни один из нас не шевельнулся.

Глава седьмая

В начале июня Артур выехал из Камланна, чтобы навестить короля Эльмета, поссорившегося в очередной раз с королем восточных англов. Оба противника не хотели доводить до нас причину ссоры. Мы с Бедивером снова остались на хозяйстве в крепости. Меня немного удивило, что остался и Гавейн. Впрочем, Артур решил дать рыцарю отдохнуть и надеялся, что Гавейн присмотрит за братом.

А напряжение в крепости росло. Кое-кто из приятелей Мордреда вполне мог заподозрить нас с Бедивером в намерениях захватить власть, пока Артур в отъезде. Уже вскоре после того, как король покинул крепость, случился поединок. Один из наших сторонников был убит. Его противник оказался тяжело раненым. Его отправили к Грифидду лечиться. Но этим дело не кончилось. Все знали, на чьей стороне симпатии Грифидда, и многие начали говорить, что он либо отравит раненого, либо даст ему умереть своей смертью от ран. В конце концов, нам удалось уладить этот вопрос — мы объявили, что Артур вынесет свой приговор этому воину после возвращения. Охрану к раненому приставить запретили, а друзьям этого человека позволили перенести его в дом, где он жил, и оставаться там до выздоровления. Заключать его под стражу не было смысла — из-за слабости и потери крови на побег он был не способен. Находились такие, кто и после этого ворчал по поводу «хитрой шлюхи» и «выскочки-иностранца». Поединков пока не случалось, но теперь уже, скорее, потому что напряжение достигло предела, и представители обеих группировок уже не рисковали оскорблять друг друга поодиночке. Любая следующая ссора грозила уже не поединком, а серьезным вооруженным столкновением, в котором могла бы принять участие вся крепость. Правда, мне казалось, что Мордред пока не готов к открытому противостоянию. Я ждала. Он тоже ждал.

Незадолго до возвращения Артура напряжение немного ослабло, и я решила устроить пир. Я надеялась, что обильное застолье, песни о военных подвигах могли бы напомнить о былом Братстве и еще уменьшить напряжение. Пир предполагался не официальным, поэтому на него допускались и женщины, а при них, как я полагала, мужчины будут вести себя сдержаннее.

Сначала все шло хорошо. Кей попросил у меня разрешения привести Мэйр, чтобы она сидела рядом с ним, и она пришла, в прекрасном платье, с одолженными драгоценностями, возбужденная и обрадованная, как маленький ребенок. За высоким столом много смеялись, Талиесин произносил хвалебные речи, и казалось, будто Мордред никогда не приезжал в Камланн, хотя он молча сидел среди нас. За нижними столами тоже много шутили и смеялись, но немного натужно.

Подошел Талиесин, присел в конце высокого стола и, сославшись на усталость, с улыбкой передал арфу Гавейну. Рыцарь ответил какой-то шуткой и сыграл ирландскую песню о роднике, которая успела полюбиться британцам. Потом он протянул арфу Бедиверу.

— Хочешь, чтобы я выглядел дурак дураком, играя после тебя? — расхохотался Бедивер. — Отдал бы арфу Кею, чтобы все могли посмеяться. Ну, ладно, если уж петь… — и он одной рукой очень неплохо сыграл и спел старое латинское стихотворение, которое мне очень нравилось. Голос у Бедивера, конечно, не шел ни в какое сравнение с голосами наших признанных певцов, но арфа звучала чисто и сильно. Закончив, он передал арфу мне. Я мимолетно пожалела, что в молодости пренебрегала музыкой, предпочитая книги песням, и предложила инструмент Мордреду, сидевшему слева от меня.

Медро взял ее с любезной улыбкой, и заиграл прелюдию к балладе о прелюбодейке Блодьювед. Прежде чем начать петь, он со значением посмотрел на меня, выдержал паузу, чтобы все заметили его взгляд, и только потом запел. Его намек поняли все, кто в это время отвлекся от еды и питья. Что мне оставалось делать? Сохранять спокойствие и делать вид, что я здесь настолько ни при чем, что даже не обращаю внимания на любые намеки.

Мордред оборвал пение на середине и протянул арфу сидевшему рядом Гвину. Юноша принял ее с серьезным видом. Попробовал струны, не расстроены ли, затем решительно поднял глаза.

— Не понимаю, почему вы не закончили песню, — сказал он, обращаясь к Мордреду спокойным голосом. — С арфой что-то не так?

Улыбка Медро не изменилась, но глаза его опасно блеснули. Он возненавидел Гвина с того момента, как узнал, что брат признал его своим сыном. Свое отношение он скрывал с трудом, или не старался скрывать. Гвин, в свою очередь, тоже не скрывал своей явной неприязни к Мордреду, и в этом они были честны друг с другом.

— Нет, с арфой все в порядке. Просто баллада слишком длинная, вряд ли годится для сегодняшнего вечера.

— В самом деле, — Гвин перебрал струны, — ее так часто пели, что она уже надоела. И так все наизусть знают. И вовсе не потому, что в тексте скрыта какая-то истина. Нет. На прошлой неделе я говорил со священником, это ученый человек, и он назвал эту балладу языческой сказкой о старых богах, злой и фальшивой насквозь. — Мэйр хихикнула, и мгновение спустя все, кто следил за разговором, рассмеялись вслед за ней. Гвин гордо посмотрел на меня, он предлагал разделить удовольствие от замешательства Мордреда.

Я улыбнулась в ответ. Я любила этого замечательного юношу.

— Спой ту песню, которую играл на днях в Зале, — предложила я. — Там очень красивая мелодия, но я не все слова расслышала.

— Ах, эту… — Гвин покраснел. — Не бог весть что, но, миледи, если вы просите, я спою, конечно.

Уже по тому, как Гвин посерьезнел, стало понятно, что песню написал он сам. Сыграв короткое вступление, он запел:

Куда ты, рыцарь, держишь путь?

Зачем коня торопишь?

Цветет боярышник на склоне,

И черный дрозд поет в кустах.

Ручей той песне вторит,

Спешит он к морю.

Ветер приходит с моря,

Ласточки мелькают на ветру.

Куда ты, рыцарь, держишь путь?

— На восток! На восток я спешу,

Туда, где тают снега,

Где текут ручьи

По скалам и зеленому мху,

В реки ручьи впадают,

Несутся водоворотами

Среди полей, под облачной тенью,

Туда, на восток.

На восток лежит мой путь.

Там война, мне надо спешить,

Ибо жизнь коротка,

Быстро пройдет она, как проходит весна,

Как скользят по полям облачные тени.

Зачем же медлить?

Зачем бояться смерти,

Если скоро зима,

Если скоро придут холода?

Ведь ни одна весна

Не длится вечно!

Замечательная песня! И мелодия интересная. Из тех, что возвращаются, когда думаешь, что песня уже забыта. Но тут Кей отобрал у Гвина арфу и проворчал недовольно:

— Хорошо о смерти поешь, мелкий. Сдается мне, не приходилось тебе ехать на восток, на встречу с саксами, и, да поможет тебе Бог, глядишь, и не придется. Знаешь, помирать от саксонского меча — не лучшая участь для такого певца.

— Ну, надеюсь, помирать придется как раз саксу, — Гвин улыбнулся. — Споете нам что-нибудь героическое, благородный Кей?

Прямо перед этим разговором, Медро перегнулся через стол и негромко произнес, обращаясь к Гвину:

— Не стоит тебе опасаться саксонских мечей, племянник. Вряд ли тебе доведется увидеть много битв.

Однако Кей среагировал раньше Гвина:

— На что это ты намекаешь? — тон его не оставлял сомнения, что он не прочь подраться.

Медро презрительно улыбнулся.

— Даже если бы наш юный герой отправился на битву или на поединок, неужто ты думаешь, отец позволит ему рисковать своими нежными конечностями? Да никогда! Даже в своем знаменитом боевом безумии мой брат затрясся бы от родительского страха и погнал бы сынка с поля боя пинками.

Гвин побледнел, но Гавейн не дал ему сказать ни слова.

— Ошибаешься, брат. Даже прикажи я сыну струсить, он бы меня не послушал. Я видел, как падают в битве мои друзья и знаю, что воином становится только тот, кто не покинул поле боя. Впрочем, тебе это незнакомо.

В последовавшей паузе Мордред и Гавейн, внешне оставаясь спокойными, так смотрели друг на друга, что воздух вокруг них звенел от ненависти.

— Разумеется, в чем-то ты прав, — небрежно-спокойно продолжал Гавейн. — Если бы моего сына обманом втянули в какую-нибудь ссору, или предательски убили из-за угла, все было бы совершенно иначе. Смерть в бою примерно то же самое, что смерть от наводнения или лихорадки, но по отношению к обиженным закон требует справедливости. А уж в подобном случае я бы за справедливостью до края земли дошел. Я бы не стал требовать виру за кровь или предъявлять претензии. Убил бы, и всё. Это на случай обмана или предательства, как я уже сказал. А в бою нужно полагаться на собственное мастерство и Божью милость.

Мордред не выдержал и опустил глаза, но Гавейн продолжал сверлить взглядом его переносицу. Гвин смотрел на братьев с беспокойством, теребя перевязь меча.

— Да, конечно, — тихо проговорил Мордред. — Все знают твою любовь к справедливости, даже к правосудию над воображаемым злом, брат. И, конечно, твой сын умеет защищаться. В этом он — твое подобие, как, впрочем, и во многом другом. — Он снова поднял глаза, теперь в них светилась неприкрытая злоба.

— В чем «в другом»? — требовательно спросил Гвин.

— Ну как же! — Мордред жестко улыбнулся. — Вы же оба оставили свои дома, наплевали на родичей, забыли своих матерей, словно они вам были чужие, и оставили их умирать.

Гвин стиснул рукоять меча. Рука его заметно дрожала. Мордред поспешно добавил:

— Это я так предполагаю. Закон запрещает мне оскорблять родичей, а тем паче требовать от них поединка. Лорды и леди, простите меня, я устал. Приношу свои извинения, если вдруг кого-то обидел, но сейчас отправляюсь спать. Спокойной ночи.

Он встал и быстро вышел из зала. Сразу же поднялись несколько других воинов и поспешили за ним, всем своим видом показывая, что они поступают так не по доброй воле. Кей, все еще сжимая арфу, словно боевое копье, плюнул им вслед.

— Во! На этот раз удалось вывести его из себя. И то хорошо. По крайней мере, избавились от него. — Он одним махом допил свой кубок и затянул громкую походную песню.

Гвин смотрел вслед Медро, все еще сжимая рукоять меча; затем отвернулся. Гавейн с беспокойством следил за ним.

После пира я немного подумала и решила, что Кей поспешил с выводами. Мордред и не думал терять самообладание, когда едва не вызвал Гвина на поединок. Парня он ненавидел и ненависти своей не скрывал, но никогда не делал ничего такого, что противоречило бы его политике. Вот уж в это я не верила. Мне еще ни разу не приходилось видеть его истинного выражения лица за той золоченой маской, которую он носил, не снимая. Был бы со мной Артур, мы бы долго обсуждали этот короткий разговор. Но, в общем-то, хорошо, что его не было. Вот только поговорить мне было не с кем. Без мужа дом казался пустым и холодным. Никто не сидел за столом, не ждал моего прихода. Дел у меня хватало. В последние дни дома я только спала. Слуга прибирался каждый день, но после него оставалось так чисто, как бывает в гостевом доме. Вот и сегодня я села на постель, распустила и расчесала волосы, и поняла, что напряжение никак не отпускает меня, что я вряд ли усну. Я скучала без Артура. Пошла в другую комнату, посидела за столом, перебирая кое-какие документы, но сосредоточиться так и не удалось. Я просто сидела и смотрела на лампу, пока не осталось ничего, кроме горевшего фитиля. Я думала о сегодняшнем вечере, вспоминала другие подобные разговоры, но так и не решила, что со всем этим делать. Я погасила лампу и вышла на порог. Здание Зала высилось неподалеку темной горой, заслоняя Луну. В его тени прятались соседние домишки, тропинки между ними, трава на склоне. В маленьком оконце дома Бедивера тлел желтый лютик лампы. Поздно. Слуга Бедивера уже ушел. Поблизости никого нет. Еще немного я колебалась, а потом вышла, закрыв за собой дверь.

Бедивер сидел на пороге своего дома, смотрел на Луну и тихонько пел:

Она — мое сердце, она — моя тайна,

И яблони цвет ароматный — она…

Увидев меня, он замолчал. Встал, выступил из света лампы за открытой дверью в лунный свет, и сразу стал бледным, как смерть.

— Я думал, придешь ли ты сегодня, — тихо сказал он. — Добро пожаловать.

От лунного света у меня на сердце стало холодно. Я поспешно шагнула в дом, к теплому свету лампы. Бедивер закрыл дверь. В очаге горел огонь. Блики скользили по полке с книгами, отражались в серебряном кувшине с вином и двух чашах на столе. Бедивер налил вина и протянул чашу мне.

— Я очень надеялся, что ты придешь. Какие красивые у тебя волосы…

— Ты и так знаешь меня всю. Лучше скажи, что ты думаешь о том, что случилось сегодня в Зале. Чего хотел добиться Мордред?

— Я так и думал, что ты спросишь об этом, — он продолжал стоять с чашей в руке, глядя на меня. — Ах, Гвинвифар, я не знаю. Может, на этот раз он просто вышел из себя? У него не меньше причин пребывать в напряжении, чем у нас. Успехами он похвалиться не может. Бывшие сторонники в раздумьях: стоит ли за ним следовать? Не лучше ли сохранить верность Императору?

— А мне казалось, что преданность его людей только растет.

— Верно. Но их мало. Меньше, чем он ожидал.

— Но он же явно чего-то хотел. Не верю я в его вспыльчивость. Слишком он опытен, чтобы терять голову по пустякам.

— Может, и так. Я вижу, что в последнее время Гвин просто бесит его, он злится на мальчишку больше, чем на Артура, хотя наш лорд как был, так и остается его главным врагом. И Гавейн говорил, что он ему не врет. Так что Мордред вполне мог потерять самообладание.

Я села за стол, отпила вина. В комнате было тепло, я совершенно расслабилась. Так приятно было говорить свободно и знать, что тебя понимают.

— Я теперь боюсь за Гвина. Да, да, знаю: Мордред не может ссориться с ним, закон не разрешает драться с собственным племянником. Но кого-то из своих он вполне может подговорить. А Гвин очень обижается, когда у него за спиной говорят, будто он прячется за отца. Ничего не стоит спровоцировать его на драку. Как думаешь, Мордред действительно хочет его уничтожить? Он ведь заметил, что Артур благоволит к мальчишке?

— Это не беспомощный мальчик, миледи, — Бедивер покачал головой. — Он уже сейчас лучше многих на коне. Более того, он популярен. Такая ссора принесла бы Мордреду мало пользы. И Гавейн ясно дал понять, как он отнесется к любой попытке вызвать сына на поединок. Думаешь, кто-нибудь хочет нажить себе такого врага, как Гавейн? Я не думаю, что Гвину грозит опасность с этой стороны. Голубушка моя, если искать что-то серьезное, то где-то в другом месте.

Похоже, я не слушала. Я рассматривала моего рыцаря в теплом свете лампы: темно-каштановые волосы, не тронутые пока сединой; серьезные глаза под ровными бровями; уголки рта приподняты — в них застряли остатки улыбки. Любовь пронзала мне сердце. Мы оба знали, что я пришла не только для того, чтобы обсуждать заговоры и политику. Мы оба хотели на время избавиться от всего этого, побыть в другом мире, нашем, и только нашем; и сейчас этот другой мир расцветал вокруг нас. Бедивер поставил нетронутую чашу с вином, подошел и наклонился, целуя мои веки. Он пропустил между пальцами мои волосы и снова поцеловал. Я поставила свою чашу на стол, встала и прижалась к нему. Любовь… когда она приходит, забывается все: долг, обязанности, да и о себе перестаешь помнить. Все остается за порогом этого нового мира. С Бедивером я становилась просто Гвинвифар, а не императрицей, не государственным человеком, переполненным заботами и связями. Ничего не осталось за пределами, очерченными светом лампы в доме моего любимого. Рыцарь аккуратно расшнуровал мое платье, обнял и подтолкнул к постели.

А потом наш мир разлетелся на тысячу частей.

Огонь стал ярче, налетел порыв ветра, в распахнутую дверь хлынул поток холодного воздуха и ночные запахи. Послышались крики. Бедивер мгновенно скатился с меня, схватил меч и встал между мной и дверью. Я села, пытаясь поправить платье, понять, что происходит. Впрочем, это сразу стало ясно. Мордред торжествующе кричал:

— Вот! Смотрите! Она здесь!

Отблески факелов метались по стенам.

— Тебе что здесь надо? — зарычал Бедивер. — Пошел вон! Убью, как Руада!

— Кто там с тобой? — выкрикнул другой голос. — У тебя там женщина? Почему ты ее прячешь?

У двери слышались суетливые шаги. Бедивер прислонился к стене, одним движением стряхнул ножны с меча; свет очага отразился от стали, словно и сам клинок стал огненным.

— Обезоружить его! — истерично кричал Мордред. — Он виновен в государственной измене!

— Убийца! Предатель! — послышались другие крики.

Я отбросила покрывало и встала рядом с Бедивером. В комнате внезапно сгустилась тишина. Я убрала волосы с глаз и провела руками по бокам, оправляя платье.

В комнату протиснулись с десяток мужчин, их вел Медро, лицо его пылало триумфом, в руках сверкал меч. Я быстро оглядела его свидетелей и в первом ряду увидела бледного от ужаса Гвина. Вот тут мне захотелось провалиться под землю. Когда я встретилась взглядом с юношей, он побагровел, хотел выскочить за дверь, но не смог протолкаться через толпу. Я ошиблась. Это были не сторонники Медро. На меня потрясенно смотрели мои друзья, а уже за ними переминались с ноги на ногу несколько людей Мордреда. Он очень тщательно спланировал свою операцию. Я предала их, и теперь меня тошнило от стыда. Говорить было трудно. Но надо.

— Вы собрали этих людей в уверенности, что я буду здесь, — сказала я и поразилась сама себе: оказывается, я не только могу говорить, но говорить своим обычным, спокойным голосом. — Вашим людям важно было обвинить меня, а моим друзьям — убедиться в моей невиновности. Вы долго искали такой шанс, и не упустили его. Что ж, вы выиграли. Только правды в ваших домыслах все равно нет, — я смотрела только на Гвина. — Ничего у вас не получится!

Мордред стал бледнеть на глазах. Он в ярости плюнул на пол.

— Лжёшь, шлюха! — выкрикнул он. — Пытаешься притвориться невиновной? Не выйдет!

Бедивер рядом со мной шевельнулся и поднял меч в позицию, готовый броситься вперед. Я схватила его за руку, прижала к сердцу. Он бросил на меня недоуменный взгляд, но мне было не до него.

— Да, я виновна в прелюбодеянии, — громко заявила я им в лицо. — Но, клянусь Богом, Господом Неба и Земли, всеми силами небесными, мы невиновны в измене. Слухи — ложь. Мы никогда не желали вреда ни нашему лорду Артуру, ни нашей Империи; и мы никогда не думали захватывать власть. А теперь можете наказать нас, как хотите, потому что мы заслуживаем всего того, что любой из вас хотел бы сделать с нами. Я не стану отрицать своей вины! Но сейчас я обращаюсь к своим друзьям. Послушайте меня. Мордред ап Лот стремится посеять раздор среди нас, он готовит гибель для нас всех, он мечтает о том дне, когда Камланн падет. Вы не доверяли ему раньше, не верьте и теперь. А сейчас дайте дорогу. Я иду домой и там буду ждать приговора моего господина Императора.

Мордред рванулся вперед, намереваясь ударить меня, но кто-то из его друзей успел придержать своего предводителя. Куда исчезли присущие ему грация и презрительная улыбка? Передо мной стоял краснолицый, разъяренный и, пожалуй, растерянный совершенно чужой мужчина.

— Лжет она! Не слушайте ее! — вопил он так, что слюна летела изо рта. — Их поймали на месте преступления, они предали нашего господина, а теперь она еще оскорбляет меня!

Люди Мордреда двинулись вперед. Я отпустила руку Бедивера и шагнула им навстречу. Главное — не смотреть на моего рыцаря. Он жаждал сразиться с ними и умереть, сражаясь. Только допустить этого было никак нельзя. Мы должны предстать перед судом, суд должен признать нас виновными, огласить приговор и доказать, что никаких других грехов на нас нет. Я обрела себя, стала тем, кем и должна быть, я могла ясно мыслить и понимать все необходимые дальнейшие шаги. Как я и предполагала, стоило мне сделать шаг навстречу толпе, как она подалась назад. Они меня ненавидели, но я знала, что сейчас могу приказывать, и они будут подчиняться.

— Я и лорд Бедивер передаем себя в руки правосудия. Где лорд Кей?

Поднялся ропот.

— Зачем нам Кей? Это я взял тебя в плен. — крикнул Мордред.

— Кей командует пехотой крепости. Он замещает Бедивера и меня, он распоряжается в крепости, когда в том возникает необходимость. Он, а отнюдь не вы, лорд Мордред ап Лот. Вот пусть лорд Кей и позаботится, чтобы нас охраняли должным образом. Может, вы считаете и его предателем? Может, будете утверждать, что я и с ним сплю? Вы наворотили вокруг меня столько лжи, что я уж и не знаю, что вы там еще выдумаете.

— Да я… — он никак не мог успокоиться. — Да вы… Как можно отрицать то, что вы натворили? Мы же застали вас на месте преступления!

— О своем преступлении я уже сказала. Об одном преступлении. Если хотите повесить на меня какое-то другое, обращайтесь к милорду Артуру. В любом случае, это не вам решать. Освободите дорогу. Я возвращаюсь в свой дом и жду возвращения Верховного Короля. Готова принять смерть, если такова будет его воля. Но я снова клянусь перед всеми вами, что никогда не желала видеть на его месте никого другого. Я повинна в слабости, я хотела утешения, которое даровал мне лорд Бедивер, но больше ни в чем. Мордред ап Лот, вы не хуже меня знаете, кто судит в этой крепости, кто имеет право выносить приговор, так что ждите, когда решат те, кто имеет на это право. — Я чуть не грохнулась в обморок, когда сзади меня что-то тяжело упало. И только потом я поняла, что это сэр Бедивер бросил свой меч. Но теперь я продолжала уже увереннее: — Ты, Руаун, и ты, Горонви, будете охранять меня, чтобы я не повесилась ненароком до утра. Лорд Мордред, вы ведь этого опасаетесь? И позовите же, наконец, лорда Кея!

— Я позову, — вызвался Гвин. — Я… отца позову. — Он повернулся, протолкнулся сквозь толпу и вышел.

Мордред смотрел на меня с нескрываемой ненавистью.

— Распоряжаетесь? — прошипел он. — Ничего, скоро перестанете.

Я ничего не ответила, просто подошла к тем, кто заступал мне дорогу, и они посторонились.

— Гвинвифар, — позвал Бедивер. Я оглянулась и увидел, что он так и стоит возле постели, а меч лежит под ногами. В глазах рыцаря застыл ужас.

— Мы же знали, что рано или поздно это случится, — я постаралась голосом ободрить его.

— Помни, что я сказал, — прошептал он. — Это моя вина.

Я не стала отвечать. Руаун и Горонви встали от меня по бокам, и мы двинулись вперед. Я подумала, прежде чем остановить выбор на этих двоих. Они как раз представляли противоположные стороны, и теперь будут в оба глаза следить друг за другом. Но этом моя ясность мышления и восторг от того, что я наконец высказала Мордреду все, что хотела, покинули меня, как только я шагнула за порог. Позади остался Бедивер, ждать, пока Кей приставит к нему стражей. Передо мной разверзлась вся глубина стыда и ужаса. Очень хотелось умереть, чтобы не видеть ни Артура, ни завтрашнего дня.

* * *

Я не увидела Артура, когда он вернулся в Камланн. Гавейн и Кей встретили его у ворот и поведали о событиях. Сначала он не поверил. Но когда понял, что никто не собирается с ним шутить, приказал оставить его одного. Лорды неохотно повиновались. Король повернул коня и галопом пустился прочь от Камланна. До полудня следующего дня его никто не видел. Вернувшись, он первым делом, как был, в дорожной пыли, заперся с Гавейном и они долго решали, как теперь действовать. Потом, все так же в сопровождении Гавейна, отправился в дом Бедивера, возле которого стояла стража.

Обо всем этом мне позже рассказал Гавейн. Тогда, ночью, он пришел сразу же, как только Гвин сообщил ему о случившемся. Стоял, не говоря ни слова. Теперь, так и не произнеся ни единого упрека, он спокойно обсуждал со мной, как лучше всего опровергнуть обвинения Мордреда в предательстве. Он и Гвин попеременно продолжали навещать меня всю последующую неделю, рассказывая о том, что происходит, помогая планировать линию защиты. Еще они приносили мне отчеты и документы, которые я просила. Я твердо намеревалась оставить крепость в порядке.

— Артур говорил с Бедивером? — с тревогой спросил я Гавейна.

— Это нельзя назвать разговором, — воин покачал головой. — Артур вошел в дом. Бедивер упал перед ним на колени и склонил голову. Артур потребовал: «Расскажите мне, но только то, что случилось». Бедивер сказал: «Это моя вина, милорд, и я горько раскаиваюсь». Артур промолчал.

— Он разозлился?

— Вовсе нет. Он только смотрел на Бедивера так, словно видит его впервые. Я уже говорил вам, миледи, он подобен человеку, приходящему в себя после великой битвы. Так бывает. Ты ошеломлен, ты не представляешь, что сделал и что будешь делать дальше. Бедивер так и стоял перед ним на коленях, не поднимая глаз, а милорд Артур просто рассматривал его, как редкого зверя, пытаясь понять, что оно такое и чего хочет. Бедивер собрался с духом и сказал, что соблазнил тебя после ... после того, как ты попыталась отравить моего брата, то есть когда ты была совсем несчастна. Он сказал, что давно любил тебя. И еще сказал, что вы пытались прекратить отношения, но ему всегда удавалось уговорить тебя подождать еще немного. Это правда?

— Что тебе сказать? И да, и нет. Он обвиняет только себя. Это неправда. Насчет того, что мы не раз хотели прекратить… Правда. И как бы нам это удалось, оставаясь в крепости? Он просто хочет оправдать меня. Только напрасно.

Гавейн долго смотрел на меня, словно ожидая продолжения. Но мне нечего было ему сказать.

— Да. Так вот. Все это он говорил Артуру, стоя на коленях и не поднимая глаз. А потом, когда закончил, все-таки поднял голову и они с Артуром долго смотрели друг на друга. Тогда Бедивер вздохнул и сокрушенно произнес: «А любила она лишь тебя. Но ты требовал от нее больше, чем она могла дать. Никому не под силу оставаться только правителем, всегда сильным, всегда собранным. Ни тебе, ни ей. Ей нужна была опора, и я предложил себя. Моя вина. Не наказывай ее за это. Ты знаешь, я всегда был твоим слугой, и это единственный раз, когда я предал тебя». Артур ничего на это не ответил, только махнул мне рукой, чтобы я шел за ним, и оставил Бедивера стоять на коленях посреди комнаты.

— Ко мне он зайдет? — очень тихо спросила я.

Гавейн долго не отвечал.

— Не знаю. Вряд ли. Сейчас он спит у меня дома. Он хочет, чтобы ты была здесь до суда. Он никому не говорит, что думает и что планирует делать. Нет, не придет он сюда.

Гавейн оказался прав. Мы так и не увиделись с мужем до самого суда. А суд случился примерно через неделю после тех событий. Происходил он в Зале, и на нем присутствовало все население крепости и даже многие посторонние.

Утром перед судом я одевалась особенно тщательно, словно готовилась к большому пиру. Не знаю, что мной двигало. Наверное, хотела привлечь внимание зрителей. Испортила свое лучшее платье из белого шелка, проделавшего такой долгий путь ко мне из Рима. Шелк тяжело рвать, но пурпурную кайму я оставлять не хотела. По краям остались золотые нитки, которыми ее пришивали. Никаких украшений! Перстень я сняла и завернула в полоску оторванного шелка. Волосы убрала цепочкой из римских стеклянных бус; я нашла их у подножия Вала, и с ними приехала в Камланн. Зеркало меня удивило. На меня смотрело знакомое, в общем-то, обычное лицо. Еще неделю назад отражение представляло изможденную бледную женщину, потерявшую всякую надежду. Не было клана, куда я могла бы вернуться, не было власти, даже одежда на мне принадлежала императрице, которой я больше никогда не буду. У меня не было ничего, кроме моего тела, да и оно со мной только до той поры, пока Император не вынесет приговор.

Когда в дверь постучали мои стражники, я отложила зеркало и отправилась с ними в Зал. Он оказался переполнен. Не было ни одной женщины, закон не допускал их присутствия. Закон — дело мужчин. Мое появление встретил ропот. Стоявшие у стен тянули шеи, чтобы получше разглядеть меня. Я рассчитывала смиренно принять свою заслуженную вину, но вдруг обнаружила, что моя гордость подняла голову. Мне хотелось прикрикнуть на этих любопытных. Но я только выпрямила спину и неторопливо проделала весь путь до высокого стола. В Зале горели факелы, хотя на улице светило солнце. Его косые лучи от дыма становились голубыми. Было жарко и душно. Пока я шла, у меня закружилась голова, слишком много народа набилось сюда. Лица сливались для меня в одно длинное невыразительное полотно. Блестели доспехи, сверкали камни на рукоятях мечей, со стен свисали белые щиты. Я не видела друзей! В дальнем конце Зала за высоким столом сидел кто-то, похожий на статую. В свете факелов я едва узнала Артура. На нем был его обычный пурпурный плащ и воротник из тяжелого золота. Правая рука Императора лежала на свитках улик на столе, камень в перстне иногда посверкивал. Лицо словно вырублено из мрамора, бледное и неподвижное. Глаза смотрят куда-то вдаль, в точности как у императора на мозаике.

Перед Артуром уже стоял Бедивер, и я стала смотреть на него, после того как мои стражи указали мне место справа от рыцаря. Рыцарь стоял в обычной темной одежде, но без всяких знаков различия, без оружия… Монах, а не лорд-воин. Только когда мы встретились глазами, в нем промелькнуло что-то знакомое: сожаление, мольба о прощении или любовь — я не успела рассмотреть, потому что он сразу отвернулся. Стражи ударили по полу древками копий, и суд начался.

Артур встал и развернул свиток улик.

— Бедивер, сын Брендана, бывший военачальник Братства, и Гвинвифар, дочь Огирфана, обвиняются в оскорблении императорского величия, согласно законам Римской и Британской Империй, а также в прелюбодеянии. Обвинение предъявлено Мордредом, сыном Лота. Лорд Мордред, повторите перед свидетелями обвинение, которое вы выдвинули против этих людей.

Медро встал с места сбоку от помоста и, подойдя к Артуру, остановился слева от него. Сегодня он изменил своему обычному плащу шафранового цвета. На смену ему пришел плащ с малиновой окантовкой и такой же золотой воротник, какой надел Артур. Прежде чем начать говорить, он сделал паузу, убедился, что все в Зале заметили его сходство с Верховным Королем. Затем, не глядя на нас с Бедивером, он рассказал о том, как ему удалось обнаружить прелюбодеяние. Иногда он добавлял в ясный голос нотку печали, показывая, насколько сам поражен ужасными событиями. Я наблюдала за Артуром. Мой муж выглядел еще более усталым и изможденным, чем обычно в последнее время, но лицо его оставалось совершенно бесстрастным. Мне уже доводилось видеть подобное выражение, и я знала, что оно скрывает, но для многих оно казалось просто холодным и невозмутимым.

Это странное чувство: стоять перед Артуром и выслушивать, как Мордред обвиняет меня. Еще недавно на месте короля сидела я, выслушивала обвинения и выносила приговоры. Пожалуй, эта странность помогала мне удержаться на плаву. Всё лучше, чем позор и ярость к Медро, чья гладкая речь выставляла меня просто чудовищем.

— В ночь перед тем, как стало известно об этих преступлениях, в Зале проходил пир, — соловьем разливался Мордред. — Я ушел рано, потому что эти развратники возмущали меня давно. Мне нужна была ясная голова на случай, если произойдут какие-нибудь события. Все-таки вас, милорд, не было в крепости, а в ваше отсутствие всякое может случиться.

— Объясните, что вы имеете в виду, — уже в который раз остановил его Артур. Мордред то и дело намекал на то, что мы с Бедивером замышляли свержение Императора, но Артур неизменно останавливал его, требуя доказательств. Доказательств не было, так что Мордреду каждый раз приходилось оставлять свои намеки и возвращаться к основной теме слушаний.

— Я просто хотел сохранять бдительность, — поспешно сказал он, — на случай, если в ваше отсутствие возникнут какие-то проблемы, которыми эти преступники могут пренебречь, увлеченные своей предательской любовью.

— У вас были основания подозревать этих двоих в небрежении своими обязанностями?

— Нет, милорд; но я подумал, что, учитывая обстоятельства, они могли проявить подобное небрежение.

— Ах, вот как! Может быть, вы ставите под сомнение то, как они выполняли свои обязанности потому, что считаете себя более рачительным хозяином? Или, быть может, вас волновала судьба вашего друга, лорда Лленлевка, сына Крейддола, сидящего под арестом по обвинению в клевете на императорское величество? Вы опасались, как бы он не заболел?

— Милорд, я ведь ничего не утверждаю. А мой друг Лленлевк просто высказал предположение, что эти двое — преступники. Что и доказали последующие события.

— Действительно. Мне сообщили, что он также называл преступником меня, и что он убил на поединке члена Братства, защищавшего мое имя.

Мордред улыбнулся, как бы извиняясь перед Залом за нападки Артура.

— Милорд, я ни слова не сказал ни о каких обвинениях в ваш адрес, даже не знаю о них. Я всего лишь заботился о благополучии крепости в ваше отсутствие.

— Мы приветствуем вашу преданность, лорд Мордред. Значит, у вас не было доказательств новых преступлений обвиняемых или каких-либо оснований подозревать их?

Артур прервал поток красноречия Мордреда весьма недвусмысленно, и это поставило выступающего в тупик. Он помолчал, справляясь с раздражением, понял, что его намеки ни к чему не приведут в суде, и тише, чем раньше, ответил: «Нет».

— Понятно, — кивнул Артур. — Итак, вы рано покинули пир, полагаю, после ссоры с лордом Гавейном?

Теперь раздражение Мордреда заметили все.

— Да, мой господин.

— И все же после пира вы подошли к лорду Гвальхаведу и рассказали ему о своих подозрениях относительно лорда Бедивера и леди Гвинвифар.

— Да, мой господин.

Артур заглянул в свиток перед ним, и снова поднял глаза на Мордреда.

— В своих показаниях вы говорите, что просто обсуждали ситуацию с другом, когда лорд Гвальхавед оспорил ваши утверждения. А теперь вы соглашаетесь с лордом Гвальхаведом и утверждаете, что подошли к нему намеренно. Так что было на самом деле, лорд Мордред?

Медро сверкнул глазами на Артура, но король оставался невозмутимым. Сторонний наблюдатель мог бы заметить только легкую заинтересованность в деле выяснения истины.

— Мне кажется, я сначала разговаривал с другом, милорд, а затем, увидев лорда Гвальхаведа, обратился и к нему. — Медро смотрел в пол.

— Ах вот как. И вы предположили, что леди Гвинвифар была с лордом Бедивером?

— Предположил, милорд. Он категорически отрицал такую возможность, и я предложил проверить это предположение. Сначала мы пошли в дом женщины и не получили ответа, когда постучали в дверь; а затем, придя в дом лорда Бедивера, мы обнаружили их двоих... — в голосе Мордреда послышался праведный гнев, — они тяжело дышали в объятиях друг друга на постели.

— Так. И вы их арестовали?

— Да. Лорд Бедивер сначала хотел сопротивляться, но дама настояла на том, чтобы он подчинился нам.

— Дама приказала вам послать за лордом Кеем, который после ее ареста должен занимать должность управителя крепости.

— Я послал за лордом Кеем, милорд, как только стало известно о преступлении.

— В самом деле? Вот здесь у меня показания четырех свидетелей, что женщина потребовала от вас послать за лордом Кеем, а вы ее оскорбляли. В конце концов, лорд Кей прибыл, потому что по требованию женщины за ним отправился лорд Гвальхавед. Это было вполне разумное действие, поскольку у вас не было полномочий арестовывать этих двоих, и поскольку ваше положение выглядит довольно предосудительным: вы ворвались в дом лорда Бедивера до того, как его обвинили.

— Милорд, — сдерживая ярость, проговорил Мордред, — возможно, в пылу рвения, став свидетелем прелюбодеяния, фактически совершенного у меня на глазах, я вел себя несколько несдержанно и действовал неосмотрительно. Но я отстаивал вашу честь. Я с самого начала хотел послать за лордом Кеем.

— Благодарю вас, лорд Мордред, без вас это преступление не удалось бы раскрыть. У вас есть что добавить к своим показаниям?

Добавить Медро очень хотелось, но, подумав, он решил промолчать.

— Нет, милорд, кроме моего сожаления по поводу такого пятна на вашем имени и чести.

— Хорошо. Можете сесть. Лорд Гвальхавед!

Гвину, Кею и нескольким другим свидетелям предложили подтвердить или опровергнуть рассказ Мордреда, что они и сделали со всей мыслимой осторожностью. О заговорах и измене больше не упоминалось.

Наконец, вызвали Бедивера. Он сделал шаг вперед, опустился на одно колено перед Артуром и снова встал. Артур отодвинул свиток и посмотрел на него именно так, как описывал Гавейн: как на странное и загадочное животное, которого он не мог понять.

— Вы признаете обвинение? — спросил он Бедивера.

— Да, мой господин. — Бедивер склонил голову. — Я виновен в прелюбодеянии с леди Гвинвифар, а, следовательно, в измене вам. — Артур смотрел на него, ожидая продолжения. Бедивер поднял голову и начал говорить с неожиданной страстностью: — Я любил эту даму давно, возможно, почти так же давно, как и вы сами, хотя долгое время после того, как вы женились на ней, даже не заговаривал с ней. Но однажды, в ваше отсутствие, когда она страдала от одиночества и огромного количества забот, я убедил ее довериться мне и соблазнил ее. Она часто пыталась убедить меня прекратить наши отношения, но я настаивал, и она уступила мне из жалости. Я уверен, что лорд Гвальхавед ап Гавейн говорит истинную правду о событиях той ночи, я не оспариваю его слов. Но мною двигала любовь, а не желание причинить вред императорскому величеству. Служить вам всегда было для меня огромной радостью. Мой господин, во всем, кроме этого, моя жизнь была в вашем распоряжении, и я считаю безумием страсть, заставившую меня совершить это преступление. Поверьте, что нет и не может быть никаких иных причин, кроме моей страсти, толкнувших меня на это преступление. Я готов к любому наказанию, готов умереть за это, как велит мне честь. И если вы приговорите меня к изгнанию вместо смерти, я найду какой-нибудь монастырь и там приму самое суровое покаяние, чтобы наказать себя за этот тяжкий грех.

Артур покрутил перстень на пальце. Мне показалось, что на его лице промелькнула тень гнева, но тут же исчезла.

— У вас есть что добавить? — тихо спросил он.

— Нет, милорд. Я жду вашего приговора.

Артур кивнул, затем поднял голову.

— Гвинвифар, дочь Огирфана, — вызвал он меня и, наконец, встретился со мной взглядом.

Я шагнула вперед. Хотела поклониться, но побоялась, что он отвернется, пока я буду это делать. Во рту пересохло, и мне приходилось постоянно сглатывать. Я забыла о людях, заполнивших Зал, о жаре, забыла обо всем, кроме него.

— Вас обвиняют в оскорблении императорского величества, в совершении прелюбодеяния с этим человеком. Вы признаете обвинения?

— Да, мой господин. — Мне пришлось перевести дух, снова сглотнуть, подумать, надо ли вносить поправки в историю Бедивера и о том, как сказать Артуру, что я люблю его. Но после моего единственного ответа он встал и медленно оглядел Зал.

— Леди Гвинвифар, и лорд Бедивер признали обвинение в прелюбодеянии, выдвинутое лордом Мордредом, сыном Лота. Есть ли кто-нибудь, кто это отрицает?

Я уставилась на него, не веря, что он хочет закончить разбирательство после моих единственных слов «Да, мой господин». Но он стоял со свитком обвинений в руках и смотрел в Зал. В Зале было так тихо, что я слышала щебетание ласточек в соломе и крики детей снаружи, у основания холма.

