© Перевод с английского В. И. Грушецкий. 2021.

© Перевод с английского В. И. Грушецкий. 2021.

Глава первая

Думнония — самое цивилизованное королевство Британии, но на северо-востоке в январе оно выглядит не лучше дебрей Каледонии. Поля укрыты снегом, и только сухие верхушки бурьяна торчат над сугробами, а выцветшее небо, кажется, давит на плечи. Сначала идут наши поля, за рекой под названием Фромм стоит лес. Черные ветки и белый снег, перемешавшись, выглядят как свинцово-серое облако на горизонте, и так миля за милей — только тишина да изредка волчий вой. Летом в лес никто не ходит; у всех полно работы: надо за полями ухаживать, возить продукты на рынок, волы тянут плуги, лошади — телеги. А вот зимой — другое дело. Жизнь словно замирает, приходит время страшных историй о привидениях, над которыми летом человек разве что посмеется, а теперь… теперь всякое бывает в этом безоглядном заснеженном пространстве, где человек кажется таким маленьким и затерянным в этом океане холода.

Мы с моим двоюродным братом Горонви не любили январский лес. Но дрова кончились, делать нечего. Значит, надо запрягать волов в телегу и отправляться за реку, рубить дрова; и работа эта на полдня. Зато навалили телегу с верхом. Переправились обратно на свой берег и остановились напоить волов. Горонви вертел в руках кнут и нетерпеливо поглядывал на спины неторопливых животных, хотя спешить нам было совершенно некуда.

Я смотрел на реку. Вода была темной, зимней. Послеполуденное негреющее солнце мягко освещало заснеженные берега. Единственным звуком в мире остался шелест воды и хлюпанье волов. До дома, до теплого коровника, до очага и людских голосов около трех миль. Стоило подумать о доме, и меня тут же потянуло добраться туда как можно скорее. Но я смирил желание и позволил глазам медленно скользить по реке и деревьям на том берегу. Поэтому я и увидел всадника раньше, чем он заметил меня. Сначала я уловил яркий цветной проблеск меж ветвей, а потом уже из-под свода леса на берег выехал воин.

Человек кутался в красный плащ, поводья держал одной рукой, и я сразу приметил на ней золотой браслет, а потом уже дорогую золотую застежку плаща, край щита, перекинутого за спину, и дротики, притороченные к седлу. Конечно, в первую очередь мое внимание привлекло оружие, но потом я увидел и коня. О! Что это был за конь! Огромный, белый-белый, а сбруя так и сияет! Всадник остановился на берегу, и мне показалось, что я вижу героя из песни или видение, как бывает во сне. Но тут всадник заметил нас. Я мгновенно пришел в себя и схватил кузена за руку.

— Горонви!

— Чего? — он оторвался от рассматривания волов, проследил за моим взглядом и замер.

Всадник повернул коня и направился к нам по противоположному берегу. Жеребец шагал осторожно, легкой кошачьей походкой.

— Э-э-э-э! — Горонви ткнул волов кнутом и выпрыгнул из телеги. Звери зафыркали и попятились, шумно выдыхая пар.

— Как думаешь, сможем мы его обогнать? — спросил я.

Горонви пытался удержать наши дрова на телеге. От толчков они грозили попадать на землю.

— Ты что? — возмутился он. — Волы против такого коня?

— Ну, он же еще на том берегу!

— Вот мы всё смеялись над сказками о народе холмов! — Голос Горонви сел. В нем отчетливо слышался страх. — Я смеялся. Дома. Иисус сладчайший, смилуйся над нами!

— Да ладно тебе! Наверное, это простой путник. Лишь бы не бандит. Ну, спросит дорогу. А даже если и бандит, нас же двое. Чего нам бояться? Кроме смерти… — неожиданно для себя добавил я.

— Ну, знаешь, хватит и этого! — Волы, наконец, отошли от воды и выбрались на тропу. Горонви запрыгнул обратно в телегу. — Кому придет в голову отправляться в дорогу зимой? Да и дорог-то здесь никаких нет.

Меж тем всадник достиг брода и послал коня вперед. Ручей у нас не глубокий, вода не поднималась выше колен животного, но благородному зверю явно не нравилось то, что она такая холодная. Горонви зашипел сквозь зубы. Раз всадник переходит реку, значит, это не дух. А даже если и дух, убежать-то мы все равно не сможем.

В тот момент, когда они с конем выбрались на наш берег, солнце опустилось за лес и нас накрыли перепутанные тени деревьев. Свет померк, и я с разочарованием увидел на груди коня длинную грубую рану. Да и сам конь был покрыт грязью до плеч. Одежда всадника тоже не впечатляла: некогда роскошный красный плащ изодран и грязен, рука на поводьях покраснела от холода. Черные волосы и борода всадника пребывали в полном беспорядке, и еще… похоже, он долго не мылся. Может, давно блуждает в чаще…

Я встретился с незнакомцем взглядом и чуть не ахнул. Глаза цветом напоминали темное море в полночь, и что-то в них таилось такое, отчего короткие волоски у меня на шее встали дыбом. Я перекрестился, гадая, прав ли Горонви. Мой отец всегда говорил, что сказки о жителях холмов — вранье, но мне никогда не приходилось видеть на человеческом лице такого выражения.

Всадник улыбнулся, заметив мой жест, и слегка наклонился с коня, явно намереваясь заговорить с нами. Из ножен он медленно извлек меч и положил себе на колени, чтобы мы могли как следует разглядеть оружие. Надо сказать, прекрасный у него меч!

— Приветствую вас, — хриплым шепотом сказал всадник. — В какие края меня занесло?

Рука Горонви, сжимавшая кнут, расслабилась. Он тоже перекрестился, прежде чем ответить:

— Вы в Думнонии, высокий лорд. Рядом с Мор Хафреном. А вы что, дорогу потеряли? — По голосу было понятно, что больше всего на свете Горонви хочет подсказать всаднику дорогу, чтобы тот убрался поскорее и подальше.

Незнакомец ничего не ответил на вопрос, только посмотрел на поля за нами.

— Думнония... — задумчиво произнес он. — А что это за река?

— Фромм. В двух милях отсюда сливается с Мор Хафреном. Господин, примерно в двенадцати милях к востоку отсюда есть римская дорога...

— Я не знаю здешних земель. Далеко до жилья?

— Нет, совсем недалеко. — Горонви сделал паузу. — Баддон почти рядом. А там, между прочим, сильный лорд с большим отрядом…

Всадник горько улыбнулся.

— Я же не разбойник, зачем стращать меня королями и отрядами. — Он смотрел на нас, задумавшись. — Как тебя зовут, парень?

Горонви потер запястье, посмотрел на волов, снова опасливо взглянул на меч.

— Горонви ап Кинидд, — наконец признался он.

— Хорошо. А ты? — незнакомец посмотрел на меня.

— Рис ап Сион, — ответил я. Наверное, мы зря назвали свои имена, но как тут соврешь? Я снова встретился глазами с мужчиной, и снова мне стало холодно. Как бы нам не повредить своим душам, разговаривая с незнакомцем. У меня до сих пор оставались сомнения насчет природы этого встречного.

— Ну что же, Горонви, сын Кинидда, и Рис, сын Сиона, раз уж мы встретились, попрошу у вас помощи. Мне и моему коню нужен ночлег. Далеко ли до вашего дома?

— Милорд, у нас же бедное хозяйство… — начал Горонви, но вранье давалось ему нелегко. Все-таки наш клан — один из самых богатых в Мор Хафрене.

— Я могу заплатить за постой. — Видно было, что всадник очень устал. — Так далеко ли до дома?

— Три мили, — тихо сказал я. Горонви так и впился в меня взглядом. — И не настолько мы бедные, господин, чтобы забыть долг гостеприимства. — Горонви наступил мне на ногу, но я и без его подсказок принял решение. Мы развернули волов, а незнакомец неторопливо поехал за нами. Меч он так и не убрал в ножны. Рукоять сверкала золотом, а в навершии красновато тлел драгоценный камень.

Я смотрел на этот драгоценный камень и гадал, что будет дальше. Возможно, он все-таки разбойник, вот только не бывает у разбойников такого оружия и таких коней. Скорее, он — воин из какого-то отряда, может быть, даже служит нашему королю Констанцию Думнонскому, или еще какому-нибудь королю Британии. Если он человек Констанция, то, наверное, и вправду заплатит за постой, ну а если нет… тогда это хуже, чем разбойник. Он, вероятно, оставил бы нас в покое и, возможно, даже заплатил бы нам, но если бы он служил кому-то другому, он был бы хуже, чем бандит. Он сказал: «Я могу заплатить», но заплатит ли на самом деле, неизвестно. Впрочем, в клане хватает крепких мужчин, чтобы справиться с одним воином, пусть даже вооруженным. Это если он все же человек… Да нет, человек, конечно. Он же не пытался убить нас и отнять нашу телегу с волами. Ему действительно просто нужен отдых. Может, это гонец, выполняет какое-нибудь важное поручение своего клана, да вот сбился с дороги… Правда, могло статься и так, что мы встретили какого-нибудь знатного воина, объявленного вне закона. Или не воина?.. Ладно. Захочет, сам скажет. Мною овладело детское любопытство. А я-то думал, что уже перерос это вполне естественное чувство. Но уж больно здорово выглядел его меч, и золото блестело так заманчиво…

— Господин, а какая дорога тебе завтра понадобится? — Другого способа выяснить его намерения мне не пришло в голову.

Я без страха выдержал его внимательный взгляд. Путник махнул рукой.

— Это неважно, — устало проговорил он.

— Как же «неважно», господин? Мы тут все дороги в окрестностях знаем. Ты, главное, скажи, куда тебе надо. — Горонви опять пнул меня ногой. Вслух он не стал ничего говорить, но всем своим видом показывал, что ему не нравится моя болтовня.

— Дороги для меня не имеют значения.

— Для тебя, может, и нет, а вот для твоей лошади это наверняка важно. — Я злился на Горонви за то, что он меня без конца пинает. — Я же помочь хочу. Лошади же удобнее идти по дороге…

Он холодно посмотрел на меня, затем перевел взгляд на изогнутую белую шею своего жеребца, похлопал зверя по шее, а тот в ответ дернул ушами.

— Моей лошади хватит сил для боя, — многозначительно произнес всадник и посмотрел на меня испытующе.

Я-то был уверен, что о лошади он заботится чуть ли не больше, чем о себе.

— Ладно, Рис ап Сион, раз ты так беспокоишься о моей лошади, подскажи, какая дорога придется ей по вкусу.

— Есть римская дорога, та, что из Баддона в Инис-Витрин, мимо Камланна, — подумав для приличия, сказал я, — и еще одна, к западным саксам. Там, подальше, она соединяется с дорогой на юг. А к какому лорду ты едешь?

Он снова улыбнулся своей горьковатой улыбкой.

— Мой лорд — Пендрагон.

Горонви аж задохнулся от такого ответа. Пендрагон у нас Артур ап Утер, «Император Британии», как раньше говорили. У него лучшее войско во всех западных землях. И двух лет не прошло, как Пендрагон остановил саксонские орды, а потом разбил их в великой битве при Баддоне. С того времени некоторые члены его знаменитого Братства вернулись в свои земли, некоторых король отрядил для борьбы с бандитами, которых немерено развелось на западе, а некоторые отправились в Галлию помогать тамошним союзникам Артура. Однако довольно их осталось и в Камланне с Императором. Все воины Братства славились высоким происхождением, так что свободно говорили с любыми королями Острова, следили за выплатой дани Артуру, как Верховному Королю. Некоторые из них и сами правили своими королевствами. Вот уж никак не ожидал, что встречу одного из них на нашей земле, да еще в середине зимы. Ведь первое, что мне пришло в голову, когда я его увидел, — вот герой из баллады. А если он и впрямь из Братства Артура, то так оно и есть.

— Тогда тебе великий почет, господин, — сказал я. — Не сочти за дерзость мои расспросы…

— Значит, ты не винишь Пендрагона за то, что он поднял налоги? — Всадник пристально посмотрел на меня.

— Конечно, нет, милорд! — воскликнул я. — Как можно? Ведь Император избавил нас от саксов!

Вот теперь он улыбался уже повеселее.

— Если ты действительно человек Пендрагона, что тебе понадобилось в наших краях? — Горонви от волнения говорил требовательным тоном, то и дело поглядывая на меня, словно в поисках поддержки.

— А вот это тебя не касается, парень. — Воин снова стал холодным и гордым. — Занимайся своим волами. — Всадник отвернулся и всматривался в дорогу впереди.

Про себя я подосадовал на Горонви и с удовольствием пнул его в ответ. Он опять насторожил воина в тот момент, когда тот уже немного расслабился. Про волов он сказал только для Горонви. Вот так-то лучше. В конце концов, ведь это мой отец — глава клана, а не отец Горонви. А мой отец поддерживал Императора, пусть и не во всем одобрял его указы. Мы обязательно должны принять воина потеплее, может, тогда он разговорится, а мне страсть как хотелось послушать его. Как любому мальчишке, мне было интересно все, что касалось Братства Артура, его сражений, его борьбы с варварской тьмой. Конечно, я пока не понимал разницы между балладами и настоящей жизнью, которую ведут суровые мужчины, которых так ценят короли. Понятно, что я — фермер, член фермерского клана, и мне не по чину интересоваться делами, которые меня не касаются. Но интересно же! Одно время я даже хотел стать воином. Но воины обучаются своему ремеслу с детства, а в четырнадцать многие из них уже сражаются наравне со старшими. Правда, и живут они недолго. Двадцатилетний воин — уже редкость. Но, может, жизнь, проведенная в сражениях и подвигах, стоит ранней смерти? Нет, наверное, пусть лучше ничего не рассказывает. У меня и так хватает проблем с моими желаниями. Незачем будить старых демонов. Все-таки мне уже двадцать один год, старость еще далеко, но в моем возрасте уже не до детских фантазий.

Три мили до дома мы проехали молча. Солнце зашло в облаках, на небе проглянули первые звезды. Холодный ветер дул в лицо, выбивая слезы из-под век. Воин плотнее закутался в плащ и, наконец, вложил меч в ножны. Я заметил, что он пользуется только одной рукой. Когда мы добрались до первых построек, зубы у меня выстукивали мелкую дробь. Но до тепла и еды оставалось совсем немного. Я выпрыгнул из телеги возле дома моей семьи и велел Горонви подождать. Он, конечно, согласился, но ворчал при этом и с недоверием поглядывал на нашего спутника. Незнакомец просто остановил коня и стал смотреть на дверь дома.

Мама и старшая из сестер хлопотали возле огня, что-то готовили. Младший брат Дэфидд играл с собакой, а дед что-то выговаривал ему. Все посмотрели на дверь, когда я вошел.

Мать улыбнулась.

— О, Рис, а мы уж думали, ты в лесу заплутал. Как раз к ужину поспел. Дрова привезли?

— Да, мама, все в порядке. Мы не только дрова привезли. А где отец?

— В конюшне. А что вы там такое еще привезли?

— Скоро узнаете. Оставайтесь дома. — Наверное, зря я это сказал, потому что братишка тут же пристал с расспросами, откуда-то из темного угла выскочили два кузена, намереваясь посмотреть, о чем это я говорю. Не сказав больше ни слова, я повернулся и выскочил на улицу.

В конюшне отец чистил нашу маленькую гнедую кобылку, ту, что летом запрягают в телегу. Он тихо напевал что-то, а руки так и мелькали. Я остановился на пороге, положив руку на косяк, глядя на его коренастую фигуру и пытаясь отгадать, как он отнесется к новостям. Отец — глава нашего клана, всех потомков Хув ап Селина до четвертого колена, а это ни много, ни мало, тридцать семь человек. Наш клан не высокороден, но хозяйство у нас зажиточное, и нас уважают в Думнонии на землях к югу от Мор Хафрена. К словам отца прислушиваются люди из других кланов, советуются насчет урожая, налогов и того, как мирно жить с соседями. Отец всегда поддерживал Пендрагона, и всякий раз, когда другие ворчали на повышенную дань, говорил, что Артур защищает Империю. Но одно дело — политика, другое — отношение к нежданным гостям, хотя бы и от самого Пендрагона. Конечно, у нас хватит сил, чтобы справиться с одним-единственным всадником, но мы все-таки христиане, и в пределах разумного никогда не откажем путнику. Я прикрыл дверь и подошел к отцу по глинобитному полу.

— А-а, Рис! Ну что, разгрузил уже дрова? — не оборачиваясь, спросил отец.

— Да Бог с ними, с дровами, отец. Тут такое дело… Мы с Горонви встретили всадника. Он говорит, что служит Артуру, и просится на ночлег. Он сам и его конь...

Отец отложил пучок соломы, которой чистил лошадку, и неторопливо повернулся.

— И где вы его встретили?

— Возле брода. Мы только что переправились, а тут и он из леса выехал.

— Из леса, говоришь? Один?

— Да. Но вооружен он не как бандит.

— Вооружен, говоришь? — Отец насторожился.

— Хорошо вооружен. А конь у него! Я таких не видал никогда.

— И где он?

— Стоит перед домом. И Горонви там, с телегой.

Отец взял фонарь и вышел из сарая. Я последовал за ним.

Воин так и сидел на своем жеребце, и Горонви выглядел все так же обеспокоенно. Когда мы подошли, я заметил, что дверь приоткрыта. Семья наблюдала.

Отец высоко поднял фонарь, чтобы лучше разглядеть лицо воина на коне. Я видел, что отец настороже, но по его спокойному лицу никто бы этого не сказал. Свет лампы освещал его рыжие волосы, уже побитые сединой, а глаза оставались в тени. Он совсем не выглядел старым, скорее, наоборот, уверенным и властным.

Воин смотрел на отца из-под спутанных черных волос. Потом он неторопливо спешился и оперся одной рукой на холку лошади.

— Привет тебе, Сион ап Рис, — хрипло проговорил он.

— И тебе привет, Гавейн ап Лот, — ответил отец потеплевшим голосом. — Вот уж не думал, что ты вспомнишь свое обещание.

— Я же сказал, что навещу тебя. Стало быть, это и есть твое хозяйство?

— Да, я здесь заправляю. — Отец подошел к воину. — Лорд Гавейн, можешь свободно пользоваться всем моим достоянием. Прими почтение от всей моей семьи! — Отец повернулся ко мне и приказал: — Рис! Разгрузите с Горонви дрова и загоните волов. Лорд Гавейн, — повернулся он к воину, — входи в мой дом и отдохни.

— Нет, сначала конь, — отозвался воин. — Надо о нем позаботиться.

— Рис все сделает.

— Нет. Я сам за ним ухаживаю.

— Как скажешь. Вот конюшня, господин. Рис, скажи маме, чтобы приготовила на ужин что-нибудь особенное. Что у нее там есть… ветчина, яйца, да побольше яиц, яблоки… ну, она сама сообразит. И обязательно горячей воды. И побольше. Иди. — Отец повернулся и пошел впереди гостя. Лорд Гавейн двинулся за ним, ведя коня в поводу. Я заметил, что он немного прихрамывает.

В том, чтобы передавать отцовский наказ, не было никакой необходимости, все всё слышали, так что я запрыгнул на телегу и поторопил Горонви.

— Ничего не понимаю, — пожаловался тот. — Дядя Сион его знает?

Я и сам был изрядно удивлен. Отец много говорил о Пендрагоне, его отряде и его политике, но однажды он рассказывал, как вез пшеницу в Камланн на продажу, и встретил молодого человека. А потом узнал, что это был Гавейн, сын короля Лота, правителя островов к северу от Каледонии. По дороге они разговорились. Потом отец заплатил за своего попутчика в монастыре, потому что у того не было при себе денег, но тогда он еще не знал, кого встретил на дороге. Некоторое время спустя выяснилось, что Гавейн ап Лот бежал из плена у саксов, и направлялся в Камланн, намереваясь присоединиться к Артурову Братству. «Я знал, что он будет великим воином, — говорил отец, рассказывая эту историю. — А тогда я попросил его вспомнить меня. Уж очень мне хотелось, чтобы когда-нибудь меня узнал такой знаменитый человек. Правда, тогда он был просто хорошим парнем. Тихий, вежливый, щедрый, может, странный немножко… И все эти годы я думал, вспомнит ли он обо мне. И сомневался…»

Впервые отец рассказал эту историю девять лет назад. Он тогда только вернулся из поездки, а Гавейна ап Лота вообще мало кто знал. Но уже к концу того лета слава о нем разнеслась по всей Британии. Чего только о нем не говорили! Например, рассказывали, что ему удалось приручить коня Светлого Народа, бессмертное животное, быстрое, как ветер, и скакать на нем мог только он. Еще рассказывали, что он владел зачарованным мечом, который утраивал его силу в битве. Он мог одним ударом сразить троих. Никто не мог устоять перед ним. Учтивость и красноречие сделали его лучшим посланником Императора. Ну, и еще всякие небылицы: дескать, пчелы сами носили ему мед, а воду он мог добыть даже из камня. Как бы там ни было, со временем он стал одним из лучших воинов Британии, хотя все соглашались, что в его облике есть что-то жутковатое. Но восхищались им повсеместно, от Каледонии до Галлии. И вот вам, пожалуйста: он, оказывается, помнит моего отца. И он будет жить у нас в доме! Вот это гость!

— Ты же слышал, как отец рассказывал эту историю, — сказал я Горонви. — Наш всадник — это лорд Гавейн ап Лот!

Горонви с недоверием взглянул на меня и что-то пробормотал. Я не стал переспрашивать. И раньше он считал меня немного сумасшедшим, может быть, даже справедливо, но теперь я был слишком взволнован, чтобы придавать значение его бурчанию. Вряд ли кто-нибудь когда-нибудь разгружал телегу с дровами так быстро, как я управился в этот раз. Когда последнее полено полетело в дровяной угол, я бросил телегу и волов на попечение Горонви и убежал. В конце концов, это волы его отца, а не мои, вот и пусть возится с ними. Оказалось, что отец и лорд Гавейн все еще в конюшне. Конечно, я отправился туда, чтобы посмотреть, не нужна ли там моя помощь.