— Объявляю Гвинвифар, дочь Огирфана, и Бедивера, сына Брендана, виновными в оскорблении императорского величия. Это преступление карается смертью. Но принимая во внимание их долгую и верную службу на благо Империи, а также отсутствие доказательств какой-либо иной измены, случайной или умышленной, я заменяю приговор им обоим. Бедивер ап Брендан! — Бедивер шагнул вперед. — Я лишаю вас всех почестей, званий и привилегий, которыми вы были удостоены, и приговариваю к изгнанию в Малую Британию. Если вы окажетесь в любой другой части моего королевства по прошествии недели, вас ждет смерть. Можете взять своих лошадей, оружие и достаточно вещей, чтобы обеспечить себе и своему слуге жизнь в Малой Британии. Вам надлежит покинуть крепость сегодня, до наступления сумерек. — Бедивер преклонил колено, соглашаясь с приговором, и снова встал. — Что же касается вас, леди Гвинвифар, дочь Огирфана… –Артур замолчал, глядя на меня. Я чуть не закричала, умоляя дать мне возможность говорить. Я хотела броситься перед ним на пол, попытаться объяснить, дать ему понять, что, несмотря ни на что, я люблю его. Но что могли значить любые мои слова перед законом? Глаза короля были холодны, очень холодны. Я не могла пошевелиться. Король смотрел на меня совсем не так, как смотрел на Бедивера. Я с очевидностью поняла, что у него в голове не вмещается мысль о предательстве того, кому он доверял безоговорочно. Я могла бы объяснить, но он не хотел слушать. Ему было просто больно, и стало понятно, что не нужны ему никакие мои слова, никакие объяснения. Я склонила голову, а он смотрел поверх меня в Зал, снова такой же спокойный и отстраненный, как изваяние.

— Гвинвифар, дочь Огирфана, невместно, чтобы женщина, обладавшая императорским достоинством, отправлялась в изгнание или терпела наказание от тех, кто был ее подданными. Принимая это во внимание, а также то, что вы менее виноваты, чем ваш соблазнитель, я постановляю: вас должны вернуть в ваш собственный клан, под защиту его вождя, где вы и проведете остаток жизни. Приговор вынесен; суд окончен.

— Мой господин! — воскликнул Бедивер. Я быстро посмотрела на него и покачала головой. Он замолчал, сделал движение в мою сторону, как будто хотел сказать что-то, но стража остановила его. Я низко поклонилась Артуру. Бедивер поступил так же. Я помнила, как, впрочем, и Бедивер, письмо моего кузена Мену. Изгнание было бы куда милосерднее его «защиты». Даже бичевание не шло ни в какое сравнение с тем, что придумает мой двоюродный братец, чтобы унизить меня. Несомненно, он будет приветствовать подобный приговор.

Артур встал, и толпа начала покидать Зал, негромко переговариваясь. Окаменелость покидала лицо Артура. У него просто не осталось сил сдерживать эмоции. Он вовсе не хотел меня унизить. Он плохо знал Мену и, скорее всего, забыл то, что знал. Приговор — оба приговора — оказались на удивление милосердными. Не стану же я умолять его передумать. Он не пожелал выслушивать мои объяснения, и я не стану вымаливать для себя другое наказание. Наверное, я могла бы напомнить ему о четырнадцати годах любви, которые нас связывают, но это то же самое, что для нищего выставлять напоказ свои раны, умоляя о милостыне. Я его оскорбила, и он больше не хотел иметь со мной ничего общего. Что же, буду молчать. До самой смерти.

Артур спускался с помоста, когда его остановил Мордред.

— Милорд, — с чувством заговорил он, — умоляю вас, позвольте мне выказать преданность вашей чести. Я хотел бы сопроводить эту женщину к ее семье.

Артур устало посмотрел на него.

— Я глубоко тронут, милорд, — продолжал Медро, стараясь не смотреть в глаза собеседнику, — вам нанесли несмываемую обиду. Чтобы не случилось большего, давайте я провожу ее, обеспечу надежную охрану, чтобы она не ускользнула ненароком. А то еще сбежит к своему любовнику.

Артур слегка отодвинул его с дороги и пошел к выходу из Зала.

— Не забывайтесь, лорд Мордред, сын Лота! Вы говорите о моей жене, хотя и бывшей. Ладно. Доставьте себе удовольствие. Кей, — бросил он на ходу, — отберешь пятерых. Пусть сопровождают вот его. Гавейна не бери, и себя тоже. Вы мне понадобитесь. Выезд завтра утром.

Кей, вставший из-за высокого стола следом за Артуром, огляделся. Похоже, он пребывал в самом дурном настроении. Гвин быстро подошел к нему.

— Лорд, Кей, позвольте мне отправиться с эскортом леди Гвинвифар, — попросил он.

Мордред злобно посмотрел на Гвина, но Кей уже кивнул, усмехнулся, и хлопнул юношу по спине. Гвин просиял и подошел ко мне. Он все еще был сбит с толку тем, что произошло у него на глазах, но вопреки доводам рассудка винил во всем Мордреда.

— По крайней мере, я буду иметь удовольствие побыть с вами еще хотя бы пару недель, благородная леди, — сказал он.

Улыбаться было больно — мышцы лица свело, словно судорогой, — и все же я улыбнулась. Мне отчаянно хотелось посидеть где-нибудь в уголке, главное — подальше от всех, — не поплакать, просто посидеть, подождать, пока боль станет немного потише.

— Спасибо, Гвин, — неожиданно хрипло проговорила я. — Милорды, позвольте мне вернуться в свой дом, чтобы подготовиться к путешествию. — Кей кивнул, и я ушла в сопровождении стражников.

Следующим утром Артура я не увидела. Был последний день июня, солнце вставало рано. Когда я присоединилась к моему эскорту, ожидавшему возле конюшен, утро только начиналось. Со мной ехали шестеро: Мордред, его друг Руаун и Гвин с тремя воинами из наших сторонников. С нами отправлялись четверо слуг. Кортеж насчитывал шестнадцать лошадей. Меня ждала моя собственная великолепная, энергичная маленькая гнедая кобылка. При виде меня она нетерпеливо заржала, и тут же уткнулась носом в ладонь, рассчитывая на яблочко. Гвин помог мне сесть в седло, и мы двинулись в путь под чистым бледным небом. Я ехала в центре, по сторонам скакали воины, а сзади двигались слуги с вьючными лошадьми. Обитатели Камланна толпились у дороги, ведущей к воротам. К моему удивлению, стоило нам отъехать от конюшен, как кто-то из толпы крикнул: «Прощай, благородная леди!» и многие другие подхватили слова прощания. Из толпы выскочила женщина, заставив конвой остановиться, и протянула мне букет роз и сверток с пирожками. «Удачи вам, миледи, — сказала она и приложила мою руку ко лбу. Я узнала Эйвлин, жену слуги Гавейна. — Пусть вам повезет больше, чем в этот раз».

— Спасибо, — поблагодарила я. — Прощай.

Гвин, пропустивший женщину ко мне, улыбнулся, а Мордред нахмурился и жестом приказал остальным ехать быстрее. Но люди все равно шли за нами до самых ворот. Я оглянулась на крепость, посмотрела на соломенную крышу Зала, и продолжала оглядываться, пока Камланн не затерялся среди других холмов. Но я все смотрела, не в силах поверить, что больше никогда не увижу его, что так легко оставляю то, что любила так долго.

Глава восьмая

Первую ночь нашего путешествия мы провели на укрепленной ферме в нескольких милях к югу от Баддона. Местный дворянин из кожи вон лез, стараясь оказать гостеприимство таким сановным лицам. При этом он с таким наглым любопытством разглядывал меня, что я вздохнула с облегчением, отправляясь спать.

Уже на следующий день мы добрались до Каэр-Кери. Здесь нас принимал в крепости местный лорд. Я знала его. Во время войны он много и полезно помогал нам. Здесь с вежливостью все было в порядке. В нашу честь устроили пир. От хозяина я неожиданно узнала, что не далее как вчера через Каэр-Кери проходил Бедивер со своими людьми. Именно благодаря бретонцам, решившим сопровождать своего командира в изгнание, на них и обратили внимание. Любые вооруженные люди численностью более полудюжины будут обязательно замечены и опрошены в любом городе.

— Не понимаю, — сказала я местному лорду. — Никак не думала, что он выберет этот путь. Удобнее сесть на корабль в Каэр Уэске или Каэр Гвенте.

— Возможен и другой вариант, — возразил мой собеседник. — В Каэр Глоу есть речной порт. В это время года туда приходит много кораблей из верхнего Сэферна; там можно быстро найти корабль. Думаю, лорд Бедивер не хотел лишнего внимания в больших портах, — пожал плечами лорд. — Да вы не беспокойтесь, леди, может быть, ему предписали именно такой маршрут.

Я кивнула, но удивление не прошло. Просто не хотелось думать. Разум пребывал в оцепенении с момента отъезда, и я скоро забыла об этой странности.

На следующий день мы двинулись по северо-восточной дороге из Каэр Кери на Линнуис; впереди она соединялась с главной дорогой, ведущей в Эбраук. Стояло прекрасное летнее утро: в низинах дорогу застилал легкий туман, но под лучами восходящего солнца он быстро таял. Влажный от росы лес блестел, пашни зеленели, скот на пастбищах выглядел гладким и довольным. В такой день хандра развеивается сама собой, и я забыла обо всем, глядя как играет солнце на гриве моей лошади. Думать не хотелось, наверное, сказывалась усталость от напряженных размышлений перед судом, которые все равно ни к чему не привели. Я даже задремала в седле, но тут чей-то крик вырвал меня из забытья. Я остановила кобылу и, оглядевшись, увидела группу всадников, направляющихся к нам. Впереди скакал Бедивер.

— Это же лорд Бедивер! — воскликнул Гвин, останавливая лошадь рядом со мной. Его темные глаза широко раскрылись, точно как у отца, когда того что-то удивляло. Только отец Гвина никогда не показывал своих чувств, а Гвин нервничал, и не скрывал этого. Наверное, боялся каких-нибудь резких слов, взаимных обвинений от тех людей, которых любил всем сердцем. — Зачем он здесь?

— Он хочет похитить нашу даму, — как бы между прочим сказал Мордред и передвинул щит на грудь. Другие воины последовали его примеру.

— Да Бог с вами! — крикнула я, злясь и на них, но больше все-таки на Бедивера. — Вы что, собрались биться с врагом? Если у лорда Бедивера на уме чинить нам какие бы то ни было препятствия, то он скоро уйдет ни с чем. Я с ним не пойду.

Мордред и ухом не повел на мои слова. Он изготовил копье к бою и поскакал вперед. Всадники Бедивера остановились. Мордред тоже.

— Предатель! — закричал он. — Что тебе здесь надо?

Бедивер заставил лошадь сделать пару шагов вперед. Его щит оставался в походном положении, оставляя грудь открытой.

— Пусть леди Гвинвифар пойдет с нами, — крикнул он Медро. — Я знаю, она не хочет ехать к своему кузену. А император сказал, что с дамой нельзя обращаться, как с преступницей.

А ведь верно, так оно и было. Бедивер пытался протестовать, когда огласили мой приговор. Безумец! Я с досадой хлопнула ни в чем не повинную кобылу по шее. Неужели он не понимает, что я не хочу никаких спасений? Все уже случилось, он ничем не поможет. Он бы раньше защищал меня от моей же слабости! А теперь в этом нет нужды, мне достанет сил перенести заслуженные страдания. Добрый Бедивер! Но сейчас-то его доброта больше похожа на безумие. Я бросила кобылу вперед.

— Мордред! — крикнула я и хотела продолжить, но в этот момент Медро стремительно развернулся, поднял копье и, сделав глубокий выпад, выбил меня из седла. Копье пришлось вскользь по голове, но я даже не ощутила боли. Зато успела заметить у него на губах торжествующую улыбку.

Земля, как мне показалось, прыгнула мне навстречу. Я упала и в первый момент ничего не могла понять от испуга и удивления. Мордред надо мной кричал кому-то:

— Охраняйте ее! Она с ним заодно! Это сговор!

Я попыталась встать — только не очень получилось. Видно, удар о дорогу был сильным. Вокруг гремели копыта. Послышался чей-то крик. Кое-как я все-таки выбралась из дорожной пыли и встала на ноги. Поймала уздечку своей кобылы, чтобы догнать и остановить Мордреда. Понятно же, что он жаждет крови. Нельзя этого допустить. Моя кобыла не привыкла к такой суматохе и нервно танцевала, пытаясь развернуться и отправиться домой. Никак не удавалось забраться в седло. Тут же возле меня оказался Гвин, протянул руку, чтобы помочь мне.

— Останови их! — крикнула я, понимая, что дорог каждый миг, а у него получится всяко быстрее, чем у меня. — Гвин, сердце мое, это же безумие! Скачи, скажи Бедиверу, что я не пойду с ним. Пусть уходит. Останови их, ради Бога!

Гвин сразу понял и бросил свою чалую кобылу в галоп. Мне удалось вскарабкаться в седло, развернуть лошадь и поскакать следом. Впереди кипела схватка, лошади ржали, сверкали мечи, вздымались облака пыли. Один из людей Бедивера неподвижно лежал в дорожной пыли, из-под него вытекал ручеек крови. Мордред сражался с другим, очевидно пытаясь добраться до Бедивера, который вступил в бой с Руауном. К ним скакал Гвин, и его светлые волосы развевались на ветру.

— Стойте, остановитесь! — крикнул Гвин. Голос его срывался от волнения. — Не надо! Бедивер, Руаун, леди не пойдет! Бедивер! Выслушай! — Он сбросил щит с руки прямо под ноги лошади Бедивера, и широко раскинул руки: — Остановись, Бедивер!

Руаун завертел головой и придержал руку с мечом. Бедивер взглянул вверх. Я была уже близко и видела его лицо. Отведенной рукой он готовился метнуть дротик, и солнце сверкало на отточенном наконечнике. Он был очень быстр, настолько быстр, что уже не мог сдержать руку с оружием, начавшую движение. Что-то свистнуло в воздухе. Гвин, прекрасный наездник Гвин, вдруг выпал из седла. Время словно замедлилось. Я видела, как Гвин падает на дорогу, как будто проваливается в воду, его лошадь унеслась дальше, еще не сообразив, что осталась без всадника. Гвин перекатился на бок и отшатнулся от мелькнувших мимо копыт; приподнялся, встал на колени и снова рухнул в пыль. Дротик Бедивера торчал из-под его ключицы, черный дротик с бронзовой оковкой, сверкавшей, как какой-то неуместный драгоценный камень. На лице Гвина было написано безмерное удивление, он открыл рот, но вместо звука оттуда хлынула кровь. Он нащупал дротик, попытался вырвать его из тела, рука соскользнула, и он замер, скорчившись на боку, удивленно глядя в небо. В темных глазах уже не было никакого выражения.

Я закричала и сама удивилась, какой силы пронзительный звук мне удалось издать. Моя лошадь добралась, наконец, до самого центра схватки и остановилась, потому что я бросила повод. Громко заржал раненый конь. А я все кричала и никак не могла остановиться. И вокруг меня тоже кричали. Я вдруг подумала, что кони могут затоптать Гвина. Чтобы замолчать, я сунула кулак в рот и прикусила. Какой-то полузнакомый всадник схватил мою кобылу за повод и поволок куда-то. Я вцепилась в гриву лошади, пытаясь остановить ее, и она встала на дыбы. Ничего не соображая, даже не вспомнив, за кого сражается воин, тащивший мою кобылу, я отпустила гриву, и лошадь сразу поскакала вперед. Кровь на дороге и солнечный свет быстро исчезли за деревьями. Я оглянулась. Кто-то кричал, кажется, что-то приказывал. Несколько всадников кинулись нам вдогонку, и я совсем растерялась.

— Нас не преследуют, — совсем рядом прозвучал тихий голос Бедивера. — Они занимаются своими ранеными.

Дороги за деревьями уже не было видно. Я не понимала, куда мы скачем. Мимо лица проносились ветви, хлестали по щекам, цеплялись за волосы.

— Стой! Я должна вернуться! — Кажется, я рыдала.

Бедивер кивнул воину, державшему повод моей лошади. Тот отпустил уздечку. Я заставила кобылу перейти на шаг. Остальные тоже сдержали своих коней.

— Не надо возвращаться, — проговорил Бедивер. — Умоляю, идем со мной.

Я совсем остановила лошадь. Она запалено дышала, уши прижаты, а глазом косила на меня, не понимая, чего от нее хотят. Ветер шумел в листве, пели птицы. Я глубоко вздохнула и посмотрела сквозь ветви на небо.

— Гвин, — прохрипела я. — Ты убил Гвина! Ты — убил — Гвина!

Бедивер молчал.

— Он не сражался! Он щит бросил! А ты убил его!

Я развернула кобылу туда, откуда мы пришли. Бедивер наклонился и схватил меня за руку. Я, наконец, посмотрела прямо на него. Я видела людей, умирающих в агонии, от ран или болезней, и у них было такое же белое измученное лицо и такие же растерянные глаза.

— Моя леди, — прошептал он. — Умоляю! Не уходи!

Я попыталась ответить, но не смогла — рыдания рвались из груди.

— У тебя кровь, — сказал Бедивер, и на лицо его вернулось обычное выражение. — Вот, возьми, перевяжи.

Я подняла руку, нашла глубокую ссадину от копья Мордреда и посмотрела на ладонь, липкую от крови. Помотала головой.

— Нет, не надо. Сначала отъедем подальше, — сказала я Бедиверу. — Я пойду с тобой.

* * *

К вечеру мы добрались до Каэр Глоу по одной из старых дорог через лес. В нескольких милях от порта тропа соединялась с римской дорогой. В гавани нашелся корабль, готовый отплыть в Малую Британию. Оказалось, что Бедивер еще раньше заплатил за проезд восьми людей с лошадьми. На самом деле нас осталось шестеро; двое пали в схватке на дороге.

В городе мы постарались не привлекать внимания. Еще в лесу мы остановились у ручья и смыли следы крови. К счастью, на мне было только простое зеленое платье и темный дорожный плащ. Я ничем не отличалась от любой другой женщины в портовом городе. Бедивера и его людей вполне могли принять за небольшой отряд, отправившийся закупать лошадей.

Все мои вещи остались там, на дороге. Бедивера отправили в изгнание, в этом смысле его друзьям было проще. А нам предстояло еще как-то устраиваться в Малой Британии. Денег оказалось в обрез. Из-за этого пришлось ночевать на корабле. Мне досталась отдельная каюта, а мужчины заняли пассажирский кубрик.

Капитан проводил меня в каюту, я поблагодарила его и с облегчением опустилась на узенькую постель. Но через некоторое время встала, нашла капитана и попросила чернил и пергамент. Он поворчал, но, в конце концов, принес чернил, перья и несколько старых грузовых расписок, на которых можно писать. Потерев пемзой старые записи, я едва не протерла пергамент до дыр, но вовремя остановилась. Очинила перо, окунула его в чернила — и замерла, глядя на лист перед собой. Что я могла написать? «Моя самая сокровенная радость, лорд Бедивер убил Гвина, и поэтому я должна пойти с ним, поскольку ему очень плохо, а тебе придется опять судить его, на этот раз за убийство, а меня — за попытку изменить твой приговор». Но я же не хотела идти с Бедивером. А кто мне поверит? Гавейн будет читать это письмо. И что, я не скажу ему ни слова? Но какие тут могут быть слова? Мне казалось, что нет и быть не может худшей участи, чем изгнание из Камланна и разлука с двумя мужчинами, которых я любила больше всего на свете. Теперь я понимаю, что никогда не следует зарекаться от худшего. Нет таких слов, которыми можно выразить мое горе.

Чернила на пере высохли. Я очистила его и снова окунула в чернила. Как бы там ни было, Артур должен знать правду. Мордред с радостью ухватится за эти события. Не сомневаюсь, он найдет способ воспользоваться ими для разрушения всего, что мы с таким трудом создавали. Я обязана предотвратить дальнейшую катастрофу.

Раздался поспешный стук, дверь открылась, и вошел Бедивер. Я отложила перо.

Он постоял, держась за дверной косяк, увидел лист пергамента.

— Пишешь Артуру? — спросил он хриплым, каким-то неуверенным голосом.

Я кивнула.

— Хочу оставить письмо портовым чиновникам.

— Да. — Он отошел от двери, остановился, жадно глядя на меня. — Напиши… скажи, что я не хотел убивать Гвина.

Я взяла перо и написала: «Guinivara Artorio Augusto Imperatori domino salutatem vellit». [Гвинвифар желает здравствовать лорду Артуру Августу — лат.] Некоторое время я разглядывала написанное, а потом прочитала вслух. Подумала и продолжила писать:

«Мой дорогой лорд, прошу вас поверить, что я ничего не знала о засаде и не желала спасения. Однако лорд Бедивер, зная, что между мной и моим двоюродным братом, защите которого вы меня поручили, существует давняя вражда, встретил нас на дороге и попросил Мордреда передать меня ему. Лорд Бедивер не предпринимал никаких враждебных действий, пока на него не напал лорд Мордред. Лорд Гвин (я зачеркнула имя и вписала другое: «Гвальхавед») пытался остановить стычку и был убит дротиком лорда Бедивера...»

— Это был несчастный случай, — сказал Бедивер, подходя ближе.

Я поднял глаза и отложила перо.

— Ты видел его перед тем, как метнуть дротик. Я знаю, что ты видел.

— Нет! То есть… да. Но рука движется быстрее, чем мысль. Ты понимаешь? Ты должна понять. В битве нельзя думать! Если кто-то останавливается, чтобы подумать, убивать человека или нет, он умрет вместо него. Я увидел человека, оставшегося без защиты, и метнул дротик. Да, успел подумать: «Это же Гвин; он хочет нас остановить», но рука уже метнула дротик. Я знал, что делаю, но рука лучше знала, как ей поступить. До сих пор не могу поверить! Миледи, лучше бы умер я, чем он! С тех пор, как я предал своего господина, моя жизнь ничего не стоит. — Он замолчал, переводя дыхание, а потом настойчиво продолжал: — Ты должна мне поверить. Я не смогу жить, если ты тоже будешь считать меня убийцей.

— Я тебе верю. Но когда эскорт вернется в Камланн, Мордред расскажет, что ты напал на нас по дороге, что Гвин бросил щит и что ты убил его. Это будет звучать именно так.

— Я знаю. — Он сел на пол у моих ног, взял письмо и долго смотрел на него. Я тронула его за плечо. Он повернулся и прижался лицом к моему бедру. Тело рыцаря сотрясала дрожь.

Да, он страдал, я видела. Но изумленное лицо Гвина стояло между нами, и я сидела молча и неподвижно.

— Артур так надеялся, что Гвин вырастет человеком, которому он сможет передать Империю.

Бедивер начал раскачиваться, как обычно делает человек, страдающий от боли.

— И если Гавейн поверит эскорту, он потребует правосудия у любого короля на земле.

— Максен не возвращает беглецов. Там мы будем в безопасности.

— «Мы будем в безопасности!» Зачем ты вообще устроил эту дурацкую засаду?

— Я не думал, что дойдет до драки. Со мной были друзья. Вот я и подумал, что эскорт не захочет драться со своими товарищами, тем более с людьми, которых ни в чем не обвиняли. Я думал, что они сами готовы освободить тебя. Я как представлю, что ты у своего кузена… Артур бы тоже передумал, если бы знал, что тебя там ждет. Мстительности за ним никогда не водилось. А если бы Мордред тебя не ударил, я бы даже его трогать не стал.

— Да какой там удар? Жена мужа ручкой от метлы и то сильнее бьет. Нет, я тебе верю, конечно. Понимаю, что ты не хотел убивать Гвина. Но как подумаю, сколько всего он мог бы сделать для Британии, нехорошо становится. Он мог бы изменить мир. Другого такого не найти. И — подумать только! — погибнуть в пятнадцать лет... от твоей руки.

— Он уже на небесах.

— Наверное, так и есть. Но здесь-то, здесь мир жесток. Горько думать об этом. Твои люди сражались с моим эскортом, двое из них пали, и еще неизвестно, кто из моего сопровождения остался цел. Они же друзьями были много лет, они совсем не понимали, за что сражаются!

— Я знаю, Гвинвифар. Ведь это я был их командиром. Большего бесчестия представить нельзя. Я с отвращением думаю о том, кем я хотел быть, и кем стал — предателем, лжесвидетелем и убийцей. Боже мой, да лучше умереть, чем жить таким уродом! Но я боюсь проклятия. Я в замешательстве. Я не могу думать. Я мало видел, мало читал, а от того, что читал, от всей моей философии ничего не осталось. Ни уму, ни сердцу. Ты же надеешься на спасение, ну так смилуйся надо мной. Я все это натворил из любви к тебе, и если еще и ты ополчишься против меня, весь мир рухнет.

— Сердце мое, — произнесла я, чувствуя, как внутри меня что-то ломается, что-то слишком большое, чтобы заливаться слезами, — как я могу ополчиться против тебя? Конечно, лучше бы нам было умереть, лишь бы не видеть этот день, а ведь за ним будет что-то еще.

Он ничего не сказал, только встал и обнял меня, и я не могла не ответить. На какое-то время мир сузился лишь до нас двоих, мир, у которого не осталось ни прошлого, ни будущего. Потом мы лежали бок о бок в темноте, прислушиваясь к скрипам корабельного корпуса, к плеску волн о его борта, ожидая утра, которое все никак не наступало.

* * *

На следующий день я закончила письмо Артуру, тщательно запечатала его, и Бедивер передал свиток портовому чиновнику, объяснив, что это важные сведения, и они обязательно должны попасть в руки самого императора. Ничего необычного в этом не было. Наши агенты отправляли отсюда свои донесения и раньше. Мы с Бедивером знали, как сделать так, чтобы послание доставили по назначению.

Корабль готовился к выходу. Лошадей размещали и привязывали в стойлах, груз шерсти и железных товаров распределяли в трюме. Как только Бедивер вернулся, команда отдала швартовы, корабль вышел на стремнину широкого Сэферна и двинулся вниз по реке.

Мы спустились по течению через Мор-Хафрен, затем пошли в лавировку вдоль северного побережья Думнонии. Я никогда раньше не путешествовала на корабле, а значит, не знала, что такое морская болезнь. Зато теперь мы близко познакомились. Когда обогнули Думнонский полуостров и повернули на юг, ветер переменился на попутный и корабль перестало качать. Довольно скоро мы причалили в Бресте, на северо-западе Малой Британии. К этому времени я уже вполне примирилась с морской дорогой. Когда вдали выступило из мглы побережье Галлии, я разволновалась. Берега здесь походили на Думнонию, их даже называли так же. Брест оказался прекрасным римским городом с сохранившимися высокими каменными укреплениями. В гавани стояло множество кораблей, придавая городу весьма оживленный вид.

Мы намеревались сразу отправиться в дом Бедивера, только перед этим закупить припасы. Но когда наш корабль подошел к берегу и мы сошли на промокший от дождя причал, обнаружилось, что король Максен в каждом порту поставил своего комиссара. Это означало для нас немалые хлопоты. Максену пришлось отменить высокий налог на товары, отправляемые в Британию, и теперь он старался компенсировать нехватку средств за счет других портовых сборов. Наш капитан доложил, что везет пассажиров, и как только мы начали выгружать на причал лошадей, к нам подошли два неприветливых горожанина и потребовали, чтобы мы отправились с ними на таможню. Таможня занимала старое римское здание, когда-то очень красивое, но теперь полуразрушенное, то есть отремонтированное в британском стиле. Когда-то здесь был установлен гипокауст [римский подпольный котел для отопления помещений через систему отопительных труб — прим. перев.], теперь его заменила обычная костровая яма без вытяжки. В очаге горели сырые дрова и все помещение заполнял густой серый дым. В дыму с трудом можно было разглядеть сваленные в кучу конфискованные британские товары — мешки с оловянной рудой, связки шкур, шерсть и шерстяные ткани — все это громоздилось до самой крыши и угрожало обрушиться от малейшего сотрясения. Двое таможенных инспекторов проводили нас к очагу. Там они уселись, а нас оставили стоять. Один из них раскашлялся, а другой спросил Бедивера:

— Эти люди с тобой?

Бедивер кивнул.

— Капитан сказал, что не знает, кто вы такие. У вас было заказано восемь мест. Где еще двое?

— Не смогли поехать.

— Цель вашего приезда?

— Не возьму в толк, — спокойно произнес Бедивер, — с каких это пор цели частных граждан, приезжающих в другую провинцию, заботят власти.

Оба инспектора заморгали. Тот, что говорил, закашлялся, а тот, что кашлял, сказал:

— Здесь не должно быть праздно шатающихся вооруженных отрядов. Бандитов и без вас хватает. Мы их из Британии не импортируем.

— Мы не бандиты, а благородные бретонцы.

— Точно, он говорит, как бретонец, — сообщил один другому. — Так зачем вы приехали?

Мы не собирались скрывать свой статус. Артур написал королю Максену о том, что Бедивер сослан в Малую Британию, но король вряд ли успел получить это письмо. Однако схватка в дороге могла серьезно повлиять на ситуацию. Бедивер хотел прибыть, как частное лицо, по возможности избегая внимания короля. Это и для Максена удобнее: он с чистой совестью мог заявить Артуру, что понятия не имеет, где находится Бедивер. Более того, Бедивер не забыл, как Максен однажды пытался убедить его присоединиться к его собственному отряду, и как разозлился, когда Бедивер отказался.

— Уж не настолько он злится на меня, чтобы выслать обратно в Британию, — говорил мне Бедивер накануне. — Но какие-то рогатки на нашем пути может поставить.

Бедивер лениво постукивал по рукояти меча, изучая двух чиновников.

— Не уверен, что у вас есть право расспрашивать меня, — сказал он наконец, — но я вам отвечу. Я намерен вернуться в свое поместье и поселиться в нем. Никаких злодейских планов у меня нет. Надеюсь, это не нарушает никаких ваших законов и приказов, и мы сможем продолжить свое путешествие.

Один из чиновников начал что-то нашептывать другому. Я отвела Бедивера в сторону и тоже шепотом спросила:

— Если они будут и дальше приставать, ты скажешь им, кто мы такие?

Он ответил не сразу.

— Максен скоро узнает, что я в Малой Британии, и как только узнает, пошлет кого-нибудь за мной. Если выяснится, что я солгал, нам же будет хуже. Я должен сказать правду. Но они не имеют права действовать так, словно мы оказались где-нибудь за пределами Империи.

Один из чиновников снова закашлялся. Отдышавшись, он потребовал:

— Назовите свои имена и цель приезда. Мы должны убедиться, что вы не преступники.

Другой чиновник достал восковую табличку и приготовил стилус.

Бедивер вздохнул и расстегнул кошель на поясе. Там лежало письмо, которое Артур дал ему с собой. В письме называлось его имя и требование ко всем чиновным людям оказывать всемерную помощь в отправлении приговора. Рыцарь передал письмо чиновникам. Дракон на печати произвел на них впечатление: оба вздрогнули. Потом один все же решился сломать печать и развернуть свиток, держа его поближе к огню, чтобы лучше видеть. Другой встал и быстро вышел.

— Благородный лорд, — проговорил чиновник, закончив читать. — Ваше имя нам хорошо известно. Позвольте узнать, за какое преступление Артур Британский изгнал своего военачальника?

— За клевету на императорское величество, — коротко ответил Бедивер. — Надеюсь, теперь мы можем идти?

— Благородный лорд, — таможенник опять зашелся в приступе удушливого кашля, — возможно, вам стоит задержаться здесь на ночь. Лорд Хоэль, управитель этого города, был бы рад приветствовать такого знаменитого гостя, как вы.

— Благодарю, но я хочу в точности исполнить приговор Императора, и вернуться в поместье моей семьи.

— Но, благородный лорд, приговор уже исполнен. В письме говорится, — таможенник веско постучал пальцем по пергаменту, — что вас сослали в провинцию Малая Британия, а куда именно, не указано.

— Признателен за разъяснения, — холодно произнес Бедивер, — однако я не хочу задерживаться. Я воспринимаю ссылку, как позор, это, как вы понимаете, мешает наслаждаться гостеприимством даже моих соотечественников.

— Благородный лорд, — таможенника опять разобрал сильный кашель, — король обидится, если вы отправитель на юг, не посетив двор и не представившись ему.

Бедивер помолчал, затем слегка поклонился.

— Да будет так. Мне не хотелось бы обидеть короля.

Вскоре вернулся другой чиновник, и с ним десяток воинов. Их возглавлял дородный дворянин средних лет в алом плаще с золотым шитьем, которого чиновник приветствовал с поклоном, как лорда Хоэля.

Вновь пришедший тут же обратился к Бедиверу:

— Благородный лорд, для меня большая честь, что вы посетили наш город, хотя, конечно, лучше бы это случилось по доброй воле, а не по капризу тирана. Прошу вас, примите мое гостеприимство.

Судя по отряду, который привел с собой лорд Хоэль, мы были, скорее, пленниками, чем гостями. Пришлось забрать наши пожитки, людей и лошадей с набережной и последовать за Хоэлем к его резиденции. Жил он, вполне ожидаемо, в старом, хорошо сохранившемся, римском доме. Не говоря уже об обстановке, куда более роскошной, чем любой дом в Камланне, я признала, что и сам дом, от крыши до пола, превосходил постройки в нашей крепости. Во дворе у нас приняли лошадей, слуги занялись багажом, а Хоэль приказал приготовить лучшие комнаты для гостей. Затем он вежливо поинтересовался:

— А чьей женой является эта дама?

Наступила неловкая тишина. Хоэль пристально смотрел на меня. Поначалу он, похоже, принял меня за знатную леди, а значит, обязательно чью-то жену, но теперь, разглядев мое дорожное платье, начал сомневаться. Я поняла, что история наша вот-вот перестанет быть тайной. Все равно придется отправляться ко двору короля Максена, а там уже правды не утаишь. Возможно, до Хоэля уже дошли какие-то слухи, да и мой северный британский акцент выдавал меня с головой. Не могла же я, в самом деле, допустить, чтобы меня принимали за какую-нибудь служанку.

— Лорд Хоэль, — начала я, старательно подбирая слова, что, надо сказать, нелегко давалось, — ни один из этих мужчин не является моим мужем. Лорд Бедивер любезно предоставил мне защиту, учитывая, что именно наши отношения стали причиной нашего изгнания. Лорд Бедивер страдает из-за справедливого гнева моего мужа, Императора, а я посчитала нечестным, если рыцарь будет отбывать свою вину один, и сопровождаю его в изгнание. Если я могу рассчитывать на ваше гостеприимство, примите мою благодарность, если нет — соблаговолите предоставить мне надежное сопровождение для возвращения в Британию.

Хоэль не вдруг разобрался с образцом моего красноречия. Он вопросительно взглянул на Бедивера, удовлетворился выражением его лица, и убедился, что я не шучу. Затем задумался. Именно задумался, а не изумился, и это говорило о том, что кое-что о нашей истории он все-таки слышал. Возможно, раньше просто не придавал значения. А теперь вот пришлось.

— Милостивая леди Гвинвифар, — сказал он, наконец, придя к какому-то решению, — я счастлив оказать гостеприимство красивой женщине. Добро пожаловать, леди. — Он снова в некоторой растерянности взглянул на Бедивера.

Я постаралась опередить следующий его вопрос.

— Весьма благодарна за ваше гостеприимство, лорд Хоэль. Буду признательна, если вы предоставите мне отдельную комнату, где я смогла бы отдохнуть. Дорога оказалась тяжелой для меня, я устала. — Теперь, по крайней мере, можно было быть уверенной, что он не выделит нам одну комнату на двоих. Одно дело — моя неверность, а другое дело — пища для сплетен любопытным в Малой Британии. Не стоит предоставлять другому королевству доказательств неурядиц в семье Императора.

В доме Хоэля нам пришлось провести две недели, пока готовили отряд для поездки к королю Максену. У меня было время познакомиться с городом, и он мне решительно не понравился. Сначала он показался мне богатым, оживленным портовым городом, и действительно, порт жил довольно напряженной жизнью. Но сам город, как и большинство городов Британии, по большей части пустовал и приходил в упадок. Однако оставался крупнейшим городом на северо-западе Бретани. Населяли Арморику [так во времена Артура называлась обширная область на северо-западе нынешней Франции — прим. перев.] потомки людей, живших здесь еще до колонизации Британией. Между собой они говорили на своеобразном диалекте латыни, который для меня казался совершенно непонятным. Сам лорд Хоэль и люди его отряда, а также большинство торговцев и трактирщиков в городе были британцами в пределах одного или двух поколений. Хоэль рассказывал мне, что в двенадцатилетнем возрасте покинул Кавел в Гейд-Гите на юге Великобритании. Он вообще много времени проводил за разговорами с нами. Поблизости неизменно присутствовали люди из его отряда. Так он ненавязчиво давал нам понять, что мы находимся под наблюдением. Ко мне он относился с неизменной вежливостью, но довольно скоро я поняла, что в городе меня рассматривают как военный трофей Бедивера, ну, например, как прекрасную лошадь, добытую в набеге. Горожане подшучивали над Артуром, а некоторые воины открыто смеялись даже в моем присутствии. Ни возразить, ни противопоставить им мне было нечего. В чужом городе, на чужой земле я оказалась беспомощна, и толку от меня не было никакого. Я привыкла к ответственности и власти, а стала вещью Бедивера, военным трофеем. Конечно, Бедиверу это нравилось не больше, чем мне, и ради него я старалась терпеть. Я убеждала себя, что в Британии было бы не лучше; скорее, с Мену все сложилось бы намного хуже. Но, так или иначе, Хоэля и его город я возненавидела, и даже обрадовалась, когда пришло время отправляться ко двору Максена.

От Бреста мы поехали на северо-восток: Бедивер, четверо его воинов, я и десять всадников Хоэля. Мы прошли вдоль берегов реки Элорн к холмам, пересекли реку в Лландемохе и повернули на юг, к столице Максена Кар-Аэс. Все бретонцы говорят «кар» вместо «каэр»: звучит странно, зато на свой лад, отличный от британского. Акцент Бедивера смягчился за годы, проведенные в Британии, акцент Хоэля и его людей также казался мне более мягким, но когда мы оказались во внутренней области страны, речь сделалась почти непонятной. Помимо самой Британии к Империи относятся несколько других земель и других народов. Первые британские колонии появились здесь уже ближе к концу Римской Империи, и сначала возникали они именно во внутренних районах страны, прежде занятых обширными лесами. Коренные жители отсюда ушли, или их истребили. Побережье стало британской колонией позже: провинция Хоэль, Думнония, и соседние земли Трегора образовались сравнительно недавно. Церн, центральный регион, где самовластно правил Максен, был самой старой и странной частью страны. Семья Бедивера — это был не совсем клан; для бретонцев разделение на кланы не так важно, как для британцев, — жила дальше на востоке, недалеко от города Гвенед в провинции Бререк. Здесь Максен не имел столь же безраздельной власти, так как восточные части Малой Британии частично подчинялись саксонскому племени франков. И все же авторитет Максена чувствовался повсюду. Он утверждал, что произошел от первого правителя Малой Британии, самого Конана Мериадока, и мог требовать повиновения от кого угодно. В последнюю неделю июля мы, наконец, прибыли к его двору.

Хоэль, конечно же, известил повелителя о нашем прибытии, а король к тому времени успел получить письмо от Артура об изгнании Бедивера. Максен сам спустился к воротам Кар-Аэса, чтобы поприветствовать нас — как Хоэль и большинство бретонской знати, он поселился в римском городе, а не на холме. Король отнесся к нам с преувеличенной вежливостью, мы подобного не заслуживали. Он проехал с нами через весь город к своему дому, показывая нам достопримечательности. Правитель был на несколько лет старше Артура, худощавый, с лицом, на котором, казалось, навсегда, застыло выражение безысходной горечи. На лице выделялся большой рот с толстыми влажными губами и сильными белыми зубами, то и дело поблескивавшими сквозь густую черную бороду. Иногда он закусывал верхнюю губу и смотрел на кого-то холодными черными глазами, и я вскоре научилась угадывать в этом признак опасности. Но он прилагал немало усилий, чтобы казаться предельно вежливым.

Дома в центре города поддерживались в прекрасном состоянии. В своем доме король провел нас в очень красивые комнаты, гораздо лучше, чем у Хоэля, но меня он определил в покои Бедивера, и слуги не обратили внимания на мои протесты. Хотя комната была хороша: в римском стиле с плиточным полом, тяжелыми багровыми портьерами и толстыми коврами. Единственной мебелью в комнате оказалась кровать, зато очень большая. Конечно, я предпочла бы простую британскую комнату, чистую и побеленную, с письменным столом и книжным шкафом. А эта малиновая роскошь действовала на меня угнетающе.

Пока я спорила со служанками, Бедивер стоял у стены и смотрел на меня. Понятно, что он хотел бы остаться со мной, но просить об этом не стал. В одиночестве он чувствовал себя несчастным. Как и я. Но я категорически не хотела превращаться в инструмент, который можно использовать против Артура. Служанки угрюмо выслушали меня и ушли. А что я могла сделать? Власти у меня не было.

Вскоре явился еще один слуга и пригласил Бедивера на срочный разговор с королем Максеном. Он поглядел на меня, вздохнул и ушел. Я села на кровать, а служанки начали демонстрировать мне вещи, которые Максен распорядился доставить в нашу комнату. Передо мной разворачивали шелка, открывали шкатулки с драгоценностями и, похоже, ждали, что я начну повизгивать от восторга при виде таких сокровищ. А вот платье из пурпурного шелка, предназначенное для пира, действительно заслуживало всяческих похвал. Служанки сказали, что это «подарок короля». Я не хотела прикасаться к нему, хотя мое зеленое дорожное платье после всех наших приключений для пира решительно не годилось. Я бы вообще предпочла не посещать пир, чтобы не выставлять на люди позор моего мужа и не давать Максену возможности позлорадствовать над бедой Артура.

Бедивер вернулся после беседы с королем мрачным и измученным. Тяжело сел на кровать. Заметил роскошное платье в изголовье и вопросительно посмотрел на меня. Я пылко объяснила свои опасения.

— Да, — нахмурившись, проговорил он. — Конечно, король хочет показать тебя. Он вообще хочет использовать нас.

Мой бесполезный гнев улетучился. Положение было и без того хуже некуда, и лишние эмоции не помогут. Я подошла и села рядом с кроватью, у ног Бедивера.

— О чем вы говорили? — тихо спросила я.

Бедивер пожал плечами, потер лицо.

— Во-первых, он захотел узнать подробности наших приговоров и подробности стычки на дороге. Он о ней уже слышал. Я не хотел говорить об этом, но он веско заметил, что если мне потребуется защита, лучше говорить прямо. Затем он стал расспрашивать, действительно ли я замышлял заговор против моего господина Артура. Я поклялся, что ничего подобного и в мыслях не имел, и королю это не понравилось. Потом... потом он показал мне письмо от Артура, которое пришло несколько дней назад.

Я испуганно посмотрела на него, и он кивнул.

— Верховный Король требует вернуть нас обоих в Британию. Меня предстоит судить за нападение на воинов императора и за убийство некоего Гвальхаведа, сына Гавейна, члена королевского клана. Тебя хотят судить за сговор и уклонение от исполнения приговора. Письмо составлено в очень строгих тонах. Господин Артур настаивает на том, чтобы Максен вернул нас, иначе будут считаться нарушенными все предыдущие клятвы и договоры, и неповиновение будет расценено как мятеж.

— О, Господи! — прошептала я. — Все намного хуже, чем мы ожидали.

— Да, — кивнул Бедивер. — Может случиться война. В общем, письмо меня сильно обеспокоило. Максен подождал, пока я дочитаю до конца, а затем сказал:

— Видите, что приказывает мне Верховный Король? И как я должен поступить? Повиноваться или нет?

— Вы король, вам выбирать, — ответил я.

— Если я пошлю вас обратно, — Максен усмехнулся, — ты погибнешь. Впрочем, ты сам виноват. Но даже если то, что ты рассказал, правда, и леди Гвинвифар в заговоре неповинна, ей все равно грозит суровое наказание, очень вероятно, что ее приговорят к казни.

Я молчал. Король свернул письмо и убрал его.

— А потом он вернулся к прошлогоднему разговору, когда я приезжал в качестве посла Артура. Опять пошли рассуждения о независимости Малой Британии, потом он сказал, что не обязан подчиняться Артуру, просто раньше ему приходилось уступать угрозам и требованиям тирана. Ну а потом он напомнил мне, что я — бретонец, и человек, пострадавший от императора, и я вынужден был с ним согласиться. Пришлось выслушать много льстивых слов о моих талантах военачальника, о том, что Артур многим мне обязан, а отправил меня в изгнание без денег, даже не наделив землями. Я возразил, что любой другой король на месте Артура просто казнил бы меня за такое предательство. А он напомнил мне, что его прежнее предложение остается в силе. В общем, либо я соглашаюсь занять место его военачальника и возглавить мятеж, либо он отправляет нас обратно. «Тебе знакомы все приемы ведения войны императора, его союзников, ты знаешь численность его войск и стратегию, — говорил он, — а мои люди знают, что тебе все это известно. Они уже песни о тебе сочиняют, о том, как ты украл жену императора и увез с собой на родину. Если ты встанешь во главе войск, они с готовностью последуют за тобой».

Бедивер рассказывал все это с горечью, а потом сжал здоровой рукой искалеченную левую руку. Посмотрел еще раз на разложенное платье.

— Что я мог ответить? — Проговорил он совсем тихо. — Максен только и ждал шанса поднять мятеж с тех самых пор, как сел на престол. Он всегда ненавидел Артура. И он прекрасно осознает мою ценность. Если я откажусь, он скорее сам нас убьет, чем отправит к Артуру. Артур может тебя пощадить, а Максену от этого никакой пользы. Убить тебя даже предпочтительнее, чтобы произвести впечатление на своих людей.

— Но ты же не можешь предать Артура.

— Я уже предал его. Предал его доверие и свое положение, опозорил его перед подданными и убил его людей. Если к этому добавится еще и мятеж, уже неважно.

— Как это — неважно? Как ты можешь сражаться с теми, кем еще недавно командовал?

— Видишь ли, Бретань никогда по-настоящему не была частью Империи. Две-три битвы, и последует новый договор с Максеном. Братство лучше любой силы, которую может выставить Максен. Артуру даже не придется просить помощи у других британских королей. Возможно, война за границей даже пойдет на пользу Артуру. Братство придет в себя, исцелится. А если нет, какая разница? Мы так и так обречены.

Я вскочила и схватила Бедивера за плечи, заставив его смотреть мне в глаза.

— Но ты же не сказал, что согласен возглавить его армию?

— Нет. — Он покачал головой. — Я сказал, что подумаю. Он дал мне время до завтрашнего утра.

— До завтрашнего утра... — Я отступила, напряженно думая. — Значит, надо бежать сегодня вечером.

— Не получится, — Бедивер покачал головой. — Мы в самом центре владений Максена. У нас ровно столько свободы, сколько он позволит. Даже если мы сбежим, что тогда? Будем жить среди франков или саксов, будем пасти свиней, как в старых сказках?

— Но ты не можешь сражаться против Артура и Братства!

— Я уже сражался против Артура и Братства! Моя леди, пойми, нам будет хуже, если я откажусь.

— Нам и так плохо, а будет намного хуже, если ты согласишься служить Максену. Тебе что, не терпится добавить еще и это к нашим страданиям?

Бедивер встал, подошел к изголовью кровати и погладил шелк платья.

— На земле мы уже прокляты, — тихо сказал он. — Так зачем нам спешить за проклятием в ад?

— Бог милостив, — ответила я. — Пусть мы умрем, но не предадим веру, не предадим нашу страну и нашего господина, если умрем с раскаянием, возможно, Бог нас и простит. А вот предатели точно прокляты, и место им в самых нижних кругах ада.

— Если бы Бог был милосерден, — ответил Бедивер, не отводя взгляда от пожалованного мне платья, — ничего бы и не случилось. Нет, Бог справедлив. И я проклят по справедливости, потому что предал своего господина и все, во что верил. Я думаю, что проклятие разрушило образ Бога в моей душе. Может быть, если я вдруг выживу, я сумею это исправить. А вот смерть — это конец всему. Там уже не придется выбирать, как поступить. Вечное проклятие... Миледи, мы говорим о преступлениях. Если я приму предложение Максена, это будет преступлением. Но если мы позволим ему вернуть нас в Британию, Максен все равно рано или поздно восстанет, и, возможно, тогда Артур окажется не готов. Не забудь, что Мордред уже много сделал, чтобы разрушить Братство. Наше возвращение может стать более серьезным преступлением, чем наше предательство здесь. Если мы останемся и дадим убить себя, это тоже преступление. Выхода нет. Бог наказывает нас по нашим грехам. Почему бы тогда не выбрать путь полегче и не прожить подольше? По крайней мере, тогда я останусь верным тебе.

Я готова была спорить с ним. Я бы попыталась вытащить его из этого омута отчаяния, в который он нырнул с головой, убедить отказаться от предложения Максена, но в этот момент вошли две служанки короля.

— Леди, — явно нервничая, сказала одна из них, — леди, вы принимаете дар короля?

Я посмотрела на Бедивера. Он все еще стоял, поглаживая шелк, и не спешил оглянуться на меня. Если бы мы уже заработали свое проклятие, платье мало что изменило бы. Но я не могла, как Бедивер, рассматривать мир с позиций философии, когда одно предательство может изменить мою природу. Я знала, что я преступница, что я бесчестная женщина, и все же я не хотела опозорить себя или своего мужа еще больше, и принять хотя бы на одну унцию бесчестия больше, чем уже приняла.

— Передайте королю мои глубочайшие извинения, — сказала я служанке. — Императорский пурпур для меня сейчас слишком благородный цвет, и мне не подобает носить его. Кроме того, он не идет к моим волосам.

Служанка вздохнула, кивнула, подняла платье и накинула его себе на руку.

— Знаете, леди, это неблагодарно, отвергать подарок, столь щедро преподнесенный столь великим королем. Но чтобы не опозорить его на пиру, король предлагает вам другое платье. — Она хлопнула в ладоши, и в комнату вошла еще одна служанка. Она осторожно несла сине-зеленое платье и большую золотую диадему, украшенную янтарем и синей эмалью. Я вежливо поблагодарила их и попросила передать мою благодарность королю. Когда они ушли, я снова посмотрела на Бедивера. Не могла я сейчас препираться с ним, погруженным в такое отчаяние. Слова бесполезны. Я просто подошла и обняла его, успокаивая, как мать успокаивает больного ребенка.

Глава девятая

Итак, этой ночью мы идем на пир. Я решила, что приглашение касается всех, но когда вошла в Зал под руку с Бедивером, оказалось, что я здесь единственная женщина. Я остановилась на пороге, чувствуя, как к лицу приливает кровь под взглядами множества мужчин. Здесь собрался далеко не весь отряд Максена. В римском городе не нашлось подходящего Зала, чтобы вместить всех, но и тех, кто собрался, вполне хватало. Тяжесть взглядов я ощущала всей кожей. Я подумала: не развернуться ли и уйти, но потом забыла обо всем, потому что за высоким столом, рядом с Максеном, увидела Кея.

Вход в римскую парадную комнату, которую Максен использовал в качестве Зала, находился за помостом, поэтому Кей повернулся, чтобы посмотреть, на кого это направлены взгляды всех присутствующих. Наши взгляды встретились. Кей побагровел и вскочил на ноги.

— Что происходит? — сердито поинтересовался он у Максена. — Я же доставил вам письмо, и вы сказали, что у вас в крепости их нет!

— А их и не было, — не моргнув глазом, ответил Максен. — Они прибыли сегодня днем. Я их привез. Садитесь, лорд Кей. — Король смотрел на Кея, закусив верхнюю губу.

Но Кей и не подумал сесть.

— Вы что же, намереваетесь предоставить им убежище? Они должны быть вашими пленниками, а не гостями!

— Возможно, так и есть. Давайте поговорим об этом завтра, лорд Кей.

— Я служу моему господину, — резко произнес Кей, — и мне не подобает есть и пить с его врагами.

— Здесь я господин, — окрысился Максен. — Хочешь, оставайся гостем, хочешь — ступай вон, а они здесь останутся.

Я отпустила руку Бедивера и подошла к рыцарю, кипевшему от ярости.

— Кей, я понятия не имела, что ты здесь, но мое сердце поет, когда я тебя вижу. Если милорд разрешает, пожалуйста, оставайся. Расскажешь, что в Камланне. Больше всего на свете я хочу услышать последние новости. А если не можешь остаться… Лорд Максен, я готова уйти и уйду, лишь бы не подвергать вашу честь такому унижению, не прогонять гостя и посла с вашего пира.

Максен закусил губу и сердито посмотрел на меня. Действительно, это был бы скандал, нарушение закона гостеприимства. Кей чуть все не испортил.

— Миледи, - начал он, и сам сморщился от отвращения, настолько фальшиво это прозвучало. — А-а, к Йфферну все эти дела! Леди Гвинвифар! — он задохнулся от обуревавших его чувств. А я взяла его за руку и прижала к сердцу. Сама удивляюсь, насколько обрадовалась, увидев его. В какой-то момент мне даже показалось, что с меня смыли всю пыль и грязь последних дней, и я могу опять быть самой собой. Кей все еще выглядел сбитым с толку, но почти непроизвольно схватил мою руку и сжал обеими своими ручищами. — Что говорить, миледи, — сказал он уже потише. — Вы столько лет пробыли моей леди! Не могу я говорить по-другому. Мы же друзьями были, вы, я и Бедивер. Наверное, стоит мне уйти, и пусть люди болтают, что хотят, о гостеприимстве короля Максена. Но если он все же захочет следовать обычаям, оно и к лучшему. А завтра вместе отправимся в Камланн.

— Не имею ничего против, да еще в такой компании, — улыбнулась я.

Кей церемонно усадил меня справа от себя, именно на то место, которое Максен для меня и предназначил, а Бедивер сел рядом со мной справа. Он не поздоровался с Кеем, сидел, уставившись в стол. Кей тоже не сказал ему ни слова. Правда, я подумала, что у этих двоих особые отношения. Они сражались в стольких битвах, столько раз спасали друг другу жизнь, спали бок о бок в лагерях во время бесчисленных кампаний. Конечно, им трудно сейчас найти слова.

Началась трапеза. Кей внимательно посмотрел на меня.

— Что ж, миледи, — сказал он, — когда вы вошли, я подумал: вот самая прекрасная королева со времен Елены, матери Константина. А теперь вижу: вы бледны. Не заболели?

— Нет, дорога была долгая. И горе тоже не красит. Но скажи, как дела в Камланне? Как милорд Артур? И Гавейн… Вот уж тут я точно заболеваю, как о нем подумаю.

Кей странно посмотрел на меня. А позади король Максен бросал сердитые взгляды на него. Посол явно повел себя не так, как он рассчитывал. Может, он ждал ссоры, даже хотел ее? Надеялся, что Кей сорвется, покинет Зал, а мы останемся? Наверное, его людям это понравилось бы.

— Ты веришь, что я сговорилась с Бедивером про побег? Кей, клянусь тебе, не было ничего подобного! Я даже не догадывалась, пока не встретила Бедивера на дороге.

— И она пошла со мной только из-за того, что я отчаялся, — подал голос Бедивер.

Кей повернулся к нему. Бедивер недолго смотрел ему в глаза, а потом отвернулся к Залу. Он очень побледнел, лицо окаменело от напряжения.

Теперь Кей смотрел на него без гнева, скорее, растерянно.

— Как получилось, что ты убил Гвина? — спросил он вполголоса.

— Ты же знаешь, как бывает в бою. Рука делает быстрее, чем соображает голова. У меня не было времени думать.

Кей тихонько присвистнул сквозь зубы.

— Да, брат, пожалуй, это был твой самый черный час, когда ты решил спасти Императрицу. Нет, был и еще чернее, когда ты поднял копье против братьев. Знаешь, я тебе верю. Я и раньше не думал, что ты сознательно убил Гвина. Я же видел: этот чертов сладкоголосый отпрыск лисицы и дьявола был твоим врагом.

— Стой! Разве вы не получили мое письмо? — спросила я.

— Какое письмо? — Кей выглядел озадаченным.

— То, которое мы оставили в Каэр-Глоу?

— Когда мы узнали новости, мы послали в Каэр-Глоу, чтобы узнать, там ли вы, и на каком корабле отплыли. Но никакого письма там не было. Может, потерялось? Кому вы его оставили?

— Может быть, — рассеянно кивнула я. Вот только интересно, кого Артур послал в Каэр-Глоу. Если не самого Мордреда, то наверняка одного из его друзей. А там уж забрать письмо у портовых чиновников, а потом уничтожить его ничего не стоило.

Я быстро пересказала Кею содержание письма. Бедивер иногда добавлял два или три слова еле слышным голосом. Когда я закончила, Кей покивал головой.

— Прискорбно слышать, — оценил он мой рассказ. — Один из ваших сопровождающих настаивал на том, что вы ушли не по своей воле, и что вы требовали передать Бедиверу, что не пойдете с ним, но мы не знали, чему верить. А теперь мне кажется, что удача просто отвернулась от нас, и даже самые невинные намерения ведут к гибели.

— Я молюсь, чтобы Империя пережила эту напасть, — тихо сказала я. — Но, умоляю, расскажи, что происходило в Камланне!»

Кей посмотрел на меня с жалостью. Вот уж чего я никогда не видела на его лице!

— Да ничего хорошего, миледи. С тех самых пор, как в крепости поселился этот ублюдок, все пошло кувырком. Ладно. Уж как есть. — Кей помолчал, собираясь с мыслями. — Ваш эскорт вернулся в Камланн через шесть дней после выхода, и вернулся в довольно печальном виде. Двоих воинов везли на носилках между двух лошадей, еще троих — в мешках. Один мешок был на спине той самой чалой кобылы, которую Гавейн подарил Гвину. Они подъехали прямо к Залу, не глядя по сторонам, и остановились. Меня в Зале не было, сидел неподалеку, на солнышке грелся. Но когда я увидел, как они подъезжают, я встал и смотрел, как любой крестьянин на ярмарке. Мордред спешился и сказал мне: «Бедивер украл Гвинвифар. Где император?» Я позвал слуг, чтобы они приняли раненных и сбегали за Грифиддом, а потом пошел в Зал вслед за Мордредом, потому что я знал, что мой господин там. Они с Гавейном сидели за высоким столом и говорили о политике, но оба замолчали, когда вошел Мордред.

Мордред с Руауном пошли, не особо торопясь, прямо к высокому столу. Мордред без особого почтения поклонился Артуру.

— Почему ты здесь? — спросил король. — До Эбраука и обратно не доедешь за неделю.

— Милорд, — произнес Медро обманчиво спокойным голосом, — Бедивер ап Брендан с друзьями напали на нас по дороге из Каэр-Кери в Линнуис. Они забрали с собой леди Гвинвифар.

Артур нахмурился и молчал, ожидая продолжения.

— Милорд, если это правда, и если не случилось кровопролития, это не преступление. — обратился Гавейн к Императору. — Вы приказали женщине вернуться к своему клану, но она выбрала более суровое наказание и отправилась в изгнание. Бедивер также следует вашей воле. Но если пролилась кровь, мы можем потребовать виру и положить этому конец.

Артур отвернулся и на мгновение закрыл лицо рукой. Думаю, вести его ошеломили. Меня тоже. И мне очень не понравился жест императора. Я-то уже видел, что есть убитые. А даже если бы все остались живы, для императора мучительно осознавать, что его бывшая жена живет в чужой стране с другим мужчиной.

— Ей место в монастыре, — проговорил император сквозь зубы. — Если уж не хотела отправляться к семье, пусть идет в монастырь.

— Будь у нее выбор, я уверен, она предпочла бы монастырь, — сказал Гавейн.

Артур кивнул и выглядел при этом таким усталым, каким мне не приходилось его видеть даже после главных наших сражений. Ничего удивительного: годы и беды утомляют куда сильнее битвы.

Тогда Гавейн спросил:

— Где мой сын?

Мордред опустил голову и сказал только: «Снаружи». Гавейн улыбнулся, Господи, помоги ему, встал и вышел из Зала. Я хотел было остановить его, но ничего не сделал. Гвин ведь мог оказаться среди раненых. Ну, вот. Гавейн вышел, и Артур тоже, и Мордред. Там много народа было. Когда мы все вышли, Грифидд со слугами как раз занимались ранеными. Артур остановился, посмотрел на Медро и сказал: «Значит, пролилась кровь». Медро снова поклонился, но я заметил, как на его лице промелькнула улыбка.

— Один убитый, двое раненых в нашем отряде, и двое убитых из людей Бедивера, — отчитался он.

Гавейн огляделся, увидел лошадь своего сына. Посмотрел на этого ублюдка Медро и сдавленным голосом спросил: «Где мой сын?» Медро подошел к чалой кобыле и перерезал веревки, которыми тело привязали к седлу. Мешок упал на землю, часть ткани откинулась и перед нами оказался мертвый Гвин. Только тогда Медро ответил: «Вот».

Гавейн некоторое время смотрел, не понимая, а потом страшно закричал… или зарычал… не знаю, как назвать этот ужасный звук. Он опустился на колени возле тела сына, распорол мешок, положил одну руку на рану на груди мальчика, а другую ему под плечи, как будто пытался помочь ему встать; но так и застыл, и больше не издал ни звука. Медро встал над ними и заговорил: «Он пытался поговорить с Бедивером, когда на нас напали. Бросил щит и позвал Бедивера по имени. Бедивер взглянул, увидел его и метнул дротик». Ну и дальше стал рассказывать при всех, что вы, миледи, уехали с Бедивером. Артур вопросительно посмотрел на других вернувшихся воинов, и все подтвердили, что так оно и было, хотя один настаивал на том, что вы отправились с ними против воли. Но все очень злились на Бедивера. Артур спросил, кто еще погиб, выслушал имена, спросил у Грифидда, как он находит раненых, покивал, выслушав ответ, что все не так плохо. Затем он приказал слугам забрать тела, обмыть и приготовить к погребению. А потом подошел к Гавейну и положил руку ему на плечо. Гавейн, разом почерневший, в это время походил на какое-то существо из темного Иного мира. Артур сказал ему: «Надо похоронить павших». Гавейн поднялся на ноги, накинул капюшон и ушел, ничего не сказав и ни на кого не глядя. И все, кто был там, молчали тоже.

На следующее утро они отслужили мессу по погибшим. Гавейн пришел на службу, не вымолвил ни слова, и потом, на погребении простоял с каменным лицом. Ушел. Как я потом узнал, он пошел в конюшню, вывел чалую кобылу, отвел ее на бойню и убил. Затем он обошел наш дом, собрал все вещи Гвина и хотел сжечь. Тут я как раз вошел и спросил его, чем это он занят. О кобыле мне уже рассказали. «Не хочу, чтобы вещи напоминали мне, — сказал он, не оглянувшись, — никто другой ими пользоваться не будет». Миледи, я не могу объяснить, что тогда со мной стало. Ну, примерно, то же я чувствовал, когда я увидел бедного Агравейна перед его смертью. Нельзя смотреть на человека, когда он в таком состоянии.

В тот вечер люди собрались в Зале на поминки. Гавейн пришел поздно, подошел к высокому столу, но садиться не стал. Вытащил меч и положил его перед Артуром, а сам опустился на колени и склонил голову. Артур спросил: «Чего ты хочешь?» Гавейн сразу ответил: «Справедливости, милорд». Артур подумал и пообещал: «Я напишу Максену в Малую Британию. Какова, по-твоему, цена крови?» Теперь уже Гавейн помолчал, а потом сказал: «Однажды я поклялся в этом самом Зале, что дойду хоть до края земли, не приму никакой виры за кровь, если мой сын падет в результате предательства. Я останусь верен этой клятве». Артур стал мрачнее тучи, и повторил только: «Я напишу Максену…». «Напиши, милорд, — кивнул Гавейн, — только не так, как раньше, а то Максен сделает вид, что знать ничего не знает ни о каких преступниках, а то еще начнет вспоминать, подписывали мы договор о передаче виновных, и ничего не сделает. Милорд, — сказал он, — пригрозите ему войной, если он пойдет против справедливости». Артур ничего не ответил. Вот уж война ему нужна была меньше всего. Мне кажется, леди, он понимал, что Бедивер не хотел убивать Гвина. А то, что наш господин не кровожадный, вы и без меня знаете. Да и все знают. Но Гавейн все еще стоял на коленях. Он поднял лицо и посмотрел Артуру в глаза. «Мой господин, — сказал он, — семнадцать лет я сражался за вас, половина мой жизни. Я терпел раны и невзгоды, я пересекал Британию из конца в конец, ходил по морю, оставил собственный клан. И я никогда не просил ничего. Теперь прошу, умоляю, как любой проситель, чтобы вы восстановили справедливость и отдали мне убийцу моего сына. Ничего больше». Артур сказал с досадой: «Ты просишь, чтобы я начал войну. Хорошо. Я дам тебе письмо, ты отправишься в Малую Британию как посол и потребуешь для Бедивера правосудия. Сомневаюсь, что он откажется от поединка, тем более сомневаюсь, что он победит». И тогда Гавейн возразил: «Нет, милорд, мне не нужна месть. Пусть весь мир увидит, что вы стоите на страже справедливости, и вами движет только закон». Артур вздохнул, протянул руку и коснулся меча Гавейна. «Ты требуешь не больше, чем положено. Ты получишь справедливость, даже если ради этого придется разорить всю Малую Британию».

Кей остановился передохнуть и отпил большой глоток вина.

— Так, так, — проворчал Максен. — Значит, этот Гавейн ап Лот вызвал гнев Императора против меня из-за какой-то частной ссоры.

— Император не требует ничего, кроме должного правосудия от одного из подчиненных ему королей. Все короли клялись исполнять закон, — быстро ответил Кей.

— Но этот Гавейн ап Лот даже не британец, его земли не принадлежат Империи. Он ирландский волк, жаждущий мести. — Максен говорил нарочито громко, желая, чтобы его люди услышали каждое слово.

Кей со стуком поставил кубок на стол и сердито произнес:

— Лорд Гавейн — член королевского клана, родственник императора и один из его лучших и самых верных воинов! Какой король смог бы отказаться выполнить законную просьбу своего подданного? Уж точно не милорд Артур! Вы должны сами понимать, что Верховный Король Артур требует всего лишь соблюдения закона.

— Он требует жизнь Бедивера ап Брендана, — сказал Максен и долго рассматривал Кея, ввергнув того в смущение. Затем Максен посмотрел поверх головы Кея на Бедивера, но Бедивер сидел молча, уставившись в свою тарелку.

— Но как обстояли дела, когда ты уехал? — поторопилась я с вопросом, чтобы сменить тему. Нельзя было допускать ссоры здесь, в Малой Британии. Кею редко поручали посольства, и я прекрасно знала его характер. Он с радостью затевал ссоры с любым, кто был настроен против Артура или Империи. Думаю, потому Артур и отправил Кея излагать ультиматум, что тот изложил бы его требования в самых простых выражениях.

— Да почти так же, — Кей повернулся ко мне. — Артур занят делами Империи, Братство ворчит и точит мечи, а Гавейн либо просиживает штаны дома, либо носится на своем сумасшедшем жеребце в Баддон и обратно, просто чтобы прогуляться. Рис и я — больше с ним никто не рискует заговаривать, да и толку нет, говорит он мало. Правда, однажды он долго толковал с Мордредом, но никому не сказал, о чем они говорили. — Кей сделал паузу, коротко взглянул на Максена и добавил: — А Медро все тот же. — Я подивилась предусмотрительности, с которой он свернул тему. Похоже, Максена она очень интересовала.

— Замечательный отчет! — язвительно заметил король. — Ладно, хватит о Камланне и всякой мести. Послушаем что-нибудь повеселее, — он хлопнул в ладоши, призывая бардов спеть для него. Зазвучала музыка, а вскоре некоторые из собравшихся начали воинственный танец с мечами.

Кей рано покинул пир, и Бедивер собрался уходить почти сразу после него. Мы вернулись в нашу комнату, но он не захотел обсуждать новости или возвращаться к предложению Максена. Как только за нами закрылась дверь, он обнял меня, а после неподвижно лежал на кровати, словно человек, умирающий от лихорадки.

Утром я спросила его, что он ответит Максену.

— Ничего.

— Как «ничего»? Он же ждет от тебя ответа.

— Миледи, я хотел бы отказаться от его предложения. Моя жизнь куплена ценой предательства, ценой жизней и страданий моих друзей. Но я почему-то не могу просто так отказаться от нее. Не могу предстать перед судом тех, кого я ранил, увидеть, как тебя наказывают — а может быть, и казнят — всего лишь за то, что ты меня полюбила. Не могу предстать перед людьми, которыми я командовал. Но я не знаю, как могу решиться принять предложение Максена и пойти на новые преступления против моих товарищей и моего господина? Нет, я ничего не стану говорить Максену, пусть он решает. Наверное, он отправит нас обратно с Кеем, и на этом — все, моего выбора тут не будет.

Однако именно этого Максен и не стал делать. Он спросил Бедивера о его решении, Бедивер ответил, что не может решить. Король отпустил Бедивера, вызвал Кея и приказал ему как можно скорее покинуть Малую Британию и передать Артуру, что он больше не признает власти Империи над ним и не примет ультиматум Артура в отношении человека, который родился здесь, а не где-нибудь на землях Артура. Я узнала об этом не сразу, иначе бы написала Артуру еще одно письмо и отправила бы с Кеем в Камланн.

От короля Максена мы ничего не дождались ни в тот день, ни на следующий. Все это время мы не видели его. Нам не разрешали даже выходить из комнаты. Я подкупила одну из служанок, чтобы она принесла несколько книг, которые помогли бы скоротать время, но не будешь же все время проводить за книгой!

Кей уехал. На третий день после его отъезда Максен снова пригласил нас на пир. Он усадил нас рядом с собой и любезно болтал о пустяках, как будто ничего не произошло. Уже ночью он заговорил о предполагаемом вторжении Артура, но обсуждал это только со своим военачальником — суровым, худощавым человеком с преждевременно поседевшими висками. Бедивер в разговоре не участвовал. И только когда с едой покончили, и мы перешли к превосходному вину Максена, пока пел один из бардов, король повернулся к Бедиверу и спросил его, что тот думает о возможном вторжении. Собственно, он только спросил, не следует ли, по мнению Бедивера, закрыть гавани?

— Бесполезно их закрывать, — настаивал военачальник Ленлевк. — На побережье полно мест, где можно высадиться с каррагов. Мы же не можем патрулировать все побережье.

— Если он решит использовать небольшие карраги — а другие не смогут подойти близко к берегу, — значит, ему придется совершить много рейсов, чтобы перебросить армию, — рассуждал Максен — Тогда мы будем предупреждены, и у нас появится время для обороны.

— Он не возьмет ополчение, — сказал Бедивер.

— Почему?

Бедивер понял, что дал вовлечь себя в обсуждение военных планов, но после небольшого колебания все же ответил:

— Это ни для кого не секрет!

— И? Если ты не хочешь участвовать в нашей войне за независимость, если решил предать свою землю, и не намерен обсуждать наши планы, не лучше ли тебе вернуться в Камланн, хотя бы и прямо завтра? — с угрозой произнес король.

— Артур, скорее всего, нападет во время сбора урожая, — нехотя сказал Бедивер после долгого молчания. — В такое время вам не собрать армию, а у Артура будут свои, прекрасно обученные воины, способные действовать очень эффективно. С ним будет вряд ли больше тысячи человек, и ударит он прямо сюда, чтобы побыстрее закончить войну.

Я сердито посмотрела на Бедивера; Максен заметил это, улыбнувшись в усы, но оставил мою реакцию без внимания и задал Бедиверу еще один вопрос. Сопротивление Бедивера быстро таяло. Он ведь был военным человеком и увлекся обсуждением возможных планов Артура, а я молча сидела рядом, слушая, и на душе становилось все холоднее и холоднее.

В последующие дни Максен продолжал советоваться с Бедивером, и тот сообщал ему все новые подробности о тактике Артура. Теперь он уже понимал, что король переиграл его. Он не ответил Максену, а Максен принял его молчание за согласие. Максен, не спрашивая, предоставил ему защиту, это могло стать причиной войны, и Бедиверу как-то глупо было теперь отказывать Максену в помощи. А может, он и в самом деле верил, что Малая Британия — это не часть Империи, и что Максен волен делать в ней все, что ему заблагорассудится. Но главной причиной, по которой он соглашался помогать Максену, было отчаяние, которое он никак не мог сбросить с себя. Он оказался не способен принимать какие-либо моральные решения, а Максен пользовался его нерешительностью и толкал все дальше и дальше по пути предательства. Вскоре от советов Бедивер перешел к созданию системы, с помощью которой можно было бы быстро собрать армию, к помощи в разработке схемы береговой обороны, и предложил объявить награду любому крестьянину за сообщение о высадке войск Артура. Он уже обучал отдельные отряды, а потом и вовсе официально принял пост главнокомандующего в армии Максена.

Я постоянно спорила с Бедивером. Он слушал меня, соглашался с моими аргументами, а потом заявлял, что никакого правильного решения все равно не существует, и он не может поступать иначе. В конце концов, я перестала убеждать его и пыталась лишь подбодрить, вывести из беспросветности. Но его уже ничто не радовало. Единственным выходом для себя он посчитал возможность с головой окунуться в работу на Максена, и теперь я видела его все реже.

Постепенно нам предоставляли все больше свободы. Мне даже разрешали прогуливаться по городу в любое время, хотя за мной постоянно наблюдали на случай, если я попытаюсь выйти за стены. Если бы я могла радоваться прекрасным платьям и украшениям, которыми осыпал меня Максен! А он не скупился. Ему хотелось, чтобы я выглядела красиво и ценно, чтобы его люди восхищались тем, какую замечательную лошадку Бедивер увел из-под носа ненавистного Верховного Короля. Поначалу он имел в виду, что я могу сделать Бедивера счастливым, и тогда с ним проще будет иметь дело. Однако вскоре понял, что привлечь меня на свою сторону ему не удастся, и удовольствовался сознанием, что повредить-то я все равно ему не смогу.

Что ж, по крайней мере, я могла с удовольствием оседлать свою лошадь, выбраться на свежий воздух и, хотя бы под охраной, доехать до опушки большого леса. А еще мне удалось раздобыть несколько книг. Но все же часы, проведенные в одиночестве, доставляли мало радости. Здесь было почти как в Бресте, даже похуже. Иногда, гуляя внутри стен Кар-Аэс, мне хотелось провалиться. Не то, чтобы я хотела умереть, но несвобода угнетала меня все больше. Во снах мне иногда удавалось перелететь крепостные стены, но после этого я неизменно падала в темноту.

В конце августа стало еще хуже. Максен с Бедивером поехали осматривать береговую линию обороны. Мне не разрешили сопровождать их, и два воина не отходили от меня, стоило мне выйти из королевского дома. Как-то раз ко мне подкатился один из помощников Максена и нагло предложил заменить Бедивера на время его отсутствия. Наверняка он думал, что если я сбежала от мужа, то почему бы мне не переспать с ним, раз Бедивера все равно нет. Я дала ему пощечину, а он усмехнулся и попытался поцеловать меня. Я пригрозила рассказать Бедиверу о его предложении, когда полководец вернется. Конечно, рассказывать не стала. Зачем ему еще и эти проблемы? Пришлось бы вызывать этого хлыща на поединок. Вот уж позабавились бы люди Максена!

Я то злилась, то впадала в уныние, поговорить мне было решительно не с кем. Часами просиживала на стене у городских ворот, глядя на запад и гадая, когда придет Артур. С надвратной башни мне виделись только край возделанных земель, окружавших Кар-Аэс, и опушка большого леса. Бретонцы боялись леса. Они говорили, что человек в нем непременно заблудится, никогда не найдет выход и будет вечно блуждать в непролазных чащах. Там обитало все чудесное и ужасное вперемешку: черти и боги, чудовища, там стояли стеклянные замки, у стен которых струились заколдованные источники — стоило испить из них, и ты пропал навек. Мне очень хотелось съездить в лес, но меня не пускали.

* * *

Войска Артура пришли в сентябре. Конечно, он знал о линии береговой обороны — наших шпионов в Малой Британии всегда хватало. Бедивер тоже знал о них, но не раскрыл Максену ни одного имени. Артур не стал пытаться взламывать оборону, он предпочел обойти ее. Некоторые из его саксонских подданных заключили договоры о дружбе с франкским королевством к северо-востоку от Бретани. Артур заплатил тамошнему королю золотом за право использовать один из его портов и скрытно подойти к границам Малой Британии. Король франков с удовольствием пошел на сделку, во-первых, предложенная сумма по его меркам оказалась не маленькой, а во-вторых, потому, что франки издавна враждовали с британцами. Бедивер не подумал об этом, и вторжение застало их с Максеном врасплох. Однако отряд Максена стоял наготове на побережье, и большинство дворян Максена со своими воинами заявили о готовности присоединиться к королю. С этими силами Бедивер и Максен поспешили уйти от берега и добраться до Кар-Аэса раньше Артура. Максен мог получать любые припасы от своих подданных, в то время как Артуру приходилось тащить с собой обозы и рассылать людей на поиски продовольствия. Конечно, это тормозило продвижение войск Верховного Короля.

Поспешно добравшись до Кар-Аэса, Максен намеревался отсидеться в крепости, но Бедивер убедил его выдвинуться навстречу Артуру. Он сказал, что Артур не станет тратить свое время на осадные работы, а вместо этого начнет грабить страну, сжигая неубранный урожай на полях. К тому же, сиди Максен у себя в крепости, он мог бы остаться без поддержки основных сил своей армии. Итак, они поспешили на север, планируя устроить Артуру засаду, и только потом отступить к крепости. Такими маневрами можно было добиться отсрочки, потребной на сбор урожая, и дождаться сил ополчения.

Артур пересек границу Малой Британии в конце сентября. Первое столкновение с войсками Максена произошло в первую неделю октября, а к концу того же месяца войска Императора были уже под стенами Кар-Аэса. Тактика задержек, которую рекомендовал Бедивер, частично оправдалась: урожай успели собрать, в крепости скопилось достаточно припасов, чтобы продержаться зиму, а сельские жители припрятали продовольствие и скот, чтобы чем-то питаться зимой. Удалось собрать ополчение, но вовсе не такое, на которое рассчитывал Максен. На его призывы к оружию не ответил юго-восток. Там шпионы Артура усиленно сеяли слухи о том, что война уже кончилась. В Церне и на северо-западе просто не захотели воевать с Артуром. Хотя Малая Британия и не считала себя связанной такими уж крепкими узами с Империей, за долгие годы сложились прочные торговые и хозяйственные связи, и многие бретонцы считали, что Максен поднял мятеж исключительно из-за своих амбиций и поддержки известного преступника. Воины постарше еще помнили, как пришли с младшим братом Максена Браном в Британию, помогать Артуру, когда он только провозгласил себя Верховным Королем, а Максена они не жаловали.

Но и попытки Артура поднять население на борьбу с Максеном не увенчались успехом. Люди гордились Бедивером, а родословную Максена уважали. Так получилось, что Максен оказался в Кар-Аэс с теми же силами, которые у него были в сентябре, то есть со своим собственным отрядом из четырехсот человек. Еще четыреста воинов выставила знать, а на ополчение — примерно тысячу плохо вооруженных и необученных крестьян — надеяться не стоило. С Артуром пришли, как и предсказывал Бедивер, около тысячи воинов: большая часть Братства, а также отряды короля Констанция из Думнонии, короля Уриена из Регеда и короля Эргириада, сына Кау из Эбраука. По численности они уступали силам Максена, но опытом превосходили их. Ударный костяк армии Артура составляла конница. Именно она давала Артуру подавляющее превосходство. Не будь у Максена Бедивера, король потерпел бы поражение в течение недели. Артур расставил полсотни засад, которые Бедивер сумел предвидеть или распознать. Я думаю, что и для Артура, и для Бедивера кампания была похожа на борьбу с зеркалом. Каждый знал другого почти так же хорошо, как себя.

Однажды ночью в конце октября Максен с отрядом вошел в ворота Кар-Аэс. Позади равнину пятнали огненные точки. Увидев их, я схватилась за сердце: это подошли войска Артура.

Бедивер увидел меня на стене, махнул рукой в знак приветствия, но тут же отвлекся на отряд. Действительно, это была проблема — разместить в городе столько людей. Так что возвращаться в дом Максена мне пришлось только в сопровождении стражников. Бедивер вернулся только поздно ночью и сразу рухнул на кровать, успев лишь поцеловать меня и снять сапоги и кольчугу. На следующий день мы поднялись на стены вместе. Братство разбило лагерь между нами и лесом. Блеск знамен Артура окрылил мое сердце.

— Сейчас он не станет разорять страну, — сказал Бедивер. — Пока им хватит продовольствия. Да и потом большие отряды посылать будет рискованно. Мы же можем напасть. В осаде он просто теряет время.

Я с удивлением посмотрела на Бедивера. Что-то изменилось в его лице. Оно стало жестким, возле глаз и в уголках рта появились новые морщинки. Проклятие, о котором он говорил, постепенно разрушало его. Я спросила о первом столкновении.