Нашу кобылку бесцеремонно выдворили из стойла. Ее место занял расседланный белый конь. Мой отец насыпал ему овса и конь спокойно похрупывал им, пока хозяин соломой протирал ему спину и бока. Делал он это довольно медленно, и сразу стало понятно, насколько он устал. Когда я вошел, он опустил руку с соломой и тихо спросил меня, не смогу ли я принести из дома немного горячей воды.

— Не стоит после дороги купать зверя, — покачал головой отец.

— Он ранен, — коротко ответил лорд Гавейн. — Нужно промыть рану. Тихо, тихо, Цинкалед, — успокоил он коня, по-моему, по-ирландски. Я вспомнил, что люди на Оркады прибыли из Ирландии пару поколений назад.

Я сбегал в дом и принес горячей воды. Воин аккуратно промыл рану на груди коня, продолжая говорить с ним по-ирландски. Интересно, неужели это действительно конь из Страны Блаженных? Он и правда выглядел огромным, сильным и очень быстрым.

— Рана недавняя, — заметил отец.

— Нам пришлось сражаться вчера днем, — ответил лорд Гавейн. Закончив обрабатывать рану, он занялся ногами животного и вычистил коню копыта.

Отец как-то неуверенно переминался с ноги на ногу.

— Помнится, когда мы встретились, у тебя не было коня, — сказал он.

Воин посмотрел на отца и неожиданно улыбнулся.

— Я забыл тебе рассказать, что отпустил его незадолго до нашей встречи. После того, как мы ушли от саксов. Да, так вот, я его отпустил, а он, дурачина, опять пришел ко мне уже в Камланне.

— Ну, почему же «дурачина», — удивился отец.

— Видишь ли, этому коню не место на нашей земле. Он дурачина, потому что остался здесь и теперь подставляет грудь под копья, которые предназначались мне. — Он поднял заднюю ногу жеребца и нахмурился, проверяя подкову. Даже я видел, что металл сильно изношен. Конь поднял голову, посмотрел на нас и опять уткнулся в кормушку. Лорд Гавейн вздохнул, отпустил копыто и встал. — Он очень устал, — словно оправдываясь, произнес воин и хлопнул жеребца по крупу. — Наверное, мне лучше бы побыть с ним сегодня вечером.

Отец аж вскинулся.

— Да как же так! — воскликнул он. — Я распорядился приготовить для тебя торжественный ужин! Ты же у меня в гостях! С конем все будет в порядке. Посмотри на себя, лорд Гавейн! Ты измучен ничуть не меньше, чем твой конь! — Воин задумчиво поглядел на отца. — Всеми святыми клянусь, неужто гордость не позволяет тебе принять мое гостеприимство?

— Наверное, ты прав, Сион ап Рис, — лорд Гавейн покачал головой. — Ладно. Раз ты говоришь, что с конем все будет в порядке… — он замолчал. — Хорошо. Благодарю тебя за гостеприимство. — Он с нежностью провел рукой по шее коня, что-то сказал по-ирландски, взял седельные сумки, и мы, все втроем, направились к дому.

Еда у мамы была почти готова. Свежий хлеб, масло, яблоки, сыр и крепкий темный эль уже ждали на столе. На огне доходило тушеное мясо с ветчиной и ячменем, а в воздухе витал соблазнительный запах медовых лепешек. Домашние собрались возле очага: моя тетя с тремя детьми (ее муж умер около шести лет назад); две мои сестры, брат, дед и мама. Остальным членам клана в двух других домах нашего хозяйства придется обойтись без тушеного мяса и ячменя. Они увидят гостя только утром.

Мой отец назвал всех, и лорд Гавейн вежливо поклонился. На некоторое время возникла пауза, которую мама прервала вопросом, не хочет ли благородный лорд снять плащ или умыться перед обедом. Она сказала, что мясу надо еще немножко потомиться, а потом можно и на стол подавать. Лорд Гавейн немного помолчал, словно раздумывая, и моя сестра Морфуд тут же подала эль, и проводила рыцаря к месту возле очага. Отец тем временем стащил со стола кусок хлеба, быстро намазал его маслом и немедленно съел.

— Тепло… хорошо, — с трудом проговорил лорд Гавейн и привалился к балке, поддерживающей крышу. Спустя минуту он расстегнул брошь, державшую плащ. До него дошло тепло очага. Вот уж, действительно, прав был отец, когда сказал, что всадник измучен больше коня. Я боялся, что воин сейчас упадет.

— Вчера днем пришлось сражаться, — с трудом произнес лорд Гавейн, — а погода стояла совсем не для битвы.

Интересно, с кем ему пришлось драться? На северо-западе полно бандитов. Даже летом я бы не рискнул прогуляться по северной дороге без копья. Конечно, если идти не близко.

Тушеное мясо, наконец, признали готовым, отец прочитал молитву, все перекрестились и принялись за еду. Мясо получилось отменным, медовые лепешки по вкусу не уступали своему запаху, и все, кроме гостя, ели с аппетитом. Лорд Гавейн хотя и похвалил старания матери, и даже задал пару вопросов о нашем хозяйстве, но ел мало и совсем медленно.

Когда с едой покончили и со стола убрали, мама посмотрела на гостя и покачала головой.

— Милорд, давайте сюда ваш плащ, — потребовала она. — На него же без слез смотреть нельзя. Я его починю. — Гость начал было отказываться, но мама стояла на своем. — Да и остальное нужно бы постирать и починить. Рис, приготовь гостю другую одежду, пока я не разберусь с этим… — она наморщила нос и кивнула на плащ. Надо сказать, выглядел он действительно довольно жалко.

Меня немного удивила настойчивость матери, но тут лорд Гавейн негромко сказал:

— Вещи не успеют высохнуть. Завтра утром мне надо ехать.

— Завтра так завтра, — кивнула мама. — Постираем, повесим у огня, прекрасно все высохнет. Подождёте немного. Только вот вам мое слово: не стоит вам ехать, тем более, утром. Вы не в том состоянии, чтобы путешествовать по такой погоде.

— Ничего, — ответил гость, — здоровья мне хватит. Так что с утра и поеду. Просто покажите мне, где можно лечь поспать.

— Воля ваша, милорд. Но дыру на плаще все равно лучше залатать. Через нее ветер вас достанет, и снег вымочит. А мне много времени на это не нужно.

Лорд Гавейн опять начал было проявлять вежливость и отказываться, и тогда мама, не слушая его возражений, попросту отобрала у него плащ. Воин покачнулся и сделал безуспешную попытку придержать плащ. Под плащом на блестящей кольчуге он носил шерстяную верхнюю тунику, и теперь все заметили, что туника рассечена, и края ее окрасились в темно-красный цвет.

— Ого! — удивленно воскликнул отец. — Похоже, не только твоему коню досталось!

Лорд Гавейн снова привалился к балке и потащил из ножен свой меч. Клинок светился неестественно ярко в полутемной комнате.

Лицо отца потемнело от гнева. Мама непонимающе смотрела на него, все еще сжимая в руках плащ воина. Я озирался в поисках оружия.

— Напрасно ты хватаешься за меч. — Отец говорил ровным голосом, и этот его тон я прекрасно помнил. В детстве он предшествовал моей порке.

Лорд Гавейн не ответил. Его глаза метались по комнате, словно ища что-то.

— Оставь меч в покое, — продолжал отец. — Я знал тебя всего два дня, и было это девять лет назад, но я помню, как ты освятил свой меч в Инис Витрин. И что, теперь ты собрался проливать кровь освященным оружием? Кровь хозяев, давших тебе приют?

Лорд Гавейн тоже покраснел и долго смотрел на отца. Затем он резким движением вложил меч в ножны. Его рука бессильно повисла вдоль тела.

Отец подался к нему.

— Дай-ка я осмотрю твою рану.

Я видел, что воина раздирают противоречивые желания. Потом он как-то беспомощно махнул рукой и начал расстегивать тунику. Моя мать, неодобрительно поджав губы, налила воды и поставила на огонь.

Да, рана оказалась серьезной. Удар копья пришелся по ребрам, оставив глубокий след. Лорд Гавейн осторожно отлепил от раны тунику. Его туловище украшало множество старых шрамов, даже непонятно, как можно было получить столько ранений. Больше пострадала правая сторона тела. Мама покачала головой, взяла чистую ткань и начала обрабатывать рану. Когда она прервалась ненадолго, воин бессильно опустился на табурет у огня. Он оказался худым, если не сказать истощенным, и время от времени нервно вздрагивал. Смотреть на него было больно: столько усталости и отчаяния выражало его лицо.

— Ну и зачем ты скрывал, что ранен? — сердито спросил отец. — Куда тебе с этим садиться на коня? Придется тебе погостить у меня подольше.

Лорд Гавейн пожал плечами и тут же поморщился от этого движения.

— Ничего. Я с этой раной уже проделал немалый путь. Ты же понимаешь… Фермеры здесь не очень жалуют Пендрагона. А сколько из них попробовали бы убить воина Артура, если бы узнали, что он ранен?

— Я бы не стал убивать гостя, будь он даже моим злейшим врагом, а уж раненого — тем более! — Лицо отца снова потемнело от гнева. — Я не люблю убивать людей, которых считаю друзьями, и плевать мне, какому господину они служат! К тому же я на стороне Императора.

Лорд Гавейн всмотрелся в лицо отца и смущенно улыбнулся.

— Прости меня. Что-то у меня с головой… Это же ты… Хотя встречались мы давно…

— Какая разница, сколько времени прошло? — ворчливо ответил отец.

— Я тогда даже не был воином. И столько всего случилось с тех пор! О Боже, Сион, как я устал.

— Оставайся, пока не отдохнешь.

— Ну, на этот раз я расплачусь сам!

— Да о чем ты говоришь! Иисус милосердный! Когда мой гость станет мне платить, я засею свои поля солью! Да ради всех святых и ангелов!

Лорд Гавейн снова улыбнулся, и в его темных глазах, казалось, разгорелся свет.

— Я забыл, что бывают такие люди, как ты, — сказал он очень мягко, скорее себе, чем нам. — И я не заслуживаю твоей доброты. А Иисус действительно милосерден.

Я во все глаза таращился на них, слушал их разговор, мало что понимая, и смотрел, как мама перевязывает рану. Наверное, я ждал чего-то другого от такого прославленного воина. Теперь я видел, что наш гость ненамного старше меня. Его лицо под грязью и спутанными волосами оказалось молодым и очень красивым. Но печать боли и разочарования искажала удивительно правильные черты. Видимо, поэтому он показался мне сначала старше. А если добавить сюда его подозрительность… Понятно, почему он вел себя так сдержанно. Я смотрел на свою семью, на тесный круг близких людей в полумраке теплой комнаты, и думал, что я могу позволить себе быть молодым. У меня есть дом, прекрасное место, которое есть за что любить.

И все же… все же сердце мое трепыхалось, как у залетевшего в дом воробья, который мечется под потолком в поисках чистого неба и ветра.

Глава вторая

На следующее утро лорд Гавейн проснулся поздно. Он вымылся, подстриг волосы и бороду, надел кое-что из моей одежды, и пошел в конюшню проведать своего удивительного коня. Мои штаны и туника оказались ему великоваты, штанины длинны, но мама решительно отобрала его вещи и теперь качала головой, сокрушаясь над их состоянием. Впрочем, можно было не сомневаться: она приведет их в порядок.

Белый жеребец неплохо устроился в нашей конюшне. Он с удовольствием хрупал наш овес и удостаивал вниманием только нашу гнедую кобылку. Господин спорил с отцом.

— Нет, Сион, зерно я оплачу. Знаешь, боевые кони дорого обходятся всадникам. Это роскошь, и ни один хозяин не обязан потворствовать гостю в роскоши.

— Нет, господин, не согласен. Боевой конь для конного воина вовсе не роскошь. У меня хватит зерна; пусть ест. — Отец так и не согласился изменить свои взгляды, хотя лорд Гавейн приводил множество убедительных аргументов.

Воин снова исследовал копыта коня и обеспокоенно посмотрел поверх подков.

— Нет ли кузнеца поблизости? — спросил он с надеждой.

— Ну, какие кузнецы в это время года? — удивился отец. — Вот потеплеет, тогда, может, кто-нибудь и заглянет в нашу глухомань. Ну и в базарные дни, само собой. Но ты не расстраивайся. Мой племянник Горонви неплохо в этом разбирается. Подкуем мы твоего коня.

— Вот это было бы хорошо. Так, может, он и кольчугу мою починит?

— Это, пожалуй, посложнее. Не знаю, получится ли…

— Там немного работы. Просто выправить несколько звеньев, на которые пришелся удар. Потом копье сломалось.

— Надо сказать Горонви, пусть посмотрит.

Лорд Гавейн кивнул, и мы направились к дому. Мой отец извинился и пошел проверить скот в стойлах.

— А как же копье пробило кольчугу? — спросил я. Уж больно мне было любопытно, как это бывает. — Я думал, кольчуга защищает...

— Это было особое копье. Как раз для того, чтобы пробивать кольчуги. Нужен такой специальный наконечник, — объяснил всадник, пока мы поднимались к дому на холм. — Наверное, я выглядел озадаченным, потому что лорд Гавейн улыбнулся и объяснил подробнее. — Видишь ли, кольчуга, как правило, выдерживает бросок копья, если расстояние достаточное. Она защитит от удара меча или ножа, если удар не слишком сильный. Но колющее копье, или острие меча, или просто сильный удар хорошим мечом кольчугу рассекают, как кожу. А ты думал, раз они такие дорогие, то и защиту дают от всего? К сожалению, так не бывает. Но это все же лучше, чем ничего.

— И сколько же эта стоила? — спросил я, осмелев.

— Так я не покупал ее, — улыбнулся всадник. — Я ее отобрал у одного саксонского вождя.

М-да… Наверное, для этого пришлось его убить. Что это было? Сильный удар хорошим мечом? Я посмотрел на украшенную драгоценным камнем рукоять меча лорда Гавейна. Здорово она смотрелась на сером фоне моей старой куртки! Что ни говорите, а всяким военным штукам присуща определенная красота. Она завораживала меня: блеск бронзы и стали, яркие знамена… Как-то раз я видел отряд всадников на южной дороге из Каэр-Легиона в Камланн. Хотя, с другой стороны, все это продается и покупается, и все это — для убийства. Ну и почему я должен восхищаться этим великолепием? Все-таки мне не двенадцать лет, и я понимал цену блеску оружия. Но меч-то действительно выглядел очень красивым.

Вечером лорд Гавейн ел уже с большим аппетитом, чем накануне. Он очень вежливо поблагодарил маму за угощение. Из его голоса исчезла вчерашняя хрипотца, но говорил он по-прежнему тихо. Морфуд, моя старшая сестра, ловко прислуживала ему за столом, посматривала скромно, но глаза блестели. Я был уверен, что она долго будет обсуждать с сестрой нашего гостя. И зачем это женщины обязательно судачат о мужчинах? Ответа я не знал, но мысли мои неожиданно приняли другое направление, и я невольно сравнил себя с нашим гостем. Едва ли я смогу вдохновить кого-нибудь из этих странных созданий на такие блестящие взгляды… В лучшем случае, могу рассчитывать на дружеское расположение сестры. Да и чем особенно вдохновляться? Рыжий, широкий в кости, правда, глаза голубые, как у отца, зато летом веснушки. В общем, не красавец. Правда, все соседи отмечали, что у меня честный вид. Честный фермер из достаточно благополучного клана, как раз в таком возрасте, чтобы обзавестись честной женой и преумножить свой клан. А вот у лорда Гавейна лицо изящное, с высокими скулами и темными глазами; борода, особенно когда подстрижена, придает ему этакое благородство. Одно слово — воин королевского происхождения! Ну, и с какой стати мне надо думать, что это лучше? Да Британии легче было бы обойтись без воинов, чем без фермеров, а короли приходят и уходят. Между прочим, мой клан вел здесь хозяйство еще до прихода римлян. Правда, в нынешней Британии без воинов на этих землях хозяйничали бы теперь саксы, а нам бы пришлось искать себе землю где-нибудь в горах Гвинеда или за морем, в Малой Британии. Это ведь Пендрагон спас нас, а человек, сидящий напротив меня за столом, сражался с тьмой вместе с ним...

Сегодня я ел совсем мало. Мать пристально посмотрела на меня, забирая у меня тарелку, а глазами сказала: «Ладно. Потом придешь и расскажешь, что тебя заботит». А что тут скажешь? «Мама, я хочу пойти с ним. Хочу увидеть Камланн, саксов и войну; хочу бросить семью и разделить его заботы?» Нет, так не годится, это какой-то детский лепет, да и вообще пустая болтовня! К тому же, с какой стати я решил, что лорд Гавейн возьмет меня с собой? А даже если и возьмет, так мать же не отпустит.

Мы сидели у очага, и лорд Гавейн задавал отцу вежливые вопросы о хозяйстве и клане, о земле вокруг Мор Хафрена, о последнем урожае, и очень внимательно выслушивал ответы. Отец осторожно отвечал, подолгу задумываясь над каждым ответом.

— … Надо же их на пастбище отправить. Иногда лучше это сделать даже в середине зимы, если снег не очень глубокий. Теперь-то слишком холодно, они и сами не пойдут. Скотина-то поумнее некоторых…

— Считаешь меня глупее скотины? — Голос лорда Гавейна звучал серьезно, но в глаза плясали смешинки.

— А что я должен считать, коли ты собрался путешествовать, когда все нормальные люди сидят у огня?

— Так ведь и я сейчас сижу у огня.

— Э-э, не так-то просто было уговорить тебя посидеть, погреться. Так зачем тебя понесло в дорогу в такую погоду?

— Видишь ли, я ищу женщину. Выехал еще в начале ноября. По моим представлениям она была здесь лет восемь назад, поздней осенью. Светловолосая женщина на гнедой кобыле, с нею двое слуг, причем у одного из них не хватает половины уха. Глаза голубые. Думаю, что и плащ голубой. Говорит с северным акцентом.

— Из благородных? — спросил отец. Подумал, покачал головой. — Нет, не видел и не слышал о такой женщине. Зачем ты ее ищешь?

— Я... кое-что ей должен. Пока шла война, все было как-то недосуг, а теперь, когда в Британии мир, надо ее отыскать.

— Да почему же посреди зимы? — удивился отец. — И кто она?

Лорд Гавейн смотрел в пол.

— Понимаешь, Сион, это сложная история, долгая… но это дело чести.

Отец пожал плечами, нагнулся, поднял заготовку для чашки, которую начал резать давно.

— Ну, смотри сам. Однако если история длинная, хорошо бы послушать. Глядишь, займем пару вечеров. А тем временем и рана твоя подживет. — Он внимательно посмотрел на гостя. — А все-таки, почему для тебя это так важно?

Лорд Гавейн улыбнулся.

— Горько вспоминать об этом, — задумчиво проговорил он. Долго смотрел в огонь, и, видимо, все-таки решился на рассказ. — Я любил эту женщину, но поступил с ней несправедливо.

Отец повертел в руках заготовку чашки и начал вытачивать ручку, старательно избегая взгляда лорда Гавейна.

— Ты любишь ее до сих пор?

— Бог свидетель, да. Но я должен хотя бы попросить у нее прощения. Я не успел этого сделать, когда мы расставались, и думаю, тем самым причинил ей боль. — Лорд Гавейн надолго замолчал. Он рассматривал свои руки с длинными пальцами, спокойно лежавшие на коленях. Потом собрался с духом и сказал: — Что ж, если угодно, слушай мою историю, Сион ап Рис. Что тут утаивать? Это дело чести, и промолчи я, можно подумать, что я скрываю неблагородный поступок. К тому же, я в долгу перед тобой.

— Рассказывай, — просто сказал отец, продолжая возиться с заготовкой чашки. Дерево под ножом слегка поскрипывало.

Лорд Гавейн сначала поднял глаза к потолку, а потом уставился в огонь. Так обычно все поступают, когда вспоминают давнее и думают, как сказать о нем.

— Полагаю, это началось весной, восемь лет назад, — наконец проговорил он. — Ветер шелестел в соломе; игла матери так и мелькала. Она все-таки взялась чинить плащ гостя. Лорд Гавейн выпрямился и теперь сидел неподвижно, не отрывая глаз от огня. — Да, восемь лет назад милорд Артур послал меня с посольством в Каэр-Эбраук. Умер старый король Карадок. Его преемником стал Бран ап Кау, старший из двенадцати сыновей Кау. С тех самых пор, когда лорд Артур принял на себя титул Верховного Короля, все сыновья Кау считали его врагом… Там замешана старая кровная вражда. Артур не хотел, чтобы Бран выступил против него. В то время мы вышли в поход против Дейры, Берниции и других северных королевств. Все складывалось неплохо для нас. Саксы вполне ощутили нашу силу, но их же было намного больше. А тут они объединились и решили дать нам бой. Но конница лорда Артура способна двигаться очень быстро. Мы неожиданно появлялись в таких местах, где нас не ждали, и наши налеты, в конце концов, привели к тому, что саксам пришлось поголодать той зимой. Однако до заключения договоров оставался еще год, и если бы в это время какое-нибудь британское королевство выступило против нас, неизвестно, чем дело кончилось бы. Милорд должен был отправить посла к Брану, чтобы как-то договориться с ним и посмотреть, можно ли вообще иметь с ним дело. Он отправил меня.

— Ты был довольно молод в то время, — заметил отец.

— Это как посмотреть, — улыбнулся лорд Гавейн. — Все-таки прошел год с тех пор, как мы с тобой встретились. Мне исполнилось восемнадцать. Милорд должен был послать одного из лучших воинов, любой другой вариант для Брана оказался бы оскорбителен. Но Кея он послать не мог, и Герайнта тоже, тем более моего брата Агравейна, любой из них запросто мог вспылить и выплеснуть кубок в лицо Брану, если тот посмеет хоть как-то оскорбить Артура. Не мог он послать и Бедивера, во-первых, потому, что тот бретонец, а во-вторых, потому, что он все-таки недостаточно высокого происхождения, хотя, если честно говорить, никогда еще на земле не было человека, превосходившего Бедивера благородством. Милорд перечислил мне все эти причины, и, несмотря на мою молодость, все же отправил меня.