— Бой получился ожесточенный. Мы потеряли много людей.

— А со стороны Артура?

— Не знаю. Думаю, тоже много. — Тон, которым он ответил, ясно показывал, что эта показная жестокость лишь прикрывает страдание, ненависть к себе и отчаяние.

Через несколько дней Артур разослал отряды фуражиров, и Бедивер тут же повел конницу Максена на лагерь Артура. Я снова наблюдала со стен.

У людей Артура хватало времени подготовиться к атаке. Задолго до того, как всадники Бедивера приблизились, из лагеря вылетела конная колонна и быстро рассредоточилась по равнине. Я напрягала глаза, силясь разглядеть, что там происходит, и слушала разговоры своих охранников. Пожалуй, я впервые наблюдала военные действия собственными глазами. Странное это было чувство: стоять и смотреть, как два самых любимых мной человека стремятся уничтожить друг друга ради справедливости; при этом каждый понимал ее по-своему.

Всадники сшиблись, и все сразу смешалось. Вот как тут, скажите на милость, разобрать, кто есть кто? Саксы, по крайней мере, носили шлемы, да и вообще одевались на особицу. Но когда сходятся люди одного роду-племени, как же они сами понимают, куда надо нанести удар? Это походило на обезумевшего в конвульсиях, одержимого только насилием и раздающего удары всем, кто попадется под руку. Безумие, все это чистое безумие, в которое впадают обреченные на гибель.

Люди Артура постепенно отступали к лагерю. Мне показалось, что я увидела Гавейна, но с таким же успехом это мог оказаться и сам Артур, и Бедивер. Далеко. Только блеск оружия и мечущие лошади. Даже звуки приглушало расстояние. Из восклицаний стражников тоже ничего нельзя было понять. Я упала на колени, прижалась головой к стене, и горько заплакала. Подошли охранники и увели меня в дом.

Надо бежать! Я поняла это, как только снова осталась одна. Моя вина, моя ошибка! Это я была неверна, это я посчитала личное счастье выше судьбы Империи. Какая бы другая женщина не совершила такой же проступок, ее следовало винить лишь в этом. А я виновна еще и в измене. Наверное, и другие были виноваты, но что мне до них? Я ощущала свою вину, как гниющую рану, разъедающую мою плоть. И гниение постепенно распространяется на всех окружающих. Как с этим покончить? Одним единственным способом: вернуться к Артуру, принять приговор, теперь-то уж, после того как дело закончилось войной, никаким другим, кроме смертного, он стать не может.

А раз так, что толку сидеть и плакать? Пришло время строить планы.

Я подошла к зеркалу, подаренному Максеном, и всмотрелась в отражение. За последние месяцы я похудела. Женщина в зеркале выглядела бледной, с впалыми щеками и заплаканными глазами. Одним словом — старой. Внезапно мне стало стыдно за себя, за долгие месяцы напрасных страданий, за нерешительность, за то, что люди Максена видели мои слезы. Так. Надо поменять облик, иначе от стражников не ускользнуть. Я умылась и пошла посмотреть, не найдутся ли грим и парик.

Пришлось обращаться к помощнику Максена. Он все еще кипел из-за моего отказа, и конечно, воспользовался моей просьбой, чтобы поиздеваться над моей внешностью, которую я, по его словам, «потеряла». Был задан вопрос: а нужна ли я в таком виде Бедиверу? Терпения мне не занимать, и я промолчала. В конце концов, мне удалось раздобыть в окрестных лавках белила, цинк и кармин. Вернулась, а дверь заперта! Из комнаты доносился какой-то стук. Наверное, Бедивер вернулся. Я подергала дверь.

Бедивер открыл и поспешно отступил внутрь. Мне бросился в глаза меч на кровати. Он стоял торчком, вверх остриём. Бедивер, без кольчуги и туники смотрел на меня виновато и тревожно. Предчувствие сказало мне о том, что случилось что-то страшное.

— Гвинвифар, — проговорил Бедивер с видом нашкодившего ребенка, — я, правда, не ожидал…

Я подошла к кровати и потрогала меч. Рыцарь снял матрац, пристроил оружие между деревянными балками и закрепил кожаным ремешком, это и были те звуки, которые я слышала из коридора. Я принялась развязывать ремешок и с удивлением отметила, что руки не дрожат. Дрожало все остальное внутри.

— По-моему, ты не подумал, — сказала я спокойно. — Артур не поверил бы объяснениям Максена насчет того, что ты сам упал на свой меч.

— Да, навернео, я не подумал...

Я высвободила меч и подняла его, держа обеими руками. Кавалерийский меч предназначен больше для того, чтобы рубить, а не колоть, но все же это было доброе оружие, прекрасно наточенное. Для замысла Бедивера оно вполне подходило. Бедивер так и стоял у двери, обнаженный, красный от стыда. Мне представилось, что я вхожу и вижу тело, насаженное на меч, и огромную лужу крови. Мне даже запах почудился. Вот тут у меня и руки задрожали.

— Ну и зачем ты все это затеял?

Бедивер заметил открытую дверь, осторожно прикрыл ее и запер. Он подошел к кровати и начал поднимать матрас. Я положила меч на пол и помогла ему. Мы привели кровать в относительный порядок. Он поднял с пола тунику, надел. В комнате было холодно, очаг давно погас. Рыцарь слегка дрожал. Он сел на кровать и поднял меч, держа его острием вверх.

— Было бы у меня две руки, я бы справился. — Он огляделся.

Я подняла с пола перевязь с ножнами и протянула ему. Он вложил меч в ножны.

— Но почему? Почему именно сейчас? — спросила я.

Он смотрел на меня так, словно за моей спиной уже разверзлась адская бездна и волны Тьмы выплескиваются из нее в комнату.

— Потому что я убил Гавейна, — прошептал он и отвернулся.

Несколько мгновений до меня не доходил смысл этих страшных слов. Я продолжала смотреть на него, не понимая. Хотела коснуться его плеча. А потом на меня словно потолок рухнул. Перед глазами встала картина: Гвин и Гавейн смотрят друг на друга через спину чалой кобылы и смеются; я вспомнила изумленное выражение на мертвом лице Гвина, его кровь на дороге. Ноги не держали. Я оперлась на Бедивера. Он обнял меня.

— Он… в общем, я разыскал его, — теперь он говорил быстро, прерывистым голосом. — Я был уверен, что он просто убьет меня, и на этом все закончится. Когда он верхом, мне с ним не сравниться. Я подскакал близко… он не обратил внимания. Сначала не обратил. Потом посмотрел… прямо на меня. Кажется, он меня даже не узнал. Когда он в своем боевом безумии, он же никого не узнает. Я был уверен, что он меня убьет; у него в руке был меч. Я взмахнул мечом, целясь в голову. Такой удар ничего не стоит отразить. Только вот не стал он его отражать. Сидел в седле и смотрел прямо на меня. А я уже не смог сдержать руку. Ударил. Выбил из седла. Его конь встал на дыбы и намеревался ударить меня копытами. Я отпрянул, потом развернулся и дал команду своим людям отходить. Нам не выстоять против Братства. Почему он не ударил? Ну почему?! Господи, я слишком задержался на этом свете!

— Нам надо вернуться, — мертвым голосом произнесла я.

Неожиданно мои слова успокоили его. Он приложил руку к моему лицу и молча смотрел на меня.

— Мы должны вернуться, — повторила я. — Мы оба живем слишком долго. Будет больше пользы, если мы отдадим свои жизни в руки Артура, а не закончим их бесполезно. Если нас убьют по закону, Гавейн получит то, что хотел.

Бедивер молчал.

Я встала.

— Слушай, сердце мое. Я сегодня смотрела, как ты сражаешься, и решила, что должна уйти. Какой пароль у ворот?

— Ты... ты не можешь просто выехать через ворота.

— На стенах усиленное дежурство. Кроме как через ворота, нам не пройти. — Я достала из шкафа свое темно-зеленое платье и перочинным ножом отрезала широкую полосу по подолу. — Я одна не пройду. Но двое всадников, знающих пароль, смогут пройти. Ты же сам рассылал людей во все концы королевства с призывами на войну. Если мы уйдем ночью, никто не будет задавать вопросов.

— Двоим мужчинам — не будут, а вот мужчине и женщине обязательно зададут.

— Ну, смотри, — сказала я. Обернувшись к зеркалу, я обмотала голову зеленой тканью: под подбородком и вокруг шеи. Поправила выбившиеся из-под повязки волосы. — Вот так. И плащ с капюшоном. На щеках нарисую бороду. Днем заметно, а ночью никто приглядываться не будет. — Фигура в зеркале выглядела не очень убедительно. — Так. Давай сюда свою куртку и кольчугу. Штаны и сапоги тоже давай. Сам знаешь, на коне я держусь уверенно, по посадке тоже никто не догадается, что в седле не мужчина. Да, понимаю я, план — так себе, но другого нет. Если пытаться прорваться через ворота, нас просто убьют, решат, что мы дезертиры. Но мы поедем по делам. Никто же не ждет женщину, вот они ее и не увидят.

— Лучше пусть нас убьют, как дезертиров, — проговорил Бедивер.

— Нет уж! Ты вернешься к своему истинному господину, а там — на все воля Божья.

— Я принес присягу Максену.

Вот это да! Не ожидала. Я в изумлении уставилась на него.

— Ты же знаешь, он поставил меня командовать конницей. А такие посты не занимают без присяги. Не могу я нарушить еще и эту клятву.

— Если вернешься к Артуру, первого предательства, считай, не будет.

— Считай… не считай, какая разница? Я убил своих друзей.

— Вот поэтому мы и должны вернуться и принять справедливый приговор.

Он покачал головой.

— Гвинвифар, я родился в этой стране, я когда-то поклялся служить ее королю — брату Максена. Клятва служить Артуру освободила меня от этой прежней клятвы. Но я предал Артура. Если я предам и Максена, король может расправиться с моей семьей. Даже если он этого не сделает, два предательства — это уже слишком.

— Но ты же готов был совершить еще один грех — убить себя, лишь бы не сражаться с Братством.

— Это другое. — Он посмотрел на меч, который так и держал в руке, положил его и обхватил обрубок одной руки другой. — По мне, так лучше умереть, чем дважды предать. Но раз уж так получилось, я не стану предавать во второй раз.

— Значит, ты предпочтешь служить дьяволу, лишь бы не возвращаться к Богу?

— Максен — не дьявол.

Я села, сердито развязала полосу ткани. Начала заплетать волосы.

— Неужели ты не понимаешь, что предать дважды — хуже, чем один раз? — в отчаянии спросил Бедивер.

— Я прекрасно понимаю, что мы причинили зло нашему господину, и от этого произошло еще большее зло. Мы должны вернуться и понести наказание, а не прокрадываться бочком, как собаки, которые заслужили порки и хотят ее избежать.

— Гвинвифар, это не твоя родина, и ты не приносила присягу!

— Хотела бы я, чтобы и ты ее не приносил! Ну, хорошо. Ты присягнул. Почему клятва, принесенная Максену, должна перевесить клятву, принесенную Артуру?

— Потому что клятву Артуру я уже нарушил.

— Черти бы взяли твою философию! Клятвы здесь вообще ни причем. Только сердце человека знает, что он ценит и чего стоит. Ты же не станешь отрицать, что в сердце своем и не думал никогда служить Максену?

— Знаешь, сердечные советы — не повод, чтобы нарушать клятву. Я поклялся служить Максену, а если нарушу клятву — понести наказание. Однажды я уже нарушил клятву, и знаю, что из этого вышло. Не хочу повторять ошибку, даже если найдется причина. Лучше умру, если Бог, справедливый и милосердный, пошлет мне смерть.

Некоторое время мы смотрели друг на друга. Я вспомнила, от какого занятия отвлекла Бедивера. Меня передернуло. Подошла и села на пол рядом с ним. Взяла его за руку. Не понимаю я, почему он отказывается бежать, но, наверное, так ему совесть велит.

— Ладно, — прошептала я. — Оставайся. Но я не приносила присягу, и я уйду. Какой пароль?

Он испуганно взглянул на меня, затем упал на колени рядом со мной, обнял и прижал к себе.

— Не уходи, — не своим голосом взвыл он. — Умоляю, не уходи!

— Какой пароль? — потребовала я, приходя в ярость. Наверное, потому, что его мольба отозвалась в моем сердце нестерпимой болью.

Он ослабил объятия и снова посмотрел на меня.

— Ты тоже не можешь оставить меня, — заявил он.

— Я тебя люблю. Ты знаешь. Но я не хочу и не буду дальше терпеть это двойственное положение. Я ненавижу эту землю, ненавижу такую жизнь. Если ты мне не поможешь, я все равно найду способ уйти отсюда. Хотя и люблю тебя…

Он задумался, а я задалась вопросом, убьет ли он себя, если я уйду. От этой мысли внутри у меня все сжалось. Ну и что? Оставить его жить только ради меня? Он надеялся пасть в битве. Не получилось. Тогда он решил покончить с собой. При этом он прекрасно понимал, что его самоубийство поставит в неловкое положение и Артура, и Максена, а, кроме того, это еще и смертный грех. Я тоже надеялась, что он падет в битве. У него не осталось цели, ради которой стоило бы жить. Но лучше в поле, чем в этой треклятой комнате, затянутой красным бархатом!

— Сегодня пароль «свобода», — тихо произнес Бедивер. — На воротах тебя спросят пароль. Скажешь, «свобода», но там есть вторая стража. Она спросит: «Чья свобода?» Скажешь: «Свобода воли и этого королевства».

«Свобода воли и этого королевства», — повторил я, радуясь, что он понял меня. — Это твоя идея?

— Нет, Максен придумал. Он каждый день меняет пароль, но все они связаны со свободой. Возьмешь одежду и доспехи.

— Нет, здесь я одеваться не буду. За мной наблюдают. Давай ты спрячешь все это где-нибудь в конюшне. Посижу на пиру, потом выйду, как-нибудь отвяжусь от них. Даже не так. Ведь когда я с тобой, они за мной не ходят.

— Ну и хорошо, — как-то равнодушно сказал он. Мне хотелось запомнить его лицо, но только не таким опустошенным. — Они все равно узнают, от кого ты получила пароль. Я скажу им правду. Вряд ли король рассердится. Ты ему не нужна. Так даже лучше. Он порадуется, что я не пошел с тобой. А если разозлится и казнит, так еще лучше. Либо он меня убьет, либо я тоже вернусь, и тогда меня убьет Артур.

* * *

Тем вечером Максен устроил большой пир, чтобы отпраздновать «победу» и вообще военные «успехи». Мужчины пили без меры, и многие попытались поздравить Бедивера с тем, как ловко он одолел непобедимого Гавейна. Но осмеливались делать это только сильно пьяные. При любом упоминании этого «подвига» Бедивер мрачнел так, что даже самые тупые воины отшатывались и трезвели. Я весь вечер молчала, а мой бледный вид никого не удивлял, к такому все привыкли. Мы с Бедивером ушли, как только позволила вежливость, и тут же направились в конюшню.

Было темно, конюхи спали. Бедивер зажег почерневшую, давно не чищеную лампу. Разворошили сено и достали припрятанную одежду. Я переоделась, рыцарь оседлал лошадь. Одежда на мне болталась, но ночью, на лошади, в плаще, никто бы этого не заметил. Я подрисовала себе усы и бороду, обернула вокруг головы отрезанный кусок платья и натянула капюшон. Бедивер поднял лампу и критически осмотрел меня.

— Усы кривоваты, — сделал он замечание.

Я исправила оплошность.

— Сойдет. Стражники все равно посмотрят на лицо, а там шарф. — Он вывел мою кобылу из стойла, передал мне поводья и несколько раз поцеловал, видимо, осознавая, что это в последний раз. — Удачи, — хрипло сказал он.

Я кивнула. Горло перехватило так, что я не могла говорить. Уже сидя в седле, я в последний раз взглянула на него. Света лампы не хватало, и все равно он показался мне прежним, таким же спокойным и философски настроенным, каким был до всех наших злоключений — верный решительный военачальник Артура. Нет, то было другое спокойствие, такое приходит к больным, больше не способным сопротивляться боли, спокойно ждущим конца.

— Да поможет тебе Бог! — сказала я, не найдя других слов. Тронула кобылу и выехала из конюшни.

Перед воротами я назвала первый пароль, всеми силами стараясь придать голосу грубое звучание. Никто и не подумал мне мешать. Лошади передалось мое волнение, она и в лучшие времена была довольно нервной, хотя бегала легко, как ласточка, и не боялась ничего на свете. Но эта ночная прогулка ей определенно не нравилась, и я даже начала беспокоиться, не устроит ли она ненужное представление у ворот. Капюшон может съехать, меня узнают и схватят.

Я смело выехала на освещенное место. Здесь горели несколько факелов. Два стражника, охранявшие толстую дубовую дверь, преградили мне дорогу. Вверху на башне смутно различались силуэты других.

— Пароль? — требовательно спросил один из них.

— Свобода.

— Чья свобода?

— Свобода воли и сего королевства.

Охранник кивнул товарищу, тот подошел к воротам и открыл их.

— Сегодня на равнине холодно, приятель. Ты там поосторожнее, не замерзни, — напутствовал меня первый стражник. — И посматривай вокруг. Враг близко. Ближе, чем вчера.

Я покашляла, словно прочищая горло.

— Спасибо. Смотрите в оба. — Рысью вывела кобылу за ворота, а там уже пустила ее галопом. Справа от меня горели костры Артура, но я держалась вдоль стены, пока не убедилась, что стражникам меня не видно. Тогда я повернула на свет костров.

Я была все еще далеко, когда услышал слева стук копыт. Кто-то нагонял меня. Я продолжала скакать быстро, опасаясь, что мой побег уже обнаружен и кого-то послали перехватить меня. Но пока расстояние сокращалось медленно.

Мой преследователь довольно быстро понял, что сразу он меня не догонит, и крикнул издали:

— Стой! Именем Императора! — Северный голос! Такой же, как у меня. Я осадила лошадь.

Всадник подскакал и натянул поводья рядом со мной.

— Пароль! — потребовал он.

Я не ответила.

— Назови себя! Куда едешь?

— Я — британец, бегу из города. Хочу видеть Императора. — Я все еще говорила давешним хриплым голосом.

Часовой подъехал ближе.

— Пароль? — снова потребовал он

— Для Максена это «свобода», а какой пароль у Артура — не знаю.

— О, северянин! — пробормотал всадник, — молодой. Ну, парень, молодец, коли сбежать удалось. Я отведу тебя в лагерь. Император приказал доставлять к нему любого из города. Так что тебе, считай, повезло. Если правду говоришь, конечно. Дай мне повод.

Я протянула ему поводья. Он кивнул, развернул лошадь и поскакал к другому всаднику, ждавшему поодаль.

— Пароль? — крикнули ему из темноты.

— Лекс Виктрикс! — откликнулся мой провожатый. — «Закон побеждает», — перевел он для меня, а затем добавил: — Ну вот, парень, теперь ты знаешь наш пароль, так что назад тебе хода нет.

Несколько человек сидели возле большого костра, пили, время от времени передавая друг другу арфу. Я узнала большинство из них, и обрадовалась, несмотря на боль, пронзившую сердце.

— Стой! — воскликнул один из мужчин, лениво вставая и смахивая пепел со штанов. — Ты кто? И что у тебя за дело?

— Моргант, сын Каснара, — ответил мой провожатый, — из отряда Эргириада, сына Кау из Эбраука. Я перехватил этого парня на выезде из города. Говорит, что британец, сбежал из города. Возможно, Император захочет допросить его.

— Наверное. Ну что, парень, пойдешь к Императору?

— Ты не с мальчиком говоришь, Морфран, — сказала я, называя его по имени. Сняла капюшон, развязала шарф. Воцарилась глубокая тишина, только костер трещал очень громко. Мужчины встали. Я потерла шарфом нарисованную бороду и спросила:

— Где мой господин Артур?

Полы огромного императорского шатра откинулись. На пороге стоял Артур. Я соскользнула с лошади.

— Артур, я вернулась и готова принять твой приговор.

Он долго смотрел на меня.

— Бедивер знает, что ты пришла?

— Знает. Это он помог мне бежать. Максен все время охранял меня.

— Пойдем. Морфран, позаботься о лошади леди.

Я обошла костер. Очень неловко было ходить в тяжелых сапогах и мужской одежде, она болталась на мне, как на чучеле. Хотя надо было бы подумать о более серьезных вещах. Артур откинул передо мной полог шатра, и я вошла.

Внутри горели два факела и лампа. Кей сидел за освещенным столом над разложенными картами. Увидев меня, он вскочил, изумленно выругавшись. На постели, прислонившись спиной к столбу шатра, сидел Гавейн.

Теперь уже вскрикнула я, бросилась вперед, но предательские сапоги не пустили, и я растянулась посреди шатра. Артур помог мне подняться.

— Гавейн! — воскликнула я, чувствуя, как мое лицо против воли расплывается в широкой улыбке. — Бедивер сказал, что убил тебя!

— Чуть было не убил, — проворчал Артур. Гавейн смотрел на меня, словно не узнавая. Он постарел, и был очень бледен. Голову охватывал бинт. — Удар оказался не сильным. Кей, Гавейн, жена говорит, что сбежала из города с помощью Бедивера.

— Это ничего не меняет, — тяжело произнес Гавейн, — Бедивер все равно остается виновным.

— Добро пожаловать, миледи, — произнес Кей, протягивая мне руку. — Сотня приветствий.

— Тысячу спасибо, Кей. Гавейн, я безумно рада, что ты жив. И Бедивер тоже обрадуется. — Я оглянулась на Артура и решила ничего не утаивать: — Сегодня утром он хотел броситься на свой меч. Он думал, что ты мертв.

— Это ничего не меняет, — повторил Гавейн.

Артур взял меня за руку и подвел к стулу. Я села, а он остался стоять, глядя на меня. Я не узнавала выражение его лица, хотя за долгие годы изучила его, как свое собственное.

— Что у тебя с лицом? — спросил муж.

— Это моя борода, — я снова попыталась оттереть краску шарфом. — В своем виде через ворота я бы не прошла. Если тебе интересно, сегодня пароль на воротах «свобода».

— О! — воскликнул Кей.

— Может быть, — равнодушно произнес Артур.

— Ну как же! — нетерпеливо начал Кей. — Ночной штурм! Отличная идея, леди! Мы можем быстро закончить эту дурацкую войну. Войти в ворота лучше, чем тащить сюда осадные машины, которые вы показывали мне в той книге. По мне, так напрасная затея! — Он посмотрел сначала на Гавейна, а потом на Артура.

Видимо, они совещались перед моим появлением, и спорили. Похоже, Гавейн и Кей по-разному смотрели на то, каким способом брать Кар-Аэс.

— А если не получится с ночной атакой, надо уходить отсюда, идти на юг, брать добычу и возвращаться домой, — горячился Кей. — Вернемся следующим летом. Что за беда! Максен к тому времени очухается и подпишет любые условия.

— Для ночной атаки мы слишком мало знаем, — устало проговорил Артур. Он посмотрел на меня. — Бедивер придет?

Все посмотрели на меня, а я посмотрела на свои руки. Потерла палец, на котором когда-то носила кольцо с императорской печатью, покачала головой. Взглянула на Артура. Да, выглядел он усталым, но совсем не злым.

— Он очень хотел бы прийти. Но он принес Максену присягу. А еще он считает, что проклят, поэтому не хочет показываться тебе на глаза. Говорит, что дважды предавать не станет.

— Понимаю. А Максен, конечно, будет держать его столько, сколько сможет, потому что сам он никакой полководец по сравнению с Бедивером. И на уступки не пойдет. — Артур покачал головой. — Мы не можем надолго оставлять Британию.

— Какие бы причины не называл Бедивер, они ничего не меняют. — Гавейн говорил вроде бы спокойно, но в голосе чувствовалось сдерживаемое напряжение. — Закон требует, чтобы преступник был казнен. Максен здесь ни причем. — Я — за ночную атаку. Теперь у нас есть пароль, это может сработать. А если не получится, используем осадные машины.

— Не могу взять в толк, почему ты не убил его сегодня утром! — с досадой сказал Кей. — Раз уж ты так хочешь его смерти. Ведь мог бы!

— Да говорил же вам, я впал в безумие! — огрызнулся Гавейн. Он хотел вскочить, но покачнулся, побелел от боли и закрыл глаза. Кей поддержал его за плечо.

— Давай-ка, ложись, — мягко попросил он, подталкивая рыцаря к постели. — Господи, тебе же говорить нельзя!

— Поймите, — простонал Гавейн, — мне казалось, что мы все еще сражаемся с саксами, а он все еще мой командир. Я не соображал ничего, а иначе убил бы обязательно. И все равно лучше, если он умрет по приговору суда, от руки закона, в Британии, перед всем Братством.

— Хорошо. Решено, — Артур кивнул и поднял руку. — Сегодня вечером пойдем на штурм. Гвинвифар, расскажи об их защите.

Я рассказала все, что знала; все-таки я много простояла на стенах крепости, хотя мои знания все равно не могли сравниться с теми, которыми обладали воины Максена.

— Извини, больше ничего не знаю. Меня держали практически в плену. Из дома я выходила только вместе со стражниками.

— Знаю, — кивнул Артур, — у меня в крепости был свой человек. К сожалению, пару недель назад его убили. — Некоторое время он молчал, изредка посматривая на меня. Мне было интересно, что он чувствовал сейчас. — Кей сказал, что ты не знала о нападении на дороге…

— Понятия не имела! Но потом… Я ушла с Бедивером добровольно, сердце мое. Он был в таком горе, что я не могла его оставить.

Гавейн хрипло рассмеялся и застонал. Должно быть, смех причинял ему немалые страдания.

— То есть сговора не было? — требовательно спросил Артур. — Можешь поклясться?

— Я, Гвинвифар, дочь Огирфана, клянусь Отцом, Сыном и Святым Духом, что никогда не вступала в сговор с Бедивером и ничего не знала о его замыслах, пока мы не встретились на дороге. Клянусь также, что и сам Бедивер не собирался затевать драку с кем-либо, а меч достал только после того, как Медро не дал мне сказать Бедиверу, что я не пойду с ним, и приказал своим людям атаковать его. Если я лгу, пусть земля разверзнется и поглотит меня, пусть море поднимется и утопит меня, пусть небо разобьется и упадет на меня.

Артур слегка улыбнулся и посмотрел на Гавейна.

— И это ничего не меняет, — устало произнес Гавейн. — Эту женщину держали в заключении. Знаем. Ее вины здесь нет. Знаем. Но убийство было. Максен взбунтовался, и справедливость должна свершиться.

— Я готова принять приговор, — сказала я, обращаясь к Артуру. — Я за этим и пришла. — Наши глаза встретились, и в глазах Императора я по-прежнему не увидела гнева. Свет факелов лежал между нами как дорога, а внутри у меня все пело от счастья: он простил меня! — Я раскаиваюсь, — продолжал я уже менее уверенно, моя решимость таяла под взглядом мужа. — Я заслужила смерть. И я лучше умру, чем продолжу сеять рознь меж вами еще хотя бы день. Я не могу с этим жить…

Артур хотел что-то сказать, но остановился и посмотрел сначала на Гавейна, а затем снова на меня.

— Война будет идти, моя белая лань, — очень тихо сказал он мне. — Но я рад, что ты с нами, что ты вернулась. А если тебя удерживали силой, то никакого нового приговора не будет. Хватит старого, да и тот можно будет изменить, пожалуй. — Он отошел к столу, перебрал какие-то свитки. — Я получил письмо от твоего кузена, вождя клана. Если Бедивер знал о ваших отношениях, я не удивлен, что ему пришла в голову идея спасти тебя. Моя ошибка. Не надо было отправлять тебя домой. — Он внезапно повернулся к Гавейну с Кеем и выкрикнул: — Я не хочу, чтобы она умерла! Она заплатит штраф!

Гавейн скользнул по мне взглядом, но ничего не сказал. Кей ухмыльнулся.

— Да заплатила она уже штраф. Ее держал в плену чужеземный король. Милорд, говорю вам, это был смелый поступок — сбежать из крепости в мужском костюме! Да после этого отряд простит ей что угодно. Об этом будут песни слагать годами.

Я потеряла дар речи. Никак не ожидала такого приема. Можно подумать, меня посылали на переговоры, и теперь ждали отчета от посла, а не от сбежавшей преступницы. Но я — преступница, я не могу допустить, чтобы за мое преступление расплачивался Бедивер. Хватит ему и своих преступлений. И вот теперь мой муж стоит рядом со мной, и я не знаю, что сказать.

Артур заметил мое замешательство и покачал головой.

— Поговорим об этом завтра. Отдыхай пока. Ты выглядишь усталой. — Он подошел ко входу в шатер и приказал слугам приготовить мне ночлег и вызвать к нему командиров отрядов. Решение о ночном штурме было принято. Я сидела, глядя на знакомые лица, слышала знакомые голоса. Закрыла глаза и услышала, как Кей что-то говорит Гавейну, как ему кажется, шепотом. Артур преобразился. Он раздавал приказы, шутил, отвечал на возгласы воинов. На миг я испугалась, что вот, сейчас проснусь, и все это исчезнет, и я опять окажусь в душной красной комнате Кар-Аэса. Я быстро открыла глаза.

Артур вернулся, подошел к столу и теперь изучал план обороны крепости Максена. Коротко взглянул на меня и улыбнулся. У меня сердце готово было выпрыгнуть из груди от этой его улыбки. Да, выглядел он уже не так молодо, как раньше, но улыбка не изменилась, а в глазах я не увидела ни тени притворства.

— Не могу поверить, что ты здесь, — сказал он мне. — Не хочу тебя отпускать, но тебе и вправду надо отдохнуть, а у меня сейчас не будет ни минуты свободной. У тебя есть другая одежда? Ладно, поищу что-нибудь, хотя сомневаюсь, что найду. В крайнем случае, позаимствую у какой-нибудь жены фермера праздничное платье. Он предложил мне руку, подвел к выходу из шатра и позвал слуг. Остановился, все еще держа меня за руку. — Пожелай мне удачи, миледи.

Я повернулась, схватила его руки, глядя в лицо. Пронеслись мысли о Бедивере в темной конюшне, и об Артуре, выносящем приговор в Камланне, о важных и неважных вещах. Но главное — я дома.

— Сохрани тебя Боже, — сказала я. — Удачи!

Знакомый воин проводил меня в шатер. Не иначе, Бог услышал мои молитвы. Я просила его дать мне возможность умереть среди друзей, а не в унижении на чужбине. А еще я молилась, чтобы Бедивер пережил эту ночь, чтобы его не взяли в плен. Может, ему удастся скрыться?

Глава десятая

Артур выделил для меня маленький шатер, но раньше там прекрасно помещались трое. Когда я вошла, слуга Гавейна Рис грел воду. Увидев меня, Рис расплылся в широченной улыбке и очень низко поклонился.

— Леди Гвинвифар! Добро пожаловать! Весь лагерь уже знает, что вы с нами.

— Спасибо, Рис. Рада тебя видеть. — Я действительно была очень рада ему. — Как Эйвлин и дети?

— Когда мы уходили, все было в порядке. Здорово, что вы вернулись, миледи. Воевать против друзей — последнее дело. А лорд Бедивер? Нам ждать его?

Я стерла с лица улыбку и покачала головой.

— Ну что же, — Рис вздохнул и провел рукой по волосам. — Значит, скоро эта война не кончится. Боже, смилуйся над нами.

Мой сопровождающий что-то пробормотал и вышел, заняв место у входа в шатер. Рис посмотрел ему вслед и занялся дровами в очаге.

— Вам надо отдохнуть, благородная леди, а я вернусь к милорду. Он ранен.

— Да, знаю. Он в шатре Артура, они там штурм планируют.

— О Господи! Опять? Его же туда нести пришлось, сам бы он не дошел. Но как только очухался от раны, ну, то есть в себя пришел, так сразу начал требовать, чтобы несли к императору. Лекарям это очень не понравилось, но они подумали, и решили, что если он опять впадет в боевое безумие, это не понравится им еще больше. Он же только сегодня днем очнулся. Ну что ты с ним поделаешь? Гордый, упрямый! — Рис смутился, сообразив, что слуге не следует так характеризовать своего хозяина. Он засуетился, схватил кувшин с горячей водой, отодвинул чан с холодной.

Я села на постель и сняла, наконец, так досаждавшие мне сапоги.

— Твой господин совсем себя не жалеет, — посетовала я, и тут же сообразила, что Рис изучил своего хозяина никак не хуже, чем я.

— Да уж, он такой, — согласился Рим. — И зачем лорд Бедивер убил того бедного паренька? Простите, миледи. Я не хотел…

— Не за что извиняться, Рис. Ты уже так долго со своим хозяином, что имеешь право спрашивать. Бедивер метнул дротик, не успев подумать о том, кого убивает.

— Ах, миледи! Иногда я думаю, что мы все прокляты. Я никогда не верил, что лорд Бедивер собирался убить лорда Гвина. Император тоже не хотел этой войны. И вы не хотели причинять ему зло, а получается все, как получается. Все не так. Знаете, миледи, мой господин словно под чарами. Ничего не хочет видеть, ни о чем не заботится. Я с трудом уговариваю его поесть или поспать, а в последнее время он даже к своему коню относиться стал не так, как раньше. А вы же знаете, как он его любит. И эта война… Ему стало хуже с тех пор, как мы прибыли в это жалкое королевство. Миледи, поверьте, он на самом деле не хочет убивать лорда Бедивера, но ему невыносимо думать, что Бедивер убил его сына и может уйти от расплаты. Когда сегодня они сошлись с лордом Бедивером, он не стал его убивать, и чуть сам не погиб. Плохо, что рана на голове. А в то же время — хорошо. По крайней мере, сейчас он не может драться. Да какой там драться! Он и стоять-то не может. Лекари говорят, что ему лежать надо, и как можно меньше двигаться. И не волноваться ни в коем случае. А как он будет не волноваться, пока эта треклятая война все тянется? Миледи, Император послезавтра хочет отправить домой раненых. Уговорите его, пусть отправит и моего господина.

— Хорошо, Рис, я скажу ему. Но почему ты думаешь, что он станет меня слушать? Я же преступница, я жду приговора.

— Может, и так, миледи. — Рис усмехнулся. — Да только с тех пор, как мы прибыли в эту Малую Британию, в лагере только и разговоров о том, что вас тут в плену держали, и все Братство рвалось вас освобождать. Странно, конечно, что война заставляет людей так менять свое отношение. Про суд все давно забыли. — Он закашлялся. — Я, правда, не знаю, как оно сложится, когда мы домой вернемся, лорд Мордред ведь никуда не делся, там сидит.

— Ну-ка, расскажи поподробнее, — я внимательно посмотрела на Риса. Он был очень серьезен.

— А что тут рассказывать? Лорд Мордред остался в Британии, чтобы охранять Камланн, пока Артур и все наши главные союзники здесь. На мой взгляд, это безумие — пускать волка в овчарню. С другой стороны, Император взял с собой в Малую Британию только самых верных. Но не всех. Оно и понятно. Заведись здесь какое предательство, Максен тут же им воспользуется. Но Император не дурак, миледи. Констанций Думнонский тоже остался в Камланне, Император без сомнения приказал ему глаз не спускать с лорда Мордреда. А еще он оставил короля Уриена из Регеда и Эргириада из Эбраука. Они его предупредят, если на Севере станет неспокойно. В общем, Император обо всем позаботился. Так что я бы не стал волноваться, миледи.

Наверное, Рис был прав, хотя мне все равно не нравилось то, что он рассказал. Я хотела расспросить его поподробнее, но тут вошел другой слуга; он принес простое платье и несколько одеял. Я поблагодарила его и Риса, и они оба улыбнулись, пожелали мне спокойной ночи и оставили меня наедине со стражником, стоявшим снаружи.

Я лежала без сна, слушая, как лагерь готовится к штурму крепости Максена. Молилась за Артура, за Бедивера, ворочалась, прислушиваясь, как стихают голоса и звон лошадиной сбруи. Чего ждать? Успеха? Хорошо бы этот кошмар кончился. Но если Бедивера схватят, начнут судить, так ведь не только за его преступления, но и за мои тоже, и тогда кошмар вернется. Тяжело женщине на войне, не знаешь, на что и надеяться.

Я встала, надела платье, накинула на плечи одеяло и вышла поговорить со стражником. Я заметила, что он ранен в ногу. Артур не стал бы приставлять ко мне здорового человека. Но даже и раненого надо было чем-то занять. Я помнила этого воина по Камланну и знала, что он будет ждать окончания штурма с таким же нетерпением, как и я. Мы с ним просидели до самого рассвета, обсуждая ход кампании, мое заключение, его ранение, Британию, и Империю.

Измученный и усталый отряд вернулся под утро. Атака не удалась. Сначала все шло хорошо. Пароль и отвлекающий удар помогли захватить ворота, но в незнакомом городе люди оказались как в ловушке. Пришлось отступать. Нам сказали, что Артур, Кей, Горонви и Герейнт целы. Несколько убитых и раненых. Бедивер командовал отражением нападения. Его не обманул отвлекающий маневр у северной стены, он повел основные силы к воротам и сумел помешать планам Артура. Да, Бедивер тоже жив и невредим. Но об этом я узнала позже, когда, наконец, смогла уснуть уже не восходе, а потом проснулась среди дня.

* * *

Случилось это поздним утром. Усталость не прошла, но и спать я больше не могла, потому что почувствовала, что за мной наблюдают. Я села на постели и увидела Артура.

— Тихо, тихо, не беспокойся, — сказал он. — Сейчас только позднее утро. Стражник сказал, что ты всю ночь не спала, а тебе нужно отдохнуть.

— Не только мне, — хриплым со сна голосом ответила я. — Пари держу, ты и вовсе не спал. Долго ты здесь сидишь?

— Только пришел. Если не будешь больше ложиться, может, позавтракаешь со мной?

Мы завтракали в его шатре, как в добрые старые времена в Камланне. Каждые пять минут кто-нибудь обязательно приходил за какой-нибудь надобностью. Артур рассказал о попытке ночной атаки, а я рассказывала ему о предыдущих месяцах и о Бедивере.

— Я видел Бедивера ночью, — неожиданно сказал он.

— В крепости? — у меня перехватило горло.

— Да, — он кивнул. — Он мог бы убить меня, но не захотел. Впрочем, меня не это удивило. — Тут опять кто-то вошел и спросил о корме для лошадей. Артур быстро разобрался с этим вопросом и продолжил. — Мы попали в какой-то переулок, а оказалось, что это тупик. Я неправильно рассчитал ширину улиц, вернее, просто не подумал, что на таких улицах лошадям не развернуться. Как-то не привыкли мы крепости брать… У хорошего отряда копейщиков на таком ограниченном пространстве будет преимущество перед конницей, какой бы хорошей конница не была. Бедивер подтянул к воротам большие силы, нам пришлось отступить. Я ошибся, повел людей по улице не к воротам, а от ворот. Копейщики шли за нами. Мы подожгли какую-то сторожку, огонь разросся, лошади испугались, а из-за шума никто никого не слышал. Вот тут-то я и увидел Бедивера, а он увидел меня. Он приказал своим людям вернуться к воротам, а мы, наконец, смогли выбраться туда же. Разошлись с его отрядом всего в нескольких шагах. Я видел: он страдает.

Я вздрогнула от боли. Оказывается, я так сжала свои же руки, что чуть кожу не ободрала.

— Думаю, он объяснит Максену, что меня нельзя было убивать, тогда мои люди сорвались бы с цепи и разнесли всю крепость. Так оно и было бы. Максен многим обязан Бедиверу. Я тоже много ему задолжал.

— Но ты все равно прикажешь его казнить.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Ты все еще любишь его.

— Конечно! И ты тоже.

Он пожал плечами, глядя куда-то в пространство.

— А как еще? Он много лет был моим другом. Он — половина моей души. Но ради Империи я бы себе и правую руку отрубил. Так нужно, так правильно. Гавейн прав: Бедивер должен умереть по справедливому приговору. Ради того, чтобы Империя продолжала жить. Ради справедливости. Только…

— Что «только»?

Он потянулся через стол и взял меня за руку.