— Гавейн Златоуст, — едва слышно проговорила Морфуд. Однако лорд Гавейн услышал, и с улыбкой посмотрел на мою сестру.

— Это Кей так прозвал меня в шутку, — пояснил он. — Так случилось, что я отправился в Каэр-Эбраук из крепости короля Уриена в Регеде. Со мной ехали еще двое из Братства. Дороги… да какие там дороги! — он махнул рукой. — Мы добирались семь дней, а ведь у всех были отличные лошади. И все-таки, пока мы были в дороге, яблони успели зацвести. Мой Цинкалед плыл, словно солнце по волнам. Я думал о том, как здорово быть молодым, здоровым воином Артура — к последнему тогда я еще не успел привыкнуть. О предстоящих переговорах я не особо беспокоился. Мне и в голову не могло прийти, что кто-нибудь в трезвом уме способен выступить против Артура и нашего Братства. Ведь он же Верховный Король, и лучший военачальник в Британии!

Но когда мы добрались до Каэр-Эбраука, я начал понимать, что Бран все-таки может представлять опасность. Город строили римляне для своих легионов. Его ограждала хорошо укрепленная стена, а за ней могло разместиться немалое воинство. Земли вокруг богатые, народу много. Город в некотором запустении, как и все римские города, и все же это настоящий город, и к тому же вполне благополучный. Королевский отряд размещается в старых римских казармах или в собственных домах, а не как у нас, в пиршественном зале. Отряд большой. В основном, пехота, конницы почти нет. Но пятьсот хорошо вооруженных и обученных воинов — значительная сила. К тому же Эбраук мог собрать настоящую армию из окрестных кланов, а нам приходилось полагаться на вассалов Артура, а полагаться на них — довольно рискованное занятие. Поэтому я въезжал в Каэр-Эбраук куда осторожнее, чем рассчитывал по дороге.

Бран жил во дворце какого-то римского полководца, и ремонтировали дворец последний раз никак не меньше века назад. Мы остановились перед дворцом, передали лошадей конюхам и убедились, что с ними и нашей поклажей все в порядке. А потом уже отправились к Брану. Пока мы объясняли слугам, кто мы и откуда, из дворца вышла девушка и пошла к конюхам, чтобы посмотреть на лошадей в стойлах. — Лорд Гавейн помолчал, покачивая головой. — Чистый солнечный свет струился с небес, как родниковая вода над песчаным дном, на дырявой черепице ворковали голуби. И сама девушка казалась тенью птицы над водой. У нее были светлые волосы… Подойдя к лошадям, она обернулась, наверное, почувствовала мой взгляд. И слегка покраснела… Но тут нас пригласили к королю.

Я чувствовал себя, как струна арфы, которую только что тронули. Я хотел написать песню о том, как она двигалась. Кровь во мне пела. Но переговоры… Пришлось сдержаться и заняться делом.

— Она красивая была? — вырвался вопрос у Морфуд. Мать сердито посмотрела на нее. Лорд Гавейн некоторое время тоже смотрел на мою сестру, а потом как-то беспомощно пожал плечами.

— Мне она показалась очень красивой. Я спрашивал потом других, но никто не видел в ней особой красоты. — Он сделал паузу и вдруг резко добавил: — Нос у нее был слишком длинный, зубы великоваты, да и тощая она была, как жердь из забора.

— Постой, ты же сказал… — отец в недоумении посмотрел на гостя.

— Да, сказал! Но я видел только ее удивительную грацию: как она подбирает юбки, проходя по двору, как поворачивает голову, как свет скользит по ее лицу, когда она улыбается. Она стоит на месте, и выглядит, как простушка. Она начинает двигаться или говорить — и вот она уже красавица, а голос, словно у жаворонка над холмами. Она сама умудрилась сделать себя красивой, красота не дана ей от природы. — Лорд Гавейн уставился в огонь, сжимая и разжимая кулаки. Мне показалось, что воспоминания причиняют ему боль. — Вот и все. Я хотел смотреть на нее снова, я думал, что хочу ее, и мне было наплевать, что я даже не знаю ее имени. Я никогда ... ну, в общем, когда я думал о ней, я испытывал блаженство! И я совсем забыл, что она тоже может чувствовать. Господи, прости меня, но я думал только о своем удовольствии, и не думал о том, что отдавать не менее прекрасно, чем брать.

Лорд Гавейн как-то гневно посмотрел на отца, потер ладони друг о друга, собрался и продолжил говорить. — Я говорил с Браном из Ллис Эбраук. Получилась славная словесная битва. Он то и дело пытался оскорбить Верховного Короля, а я парировал его выпады, задавал прямые вопросы или уничтожал их своими комментариями, и оба мы беспокоились о политических последствиях. В конце концов, Бран прямо спросил меня, как долго я намереваюсь здесь оставаться. А мой господин напутствовал меня так: «Оставайся там, пока того требует ситуация». Ситуация очевидно требовала, чтобы я не спускал глаз с Брана. Так что я подумал и ответил: «С вашего позволения, я останусь, пока мой господин не призовет меня обратно». Брану это не понравилось. Он же понимал, что у меня на глазах не сможет готовить отряд к войне. И убивать меня ему не с руки, поскольку Верховный Король отомстит. Он уже понял, что предлога для ссоры я ему не дам. Так что пока он ограничился обычным предложением устроить в честь моего прибытия пир, а все его достояние, дескать, к моим услугам, ну, и прочее подобное. Ушел я с облегчением. Перед пиром я прилег отдохнуть и снова подумал о девушке. Кто она? Одна из служанок Брана? Одета просто, о лошадях заботится… Бран предложил мне гостеприимство, и я стал думать, что если мы задержимся здесь, то я сумею ее получить. Так и заснул, представляя ее улыбку.

На пиру я увидел ее. Она вошла в зал, чтобы налить вино для высокого стола, и на ней оказалось платье из синего шелка, скрепленное золотыми застежками, а волосы просто сверкали от золота и камней. Бран улыбнулся ей и шутливо сказал, что вот и Луна взошла. Она улыбнулась в ответ и наполнила его бокал. Человек, сидевший рядом со мной, шепнул мне на ухо: «Это Элидан, дочь Кау, сестра короля».

«Вот и все, — сказал я себе. — Со служанкой я бы еще как-нибудь управился, но сестра короля для меня недоступна. Не хватало еще оскорбить королевскую честь неуместными посягательствами!»

Она налила вина и села рядом с Браном. Это означало, что за столом ей отведена роль королевы. Жена Брана не так давно умерла при родах. Через некоторое время она снова встала, чтобы снова наполнить кубки, и подошла ко мне. Наклонила кувшин, и часть вина выплеснулась. Она ахнула и выронила бы кувшин, не поймай я его уже в воздухе. Так получилось, что наши руки встретились, а когда я поднял глаза, встретились и наши взгляды. Она опять покраснела, и я почувствовал, как дрогнула ее рука. Я с поклоном передал ей кувшин, она наполнила мой кубок, поклонилась и отошла к своему столу. Но как отошла! Кровь вскипела во мне.

Мы остались в Эбрауке. Люди Брана старались нас не замечать. Некоторые нарывались на ссору, но я поговорил со своими товарищами, и они успешно избегали любых неприятностей. Однако при таких отношениях долго оставаться в Эбрауке невозможно. Я отчаянно хотел вернуться к своему милорду. До меня дошли слухи о том, что Братство выступило из Камланна в боевой поход. Все они были там: мой брат Агравейн, мои друзья Кей, Бедивер и остальные; а я сидел в Эбрауке, как соломенное чучело. Да, Артур приказал мне оставаться здесь. Да, для меня честь получить и выполнить такое задание, но уже начало мая, а ничего не меняется! Я готов был убить кого-нибудь от нетерпения. А потом я случайно встретил Элидан и забыл обо всем.

Примерно через неделю после нашего приезда я пошел в конюшню, чтобы проведать Цинкаледа. Она была там и с восторгом смотрела на коня. С самого пира мы не виделись. Когда я подошел, она опять покраснела и вышла из стойла.

«Не бойся, — сказал я ей, — он не причинит тебе вреда». Она во все глаза смотрела то на меня, то на коня. Я вошел в стойло и поймал повод Цинкаледа, он фыркнул и уткнулся носом в мое запястье. «Видите? — сказал я девушке. — Он очень нежный». Она молчала. «Не хотите посмотреть, каков он на ходу?»

Она медленно вошла в стойло с противоположной стороны. Очень осторожно протянула руку и погладила лебединую шею. Цинкалед посмотрел на нее с подозрением и тряхнул ушами. Она улыбнулась.

«Его зовут Цинкалед? — тихо спросила она, а мне показалось, что я слышу нежнейшую ноту, сыгранную на флейте. — А правда, что он не из смертных земель?»

Я кивнул, она недоверчиво улыбнулась, и тогда я рассказал ей всю историю. Я редко говорю об этом, и никогда не рассказывал посторонним. Но в ней было столько очарования, и у нее так сияли глаза, когда она слушала меня, приоткрыв рот…

«Так что с конем мне повезло, — сказал я ей, закончив рассказ, а потом неожиданно добавил: — Но ему, как и любому другому коню, нужна разминка. Не знаете ли, миледи, где мы могли бы немного проехаться?

— Здесь недалеко лес Херфидс-Вуд, — отвечала она. — Очень красивое место. Там есть где разбежаться такому коню, — и добавила после недолгой паузы: — Я как раз собиралась сегодня прогуляться верхом в тех местах. Могу проводить…

— Буду весьма признателен, — с глубоким поклоном ответил я.

Я не нарушил никаких приличий. Был очень вежлив. С ней же были слуги. Но разговаривать-то мы могли совершенно свободно. Поездка получилась великолепная. Не помню, о чем мы говорили, просто болтали. Мне удалось рассмешить ее. О, как она смеялась! Слушая ее смех, подобный шелесту птичьих крыл, я сам чуть не взлетел! Когда мы вернулись в Эбраук, я спросил, не знает ли она других хороших мест поблизости. Лес Херфидс прекрасен, но в разнообразии есть свое удовольствие. Она предложила посмотреть рощу Брин Нерт. Туда мы и поехали на следующий день. И на следующий, и на следующий… И мир вокруг меня наполнился солнечным смехом, мерцающим и танцующим.

Но через пять дней она появилась с холодным застывшим лицом и сказала, что никуда не поедет. Я хотел спорить, настаивать, но она извинилась и ушла. В конце концов, я отправился один, злой, как демон, и скакал, пока Цинкалед не вспотел, а это немалый путь. Я все понимал. Бран начал что-то подозревать, и неудивительно, мы же не скрывались. Он, конечно, поговорил с Элидан, и, конечно, настроил ее против меня. Наверное, мне вообще не надо было приглашать ее на эти прогулки. И надежды, которые я питал, конечно, следовало признать безумными. Брат любил ее, и она любила его, если уж на то пошло. Даже если бы у меня были серьезные намерения (а их не было), и тогда ничего бы не получилось. Брачный союз с женщиной из клана врагов Пендрагона немыслим. А если это простая интрижка, то у Брана появляются веские причины выступить против милорда Артура. А я в неоплатном долгу перед моим господином. Исходя из моей задачи посланца Верховного Короля, а также из уважения к знатной женщине, христианке, следовало оставить девушку в покое.

Я решил вести себя предельно вежливо, но не более того, и следовал этому намерению примерно неделю. Но во снах, или играя в одиночестве на арфе, я думал только о ней, прикидывал, как бы нам обмануть Брана. О, мне в голову приходило множество способов! А потом однажды я увидел ее в коридоре дворца, одну, и, не задумываясь, схватил за руку и очень тихо шепнул на ухо: «Завтра, после обеда я буду в лесу Херфидс». Я пошел дальше, но спиной ощущал ее растерянный взгляд. Позже, поразмыслив, я понял, что сделал глупость, и решил ни в какой лес завтра не ездить. Но, конечно, поехал. Около часа я скакал взад и вперед, плюнул и решил возвращаться. И на опушке леса встретил ее. С ней был только один слуга, старик с половиной уха, и он смотрел на меня довольно неприязненно.

Слетев с коня, я подбежал и поймал ее кобылу за уздечку. «Вы пришли», — только и смог вымолвить я. Она взглянула серьезно и кивнула, затем высвободила ногу из стремени и спрыгнула с лошади. Я поймал ее. Ветер взметнул ее волосы, но глаза Элидан оставались спокойными, как небо над головой, и такими же глубокими. Нас коснулась сила, которая движет всей жизнью, и в какой-то момент мне почудилось, что мы стоим между небом и землей. В тот короткий миг, когда я помог ей сойти с лошади, я услышал, как бьется ее сердце. Мне показалось, что я держу в руках ласточку. Чудо этого ощущения переполнило меня. Мы стояли и смотрели друг на друга, а мне казалось, что смотрим в море света, в огонь, пылающий за пределами мира, а, может быть, между нами встало некое размытое видение. Но я держал в руках молодое сильное тело, рядом были голубые глаза и облако светлых волос. «Ты пришла», — снова повторил я и поцеловал ее.

«Да, — просто ответила она. — Я пришла». Она повернулась к слуге и спросила: «Хиуэл, ты можешь побыть здесь с лошадьми?» Старик недовольно кивнул, и мы вместе вошли в зеленую тишину леса.

Лорд Гавейн замолчал и некоторое время сидел, положив голову на руки и глядя в огонь. Мой отец замер, нож в его руке оставался неподвижен. Ветер шуршал соломой на крыше.

Морфуд очнулась первой.

— Как прекрасно! — мечтательно сказала она. — Красиво…

Лорд Гавейн резко выпрямился, вскинул голову и мрачно посмотрел на нее.

— Красиво? Царь Небесный, да что же здесь красивого? Женщина, это было ужасно!

— Ты сильно ее любил, — сухо сказала мама, снова принимаясь за шитье. — И она, сдается мне, любила тебя. Вы оба были молоды. Да уж, это действительно ужасно.

— Еще бы не ужасно, — кивнул гость. — Дело не в том, что я любил ее, а уж то, что она любила меня, делало наше положение просто отчаянным. Я думал только о себе. Меня не заботило, что коли наша связь станет явной, ей несдобровать. Я воспользовался своим положением гостя в доме Брана, я предал доверие моего господина, предал ее и предал свою честь. Я отнесся к сестре короля, как к простой шлюхе, и положение усугублялось тем, что она полюбила меня. — Он помолчал. — А потом она заплакала. Сначала я не понял причины, а она не стала мне говорить. Но потом все же сказала: «Это потому, что я люблю тебя намного больше, чем ты любишь меня, и еще… из-за моей чести». Она рискнула ради меня всем, а я ... «Красиво»! Владыка Света, смилуйся!

— Возможно, ты преувеличиваешь… — вкрадчиво сказал отец.

— Нет. Я виноват. Я очень обидел ее.

— Да, обидел. Но зачем она пришла? Любая девушка поняла бы, что у тебя на уме, и ни одна разумная девушка не пошла бы с тобой в лес.

Лорд Гавейн промолчал. Он так и смотрел в огонь, стиснув руки.

— Ладно, раз так, — промолвила мать. — Так почему бы вам не жениться на ней?

— Такое желание пришло ко мне намного позднее. Прошло много времени… А потом… Как я мог жениться на ней после того, как убил ее брата?

— Господи! — воскликнул отец. — Так Бран все-таки выступил против Верховного Короля?

Лорд Гавейн в изумлении посмотрел на нас.

— Я думал, весь мир об этом знает. Уж на севере-то, во всяком случае, об этом знает каждая собака! Видно, Думнония далековато от Камланна.

— Я слышал, что вы убили Брана из Ллис Эбраук, — подал я голос. Он вопросительно посмотрел на меня. — Так пели в песне, — объяснил я.

— Рису можно доверять, — проворчал отец, — он все песни знает. Ну, так что, как Бран проведал про вас?

Лорд Гавейн немного наклонился вперед, положив руки на колени. Он все еще старался подбирать слова, словно не хотел, чтобы до нас дошла вся неприглядность этой истории.

— Нет, мы не давали ему повода обвинить нас в чем бы то ни было. После того первого раза мы какое-то время не виделись. Признаться, я злился на нее за те слезы. Но спустя время, поразмыслив, я попросил старика Хиуэла доставить ей сообщение. Он был при ней с самого ее рождения. Конечно, ему пришлись не по нраву наши дела, но он хотел сберечь ее репутацию. Она привыкла ездить верхом с одним или двумя слугами — в Эбрауке достаточно спокойно, чтобы женщина могла без опаски удалиться на некоторое расстояние от крепости. Вот мы и разъезжались в разные стороны, а потом собирались в условленном месте. И возвращались тоже порознь и в разное время. Мы были очень осторожны. Так прошла большая часть лета. Но примерно в середине июля одному из людей Брана все же удалось затеял ссору с моим товарищем Морфраном. Он прекрасный человек, храбрый, уравновешенный, хорошо владеющий собой. Я потому и выбрал его для этой миссии, что был твердо уверен: он не полезет в драку из-за какого-нибудь ерундового оскорбления. Но случилось такое, чего не снесет никакой дворянин. Пришлось драться. Человек Брана был убит. Бран вызвал меня к себе, вызвал так, словно я служил ему и давал клятву подчинения. Он потребовал возмещения ущерба, имея в виду не цену крови, а жизнь Морфрана. Я, конечно, отказался, и у Брана, наконец, появился повод выдворить нас из Эбраука. Он зачитал мне настоящий римский приговор об изгнании, по которому меня и моих товарищей могли убить, если мы вернемся. Я прекрасно понимал, что как только мы выедем за ворота, Бран тут же начнет собирать отряд, чтобы выступить против Артура.

Я слишком увлекся своими амурными делами, чтобы обращать внимание на то, что происходит вокруг. Не то, чтобы я забыл совсем о своих спутниках, но о драке я узнал слишком поздно. Человек Брана был мертв. Конечно, это я должен был предотвратить ссору. И я бы ее предотвратил, если бы не Элидан.

Я был зол на приказ Брана, зол на себя, и злился на Элидан, хотя ее вины в случившемся не было совсем. Но перед тем как покинуть Эбраук, я должен был повидаться с ней. Я искал ее, чуть было совсем не потерял голову, но тщетно. Наверное, понятно, в каком состоянии я покидал Ллис-Эбраук, я просто кипел от злости. И тут на дороге я встретил ее. Она выехала за стену, и Хиуэл, конечно, ехал за ней. Она была в чем-то синем, ветер трепал ее волосы, и вообще она казалась перышком, унесенным бурей. Мои товарищи уставились на нее. Они ведь не знали о наших отношениях. Я не стал ничего рассказывать, чтобы не спровоцировать какую-нибудь неосторожную шутку с их стороны. Она послала кобылу вперед и подскакала к нам.

— Значит, вы уходите, — сказала она.

— Да, уходим. — Я чувствовал себя еще более раздраженным оттого, что она выглядела такой прекрасной и такой смелой. — Это приказ твоего брата.

Она отвела глаза, а потом взглянула в небо.

— Ну что же, иди, мой ястреб, — только и произнесла она.

Мне не нравилось, когда она звала меня этим именем. Однажды я уже просил ее не говорить так. Да, мое имя означает именно «ястреб», мать часто звала меня так, но я не хотел об этом вспоминать. Я не хотел даже помнить о том, что моей матерью была ужасная леди Моргауза.

— С нами Бог, — горько ответил я, — а Эбраук может оставаться со своей неправедностью.

Гневная вспышка озарила лицо Элидан. Морфран взглянул на меня и предложил взять ее в заложники, но я покачал головой.

— Да уж, не стоит этого делать, — усмехнулась Элидан. — Война будет так и так, лорд Гавейн. Войны хочет мой брат. И никакие заложники не смогут ему помешать. Погиб воин. Кровь должна быть отомщена.

Мне казалось странным слышать от нее такие слова. Я растерялся. А она подъехала ближе, взяла меня за руку и прижала ее ко лбу.

— Я люблю тебя, лорд Гавейн. Но я люблю и своего брата. Прошу тебя, не надо с ним сражаться. Обещай, что не причинишь ему вреда. Обещай поговорить о нем с Императором. Пусть лорд Артур сохранит ему жизнь, если Бран, сын Кау, поклянется ему в верности. Впрочем, это едва ли… Нет, лучше просто пообещай, что брат не падет от твой руки.

Я резко вырвал у нее свою руку. Меня, честно говоря, разгневало то, как она выпрашивала жизнь для своего родича.

–Если твой брат собирается строить из себя вероломного дурака, это его дело. Но тогда он должен быть готов к любым последствиям. Конечно, мой господин гораздо лучше меня знает, как обуздывать строптивых подданных.

Она побледнела и посмотрела на меня так холодно, что я поспешил добавить:

— Хорошо. Обещаю тебе, что не стану убивать твоего брата. Солнцем и ветром клянусь, убивать не стану. Что же касается моего господина… милорд Артур милосерден.

Она провела ладонью по лбу, то ли отводя растрепавшиеся волосы, то ли потому, что у нее внезапно заболела голова.

— Принимаю твою клятву, лорд Гавейн, — глухо сказала она. — Да хранят тебя Бог и его святые!

Мы еще долго смотрели друг на друга. Я отчаянно пытался найти нужные слова, которые сделали бы это прощание легче, но не смог придумать ни одного. Тогда я просто кивнул и пустил Цинкаледа галопом. Она осталась стоять на месте. Перед поворотом дороги я оглянулся и подумал том, что женщина должна обладать немалым мужеством, чтобы отважиться на такое прощание. А мне следовало быть добрее к ней.

— И как это надо понимать? — спросил Морфран, выравнивая ход своей лошади с моим конем. Я покачал головой, и он понимающе улыбнулся. — Значит, сестра короля зовет тебя «мой ястреб»? Это хорошая заноза для Брана. Сладкоречивый ястреб-тетеревятник? Почему ты нам не сказал? Я сложу песню об этой истории Она так и будет называться: «Песня о гостеприимстве повелителя Эбраука короля Брана!» Он тут же начал прикидывать слова будущей песни, то и дело поминая Элидан. Сначала я рассердился, но через некоторое время уже смеялся, настолько забавно он представлял нашу поездку в Эбраук.

Лорд Гавейн покрутил в руках кусок бересты для растопки, потом бросил ее в огонь и прикрыл глаза рукой. Отец поставил заготовку чашки на стол, положил нож рядом, встал и подошел к нашему гостю.

— Знаешь что, лорд Гавейн, не стоит тебе рассказывать эту историю дальше.

Всадник поднял на него глаза и некоторое время молчал, а потом глухо произнес:

— Наверное, ты прав. Но сказать я был должен. Я не собираюсь скрывать свой позор.

— Ладно. Но на сегодня хватит. Уже поздно, все устали.

— Хорошо. Благодарю тебя за гостеприимство, Сион.

— Мой дом — твой дом, — ответил отец. — Спи спокойно, милорд. Доброй ночи.

Глава третья

На следующий день отец снова отправил меня за реку, на этот раз добыть плашек для починки коровника. По мне, так не особо он нуждался в ремонте, но меня не спрашивали. Отправились мы с моим братом Дэфиддом. Я весь день думал о нашем госте, вспоминал его историю и почти не обращал внимания на окружающее. Я все представлял, как вот сейчас из леса выедет эта Элидан, вся в синем шелке, словно королева Дивного Народа из песен. Правда, потом я вспомнил, что рыцарь описывал ее худой и некрасивой, но тут я ему просто не верил. Это лорду Гавейну могло так показаться.

Отец не раз говорил, что если можно что-то исправить, надо просто брать и делать, а если исправить ничего нельзя, надо положиться на Бога. По мне, так лорд Гавейн был слишком жесток с этой дамой. Правда, воины обычно и бывают жестокими. Все, что о них рассказывали, все, что пели в песнях, сводилось к насилию, жестокости и распутству, поэтому мне казалось, что угрызения совести нашего гостя слегка преувеличены. Для воина, привыкшего к грабежам и убийствам, беспокоиться о чести какой-то девицы неестественно. Ко времени возвращения домой я уже полностью отошел от впечатления, вызванного историей рыцаря, да к тому же промерз насквозь и устал.

Я зашел в конюшню, чтобы пристроить волов, и застал там лорда Гавейна. К моему удивлению, он чистил нашу кобылу. Я так и замер и стоял, пока он не обернулся ко мне и не улыбнулся. Вернув на место собственную отвисшую челюсть, я с трудом вымолвил:

— Ну, зачем вы так, милорд? Не пристало вам это занятие…

— Напрасно ты так думаешь, — ответил он. — Мне же постоянно приходится ухаживать за лошадьми. А тут у вас такая замечательная маленькая кобылка...

— Да я не про то! Вы, ну, вы ранены, и вы же гость!

— Э-э, оставь. Дело нехитрое. Вот за волами я ухаживать совсем не умею. Вообще, довольно мало знаю о скоте. Разве что с овцами бы справился. — Он снова вернулся к своему занятию, что-то тихонько напевая себе под нос. Наша гнедая потерлась об него головой и закрыла глаза, блаженствуя. Наверное, это пришлось не по нраву его жеребцу. Он вскинул голову и заржал. Лорд Гавейн рассмеялся и заговорил с ним по-ирландски. Я еще с минуту наблюдал за этой сценой, потом взял вилы и пошел к волам. Слова рыцаря словно бы все поставили на место.

После ужина я разомлел. Мама посоветовала мне отправляться спать, но я не настолько устал сегодня, чтобы пропустить следующую часть рассказа. Я устроился справа от очага и поиграл с нашей гончей. Ей очень нравилось, когда за ушами чешут. Стоило мне отвести руку, как она тут же начинала неистово меня вылизывать.

— Я думал о том, что ты рассказывал вчера вечером, — сказал отец лорду Гавейну, — и пока не понимаю, почему сначала ты не хотел ничего говорить, а потом все-таки рассказал… Так ты и в самом деле убил Брана?

— Да. Убил, хотя мог бы пощадить его. — Гость говорил совершенно спокойно.

— Это случилось в бою? — спросил отец, и тоже совершенно спокойно.

— Да, но я все равно мог бы пощадить его.

— Мне рассказывали, что в бою ты становишься страшен…

Лорд Гавейн помолчал, обдумывая ответ.

— Да, бывает. Но только не в тот раз. Не было никакого боевого безумия. Хорошо. Я расскажу все, как было. Я должен это сделать.

Бран выступил в сентябре. До этого у нас были тяжелые дни. Никаких больших сражений, сплошные набеги. Для лошадей обременительно. Мы же должны перемещаться быстрее врагов. Впрочем, война — тяжелое дело для всех. Мне просто некогда было думать о том, что случилось в Эбрауке. Я вообще ни о чем не думал, кроме как о том, когда, наконец, удастся отдохнуть.

Но в сентябре милорд удостоил меня приватным разговором. Мы остановились на землях клана Гогирфана, отца королевы Гвинвифар. Это был дружественный клан. Мы устроили там госпиталь, где во время всей северной кампании лечили раненых. Леди Гвинвифар ухаживала за ними лучше, чем лекари. Артур женился на ней еще до того, как закончилась кампания, но все его внимания занимала война.

Итак, милорд вызвал меня для разговора. Мы сели за стол, Артур достал карту и стал изучать дороги. Я никогда не понимал, где он берет силы для всего, в то время как у меня их оставалось все меньше.

— Бран выступил из Эбраука, — сказал Артур, — или вот-вот выступит.

Я рухнул в кресло напротив него, и с тоской подумал, что это я не смог предотвратить бедствие. Милорд оторвался от карты и сказал: «Не стоит себя корить. Это не твоя вина. Сейчас важно, как остановить Брана, пока саксы не проведали, что он выступил против нас. До Каэр-Эбраука не меньше сотни миль; но по южной дороге мы могли бы там оказаться дня за четыре, а то и за три, если очень поторопимся. Да, можно и за три, но тогда у нас не останется сил, чтобы сражаться. Бран собирает войска. Как я понимаю, он рассчитывает застать нас врасплох, начав кампанию во время сбора урожая, но это задержит и его. А если война затянется, его армия и вовсе разбредется. В любом случае, все свои силы он собрать не сможет, поэтому я думаю, что надо рискнуть и сразиться с ним именно сейчас.

Я беспокойно зашевелился в кресле, и Артур это заметил.

— Мы отправимся в Эбраук завтра, сразимся с Бранном и вернемся на север через две недели. Саксы не успеют перехватить нас там. А чтобы занять их чем-нибудь полезным, я прошу короля Уриена предпринять несколько набегов. Это собьет саксов с толку. Но если силы у Брана значительны, а он ведь готовился к сражению, считай, все лето… — Артур нахмурился, изучая карту. Потом поднял глаза на меня и стал спрашивать, кто из соседей Брана, по моему мнению, поддержит его, а кто предпочтет воздержаться. Все-таки я провел там довольно времени, чтобы изучить обстановку. Я сказал, что мне представляется маловероятным, что соседи Брана готовы рискнуть короной ради неопределенных перспектив. А вот если Бран сможет добиться хотя бы временного успеха, тогда ситуация переменится. Конечно, были и другие недовольные короли, тот же Мэлгун Гвинедский, которые спят и видят, как бы выступить против Артура, но они далеко от Эбраука и, если мы поспешим, едва ли от них будет исходить угроза.

— Тогда так и сделаем, — заключил Артур. — Но, дьявол побери этого Брана! Для нас он выбрал очень неудобное время. Элдвульф готов к сражению, и если разбить его, а мы сможем это сделать, то с ним будет покончено. Бран наверняка учел это и думает, что я не стану прекращать почти выигранную кампанию.

Король вздохнул и снова уткнулся в карту. Я ждал.

— Я хочу, чтобы ты отправился прямо сегодня, — сказал он наконец. — Братство будет готово не раньше завтрашнего полудня, а ты поскачешь сейчас. Передашь Брану мои условия. Пусть он думает, что мы все еще находимся к северу от Вала и будем дожидаться его ответа. Постарайся внушить ему, что Братство сможет собраться не раньше, чем через неделю. Не думаю, что тебе удастся уговорить его не выступать, но попробовать стоит. Бран — благородный человек, и не станет причинять вред королевскому герольду, если только… ходили слухи, что между тобой и его сестрой завязались некие отношения… Это правда?

Я старался не смотреть на короля. Разглядывал стол, покрытый глубокими порезами, и свои руки, поверх стола. Морфрана и второго нашего товарища я просил молчать о нашей связи с Элидан, но все оказалось напрасным. Король каким-то образом прознал об этом. Он уже и раньше обращался к этой теме, но в шутливой форме, словно речь шла об арфисте, сочинявшем новую песню. Однако теперь было не до шуток. Королю я врать не мог.

— Так что, правда ли это? — требовательно спросил Артур.

Я молчал. Но долго так продолжаться не могло. Пришлось посмотреть ему прямо в глаза. Стыд ранил меня больнее, чем острие копья. Он отправил меня в Эбраук с определенной миссией, а я предал его доверие.

— Правда, милорд, — собравшись с духом, произнес я.

— Почему ты сразу мне не сказал?

Я пожал плечами, не зная, что ответить.

— Дела навалились — пробормотал я. — Некогда было. Но раз надо, я готов отправиться к Брану прямо сейчас.

— Мне вовсе не нужно, чтобы тебя там убили, — отрезал Артур. — Пошлю Руауна.

— В этом нет необходимости. Когда мы покидали Эбраук, Бран понятия не имел о наших отношениях. Думаю, и сейчас не имеет. Девушка не настолько глупа, чтобы рассказать ему об этом.

Артур отрешенно изучал мое лицо. Я не раз видел у него подобное выражение, когда ему после битвы докладывали, кто из его людей пал в бою. От смущения я сделал вид, что разглядываю карту. Ясно же, что король разочарован мной.

— Она красива? — неожиданно задал он вопрос. Взгляд его смягчился.

Я уже открыл рот, чтобы сказать «нет», но вместо этого произнес:

— Как молодая береза при западном ветре; как песня жаворонка. — Как только я это проговорил, мне тут же нестерпимо захотелось увидеть ее. Господи! Чего бы я не отдал за такую возможность! Хотя сделка, наверное, была бы неравной.

Артур улыбнулся. Кажется, в этот момент он подумал о Гвинвифар.

— Хорошо. Если ты уверен, что Бран не посвящен в ваши дела, можешь ехать.

— Милорд, я уверен, что он не догадывается! — вскричал я. — Откуда бы Брану прослышать об этом? — Мне очень хотелось вернуть расположение моего господина.

Артур подробно объяснил мне мою задачу и условия, при которых Бран может рассчитывать на мирный исход. Я вышел из комнаты, оседлал Цинкаледа и поскакал на юг. И думал при этом только об Элидан.

Я прибыл в Каэр-Эбраук и долго торчал у ворот, ожидая, когда Бран спустится из дворца. Мы так и говорили перед воротами. Он выслушал предложения Артура с холодным безразличием, а когда я замолчал, сказал только:

— Вас изгнали из этой страны. Я мог бы убить тебя за то, что ты вернулся. — Я положил руку на рукоять меча, но он не обратил на это внимания. — Ты быстро проделал путь с севера. Посмотрим, сможешь ли ты так же быстро вернуться и передать этому ублюдку, Артуру ап Утеру, вздумавшему претендовать на трон императора Британии, что в Эбрауке есть свой король, что Бран, сын Кау, имеет побольше прав, чем у него, на титул Пендрагона, и что мы не собираемся ему кланяться! Иди и скажи ему! — закричал он с каким-то диким восторгом и, вытащив меч, плашмя шлепнул моего коня по крупу. Цинкалед встал на дыбы, но я усмирил его, обнажил свой меч и отсалютовал Брану. Свет, живущий в моем клинке, вспыхнул, подобно молнии, — у меня не обычный меч, — и люди Брана шарахнулись в стороны.

— Я в точности передам твой ответ милорду Верховному Королю, — сказал я. — Только имей в виду, это будет конец Ллис Эбраук и твоего королевства. — Я развернул коня, и мы помчались по дороге быстрее птицы. Конечно, я был зол на весь свет, но все равно думал только об Элидан. Я ехал на север, пока не встретил Братство, и сказал Артуру, что Бран завернул меня от городских ворот с оскорблениями. Милорд не удивился, только вздохнул, покачал головой и показал мне место рядом с собой. Мы ехали молча. Никому не нравилось прерывать северную кампанию ради одного мятежного короля. Летние бои достаточно утомили нас, и лишнее сражение никого не радовало.

Но, так или иначе, мы оказались в Каэр-Эбрауке через три дня после того, как я покинул его. Брана предупредили о нашем приближении всего за пару часов, но в городе были собраны достаточные силы, а на то, чтобы запереть ворота и поставить часовых на стены много времени не нужно. Мы разбили лагерь неподалеку от стен и стали думать, что делать дальше. Мы не могли позволить себе длительную осаду, в этом случае северную кампанию можно было считать проигранной. Но как взять город? Это римляне знали, как штурмовать укрепленные города. Теперь так никто не воюет.

Утром на заре Артур вышел из своего шатра и обошел стены, внимательно изучая кладку. Он вернулся к концу завтрака и приказал отряду выдвинуться и начать грабить западный Эбраук. Ячмень и пшеница на полях как раз поспели, можно было убирать, но убирать было некому, поскольку весь народ укрылся за стенами в городе. Никто нам не мешал.

Уже через два дня Бран вышел из-за стен с тремястами всадниками и двумя сотнями пехотинцев. Считая ополчение, под его командой собралось до полутора тысяч человек. Король не мог позволить себе потерять урожай. В Братстве к этому моменту оставалось не более шестисот воинов. Часть не смогла пойти с нами, поскольку отправилась в набег куда-то далеко, часть залечивала раны, полученные во время летней кампании. Зато конница наша насчитывала почти триста всадников. А это неплохие шансы при таком раскладе. Но сначала Артур предпочел провести переговоры.

Место для них выбрали посреди сожженного поля, на границе с еще нетронутыми пастбищами. Это должно было напомнить Брану о цене затеянной им войны. Мы оставались в седлах, а Бран с тоской озирался по сторонам и, кажется, не особо вслушивался в то, что говорил ему Артур. А зря. Верховный Король предложил щедрые условия мира: вернуть награбленное, предоставить телеги для переброски зерна из тех областей Эбраука, до которых мы еще не добрались, сюда, на пепелище. За это от короля Брана требовалось только присягнуть Верховному Королю и согласиться выплачивать дань. Но Бран даже не дослушал его.

— Ты обещаешь вернуть мое собственное достояние, разграбленное твоими бандитами? Очень щедро! А как ты вернешь мне мою сестру, а?

Артур даже не взглянул на меня и потребовал, чтобы король выражался яснее.

— Я говорю о моей сестре Элидан, — со сдерживаемым бешенством прорычал король. — Она была самой чистой женщиной во всей Британии, пока твой блудливый колдун не развратил ее. Сможешь исправить это зло, ты, император Британии? Я приму твои условия, если ты выдашь мне человека, которого посылал на переговоры…

— Молчать! — приказал Артур. — Сначала ты заставляешь своих людей ссориться с моими, потом хватаешься за частную обиду, как за предлог выступить против меня, а теперь еще чего-то требуешь?

— Ты называешь это частной обидой? — заорал король. — Твой посланец делает из моей сестры шлюху, и ты считаешь это частным делом? Не верю я тебе, да и никому из вас! Я намерен защищать своих женщин, даже если ради этого придется воевать с тобой!

— Хватит, — снова остановил его Артур, и, как ни странно, король Бран послушался. — А теперь выслушай меня. Ты замышлял смуту с тех пор, как пришел к власти. Когда неделю назад ты с оскорблениями прогнал моего посланника, ты не высказывал подобных претензий!

— Да знай я тогда об этом, — воскликнул Бран, — живым бы он от меня не ушел! — Он с бешенством взглянул на меня. — Ты! Проклятый колдун! Не дожить тебе до конца этого дня! Я найду тебя в сражении!

Раз он теперь прямо обращался ко мне, я мог ответить. Но не стал, а лишь спросил:

— Где твоя сестра?

Он ожег меня очередным бешеным взглядом.

— Я заточил ее! Тебе до нее не добраться! А сегодня ты умрешь от моего меча! Моей руке хватит силы оборвать твою проклятую жизнь!

— Сила живет не только в твоих руках, — ответил я. Сохранять полное спокойствие мне помогала уверенность в том, что я точно убью его сегодня. Я всматривался в лицо короля Эбраука: густые каштановые волосы, борода, рассеченная старым шрамом, глаза такого же цвета, как у Элидан, серый жеребец, плащ с пурпурной каймой… Достаточно для того, чтобы узнать его во время боя. Мысль о том, что придется его убить, казалась мне очевидной. И вовсе не потому, что он оскорблял меня. Нет, он был братом Элидан и посмел встать между мной и тем, что мне принадлежало.

С тем мы и вернулись на свои позиции, заранее намеченные Артуром. Он отослал Бедивера, по обычаю командовавшего конницей, а потом придержал за узду Цинкаледа и тихо произнес:

— Постарайся не убивать Брана сегодня.

Я не ответил. Артур наклонился в седле и заставил меня посмотреть ему в лицо. Затем он отпустил моего коня, и зычным голосом призвал наших людей достойно сражаться во славу Британии.

Это битва ничем особым не отличалась от множества других. Артур выбрал холмистую местность, которая поневоле рассеивает ряды атакующих и сокращает численный перевес противника. Наши основные силы оказались нацелены на центр Брана, где стояла его пехота. По флангам он расставил ополчение, укрепленное на правом фланге конницей. Мы атаковали еще до того, как Бран привел в готовность все свои силы, и заставили его центр отступать. В рядах противника сразу возникло замешательство. Люди Брана попытались нас окружить, но остальные, опасаясь попасть под удар нашей конницы, отступили. Отряд Брана попытался прекратить отступление, чем еще больше сбил войска с толку. В прорыв пошла наша конница и пробилась на правое крыло войск Брана.

Я уже говорил, что в сражении на меня нисходит воинское вдохновение. Это не то же самое, что безумие берсерков. Всё становится ясным, как родниковая вода, а все вокруг начинают двигаться очень медленно, словно в воде. Ран я не чувствую, да и вообще ничего не чувствую, кроме радости битвы. В этом странном ослеплении я не помню, кого и скольких я убил. Хотя, наверное, должен был бы помнить… Но сам бой я вспоминаю отрывками. Так вот, начало нашей атаки я помню, примерно с того момента, как я метнул первый дротик. А дальше… дальше всё, как во сне.

Но кое-что все же застревает в памяти. Я помню, как воин на сером коне, с густыми каштановыми волосами пробивался ко мне, но для того состояния, в котором я находился, это ровным счетом ничего не значило. В какой-то момент мы с ним оказались лицом к лицу, и я будто бы вспомнил что-то. Я нанес удар с плеча, попал, как и ожидал, по руке, сжимавшей меч. Меч выпал. Всадник вскрикнул от боли, развернул коня и погнал его галопом, прижимая руку к груди.

Я все еще не понимал, что делаю. Я погнался за ним. Кто-то мне пытался помешать, но все они пали от моей руки. Сейчас-то я понимаю, что искал Брана, а тогда во мне оставался лишь азарт битвы.

День перевалил за середину. Наши всадники разметали конницу Брана, а потом и весь его отряд. Он сдался после того, как их король бежал с поля боя. Вдали я заметил мелькнувший плащ с пурпурной каймой. Он уходил. Меня охватило нестерпимое желание увидеть врага в луже крови. Он значительно опередил меня, но для Цинкаледа это не имело значения. Так что мы быстро его догнали.

Солнце стояло еще высоко. Красивый свет лежал на осенней листве. Шум битвы остался далеко позади, а теперь, за холмом, и вовсе перестал быть слышен. Самым громким звуком остался топот копыт, звяканье сбруи и трудное дыхание. У короля Эбраука оказалась неплохая лошадь. Другие кони давно пали бы, а она продолжала нестись галопом. Но вот споткнулась раз, другой, и Брану пришлось остановить ее. Он спрыгнул на землю, прикрылся щитом и выставил вперед копье. На лице короля застыла бешеная улыбка, больше похожая на оскал. Из-под грязи, пота и крови сверкнули зубы.

— Ну, колдун, — крикнул он, — я смотрю, твой меч не светится больше? Неужто мужество посильнее магии?

Я не понял ни слова. Осадил Цинкаледа и соскользнул на землю с мечом в руке. Я был в бешенстве, хотел убить его, и мое боевое безумие здесь ни причем. Скорее, наоборот, потому что не было никакой привычной ясности, глаза мои словно застлал красный туман, а во рту стоял соленый привкус. Я завыл как-то по-звериному и бросился на него.

Первый мой удар он отразил щитом, но при этом неловко повернулся, подставив правую часть тела с раненой рукой. Я нанес еще пару ударов, и понял, что его защита преодолима. Но враг еще стоял на ногах. Клянусь Небесами, он храбро сражался и на лице его так и застыла эта дикая ухмылка. «Я… не боюсь… твоей магии, — прохрипел он. — Я — король, король, дьявол тебя забери!» — Видно, слишком много сил потребовали от него эти слова, потому что щит его немного опустился и предоставил мне шанс. Я поднырнул под копье и вонзил меч прямо в сердце врага. Он рухнул на меня и умер еще до того, как тело достигло земли. Я отступил и позволил ему упасть на траву. Плащ Брана потемнел от крови, и пурпурная кайма больше не бросалась в глаза. Я дважды пнул тело ногой, бросил его на прокорм воронам и вернулся к Артуру. Да, я убил короля Брана.

Лорд Гавейн надолго замолчал. В его глазах стояла старая боль, о которой мне не хотелось думать. Он наклонился к огню и потер правую руку большим пальцем левой. Я заметил, что так и сжимаю загривок нашей гончей. Собака жалобно скулила и пыталась вырваться.

— Ни один человек в Братстве не упрекнул меня, — медленно проговорил наш гость. — Лишь Артур спросил меня, где Бран, и я сказал, что король Эбраука мертв. Он промолчал и только как-то странно взглянул на меня. Не гневно, нет, только… не знаю. Нельзя сказать, что с этих пор он стал меньше доверять мне. Народом своим клянусь, он — величайший из всех лордов на земле, и я не заслуживаю чести считаться его воином.