— Только я не хочу, чтобы эта справедливость распространилась и на тебя. — После минутного молчания он продолжил: — Я знал, что буду скучать по тебе. Но все оказалось еще хуже, чем я ожидал. Не только потому, что Камланн и королевство без тебя стали почти неуправляемыми, дела Империи в беспорядке, слуги и фермеры вздыхают всякий раз, когда поминают тебя. Я скучаю по тебе. В дом не могу войти, каждый раз жду, а вдруг ты там. А тебя нет. Перед судом Бедивер сказал, что я требовал от тебя больше, чем может дать любой человек. Это правда, хотя в то время я с ним не согласился. Я позволял себе слабость, срывался, выходил из себя и наваливал на тебя все больше работы, а тебе не позволял требовать ничего. Нет уж, послушай меня. Я понимаю, что даже самым сильным временами нужен отдых. На войне я много раз убеждался в этом. Можно требовать от человека все больше и больше, но, в конце концов, он просто сломается, либо убьет друга на поединке, либо в бою покажет врагу спину, то есть в любом случае доверие потеряет. Я должен был понять, что с тобой делаю. А я вместо этого сидел и судил вас. А сам? Я же сам совершил прелюбодеяние без любви, без принуждения, просто от пьянства и похоти. Я взял королеву Моргаузу! И как я могу осуждать Бедивера за то, что он любил тебя, или тебя за то, что ты ему уступила? Ты не стала бы этого делать, если бы не я.

— Сердце мое, — сквозь слезы проговорила я, — ты напрасно винишь себя во всем. Ты не совершал преступления, а я совершила. Но я люблю тебя, любила даже тогда, когда изменяла тебе. Если ты можешь простить меня, большего я и желать не могу. Это даже больше того, что я заслужила.

Он поцеловал мою руку.

— Наверное, нам обоим надо простить друг друга. Лань моя белая, народ тебя примет, примет как императрицу, если на суде будет доказано, что тебя силой увезли из Британии и держали в плену.

— Но это же не так!

— Это ты говоришь. Бедивер должен умереть. Ты же понимаешь? Этого не избежать. А твоя смерть не принесет пользы ни королевству, ни Братству, ни, тем более, мне. Всем стало бы только хуже. Сердце мое, просто скажи, что тебя силой увезли из Британии.

— На суде? Под присягой?

— Но это же почти правда. Ты же не хотела, чтобы Бедивер напал на вас на дороге, и ты не хотела идти с ним.

— Нет, Артур. Пощадить меня не получится. Люди станут плевать мне вслед и говорить, что я шлюха, сбежавшая со своим любовником, затеявшая войну, на которой гибнут воины, а обманутый и любящий муж пожалел ее и опять сделал императрицей. Они скажут, что ты слаб, что не можешь править королевством. Уж Мордред точно этим воспользуется!

Он поморщился.

— Переживем как-нибудь. Не говори так. Твой кузен написал, что с радостью принял весть о твоем обвинении, и обязательно проследит за тем, чтобы ты была должным образом наказана. Почему ты мне о нем не рассказала? Если бы я знал, никогда не отправил бы тебя домой. Но мне наплевать на то, что он там думает, наплевать на замыслы Мордреда! Ты нужна мне. Если на суде ты просто скажешь… не всё, тогда мне придется наказать тебя только так, как велит церковь за прелюбодеяние, но я смогу удержать тебя.

— Ты... ты многим рискуешь.

— Ну как ты не понимаешь? Ты нужна мне.

Я пошла с Бедивером вопреки здравому смыслу, пошла потому, что он нуждался во мне. Артур выглядел сейчас куда спокойнее Бедивера, и все-таки положение его оставалось незавидным. Если я умру, он сможет найти себе другую жену, она родит ему детей. Лгать под присягой представлялось мне чудовищным... Хотя, был бы здесь Бедивер, он бы согласился с Артуром.

— Мне надо подумать… Ты же понимаешь, я была уверена, стоит мне вернуться, и меня ждет смерть. Я хотела честно умереть, а ты предлагаешь мне жить… С этой мыслью надо свыкнуться. — Мне не хотелось спрашивать, но все-таки пришлось спросить: — Когда ты думаешь провести суд?

Вошел посыльный, принес прошение о выкупе. Артур разобрался с делом и повернулся ко мне.

— Я бы лучше назначил суд в Камланне, но только после того, как схватят или убьют Бедивера. Могу отправить тебя в Британию вместе с ранеными завтра. Пока мы не вернемся, будешь держать пост, как церковь предписывает, заодно посмотришь, как там дела. Потом мне расскажешь. Война долго не продлится. Я не буду, как хочет Кей, брать Максена измором. За это время дома невесть что может случиться, там же Мордред остался. Так что, сделаешь, как я прошу?

— Я подумаю. Давай отложим решение до твоего возвращения.

— Ты хочешь сказать, что решение будет зависеть от того, как сложится судьба Бедивера? — спросил он с легкой улыбкой.

— Он здесь ни при чем. Я не хочу, чтобы его обвиняли в том, в чем он не виноват. Послушай, Рис просил тебя отправить Гавейна с ранеными.

— Я бы так и сделал, — Артур нервно потер руки, — если бы удалось убедить его. Сердце мое, подумай о том, что я говорил. Вместе мы сможем не только Мордреда переиграть, но и всех прочих королей Британии.

Да, было над чем подумать. Я любила Артура. Ради того, чтобы сделать его счастливым, я на многое пойду. Вот только видеть, как Бедивер будет расплачиваться за мое преступление — выше моих сил.

* * *

На следующий день я уехала вместе с ранеными. Артур не хотел, чтобы в лагере оставались люди, которые в случае необходимости не смогут быстро выполнять приказы. Вдруг придется поспешно отступать? Гавейн не поехал. Он считал, что быстро поправится, и нет смысла отправлять его в Британию. Я говорила с ним утром перед отъездом. Артур надеялся, что мне удастся убедить его ехать.

Гавейн лежал в своем шатре. Рис за ним ухаживал. Когда я вошла, рыцарь лежал неподвижно, отвернувшись к стене шатра.

— Гавейн, — позвала я. Он повернул голову, посмотрел на меня, потом на Риса, но так ничего и не сказал. — Тебе очень больно?

— Не беспокойтесь, миледи. Мне ничего не нужно.

Рис с плохо скрытой досадой проговорил с упреком:

— Милорд, дама пришла по просьбе Императора. Она хотела спросить, поедете ли вы сегодня.

— Не беспокойтесь, миледи, — повторил он. — Я скоро буду на ногах. Мне нет смысла уезжать.

— Миледи, убедите его! — взмолился Рис. — Он вас послушает. Я пойду вещи собирать.

Гавейн проводил слугу взглядом. Похоже, ему было больно поворачивать голову.

— Рис считает, что для тебя эта война кончилась.

— Рис вечно лезет не в свое дело. Я думал, он будет моим слугой, но он почему-то считает себя моим господином.

— Но ты ему ничего такого не говорил никогда.

— Да какой смысл? Вообще-то, он мне добра хочет.

Меня очень беспокоили его темные глаза. Невозможно было понять, на что он смотрит. Я тронула его лоб. Жар.

— У тебя жар. Куда тебе сейчас воевать?

— Почему вы так беспокоитесь обо мне, миледи?

— Я всегда беспокоилась о тебе, я же люблю тебя как брата.

— Все ложь, — пробормотал он так невнятно, что я едва разобрала слова.

Я сомневалась, когда Артур попросил меня поговорить с Гавейном, а теперь просто испугалась.

— Выпей воды. У тебя лихорадка.

Он горько рассмеялся, но чашу с водой принял.

— Утром было хуже. Выкарабкаюсь.

— Как скажешь. — Я внимательно наблюдала за ним, но он откинулся на подушку и смотрел мимо меня на низкий полог шатра. — Гавейн, почему ты мне не веришь, когда я говорю, что беспокоюсь о тебе?

— Да, наверное, беспокоитесь. Только какая разница? Вы с Бедивером не собирались творить зло, а мой сын убит, и убит как раз из-за ваших отношений. — Он впервые с начала разговора посмотрел мне прямо в глаза. — Я молчал о ваших делах. Неужели этого было мало? Я делал все, чтобы помочь вам, и Гвин бросился к тебе на помощь. Но его все равно убили.

— Это был несчастный случай, — сказала я, уже понимая, как глупо звучат мои слова.

— Может быть, вы и не хотели его убивать. Да только что об этом говорить? Все уже случилось. — Гавейн вытянулся, задохнулся от боли и обхватил голову руками.

— Не надо! Не двигайся! — Я плакала. — Тебе нельзя двигаться, так ты не встанешь на ноги.

— Почему? — Голос показался мне совершенно незнакомым, холодным и отстраненным. — Да и зачем мне вставать на ноги? И вы, и Рис, и остальные — вы все не понимаете. Моя леди, вам столько было дано. У вас был ваш клан, для вашего отца вы были драгоценностью. Он не хотел отдавать вас замуж, долго не хотел, а ведь претенденты были. А он все никак не мог найти достойного человека, все искал, пока не нашел императора Британии. А потом вы стали короной Империи, первой дамой, которую справедливо любили и которой восхищались все короли и народы. И это было справедливо. Но вам оказалось мало. Вы нашли себе любовника, рыцаря, который вполне мог бы стать Императором, как ваш муж. И вы уничтожили их, обоих, хотя делать этого вовсе не собирались. Не довольствуясь этим, вы уничтожили и моего сына, сына, который был мне кланом, единственным, что осталось мне от моей возлюбленной. А теперь вы приходите и говорите, что беспокоитесь обо мне. Лучше бы вы побеспокоились и убили меня, но оставили в живых моего сына.

Я могла бы ответить, но пустые слова застряли в горле.

— Сожалею, — с трудом выдохнула я.

Он снова рассмеялся горьким смехом.

— И я сожалею, только намного сильнее.

— Если мы умрем, я и Бедивер, тебе станет легче?

— Нет. Но, по крайней мере, это было бы справедливо. В мире должна оставаться справедливость.

— Хорошо. Тогда вопрос. Будет суд. Что я должна сказать? Что я добровольно покинула Британию, и должна умереть за измену? Тебя это устроит?

— Это была бы ложь. Вы ушли против своей воли, чтобы утешить Бедивера. Намерения ваши безвинны, и Бедивера тоже. Только это ничего не меняет. У меня нет желания или нежелания вашей смерти. Кое-что еще осталось в сердце… — Он устремил взгляд вверх, куда-то сквозь меня, разом став далеким и каким-то нездешним. — Однажды я побывал в Летнем королевстве, в потустороннем мире. Тогда я думал, что борьба между Светом и Тьмой ведется на Земле, и что намерения наших душ имеют значение, они связывают Землю и Потусторонний мир. Но теперь тот мир кажется мне бесконечно далеким, потому что даже самые лучшие намерения тех, кто предан Свету, порождают Тьму. Справедливости нет. Возможно, мы вообще неправильно действуем. Возможно, мы все навеки прокляты. Оставьте меня, миледи. Скажите Артуру, что я останусь, если он не прикажет мне поступить иначе.

Я кивнула и вернулась в свой шатер, с трудом сдерживая рыдания. Все, что он сказал, правда. Боже, зачем ты вообще создал этот мир таким?

Телеги с ранеными отправились около полудня. Три телеги, с навесами от дождя и солнца, с невысокими стенками и выложенные соломой. На каждой лежали по несколько человек. С ними шло сопровождение из двадцати человек, потом они вернутся. Со мной была моя кобыла, но некоторое время я провела на телегах. Раненые требовали ухода, а в этом у меня имелся немалый опыт. Дел хватало.

Тележки сильно трясло, хотя ехали мы довольно медленно. Путь занял несколько дней и проходил через земли франков. Корабли Артура стояли в гавани, портовые чиновники помогли нам погрузить раненых на одни из них, переругиваясь с нами на плохой латыни. Они обрадовались, когда выяснилось, что я говорю по-саксонски, их собственный язык несильно отличался от говора саксов. Мне давали советы о том, какие травы лучше использовать для лечения, но я и сама хорошо разбиралась в этом. Когда корабль уже готов был к отплытию, они настояли на том, чтобы устроить пир для нас и сопровождающих, которые собирались на следующий день вернуться к Артуру. Уже в море я стала думать, какой будет объединенная Империя Артура. Пока саксы соблюдали законы, воевать с ними вроде бы незачем. Но слишком много других препятствий к тому, чтобы Империя выжила.

Путь занял меньше времени, чем мы с Бедивером добирались до Малой Британии. Теперь мы прямо направились из Галлии на южное побережье Британии, а потом пошли вдоль берега до Каэр-Уэска. Все путешествие заняло без малого три недели. В дороге трое раненных скончались, но остальные поправлялись.

Поездка в Камланн заняла еще два дня. Ночевали мы в небольшом придорожном поселении — простом клановом владении, название которого я забыла. Здешний хозяин вел себя странно. Было похоже, что он все время хочет заговорить, но никак не решится. Кажется, он не мог решить, как ко мне обращаться. Я и сама не знала, в каком статусе пребываю.

В Камланн прибыли во второй половине дня. Стояли ранние зимние сумерки. Все еще зеленый холм возвышался над унылыми полями и голыми деревьями; дым из крепости иногда закрывал ранние звезды. На фоне заката мы еще издали заметили костры. Какой-то внутренний голос колокольчиком вызванивал во мне «Дом, дом!», но я слишком устала, чтобы обращать на него внимание. Я удивилась: ворота крепости оказались заперты. Наверное, Констанций решил, что так спокойнее. Стражник на башне спросил наши имена и род занятий.

— Везем раненых из Галлии домой, — крикнул наш лекарь. — Зажги побольше факелов, может, тогда узнаешь товарищей!

Ворота открылись, телеги въехали внутрь. Я ехала верхом. Стражники смотрели на нас странно. Некоторых из них я узнала, это были люди Мордреда. Двое из них вышли из сторожевой башни и сопровождали нас на холм.

Телеги с грохотом подъехали к Залу и остановились. Охранники, сопровождавшие нас, куда-то исчезли. Раненые смеялись и шутили, рассуждали о том, что будут делать теперь, дома. Из Зала вышли несколько воинов с факелами.

— Императрица! — воскликнул один из них, и тут же все подняли факелы повыше, чтобы лучше разглядеть меня.

— Почему леди здесь? Вы победили Максена? — спросил лекаря один.

— Когда мы уезжали, Кар-Аэс все еще был в осаде, — громко сказала я. Люди замолчали и уставились на меня. — Я бежала из крепости и пришла к моему лорду Артуру. Теперь жду его приговора. Он приказал мне ждать суда здесь. Где король Констанций? С нами раненые, нужно помочь.

Кто-то рассмеялся, остальные переминались с ноги на ногу. Чей-то голос переспросил:

— Где король Констанций? Это теперь надо у церкви спрашивать.

Это издевательство начало меня раздражать.

— Император сказал, что здесь командует король Констанций. Разве не так?

— Констанций теперь никем не командует. А вот им командуют черви. У них там знатный пир, наверное.

— Да, благородная дама, у нас теперь другой император, получше.

До меня дошло, что они имели в виду, и мир мгновенно перевернулся с ног на голову. Я поняла, о чем не решался сказать прошлой ночью хозяин, у которого мы останавливались. Поняла, почему заперты ворота. И как раз в этот момент из Зала вышел Мордред. На нем был императорский плащ.

— Добро пожаловать в Камланн, — с приятной улыбкой приветствовал нашу инвалидную команду Медро — Удачно вы прибыли. Теперь у вас есть шанс присоединиться к нашему делу, а то тиран Артур мог бы и отказать. Те, кто пойдет за мной, могут рассчитывать на мою благодарность. Сколько вас там?

Лекарь, стоявший у передней телеги, недоуменно смотрел на него. Мордред прошелся вдоль телег, оценивающе глядя на мужчин.

— Тут что, вообще здоровых нет? Вот жалость. Но я смотрю, многие уже подлечились? Могут сражаться? — Он обращался к старому опытному пехотинцу, потерявшему правую ногу. Воин покраснел, кое-как слез с телеги, цепляясь за бортик.

— Да я даже здоровый не стал бы сражаться за предателя, — проворчал он, а потом обратился к товарищам: — Вы только гляньте, что натворил этот заморский ублюдок! Пока милорд сражается, он тут власть решил захватить! Да он просто клятвопреступник!

Улыбка Медро исчезла еще при первых словах воина, а теперь он отступил в сторону и махнул рукой. Пехотинец как-то странно кашлянул и рухнул лицом вниз. Из его спины торчал тяжелый дротик. Я вскрикнула, спрыгнула с лошади, подбежала к человеку и перевернула его. Он был уже мертв, глаза закатились. Я в ужасе коснулась кровавой струйки, вытекавшей из его рта, и в этот момент Медро оттолкнул мою руку и ногой снова перевернул убитого лицом вниз.

— Леди Гвинвифар, — холодно произнес Мордред, — как вы сюда попали? Не ожидал такой чести.

Я ничего не ответила, только смотрела на плащ. Его пурпурный подол волочился по земле.

— Говорит, сбежала от Максена и вернулась к Артуру для вынесения приговора, — сказал один из воинов Медро.

— А мы знаем, какой приговор вынесет ей император, — ответил Медро. Его глаза опасно сузились, теперь он опять улыбался. — Десять минут в его постели, вот и все наказание! — Вокруг засмеялись. — Поднимайся, леди-убийца. Правосудие теперь в моих руках.

Я так и стояла на коленях перед мертвым воином, глядя, как свет факела падает на волосы Медро, на расшитый золотом воротник и плащ. Мордред схватил меня за руку, рывком поднял и дважды ударил меня по лицу. А потом оттолкнул к стражникам.

— Дама — императрица, жена лорда Артура! — закричал лекарь, подбегая к Медро, а я попыталась собраться с мыслями.

— Здесь я император, — заявил Медро. — Я сделаю все, что захочу, и с этой женщиной, и с любым из вас. Любой может присягнуть мне на верность, и добро пожаловать в Зал. Те, кто не захочет — слуги моего врага, тирана-узурпатора Артура ап Утера, — арестованы. Ну, кто из вас принесет мне клятву?

Ответом ему была гробовая тишина.

— Заприте их в амбаре, — приказал Медро своим воинам.

— Но они же раненые, безоружные… — попытался возразить лекарь.

— Тогда отправляйся с ними и позаботься о них. Леди Гвинвифар отдельно. Заприте ее в доме. Свяжите и поставьте охрану у двери. Я сам позабочусь о ней.

Люди Медро с криками и смехом бросились к телегам. Раненые пытались сопротивляться, но телеги быстро разгрузили и отогнали. Все это я видела уже когда стражники тащили меня к дому Бедивера. Мне связали руки, отняли нож и ушли, заперев дверь. Я упала возле постели и спрятала лицо в грубой шерсти одеяла. Слышала, как стражники снаружи шутят и переговариваются.

Думай, сказала я себе, сдерживая истерические слезы. Надо думать. Ты все время этого боялась, нечего теперь удивляться. Мордред убил Констанция и присвоил императорский пурпур. А что стало с отрядом Констанция? Я же не видела никого из людей короля Думнонии. Видимо, операция была тщательно спланирована: сначала он убил Констанция, затем застал его людей врасплох, например, ночью, после пира, и перебил. Может быть, некоторые из них дали клятву Медро, а остальные? Смерть или заключение, возможно, побег. Откуда Мордред возьмет союзников?

Понятно, что он связался с Мэлгуном. Против Артура тот его всегда поддержит. Но и слишком доверять ему Мордред не может. Король Гвинеда сам претендует на трон, он не захочет делить его с Мордредом. Неужели Мэлгун послал людей в Камланн? Вряд ли. Я бы заметила. Хотя отряд Мэлгуна наверняка готов присоединиться к Мордреду.

Но пока Медро располагает только своими людьми. Даже если бы ему присягнули некоторые из воинов Констанция, и если бы к нему присоединились недовольные дворяне, соберется не больше двухсот-трехсот человек. У Мэлгуна еще триста и большой отряд ополчения из двух-трех тысяч крестьян. Когда Медро захватил власть? Совсем недавно, но время подготовить крепость у него все-таки было. Неделя? Две недели? Кто-то уже сейчас спешит в Малую Британию, чтобы предупредить Артура. У Императора здесь много сторонников, да и шпионов хватает. Всех перебить Мордред не мог. Когда вести дойдут до Артура, он снимет осаду и вернется в Британию самым быстрым способом. Но хватит ли у него сил?

Так. Будем считать. Сам Мордред с отрядом, Мэлгун Гвинедский. Кто еще? Дайфед, Поуис, Эльмет, скорее всего, не станут ввязываться. Если бы они поверили слухам, которые распространял Медро, и помнили, как Артур взял власть, они бы послали небольшие отряды. Больше у них просто нет. С другой стороны, Мордред — иноземец, проклятый ребенок, дитя кровосмешения. Короли Британии не станут поддерживать такого против Артура. К Артуру они, по крайней мере, привыкли. И Мэлгуна они не станут поддерживать. Подождут, чем дело кончится. Эбраук и Регед могли бы поддержать Артура, если бы их вовремя оповестили. Но половина их отрядов и так сейчас в Малой Британии. Саксонские королевства? Они уважают Артура хотя бы за то, что он их победил вопреки всему. Но гражданская война в Британии им очень выгодна. Пожалуй, сначала они могут поддержать Мордреда, потом предадут, конечно. Переговоры потребуют времени. Прямые переговоры Мордред раньше не вел, мы бы знали об этом. М-да… Получается, что мой муж и его сын примерно равны по силам.

Я посидела, вытерла лицо об одеяло и почувствовала себя немного лучше. Медро разбил мне губу, крови много… Я встала и огляделась. Воды не видно. Очаг холодный, даже пепел разлетелся. Книги и лампа исчезли. Осталась только постель да несколько одеял, пахнущих плесенью. В доме после Бедивера никто не жил, на столе лежал густой слой пыли. Холодно. Связанные руки побелели и онемели. Я попробовала сгибать их, крутя из стороны в сторону, пытаясь ослабить путы. Потянула одно одеяло и попыталась в него завернуться. Волосы распущены — это ничего. Все равно не могу их пока подвязать. Я села, скорчившись, на кровати, зажав руки между колен, чтобы согреться. Надеюсь, Медро скоро пришлет кого-нибудь. Что бы он ни задумал, моя смерть ему ни к чему.

А чего он, собственно хочет? Без сомнения, готовит какое-то наказание. Публичная демонстрация силы, суд над женщиной, пытавшейся убить его, и публичная казнь. Костер? Камнями забьет? Пытать будет? Боже мой, взмолилась я, дай мне сил. Если не удастся бежать, по крайней мере, умру, как подобает британской императрице.

Так. А что там с побегом? Связали меня на совесть. Снаружи — двое стражников. А почему не оставил пост внутри со мной? И зачем связывать? Чтобы я себя не убила? Но пока все к лучшему. Даже если вылезти через дымовую дыру, что потом? Надо же будет всю крепость пересечь. А потом стены. Через ворота не пройти. Меня узнают. Да и пароля не знаю. Но изнутри крепости на стены подняться можно. Нет у него столько людей, чтобы постоянно патрулировать стены.

Вошла служанка в сопровождении воина. Она огляделась, увидела меня и побледнела от страха. Воин подтолкнул ее вперед.

— Разведи огонь, — приказал он, — и следи за пленницей. — Он прислонился к стене у двери, наблюдая за мной. Я продолжала сидеть на месте. Девушка развела огонь, принесла воды и подмела в комнате, не глядя на меня, хотя мне приходилось вставать, чтобы не мешать ей. Она выглядела сильно напуганной. Я подумала о слугах в Камланне. Вряд ли они будут против Медро, и тогда они в безопасности. Кроме Мэйр, жившей с Кеем, и жены слуги Гавейна. Последняя меня особенно беспокоила. Ведь Эйвлин служила еще матери Мордреда и бежала от нее. А этот подлец вполне способен убить женщину и ее детей.

— Скажи, Эйвлин и Мэйр в Камланне? — тихо спросила я служанку.

Девушка испуганно взглянула на меня и затрясла головой.

— А ну, молчать! — прикрикнул стражник.

Мне развязали руки и позволили умыться, а затем связали снова. На этот раз связали и ноги. Служанка и стражник ушли, а я легла на постель и стала смотреть в огонь. Интересно, смогу ли я пережечь веревки? Люди только что ушли, наверное, теперь я могу побыть одна. Планов Медро насчет меня я не знала, тем более, надо попытаться бежать как можно скорее. И куда я пойду? Лучше подумаю об этом позже.

Я скатилась с постели, подползла к огню. В очаге горели яблоневые дрова. Я протянула руки в огонь, но очень скоро поняла, что руки сгорят раньше веревок. Тогда я взяла палку, выкатила из очага уголек и аккуратно пристроила его на веревки. Было все равно больно, я закусила губу и закрыла глаза, думая об Артуре. Веревка тлела медленно, но в конце концов, ослабела настолько, что я смогла порвать ее. Хвала Господу! Я откинулась назад и развязала ноги. Теперь вопрос — как выйти из дома? Дыру над очагом стражники видят. Но на кухне есть еще один очаг. Если вытащить часть соломы из дыры, сквозь которую уходит дым, я смогу выбраться через нее. Из одеял можно сделать веревку, чтобы подняться на стену. Я взяла одеяло и огляделась — чем бы их разрезать? На глаза ничего не попалось. Я достала из очага горящее полено, прожгла в одеяле дорожки и порвала на три полосы. С двумя следующими я поступила так же. Они были старые и рвались довольно легко. Я связала полоски вместе. Так. А теперь…

Дверь распахнулась, и вошел Мордред. Я как раз выходила из кухни. Он остановился, улыбнулся и закрыл за собой дверь. Связка одеяльных веревок выпала у меня из рук.

— Благороднейшая леди, — насмешливо произнес Медро, — а я-то не беспокоюсь, думаю, вы связаны, значит, в безопасности. — Он опустил взгляд, увидел угли и обрывки веревок и посмотрел на меня, задрав одну бровь. — Смелое решение, — кивнул он, подошел и схватил меня за руку. Осмотрел ожоги на моем запястье, покачал головой. — Ага, меньшего я от вас и не ждал. Так, веревка — это чтобы на стену взбираться! Удачно я зашел. Думаю, благородная леди, вы ошибаетесь в отношении моих намерений.

— Перестань валять дурака, Медро! — стараясь успокоиться, сказала я. — Ты знаешь, что мы — враги, и что я теперь у тебя в руках. А я знаю, что пощады от тебя не дождусь.

Я снова была вынуждена наблюдать его гадкую улыбочку и приподнятую иронично бровь.

— Поспешное суждение, миледи. Вы даже не догадываетесь, что я намерен сделать с вами. И не дав себя труда поинтересоваться моими планами, уже собрались бежать.

Я попыталась понять, что у него на уме. Разумеется, ни в какое милосердие я не верила. Но вот в какую игру он играет, пока не понимала.

— Ты же знаешь, что я пыталась отравить тебя, — сказала я наконец. — Думаю, ты собираешься вытащить меня на суд, а тем временем соберешь еще мешок доказательств разных моих провинностей, и тех, которые были, и тех, которых не было.

— Да, я в курсе ваших намерений. Император выпил отравленную чашу и ему это не повредило. Ну что же, возможно, я ошибся. И в чем еще вы замешаны, кроме прелюбодеяния, миледи? Это ваше преступление направлено не против меня, а если не считать вашего мужа императором — а я его таковым не считаю, — то это даже не политическое преступление, и меня оно не касается. И почему вы ждете от меня жестокого обращения?

Я потерла челюсть, она все еще побаливала после его удара.

— И каковы же твои намерения? — потребовала я ответа. — Если надеешься поторговаться со мной, то вот тебе мое слово: нет таких условий, на которых я стану твоей соучастницей. Никакими обещаниями моей поддержки ты не купишь.

— Вы спрашиваете о моих намерениях? — Он рассмеялся. — Вот они! — Он неожиданно схватил меня за плечи и страстно поцеловал.

Это так меня поразило, что на миг я окаменела, а потом попыталась оттолкнуть его. Он схватил меня за руку, удерживая, поймал другую руку, и я зашипела от боли. Все-таки я сильно обожгла руки, пока пережигала веревки.

— У моего отца была жена, — проговорил он сквозь зубы, — хитрая, коварная и прекрасная жена, мудрая дочь Огирфана, императрица Гвинвифар. О, ты настоящая королева. А король — я! Вот ты и останешься женой короля. Это повредит Артуру больше, чем потеря всего королевства; Князь Ада, должно быть, сам послал тебя сюда, ко мне.

— Отпусти! — Я попыталась вырваться. — Ты не сделаешь этого!

Он снова засмеялся, и стиснул мои руки так, что у меня слезы брызнули из глаз.

— Сделаю. Еще как сделаю! Возьму тебя, как мой отец взял мою мать — силой! — Он потащил меня к постели, ловко поставил подножку и бросил на кучу одеял, а сам навалился сверху. Я закричала, громко, изо всех сил, и вдруг мне под руку попался кинжал Медро, который он носил на поясе. Я схватила его и ударила вслепую. Мордред выругался и ударил меня по руке. Кинжал вылетел и с тихим звоном улетел куда-то. Мордред прижался ко мне, наше дыхание смешалось. Мои руки он зажал правой рукой, а левой шарил под платьем. И все это время он смотрел прямо мне в глаза, и я видела в его глазах горькое, мучительное одиночество.

— Твой отец не насиловал твою мать! — выкрикнула я, используя единственное доступное оружие — слова. — Это она соблазнила его. Намерено соблазнила! Хотела зачать тебя и использовать, как инструмент. Ты и есть инструмент, только инструмент и ничего больше! Подумай о ней! Господи, помоги мне!

Мордред отшатнулся.

— Ложь! — вскричал он голосом обиженного ребенка. Все смешалось в этом крике: ужас, негодование, растерянность, а во мне шевельнулась крошечная надежда. Я вдруг ясно вспомнила все, что Гавейн говорил о своем брате.

— Твоя мать никогда тебя не любила, — я продолжала вбивать в него слова, как гвозди. — Она любила только разрушать. Гавейн любил тебя, Артур хотел любить тебя, но твоя мать не любила тебя никогда. Она хотела сожрать тебя, выпить твою силу, как сожрала твоего отца, короля Лота, как ты пожрал Агравейна, она готова была пожрать всё. Она выпила твою душу и бросила тебя одного в ночи.

— Лжешь! — снова заорал он. Спрыгнул с постели, встал рядом с ней на колени и начал осыпать меня беспорядочными ударами по голове и плечам. — Она любила меня! Я убью тебя ... ведьма! Ты, гордая шлюха! Я... я буду... — и он разрыдался.

Я опустила руки, прикрывавшие лицо и смотрела на него. О, как он рыдал! Грудь бурно вздымалась, лицо заливали слезы. В какой-то момент он поднял голову и наши глаза встретились. Рыдание стихли.

— Она мертва, — сказала я. — Но раньше, чем умереть, она уничтожила тебя.

Он застонал, как человек в бреду, когда кто-то ненароком заденет его рану. Он поднял мокрые от слез руки к лицу и некоторое время рассматривал их, не понимая, а затем вперил в меня гневный взор. Вытер лицо рукавом, повернулся и, не сказав больше ни слова, покинул комнату.

— Свяжите ее так, чтобы она не дотянулась до огня, — уже через дверь услышала я его приказ. Голос был предельно жесткий. Я упала на постель, дрожа и плача от облегчения. Хвала Господу!

Но сработает ли это еще раз? А если он напьется, много ли ему дела будет до Моргаузы? Просто заткнет мне рот… Нет, надо бежать, бежать из Камланна, здесь для меня теперь только смерть.

Один из стражников вошел с прочной веревкой, снова связал мне руки, а затем крепко привязал их к столбу у изголовья постели. Он уже повернулся, чтобы уйти, но остановился, поднял с пола кинжал Медро со следами крови на лезвии, повертел его перед глазами. Посмотрел на меня, плюнул и прошипел:

— Шлюха! Да еще и убийца!

Я немного полежала, приходя в себя. Меня связали так, что я могла теперь или лежать, закинув руки за голову, или сидеть на постели. А вот встать не получалось. Вряд ли я сильно ранила Мордреда. Удар был слепым и не мог нанести серьезного вреда. Но все-таки я его задела! Ну, теперь держись, императрица! Он вернется, а я в таком положении даже убить себя не смогу.

Мысли разбегались, путались чем дальше, тем сильнее. Это меня одолевал сон. Если сильно устал, спать можно где угодно и как угодно. И я заснула. Разбудил меня собственный стон. Сон приснился кошмарный. Я будто бы улетела из Камланна на драконе, точно таком же, какой был изображен на нашем знамени, а Мордред, превратившись в орла, летел за мной, и нагонял! Он-таки добрался до меня, и тут я проснулась, все еще ощущая, как когти впиваются мне в руку. В комнате было тихо и пусто. Веревка врезалась в обожженные запястья. Серая заря сочилась сквозь дымовую дыру. Я лежала, не шевелясь, пока она медленно не перетекла в день.

* * *

Должно быть, я снова заснула, потому что, открыв глаза в следующий раз, увидела в комнате людей. Я попыталась сесть, получилось не сразу, пришлось повозиться, пока удалось спустить ноги с постели. Видела я плохо. От одного из ударов Мордреда глаз заплыл. Запястья горели, язык распух, все тело болело. Я тряхнула головой, пытаясь отбросить волосы с глаз, и наконец, сумела сосредоточиться на том, что происходило в комнате. Здесь обнаружилась служанка, та же самая, которая приходила накануне, а еще посреди комнаты стоял большой приятель Мордреда Руаун. Он смотрел на меня не то с ужасом, не то с отвращением, как-то мне было не до того, чтобы анализировать его выражения.

— Руаун, — хриплым шепотом сумела я выговорить.

Он кивнул девушке, и она поспешно развязала мне руки, немного повозившись с тугими узлами.

— Хотите пить, благородная леди? — шепотом спросила она. Я только кивнула в ответ.

Она принесла кувшин с водой и поднесла к моим губам — руки настолько онемели, что я не смогла бы его удержать. А чашек в комнате все равно не было. Холодная вода ужасно щипала воспалившиеся места во рту, так что выпила я немного. Служанка поставила кувшин на стол и развела огонь. Налила котелок и поставила подогревать.

— Благородная леди… — начал Руаун и замолчал, глядя на меня.

— Ну, что тебе? — холодно спросила я.

— Говорят, лорд Мордред намерен… жениться на вас.

Некоторое время я тупо смотрела на воина, затем покачала головой.

— Когда Медро делал мне предложение, о супружестве речь не шла. Он собирался просто изнасиловать меня. А потом… да, ему бы не повредило жениться на императрице.

— Так он взял вас! — воскликнул Руауна даже с какой-то радостью. Служанка испуганно посмотрела на него.

— У него не получилось. — Я пыталась говорить ровным голосом, но, увидев выражение лица Руауна, закусила губу. — Вижу, ты одобряешь его намерения?

Он резко отвернулся и так сжал рукоять меча, что пальцы побелели.

— Лорд Мордред — мой друг и господин, — сдавленным голосом произнес он.

— Помнится, ты приносил клятву королю Артуру, — как бы между прочим, напомнила я ему. — И обещал провалиться в преисподнюю, если он этого пожелает. А теперь, оказывается, твой господин — Мордред, и ты готов сражаться со своими друзьями, с теми, с кем сражался во многих битвах, и готов поддерживать захватчика трона, своего треклятого лорда, и даже не прочь постоять со свечкой, пока он насилует жену Императора в его же собственной крепости. Чем же так насолил тебе Артур, Руаун, что ты его предал? Не надо пересказывать мне слухи, которыми забил тебе голову Мордред. Что-то я не помню, чтобы Артур обижал твой клан или тебя самого. Тебе не выдали положенную долю добычи? Император обделил тебя золотом? В бою требовал от тебя невозможного? — Руаун молчал. — Так почему же ты нарушил свою клятву, почему предал его?

— Нет, нет, — как-то испуганно ответил Руаун. — Миледи, я не поверил, когда они сказали, что Медро задумал это… это преступление против вас. Я не верил, когда они говорили, что ему нужен только императорский пурпур. А теперь ... теперь я больше не знаю, чему верить. Но Медро… он же мой друг, — беспомощно закончил он.

Я убрала волосы с лица. Служанка смотрела на нас с ужасом. Я пыталась понять, побежит ли она пересказывать Мордреду наш разговор. Да и дьявол бы с ней! Даже если она повторит ему каждое слово, мне-то что терять?

— Друг, говоришь? — я перешла в наступление. — И что же такого хорошего Мордред для тебя сделал? Убеждал, что совсем не стремится стать императором? Ну, теперь ты знаешь, что это была очередная ложь.

— Он говорит, что император приказал бы его убить, если бы он не захватил власть. Он сделал это только для того, чтобы себя защитить!

— Артур? Приказал бы его убить? Побойся Бога! Артур, который вытерпел нашу связь с Бедивером, пощадивший нас обоих, да и вообще простивший бы нас, если бы смог? Ты знаешь Артура, Руаун. Так вот, послушай. Я и вправду пыталась отравить твоего «друга» и твоего лорда Мордреда, потому что боялась именно того, что теперь и случилось, боялась гражданской войны, которая разрушит Империю. Я предпочла заслужить проклятие, лишь бы избежать этого. Я не посвящала мужа в свои планы, а когда он узнал, то разгневался так, как никогда в жизни. — Бледный Руаун потрясенно смотрел на меня. — Мордред все время лгал тебе. Ему нужна была только власть! Вспомни его, когда он впервые сюда приехал! А теперь, когда власть он захватил, как он ее использует? Справедливо, милосердно? Он обсуждает с вами свои планы? И что в итоге? Ты боишься его, и все другие тоже.

Лицо Руауна ясно показало мне, что я была права, и во мне вспыхнула отчаянная, почти всепоглощающая надежда. Я никогда не считала его злым, только обманутым.

— Руаун, — прошептала я, — помоги мне бежать.

Дверь распахнулась. На пороге стоял какой-то незнакомый воин, мрачно глядя на Руауна. — Лорд Руаун, вам не место здесь, — произнес пришедший.

— Лорд Мордред пожелал, чтобы я позаботился о леди, — заявил Руаун. — Я сменил Мабона, он ни слова не сказал против.

— Наверное, вы хотели сказать: «Император пожелал, чтобы за ней наблюдали», — поправил воин, бросив на меня короткий взгляд.

— Да, да, Император Мордред, — поспешно закивал Руаун. — Я собираюсь повидать его и поговорить о ней. — Руаун бросил на меня непонятный взгляд и вышел, предоставив другому воину снова связать меня.

День прошел мучительно медленно. В середине утра мне принесли немного еды, разрешили встать и умыться. Я была рада возможности встать, смыть следы слез, но аппетита не было совсем. После полудня опять принесли еду, но я даже смотреть на нее не могла; вечером не пришел никто. Я пыталась освободить руки, но ничего не смогла поделать, только запястья опять стали кровоточить. Попробовала пошатать каркас постели. Никакого толка.

Стемнело. Руаун не вернулся, и моя краткая надежда оказалась бессмысленной. Страх и страдания стали настолько велики, что повергли меня в ступор. Приходилось заставлять оцепеневший разум думать. А потом у двери послышались голоса. Кто-то хотел войти.

— У меня есть разрешение лорда Мордреда. Я должен увидеться с ней! — Руаун говорил со стражником на повышенных тонах.

— Император не предупреждал, что надо вас пускать, — отвечал один из стражников.

— Да при чем здесь какое-то предупреждение! — горячился Руаун. — Я его друг с самого начала!

— Ну, не особенный друг с тех пор, как наш господин стал императором. Уходите.

— Ну, хорошо же. — Вслед за этим выкриком послышалось странное мычание.

— Эй! — раздался крик второго стражника, — вы что творите? Ай! — Раздался короткий звон металла о металл, а вслед за ним длинный вздох.

Дверь отворилась, и вошел Руаун с обнаженным мечом. Клинок был в крови. Он быстро подошел ко мне, перерубил веревку, привязывавшую меня к балке, и сильным рывком поставил меня на ноги.

— Миледи, надо спешить.

Я протянула к нему связанные руки. Он с недоумением посмотрел на меня.

— Путы! Режь!

— Ах, да, — спохватился он и быстро перерезал веревки. Я вернулась в кухню, подобрала веревку, связанную из одеял, и вслед за Руауном вышла из дома.

Стражники лежали возле двери. Один растянулся на пороге лицом вверх. Его открытые глаза уставились в ночь. Редкие снежинки на нем уже не таяли. Руаун остановился, подумал, нагнулся и стянул с мертвеца тяжелый зимний плащ. Протянул мне.

— Берите, леди. Вам понадобится. Да, еще деньги… И лошадь… лошадь вашу надо забрать.

— Да как я могу ее забрать?! И кто меня пустит через ворота? Нет, сделаем иначе. Иди на конюшню, возьми свою лошадь и еще одну, не мою. На воротах скажешь, что есть срочное сообщение, которое надо доставить в Каэр-Уэск, это неблизко, поэтому ты берешь запасную лошадь. Поезжай на поле Ллари, и жди меня там, у дальнего края. Через стену я сама переберусь. Там встретимся.

На каждое мое слово он истово кивал головой.

— Да. Да. Я возьму лошадь. Какую-нибудь. — Руаун глубоко вздохнул.