На следующий день после битвы мы подъехали к воротам Каэр-Эбраука, и люди открыли нам. Сводный брат Брана, Эргириад ап Кау, был избран главой королевского клана. Бран хотел, чтобы после него правил его родной брат Хуэйл, но тот оказался таким же задиристым, а Эбраук, похоже, больше не хотел воевать с Артуром. Эргириад и не чаял стать королем, так что теперь готов был на что угодно, лишь бы удержать неожиданно свалившуюся на него власть. Он немедленно принес клятву верности Артуру. Верховный Король без выкупа освободил пленников, которых нам все равно некуда было девать, вернул добычу и действительно помог доставить в разоренные нами земли провизию из нетронутых войной мест. На том Эбраук и примирился с нами. Так закончился бунт короля Брана. Милорд планировал отправиться на север на следующий же день, а по пути совершить набег на южную Дейру. Я пошел искать Элидан.

Бран сказал, что заточил ее, но я знал, что она где-то в городе. Я немного побродил по замку, хватая попадавшихся под руку слуг и требуя от них, сказать, где сестра короля. Наконец, одна старуха указала мне дорогу. Я поспешил в указанном направлении, но от нетерпения дважды сбивался и забредал не туда. С тех пор, как я убил Брана, мне казалось, что весь мир умер, что в нем совсем не осталось живой крови. Усталость одолевала меня. А думал я только об Элидан.

Оказалось, Бран запер ее в маленькой комнатке над дворцовой конюшней. Она ничего не знала о битве, пока не увидела меня. Старуха, та самая, что указала мне дорогу, раз в день приносила ей еду, а больше она не видела никого.

Мечом я сбил засов и ворвался в комнату, даже не подумав постучать сначала. Она стояла в углу, прижавшись к стене, готовая драться, пока не увидела и не узнала меня. Лицо ее озарилось, словно на него упал солнечный луч. И вообще, в комнате, по-моему, стало намного светлее.

— Гавейн! — вскрикнула она, подбежала ко мне и упала в мои объятия. Я схватил ее, наверное, сильнее, чем нужно, без конца целовал волосы, шею любимой, и на душе у меня понемногу светлело.

Прошло немало времени, прежде чем она отстранилась, жадно осмотрела меня и, положив руки мне на плечи, начала задавать вопросы.

— Как ты здесь оказался? — первым делом спросила она и, не выслушав ответ, стала задавать следующие вопросы: — А что мой брат? Было сражение? Он принес присягу? Где Император?

Что я мог ей ответить? Я попытался снова обнять ее, но она упиралась руками в мои плечи, смотрела на меня сияющими глазами и продолжала спрашивать:

— Когда было сражение? — А потом сразу без перерыва: — Брат узнал обо всем. Он очень разъярился! Вот, заточил меня здесь. Я чуть в обморок не упала, когда услышала, что он прогнал вас из города! Ну, скажи же! Он в безопасности?

— Это так важно? — глупо спросил я.

— Мой брат, и не важно? — Она нахмурилась. — Как это может быть? Так что с ним? — Внезапно ее глаза расширились. — Говори! Что с ним? Он ранен?..

— Он мертв, — сказал я, отводя глаза.

— Нет, о нет! Ты же обещал! Ты поклялся!

Только тут я вспомнил, что и вправду обещал ей, что не причиню вреда ее брату. Вспомнил и ужаснулся. Я нарушил клятву, но до сих пор ухитрился даже не вспомнить об этом. И тогда меня охватил гнев. Я пришел в ярость из-за того, что она связала меня этой дурацкой клятвой!

— Да, обещал. Но смысла в таких обещаниях нет ни на грош. Это сражение! Твой брат напал на меня, он хотел меня убить! И что я должен был делать? Предложить ему для этого свой меч?

— Гавейн, — произнесла она таким тоном, что я в удивлении воззрился на нее. Глаза ее потемнели, а лицо побледнело. Что-то во мне извивалось и отчаянно хваталось за край внутренней бездны. — Гавейн, ты убил его?

Я долго не находил ответа, а потом воскликнул в отчаянии:

— Да, убил! Он заслужил каждый дюйм стали, поразившей его! Он предатель и мятежник, зверь, который запер тебя здесь, разлучил нас и оскорбил меня! Да, я убил его!

— Ты нарушил клятву, ты — убийца, — голос ее был ровным и холодным. — Наверное, ты и впрямь колдун. Так назвал тебя Бран. О, мой брат, о, бедный Бран! — Она отвернулась от меня, подошла к стене и прислонилась к ней головой, прижав одну руку к губам. Ее плечи под тонким платьем содрогались. В конюшне под нами лошади беспокоились в стойлах, в соломе на крыше ворковали голуби.

Я тупо стоял посреди комнаты и ничего не видел. Глаза заволокло черным светом.

— Элидан, — позвал я. Она не двинулась с места. — Я прошу тебя, выходи за меня замуж. — До этого момента я как-то не удосужился попросить ее об этом. Но как только я произнес эти слова, неожиданные для меня самого, я понял, что хочу этого больше всего на свете.

Она повернулась ко мне, ее лицо исказилось, но глаза смотрели горько и холодно, как у Брана.

— Замуж? — мертвым голосом повторила она. — Замуж за тебя? За человека, убийцу моего брата, чья кровь еще не остыла на твоих руках? Замуж за клятвопреступника? Жаль, что я не умерла в тот день, когда впервые увидела тебя! Оставь меня!

В два шага я пересек комнату и схватил ее за плечи.

— Нет, не прогоняй меня! Все, что угодно, только не прогоняй! Народом своим клянусь, я все сделаю…

— Уходи! Дай мне скорбеть о погибшем. Я больше не хочу видеть тебя живым. Вы, воины, все одинаковы, не думаете ни о чем, кроме своей славы. Тебе плевать, что ты причиняешь боль, лишь бы получить свое и попасть в песню. Тебе не понять меня. Ты умеешь убивать, ты благородной крови, ты красив, ну так пойди, найди себе какую-нибудь шлюху, которая клюнет на все это! Я достаточно побыла шлюхой, больше не хочу.

— Зачем ты так говоришь?!

— Уходи! — закричала она и ударила меня по щеке, а потом еще раз. Я отпустил ее плечи. — Если ты еще хоть раз приблизишься ко мне, клянусь, я убью себя. И будь уверен, своей клятвы я не нарушу.

Я отступил и смотрел на нее, а она стояла неподвижно, прямая и гордая, ее губы приоткрылись, глаза слишком яркие, лицо мокрое от слез. Я чувствовал, что если я оторву от нее взгляд, моя душа тоже расстанется со мной. Но что, скажите на милость, я мог сделать еще? Так я совершил самый трудный поступок в жизни: повернулся и вышел, очень тихо прикрыв за собой дверь. Уже выходя из конюшни, я услышал ее плач по мертвому брату и прибавил шагу. С тех пор мы больше не виделись.

Лорд Гавейн замолчал. Я перестал почесывать собаку, и она заскулила и толкнула меня головой с надеждой. Пришлось стукнуть ее, чтобы отстала. Гость внезапно позвал ее, и она подошла, вежливо понюхала руку, затем устроилась у его ног, а он, как и я недавно, начал почесывать ее за ушами. Отец нахмурился.

— И ты ничего больше не сделал для этой женщины?

Воин пожал плечами.

— Я разыскал старика, Хиуэла, и отдал ему все деньги, которые были при мне, и еще занял у других воинов Братства. Я наказал старику, чтобы леди Элидан ни в чем не знала отказа. Вряд ли он сказал ей, откуда у него деньги, иначе она бы не приняла этой помощи, но я уверен, что деньги дошли по назначению. Я пошел к ее сводному брату Эргириаду, новому королю, и просил его позволить ей делать все, что заблагорассудится. Пришлось и ему сделать подарки. Деньги на этот раз я одолжил у самого Артура. Похоже, она уехала из города в тот же день. Она взяла свою коричневую кобылу, Хиуэла, еще одного слугу и мула, нагруженного каким-то добром. Никто не знает, куда она отправилась. Известно лишь, что они повернули на юг. Денег я ей оставил достаточно. Могла прикупить себе земли и нанять батраков для ее обработки. Почти уверен, что ни к какому другому королю она не пошла. Еще раньше она говорила, что не любит двор с его вечными интригами.

— Ну и зачем ты ее ищешь? — спросил отец. — Сам же говоришь, что, судя по всему, она сумела устроиться где-нибудь и не бедствует.

— Я должен испросить ее прощения. Я даже не сказал, что виноват.

— И для этого ты отправился в путь в середине зимы? — Отец скептически посмотрел на него. — Знаешь, милорд, это, конечно, все очень благородно. Наверное, для такого человека, как ты, это даже необходимо, но можно же было подождать до лета?

Лорд Гавейн улыбнулся и снова занялся собакой.

— Понимаешь, все как-то времени не было. До Баддона война не прекращалась, а потом… потом я хотел, но мой господин сначала послал меня в Дейру, затем в Гвинед, а потом и в Каледон. Я как раз возвращался из поездки к Энгусу Макерку из Далриады, и пришлось остановиться на ночь в Каэр-Эбрауке.

Ухаживая за лошадью, я разговорился с одним из слуг при дворе. Он сказал, что, по его мнению, она уехала в восточный Гвинед, в горы Арфон. Я подумал и решил, что у меня будет время ее поискать. Я написал милорду письмо и отправил его в Камланн с человеком, который меня сопровождал, а сам отправился в Гвинед с тем самым человеком, который рассказал мне о ней.

— Подожди, я слыхал, что король Мэлгун Гвинедский — враг Артура, — заметил отец.

— Верно. Гвинед не друг Пендрагону. Но я не собирался навещать короля Мэлгуна, мне просто надо было найти Элидан. Однако слуга из Каэр-Эбраука ошибся: ее там не оказалось.

Отец задумчиво хмыкнул.

— Похоже, этому человеку просто понадобился провожатый. Он же сам из Гвинеда?

— Может, ты и прав. Он действительно оттуда. Была какая-то давняя история… Кажется, он убил родича и сбежал. Однако его клан принял его, когда мы приехали. Но он же сказал, что Элидан собиралась в Гвинед. Я выяснил, что она и в самом деле проезжала через Каэр-Легион, ее там запомнили. Но в Арфоне следы терялись. Я обшарил всё, от Кастель-Деганнви до истоков Сэферна. Никто ничего не видел и не слышал. Пришлось возвращаться в Каэр-Легион и думать, куда еще она могла направиться… Вот с тех пор я так и ищу ее.

— Да, Господи, зачем вы ее ищите? Не понимаю! — воскликнула Морфуд. На протяжении всего рассказа она становилась все беспокойней, и теперь смотрела на лорда Гавейна одновременно и вопрошающе, и игриво. — Ну, обиделась на вас женщина, за то, что вы ее обесчестили. И что? Чего за ней бегать-то? Или вы по-прежнему намерены жениться на ней?

Лорд Гавейн даже не взглянул на мою сестру. Он думал.

— Да, — произнес он, наконец. — Я бы женился на ней. Только она-то этого не захочет. Она гордая женщина, ради любви она готова на все, но и ради ненависти тоже. Нет, все действительно ужасно! Хуже некуда.

— Да что же тут ужасного? — не унималась Морфад, поправляя волосы. — Вы же влюбились. Да, я бы, наверное, тоже сильно огорчилась, убей кто-нибудь Риса или даже Дафидда, но вы же убили этого Брана в бою, он был мятежником и пытался убить вас. Если бы Рис кого-то убил, а потом запер бы меня в хлеву на неделю, я бы его простила.

— Экая ты добрая, — проворчал я. — Хорошо бы ты там в этом хлеву и осталась.

Лорд Гавейн даже не улыбнулся.

— Все намного сложнее, — сказал он, покачав головой. — Меня же послали с определенной миссией. Бран дал мне кров, я был его гостем. И я предал и того, кто пустил меня в дом, и своего господина. Я опозорил сестру короля, нарушил слово и убил ее брата. Я ослушался своего господина. Солнцем и ветром клянусь, смерть — самое малое, что я заслужил. Рука воина неожиданно сжала рукоять меча так, что побелели костяшки пальцев. — Я лишился чести, и теперь я должен найти Элидан и признать это.

Я плохо поработал для Света, но я должен, по крайней мере, не способствовать Тьме, иначе мне никогда от нее не освободиться. Элидан гневается на меня, и правильно! Я заслужил.

— Ты не слишком строго себя судишь? — спросил отец. Их взгляды встретились. Собака поняла, что здесь ей больше ничего не перепадет, и подалась к отцу. — Излишняя жестокость к себе — тоже гордыня. Человеку свойственно грешить, и только по милости Божьей кто-либо получает прощение. — Он перекрестился и продолжил: — Ты убил в бою человека, которого не должен был убивать, но это не было коварным убийством: ты не подкрался к нему со спины, а убил в честном бою, да еще ослепленный страстью. Думаешь, кто-нибудь поступил бы иначе? Нет. Они сделали бы то же самое, а потом спокойно жили бы себе дальше.

— Это не значит, что они были бы правы.

— Судя по тому, что ты сказал, твой господин не винит тебя…

— Мой господин милостив. Это его милосердие.

— Как мне приходилось слышать, милость нашего Верховного Короля простирается ровно настолько, насколько это безопасно для Британии. Вряд ли он бы так быстро простил тебя, если бы считал твой проступок действительно серьезным, или, по крайней мере, настолько серьезным, каким считаешь его ты. Интересно, что он имел в виду, когда просил тебя не убивать Брана ап Кау? Ты сказал, что заслуживаешь смерти за то, что сделал… А ты, случаем, не подумал, как бы твои дела оценило королевское правосудие?

Лорд Гавейн покраснел и с улыбкой поднял руки, признавая правоту отца.

— Ты проницательный человек, Сион ап Рис. После того, как она отослала меня прочь, я всю ночь ходил по стенам города, думал только о том, что не хочу видеть наступление утра. Но жизнь моя принадлежит не мне, а моему господину на Небесах, и моему лорду на земле. И если я еще могу пригодиться им обоим, не мне обрывать собственную жизнь. Добавлять к своим грехам еще и позорное бегство я не намерен.

— Ну, вот видишь! А теперь осталось лишь подумать так же о своей вине. Сделай все, что в твоих силах, чтобы исправить содеянное, проси у женщины прощения, но не следует надоедать ей ненавистью к себе и бродить по лесам зимой. Ничего хорошего в этом нет ни для тебя, ни для нее, ни для твоих повелителей.

Лорд Гавейн грустно улыбнулся, снова потирая ладонь.

— Может, ты и прав. — Он поднял глаза, морщинки усталости, боли и напряжения на мгновение разгладились. — Может быть. Я бы отдал свой меч, лишь бы еще раз увидеть ее, Сион. Я так часто думал о ней после победы в Баддоне.

— И вы совсем не догадываетесь, где она может быть теперь? — спросил я.

Он покачал головой.

— Есть несколько дорог, по которым стоило бы пройтись. Просто для уверенности, что ее нет и там. — Он помолчал немного, а затем мягко сказал: — Думаю, сейчас мне лучше вернуться в Камланн. Мой лорд Верховный Король не получал от меня известий с ноября, возможно, я нужен ему. Теперь я уверился, что в этот раз не найду ее. Ладно. Попытаюсь в следующий раз. Завтра поеду в Камланн.

— Подумай, неделя ничего не решит. А тебе хорошо бы подлечиться еще, — сказал отец. — Побудь у нас еще немного.

Лорд Гавейн снова покачал головой.

— Я уже вполне способен ехать. Камланн не так далеко…

Отец попытался уговорить его, но лорд Гавейн в изысканных выражениях поблагодарил его и всех нас и решительно отказался оставаться. Когда я смотрел на воина, мне внезапно пришла в голову мысль, что я вполне мог бы стать его слугой. Помнится, в молодости только эта мысль о необходимости служения и удерживала меня дома. А так я всегда мечтал присоединиться к какому-нибудь отряду. Ну не для меня эта фермерская жизнь!

Однако лорд Гавейн ни словом, ни жестом не выражал презрения к фермерскому уделу. И я подумал: а почему бы и нет? Меня обдало каким-то внутренним холодом. Может, ему и не нужен слуга, но попросить-то можно? Достаточно сказать ему наедине несколько слов, и я смогу оставить все это! А я хочу? Все-таки я уже не мальчишка, чтобы мечтать о дальних странах. Да и примет ли меня лорд в услужение? Даже если откажет, вдруг он знает кого-нибудь в Камланне, кому нужен слуга, ну, такой, как я?

Несмотря на усталость, эту ночь я провел без сна.

Глава четвертая

Отец все-таки уговорил нашего гостя задержаться еще дня на три, и весьма предусмотрительно нашел мне на эти дни занятия подальше от дома. Уверен, что сделал он это намеренно. Сначала он отправил меня проверять овец, и, как только я разделался с этим, мать послала меня на реку за песком для печи. Песок я принес, и тут же обнаружилось, что нужно еще немного глины, ну и прочее в том же духе. Главное — чтобы подальше от дома. Таким образом, у меня совершенно не было возможности поговорить с лордом Гавейном. Я задавался вопросом, неужто родители догадались, о чем я хотел просить воина? За это говорило и то, что они решительно пресекали любые мои вопросы о войне и судьбах Британии. Как сказал лорд Гавейн, отец был проницательным человеком.

Другие мои родичи готовили лорда Гавейна к путешествию. Мать починила его плащ и прочую одежду, которую посчитала достойной починки. Кое-что она пустила на тряпки и подобрала замену. Она попыталась уговорить его взять запасную одежду и новый плащ, но он, рассыпавшись в благодарностях, категорически отказался. Отец вместе с Горонви устроили импровизированную кузницу. Горонви подковал жеребца гостя, и заодно нашу кобылу, вполне прилично залатал порванную кольчугу, добавив несколько железных колец. Прочие члены нашего хозяйства просто чесали языки, на все лады обсуждая воина, восхищались его обходительностью и простотой в общении, каких никак не ждали от племянника самого Пендрагона.

Лорд Гавейн тоже не сидел без дела. Он чистил и точил свое оружие и, не чинясь, предлагал свою помощь в любой работе. А я и в дом-то заходил только изредка, и за все это время перекинулся с лордом всего несколькими словами. И вот уже полдень накануне его отъезда, а я так и не поговорил с ним. Не только моя робость была тому виной. В конце концов, я решил и вовсе отказаться от своей затеи, но тут же сообразил, что второго шанса мне не представится. Конечно, я мог бы и дальше оставаться со своим кланом и, возможно, стать его главой после отца. Я мог бы жениться и, без сомнения, легко нашел бы девушку, которая пошла бы за меня. Я, подобно моим предкам, работал бы на земле в окрестностях Мор Хафрена, как будто Рим и не пал, и как будто при моих внуках будет все то же самое. В конце концов, это стало бы не просто моим образом жизни, а самой жизнью… Нет. Надо уходить. Надо попасть в Камланн, хотя я не понимал, почему меня тянет именно туда. Но для этого я должен поговорить с лордом Гавейном. Так и случилось, что, закончив очередное дело, я не пошел в дом, а отправился в конюшню, надеясь застать нашего гостя там.

А он там и был. Чистил упряжь своего коня и пел на ирландском языке. Надо сказать, пел он замечательно, и голос был подходящий — этакий сильный ясный тенор. Однако стоило мне войти, как он замолчал, встал с чурбачка и принялся вытирать тряпкой руки.

— Привет тебе, Рис ап Сион, — вежливо произнес он и с ожиданием посмотрел на меня. Он словно знал, чего я ищу в конюшне. Я подошел поближе, посмотрел на него и ощутил, что сердце мое сдулось, словно проткнутый бурдюк. Невозможно было представить, как я, Рис ап Сион, попрошу его взять меня с собой. И вот я стоял, шаркал ногой, смотрел на коня в стойле, и вдруг выпалил:

— Господин, я хотел попросить тебя…

— Все, что угодно! — даже не глядя на него, я знал, что он улыбается. — Готов оказать тебе любую услугу. Я обязан вашей семье за ту милость, которую вы мне оказали. Если это в моих силах, сделаю с радостью.

Я снова пошаркал ногой. Жеребец лорда Гавейна был дивно красив. Смотреть на него лучше, чем на хозяина.

— Господин… — снова начал я без всякой надежды на то, что смогу продолжить. — Господин, меня всю жизнь тянуло увидеть мир королей, настоящий мир… — я, наконец, решился взглянуть ему в глаза. — И вот… я хотел просить тебя взять меня с собой в Камланн.

Похоже, для него моя просьба оказалась неожиданной. Он нахмурился.

— Ты понимаешь, что говоришь? — Он подождал ответа, не дождался и продолжил: — Полагаю, многих юношей влечет жизнь воина. Но уверяю тебя, она совсем не такова, как тебе представляется.

— Я не юноша, — возразил я. — Знаю, фермеры стареют не так быстро, как воины, но мне двадцать один год, и я давно уже не мальчишка. Я вижу, господин, какая у тебя жизнь, вижу, как она потрепала тебя. И все-таки хотел бы пойти с тобой.

Он долго смотрел на меня, затем облокотился на стойло и покачал головой. А потом вдруг начал тихо смеяться. Я рассердился.

— Не вижу тут ничего смешного! Я умею ездить верхом и ухаживать за лошадьми, да и за другим скотом тоже. Могу постоять за себя, если дадите мне копье. Читать не умею, но латынь знаю не хуже, чем британский. На ярмарке дважды побеждал всех местных. И вовсе не дурак, как вы могли бы подумать.

— Ну что ты! Я и не думал. — Лорд Гавейн внезапно снова стал серьезным. — Но, видишь ли, я уверен, ты — отличный фермер. А воинское дело горькое и трудное. По мне, так фермером быть намного лучше.

— У воинов, особенно если их посылают с какими-нибудь заданиями, всегда есть слуги.

— Не обязательно. У меня вот никогда не было. Мне слишком часто приходилось сражаться, а думать при этом о слуге — себе дороже. Да и в дороге слуга часто оказывается лишней обузой.

— Но я тоже могу драться, — мне стало обидно, что меня могут посчитать обузой. — Меня этому не учили, но я могу выстоять против любого от Баддона до Каэр-Глоу.

Лорд Гавейн покачал головой.

— Ты умеешь метать дротики?

Я посмотрел на метательные копья, прислоненные к стене вместе с остальным его вооружением. Он готовился к завтрашнему утру. Дротики из легкого прямого ясеня с листовыми наконечниками из хорошей стали, торцы обиты бронзой. Что тут хитрого? Разве что с коня надо приноровиться. Я поднял один из них, взвесил на руке: оказалось тяжелее, чем мне представлялось. Зато прекрасно сбалансирован для броска, если найти правильное место. Лорд Гавейн внимательно наблюдал за мной, затем указал на стену сарая.

— Видишь, вон там доска с двумя дырками от сучков? Попробуй попасть.

Я потоптался, подбирая удобную стойку, размахнулся и метнул дротик. Он пошел как-то кривовато и вонзился боком в основание другой доски, пониже цели. Лорд Гавейн ничего не сказал. Тогда я взял следующий дротик и метнул его. Получилось опять не слишком хорошо. Я бросил третий, затем подошел к стене, вытащил все и попробовал снова.

— Подожди, — остановил меня лорд Гавейн, понаблюдав за мной некоторое время. — Перенеси вес тела на левую ногу, а в момент броска перенеси на правую. Никаких особых хитростей. И вот еще что. Не пытайся метнуть дротик только силой руки. Бросай от плеча. Запястье должно оставаться неподвижным, иначе дротик с самого начала полетит не туда. Смотри… Вот так. — Он показал, как стоять, и как держать руку.

Я постарался учесть все его замечания и сделал еще одну попытку. Дротик полетел ровно и вонзился в стену под правильным углом. Я возликовал, но потом увидел, насколько промахнулся. Лорд Гавейн подошел к стене, легко вытащил дротики, неторопливо вернулся, а потом резко обернулся и с поразительной быстротой метнул все три дротика. Все торчали из стены впритирку к двум отверстиям от сучков. Он снова собрал дротики и аккуратно прислонил к стене. Потом повернулся ко мне. Я ощущал, что сильно покраснел, и стоял молча.

— У тебя хорошо получается, бросать умеешь, — задумчиво сказа он. — Знаешь, мне понадобились месяцы, пока я научился попадать в цель. Наука давалась мне тяжело, зато теперь я могу метнуть дротик из любого положения, хоть стоя, хоть с коня. Если бы тебе хорошенько позаниматься с опытным воином, из тебя вышел бы толк.

Я смотрел на доску, служившую нам мишенью.

— И сколько нужно заниматься?

Лорд Гавейн пожал плечами.

— На Оркадах мальчишки начинают тренироваться с семи лет. Обучение продолжается лет до четырнадцати или около того, а затем ребята уже могут ходить в набеги вместе со взрослыми, но опыт продолжают накапливать всю жизнь. Но это для пешего боя. Чтобы сражаться верхом, нужны особые навыки.

Конечно, я и раньше слышал то же самое. И про семь лет, и про четырнадцать, а потом все эти обученные воины берут и погибают лет в пятнадцать, а уж до двадцати пяти вообще мало кто доживает. Лорд Гавейн прав. Начинать в мои двадцать один уже поздновато. Знал я все это, но никогда не понимал важность тренировок до того, как на меня с укором посмотрела проклятая доска в сарае.

— Да я никогда и не говорил, что я воин, — пробормотал я. — То есть в битве от меня мало толку. Но ведь у воинов бывают слуги. Они-то не сражаются. И другие воины их не трогают.

— Ты прав. Не трогают. Слуги — собственность хозяина, и довольно ценная, если суметь их правильно продать, — сухо заметил лорд Гавейн, а затем добавил устало: — Ты сам себе хозяин, принадлежишь к свободному и успешному клану. Ваша семья — это вообще дар Небес. Так почему же, всеми святыми клянусь, ты вдруг захотел оставить все это, подчиняться хозяину, бродить по всей Британии, да еще когда многие встречные только и думают, как бы тебя убить?

— Господин, я знаю, что это какая-то нелепость, — я с трудом находил слова. — Знаю… Но, господин, Рим пал, а император на востоке оставил нас защищать наш край. Дедушка рассказывал мне об этом, когда я был ребенком. — Очень трудно объяснять то, чего и сам толком не понимаешь. — Ваш господин нас защищает. Мы — последняя христианская земля на Западе, всё, что осталось от Империи. Церковь ничего не делает, и короли Британии ничего не делают, только притворяются, что мир останется всё таким же вечно. А он уже давно изменился! Последние императоры его бы не узнали. — Чем дальше я говорил, тем легче мне давались слова. Удивительно! Оказывается, я могу говорить быстро! — Господин, Запад уже во тьме. Император Артур нанес саксам великое поражение, но война-то не кончилась. Битва так и продолжается. Ведь правда же? В Британии мир, лорд? Это вы называете миром?

— Мира не будет никогда, — промолвил лорд Гавейн словно бы про себя. Он внимательно слушал мои захлебывающиеся слова и не сводил с меня глаз.

— Конечно, не будет. Но сейчас-то его еще меньше, чем когда-либо. Теперь у нас война между законом и хаосом, между самими Светом и Тьмой. Возможно, лорд Артур, как говорят, жестокий человек, но даже если он настолько плох, как хочет его представить король Гвинеда, лучше выйти в поле и бороться со смертью и разорением, чем сидеть в Арфоне, как стервятник, в ожидании конца, или работать на ферме недалеко от Мор-Хафрена и делать вид, что в мире все ладно!

По лицу лорда Гавейна нельзя было угадать, как он относится к тому, что я несу. Я глубоко вздохнул, не совсем понимая, что наговорил, и чувствуя себя измученным.

— Как вы считаете, это достаточная причина, чтобы просить вас принять меня в слуги?

— Возможно. Ты сейчас говорил почти так, как мой милорд Пендрагон. — Он вздохнул и провел рукой по волосам. — Да, это достаточная причина. Причем, та же самая, что и для меня. — Он сел на солому и жестом пригласил меня сесть рядом. — Да, у тебя есть причина желать присоединиться к Братству, Рис ап Сион. — Лорд Гавейн устало опустил руки на колени. На запястье у него, там, где кольчужная рубашка выступала из-под туники, поблескивали стальные колечки. — Я думаю, что каждому мужчине надлежит сражаться на стороне Света. Мой лорд и его Братство так и делают. В этом веке они и должны это делать. И раз ты не можешь стать воином, нет другого пути, кроме как стать слугой воина Света. Я в слуге не нуждаюсь, но обязательно найдется кто-нибудь, кому он нужен, особенно если слуга понимает про битву Света и Тьмы, и твердо знает, на какой он стороне. Есть только одно, что может этому помешать.

— Вы говорите о моей семье? — догадался я. Во мне все дрожало. Ведь то, что сказал лорд Гавейн, означало, что он согласен взять меня с собой!

— Видишь ли, — Гавейн взял соломинку и стал ее покусывать, — твоей семье я многим обязан. Я в долгу перед твоим отцом. Он предоставил мне кров. К тому же, твой отец — мудрый человек. Было бы несправедливо просто взять и украсть у него сына. Мне кажется, он не захочет, чтобы ты уходил.

— Да, я тоже так думаю. Но, все-таки, если он согласится, вы возьмете меня с собой?

— Что же, если он согласится, у меня не будет выбора.

Что-то заставило меня протянуть руку высокородному господину. Он удивился, чуть поколебался и пожал ее.

Разыскивая отца, я не ощущал себя ни окрыленным, ни удрученным. Просто надо было найти отца. Семья собралась у очага. Обед был почти готов.

— А-а, вот ты где, Рис, — воскликнула мать — Соль принес? Что-то ты долго возился…

Я молча подал ей соль и повернулся к отцу, сидевшему у очага.

— Отец, мне нужно поговорить с тобой.

Что-то в моем голосе заставило обоих родителей замереть и тревожно взглянуть друг на друга.

— Ну что же, если тебе нужно поговорить, мне, наверное, надо послушать. — Отец встал и прошел в комнату, которую он и мать делили с младшими детьми. Я вошел следом, он прикрыл дверь за мной и сел на постель, глядя на меня с ожиданием. Ох! Перед лордом Гавейном говорить было легче.

— Ну, так что ты собирался сообщить мне?

Лучше не готовиться, лучше сказать все сразу и быстро. Если я промедлю, то вообще не смогу вымолвить ни слова. Трудно расставаться со своим кланом. Еще труднее, когда это расставание идет нелегко.

— Я попросил лорда Гавейна взять меня с собой, в Камланн. Я сказал, что хочу быть слугой кого-нибудь из людей Пендрагона. Лорд Гавейн согласился, но при условии, что вы с мамой позволите мне уйти с ним. — Руки отца сжались в кулаки, и я поспешно добавил: — Отец, он сначала не хотел меня брать. Отговорить пытался. Так и сказал: «Было бы несправедливо просто взять и украсть у него сына».

Руки отца расслабились. Он долго смотрел на меня, потом неожиданно прикрыл глаза ладонью и отвернулся.

— Как можно украсть то, что уже потеряно? Может, пойдешь, спросишь его? — Кажется, он хотел быть грубым, но у него не получалось. А я чувствовал себя ужасно.

— Прошу тебя, отпусти меня по-доброму, — тихо сказал я.

— Ты не мог бы мне сказать, нет ли чего такого, что мы можем дать тебе, чтобы ты остался? — странно было слышать от отца такой тон, с одной стороны, спокойный, с другой — безнадежный.

— Отец, — слова давались мне все с большим трудом, — вы и так дали мне больше, чем мне нужно, и ты не хуже меня это знаешь. Но теперь я сам хочу отдавать.

— Есть земля, есть твой клан. Ты мог бы отдать им всего себя. Мог бы управлять всем нашим хозяйством, и неплохо управлять… Чего тебе не хватает?

— Я хочу в Камланн. Сейчас это важнее. То, что происходит в Британии — вообще важнее всего. Я хочу служить Свету…

— Никто и ничто не мешает тебе служить ему и здесь!

— Но лучше в Камланне…

— У них ничего не получится, — с горечью сказал отец тихо и зло. — Они борются с Тьмой, но Тьма в них самих, слишком много Тьмы… Я говорю не только о Гавейне, не только о Пендрагоне… Как думаешь, из кого состоит Братство? Оно и не думает бороться с Тьмой, не думает о спасении Британии, не думает о Свете. Я знаю, к чему ты стремишься. Когда-то и я был таким. Но потом увидел, что на уме у них только грабежи и слава. Истинная цивилизация — здесь, в покое и порядке домашнего хозяйства, а не в Камланне. Посмотри на Гавейна: прекрасный человек, чуткий и благородный, но даже в таком отряде, как у Артура, его втянули в преступление и заставили изнурять себя сомнениями. Отдай он себя своей земле и своему клану, поддерживай он порядок в своем хозяйстве, не было бы ни нарушенных клятв, ни убийств. То же можно сказать о Пендрагоне. Вот тогда бы они все вместе создали такое королевство, где не будет войн, убийств и грабежей.

— И тогда саксы уничтожили бы это королевство, — возразил я. — Отец, я должен идти. Может ты и прав, но я все равно должен идти.

Он порывисто встал, взял меня за плечи и встряхнул.

— Неужто мы так мало значим для тебя?

— Нет, конечно, нет! — Я едва мог говорить. Меня потрясло прежде всего то, что отец все сказал верно, а я, несмотря на его правоту, все еще хочу уйти. — Вы все очень важны и очень нужны мне… Но я должен идти. Прошу у тебя благословения.

Он всматривался в мое лицо, я смотрел на него. Сколько я себя помнил, это было сильное, волевое лицо. А теперь на нем проступили морщины. Голубые глаза выцвели и смотрели устало. Он старел. А я и не замечал.

— Если я не отпущу тебя своей волей, ты ведь все равно уйдешь?

Я похолодел. Как-то не думал о таком. Однако, он прав. Я кивнул. Я ведь объяснил, почему хочу уйти, и после этого назад дороги уже не было.

— Тогда иди. Даю тебе мое благословение. Ты хороший человек, Рис, и то, чего ты хочешь, в конце концов, благородно и справедливо. Возможно, ты прав. Возможно, мы здесь всего лишь слабые фермеры. Возможно, солнце встает в Камланне. — Он крепко обнял меня. — Но помни, что мы здесь, — прошептал он, — и если сможешь, возвращайся.

Он отпустил меня, почти оттолкнул, и быстро пошел к двери, чтобы сообщить о своем решении. Семью известие о моем уходе потрясло. Посыпались вопросы, на которые мне нечего было ответить. В дом вошел лорд Гавейн и весь этот гомон обрушился и на него тоже. Весь ужин, весь вечер звучало одно и то же: «Но почему, Рис? Что ты будешь там делать, Рис?» Почему-то я не смог повторить тех слов, которые сказал лорду Гавейну, а без них никто ничего не понимал. Пришлось повторить слова отца.

Мать тихо плакала. Думаю, она одна действительно понимала причину, гнавшую меня из дома. Она не задала ни одного вопроса. Просто ходила по дому, собирая меня в дорогу, прикидывала вес и объем вещей. Все это она делала быстро и ловко, ничего не упуская, но при этом то и дело смахивала слезы с ресниц. Сестры волновались и жалобно поскуливали, кузены шумели и готовы были обрушиться на меня с упреками, но при отце не смели. Мой брат Дэфидд так разволновался, что схватил метлу и начал размахивать ей, словно копьем.

Вряд ли этой ночью кому-нибудь спокойно спалось. Я, во всяком случае, не спал еще долго, уже после того, как весь дом угомонился. Слушал, как догорают поленья в очаге, как шуршит ветер в соломе на крыше, как дышит мой брат рядом со мной. Думал о своей жизни и задавался вопросом, вернусь ли я когда-нибудь домой. Молился. Но я не плакал. Слез не было, хотя в душе поселилась боль. Может, как раз оттого, что слезы так и не пришли.

Следующий день выдался сырым и холодным. Низко над землей висели бледные толстые облака, а холмы вдали казались уступами из серого камня. Когда мы уезжали, солнце еще не поднялось, земля притихла. Вся семья собралась возле конюшни, чтобы проводить нас. Отец оседлал Ллуида, жеребца-трехлетку от нашей кобылы, маленького лохматого серого конька, и сунул мне в руки уздечку, ни словом не обмолвившись о подарке. Лорд Гавейн увязал большую часть нашего багажа за седлом Цинкаледа и закинул щит за спину. Он снова был в своем красном плаще, и в утреннем свете выглядел таким же странным и нездешним, как и в тот момент, когда мы встретили его у реки. Повернувшись к отцу, он сказал своим мягким голосом певца:

— Я в большом долгу перед тобой, Сион ап Рис. Что бы я не придумал в благодарность, этого будет мало.

Отец пожал плечами, почесал бороду.

— Не стоит благодарности, господин. Я всего лишь оказал тебе гостеприимство.

— Ты сделал намного больше. — Лорд Гавейн неожиданно опустился в снег на одно колено и обнажил меч. Он сразу стал походить на ястреба, присевшего на ветку. Лорд протянул отцу меч рукоятью вперед. — Клянусь, — серьезным тоном произнес он, — если когда-нибудь мой меч понадобится тебе, а я откажу в помощи, пусть небо рухнет на меня, пусть море сокрушит меня, пусть земля поглотит меня. Призываю тебя, Сион ап Рис, в свидетели этой клятвы.

Отец медленно поднял правую руку и коснулся концами пальцев рубина на рукояти меча. По клинку пробежала волна света, словно солнце отразилось, но солнца-то не было. Эта картина навсегда осталась у меня в памяти: воин в красном плаще, стоящий на колене, и отец в серой домотканой одежде, принимающий клятву, слегка смущенный, но гордый и уверенный в себе, а между ними меч, горящий нездешним светом.

Отец опустил руки. Лорд Гавейн поднялся и вложил меч в ножны.

— Мне хотелось бы, чтобы твой меч защитил моего сына, — сказал отец неожиданно севшим голосом.

Лорд Гавейн кивнул и сел в седло. Он проверил, легко ли вынимаются дротики из подседельных петель, удобно ли достать большое копье, не мешает ли поклажа. А мне предстояло попрощаться с семьей. Ох, и трудная это оказалась работа. Так что я рад был вскарабкаться на свою лошадь. «Уж эти мне прощания, — подумал я. — Только время отнимают. Прощаться надо быстро: сказал пару слов — и в седло».

Лорд Гавейн коротко поклонился всем, повернул коня и начал спускаться с нашего холма. Я пнул Ллуида, мой конек встрепенулся и поскакал за белым конем. Я оглянулся только тогда, когда следующий холм скрыл наш дом. Перед моими глазами лежал склон пастбища, бледная щетина заснеженного поля, вдали — серый лес за рекой под свинцовым небом и пряди дыма, неподвижно висящие в сыром воздухе. Этот дым я видел столько раз, возвращаясь домой после трудового дня к теплу очага. Я повернул голову и посмотрел на серое утро впереди. Плащ лорда Гавейна ярким пятном выделялся на фоне тяжелого неба.

— Он в этом плаще чертовски заметен, — пробормотал я, чтобы отвлечься от печали на сердце.

Воин не услышал. Мы ехали по старой римской дороге на юг, к Инис Витрин. Где-то там, впереди, лежал поворот на Камланн.

Глава пятая

На римскую дорогу мы вышли к середине утра. Лорд Гавейн остановил коня и всматривался вдаль. Цинкалед потряхивал головой, и пар от его дыхания надолго повисал в воздухе. Я тоже остановил Ллуида и посмотрел на дорогу. Но я и раньше ее видел. Дорога шла здесь по прямой через холмы. Когда-то обочины расчистили, но теперь все опять заросло. В кустах и вокруг следов видно не было. Дорога и дорога. Однако лорд Гавейн продолжал изучать невесть что. Холодный ветер пробирал до костей, и я совершенно не понимал, зачем мы тут торчим.

— Это всего лишь дорога, господин, — осмелился я заметить.

— В самом деле, — он быстро взглянул на меня. — Как ты смотришь на то, чтобы еще один день посвятить путешествию на север? А потом уже повернем в Камланн. Я хочу проверить еще одну дорогу, по которой она могла пойти.

Я с некоторой тоской посмотрел на юг и потер руки. Понятно, почему зимой здесь никто не ездит.

— Как скажете, милорд.

— Эй, я не твой господин. Ты пока свободный человек. Но дорогу проверить стоит. — Он продолжал смотреть на север.

— Значит, идем на север, — кивнул я, все еще посматривая на юг.

Воин повернул коня на север и пустил рысью, а я потащился за ним без всякой охоты.

Мы проехали около пятнадцати миль, и не нашли ничего достойного упоминания. Разве что снег пошел. Ну, так для зимы это обычное дело. Плащ мне выдали хороший, теплый, но что толку? Уши, ноги и пальцы мерзли отчаянно. Ллуид, привыкший к лучшему обращению, упрямился и взбрыкивал, то и дело намекая, что пора уже домой, в теплую конюшню. Лорд Гавейн, казалось, не замечал холода и довольно бодро двигался вперед, несмотря на снегопад.

В Каэр-Кери мы прибыли ранним утром. В этом старом римском городе я бывал пару раз по делам хозяйства, когда из-за саксов закрывался рынок в Баддоне. Сегодня здесь было пустынно, а на рыночной площади расположилось стадо овец. Я надеялся, что мы остановимся и перекусим у какого-нибудь теплого очага. Последние пять миль я только об этом и думал, да еще о том, как сойти с лошади и не свалиться. Все-таки я не ездил верхом с осени. Так что было бы очень неплохо поесть чего-нибудь горячего и выпить подогретого эля. Но лорд Гавейн проехал через город, не останавливаясь, и повернул на западную дорогу, ведущую в Поуис. Когда городские стены остались позади, он снова пустил Цинкаледа рысью. Стало ясно, что рациональными соображениями рыцарь руководствоваться не собирается. Значит, придется обходиться холодной колбасой и овсяными лепешками, которые мама напекла нам в дорогу. Я достал пару, увидел, что они наполовину заморожены, и предложил одну лорду Гавейну. Он взглянул на меня с удивлением, но лепешку взял и довольно быстро сжевал ее всю.

Ллуид начинал уставать. Он ведь тоже давно не ездил так далеко. С одной стороны, он стал вести себя спокойнее, но с другой стороны, я стал больше беспокоиться за него. Если он вдруг захромает или совсем выбьется из сил, где я возьму другую лошадь?

— Господин, — окликнул я рыцаря, — куда мы должны дойти сегодня?

— Я направляюсь в Каэр-Глоу, над Сэферн Хафреном. Думаю, еще миль десять или около того.

Для короткого зимнего дня расстояние приличное. До города мы добрались уже в темноте. По моим подсчетам, за спиной осталось миль двадцать. Я вспомнил песни о военных походах Артура, из одного конца Британии в другой. «Лошадям тяжело приходится» — сказал тогда лорд Гавейн. «А уж каково воинам!» — подумал я.

— Господин, моя лошадь не привыкла ходить так далеко. Ее вообще этой зимой еще не выводили из стойла.

Рыцарь остановился, спешился и внимательно осмотрел мерина, особое внимание уделяя ногам и копытам. Выпрямился, потер руки.

— Ему нужно больше двигаться. Он просто застоялся, — прокомментировал он. — Не переживай. Он не захромает, даже если будет делать вид, что устал. У него же в роду были пони, верно?

Я кивнул. Воин легко вскочил в седло. Его Цинкалед выглядел отдохнувшим, точно таким же, как утром. Мы двинулись дальше, а я признал, что лорд Гавейн настолько же превосходит меня как наездник, насколько его конь превосходит моего мерина. А ведь я всегда считал, что хорошо управляюсь с лошадьми.

До Каэр-Глоу оказалось все двенадцать миль, а то и больше. Мы подъехали к городу на закате. Тусклый медный диск солнца, омраченный тучами, быстро опускался за горизонт. Снег все еще шел, то сильнее, то тише. Я замерз, все тело болело. Ллуид брел, опустив голову, совершенно не интересуясь тем, куда его занесло. Я мог думать только о горячем эле.