— Ты думаешь, что успеешь выехать за ворота? — глазами я показала на два трупа. Как бы воин не был растерян, он меня понял.

— Они меня не остановят.

— Тогда до встречи на поле Ллари.

— Да, да... я... приведу лошадей.

Я натянула на голову капюшон и быстро ступила в темноту. В это время ночи в крепости стояла тишина, а если кто и был поблизости, то для них я — обычный человек, идущий против ветра. Я быстро добралась до рощи, где мы встречались с Бедивером. К этому времени снег повалил гуще. Я остановилась и стала ждать. Довольно скоро на фоне неба показалась фигура стражника. Он прошел по стене, и я тут же поспешила к складу, влезла на поленницу, с нее — на крышу амбара, а потом уже перебралась на стену. То ли я оголодала, то ли побои сказались, но я запыхалась. Пришлось подождать и отдышаться. Привязав одеяльную веревку к выступу амбразуры, я перелезла через стену, некоторое время спускалась по веревке, потом онемевшие руки разжались, и я рухнула в грязь со снегом. Кажется, подвернула лодыжку, но снова вскочила и попыталась скинуть веревку. Она застряла. Ладно. Будем надеяться, что стражник не заметит, все-таки веревка снаружи стены. Я спустилась в ров, перебралась через него и, все сильнее хромая, направилась в дальний угол поля. Хорошо бы Руаун привел лошадей. Пешком мне далеко не уйти.

На фоне неба опять показался силуэт часового. Я упала прямо в грязь, накинув плащ на голову. Он прошел поверху, даже не взглянув на меня: для него я была просто еще одним пятном на снегу. Веревку он тоже не заметил. Я вскочила, и снова упала. Нога подвернулась. На глаза навернулись слезы от слабости и жалости к себе. Надо было все-таки съесть что-нибудь в обед. Кое-как я добралась до дальнего края поля и стала ждать, прислонясь к изгороди. Мокрый снег падал с тяжелого низкого неба, и вокруг было совсем тихо.

Темнота сгустилась. И тут, наконец, послышался стук копыт и звяканье сбруи. По звуку сразу стало понятно: две лошади. Я заковыляла вперед.

Из темноты выступила нечеткая фигура на темном коне со второй лошадью в поводу. Я позвала Руауна по имени, и они остановились.

— Моя леди? — Воин подъехал, спешился и помог мне сесть в седло. Стыдно, конечно, но без его помощи я бы не справилась.

— Это лошадь Констанция, — сказал Руаун. — Зовут Танцовщица. Вообще-то, Танцовщица-с-Мечами, но так слишком длинно. Боевой конь, хорошо обученный.

Я лишь кивнула, взяла поводья и похлопала лошадь по шее. Животное беспокойно стригло ушами. Ему не нравилось, что пришлось покинуть стойло в такую ночь.

— Моя госпожа, — тихо произнес Руаун, — вы помните Эйвлин, жену слуги лорда Гавейна? — Я попыталась в темноте разглядеть его лицо. — Медро хотел убить ее вместе с детьми, но я считаю бесчестным воевать со слугами, детьми и женщинами. Медро я ничего не сказал, но женщину предупредил сразу, как только Медро захватил власть. Я помог ей покинуть Камланн. Клан ее мужа живет недалеко от Мор-Хафрена возле реки Фромм: до нее можно добраться, свернув на втором повороте от главной дороги, ведущей из Баддона в Каэр-Кери. Вождя клана зовут…

— Сион ап Рис, — подсказала я, вспомнив.

— Да. Если вы отправитесь туда, миледи, я уверен, эта женщина вам поможет. И спрячет, и от Медро защитит. Да Медро и не узнает, где вы. Он же никогда не помнит ни слуг, ни их имен, ни их кланов.

— Хорошо, — сказала я. — Надеюсь, ты со мной?

Он как-то странно усмехнулся.

— Я провожу вас и найду, где переждать, а вам надо спешить. Вас скоро хватятся. Хорошо бы снегопад скрыл следы.

Он развернул лошадь и сразу пустил ее галопом. Я последовала за ним. Танцовщица бежала легко, но тряской побежкой, и каждый толчок болезненно отдавался в моем побитом теле.

Мы скакали долго. Даже на холоде лошади вспотели, пришлось перейти на рысь, а потом снова прибавить скорость. Резкий встречный ветер заставлял как можно ниже пригибаться к шее лошади, так что ехала я почти вслепую. Впрочем, лошадь сама прекрасно чувствовала дорогу. Снег застывал на ресницах.

Лошадь Руауна внезапно попятилась. Я натянула поводья, присмотрелась и с удивлением поняла, что в седле передней лошади никого нет. Некоторое время я пыталась сообразить, что это может значить, потом подъехала и поймала повод другого животного. Обе лошади устали и просто стояли на дороге, ни на что не обращая внимания. Мы находились на главной северной дороге, было около полуночи, значит, от Камланна нас отделяло шестнадцать или семнадцать миль.

Руаун отыскался в нескольких шагах от дороги. Он стоял на коленях, и его судорожно рвало. Я слезла с лошади.

— Руаун! — позвала я, и он поднял лицо. — Что случилось?

Рыцарь долго молчал, пытаясь справиться с рвотными позывами. Потом я едва расслышала: «Мне очень жаль. У меня жар».

Ветер хлестал нас по лицам мокрым снегом. Поводья у меня в руке обледенели. Я подошла к Руауну, коснулась его лба. Воротник плаща покрывал лед, а кожа горела.

— Да что с тобой? — прошептала я, внезапно очень испугавшись.

Руаун невесело рассмеялся.

— Утром я был у Мордреда, просил за вас. Он пригласил меня пообедать с ним вечером, заодно обсудить этот вопрос. Но за столом он ни слова не сказал об этом. Только… внимательно поглядывал на меня. Точно также он смотрел на Констанция в последнюю ночь, когда он обедал с ним. Говорят, Констанций умер от жгучей лихорадки… Медро сказал, что это была лихорадка. — Рыцарь надолго замолчал. Усталые лошади тяжело дышали, переступая с ноги на ногу. Копыта громко чавкали в раскисшем снегу. — Яд был в вине, — проговорил Руаун. — Я-то думал, что оно просто горчит, но и сам Медро так говорил, дескать, из-за войны с Малой Британией хорошего вина теперь не найдешь. Тогда я не догадался.

— Почему ты мне сразу не сказал? — Я тут же прикусила язык. Ну, сказал бы, и что бы я сделала? Лекарь, наверное, сумел бы помочь, да и то сразу после отравления. Но главный лекарь сидит под замком. А теперь уже слишком поздно. — Вода нужна, — вспомнила я. — Поешь снега!

— Не могу. Тошнит.

— Вот и хорошо. Яд вызывает тошноту; если тебя будет все время рвать, часть яда выйдет, а того, что останется, может не хватить, чтобы тебя прикончить. Ешь! Сколько сможешь. — Я набрала пригоршню снега и заставила его съесть. Руауна снова вырвало. Он дрожал. С большими усилиями мне удалось усадить его в седло. Я сняла с упряжи пару кожаных ремней и привязала рыцаря, как могла. — Надо спешить. Возможно, мы найдем, где остановиться.

— Нет! — бурно запротестовал он. — Нельзя рисковать! Нельзя останавливаться! Медро нас найдет.

А что я могла ответить? Покачала головой и пустила лошадь галопом. Возможно, весь этот побег не имел смысла. У Медро хватало шпионов, да и с помощью чар он умел многое. Оставалось лишь молиться, чтобы ни одно из его умений не помогло ему на этот раз. А еще я молилась о том, чтобы остатки яда не стали для Руауна смертельной дозой.

Наше путешествие превратилось в кошмар. Лошади слишком устали, и мы ехали сначала рысью, потом шагом, а снег валил все сильнее. Казалось, что весь мир сузился для нас в маленькое видимое впереди на дороге пространство. Вскоре лошадь Руауна начало мотать из стороны в сторону. Она готова была остановиться. Я подъехала поближе, отобрала у Руауна повод. Он был в бреду и не отвечал на мои вопросы, только бормотал бессвязно. Я огляделась. Ни одного огня вокруг. Это, конечно, ни о чем не говорило. Во-первых, поздно, ночь уже, во-вторых, в такой снегопад можно проехать рядом с домом и не заметить его. Сплошная белая пелена.

Часа через три после нашей первой остановки у Руауна начались судороги. Тогда я свернула с дороги, волоча коня за собой, добралась до опушки леса и поехала вдоль него. Здесь ветра почти не чувствовалось. Вскоре мне попалась яма в земле, видимо, оставшаяся после падения большого дерева. Земляной вал прикрывал ее от ветра, и снега на дне почти не было. Я стащила Руауна с лошади, привязала животных и собрала хвороста для костра. У Руауна в седельной сумке нашлись трутница и одеяло, и каким-то чудом мне удалось разжечь костер. Хворост оказался сырым только снаружи. Усадила Руауна ближе к огню, завернула в одеяло. Попытка снова накормить его снегом не удалась. Судороги трясли его непрерывно, зубы были плотно сжаты, он просто не мог даже рот открыть. В свете костра лицо воина стало почти неузнаваемым, борода в застывшей пене и рвоте. Зрачки сильно расширены. Казалось, что в черепе за глазами кипит живая тьма. Я снова потрогала его лоб. Горячий. Но сухой. Стоя возле костра неподалеку от дороги на Думнонию, я внезапно вспомнила разговор, который случился у меня с лекарем Грифиддом давным-давно. Говорили мы о всяких женских притираниях. «Паслен, — сказал он тогда, — а именно белена, смертельный яд, но если вы капнете его в глаза, они станут яркими. Зрачки расширятся. Также вызывает лихорадку, рвоту, галлюцинации и судороги. Ну, подумайте, миледи, за каким дьяволом женщины занимаются такими вещами? Ни один здравомыслящий человек не станет этого делать». Я тогда ответила: «Мужчинам нравятся яркие глаза, но мне-то вы зачем это говорите? Я беленой не пользуюсь. И что, она может даже убить?» Лекарь фыркнул с отвращением. «В правильной дозировке еще как может! Но неудобно. Слишком много теряется при рвоте. Яд на любителя».

Вот только любителем Мордред не был.

В ту ночь мы уже не поехали дальше. Лошади слишком устали. С другой стороны, кто нас найдет тут, на краю леса? Костер горел, я распрягла лошадей и попыталась соорудить хоть какое-нибудь убежище для Руауна.

Умер он за два часа до рассвета. Ничего не говорил и не приходил в сознание. Просто перестал дышать. Я вспомнила, что так и не поблагодарила его за спасение. Что ж, сказала я себе, это злой мир. Да вознаградит его Бог.

Я долго сидела, глядя на тело воина, потом сняла с него одеяло и закуталась сама. Ночь выдалась холодной. Но снег идти перестал. Похоронить его я не могла. Ничего же не было, ни лопаты, ни кирки, чтобы вырыть могилу. Я даже на лошадь не могла его взгромоздить. Да и ни к чему. Это обязательно привлекло бы внимание. А так, одна, в заляпанном крестьянском платье, могу сойти за жену фермера. Правда, откуда у жены фермера такая лошадь? А если и еще одна, да с мертвым телом — тут уж совсем нехорошо, обязательно заметят, запомнят, и тогда весь побег насмарку. Но нельзя же просто бросить тело здесь. Те, кого Медро пошлет на поиски, найдут, поймут, что я шла именно по этой дороге. А еще у меня совсем нет еды, и лошадей кормить нечем. Куда мне теперь? Я подвинулась к костру и, должно быть, задремала, потому что, когда я снова открыла глаза, солнце стояла низко над лесом. Снег ярко блестел, а деревья бросали на поле длинные синие тени. К северо-востоку и совсем близко в утренний воздух поднимался белый столб дыма.

Я с трудом встала, оседлала лошадь Руауна, все-таки сумела затащить тело и привязать к седлу. Оседлала свою лошадь, и поехала навстречу дыму, ведя в поводу лошадь со скорбным грузом.

Это оказалось небольшое хозяйство: сарай и два дома. Когда я въехала во двор, от сарая к одному из домов шла женщина с двумя ведрами молока. Она увидела меня, вскрикнула, выронила одно ведро, а другое прижала к себе.

— Я не опасна, — обратилась я к мужчинам, выбежавшим из сарая на крик. — Вам в хозяйстве нужна лошадь?

Я рисковала, но не слишком. В Думнонии Медро не жаловали. Он убил их короля, и никто не ждал от него ничего хорошего. Может, они обрадуются такому роскошному подарку, как лошадь Руауна, а если примут его, то уж трепаться об этом не станут.

Мужчины окружили женщину, и недоверчиво разглядывали меня. Я вдруг увидела себя их глазами: избитое лицо, красное от холода, волосы спутаны в сплошной колтун, покрыта грязью с головы до ног, но на прекрасной, хотя и замученной лошади, да еще и вторая лошадь с телом невесть кого.

Один из мужчин, наконец, решился задать вопрос:

— Э-э-э, вы из Камланна?

— Да.

Он подошел к лошади Руауна, оглядел тело. Осторожно коснулся свешивавшейся руки, убедился, что она окоченела. Снова посмотрел на меня.

— Твой муж? — хмуро спросил он. — Его тоже убил этот ублюдок ведьмы?

— Да, — подтвердила я. Не хотела говорить больше. — Я отдам тебе лошадь, если ты позаботишься о теле, и дашь мне немного овса для моей лошади. Мне еще далеко ехать.

Наверное, этот человек мог и сам забрать у меня все, что захочет, не дав ничего взамен. Но дело происходило в Думнонии, недалеко от дороги. Здесь должны чтить закон. Мужчина подумал и кивнул.

— Хорошая лошадь. Да и он, наверное, был хороший человек. Сожалею, леди. Будьте гостем, отдохните у нас. Я сам позабочусь о твоей лошади.

— Мне надо спешить.

— Уйдете, когда захотите. Не стоит бояться, мы не выдадим вас. Никто не захочет потерять душу, выдав проклятому колдуну женщину в беде.

Я пробыла у них до вечера. Мне очень повезло набрести на это хозяйство. Я бы все равно не добралась до Мор-Хафрена без еды и отдыха, скорее, просто околела бы по дороге. Погода совсем не располагала к путешествиям. Холодно. А я сильно ослабела, и не ела давно.

Здешний народ выказал мне осторожное дружелюбие. Они слышали о том, что произошло в Камланне, слышали о казнях, о смерти своего короля; знали о нескольких слугах, которые бежали из крепости. И с лошадью моей обошлись хорошо. С удовольствием обменяли украшенную серебром и эмалью упряжь на неприметную кожаную, а чтобы покрыть разницу в цене, подобрали мне подходящую одежду. Накормили горячей едой, дали умыться, грязную одежду забрали, выдав взамен чистую и добротную. А потом я немного поспала в тепле. Разбудили меня ближе к вечеру, сказав, что готовы похоронить «моего мужа». Положили тело Руауна в могилу за амбаром, кое-как отслужили заупокойную мессу, мешая христианские молитвы со старинными наговорами. В качестве наследства мне достались украшения и кинжал, меч я попросила положить в могилу. Я испытывала к ним огромную благодарность. Но при этом помнила, что меня принимают всего лишь за вдову воина. А что было бы, знай они, кто я на самом деле? Даже думать не хочу. После похорон я попрощалась с добрыми людьми.

— Не стоило бы вам отправлять в дорогу, — сказал главный в клане. — Холодно. С тех пор, как король скончался, а Император за морем, на дорогах стало беспокойно. Женщине одной путешествовать опасно.

— Женщине одной в любые времена было опасно, — ответила я. — Но для вас же лучше, если я уеду. А ночь… бандитам тоже спать надо.

Он кивнул.

Все-таки мы с Руауном ехали очень быстро. Даже в снегопад мы немного не добрались до Баддона. Теперь снег перестал, и я еще в глубоких сумерках достигла городской стены. Я не стала заезжать в город. Обогнула стену и снова выехала на северную дорогу. Предосторожность лишней не показалась. Медро наверняка послал людей в Баддон. А так нет меня — и нет. На дороге я пустила лошадь быстрой рысью.

«Второй поворот на восток по дороге из Баддона в Каэр-Кери», — говорил Руаун. Я боялась либо пропустить поворот, либо и вовсе неправильно запомнить его слова. А еще я опасалась колдовства Мордреда, он мог своими чарами достать меня, и не только меня, но и тех, кто взялся бы мне помогать. Но идти мне больше все равно некуда.

Ночь была ясной, в небе сиял полумесяц. Второй поворот нашелся примерно милях в семнадцати от Баддона. Моя лошадь еще не отдохнула как следует после прошлой ночи, и я позволила ей перейти на шаг. Да и дорога оказалась просто грязной тропой, ведущей через пастбища. Кое-где поднимались дымы над постройками, но хозяйство, нужное мне, находилось, как я помнила, недалеко от реки Фромм. Значит, надо продвинуться еще дальше к востоку.

Ночь уже близилась к рассвету, когда в полудреме я заметила большой холм рядом с дорогой. Подумав немножко, я свернула к нему.

Уже на подходе меня яростно облаяли собаки, так что я не стала спешиваться, а подъехала к двери самого большого дома и стала ждать. Скоро внутри дома затеплилась лампа, дверь приоткрылась. Вышел человек с охотничьим копьем, а за ним еще несколько.

— Кто ты и чего хочешь? — довольно резко спросил первый вышедший.

— Я ищу хозяйство Сиона ап Риса. Это здесь?

— О, женщина! — воскликнул один из мужчин. Конечно, раньше под плащом он не мог меня распознать. Только по голосу. Теперь все они заметно расслабились.

— Я — Сион ап Рис из клана Хай ап Селин, — звучно произнес мужчина с копьем. Это был пожилой селянин, коренастый, с широким сильным лицом. Я пригляделась и поняла, что знаю его сына. Они были похожи. Дыхание перехватило. Добралась!

— Я ищу Эйвлин, жену Риса, сына Сиона. Я ее друг.

Некоторое время они переглядывались между собой.

— Кто еще с тобой?

— Я одна.

Сион ап Рис вздохнул, передал копье одному из молодых мужчин, и провел рукой по волосам.

— Дафидд, прими лошадь и присмотри за ней. Хух, посмотри на дороге, нет ли там еще кого. Входите, леди, — пригласил он.

Я поблагодарила и спешилась. Пошатнулась, голова закружилась. Пришлось опереться на лошадь и постоять минутку. Сион ап Рис протянул мне руку. Весьма кстати. Так вместе мы и вошли в дом.

— Она ищет Эйвлин, — громко объявил Сион семье, собравшейся за дверью. Мне показалось, что в доме очень людно, и я попробовала пересчитать собравшихся, но в этот момент в комнату влетела Эйвлин.

— О, благороднейшая леди! — вскричала она. — Господи Иисусе! Что с вами случилось?

Я попыталась заговорить и закашлялась. Мне помогли дойти до очага, и там я чуть не разрыдалась. Эйвлин сняла с меня плащ, увидела синяки на лице. И всполошилась не на шутку.

— Что они с вами сделали? Дикари, убийцы! Морфад, принеси воды, видишь, леди больна! Так что случилось, леди? Максена победили? Император вернулся? А мой муж? Что с ним?

— Рис… был в порядке, когда мы виделись в последний раз, — сказала я. — Об остальном не ведаю. Я вернулась в Камланн… подожди, это было… четыре дня назад? Я ничего не знала о том, что Мордред захватил власть. Руаун помог мне бежать. Он мертв. Медро отравил его. И он ищет меня. Руаун сказал, что ты можешь спрятать меня.

— Конечно, спрячем! Сион, это леди Гвинвифар, жена императора. Посмотрите, что они с ней сделали! Медро — волк, без стыда и совести, да он вообще не человек!

Меня разобрал какой-то истерический смех. Сион и весь его клан смотрели на меня, открыв рты. Эйвлин и не догадывалась, насколько все плохо. Но, по крайней мере, пока я в безопасности.

Глава одиннадцатая

Я пробыла в гостях у Сиона больше двух недель. Не знаю, что там с колдовскими приемами Медро, может, у него просто не было времени мной заниматься, но факт тот, что меня не нашли.

От Эйвлин я узнала, что Медро захватил власть за неделю и четыре дня до моего возвращения в Камланн. Я примерно представляла, как это случилось. Был пир. Медро посоветовал своим сторонникам не налегать на питье. Именно в ту ночь Констанций заболел «лихорадкой», а Медро всем рассказывал, что его теперь заподозрят в отравлении. Его люди напали на отряд Констанция, когда о болезни их предводителя еще не стало известно, и перебили половину из них. Некоторым удалось спастись в суматохе, а остальных заперли. На следующий день Констанций умер.

— Руаун пришел ко мне до рассвета, сразу после того, как поубивали людей короля, — рассказывала Эйвлин. — Он сказал, что теперь Мордред станет императором, и что мне надо бежать. Я ничего не соображала. Куда я побегу с младенцем? Маленькой Телери еще и трех лет не исполнилось. Но Руаун сказал, что Мордред пока не запер ворота, а сейчас в крепости полная неразбериха. Он видел, как запрягали телеги у конюшен. Ну, я схватила детей, потащила в темноту. Сион и Телери плакали. Прибежали к воротам, а там, слава Богу, была телега. Руаун помог мне, принес что-то, чтобы заплатить возчикам. Я плохо думала о нем, миледи, считала предателем. А оно вон как вышло! Да, не всех людей короля перебили. Я слышала, те, кому удалось спастись, ушли в саксонские королевства, а оттуда на корабле уплыли в Малую Британию. Скоро вернется Верховный Король, и опять мир будет.

Я ничего не сказала на это. Если что-то сломано, то починить не всегда удается. Можно как-то собрать разбитый горшок или восстановить ручку от метлы, но Империя — это живое существо, созданное человеческими сердцами, и разбитое, оно может не срастись. Братство теперь воевало само с собой. В Британии началась гражданская война, как двадцать лет назад, когда Артур захватил власть. У Мордреда, по-видимому, есть союзники на севере: Эргириада ап Кау, короля Эбраука, его собственный клан вынудил отречься от престола и уступить трон сводному брату Хуэлю. Это произошло как раз за пару дней до того, как Мордред захватил власть на юге. Хуэль ненавидел Артура, он винил его в смерти отца, короля Кау и брата Брана. Под его началом Эбраук поднял мятеж. Наш союзник, Уриен из Регеда, попытался подавить восстание, но главные его силы были с Артуром в Галлии. Серьезных боевых действий против мятежников можно было ждать только после возвращения Артура. Зато мы понимали, что Хуэль давно сговорился с Мордредом, а на Уриена можно рассчитывать. Однако теперь я уже не так была уверена, что Артур, вернувшись, легко справится с Мордредом. Все-таки против общих сил последнего и Мэлгуна выстоять непросто.

А Мэлгун действительно решительно занял сторону Мордреда. Уже через два дня после того, как я поселилась у Сиона ап Риса, мы узнали, что армия Мэлгуна перешла реку Сэферн и спешит на юг, к Камланну, не встречая сопротивления. Средние королевства Британии постараются не ввязываться в драку, они подождут, кто возьмет верх. Старые обиды и новые слухи заставили их отказаться от поддержки Императора, хотя, если Артур погибнет, Мордреда они не примут ни за что, и начнут грызню друг с другом, пытаясь урвать в условиях анархии все, что можно. Нам могла бы помочь Думнония, но что она может сделать теперь, оставшись без короля, отправив основные силы за море? Часть воинов, пришедших в Камланн вместе с королем, все еще голодала под замком в кладовых Камланна.

Была и еще одна причина для опасений. Силы Мордреда неуклонно росли. Недовольные дворяне, воины, уставшие от мира и надеющиеся на прибыль и славу, должники и преступники, ищущие решение своих собственных проблем в крахе королевства, — все они хотели присоединиться к Мордреду. Да и сам Мордред не дремал. Что ни день, приходили вести об аресте или казни кого-нибудь из дворян, поддерживавших Артура, о взятии заложников, о конфискованных товарах и потерях крепостей.

Сельчане в окрестностях Мор-Хафрена, по крайней мере, на словах, поддерживали Артура. Второй сын Сиона Дафидд каждый день наведывался в Баддон, чтобы узнать новости на рынке. Когда рынок закрылся по приказу Медро, в разных местах начали собираться люди, чтобы поделиться новостями и слухами. Источники слухов оказывались самыми разными. Так, например, в Баддоне поселилась невенчанная жена Кея, Мэйр, имевшая многочисленную родню. Ей тоже удалось сбежать из Камланна, воспользовавшись суматохой. Один из ее кузенов частенько говорил на сходках, Дафидд слушал и передавал нам. Получалось так, что многие кланы ждут возвращения Артура из-за моря, чтобы собрать ополчение и встать под его знамена. А пока люди точили охотничьи копья, доставали старые кинжалы и мечи. Оружие приносили из амбаров или из других схронов, а иногда и вовсе из могил, чистили, полировали, неуклюже упражнялись. Артур правил достаточно долго и достаточно хорошо, чтобы люди доверяли ему и не хотели его поражения. Ведь именно селяне в случае гражданской войны теряли больше всех. Дворяне могли отсидеться в своих крепостях, а простым плетнем от войны не отгородишься.

Прошло еще двенадцать дней. С очередной сходки вернулся Дафидд и сообщил, что Мордред и Мэлгун с войсками покинули Камланн и направились к морю.

— Эчел Биг-Бед из клана Наф говорит, — рассказывал Дафидд, — что император высадился на востоке, и они отправились сражаться с ним. Но Кас ап Саиди говорит, что они заключили союз с саксами и хотят объединиться с ними.

Все вопросительно посмотрели на меня, но я только головой покачала. Откуда мне знать, какая из новостей верна? Сомнительно, чтобы саксы с кем-нибудь стали объединяться. Некоторые из саксонских вождей, как я полагала, уважали Артура. С другой стороны, они не в восторге от своей роли данников Верховного Короля, и, как обычно, хотели бы больше земли. Если Мордред пообещает им землю, они могут и поддержать его. Но Мордреду, в любом случае, доверять не будут. Артур, правда, тоже не спешил им доверять настолько, чтобы высадиться в одном из их портов, зная, что против него поднято восстание. Зная характер саксов, вполне можно предположить, что они постараются взять Артура в плен или даже убьют, а потом уж займутся Мордредом.

— Я не знаю, — устало ответила я на незаданный вопрос. — Надо подождать.

Мы ждали. Я не могла спать по ночам, а дни казались бесконечной чередой серых минут, совершенно одинаковых. В насквозь продымленном маленьком доме жить было трудно. Клан принял единогласное решение, что императрица Британии не притронется ни к какой работе по дому, а той работой, к которой я больше всего была привычна — то есть к управлению хозяйством, — мне заниматься не стоило просто из вежливости. Так что я целыми днями занималась детьми, молилась, чтобы поскорее наступила ночь, а потом, ночью, молилась, чтобы поскорее пришло утро. Клан Сиона отнесся ко мне удивительно по-доброму, в конце концов, я им жизнью была обязана, но уже через несколько дней мне ничего так не хотелось, как уехать отсюда и никогда больше не возвращаться.

Три дня спустя пришла еще одна новость: Сандде, молодой лорд крепости Инис-Витрин, выступил против Мордреда и объявил себя сторонником Артура. Я помнила Сандде по своим многочисленным визитам в Инис Витрин: высокий худой юноша с лицом ангела и манерами испуганного зайца. Его отец поддерживал монастырь в Инис Витрин и не одобрял политику Артура, но не более того; Сандде стал хозяином крепости после смерти отца всего три месяца назад, а его нейтральная позиция не привлекала внимания Мордреда. Теперь лорд Инис Витрин разослал людей по всей Думнонии, прежде всего, по сельчанам, сам целые дни проводил в седле, призывая всех поддержать Верховного Короля, который уже высадился в саксонских землях.

— Так что, завтра поедем в Инис Витрин? — нетерпеливо спросил Дафидд, сообщивший эту новость.

— Переждем, — хмуро осадил его отец. — Как бы это не оказалось западней.

— Как это? — Взъерошился Дафидд. — Да кто же нас обманом заставит сражаться за Артура?

— Сандде… а может, Мордред, — остудила я горячего парня. — Не уверена, что у молодого лорда действительно есть вести об Артуре, он вполне может их придумать, чтобы укрепить доверие к себе. Если это вдруг так, у него нет шансов победить Мордреда с Мэлгуном — насколько я помню, у него в отряде тридцать воинов. Его родичи. Лучше дождаться проверенных вестей от Артура. А может, это и есть план Мордреда: заставить сторонников Артура заявить о себе открыто, чтобы разобраться с ними до прибытия Артура. Подождем. Надо убедиться, что Артур уже на британской земле. — А про себя я подумала, что ожидание может затянуться. Хорошая погода на море закончилась. Не исключено, что Артур застрянет в Галлии до весны.

Еще через три дня ближе к полудню во двор влетела взмыленная лошадь Дафидда и сам он ворвался в дом, крича, что все правда, Артур вернулся и объединил войска с Кердиком, королем западных саксов. Оказывается, Верховный Король еще неделю назад высадился в Хамви и сразу направился на север. Там встретил Кердика, который уже шел на юг со своим отрядом. Короли поговорили, и саксонский король, вместо того чтобы сражаться с британцами, согласился поддерживать Артура, пока тот остается в границах своего королевства. Но это не все. Артур и Кердик двинулись на запад, встретили объединенный отряд Мордреда и Мельгуна, и возле крепости Сорвиодунум, которую саксы называют Сирисбириг, был бой. Конница Артура, как и ожидалось, вынудила Мордреда отступить. Мордред отправил гонца к Кердику. Говорят, он предложил ему половину Думнонии и треть Эльмета, и никакой дани, если он предаст Артура, — рассказывал Дафидд. — А может, он и больше предложил! Но следующим утром Кердик явился на место переговоров, подъехал к Мордреду и сказал: «Какую бы вражду я не питал к императору Артуру, какие бы обиды не испытывал, я не предам его в угоду чародею, лжесвидетелю и ублюдку. Если ты, Мордред, неизвестно чей сын, пойдешь дальше на восток, ты вторгнешься на земли моего королевства и жестоко поплатишься за это!» Говорят, Мордред отступает!

Сион ап Рис слушал сына и медленно кивал. Когда Дафидд в очередной раз нетерпеливо посмотрел на него, отец сказал:

— Очень хорошо. Армии короля надо помочь. Завтра отправляемся в Инис Витрин — и да хранит нас Бог!

Мы отправились в последнюю неделю декабря. После снегопада погода стояла мягкая, дороги раскисли. Сион собирался взять телегу с припасами, но проверил дорогу и передумал. Телегу оставили, припасы погрузили на двух лошадей и мула. Наш грозный отряд включал в себя девять человек, всех молодых людей клана во главе с Сионом; мы с Эйвлин тоже собрались. Эйвлин колебалась, ей не хотелось оставлять детей, но, в конце концов, все же решила идти.

— Благородной леди понадобится служанка, — сказала она Сиону, — а Императору нужны будут слуги. Я хочу быть с мужем.

Итак, дети остались с бабушкой и тетками, а Эйвлин шагала по грязи рядом с мулом. Сион настоял на том, чтобы я ехала на том самом боевом коне, который привез меня из Камланна, дескать, женщине моего ранга иначе не подобает. Я и проехала так несколько миль, но потом решительно спешилась, и предложила Сиону и Эйвлин поменяться со мной. Сион был стар, а Эйвлин — молодая мать, и не привыкла много ходить.

До Инис Витрин тридцать пять миль. Мы выехали ранним утром, еще до восхода солнца, а прибыли в глубоких сумерках. По дороге встретили других сельчан: поодиночке или небольшими компаниями, наверное, такими же кланами, как клан Сиона, люди шли туда же. Все были вооружены, но как попало: от древних, изъеденных ржавчиной римских мечей до вил и заточенных воловьих рогов. Все нас приветствовали, даже те, кому не приходилось встречаться на базаре, и все дружно обсуждали налоги и цены на сыр и эль. О войне не говорили, что казалось странным. Я все больше молчала, но шла или ехала среди людей, прислушиваясь к мирным голосам, и мне так хотелось, чтобы и дальше был мир, чтобы Император уже победил всех врагов, что временами дыхание перехватывало.

Перед входом в город Сион настоял на том, чтобы я снова села на Танцовщицу-с-Мечами. Он считал, что так будет убедительнее для стражников, хотя все мы одинаково были покрыты дорожной грязью. Наша ватага (отрядом ее назвать язык не поворачивался) проследовала на холм к крепости. Над болотами уже стояла ночь, луны не было. Но я знала, что даже в ясный день не сумела бы разглядеть со здешних холмов стены Камланна. И все равно всматривалась в темноту.

Ворота крепости оказались заперты, но вокруг горели факелы, и нашу группу приветствовали издалека.

— Мы — подданные Императора Артура, — зычно произнес Сион за всех. После подъема он тяжело дышал и придерживался за седло моей лошади. — Мы пришли к лорду Сандде, чтобы сражаться против Мордреда.

Ворота открылись, и свет факелов заиграл на разномастном оружии.

Мне даже не пришлось говорить стражникам, кто я такая. Меня узнали еще в воротах. Когда я подтвердила, что я действительно Гвинвифар, дочь Огирфана, и хочу говорить с их лордом, у меня даже не хватило времени проститься с Сионом, мы сразу проследовали к Сандде.

Лорд Инис Витрин занимался счетами со своим управляющим, когда ему доложили обо мне. Молодой человек вскочил, чуть не опрокинув чернильницу на пергамент.

— Леди Гвинвифар! — воскликнул он, затем покраснел и низко поклонился. — Благороднейшая леди, я слышал о том, что этот тиран намеревался сделать с вами, и я знаю о вашем побеге. Весьма рад видеть вас, миледи. Куалл, принеси вина! Говорят, что ваш муж очень опасается за вас. Я хорошо помню вашу светлость, еще с тех времен, когда был мальчишкой. Куалл! Ах, вот он. Выпейте вина, благородная леди.

Управляющий Куалл налил мне вина и предложил место за столом.

— С дамой прибыли еще тридцать шесть человек, милорд, — обратился он к хозяину. — И не у всех есть еда. Чем их кормить? У нас не хватит запасов.

— Ого! Сколько же теперь всего? — воскликнул Сандде. — Я про людей, а не про запасы!

Куалл поднял пергамент со стола.

— Сегодня пришли триста шестьдесят четыре. Вчера — двести двенадцать. Накануне — сто шестнадцать. Значит, включая тех, что были до того, как вы бросили клич, у нас на сегодня ополчение из семисот сорока человек. Ваш отряд и люди других дворян — это еще шестьдесят три.

— Семьсот сорок! Да, так чем же их кормить? Я же просил, чтобы люди брали с собой припасы! Семьсот сорок человек нам точно не прокормить. А еще шестьдесят три дворянина! А слуги? Благороднейшая леди, — лорд словно внезапно вспомнил обо мне, — это чудо, милость Божья, что вы пришли. Я много наслышан о вашем умении управлять крепостями и находить припасы; мой отец частенько проклинал вас за этот талант. Я не знаю, что делать. Еще три месяца назад я не управлял вообще ничем, а руководить восстанием, оказывается, сложнее, чем я ожидал. Совсем не похоже на управление небольшой крепостью. Миледи, если вы пришли сюда, чтобы помочь — вы ведь для этого пришли? — пожалуйста, посоветуйте, что мне делать?

Меня разобрал смех, и я чуть не подавилась вином.

— Благодарю вас, лорд Сандде, — сказала я ему, откашлявшись. — Вы, в самом деле, хотите, чтобы я вам помогла?

— Благороднейшая леди, как вы можете сомневаться? Совершенно не вижу причины, почему бы мне не воспользоваться вашей помощью!

— Ну хотя бы потому, что эта война случилась по моей вине. Возможно, вы слышали, что я сбежала с лордом Бедивером?

Он побагровел и отвернулся.

— Сейчас-то какое это имеет значение? — ворчливо спросил Куалл. — Сейчас война, и, насколько я слышал, ваша лояльность Империи никогда не вызывала сомнений.

— Вот, вот! Верно! — лорд Сандде приободрился. — Так чем же мне накормить семьсот сорок человек? Монахи не сильно помогают, но все же дадут немного. Беда в том, что во всей крепости только Куалл умеет считать. Какие-то припасы у нас есть, а вот где взять остальное? Благородная леди… — он отобрал у Куалла пергамент и подал мне.

Я прижала руку к щекам, пытаясь понять, что чувствую — страх, стыд или радость от знакомого ощущения нужности? Взглянула на корявые цифры на пергаменте. Так. Идет война, и я снова на своем месте в этой новой борьбе!

В ту ночь я не спала до полуночи, разбираясь в делах лорда Сандде, наверное, и дальше бы не спала, но в какой-то момент поняла, что складываю пятнадцать и двенадцать, а получаю пятьдесят два. Все-таки сказалась усталость от долгого дневного перехода и неизвестности. Наконец и Сандде обратил внимание на мою усталость, на то, что я все еще в дорожной грязи. Он вскочил с извинениями и стал показывать мне дом, принадлежавший, как выяснилось, его матери. Я нашла Эйвлин, она спала сидя, но я обошлась и без нее, умылась и завалилась спать.

На следующее утро встать оказалось труднее, чем я ожидала, но не откладывать же из-за этого дела! От Сандде я узнала, что Мордред отступил от саксонских границ, но далеко не ушел. Похоже, он собирался вернуться в Камланн. Артур договорился с Кердиком не переходить его границ. А саксы слишком часто дрались с британцами, чтобы уверенно чувствовать себя на чужой территории. К тому же их воины не очень-то понимали, что такое лояльность по отношению к какому-то британскому императору. Если мой муж захочет преследовать Мордреда, ему придется рассчитывать только на те войска, которые пришли с ним из Галлии. Армия, которую собирал Сандде, ему бы очень пригодилась. Но Мордред, наверное, уже прознал о восстании. Он определенно захочет покончить с ним прежде, чем подоспеет Артур. Я и так не могла понять, чего ждет Медро у саксонских границ. Подхода его сил следовало ждать в любую минуту.

У лорда Сандде оказалось на удивление много разумных идей, а вот опыта явно недоставало. Как только он узнал, что Артур высадился в Британии, он сразу же послал к нему гонцов, но ответа пока не получил. А ему необходимо было знать, как поступить: идти ли на соединение с силами Артура, или оборонять крепость. Но если крепость попадет в осаду, Артуру будет труднее связаться с ним. Он внял моим предложениям назначить такие места сбора ополчения, чтобы в случае осады Артур не остался без поддержки. Организация обороны оказалась вопросом посложнее, чем проблема снабжения армии продовольствием. Впрочем, с последним удалось разобраться быстро. Я назначила Сиона ап Риса и некоторых других вождей кланов наблюдать за раздачей еды, чтобы те, кто озаботился припасами, поделились с теми, кто этого не сделал. Это я удачно придумала. Фермеры скорее станут слушать такого же фермера, но не благородного. Кое-какие припасы в крепости имелись, но без рынков, возникших в установленных местах сбора, мы бы долго не протянули.

День прошел. Я с минуты на минуту ждала известий о приближении Мордреда, но пока все было тихо. Разведчики Сандде сообщали, что в окрестностях ничего особенного не происходит. Прибыли еще пятьсот человек, некоторые совсем из дальних мест, из Эльмета и Поуиса, и численность нашей армии превысила тысячу. В крепости места больше не было. И так вновь прибывшие спали под телегами на соломе. Я отправила рабочих подновить стены, и занялась размещением людей в городе и монастыре. Других людей я послала рубить тростник на болотах, чтобы построить временные укрытия для ополченцев. А Мордреда все не было.

На следующий день до нас дошли дикие слухи: якобы Артур отправился с Кердиком в его королевскую крепость; другие говорили, будто бы Император обошел ночью войска Мордреда и направляется в земли Мэлгуна; третьи уверяли, что король движется в сторону Камланна. Ясно только, что на границе Думнонии его больше нет.

— Ну и что нам делать? — с тревогой спросил меня Сандде.

— Если он действительно решил идти в Гвинед, дорога туда лежит через Каэр-Кери, — ответила я. — Это город, а не крепость. Там не может быть никаких войск, они просто не нужны. Несколько дней город продержится и так. Я бы послала туда отряд.

Сандде согласился. Еще мы подумали, не стоит ли послать другой отряд в Баддон. Этот город, однако, был укреплен и охранялся, и мы решили, что не можем терять людей во время штурма, потому что, если Артур действительно придет в Инис Витрин, на счету будет каждый человек. Закончив обсуждение планов, я спустилась в город, спросить, не захочет ли кто-нибудь из монахов поработать в госпитале, который я вчера основала. Конечно, в самом монастыре госпиталю было бы лучше, но я не могла допустить, чтобы наши возможные раненые попали в руки Медро в случае осады.