Каэр-Глоу оказался побольше Каэр-Кери, но столь же безлюден. И на рыночной площади обнаружилось стадо овец. Я даже подумал, не то же ли это стадо, которое мы видели в Каэр-Кери. Лорд Гавейн остановил коня на улице, прилегавшей к площади и замер, словно в ожидании. Я вжал голову в плечи, сгорбился и равнодушно сидел в седле. Злой и усталый, я совершенно не думал о том, зачем мы тут стоим и смотрим на пустую дорогу.

Так прошло несколько минут. Наконец, дверь одного из домов открылась, вышел человек с копьем, в наброшенном на плечи старом плаще. Встав на пороге, он довольно недружелюбно рассматривал нас. Лорд Гавейн, словно того и ждал, спешился и пошел к мужчине, подняв пустые руки к плечам. Остановившись в нескольких футах от местного жителя, он сказал удивительным голосом, вроде и тихим, но таким звучным, что его можно было слышать и на другой стороне площади.

— Мне и моему слуге нужно место для ночлега, а лошадям — теплое стойло.

Горожанин не отвечал, продолжая держать копье наготове. Глаза его шарили по нашим лошадям и поклаже.

— Это твой слуга? — с подозрением спросил он. Только тут я понял, что просить гостеприимства в незнакомом месте — задача слуги. Дурака свалял.

Лорд Гавейн меж тем продолжал:

— Это мой слуга. Это наши лошади. Нам нужен ночлег, а лошадям — корм. Я заплачу. — Мужчина плюнул в сторону, опустил копье, кивнул и поинтересовался:

— На одну ночь?

— Только на одну ночь.

Горожанин снова кивнул. Рыцарь вернулся к лошадям и взял Цинкаледа под уздцы. Неприветливый горожанин махнул рукой, приглашая за собой, и пошел обратно по улице, которой мы приехали. Мы дошли до переулка, свернули на улочку поменьше и подошли к дому. К тому же самому дому, только со стороны черного хода. Провожатый привел нас в конюшню, грязную и полуразвалившуюся. Из живности там пребывали низкорослый ослик, корова, свинья и куры с цыплятами. Лорд Гавейн осмотрелся и попросил хозяина вывести корову из стойла, чтобы освободить место для лошадей. Хозяин обворчался, но, в конце концов, просьбу выполнил. Воин молча и споро начал прибираться в стойле. Хозяин стоял и подозрительно смотрел на него. Я пришел в ярость. Любой порядочный человек первым делом проведет гостей к огню, подаст горячего эля, и ни за что не заставит убирать его грязную конюшню.

Нет, уж лучше я буду вести себя как слуга. Я слез с лошади. Именно слез. Ноги дрожали, и мне пришлось опереться на холку Ллуида, прежде чем отправиться в угол конюшни за свежей соломой и зерном. Хозяин выделил малую меру. Пришлось с ним слегка поспорить. Он тут же принялся орать, что мы грабители, и если бы не наше оружие, он бы и того не дал.

— У нас тут город! — с гордостью заявил он мне. — Есть начальники, как у римлян, они следят за тем, чтобы все исполняли закон. А закон не позволяет грабить мирных граждан!

Я высказал предположение, что все их начальники только тем и заняты, что вымогают у мирных путешественников деньги ни за что. Человек этот был мне отвратителен. Я подумал, а что было бы, приди я к нему не как слуга воина, а как простой фермер?

Наконец, мы разместили лошадей, задали им зерна и оставили кормиться. Мой Ллуид дома-то нечасто получал такую еду, но раз нам предстоит путешествовать, надо есть как следует.

Дом у нашего хозяина выглядел не намного лучше его конюшни. Кроме жены и многочисленных детей тут еще и куры жили. У нас ни один хозяин не допустил бы такой помойки у себя, но, видно, в городах другие порядки. Да и горожан оставалось все меньше. Чтобы жить в городе, человек должен считаться хотя бы состоятельным или заниматься каким-нибудь ремеслом; иначе не прокормиться. Дом нашего хозяина наполняла керамическая посуда и залежи сырой глины. Стало быть, приют нам предоставил гончар. Я взял одну из тарелок и внимательно осмотрел. Не очень-то он был искусным гончаром. На меня тут же зарычали, чтобы я не смел трогать ценные вещи. Что ж, может, для кого эта корявая посуда и представляла ценность. Обычно гончары неплохо зарабатывают.

Жена гончара, наверное, сразу начала варить кашу, как только ее муж определился с предоставлением ночлега, и теперь поставила это варево перед нами. Каша была сплошь из комков, ни яиц, ни мяса я там не заметил. Миску я отставил после первой же ложки. Не по мне такая еда!

— Раз уж мы платим за постой, может, мяса дадите? — тихо спросил я у хозяйки. Она так удивилась, что к ней обращаются, что начала растерянно озираться по сторонам. Наверное, обратись к ней кто-нибудь из кур, это поразило бы ее не меньше. — Ну, хотя бы яиц дайте, — добавил я.

Лорд Гавейн оторвался от каши и с удивлением посмотрел на меня. Похоже, он не возражал против кулинарных опытов хозяйки. Но у меня что-то не было настроения молча сносить гнусный обман и принимать за еду то, что нам подсунули.

— Принесите хлеб, масло, и сыр не забудьте! — распорядился я и для убедительности стукнул миской по столу. — Если есть ветчина, и ее тоже. И эль, конечно. Только подогрейте. Милорд и я весь день в седлах, и если вы думаете отделаться тем, что вы зовете кашей, вы сильно ошибаетесь.

Женщина растерянно взглянула на мужа. Один из детей засмеялся. Лорд Гавейн кашлянул, не глядя на меня, а лицо гончара пошло красными пятнами.

— Я не обязан принимать вас, как королей! — прорычал он. — Любой проходимец-воин с оружием думает, что правит всей землей. А ты и не воин вовсе, ты — слуга! Чтобы я еще со слугами разговаривал…

Я уже собрался объяснить грубияну, что мой господин отнюдь не проходимец, а лорд Гавейн, племянник Пендрагона, сын короля Оркад и так далее, но тут заметил встревоженный взгляд воина и вспомнил, что он вообще не называл никаких имен гончару. Наверное, он лучше знал, как обращаться с горожанами, а ляпни я все то, что собирался, не иначе попал бы впросак. И что? Поэтому я должен оставаться без эля и ветчины? Я подумал немного.

— Мой господин — прославленный воин, — сдержанно сказал я. — Надеюсь, ему не придется доказывать это в вашем доме.

Хозяин прекрасно расслышал угрозу, прозвучавшую в моем обманчиво спокойном голосе. — У нас здесь город! — неуверенно повторил он, изрядно побледнев. — У нас управители есть…

— Конечно. Мы заметили, что здесь живут цивилизованные люди. А любой цивилизованный человек посчитает за честь накормить воина цивилизованной едой.

Женщина не выдержала первой. Она резко повернулась, куда-то сбегала и вернулась с хорошим пшеничным хлебом, маслом, сыром и ветчиной. А потом поставила подогревать эль. Ее муж какое-то время вяло доказывал, что у них тут город, а не какие-нибудь дебри, но потом замолчал. Лорд Гавейн странно посмотрел на меня. Я не понял, с иронией, с раздражением или с одобрением? Но мы все-таки поели нормальной еды, она того стоила, и мне было наплевать, не обиделся ли кто-нибудь на мою грубость. Да и грубости-то никакой не было.

Покончив с трапезой, лорд Гавейн начал расспрашивать, давно ли гончар и его семья живут в Каэр-Глоу. Хозяин угрюмо кивнул: давно, дескать.

— И восемь лет назад тоже здесь жили? — продолжил расспросы рыцарь.

— Да я всю жизнь здесь живу! — воскликнул хозяин. — И что с того?

— Я ищу кое-кого, — объяснил лорд Гавейн. — Восемь лет назад, примерно в середине осени, через город могла проследовать женщина, худощавая, светловолосая, скорее всего, в синем плаще, скорее всего, на гнедой кобыле. При ней двое слуг, один из них старик с половиной уха.

Гончар внимательно выслушал, затем покачал головой.

— Никогда не видел такой женщины. Она что, шлюха, что путешествует одна по дорогам?

— Нет, она не шлюха, — голос рыцаря по-прежнему был тихим, но даже мне стало не по себе. Гончар взглянул на своего гостя и вдруг перекрестился. Темноволосый воин напротив него неожиданно показался ему смертельно опасным, хотя тихо сидел за столом, поставив на колено пустую тарелку. — Я говорю о даме из знатной семьи.

— Не, не, никогда такой не видел. — Торопливо замотал головой гончар. — И не слышал никогда, чтобы кто-нибудь о такой говорил.

— Ни здесь, в городе, ни по дороге на север, ни по берегам Сеферна?

— Нет, нигде не слышал.

Лорд Гавейн какое-то время пристально смотрел на него, затем вздохнул. Только теперь до меня дошел смысл крюка, который мы дали. Каэр-Глоу расположен как раз между Поуисом, Думнонией и южными дебрями Эльмета. Любой, кто путешествовал по этим землям, скорее всего, остановился бы на ночь в Каэр-Глоу, и женщину, путешествующую в одиночку, с несколькими слугами, наверняка запомнили бы. Наш хозяин, похоже, не лгал, так что Элидан не заезжала в Каэр-Глоу, и поутру можно было спокойно возвращаться в Камланн. Я вздохнул с облегчением, а рыцарь — разочарованно. Он отхлебнул еще эля и поставил кружку на стол.

— Весьма признателен тебе, — лорд Гавейн слегка кивнул хозяину. Я вытаращил на него глаза. Горшечник, кажется, тоже был поражен. Он смотрел на нас, словно увидел призраков. А рыцарь меж тем продолжал: — Мы с моим слугой будем спать в конюшне, при наших лошадях. У тебя найдутся лишние одеяла?

— Ложитесь здесь, у очага, — предложил хозяин. — Здесь тепло, и одеял не нужно.

Воин взглянул на дымный очаг и повторил:

— Мы будем спать в конюшне.

Я хотел было возразить. Только мы начали отогреваться в тепле, и опять идти в эту развалюху?! Честное слово, я бы прибил этого горшечника! Но вместо этого мы занялись поиском одеял. В конце концов, я заставил его выдать нам теплый плед, хотя хозяин долго не соглашался.

Когда лорд Гавейн сказал, что мы будем спать при наших лошадях, он именно это и имел в виду. Так что на ночь мы поселились в том же стойле, что и наши лошади, рядом с яслями. И да, здесь оказалось не очень холодно. Лорд Гавейн снял и пристроил меч так, чтобы легко достать его при необходимости.

— Почему мы не остались в доме? — поинтересовался я.

— Я им не доверяю, — коротко ответил рыцарь. Он нахмурился, ослабляя застежки кольчуги, но снимать ее не стал. — А здесь мы сможем защитить и себя и лошадей.

Пожалуй, это имело смысл, особенно если представить, как под покровом ночи горшечник прокрадывается в собственную конюшню и вонзает нож в своих гостей ради пары лошадей и одного дорогого меча. Ну и что? Не не стал бы он этого делать? Или стал бы? Например, если побоится, что мы улизнем, не заплатив? И то сказать, мы ему очень не понравились. Да что это я? Откуда во мне столько недоверия к первому встречному? А все-таки горшечник может… Я вдруг понял, что последние слова сказал вслух, уже в полусне.

Рыцарь рассмеялся.

— Это тебе виднее, — ответил он, натягивая на себя плащ и укрываясь добытым пледом. — Но ты молодец! В такую ночь эль был очень кстати. Спокойной ночи. — Солома зашуршала, когда он придвинул меч к себе поближе. В темноте над нами лошадь пару раз мотнула головой. Я был уверен, что рыцарь мгновенно проснется, если кто-нибудь войдет в конюшню. Да, здесь безопасно. Хотя и неудобно: пол твердый и холодный даже через ворох соломы. Наверное, подумал я, не засну… и в тот же миг заснул и проспал всю ночь. Слишком долгий путь в плохую погоду еще и не на то способен.

Когда я проснулся поутру, тусклый солнечный свет проникал сквозь щель в крыше, оставляя пятно на соломе возле моей головы. Некоторое время я лежал, пытаясь определить, что я делаю в сарае, затем вспомнил, и сел прямо. Тут же стукнулся головой о ясли, и обе лошади повернулись и недоуменно посмотрели на меня, а затем снова принялись за овес.

Я все-таки сел, теперь уже поосторожнее, и поправил плащ. Лорда Гавейна рядом не оказалось. Я начал складывать плед, чтобы вернуть хозяину. Тут появился и мой рыцарь.

— Доброе утро, — поприветствовал он меня с улыбкой. — Ты крепко спишь, Рис. Наша хозяйка приготовила завтрак, он на столе. Иди.

О! К завтраку я был готов. Все тело ломило от сырости и холода в конюшне и от вчерашней прогулки, так что горячая еда у очага казалась даром Небес.

— Уже бегу, — весело ответил я и перекинул плед на руку. Лорд Гавейн возился со своим плащом.

— Нет ли у тебя запасной застежки? — спросил он.

На дне моего мешка лежала простая бронзовая застежка. Я поискал и вытащил ее. Воин поблагодарил и тут же застегнул моей застежкой свой плащ. Я удивился. У него же была своя, красивая и дорогая, если я хоть что-то понимаю в дорогих вещах. Потерял он ее, что ли? Моя-то стоила недорого, хотя я все же хотел бы сохранить ее как память. А-а, ладно! Я напомнил себе, что рыцарь оказал мне большую услугу, взяв с собой в Камланн, и неужто я буду трястись над своим барахлом?

С утра у нашего гончара настроение оказалось получше, чем вчера. Он был почти любезен, а его жена уже выставила на стол хлеб, яйца и колбасу. Оказалось, что лорд Гавейн уже позавтракал и остался в конюшне, чтобы обиходить свою лошадь, так что я принялся за яйца один, но с энтузиазмом, которого хватило бы на двоих. Горшечник, привалившись к стене напротив, напевал что-то и вертел в руке какую-то блестящую вещь. Я почти закончил с едой, когда понял, что в руках у него застежка лорда Гавейна.

Понятно, что гончар не мог ее украсть. Значит, рыцарь расплатился своей дорогой застежкой за постой. Но он же переплатил, да еще как! Особенно, если вспомнить, как нас встретили вчера. Неудивительно, что у хозяина поправилось настроение. Ему подвернулось очень выгодное дельце! Но мне совсем не понравилась мысль о том, что какой-то никчемный горожанин собирается наживаться на непрактичности рыцаря. Я задумчиво доел яйца и отставил миску.

— Вижу, милорд отдал вам свою застежку...

Гончар ухмыльнулся.

— Сдачу можете отдать мне, — небрежно заметил я. Гончар сделал вид, что не понимает, о чем я толкую. — Вы же не думаете, что милорд просто решил подарить вам такую ценную вещь, добытую в боях с саксами?

— Да, он мне ее отдал. За постой расплатился. — В тоне гончара уже слышалось обиженное нытье. Видимо, он тоже сомневался, что лорд Гавейн просто так отдал ему такую дорогую вещь.

— Конечно, отдал, — кивнул я. — Рассчитывал, что разницу вы покроете тем, что нам понадобится в дороге. А если хотите, верните застежку, и я рассчитаюсь с вами за постой по совести. Я, правда, оценил бы ваши услуги не дороже дохлого цыпленка.

— Это же всего лишь маленькая застежка! — вскричал гончар. — Курицы уж точно не стоит!

Вот как! Не стоит курицы! Он что, в самом деле, держит меня за идиота?

— Проклятье! На это быка купить можно! Ирландская работа по золоту! Да еще гранаты, да еще галльская эмаль.

— Так я же задал коням корму. Этот боевой конь — сплошное разорение! Он же жрет в два горла! А зерно нынче дорого!

— Ну, не так уж и дорого. То, что ты нам дал для коней, как раз и стоит примерно как тощий петух.

— Это стоит примерно как свинья! — распалился гончар.

— Вот! А застежка стоит быка! Сам же признаешь, что есть разница! Ладно, раз ты не понимаешь в дорогих вещах, давай ее сюда.

В его выцветших глазках появилось лукавое выражение.

— А-а, надумал обокрасть своего господина?

Я попытался выглядеть равнодушным, хотя этот человек своими дикими догадками вызывал у меня изжогу.

— Давай я его позову, и ты ему расскажешь о своих подозрениях, — спокойно предложил я.

Блеск в его глазах погас. Он неохотно положил застежку на стол.

— И чем ты тогда расплатишься?

М-да, об этом я как-то не подумал. Однако отступать не собирался. Отстегнул свою бронзовую застежку и положил на стол рядом с блестящей застежкой рыцаря.

— Вот.

— Что? Вот это? Да я бы и дюжины яиц за такое не дал!

Мы всласть поторговались. Кончилось тем, что к гончару перешла моя застежка, бронзовая же булавка и бронзовое кольцо, а у меня оказалась застежка рыцаря и фляга эля. Я собрал свое добро и нацепил на плащ застежку лорда Гавейна.

— Что ж, желаю процветания тебе и твоему дому, — сказал я на прощание.

— Vale! — ответил он как настоящий горожанин, на латыни. Потом подумал и сказал неуверенно: — Ты же фермер, правда?

Я остановился возле двери.

— Был фермером.

— Я догадался. Кто, кроме фермеров, так умеет торговаться? Боже, избавь Британию от таких типов!

Я усмехнулся и пошел в конюшню. Горшечник знал, что не выгадал ничего.

Лорд Гавейн уже оседлал обеих лошадей и ждал меня. Мы быстро выехали из города. Солнце стояло еще низко. Свежий снег сверкал, словно усыпанный драгоценностями. На западе скапливались облака. Похоже, сегодня обойдется без снегопада. Каждый шаг моего Ллуида отдавался во всем теле тупой болью, однако, несмотря на это, чувствовал я себя довольно бодро. Я ждал, пока лорд Гавейн заметит результаты моей торговой сделки.

Заметил. И довольно скоро. Стоило нам оказаться на дороге в Каэр-Кери, сразу за стенами Каэр-Глоу, как он нахмурился и остановил коня. Смотрел он на свою застежку.

Я сохранял серьезность, но про себя усмехнулся.

— Хотите вернуть свою застежку, господин? Давайте меняться. Моя мне больше нравится.

— Где ты ее взял? Я же отдал ее горшечнику.

— Вот мне и интересно, зачем вы это сделали? Конечно, он мог бы на нее быка купить, но его драть надо, а не быков ему дарить.

Лорд Гавейн потер подбородок.

— Думаешь, быка? Вот уж не думал, что она так дорого стоит. Считаешь, я переплатил? Ну и что? Я служу Пендрагону. Для меня — честь не зависеть от золота и прочей мишуры. Все наше золото теперь на упряжи Цинкаледа, а мне без него легче.

— Стало быть, вы не знали, что это такая дорогая штука? Значит, не покупали. И как она вам досталась?

— Снял с сакса. Я его убил несколько лет назад. Так что наш горшечник убедился, что от воинов одни проблемы. Ты ведь сказал, что я его убью, если он не отдаст тебе застежку? Не стоило этого делать. Но за то, что сэкономил нам средства, я тебе признателен.

— Вы напрасно думаете, что я ему угрожал. С какой стати? Хотя, честно говоря, может, и стоило. Он того заслуживал. Только ничего подобного не было. Я расплатился с ним своей застежкой, и в придачу отдал брошь и кольцо. Зато теперь у нас есть фляга неплохого эля. А у него есть занятие: будет сидеть и думать, что воины — умные люди, и слуги у них умные.

— Так ты торговался с ним?

— А что, бывает по-другому? Конечно, торговался.

Лорд Гавейн посмотрел на меня. Я, впрочем, давно уже понял, что он-то торговаться не станет. С голоду помер бы, но не стал бы. А если что нужно, возьмет у своего господина, или отнимет у врага.

— Что ж, — ответил я со вздохом. — Люди разные. Если ты не воин, приходится торговаться. Иначе и не купишь ничего. Без торговли только дураки покупают. Я просто сказал нашему гончару, что возьму сдачу с того, что вы заплатили. Ну и еще вот это получил, — я помахал флягой с элем. Сами понимаете, моя-то застежка ничего не стоит. Вот он теперь сидит и проклинает фермеров, которые умеют торговаться. Что ж тут неправильного?

Лорд Гавейн покачал головой.

— Ты не стал угрожать ему, а он теперь все равно ругается?

— А как ему не ругаться? Ему же достался, в лучшем случае, щипаный гусь. Наша еда, корм для лошадей, ночлег — и все это за никчемную бронзовую застежку и бронзовое же кольцо!

Рыцарь окинул меня задумчивым взглядом, а затем внезапно расхохотался.

— Вот это ловко! И еще флягу эля прихватил? Чудо! Не понимаю, как ты это обтяпал, Рис, но сделано отлично!

Усмехнувшись в ответ, я подумал, что, в общем-то, тоже доволен.

— Так что вот вам ваша застежка, а мне можете вернуть мою.

Он покачал головой, вскинул узкую руку ладонью наружу.

— Нет, не пойдет. Ты провернул прекрасную сделку. Так что застежка твоя.

Застежка сверкала золотом и камнями на моем простом шерстяном плаще. Нет, пожалуй, бык — это маловато. Никогда я не носил на себе целое состояние, и дальше мне такое не по чину.

— Это неправильно, милорд. Вы сражались, а я просто поговорил с дураком. Возьмите.

Однако лорд Гавейн снова покачал головой.

— Нет. Она не очень идет к твоему плащу, ну так в Камланне я тебе другой подыщу. — Он тронул сапогами бока Цинкаледа, и конь легко перешел на плавную рысь. А мне пришлось довольно долго пинать Ллуида, чтобы он тоже пошел рысью. — Горожан не исправишь, — продолжал рыцарь. — Добром они ничего не отдадут. Дань с них приходится выбивать мечом. Обременительно, но не сложно. Вот приедем в Камланн, получишь кольцо взамен своего, и солнцем клянусь, оно будет не хуже.

Да на кой оно мне, это кольцо, подумал я. Да и застежка тоже. Что ж, при случае обменяю на что-нибудь не такое заметное. А если вдруг попадется кто-нибудь, кому можно доверять, и вовсе домой отправлю. Или даже… отец ведь иногда сам возит зерно в Камланн на продажу, вот я ему и отдам. А к тому времени, глядишь, и другим домашним подарки справлю. А что? Хорошая мысль.