В тот день нас прибавилось еще на пятьсот человек. Мордреда по-прежнему не было. Ночью я поздно ушла спать. Я очень устала, как-то даже слишком, подумала я, расчесывая волосы. Впрочем, чему удивляться? Мне скоро тридцать восемь. Не девочка уже, чтобы бегать целый день. Я вспомнила девушек, с которыми играла в молодости, попробовала представить, какими они стали сейчас. Вышли замуж за каких-нибудь фермеров на Севере, работают в своих домишках или на полях. Никому из них не понять, что значит ходить по лезвию меча. У них дети — я подумала об одной или двух, о которых знала, что они умерли при родах. Возможно, их сыновья готовятся сражаться на этой войне. Но как они жили все эти годы? Споры со слугами, пение за ткацким станком, пряжа, приготовление пищи, сплетни с соседями — а теперь за дверями их домов завывает война. Женщины… с широкими бедрами и большой грудью, выкормившие не одного ребенка; измученные лица, заботы, заботы, заботы… Я взяла зеркало, лежавшее на столе в углу. В комнате было темновато, горела единственная лампа. Эйвлин и еще две девушки, поселившиеся у нас из-за тесноты в крепости, давно спали в соседней комнате. Я слышала их тихое ровное дыхание. Я подняла зеркало так, чтобы отраженный свет лампы осветил мое лицо. Да, тоже измученное, только не заботами по дому, работой в поле или деторождением. А какая разница? Старость скоро придет, она уже на пороге.

Я положила зеркало. Бог или Судьба избрали меня среди прочих, бросили от ткацкого станка в самое сердце бури. Сплошные молнии и черный ветер. Однажды я говорила Бедиверу, что наша империя — это стена, спасающая от ветра. И я оказалась самым слабым местом в этой стене. Камни выпали, порядок нарушен, буря надвигается.

Ладно, сейчас не время размышлять об этом. Вот если выживу, тогда и подумаю, а сейчас дел много. Я легла в постель, и перед тем, как заснуть, прислушалась к посвисту ветра в карнизе.

* * *

Меня трясли за плечо, тихо приговаривая: «Моя госпожа! Моя леди!»

С трудом разлепив глаза, я села. Возле меня стояла Эйвлин.

— Миледи, — прошептала она, — прибыл гонец. Вас просят прийти как можно скорее.

Я вскочила и натянула платье, забыв нижнюю тунику, надела туфли.

— Куда идти?

Она уже протягивала мне плащ.

— В госпиталь, миледи. Говорят, посланник вот-вот умрет.

Под госпиталь я отвела гостевой дом Сандде, там хватало места и его легко было прогреть. Помещение еще предстояло очистить, но уже сейчас оно могло использоваться по назначению.

— Я уйду и буду там столько, сколько понадобится. Нет, не надо идти со мной. Иди спать. Посыльный еще здесь?

Посыльный ждал, привались к двери. Он поспешно отскочил, когда я вышла. Дул сильный ветер, и звезды в небе горели ярким, холодным огнем. Запад затянула дымка, обещавшая снег. До рассвета оставалось, наверное, около четырех часов. Холодно. Мы побежали в гостевой дом, там было теплее.

Лорд Сандде сидел в тускло освещенной комнате, на тюфяках у стены лежали несколько раненых. Хозяин Инис Витрин выглядел очень мрачным, но, когда я вошла, бодро вскочил, пробормотал приветствие и махнул рукой на дверь в одну из комнат. Я шагнула в ярко освещенное помещение и увидела Гавейна, неподвижно лежавшего на постели. Голову рыцаря охватывала повязка, пропитанная кровью. Над ним склонялся лекарь.

Я остановилась и в ужасе уставилась на сильно исхудавшего друга.

— Что… — начала я и тут увидела Риса на коленях рядом с лекарем; он повернулся и посмотрел на меня. — Рис! Что произошло?

Он быстро встал и хмуро посмотрел на Гавейна. Лекарь нетерпеливо кивнул ему. Слуга подошел, подтолкнул меня обратно, вышел вслед за мной и прикрыл за собой дверь.

— Моя госпожа, — Рис очень волновался и даже не заметил, что взял меня за руку и крепко сжал. — Мне сказали, что вы здесь, и я просил вас придти. Не могу поверить. Лекарь говорит, что милорд умирает. Он точно знает?

— Это монах из Инис Витрин. Говорят, очень опытный. Но что случилось? Как... Артур послал сюда Гавейна?

Рис отпустил мою руку, потер ладонями лицо и волосы, мгновение постоял, не отнимая рук от лица, и устало кивнул.

— Вот так оно и получается. Он не хотел лечиться, хотел отправиться в бой, как только сможет сесть в седло. Пока мы ехали обратно в Британию, было лучше — на корабле особенно не побегаешь. А как приехали… Миледи, лекари ему говорили: не волноваться ни в коем случае. Император его и сюда послал, лишь бы он не лез в драку. А на севере полно вооруженных людей, ну, этих, наемников. Они готовы сражаться за кого угодно, или просто за себя. Вот мы таких и встретили. Им наши лошади приглянулись. Хозяин некоторых убил, а остальные разбежались с испугу. А еще через полмили он упал с лошади, в обморок упал. Голова опять кровить начала. Я никак не мог его в чувство привести, и кровь остановить не мог. Я даже пытался прижигание сделать, вон, здешний лекарь то же самое делал. В дороге хозяин принимался разговаривать, да только с теми людьми, которых там не было. Я его сюда привез. А они говорят: умрет твой хозяин, несколько часов осталось, он и так уже ниже пояса мертвый.

Воцарилось молчание. Потом Сандде спросил:

— Что с посланием?

Рис непонимающе посмотрел на него. Сандде смотрел в пол, жевал усы и поправлял перевязь. Рис словно опомнился.

— Да. Вы же его не знали, — горько промолвил он. — А послание… — он повозился с поясом и достал свиток. — Вот письмо. Я его забрал после того, как он с коня упал.

Сандде нетерпеливо взял письмо, посмотрел на печать и протянул мне, прося прочитать. Я с удивлением разглядывала печать. Она была восковая, с ламповой копотью, но имперский дракон виден был отчетливо.

— Пожалуйста, миледи, — поторопил меня Сандде. — Нам надо знать, что делать.

Я сломала печать, подошла к лампе и начала читать.

«Лорду Инис Витрин, благородному Сандде, от Артура Августа, императора Британии», — прочитала я и опустила пергамент. — Лорд Сандде, лорд Гавейн ап Лот — мой друг. Вы знаете, почему он умирает? Есть надежда?

Сандде неловко махнул рукой.

— Мне просто сказали, что он умирает.

— Осколок кости, — подал голос Рис. — Это когда его первый раз ранили. Кости плохо срослись, так лекарь сказал. Теперь кость давит на мозг. Хирург говорит, слишком глубоко, ему не добраться. Еще одну рану он на дороге получил, но это уже не важно. «Несколько часов», он сказал. Он даже не пытался помочь. — Рис со всхлипом вздохнул и опять потер лицо.

— Понятно, — сказала я, чтобы хоть что-то сказать, и снова поднесла пергамент к свету.

«… Привет от Артура Августа. Друг мой, не знаю, как тебя благодарить. Прошу, не уходи с Инис Витрин, жди там и собери как можно больше людей. Отправляй сообщения в те места, которые назовет мой посол. Он человек очень опытный, ты можешь доверять его словам, как моим. Он сообщит о моих планах. Если можешь, пошли припасы, особенно зерно, туда, куда он скажет, потому что нам, возможно, придется отказаться от собственных припасов ради быстроты. В следующем послании я укажу место, куда следует отвести все силы, там замаскируйтесь, как сможете. Надеюсь устроить ловушку для Мордреда и Мэлгуна. Больше письму доверить не могу. Да поможет тебе Бог!»

В конце письма было несколько слов, которые я сначала не стала читать. Однако, не сразу остановившись, прочла первое слово «Если…» и замолчала.

— Ну что там? — потребовал Сандде.

— Тут кое-что личное… В письме король спрашивает, нет ли у вас новостей обо мне, а дальше говорится, что, если я доберусь до Инис Витрин, он надеется, что вы отнесетесь ко мне с честью, можете доверить мне любую власть, особенно, что касается припасов и управления.

Сандде улыбнулся.

— Совет запоздал. Теперь вы можете написать ему сами. Но нам-то что делать? Письму император не доверял, и деталей мы так и не знаем. Ведь его посланник… — он с опаской посмотрел на Риса, а потом просиял. — Ты знаешь, что твой господин должен был передать мне?

Рис пожал плечами.

— Кое-что знаю. Когда мы отправились в дорогу, Братство направлялось к Гвинеду, и предполагало оказаться там очень быстро. Наш лорд Артур считает, что Мэлгун не станет рисковать своим королевством, оставит вас в покое и бросится обратно. Мордред со своим отрядом тоже не сунется к вам, побоится, ведь многие из тех, кто к нему присоединился в самом начале, останутся с Мэлгуном. Они хотят сражаться с Артуром, думают, что, если его одолеть, то империя падет. Но пока они соберутся, развернутся, император отправит своих людей несколькими отрядами с запасными лошадьми и большей частью припасов в места сбора на юге. Неподалеку от Сэферна он хотел бросить все и налегке окружить тех, кто бросится за ним в погоню. А потом быстро пойдет на юг, заберет остальных своих людей и свежих лошадей в местах сбора, вот тогда ему точно понадобятся припасы. Кердик дал нам немного, но даже этого мы взять не смогли, чтобы не задерживаться. Я думаю, он надеется, что Мэлгун и Мордред последуют за ним. Тогда, если ваши силы будут стоять в засаде, он приведет мятежников прямо в нее.

— Отличный план, достойный императора, — воскликнул Сандде. — Только где же эти места сбора? Я же должен подыскать место для засады и сообщить о нем императору. Куда мне отправлять сообщение?

— Не знаю, — ответил Рис. — Хозяин знает — и пароли, и места, и время.

Сандде горестно всплеснул руками. Помолчал минуту и с надеждой спросил Риса:

— Может, твой хозяин очнется хотя бы ненадолго?

— Откуда же мне знать? — Рис горько улыбнулся. — Ваш лекарь, и тот не знает. Сказал только, что милорду осталось жить недолго.

— Лорд Сандде, найдите мне несколько восковых дощечек, — попросила я. — Если лорд Гавейн очнется, я должна записать его слова. — Я вошла в комнату раненого. Рис последовал за мной, а за нами вошел и удрученный Сандде.

У постели Гавейна сидел лекарь. На нас он посмотрел с раздражением, но встал и поклонился Сандде.

Сандде подошел, посмотрел на Гавейна, затем на хирурга.

— Ты ничего не можешь сделать? — спросил он. — Мне очень нужно, чтобы он очнулся перед концом.

Хирург пожал плечами.

— Может очнуться. Шум какой-нибудь… Но лучше его не беспокоить.

— Я посижу здесь, но буду молчать. — Сказала я, поискала табурет и поставила его возле постели.

— Как вам угодно, благородная леди, — сказал лекарь, — если не возражаете, я буду спать. — Сказано было с горькой иронией. Наверное, он, как и все в монастыре, плохо относился к Артуру, и не одобрял лорда Сандде за поддержку императора.

— Спи, пока можешь, — я махнула рукой.

Он снова поклонился, погасил один из факелов, лег на койку, накрылся одеялом и повернулся к нам спиной.

— Я пошлю за табличками, — шепнул мне Сандде. — Благодарю вас, миледи. Дай Бог, чтобы он очнулся. — Забрав еще один из факелов, лорд вернулся обратно в Зал.

Рис сел на пол у изножья постели, оперся спиной на каркас и закрыл глаза.

— Рис, — тихонько позвала я, — ты долго ехал. Может, поспишь? Я разбужу, если что.

— Спасибо, миледи. Я подожду.

В комнате воцарилась глубокая тишина. Слышалось лишь потрескивание единственного факела, с едва уловимым шорохом на пол осыпался пепел. Еще было наше дыхание, да вой ветра за стенами. Вошел слуга с восковыми дощечками, стилусом, пергаментом, чернилами и перьями, сложил все это на столе и снова вышел.

Я подперла голову руками и смотрела на Гавейна. Сразу бросилось в глаза, насколько он исхудал. На изможденном лице словно была записана летопись горя и страданий. Но в свете факела он почему-то показался мне пугающе молодым, почти таким, каким я увидела его в первый раз, когда он лежал раненый в доме моего отца. Мне и тогда, и теперь казалось, что за ним стоит нечто иное, огромное, недоступное обычному человеческому рассудку, и теперь рыцарь словно уходил туда, в это иное, отдалялся от нас, балансируя между Землей и Потусторонним миром. Красный свет факела делал его влажную от пота кожу похожей на раскаленный металл, как будто кости под ней оплавлялись и постепенно принимали другую форму. Я коснулась его лба и удивилась — он не показался мне горячим. Моя рука коснулась повязки, и она тут же свалилась с головы. Ее не стали закреплять. Под повязкой открылась вмятина от меча Бедивера, под плохо зажившей кожей просвечивала белая кость, вокруг виднелись следы прижиганий. Падение с коня пришлось как раз на старую рану, кости разошлись, и между ними можно было разглядеть серое вещество мозга.

Я стиснула руки, чтобы удержать горестный стон и стала вспоминать прежнего Гавейна, как он скачет на своем дивном жеребце по тренировочному полю в Камланне, как легко и изящно пригибается к земле за кольцом. Тут же вспомнила, как Гвин пытался повторить за отцом это движение, а потом перед глазами отчетливо встала другая картина: Гвин пытается встать, опираясь на руки, из дорожной пыли на дороге в Каэр-Кери, и в замешательстве смотрит на дротик Бедивера, торчащий под ключицей. Подумала о Бедивере, как он прощался со мной в конюшне Максена. Передо мной встало его спокойное лицо и мрачное беспросветное отчаяние в глазах. Вот так и с нашей Империей — хорошо начиналось, да плохо кончилось. Я бы заплакала, но слез не было, только ужас от всего происходящего, только тишина, только ветер снаружи.

Перед самым рассветом я выплыла из своих видений и обнаружила, что глаза Гавейна открыты, и он наблюдает за мной.

— Гавейн! — прошептала я. Голос дрогнул. — Гавейн! — я протянула руку, чтобы коснуться его, вспомнил последние слова, сказанные мне, и отдернула пальцы. Без сомнения, я была последним человеком, которого он хотел бы видеть в эти немногие оставшиеся ему часы. А вдруг нет? Да, есть же еще послание! — Ты меня понимаешь?

Его губы беззвучно шевельнулись, но я поняла: «да». Рис встал и шагнул к своему господину. Взгляд Гавейна сосредоточился на нем.

— Рис, — едва слышно прошептал он. — Это ты? Значит, это все на самом деле?

— Да, милорд. Мы в Инис Витрин. На самом деле.

— И она… она тоже? Мне кажется, я говорил с ней….

— Императрица? Да, она здесь, сейчас. В дороге она вам чудилась, а теперь — вот она.

Он закрыл глаза, затем снова открыл их и посмотрел на меня.

— Миледи, — произнес он почти неслышным шепотом. — Конечно, вы здесь. А Медро, он не…

— Нет. Мне удалось бежать.

— Хорошо. — Его взгляд снова нашел Риса. — Ну вот, братец, на этот раз я, кажется, умираю.

Слуга какое-то время молчал, затем посмотрел вниз и пробормотал:

— Это они так говорят.

— Похоже, они правы. — Легкая улыбка тронула его губы. — Они отрезали мне ноги? Я их совсем не чувствую. Нет? Вот уж не думал, что придется так умирать. Рис, где мой конь?

— В конюшне Сандде, милорд. Я сказал, чтобы они хорошо заботились о нем, лучше, чем о себе.

— Хорошо. — Улыбка перешла в гримасу боли. Гавейн помолчал. — Спасибо. Ты его отпусти… потом. Никто не должен садиться на него после моей смерти. Пусть он увидит... что я мертв. Тогда отпусти его.

— Сделаю, милорд.

— И мой меч. Привяжи его к седлу. Пусть будут вместе. Я должен вернуть их.

Рис несколько раз сглотнул и кивнул.

Теперь Гавейн смотрел на меня.

— Я... рад, что вы здесь, миледи. Я должен... нет, это потом. Сначала сообщение для Сандде. Это важно.

Я кивнула и взяла со стола дощечку. Гавейн кивнул. Он только начал рассказывать о планах Артура, как проснулся лекарь. Он встал, подошел, пощупал пульс воина и покачал головой. Гавейн вежливо попросил его уйти.

— Понимаю. Вы — лекарь. Но я должен рассказать о тайных планах милорда Артура. Вам не стоит это слушать.

— Очень хорошо, — сказал лекарь. — В моих услугах вы больше не нуждаетесь. Но я не только лекарь, я еще и монах, человек Божий. Вам стоило бы исповедаться в грехах и принять причастие.

— Позже, если будет время, — сказал Гавейн.

Монах недовольно посмотрел на нас всех.

— Перед Богом лучше предстать свободным от грехов. А вы всё о мирских заботах и тайной политике…

— Я не рискну отправляться к Богу, оставив здесь невыполненные обязательства. Вот такой я эгоист… — Гавейн усмехнулся. — Прошу вас, идите. Вас позовут, если у меня еще останутся силы.

Монах фыркнул и вышел, а Гавейн продолжил диктовать слова Артура, четко, твердо, старательно воспроизводя детали. Но вскоре остановился и закрыл глаза. Казалось, он почти не дышит, и я подумала, что вот сейчас… и почувствовала, как сердце подступает к горлу. Но рыцарь снова открыл глаза и посмотрел на меня.

— Вот и все, — сказал он. — Это последнее, что я сделал на службе моему господину. Передайте ему… передайте мои приветствия и мою благодарность, и скажите, что я никогда не жалел о том, что выбрал своего лорда. Жаль только, что не служил ему лучше. Так. Моя госпожа, я... хочу продиктовать письмо. Поможете?

— Ну, конечно! Говори. У меня есть пергамент.

Он смотрел, как я точила перо, набирала чернил, положив пергамент на стол. Гавейн закрыл глаза и начал диктовать ровным, ясным голосом.

«Гавейн ап Лот приветствует Бедивера, сына Брендана, — голос его вдруг приобрел звучность, которой до сих пор я не слышала. Кончик пера застрял в старом пергаменте и сломался. Гавейн открыл глаза на звук, я взяла другое перо и с отчаянием посмотрела на него.

— Бедиверу? Ты хочешь писать Бедиверу?

— Вы согласились. Пишите. Я не могу. Миледи, умоляю, времени мало. Это мой огромный долг. Я должен его заплатить.

Я поспешно заточила перо.

— Говори. Я пишу. Только... помни, я любила его, а он любил тебя, он был твоим другом.

— Помню. — Гавейн опять закрыл глаза. — Я хотел… забыл, что хотел. Мне снилось, что я разговариваю с Бедивером. Должно быть, это уже после того, как я упал с коня. Да, так вот. Привет. Я умираю, брат. Я хотел написать, потому что… нет, подождите, не записывайте. А, вот. Потому что очень хотел твоей смерти. А теперь не хочу. Я стремился к справедливости, но стремился так сильно, что это было несправедливо. Это я виновен в бедах нашего господина, в том, что нам не удалось достичь того, к чему мы стремились. Ты сказал… нет, он не мог этого сказать. Это мне привиделось: «Если бы в мире была справедливость, которой я добивался, в живых никого не осталось бы. Как можно по справедливости наказать человека за преступление, которого он не замышлял? Ты был прав, когда говорил, что только милосердие справедливо. Я... я прощаю тебе смерть моего сына. Прости мне то, что я хотел мстить. Я... — Гавейн резко замолчал. Он смотрел за мое плечо, и я невольно обернулась. Там никого не было. Глаза рыцаря вдруг загорелись нездешней радостью, он широко улыбнулся. — Ты? Ты здесь? — спросил он.

Я снова посмотрела назад. Там по-прежнему никого не было. Я в испуге схватила его за руку. Рис говорил, что Гавейн бредил по дороге, разговаривал с людьми, которых там не было; кажется, теперь происходило то же самое.

— Гавейн! С кем ты говоришь?

Он озадаченно посмотрел на меня.

— Разве вы не видите? Или… А-а, тогда это конец. Не надо письма. Оставьте только, что я молю Бога о милосердии для нас всех. Рис… — Слуга пал на колени и, взяв другую руку господина, приложил ее к своему лбу. — Рис, братец, прощай. Прощайте, миледи, и, если получится, передайте моему брату, что я его люблю. Да, я иду, — сказал он кому-то, но явно не нам, улыбаясь при этом ясной детской улыбкой. Я продолжала держать его за руку и почувствовала, как напряглись мускулы. Поняла, что он пытается сесть, обняла его и прижала к себе. Услышала, как бьется сердце. Редко, очень редко. Удар. Пауза. Еще удар. Опять пауза. Я ждала следующего удара, но его все не было.

Тишина. Я вглядывалась в его лицо, ища признаки жизни. Нет. Глаза погасли. Из них ушел тот прекрасный блеск, который наполнил их незадолго до того. Но лицо оставалось тем же, лицом моего друга, и в то же время лицом незнакомого человека.

Рис перекрестился. Он тихо плакал. «Господи, помилуй», — сказал он по-британски, затем снова перекрестился и добавил на латыни: «Grant him eternal rest». [Даруй ему вечный покой — лат.]

— И да будет с ним Свет непрестанный, — не задумываясь, добавила я. А сама подумала, что Свет в этом мире либо уже умер, либо умирает, и мое собственное сердце уже погрузилось в непроглядную тьму.

Мы набросила на лицо Гавейна одеяло. Я потушила последний горевший факел. Уже наступил день, и в комнату проникали солнечные лучи. В соседней комнате возле очага сидели несколько человек и завтракали хлебом, сыром и подогретым элем.

— Умер, — сказала я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Монах кивнул, затолкал в рот последний кусок хлеба и вытер пальцы о рясу. Он уже собрался что-то сказать, когда в комнату влетела женщина и закричала: «Рис!»

«Эйвлин!» Рис оттолкнул меня и бросился к жене. Они обнялись так крепко, что оторвать их друг от друга не смогла бы никакая сила. Только посмотрев на них, я поняла, как, должно быть, каждый из них боялся за другого, а следом пришла мысль о том, что я сама с небывалой силой тоскую по Артуру.

— Ох, Рис, — вымолвила Эйвлин, когда я уже отошла от двери. — Рис, твой господин… лорд Гавейн, он мертв?

Рис кивнул, попытался заговорить и не смог.

— Да, — ответила я за него. — Позаботься о муже, Эйвлин. А вы, — обратилась я к сидевшим у огня, — сообщите лорду Сандде, пусть распорядится о погребении. Передайте лорду, что у меня для него есть сообщение, и что я скоро присоединюсь к нему. — Один из мужчин кивнул и вышел вместе со мной на улицу.

Землю покрывал снег. Небо затянули тяжелые облака. Пока посыльный поднимался на холм, я прислонилась к стене дома и дышала изо всех сил, прижимая к груди письмо и таблички. Сердце болело так, словно хотело разорваться. Но я не смогла заплакать. Вместо этого я собралась с силами и потащилась к дому, надеясь умыться и переодеться к приходу Сандде. Еще многое нужно было сделать.

Все утро я писала письма всем, кого могла вспомнить, кто мог бы предоставить провизию и зерно в кредит — список имен получился короткий, но и он потребовал известного напряжения. Днем я писала Артуру и опять, в основном, о припасах и фураже. Только когда я покончила с этим, я поняла, что забыла сказать, что Гавейн мертв. Прошло всего несколько часов, тело рыцаря ждало погребения, а мне казалось, что это случилось давным-давно. «Ты устала, — сказала я себе, — надо успокоиться, не время сейчас раскисать». Взяла перо, но увидела, что места на пергаменте уже нет. Перевернула лист, нашла местечко над надписью, и дописала самым мелким почерком: «Я сбежала до того, как Мордред смог причинить мне вред. Я хочу увидеть тебя снова. Моя душа, моя самая дорогая жизнь, прикажи мне явиться к тебе с Сандде и его армией. В любом случае, молюсь, чтобы Бог нас защитил».

Место на листе решительно кончилось. Мелкие буквы теснились друг к другу, и казалось невероятным, что они могут передать хотя бы сотую долю моих чувств. Я сложила письмо, запечатала и отдала посыльному. Посидела, гадая, когда письмо дойдет до Артура и о том, что будет, когда мы увидимся снова. Тогда я сожалела, и много раз сожалела потом, что не потребовала еще один лист пергамента и не заполнила его словами. Но, возможно, самое важное я уже сказала, а все остальное подождет.

В тот вечер мы похоронили Гавейна на землях монастыря Инис Витрин. Толпа скорбящих двинулась к могиле, Рис держал коня рыцаря, а рядом с пустым седлом блестела украшенная драгоценными камнями рукоять меча. Конь громко заржал, когда вынесли тело. Он узнал хозяина, но никак не желал успокоиться. Монахи молились и пели, тело опустили в землю, могилу забросали, и в этот момент Рис снял уздечку с головы коня. Цинкалед рванулся к могиле и заплясал на ней, раздувая ноздри, а потом запрокинул голову и заржал. Монахи крестились и перешептывались.

— Оставьте его, — сказал Рис, — пусть попрощается. — Он развернулся и начал подниматься на холм. Я пошла за ним. Плакальщицы и монахи разошлись. Я обернулась. Белый великолепный конь стоял в сумерках у сырой могилы, тряс головой и ржал. Никогда не слышала, чтобы конь ржал так жалобно. Наутро конь исчез. Я, было, подумала, как бы кто не позарился на коня и дорогое оружие, но вспомнила, что никому не дано коснуться меча против воли владельца. Да и коня такого больше нигде не сыщешь. Как бы там ни было, больше никто не слышал ни о чудесном мече, ни о чудесном коне. Гавейн говорил, и конь, и меч пришли из другого мира. Возможно, туда они и вернулись. Я представила, как Цинкалед, отходит от могилы, а потом летит сквозь день, сквозь ночь, сквозь время в никакой день, в никакое место, туда, где нет горя, где ничья любовь больше не удержит его. Осталось лишь несколько следов вокруг новой, еще одной могилы. И не мне отныне заботиться о его судьбе.

Глава двенадцатая

По словам Гавейна, Артур планировал добраться до Сэферна через три дня после отъезда из Сиррисбирига, то есть через два дня после того, как Гавейн появился в Инис Витрин. Артур спешил. Его отряд всю ночь шел на Камланн, потом движение замедлилось: король собирал своих людей на сборных пунктах, и подошел к Инис Витрин около полудня, через четыре дня после того, как мы получил сообщение. Накануне вечером от него пришло второе послание. Оно было очень кратким, написанным явно на скорую руку. Он подтвердил получение моего письма и сказал, что часть припасов получил. С местом, рекомендованным Сандде для засады он согласился, и приказал Сандде выступить из Инис Витрин до рассвета следующего дня. Отряд следовало замаскировать и ждать.

«Мордред и Мэлгун не более чем в пяти милях от нас, — писал он. — Постараюсь сохранять эту дистанцию и завтра. Желаю процветания! — В конце стояла приписка мелкими буквами: — Сердце мое, Гвинвифар, не надо выходить с войсками. Я не хочу рисковать, вдруг мы проиграем битву. Но если все пойдет хорошо, увидимся завтра вечером. Помни, что я любил тебя».

Я прочитала Сандде всё послание, кроме приписки, и осталась сидеть, глядя на эти мелкие строчки. Мне показалось, что лампа мерцает, но когда я подняла глаза, то поняла, что это у меня руки дрожат.

— Завтра, — выдохнул Сандде. Он взял у меня письмо и уставился на него, как будто мог понять смысл, если посмотрит на него подольше. — Завтра, до рассвета! И к завтрашнему вечеру все уже решится. — Он вскочил и принялся расхаживать по комнате, поглядывая на очаг и теребя перевязь. — Так. А какими силами мы сейчас располагаем?

— У нас две тысячи сто семнадцать человек, — сказала я, даже не заглядывая в пергамент с расчетами. Все цифры я помнила наизусть. — И девяносто восемь воинов, включая тех, кого мы отправили с посланиями.

— А сколько у Мордреда и Мэлгуна?

— Около трех тысяч. Обученных воинов не больше тысячи.

— И у Императора тысяча.

— Думаю, немного меньше. Не все вернулись из Галлии.

— А как же саксы? Разве они не с ним? — Сандде повернулся и с тревогой посмотрел на меня.

Я покачал головой. Саксы не будут сражаться с британцами на британской земле.

— Значит, нас меньше, — нервно сказал Сандде; затем, видимо решив подбодрить сам себя, принялся рассуждать: — И все-таки рыцарей и у них, и у нас примерно поровну, не так ли? А императору, как я слышал, приходилось сражаться и при худшем раскладе.

— Верно. Артур сражался с саксами, когда соотношение сил было совсем не в его пользу. Но саксы обычно больше полагаются на ополчение и почти не используют конницу. Многие в отряде Мордреда раньше входили в Братство, они прекрасно подготовлены, а, глядя на них, подтянутся и другие. Нет, это совсем не то же самое, что война с саксами. У Мордреда есть некоторый перевес.

— Разве? — как-то растерянно спросил Сандде и закусил губу. Подошел, присел на край стола. — Я никогда не участвовал в битвах, — смущенно признался он. — Я бросил вызов Мордреду, не думая. Просто… Мордред казнил моего друга якобы за измену. Артуром я всегда восхищался. Никто другой не сделал столько для Британии. Теперь мои люди ждут, чтобы я сказал им, что надо делать, а я не знаю, что делать. Благороднейшая дама… — Он робко взял меня за руку. — Я знаю, что говорить так недостойно, но… вы похожи на мою мать, а она знала все на свете. Пожалуйста, извините.

Я дружески похлопала его по руке. Конечно, он слишком молод, и вовсе не способен управлять войсками. А я, действительно, годилась ему в матери.

— Не стоит опасаться, — тихо произнесла я. — Вы ни разу не подвели своих людей, не подведёте их и завтра. Силы примерно равны, наше дело правое, и не забудьте о засаде. На нашей стороне внезапность. Доверьтесь Богу и думайте о победе.

Он поцеловал мои руки и прижался к ним лбом.

— Леди Императрица, — прошептал он, затем резко встал, положил руку на эфес меча и расправил плечи. — Все будет хорошо! — объявил он.

— Обязательно будет, ибо Бог справедлив, — ответила я. — По крайней мере, за вас я не боюсь, лорд Сандде. Думаю, все примут вас за ангела, помогающего душам убитых, и ни одно копье вас не достигнет. — Он попытался улыбнуться, хотя шутка была так себе.

— Хорошо! Так кого мы завтра отправим первыми?

Мы с ним занялись организацией войск, а я все думала: увидит ли он следующий восход солнца? Будет ли стоять так же прямо и горделиво? И если выживет, не вернется ли на носилках, и все ли руки-ноги будут при нем? Раненых будет много, их станут доставлять именно сюда, поскольку ближе Инис Витрин нет никаких крупных поселений. Я думала о муже, гадая, придет ли он ко мне и как.

* * *

Армия выходила в ночь. Лорд Сандде выступил с первым отрядом, за ним шли дворяне, со своими небольшими группами воинов. Трудами Мордреда их осталось совсем мало. Следом шло ополчение, сохранявшее видимость разделения на кланы. Эйвлин уже попрощалась с мужем и его родичами, и теперь молча стояла рядом со мной у ворот, кутаясь в плащ. Когда мимо прошел последний солдат, мы еще некоторое время смотрели им вслед, как они уходят по еле видимой дороге и исчезают среди темных болот. Звезды уже бледнели, ночной воздух отяжелел от росы. Только когда в крепости запел петух, я повернулась и посмотрел на женщин, стариков, детей, монахов и слуг, ждавших моих приказов. Я мимоходом удивилась, что власть опять досталась мне, а не управляющему, например, но и Куалл ждал вместе с остальными. Впрочем, причину я знала. Куалл был настолько ошеломлен событиями, тем, как быстро все происходило, что совсем утратил способность распоряжаться с умом. В ситуации, обрушившейся на тихую крепость, никому не было дела до того, насколько я виновата в случившемся. Я была женой Императора, и уже лишь поэтому имела полное право распоряжаться и помогать людям преодолевать этот шторм.

— До полудня ничего не случится, — обратилась я к народу. — Возвращайтесь по домам, постарайтесь отдохнуть, силы вам еще понадобятся. Когда придет время отправлять подводы за ранеными, я дам знать, и тогда вам придется поторопиться. Я хочу надеяться, что понадобятся не все, подвод нам хватит, и мы успеем их подать. — Я улыбнулась, стараясь внушить им уверенность в скорой победе. Это вызвало несколько неуверенных улыбок на лицах. Когда я шла через толпу, какой-то старик взял мою руку и поднес ко лбу, а потом выкрикнул, что мне снова предстоит стать императрицей Камланна. Я рассмеялась, и в свою очередь, выразила уверенность, что скоро он вернется к своему хозяйству.

Дома я осталась одна, и тут уверенность покинула меня. Я сидела на постели, сложив руки на коленях, и ждала утра. Почему-то зачесался палец, на котором я когда-то носила перстень с императорским драконом.

Казалось, время остановилось, и это утро никогда не кончится. Я позаботилась о том, чтобы все емкости в крепости наполнили водой, еще раз пересмотрела перечень запасов еды, поговорила с лекарями, условившись, кто из них выйдет в поле, а кто останется в Инис Витрин заниматься ранеными. Прошла по крепости и осмотрела места, предназначенные для размещения раненых, проверила дрова для костров, а солнце все еще только поднималось к зениту.

Место засады выбрали у поворота с главной дороги, там, где она соединялась с дорогой на Камланн. Артур предположил, что Мордред пойдет прямо к крепости, и встретит там Сандде. Он прекрасно знал, что император будет стремиться соединиться с отрядом Сандде, а поскольку в Камланне остался только небольшой гарнизон для охраны, Артур, конечно, попытается взять ее с ходу. Но и засаду Мордред мог и должен был предусмотреть. Он-то мог, а вот ополчение Мэлгуна точно не будет к ней готово, никто же не знал, где она устроена. И Мордред должен торопиться, чтобы перехватить Артура до того, как он возьмет Камланн. По всему выходило, что план Артура должен сработать.

В полдень я отправила подводы с лекарями и слугами. Они везли воду, еду и топливо. Зима — плохое время для войны. Потери выше, так как раненые быстро умирают от переохлаждения, если их не согреть вовремя. А пока их доставят от места битвы к нам в город, — а это без малого десять миль, — многие успеют замерзнуть. Конечно, был риск, что между войсками Артура и нами окажутся силы Мордреда, но тогда я надеялась, что у Артура есть хотя бы минимальный запас продовольствия, который он должен был забрать там, куда мы отправляли припасы. Может быть, удастся как-нибудь и раненых вывезти.

В полдень в крепость пришла первая телега, но не из тех, которые я отправила, а телега от Артура. А вот правил ей наш крестьянин, довольно тяжело раненый в ногу. В телеге вповалку лежали люди. Один из них оказался уже мертв. Остальных мы приняли и разместили, а я расспросила возницу.

— Благородная леди, мы пришли на место вовремя, — говорил он, стараясь не показать, как мучает его рана. — Развели костры, согрелись, поели и отдохнули. Потом пришел Император и первым делом приказал затушить костры. А вскоре и враг подошел. Мы отступили, как было приказано. Ну, сделали вид, что напуганы и бежим. Но часть отряда бросилась навстречу врагу.

— Так удалось их заманить в засаду? — нетерпеливо перебила я его. — Артур остался с вами или ушел вперед? А где всадники?

— Я… я не знаю. Я был в атакующей части отряда. Мы добежали до них, и тут началась свалка. Там были люди Мэлгуна, такие же фермеры, вроде меня, не воины. Один из них ударил меня косой, я упал, а мой двоюродный брат Гвилим перепрыгнул через меня и бросился в самую гущу.

— А где были настоящие воины?

Он неопределенно махнул правой рукой.

— Где-то неподалеку. Там трудно было понять, что к чему. Со всех сторон копья, все кричат, убивают друг дружку. Я почти сразу перестал понимать, что происходит. А после того, как меня ранили, я и вовсе ни о чем не думал, только постарался отползти в сторону, чтобы не затоптали. Потом дополз до костра. Там люди сидели, другие раненые, и пара трусов, которые просто сбежали. Они плакали. А потом кто-то приказал мне везти телегу в крепость. Вы не думайте, миледи, я могу ее обратно отвезти. Ходить-то никак не получается, а лошадью править — так чего ж?

— Не надо. Ты все сделал замечательно, — постаралась я ободрить его, поскольку все равно толком он ничего не мог рассказать. — Отдыхай, за телегой есть кому присмотреть. Я прикажу, чтобы твою ногу осмотрели. — Я сильно сомневалась, что он сможет довести телегу обратно после того, как лекарь его осмотрит и перевяжет. Да и станет ли перевязывать? На мой взгляд, ноги у него считай уже не было.

Его отвели к другим раненым. А тем временем подъехала еще одна телега, на этот раз из тех, что мы отправили раньше.

Некогда было заниматься расспросами. Прибывшие сказали, что нужны дрова. Шел снег. Когда они уезжали, битва была в самом разгаре, и те воины, которые выходили из боя, нуждались в тепле и отдыхе. Иначе они замерзнут. Телеги с дровами у меня стояли наготове, отправка их не заняла много времени. Я только вернулась к раненым, как прибыла еще одна телега. В ней, наконец, оказался настоящий воин, из Братства. Он тихо лежал среди крестьян и презрительно посматривал на них, когда они принимались стонать слишком громко. Когда его вынимали из телеги, он стиснул зубы, но не издал ни звука. Крови на нем было столько, что не сразу удалось понять, куда его ранили.

— Горонви! — узнала я. Его закаменевшее лицо немного расслабилось.

— Мне говорили, что вы здесь, миледи. Вот и хорошо. Значит, со мной все будет в порядке.

— Не беспокойся. О тебе позаботятся. Но расскажи, как там, на поле боя? Что происходит?

В доме мы подождали, пока лекарь закончит с другими. Горонви поцеловал мою руку.

— Леди, ваша мудрость несомненна. Вы же всегда знали, что Мордред коварен. — Говорить ему было трудно, но это был настоящий воин. — Эта шелудивая собака так притворялась! Подумать только, а я когда-то доверял ему!

— Да, врать он умел. Но это потом. Он попал в засаду?

— Нет. Нам не повезло. Он остановился перед поворотом дороги и приказал готовиться к бою. Впереди шли люди из ополчения Мэлгуна, а за ними — уже настоящий отряд. Дальше — конница. Ополчение должно было принять на себя первый удар. Он знал что делает. Мы же... — вы слышали? — мы отправили всадников на север, чтобы они зашли в тыл Мордреду, а пехота стояла за поворотом дороги, и не должна была высовываться, пока Медро не попал бы в засаду. Отряд Сандде расположился в холмах, сразу за поворотом. Когда лорд Сандде увидел, что Медро понял наш замысел, он приказал своим людям немедленно атаковать и повел их вниз, прямо на порядки Мэлгуна. Замечательный он человек, этот лорд Сандде. Надеюсь, он переживет сегодняшний день.

— Я тоже надеюсь. Ну так что, удалась его атака?

Горонви покачал головой, поморщился.

— Скорее, нет. Они сумели прорубиться на небольшую глубину. Там были большие потери с обеих сторон. Но тут Медро бросил в бой свою пехоту, и ополченцев Сандде погнали по дороге прямо на нас. — Он мрачно улыбнулся. — Это было последнее, что я видел. Медро приказал своей коннице выдвигаться, он подозревал, что наши силы где-то рядом, в холмах. Но им мешала его же пехота. А мы… мы их встретили. Хорошо встретили. Славный был бой! Жаль, что я пропустил самое интересное.

Я коротко пожала ему руку.

— А где ты умудрился получить ранение? И еще… Скажи, Артур в безопасности?

— Глупо получилось. Предатель Констанс ударил меня мечом. Человек был мне другом, братом... ну, ему за это заплатят. А Император? Да, он шел с конницей. Я еще пытался драться после удара Констанса, но... Скажите, миледи, я умру?

— Ну, кто же это может знать? А вот и лекарь. Лежи, сейчас тобой займутся.

Я недолго пробыла с Горонви. Его раздели и положили на стол. Тут он потерял сознание, а я со служанкой побежала смотреть, готово ли другое помещение для раненых, потому что прибыла еще одна телега, а здесь места уже не оставалось. Начиная с этого момента у меня уже ни на что другое времени не оставалось, только на заботу о раненых.

Я привыкла к раненым, но не ожидала, что их окажется так много. Тут еще дело, наверное, и в том, что раньше Артур сражался где-то далеко, а тут сражение шло практически под боком. Но, по правде сказать, битва при Камланне оказалась самой жестокой битвой того времени, и потери были огромны. Когда два ополчения сшиблись лоб в лоб, к полудню счет убитых перевалил за тысячу, дорога, должно быть, залита кровью. На первых телегах были только те, кто сам доползал до безопасного места. К полудню телеги стали подбирать мертвых и раненых прямо на дороге, причем мертвых и живых было примерно поровну. Все говорили разное. Кто-то настаивал на том, что Мордред, Мэлгун, Артур и Сандде мертвы; другой утверждал, будто Мэлгун бежал; третий уверял, что Мэлгун взят в плен; еще находились очевидцы поединка Артура с Мордредом. Эти верили, что Артур убил Медро, и теперь непонятно, на чьей стороне перевес. Мне некогда было бояться за мужа или друзей. Я была нужна лекарям, умирающим, слугам; требовали свежих лошадей для телег, а где же их взять? Понадобилось место, куда складывать трупы, кого лечить в первую очередь, кого отправить отдыхать. Я была императрицей, а про то, что я еще и обычная женщина, как-то не думалось.

Настала ночь, а никаких достоверных сведений мы по-прежнему не имели. Телеги с ранеными отправлялись в крепость еще по свету. Их возницы утверждали, что бои продолжаются, но большинство ополчения разбежалось, и значит, скоро все кончится. Очень хотелось получить весточку от Артура — для всадника на свежей лошади это заняло бы не больше часа, а может, даже меньше. Но послания все не было. Похоже, на поле боя творилась полная неразбериха.

— Мэлгун отступает, — говорили мне. — Император победил. — Но какова была достоверность этих сведений?

Когда одна из телег остановилась посреди двора, я прямо спросила:

— Где император?

— Он с конницей, — ответили мне.

Тут же послышался другой голос:

— Он погиб.

Люди заспорили.

— Нет, это была другая лошадь; его лошадь под ним убили, а он пересел на другую!

— Ну как же! У него лошадь серая!

— Ну и что? Он же на другой ехал.

— Эта — вторая, запасная. А гнедую убили.

— Император был жив … до последней атаки конницы, — послышался странно знакомый голос с телеги. Я всмотрелась, но в темноте не увидела говорившего.

Люди начали разгружать телегу. Из нее выпал человек сначала ужасно закричавший, а потом начавший рыдать в голос.

— Эй, ты! Поспокойнее! Думаешь, тебе хуже, чем остальным?

— Как думаешь, смогут твои лошади вернуться туда? — спросила я возницу.

— Нет, — хрипло ответил он. — Они едва поднялись на последний холм.

— Хорошо, тогда подожди здесь. Телега у тебя замечательная, большая. Я постараюсь найти свежих лошадей. — Я позвала слугу и приказала, чтобы после того, как выгрузят вновь прибывших, свежих лошадей, мулов или быков запрягли именно в эту телегу. Потом пришлось идти в конюшню, проверять раненых. Похоже, инвентаризация — мое призвание. Мне казалось, что я всегда только и делала, что составляла списки припасов, поставщиков, считала тюки шерсти, а вот теперь считаю мертвых и умирающих. Не придется ли мне и в аду учитывать проклятых, составляя бесконечные списки людей, которых убила моя глупость. Ладно, это — потом, а сейчас надо знать точно, кто из наших еще жив, чтобы рассказывать друзьям и родичам, что случилось с армией.

Имена! Мне нужны имена! Вот трое крестьян: эти смогли назвать себя, а вот двое, которые уже не могут и не смогут никогда. Вот воин из Братства, Гвитир ап Грейдол, северянин, ходивший с Артуром в Галлию. Стоп! А чей это был голос, который я сначала не узнала? Я вспомнила! Как только увидела его в дальнем углу конюшни. Больше его почему-то никто не узнал. Все уже давно смешалось. Свои и враги вместе лежали на поле битвы, и не было никакой возможности понять, кто есть кто. Но вот кого я не ожидала увидеть здесь, в конюшне, среди других раненых, так это Мордреда. И все-таки это был он.

Я отложила свои списки и подошла к нему. Кажется, он наблюдал за мной с того момента, как я вошла в конюшню. Взгляд холодный и, как всегда, презрительный.

Я долго смотрела на него. Он лежал на спине и не двигался. Кто-то, должно быть, украл его пурпурный плащ и золотые украшения, но, как мне показалось поначалу, никаких серьезных ран на нем не было.

— Не беспокойтесь, миледи. Я же вижу, вы размышляете, как бы меня прикончить. Я сам умру в течение часа. Но не от руки вашего драгоценного мужа, и даже его воины здесь ни причем. Этой чести им не достанется. — Он ощерился по-волчьи. — Это мой верный союзник Мэлгун. Когда он увидел, что мы проигрываем, а император победил, он взял да и воткнул мне в спину кинжал, который я же ему и подарил. Знаете, красивая такая вещь, и еще ядом пропитана. Я в это время пытался разглядеть, как там идет битва. Одним ударом он заполучил моих людей и сделался самым сильным претендентом на императорский пурпур. Мне надо было раньше понять, что спину ему подставлять ни за что не следует. Но, по крайней мере, буду знать, что отец надо мной не позлорадствует.

Я опустилась рядом с ним на колени.

— Ну и что же? Довольны вы тем, что сделали? — Мой дрожащий голос меня удивил. С чего бы ему дрожать?

Он улыбнулся, ненависть из его серых глаз только что не выплескивалась на пол.

— Да. Жаль только, не все удалось. Но за мать я отомстил. И даже если отец выживет на руинах того, что осталось от его Империи, все равно остатки разобьются, как стекло. Мэлгун отправляется домой, в Гвинед. Но он вернется. Север охвачен войной. Думнония опустошена. Неважно, кому достанутся пурпурные тряпки, итог один: запустение и разорение. Подумайте-ка об этом, благородная леди. Да, и передайте отцу: пусть скажет своим бардам, чтобы пели обо мне, когда будут праздновать победу. Нет, лучше брату скажите. У него лучше получится.

— Ваш брат мертв, — зло сказала я. — Он скончался здесь, в Инис Витрин, четыре… нет, пять дней назад.

Глаза Медро расширились. Ненависть во взгляде сменилась недоумением.

— Гвальхмаи? Мертвый?

— Он умер от раны, полученной от сэра Бедивера. Из-за того, что пренебрег этой раной. Он не хотел жить после гибели сына. Мне показалось, или нет, что вы улыбались, когда рассказывали ему об этом?

Мордред продолжал смотреть на меня, а мне очень хотелось ударить его, пока он валяется тут, передо мной, беспомощный. Но я вспомнила слова Гавейна, и спрятала руки за спину. Пришлось побороться с собой, прежде чем я смогла вымолвить:

— Его последние слова перед смертью: «Передайте моему брату, если получится, что я люблю его.

Мордред отвернулся. Его правая рука сжалась в кулак, и он несколько раз сильно ударил по земле.

— Нет, — со всхлипом произнес он. — Нет, только не он, och, mo brathair… [brathair — брат (ирл.)]

Я никогда не слышала, чтобы он говорил на родном языке, и посмотрела на него с изумлением. Он снова изо всех сил саданул кулаком о землю, в горле у него заклокотало от гнева, и он попытался приподняться. Теперь я видела, что вся спина у него в крови. Он даже попробовал встать на колени, но не удержался и упал лицом вниз. Плечи его тряслись. Мордред рыдал. Подбежала служанка.

— Он бредит? — спросила она шепотом. — Я могу помочь связать его.

— Нет необходимости, — ответила я. Честно говоря, никак не ожидала, что под его ненавистью и всеми многочисленными масками Мордред может кого-то любить. Но я не ошиблась, именно любовь и боль были в его взгляде, когда он услышал от меня последние слова Гавейна. Мордред с трудом повернулся, посмотрел на меня, силясь что-то сказать, но изо рта у него хлынула кровь. Видно, его попытка встать разбередила рану. Он сильно вздрогнул, закашлялся и замер. Я посидела еще некоторое время, а потом коснулась шеи под челюстью. Сердце не билось. Сын Артура, его единственный сын, умер. Я отняла руку и посмотрел на служанку.

— Это был Мордред ап Лот, предводитель наших врагов, — пояснила я ей. — Можете вынести его и положить снаружи у южной стены. Здесь мало места. Оно нужнее живым.

Глаза девушки расширились, она закивала, глядя на труп, тихий и окровавленный. Свет факела бросал блики на его светлые волосы. Я посмотрела на свои руки — они были в крови. Это кровь Мордреда или чья-то еще? Не знаю. А мне нужно продолжать мой список, а еще нужно найти свежих лошадей.

Около полуночи меня нашел Куалл, управитель Сандде. К тому времени мы уже с ног сбились, подыскивая место для всё новых раненых. Их нужно было где-то устроить, и обогреть, накормить и напоить. Подводы у нас кончились. Если на поле боя еще оставались раненые, они все равно умрут до утра. Замерзнут. Стало уже известно, что Мэлгун Гвинедский ушел со своим отрядом и остатками ополчения, остальных врагов рассеял Артур. Но от него по-прежнему не было никаких известий.

— Благородная леди, — сказал Куалл, пока я пыталась выяснить, как зовут очередного пострадавшего, — лорд Сандде вернулся. Он умоляет вас прийти и поговорить с ним.

— Сандде? — спросила я, распрямляя ноющую спину и откидывая назад волосы. — Что с моим мужем?

— Я не знаю. — Управляющий покачал головой:

Я закрыла книгу, в которой вела список, и последовала за Куаллом вверх по холму. Я очень устала, и внутри, и снаружи. Все представлялось далеким и неважным, и я в том числе.

Все покои Сандде занимали раненые, и лорд Инис Витрин спал в Зале со своими людьми. Когда я намеревалась войти в Зал, Куалл, соблюдая совершенно неуместные сейчас приличия, попросил меня подождать, отправился в Зал и вернулся с хозяином.

Сандде снял кольчугу. На нем оставался рваный и окровавленный плащ поверх туники. Сапоги он тоже снял, и теперь переминался с ноги на ногу, поскольку пол в Зале был холодный. На лице хозяина Инис Витрин застыло такое же ошеломленное выражение, которое я видела сегодня бесчисленное число раз у всех, возвращавшихся в крепость. Лорд Сандде попытался улыбнуться и взять меня за руку. Не удалось ни то, ни другое. У него просто не осталось сил. За стенами Зала шел снег, крупные мокрые снежинки таяли в соломе, пробивались сквозь щели и шипели, попадая на факела.

— Лорд Сандде, я очень рада, что вы целы и невредимы.

— Все было, как вы сказали, миледи. Ни одно копье… о Господи, как же я рад вас видеть! — в каком-то отчаянном порыве обнял меня и прижался, как ребенок к матери, когда ему больно и требуется утешение. Некоторое время мы так и постояли.

— Сколько вернулось с вами? — спросила я наконец. — Мне нужно знать, сколько места еще понадобится.

Он отошел на шаг и кивнул.

— Да, я пытался… Мы с Куаллом пытались составить список тех, кто с нами пришел. Там ведь много людей Императора… ну, то есть те, кто способен сражаться. Мэлгун отступает на север. Вот только мы не знаем, где Мордред.

— Лежит возле южной стены вашей конюшни. Мертвый. Его привезли вместе с нашими ранеными, — успокоила я его.

Он недоверчиво посмотрел на меня, затем нерешительно улыбнулся.

— Значит, мы победили?

Я прикрыла глаза, пытаясь сдержать животный крик, рвущийся из самой глубины моего существа. Хотелось плакать, нет, оплакивать, рыдать навзрыд, пока хватит слез и голоса.

— Если кто-то вообще победил, так это мы, — просто сказала я. — Но, благородный лорд...

— Ах да! Император.

Я открыла глаза. Было очень тихо и прохладно, особенно после жары и безумия больничных комнат. На левой щеке Сандде запеклась кровь. Громко капала где-то вода.

— Что с моим мужем? Он мертв?

— Я не знаю, миледи. — Он помолчал, словно собираясь с духом. — Сегодня под ним убили трех лошадей, но сам он выжил. Я видел его ближе к концу сражения. Император хотел собрать оставшуюся конницу. Он скакал взад и вперед и кричал. Но он так охрип, что никто его не понимал. Но все-таки мы построились и пошли в атаку. Это была последняя атака. После нее Мэлгун начал отступление. Около мили мы преследовали их, но потом я отозвал людей, потому что быстро темнело, пошел снег, и все так устали, что попадись нам любой бандит или грабитель, мы бы не смогли защититься. А потом я понял, что никто не знает, где Император. Я собрал людей и приказал трубить в рога, чтобы подать знак тем, кто отстал. На звук пришли многие воины. Но об императоре вестей все равно не было. Я с несколькими людьми пошел искать. Многие видели его в начале атаки, но потом не видел никто. Возможно, он ранен. Возможно, он со своими людьми преследует Мэлгуна. Утром мы возобновим поиски.

— Хорошо. Лорд Сандде, у вас есть лошади, чтобы запрячь в подводы? На поле боя осталось много раненых. До утра они умрут. И если мой муж там…

— Лошади есть, но они не смогут сделать больше ни шагу, — вмешался Куалл. — Ни одна из них не сможет скакать, даже чтобы спасти свою жизнь. Но сколько-то, наверное, найдется. Я распоряжусь, чтобы их отправили за ранеными.

— Не отчаивайтесь, благородная леди, — попытался успокоить меня Сандде. — Он может быть жив.

— Может, — тупо согласилась я.

После долгого молчания Куалл сказал:

— Не хватает места. Миледи, кого из раненых можно переместить?

Я закусила губу. Мне даже казалось, что я думаю. Но по выражению лица Сандде я поняла, что плачу. Я вытерла лицо, не заботясь о том, что руки в крови.

— Идемте. Я покажу, кого можно перенести. Только распорядитесь сначала о лошадях.

* * *

Учет выживших и раненых продолжался всю ночь. Когда на следующее утро над заснеженной землей взошло розовое солнце, мертвые лежали высокими штабелями у стены. Некоторые лошади к этому времени успели отдохнуть; их запрягли в окровавленные телеги и отправили обратно, чтобы забрать оставшиеся тела.

Разведчики сообщили, что Мэлгун разбил лагерь в нескольких милях к северу и занят похоронами своих мертвецов. Их тоже было много. Мы отправили к нему гонца с предложением перемирия для захоронения мертвых, и он сразу согласился. Другой гонец отбыл в Камланн с поручением оповестить людей Мордреда, оставшихся охранять крепость, о том, что они могут беспрепятственно присоединиться к Мэлгуну и отправиться с ним в Гвинед, если сдадут Камланн без боя. Разумеется, им сообщили, что Мордред мертв. Они в ответ просили дать им возможность отправиться с Мэлгуном. Мешать им никто не стал.

Начали возвращаться тяжело груженые подводы. Кроме мертвецов, они вели за собой множество ошалевших боевых лошадей. Кто-то подсуетился: на лошадях не осталось богатой сбруи, а на трупах — золотых украшений. Кто это сделал — ночные грабители, или те, кто перевозил убитых — так и осталось неизвестным. И люди, и лошади перестали восприниматься как что-то значительное, теперь, сломленные и лишенные первейших задач, они стали просто строчками в моих записях: кого, сколько, куда. Я приказала раскладывать трупы длинными рядами у стены, чтобы родичи могли забрать своих, а сама искала одно определенное тело, но его не было.

— Возможно, он провел ночь в каком-нибудь убежище? — высказал предположение Сандде. Я устало кивнула и продолжала заполнять ведомость.

Имена. Некоторые из их носителей относились к последователям Медро, предатели из Братства, которых я знала, которых мы не смогли убедить: Иддауг, Констанс, Кадарн и многие другие. Были воины с Севера; они пришли с Уриеном из Регеда или Эргириадом из Эбраука. Они уже не вернутся домой. Были люди Констанция, которые погибли, оставив королевство без короля и в руинах. Основное внимание я уделяла членам Братства. Их было много, слишком много. Им пришлось принять на себя основную тяжесть сражения. Силидд и Синддилиг; Гвир и Гвитир ап Грейдол; Герейнт ап Эрбин, опытный наездник с терпеливой улыбкой; Горонви, которого называли «Сильным», он незаметно скончался ночью от раны. На дальнем конце поля нашли Кея, храброго, верного, задиристого Кея. Это благодаря ему Мэлгун не смог прорваться через строй пехоты. Он и в смерти оставался большим и устрашающим, на лице застыло выражение гнева, а его рыжие волосы густо покрывала кровь. Из Братства, которое шесть лет назад включало в себя семьсот лучших воинов Запада, в живых осталось едва ли пятьдесят.

Погибло много ополченцев, но сколько именно, даже я не могла сказать. После битвы многие, должно быть, вернулись в свои хозяйства, не дождавшись учета. Собрали своих мертвецов, и разошлись. И я не могла сказать, ни сколько их было, ни сколько погибло, ни сколько осталось. Только одно имя осталось вырезанным в моем сердце, как изображение на печати: Рис ап Сион. Его тоже нашли мертвым среди других на повороте дороги. Он пал во время первой атаки, тело сложили вместе с другими; Эйвлин удалось отыскать его только на следующий день. Весь Инис Витрин насквозь пропах смертью; еда, вода, воздух казались тяжелыми и неприятными.

Днем Мэлгун прислал предложение продлить перемирие до весны и на время вернуться в свои королевства. Мы согласились. Гарнизон в Камланне пообещал покинуть крепость на следующий день и отправиться на север вместе с Мэлгуном.

— Хорошо, — с облегчением вздохнул Сандде. — В Камланне свободнее. А тут повернуться негде. Если так и дальше будет, жди лихорадки.

Артура все не было, не было ни единой весточки о нем.

На следующий день Мэлгун ушел на север. Сандде разослал людей во все города Думнонии, объявить о победе, о том, что возвращается мирная жизнь, начинают действовать рынки. Я сначала хотела объявить награду тому, кто знает что-нибудь об Артуре, но вовремя сообразила, что неразумно сообщать всей Британии о пропаже Верховного Короля. Впереди новые мятежи, а то и Мэлгун может передумать, вернуться, а оказать ему сопротивление просто некому.

Сандде отправил людей в Камланн, там и места было больше, и с припасами все в порядке. В первый день отправились здоровые, потом — раненые. Я осталась в Инис Витрин с тяжело ранеными. Их пока нельзя перевозить. Сандде оставил на меня Инис Витрин, а сам отправился в Камланн.

Я ждала. С ополчением проблем не возникло. Они вовсе не стремились в крепость. После перемирия многие вернулись по домам. Сион ап Рис и сородичи ушли через пять дней. Они бы и раньше ушли, но ждали, пока вернется один из них. Его отправляли домой за телегой с волами. Один из них оказался ранен, он не мог ни идти, ни ехать верхом. Риса решили похоронить на землях клана. Я смущенно преподнесла им кое-какие подарки. Уж как они к ним отнеслись — как к плате за мое у них пребывание, или как к вире за кровь родича — не знаю. Но в любом случае в хозяйстве все пригодится. В то утро я вышла к воротам крепости проводить их.

Эйвлин уходила с ними. В моем доме оставалась одна служанка. Она почти не разговаривала, только плакала, когда думала, что никто не видит. Ее муж погиб. Переносила она свою потерю стоически.

— Жаль, что так вышло, — сказала я им на прощание.

Сион ап Рис пожал плечами, глядя на завернутое в саван тело старшего сына.

— Когда идешь на войну, знаешь, что можешь погибнуть, миледи. Мы все знали. Будем думать, что рисковали не напрасно. — Он взял волов за рога и развернул к воротам. — Рис верил в вашу Империю больше, чем кто-либо из нас, он большую часть жизни ей отдал. Может, и к лучшему, что он не видит, чем это все кончилось. А так… Все когда-нибудь умирают.

— Нет, не к лучшему! — неожиданно вскричала Эйвлин. — Да как вы можете говорить такие вещи! Что тут хорошего, когда человек оставляет троих детей, а они думают, что он самый лучший, лучше даже Императора, и вот он скоро вернется с подарками, а его все нет и нет. Что тут хорошего, когда такой мужчина, как мой муж… эх, да что говорить!

Сион на мгновение прикрыл лицо, затем поднял руку и провел по волосам точно таким же жестом, каким делал это Рис.

— У детей клан есть, дочь. И у них есть мать. А они есть у нее.

— Вы правы, отец, — смиренно сказала Эйвлин, все еще глядя на завернутое тело в телеге. Потом она посмотрела на меня, и наверное, какая-то мысль заставила ее броситься ко мне и обнять меня. Что-то в моем сердце надломилось, и я истово обняла ее в ответ, пытаясь сдержать слезы, рвущиеся из глаз. Куда-то пропала императрица, управляющая крепостью, остались только две женщины, потерявшие своих любимых мужчин. Эйвлин отстранилась.

— Извините, миледи. Мне надо детей посмотреть, — проговорила она. — Я бы осталась. Меня ведь не обманешь: это другие могут думать, что вам вообще ничего не надо, что вы ничего не чувствуете, и ни в чем не нуждаетесь, а я-то знаю. Да благословит вас Бог, миледи.

— И ты будь благословенна, сестра, и твои дети, — ответила я.

Эйвлин кивнула, закусила губу и забралась на телегу, устроившись рядом с тестем. Сион прикрикнул на волов, и телега медленно покатилась вниз, и скоро затерялась среди холмов Думнонии. Больше я их не видела.

И все-таки я ждала.

Недели через полторы Сандде прислал кое-какие припасы из Камланна. Я не удивилась. Мы так и договаривались. А вот посыльный меня удивил. Им оказался Талиесин, главный бард Артура, говорили, что он и боец отменный, когда надо. Мы не виделись с ним давно, я обрадовалась и пригласила в дом. Он вручил мне список привезенного, а я налила ему меду.

— Очень рада тебя видеть, — сказала я, подавая мед. — Прекрасно, что ты жив. И как тебе это удалось при Мордреде?

— Никак. — Он покачал головой. — Просто я был далеко. Далеко от Камланна.

Больше он ничего не стал объяснять, как, впрочем, и всегда. Загадочным человеком был Талиесин. О нем мало кто знал, а ему, наверное, нравилось нагонять таинственность. Гавейн был твердо убежден, что Талиесин пришел из Потустороннего мира и остается на Земле только по какой-то своей неизвестной надобности. Правда, о самом Гавейне тоже так думали.

— И где же это «далеко» находится? — в шутку спросила я, уверенная, что ответа не получу.

Талиесин улыбнулся, но принял мой несерьезный тон.

— Артур послал меня на север, к Уриену, королю Регеда, еще перед тем, как уехать в Галлию. Мне надо было как-то примирить Уриена с мыслью, что половина его воинов отправляется с Верховным Королем. Война между Регедом и Эбрауком началась как раз при мне, поэтому я остался на Севере, пока не услышал, что Артур вернулся. В Камланн я прибыл всего два дня назад.

— Так ты был на Севере? Недавно? И что там делается?

— Все, как обычно, — он пожал плечами. — Регед совершает набеги на Эбраук, а Эбраук совершает набеги на Регед, и при этом кричит, что больше не подчиняется Императору. Однако никаких крупных сражений не было, и вряд ли они будут в ближайшее время. Если Артура нет, значит, нет и императора, против чего же тогда протестовать Эбрауку? Скорее, они объявят перемирие. На время.

— Если Артура нет… — потрясенно повторила я. Впервые кто-то при мне произнес эти слова. — И что же ты теперь намерен делать?

Он смотрел на стол и пальцем выводил на полированной поверхности какие-то сложные узоры.

— Да то же, что и всегда делал, миледи. Песни сочинять. Петь. Я могу играть при дворе любого короля Британии, даже у Мэлгуна. Меня везде примут.

— Песни о падении Империи? — не удержавшись, спросила я.

Он поднял взгляд к потолку. Серые глаза, такие же, как у Артура или Мордреда, только светлее. В полутьме комнаты они показались мне посеребренными.

— Да. Песни о падении Империи, и песни об императоре. Больше не будет императоров на Западе. Никто не может сейчас претендовать на титул. Ни у кого нет для этого достаточно сил. Многие хотят песен об Императоре Артуре и его Братстве. — Он снова уставился на стол, тихонько напевая какую-то незнакомую мелодию. Внутри меня медленно поднималась волна гнева и горечи. — Слава никогда не померкнет, миледи, потому что у нее не будет наследников. И мои песни запомнятся. Даже в далеком будущем. Благодаря им выживет что-то такое, что будет хранить частицу вас, ваших дел, ваших мечтаний. Потомки будут знать, за что вы боролись.

— Ты думаешь, мы боролись за песни?

На этот раз он удивился. А меня охватил гнев, слепая дикая ярость заставила вскочить. Я неудачно взмахнула рукой и сшибла на пол кувшин с медом. Он разбился. Из соседней комнаты выскочила служанка, но я замахала на нее руками.

— Так ты думаешь, что песни кормят голодных, песни вершат правосудие, песни хранят мир между королевствами и восстанавливают руины Римской империи? А почему бы тебе не спеть саксам? О, им понравятся новые мелодии и слова на чужом языке! Песни! Тоже мне, нашел лекарство! Слава — не утешение. Она пропала. Неужто ты не понимаешь? Все пропало. Свет ушел, и Тьма накрывает Британию. Ничего не осталось от того, о чем мы когда-то мечтали и за что страдали.

А ты говоришь: песни! Да будь они величайшими из всех, когда-то сложенных, думаешь, они способны побудить людей поверить в идеал, заставить людей трудится для его достижения? И что у нас есть для песен? Император грешит со своей собственной сестрой, и порождает собственную гибель в лице коварного, злого сына. Императрица выбирает самый критический момент, чтобы сбежать с лучшим другом императора! Какая красивая история! Какая тема для песен! Мало того, что все потеряно, важнее то, что мы сами, по собственной глупости и слабости позволили разделить страну, разбить ее на части, как этот дурацкий кувшин! — Я ткнула пальцем себе под ноги. — Из него все вылилось, исчезло, как дым на ветру. От Империи ничего не осталось, и ничего не осталось от того, что мы строили, ничего, что могло бы оправдать нашу вину. Только мы сами, наши ошибки и стыд, да несколько лживых песен! Вот и все! — Наверное, я действительно сорвалась. Голос звучал резко и визгливо, когда я выпалила все это Талиесину. А он сидел молча, невозмутимо, и смотрел на меня.

Меня начало трясти, и я попыталась закрыть лицо. Снова вбежала служанка, взяла меня за руку, принялась успокаивать.

— Миледи, присядьте! — Она повернулась в Талиесину. — Миледи переутомилась. Она так много работает. — И опять ко мне: — Я принесу воды, благородная леди, и мед еще принесу. Не расстраивайтесь, ваш муж вернется.

Я хрипло рассмеялась и села на постель.

— Мой муж мертв.

— Ах, благородная леди, они же так и не нашли тело; может, и не мертв вовсе.

— Он погиб во время кавалерийской атаки, — мрачно проговорила я, наконец признав то, что и так было понятно. — Я не узнала его тело среди убитых, потому что оно было изуродовано до неузнаваемости. Артур мертв, но даже мертвого я не могу ни увидеть его, ни похоронить. Господи, почему я тоже не умерла?

— Нельзя так говорить! — воскликнула девушка. — Возьмите, вот вода.

Я взяла чашу, отпила немного. Посмотрела на потрясенное, несчастное лицо девушки. Гнев покидал меня.

— Не волнуйся, — сказала я служанке. — Просто я устала.

Девушка нерешительно улыбнулась и ушла за медом.

— Сожалею, благородная леди, — промолвил Талиесин. — Я не хотел вас обидеть.

Я прижала ладони к глазам. Рыдания, еще недавно рвавшиеся наружу, снова удалось загнать внутрь.

— Прости и ты меня, Талиесин. Слишком много смертей случилось в последнее время. Служанка права, я просто устала. Ты же хотел меня утешить.

Талиесин встал, взял мою руку, поцеловал и приложил к своему лбу.

— Вы слишком много пережили, благородная леди.

— Все пережили слишком много. — Я вытерла глаза. Служанка вернулась с медом и дала мне немного. Он был свежим из кладовой, очень холодным, и у меня заболело горло. — Спасибо, — поблагодарила я девушку, пытаясь унять дрожь. Затем я подумала о другом и добавила: — Ты не могла бы принести мне чернил и пергамент? — Она кивнула и умчалась, а я снова повернулась к Талиесину.

— Ты говоришь, что можешь пойти ко двору любого короля, и тебе будут рады. — Наверное, это и в самом деле так. Ни один британский король не причинит вреда барду. Закон и обычаи не допустят. Талиесин знаменит. А ты не хочешь посмотреть, как дела в Малой Британии?

Он осторожно кивнул.

— Вы хотите, чтобы я отнес письмо лорду Бедиверу.

— Два письма. Одно мне продиктовал лорд Гавейн пред смертью, а второе я сама напишу. Только расскажу Бедиверу о сражении и скажу, что Артур мертв, а я отправляюсь в монастырь. Ты можешь прочитать, если хочешь. Твоей чести это не заденет.

— В монастырь?

— А что еще делать благородной вдове? Иногда они снова выходят замуж. Но я не собираюсь..

— Лорд Сандде…

— Помилуй Бог! Я ему в матери гожусь.

— Да он вам в мужья и не собирается. Будет при вас регентом. Он очень вами восхищался. И собирался провозгласить вас в Камланне императрицей.

— Так я и года не протяну. У меня нет отряда, чтобы отстаивать такое звание. А британские короли не позволят неверной жене узурпатора претендовать на трон. Да ты же сам сказал, что императоров больше не будет. Императоров чего? Империи больше нет. — Мне казалось, что нет смысла убеждать кого-то в чем-то, и так все ясно. — А если я стану делать вид, что действительно обладаю властью, когда на самом деле никакой власти у меня нет, это только породит новые союзы и контрсоюзы, и страна еще больше раздробится. Нет. Пусть Сандде станет королем Думнонии, хотя его вряд ли признают за короля. Я пойду на север, там много монастырей. — Я встала и подняла один из осколков кувшина. — В детстве я знала девушку, сейчас она настоятельница монастыря недалеко от Каэр-Лугуалида. Там мне будут рады, особенно если написать ей заранее. Сейчас на севере перемирие, вот весной и поеду. А Сандде даст мне провожатых.

Талиесин поклонился, а когда он снова выпрямился, я, к своему удивлению, увидела слезу у него на глазах. Никогда не видела, чтобы он плакал!

— Благородная леди, — произнес он каким-то новым, незнакомым голосом, — я доставлю ваши письма. — Он снова поклонился и вышел из комнаты, но в дверном проеме остановился и посмотрел на меня. — Много лет назад мне было видение. Я знал, что эта Империя падет. Я смотрел и ждал, а в сердце уже складывал слова для песни об этом. Я не думал, что увидеть это воочию будет так горько. Да, мои песни кажутся не более чем ветром в камышах, словами, лишенными жизни. Мне платят за… — Он неожиданно замолчал, лицо его изменилось, — …за попытку ни о чем не заботиться. Пошлите за мной, леди, когда закончите с письмами. — Он еще раз поклонился и вышел.

Я подобрала с пола еще несколько осколков злосчастного кувшина и взвесила их в руке. Они были липкими, и вся комната пропиталась сладким медовым ароматом. Мысленно я уже составила письмо Бедиверу, так что перенести это на пергамент много времени не займет. Да, конечно, надо его известить, но сердце молчало, а письмо представлялось исполнением еще одной обязанности. Просто галочка в очередном списке дел.

Я бросила осколки, вытерла руки и стала ждать служанку с чернилами и пергаментом.

Эпилог

Прошло уже несколько недель с тех пор, как я закончила этот рассказ о прошлом, отложила перо и задумалась, что делать дальше. Я и начала-то потому, что однажды вдруг обнаружила, что в прошлом для меня остались только три момента, которые я помню отчетливо: час, когда вода стекала с соломенной крыши и попадала на факелы, заставляя их трещать и брызгать огнем; минута, когда Сандде сказал мне, что Артур пропал; и никак не уходящее из памяти лицо Бедивера, спокойное лицо человека с темными глазами, когда он попрощался со мной; и еще Гавейн, умирающий у меня на руках в Инис Витрин. Все эти воспоминания оставались такими яркими, отзывались такой болью в сердце и горечью, что я испугалась.

Я состарилась. В монастыре нет зеркал, но иногда я вижу свое отражение в чаше с вином или в плошке с водой, и с трудом могу поверить, что я — та самая Гвинвифар, которую любили Артур и Бедивер. Отражение показывает мне лицо старухи, морщинистое, не очень чистое. Горе, выпавшее на мою долю, невозможно искоренить, невозможно забыть. Я много плакала, но ведь и смеялась тоже. Слава Богу, мне приходилось смеяться в жизни. Но горя было больше. Мои волосы поседели, их становится все меньше. Мои суставы окостенели, кости ноют, часто болит сердце, и я понимаю: виной тому утраты. Только глаза еще сохраняют прежний блеск, карие глаза, спокойно смотрят на мир. Ужасно жить на развалинах всего, что любила больше всего на свете, но еще хуже выжить в этой разрухе и состариться, забыв о многом.

Сейчас я — настоятельница этого северного монастыря, отвечающая за благополучие почти сотни человек, и меня — вот же удивительно, — опять уважают. Местные жители приходят ко мне со своими проблемами, сестры переписывают книги и присматривают за детьми-сиротами, жизнь продолжается. Бедивер, как я слышала, стал монахом после того, как узнал о смерти Артура. Когда Артур снял осаду Кар-Аэса, чтобы вернутся и спасти Британию, Максен объявил о победе и сгоряча предложил Бедиверу титул военачальника, земли и много еще чего. Бедивер отказался. А старый военачальник все равно остался недоволен. Да и Максен вряд ли так уж хотел держать под боком человека, благодаря которому остался жив. Он легко согласился отпустить Бедивера, когда тот получил от меня письмо. Несколько лет назад странствующий священник поведал мне, что Бедивер прославился на всю Британию своим аскетизмом — бичеванием и постом, преклонением колен в ледяных ручьях перед рассветом, чтением псалмов и еще многим другим. Бретонские монахи считают его чуть ли не святым. Я знаю, что сам он в это не верит. Знает, что не сможет убедить Бога простить его, и поэтому мучает себя сам. Едва ли он сумеет наказать собственное тело настолько, чтобы заслужить прощение. Впрочем, возможно, Бог милостивее Бедивера. Всякое бывает.

Сандде стал королем Думнонии и правил из новой столицы, Камланна, до тех пор, пока несколько лет спустя не погиб в одной из новых войн против саксов. Сейчас много войн, небольших, и никто не знает, когда это кончится. Теперь из Малой Британии корабли приходят все реже, мы почти ничего не знаем о том, что происходит в отдаленных частях Империи. Рим представляется каким-то далеким и загадочным, как Константинополь в дни моей юности. Люди живут настоящим и боятся завтрашнего дня, потому что в мире темнеет.

Не так давно через это аббатство проходил бард и спел новую песню о смерти короля Думнонии, и с тех пор эта песня не утихает в моей голове. Говорят, ее написала сестра покойного.

Зал Синддилана сегодня темный,

Здесь нет огня и ложа для сна:

Я буду молчать, но сначала поплачу.

Зал Синддилана сегодня темный,

Ни огня, ни свечей:

Но, Боже, как не сойти с ума?

Зал Синддилана сегодня темный,

А тот, кто владел им, теперь ушел:

Жестокая смерть, зачем не взяла меня с ним?

С холма Горвинниона я смотрел

На прекрасное летнее королевство.

Там очень долго длился день,

Но память обо мне проживет еще дольше.

Я многое помню, но все мои воспоминания умрут вместе со мной, и скоро никто из живущих не вспомнит нашу Империю. Что же тогда остается после всей пролитой крови, после всех печалей?

Иногда мне кажется, что не останется ничего. Я долго думала, что все кончилось тогда, когда пришел конец Камланну, с тех пор горечь все накапливалась во мне, пока я не испугалась. Старый человек должен думать о том, что скоро предстанет перед Господом, ему придется отвечать за свои поступки, а как он будет это делать, переполненный безотчетной горечью? Я начала уговаривать себя, что прошлое надо бы забыть.

Но я не могла. Чем больше я вспоминала, тем меньше мне хотелось забыть. Я не могла отказаться от памяти о Камланне ранним утром, о солнце, сияющем на снегу на крыше пиршественного Зала, о дыме утренних костров; о пирах в большом полутемном здании, о блеске золота на браслетах воинов, о звуках арфы. Какими бы горькими не были воспоминания, в Камланне рождалась наша мечта, и мы хотели, чтобы она стала мечтой всех людей. «О Рассвет, о вечный огонь, о Солнце Справедливости, приди, освети тех, кто восседает во тьме и тени Смерти». Мы попробовали на Земле вино Нового Иерусалима, вечное вино. Мы потеряли Камланн. Это горькая потеря; ведь для нас он был целым миром. Но он был! Несколько лет он все же был, и его стены казались нерушимыми. Нет, я не хочу его забывать: улыбку и ясные глаза Артура, тепло взгляда Бедивера, дружбу, любовь и поразительную красоту мира, который мы создавали своими руками.

Я отвлеклась и заговорила как игуменья. Ну, так я и есть игуменья, чего же удивляться легкой высокопарности моей речи? Мы потерпели поражение в Камланне; не осталось ничего из того, что мы пытались построить, ничего, кроме наших стремлений. Но радость построения нового мира, хотя бы даже недолгая — как я могу забыть ее, как я могу сожалеть о нашей попытке? Ведь это только мы потерпели неудачу, мы, не Бог. Возможно, это еще не конец.

В прошлом году на острове к северу от нас основали новый монастырь. Ирландцы основали. Вроде бы, в этом нет ничего примечательного. Глава нового поселения послал нескольких монахов к нам за книгами, а вот это уже очень хорошо. В наше время никому не придет в голову отправляться куда-то далеко за какими-то книгами. Я даже начала бояться, как бы умение читать не умерло, и тогда мир решит, что нет ничего, кроме настоящего. Но этот ирландский аббат по-настоящему любит книги; он и в Британию приехал, чтобы она ненароком не потерялась в безверии. Его монахи обращают саксов! Они уже обратили их короля, их влияние ширится, как огонь в траве. Мы с Артуром тоже мечтали, чтобы саксы обратились в христианство, вошли в состав Империи, но Британская церковь посчитала эту задачу преждевременной, и не позволяла нам расходовать средства на ее решение.

Казалось бы, что может горстка монахов на маленьком острове под названием Иона? Они ведь даже не римляне, им не понять, чего добивался Рим, создавая Империю. Тем не менее, они так же настроены изменить мир, как и я, когда ехала на юг, в Камланн, много лет назад. А вдруг ирландцы преуспеют там, где мы с Артуром потерпели неудачу? Британия в тоске, везде ощущается затаенное желание, ожидание, что вот сейчас кто-то возьмет страну в руки и переделает ее наново, как и предсказывал Талиесин: Британия не забыла нашу Империю, она слушает песни о славном короле Артуре. Он ушел, и там, где он был, осталась в мире большая дыра. Даже его бывшие враги чувствуют ее. Недавно я слышала рассказ о том, что Артур не умер, а спит где-то волшебным сном, но однажды проснется и вернется к нам. Поначалу я вознегодовала: зачем эти обманчивые надежды? Но потом подумала, что пока в этой стране живет надежда на лучший, справедливый мир, и эта надежда сильнее, чем ожидание весны посреди зимних теней, наша неудача — ничто, она не может остановить ход времен, не может остановить приход солнечных весенних дней. Может, и впрямь найдется кто-то, способный предложить людям Свет? Всё лучше, чем пребывать во тьме, в зимней тени смерти. Если… Монахи с острова Иона очень хотят.

Неужели я была неправа, держась за память о Риме? Возможно, молния ударит вовсе не с Востока, со стороны старой Империи, а с Запада, с другого конца света. Кто знает? Смею ли я поверить в то, что жизнь действительно продолжается, довериться Богу и человеческим желаниям и умереть с этой надеждой?

Сегодня пасхальное воскресенье. Пока я пишу, за окном шумят птицы, и солнце заливает пергамент золотым светом, превращая его в те замысловатые узоры, которыми ирландцы любят украшать списки Евангелия. Снаружи цветут яблони и боярышник, а лес покрыт сплошным ковром примул и заячьих колокольчиков. Странно, как Земля обновляется, как змея, сбрасывающая жесткую и пыльную от времени кожу и подставляя солнцу новые узоры молодых покровов.

Это еще не конец. Конца не будет. Дерево, ободранное зимней бурей, стоит в уборе из новых листьев, и каким-то особым чудом, каким-то нежданным волшебством жизнь возвращается.