В тот день мы проехали не меньше, чем накануне, добрались до самого монастыря в Мэлдифи. Думаю, лорд Гавейн так и скакал бы до самого Баддона, будь он один. А так, мой Ллуид устал и уже не мог угнаться за боевым конем рыцаря. Похолодало еще сильнее, около полудня пошел снег. Перекусили на ходу. Все тело у меня болело еще сильнее, чем вчера. Зато на сердце стало полегче. Теперь я уже не тащился бесполезным хвостом за рыцарем. Я уже считал его своим милордом, по крайней мере, до тех пор, пока не приедем в Камланн и я не подыщу себе нового хозяина. Я справился со скаредным горожанином, а милорд не справился. Я добыл нам на дорогу эля и колбасы — неплохое подспорье к ячменным лепешкам, которыми мы пообедали. Теперь в Камланне я уже мог кое-что рассказать о своих заслугах. Монахи в Мэлдифи, где мы заночевали, обычно предоставляли путешественникам еду и кров, хотя и весьма настойчиво намекали на «пожертвования». Им годилось все, что можно слупить с тех, кто неосмотрительно отправился в дорогу зимой. Вообще в Британии стало многовато монастырей. Говорят, в Ирландии монастыри другие. Так повелось с тех пор, как святой Патрик принес веру на тамошние берега. Я встречал пару ирландских монахов, добровольно отправившихся в Британию, словно в изгнание, которые ради любви к Христу оставили всё знакомое и безопасное. А вот британские монахи, похоже, решили посвятить свою жизнь процветанию своего монастыря, а про Бога как-то забыли. Отец обычно качал головой, когда при нем заходили разговоры об уединенной жизни, а сталкиваясь с монахами, старался переубедить их, как он говорил, для их же собственной пользы, призывал избавиться от лишнего имущества. Мне он объяснял, что не Церковь виновата, а тот, кто поставил во главу угла богатство монастыря. Кто бы не постучался в ворота монастыря, монахи слупят с него уж во всяком случае не меньше, чем горожане или иные фермеры. Люди, испытывающие трепет перед горящими свечами и песнопениями, так и так заплатят. Так что я проследил, чтобы в Мэлдифи с нас не содрали семь шкур, ну, для блага самих монахов, конечно. Отдал им свою запасную тунику, а взамен получил немного хлеба и сыра на ужин, а также ночлег и овес для лошадей. У лорда Гавейна лишней туники не нашлось (мама решила, что там и чинить-то нечего). Рыцарь смущенно пообещал, что когда мы доберемся до Камланна, он подыщет мне новую тунику, лучше старой.

Зимой в монастырь мало кто заходит. Монахи изнывали без новостей и отнеслись к нам куда гостеприимнее, чем гончар, но лорд Гавейн, похоже, доверял им не больше, чем горшечнику, и опять отправился спать к лошадям. Я вспомнил, что Пендрагона не очень жалуют в монастырях. Верховный Король требовал от церкви либо платить дань, либо наставлять саксов в вере. Последнее церковь посчитала довольно рискованным занятием, так что выбрали дань. Платили, но, конечно, ворчали изо всех сил. Я отметил, что лорд Гавейн и здесь не стал называть своего имени.

Рано утром мы покинули Мэлдифи и двинулись на юг, в сторону Баддона, расположенного примерно в восемнадцати милях от Мэлдифи. Земли моего клана лежат милях в пятнадцати к западу от дороги и примерно на таком же расстоянии к северу от Баддона. Я начал искать знакомый поворот на проселок, ведущий к дому. Странное оказалось чувство. Вроде бы мы давно уехали, а теперь возвращаемся по той же дороге, по которой уезжали. Но только я был уже не тот, кто несколько дней назад покинул родной кров. Так что у меня и мысли не возникло свернуть на знакомый проселок.

После Мэлдифи лорд Гавейн опять начал петь, и опять по-ирландски. Однако довольно скоро он резко осадил коня и заставил его идти рядом со мной. Я-то ни на что не обращал внимания, занятый своими мыслями, а вот рыцарь, оказывается, все это время был настороже. Он вдруг пришпорил коня и помчался по обочине дороги к лесу впереди. Я в изумлении остановил Ллуида и, разинув рот, смотрел, как мой лорд несется невесть куда. И только тут заметил стрелу, воткнувшуюся в снег совсем рядом. Я понятия не имел, откуда она взялась, потом подумал о бандитах и поискал глазами рыцаря. Он уже был почти на опушке. Конь его летел странным зигзагом, уклоняясь то вправо, то влево. Понятно. Это чтобы сбить прицел лучникам. Да кто же попадет в него на такой скорости! Цинкалед взмахнул гривой и исчез среди деревьев. Тут же кто-то заорал дурным голосом, а затем из-под деревьев вылетело тело с торчащим дротиком лорда Гавейна. Наверное, я тоже заорал. Двинул Ллуида по бокам и кинулся к лесу, совсем не понимая, что нужно делать. По-моему, мной двигало желание прекратить все это, как я обычно прекращал ссоры между моими кузенами. Из леса выскакивали люди в каких-то отребьях, но с копьями и луками. Вот один приостановился и метнул копье. Сверкнула вспышка, обломки копья полетели в разные стороны. Это лорд Гавейн обнажил свой удивительный сияющий меч. Крику было! Кое-кто из бандитов пытался бежать, но шансов у них не было ни единого. Некоторые пытались сражаться, но это было еще бесполезнее.

Ллуид барахтался в целине, делая вид, что спешит, как может, но, в конце концов, до опушки мы добрались. А вот зачем, спроси меня кто, не ответил бы. Повсюду снег испятнан кровью. Лежат убитые и умирающие. Неподвижными глазами смотрят прямо на утреннее солнце. Потом я выяснил, что в банде было только шесть бандитов, а тогда мне показалось, что их не меньше полусотни. А тут еще тени метались вокруг от пылающего меча! Как бы там ни было, к моему прибытию в живых оставался один противник. Человек прислонился к дереву, держа перед собой копье.

У меня было время рассмотреть его. Лицо злодея побледнело до синевы над неопрятной каштановой бородой, в глазах застыл ужас. Он неотрывно смотрел на меч рыцаря. Лорд Гавейн развернул коня, и ослепительно белый жеребец поднялся на дыбы, а потом бросился на разбойника.

— Не надо! — неожиданно для самого себя крикнул я. — Милорд, не убивайте его!

Наши лошади в этот момент оказались рядом, и я поймал на замахе руку рыцаря с мечом.

Когда я закричал, лорд Гавейн слегка повернул голову, а когда я коснулся его руки, наши взгляды встретились. Я испугался. Он же говорил, что иногда сходит с ума в битве! Правда, он оговорился, что происходит это вовсе не так, как у берсерков. О тех я слышал, что они прямо как собаки во время драки, ничего не соображают, от ярости у них на губах выступает пена… Нет, лорд Гавейн, конечно, не берсерк, да только кто его знает… Когда я вмешался в сражение, лицо рыцаря озарял какой-то внутренний свет, а на губах застыла улыбка, какой я ни у кого не видел. Мечу в поднятой руке, в общем-то, все равно, на чью голову падать. В этот миг он мог убить меня на месте и даже не заметить. Только испугался я не смерти, надо сказать, очень близкой, а именно выражения его лица. Единственное, что я мог о нем сказать: нездешнее выражение! Когда наши глаза встретились, я понял людей, говоривших, что страшнее ангелов никого не бывает.

— Милорд! — жалобно воззвал я. — Милорд, хватит. Вы уже всех поубивали. Оставьте этого.

При звуках моего голоса рыцарь, как мне показалось, начал приходить в себя. Во всяком случае, это страшное нездешнее выражение ушло из его глаз. Его рука с мечом не двигалась, но его губы приоткрылись, словно он собирался что-то сказать.

— Милорд, — повторил я.

Рыцарь с недоумением посмотрел на меня, но этот взгляд был уже вполне осмысленным. Пропала улыбка с лица. Меч больше не светился. Он снова стал обычным мечом, острым, холодным, блестевшем в лучах зимнего солнца. Ну, или притворился таким.

Лорд Гавейн опустил руку, и не глядя на меня, двинулся к последнему бандиту. Тот все еще держал перед собой копье, но мне показалось, что он больше держится за него, чем угрожает кому-то. По-моему, он тоже сообразил, что копье ему не поможет и резко отбросил его в сторону. Потом повалился лицом в снег и стал умолять о пощаде. Я огляделся. На снегу лежали пять неподвижных тел.

— Встань, — спокойно приказал милорд. Бандит пополз к его ногам. — Я сказал — встань.

Злодей поднялся на колени и уставился в землю. Посиневшие от холода губы дрожали.

— Почему вы хотели убить нас? Вы что, грабители? Как тебя зовут?

— Арглвид Маур, Великий Лорд, — пробормотал он. — Я безземельный…

— Из какого клана?

Аргвилд не ответил, только отрицательно помотал головой.

— Почему бы тебе не выбрать другое ремесло? — поинтересовался рыцарь. Он внимательно вгляделся в злодея. — Так. Твои родичи отреклись от тебя за то, что ты убил одного из них. А потом… потом кораблекрушение. — Лорд Гавейн не высказывал предположение, он утверждал. И то правда, большинство разбойников становятся такими как раз после кораблекрушений. Рыцарь вздохнул. — Назови хоть одну причину, по которой я не должен тебя убивать.

— Великий вождь, я жалкий беспомощный злодей, а ты, ты — лорд Гавейн! Все знают твоего коня, твой меч и то, как ты сражаешься. Нас дьявол попутал! Но ведь ястребы не убивают оводов?

— Почему же не убивают? Если оводы нападают, убивают, и еще как! Ладно. Поднимайся. Сейчас я тебя убивать не стану. Твои приятели мертвы. В вашей шайке есть еще кто-нибудь?

— Есть еще один, вождь. Он болеет.

— Вот что я тебе скажу. Забери у этих мертвецов все, что у них есть, купи пару волов. Здесь полно свободной земли. Попробуй завести хозяйство. А не хочешь работать на земле, попробуй со своим приятелем заняться торговлей. Саксов победили, и милорд Пендрагон уже посылает людей охотиться на таких волков, как ты. Ты меня понимаешь?

— Понимаю, Великий Лорд.

— Тогда благодари Бога за то, что жив, и постарайся больше не попадаться на глаза людям Пендрагона. Второй раз тебе не повезет, и на милосердие можешь не рассчитывать.

Лорд Гавейн повернул коня и пустил его с места галопом. Я молча последовал за ним в полном недоумении. Мне казалось, что я уже знаю господина. Он представлялся мне очень чувствительным человеком, храбрым, благородным, разумным сверх всякой меры. Я только забыл главное, что знал о нем: лорд Гавейн — самый смертоносный всадник во всей Британии, лучший меч Артура на бесчисленных полях сражений. Так что я ехал, глядя на красный плащ рыцаря, и думал, что его боевое искусство только придает силы его мягкости и самообладанию. Но мне было ох как не по себе. Сколько бы песен я не слышал, а пять трупов на снегу, увиденных собственными глазами — это пять трупов. Я никак не мог избавиться от этого воспоминания. Так мы ехали еще примерно полчаса, а затем лорд Гавейн придержал своего коня и подождал, пока я подъеду. Меч все еще был у него в руке, и на лезвии клинка все еще оставалась кровь.

— Слушай, Рис, у тебя нет чего-нибудь, чтобы протереть клинок?

Я остановил своего мерина, слез на землю, покопался в мешке и достал тряпку, которую мать сунула мне, чтобы чистить сапоги. Лорд Гавейн тоже спешился, протер меч снегом, а потом тщательно протер его моей тряпкой и вложил в ножны. Теперь золото рукояти и рубин в навершии опять ярко сверкали. На тряпке остались следы крови. Подумав, я свернул тряпку и сунул в мешок. Я собрался снова сесть в седло, и тут обратил внимание на то, что мой Ллуид нервничает и стрижет ушами. Лорд Гавейн все еще стоял рядом. Ллуид, фыркая, попятился от него. Не сразу, но я понял причину.

— Господин, у вас кровь на руке.

Лорд Гавейн взглянул на руку и отошел на несколько шагов. Он нагнулся, набрал снега и стал оттирать руку. Потом спросил, не глядя на меня:

— Твоя лошадь боится крови. Ты тоже?

Я не знал, что сказать. Лорд Гавейн вытер руки о плащ, затем крепко потер их друг о друга, разогревая после снега.

— Милорд, — я, наконец, собрался с духом. — Мне еще не приходилось видеть, как убивают людей. Вы только что уложили пятерых. Они, конечно, злодеи, потому что хотели убить нас, и я с самого начала знал, что вы многих поубивали, но тут меня пробрало! А вам хоть бы что. Главное — меч почистить.

Рыцарь с минуту задумчиво разглядывал меня, затем подошел к своему коню и легко взлетел в седло.

— Жалеешь этих бедняг, не так ли? — Он поправил свой плащ, прикрыв ножны с мечом, и взял в руки поводья. — Они голодали у себя на севере, вот и подались на юг. Здесь все-таки дорог побольше, и ездят по ним чаще. Мне они не враги, но и не люди, которым стоит жить на свете.

Я вспомнил рассказы о северянах, отправлявшихся зимой на такие заработки. Отец, если уж приходила нужда отправляться в путь зимой, обычно старался избегать больших дорог. Приходилось мне слышать и о путешественниках, убитых грабителями на южной дороге, даже о людях из знакомых кланов.

— Милорд, я понимаю… они ведь сами убивали невинных людей. Им же было все равно, что поступают они нечестно.

— А вот нам не должно быть все равно, — ответил лорд Гавейн. Он тронул бока Цинкаледа, и мы отправились дальше. — Если ты намерен сражаться за моего лорда Пендрагона, за Британию и Свет, придется привыкать. — Рыцарь искоса взглянул на меня, словно прикидывая, смогу ли я привыкнуть. — Совершенно ни к чему позволять им убивать людей, особенно если в моих силах это прекратить. Вот, сегодня я позволил жить этому злодею. А ты уверен, что он еще до конца дня не убьет кого-нибудь только потому, что он не умер сегодня утром?

Я вцепился в гриву Ллуида и сидел, не поднимая глаз. А вдруг этот бандит и вправду убьет кого-то сегодня днем? И кто будет виноват? Я, конечно. Ведь это я помешал рыцарю убить его. А что, если бы по дороге ехал кто-то из моих домашних? Но господин же ему сказал, что тот может купить пару волов и взять земли в обработку. На земле всегда нужны рабочие руки…

— Да не хочет он работать на земле, — милорд по-прежнему смотрел только на дорогу. — Однако пятерых его подельников я убил. Может, это его испугает. Да и что мне оставалось делать, кроме как уничтожить их? Это они на нас напали.

А что тут скажешь? Не сидеть же рыцарю на месте в ожидании, пока его убьют? Между прочим, с ним ведь был и я тоже.

— Да, я привык убивать, — продолжал лорд Гавейн. И меня не мучают тяжкие воспоминания. Разве что кто попросит вспомнить тот или иной эпизод сражения. А вот убийство Брана я помню. Только его я и убил ради своего собственного желания, всех остальных — потому что это был мой долг. Слуга Света вручил мне меч, а меч предназначен для убийства. Неужто Тьму можно победить мечом? Веришь ли, до сих пор не знаю. Просто другого выхода нет. Мое предназначение — сражаться, об остальном позаботятся Небеса.

Почему-то этот простенький разговор принес мне огромное облегчение. Я выпрямился в седле.

— Конечно, вы правы, милорд. Если я собрался сражаться за порядок и справедливость в Британии, надо привыкать.

Лорд Гавейн как-то странно посмотрел на меня и улыбнулся. Я улыбнулся в ответ. Мы ехали под высоким чистым небом. Солнце стояло уже высоко. Вокруг сверкал снег. Лорд Гавейн запел длинную, медленную, меланхоличную песню на ирландском языке; его голос замечательно звучал в этой снежной тишине. «Странный мир, — подумал я, — а самое странное в нем — люди. Сложный мир, в котором действие твое может оказаться ошибкой, но не действовать еще хуже. К этому нужно привыкнуть».

Глава шестая

Как ни хотелось лорду Гавейну побыстрее добраться до Камланна, но от Мэлдифи до Инис Витрин добрых пятьдесят миль. Конечно, в Инис Витрин нас приютил бы местный лорд — он не мог отказать племяннику Пендрагона. Но Ллуид устал. Я пожалел его и сказал рыцарю, что лошадь больше не может идти. Так что ночь мы провели на ферме милях в десяти к югу от Баддона. Вот уж здешний фермер умел торговаться! Он и смотреть не захотел на всякие мелочи, пока лорд Гавейн не снял со сбруи своего коня солидное золотое наголовное украшение. Теперь от фермера отбоя не было. Он хотел еще золота, и предлагал то одно, то другое, но ни в чем этом мы не нуждались. В итоге мне достались бронзовые наручи и серебряно кольцо (сделка довольно выгодная по моим представлениям), а расстроенный рыцарь стал прилаживать простую веревку вместо пошедшего в уплату золотого витого шнура. Он, наверное, предпочел бы снять с себя последнее, но не трогать конскую упряжь своего красавца.

Следующим утром мы выехали в Камланн и уже после полудня оказались в крепости. Еще в середине утра мы свернули с римской дороги на ту, которая шла через Инис Витрин и через болота, и направились к холмам, тянувшимся, казалось, до горизонта. Лес здесь был сведен, а земля отдана под пастбища. По ней свободно разгуливали овцы и крупный рогатый скот. После долгой лесной дороги глаза радовались смотреть на все это изобилие. По мере того, как мы продвигались на запад, Камланн все отчетливее вырисовывался на фоне окрестных холмов. Лорд Гавейн сначала перешел на рысь, а потом и вовсе погнал коня галопом. Цинкалед шел легким настильным шагом, изредка прядая ушами. Он давно догадался, куда идет. Мой Ллуид понятия не имел, что ждет его впереди, тем не менее, старался не отставать. За эти несколько дней он приноровился к ходу великолепного коня милорда.

На холме глаза уже различали контуры пиршественного зала. Только потом я заметил и стены, и ров, и прочие защитные сооружения. Стены оказались довольно высокими и хорошо укрепленными. Такого я еще не видел ни в одном городе из тех, в которых мне довелось побывать. Мы подъехали к новым дубовым воротам, обитым железными полосами, с единственной сторожевой башней над ними. Ворота предусмотрительно распахнулись, лорд Гавейн въехал под своды башни и остановился поприветствовать стражников. Конь его нетерпеливо перебирал ногами; ему хотелось побыстрее попасть в теплое стойло. Мой Ллуид изрядно вспотел, все-таки путь он проделал немалый. Оба стражника спустились с башни и громко приветствовали рыцаря.

— Добро пожаловать домой! — воскликнул один из них. — А мы уже гадали, кого послать отомстить за твою гибель. Твой брат уверял, что с тобой все в порядке, просто ты решил прогуляться зимой по окрестностям, однако, по-моему, сам же первый был готов отправиться на розыски.

— Да, похоже на брата, — рассмеялся лорд Гавейн. — Надеюсь, он здоров? А что милорд Артур? Королева?

— Да все у нас нормально. Новости, конечно, есть, да, но тебе скоро все расскажут. Холодно тут сегодня, не до разговоров, — стражник потер руки. — Езжай, на пиру увидимся.

— А что, сегодня пир? — поинтересовался рыцарь.

— Обязательно! Да и повод есть. Эй, а кто это с тобой?

— Мой слуга. Рис ап Сион.

Охранник приподнял бровь и посмотрел на меня, как на чью-то новую лошадь.

— Это что же творится на свете? — удивленно воскликнул он. — Гавейн Златоуст взял слугу? Неужто ты намерен теперь сидеть в крепости?

Лорд Гавейн рассмеялся, а я уже собрался сообщить стражнику о своих планах подыскать себе другого хозяина в Камланне, но тут стражник сам повернулся ко мне и приветливо сказал:

— Что ж, и тебе добро пожаловать в Камланн. Молодец, слуга, желаю удачи! Надеюсь, тебе понравится путешествовать.

Милорд снова рассмеялся, пожелал стражникам спокойной смены и пустил Цинкаледа рысью вверх по склону холма.

Камланн — огромная крепость. В Братстве Артура семьсот воинов; обычно, человек четыреста из них спят в пиршественном зале, у остальных есть дома внутри крепости. Некоторые женаты и просто живут в Камланне. А есть еще слуги, тоже с семьями, лекари, кузнецы, плотники и каменщики, конюхи и коневоды, а также торговцы, поселившиеся в крепости. Крепость не может обойтись без хозяйства. На окрестных полях пасется скот, за которым надо присматривать, отары овец переходят с места на место, а свиньи и куры обитают в самом Камланне. Немалую часть занимают огороды, но прочую еду, зерно и мясо, приходится покупать. Боевые кони обладают отменным аппетитом, важно, чтобы зерно поступало без перебоев. На всё нужны средства, нужен удобный рынок, чтобы торговцам было сподручно привозить товары. Приток средств дает либо война, либо дань от других королей Британии. Тем, в свою очередь, приходится облагать данью вассальные кланы. За всем этим следит Император. Для сохранения мира и порядка в государстве нужны власть и сила. Вот для этого и нужен был Камланн, большой, хорошо укрепленный и довольно успешный. Я смотрел на людей, мимо которых мы проезжали. Вот девушка осторожно несет по снегу корзину яиц; вот мальчишки с дикими боевыми воплями затеяли игру в снежки; мужчина рубит дрова; две женщины стоят в дверях и судачат. Многие весело махали нам руками или кричали приветствия, а я вспомнил мрачные Каэр-Кери и Каер Глоу и понял, что правильно сделал, приехав в Камланн.

Конюшни в Камланне расположены рядом с пиршественным залом. Туда-то мы и направились первым делом. Лорда Гавейна и здесь встретили с восторгом. Нас то и дело колотили по спинам, дружески пихали и шутили. Разумеется, никого из этих людей я не знал, но это не имело значения. Я просто улыбался всем и делал вид, что радуюсь возвращению домой. Рыцарь передал уздечку коня одному из конюхов со словами:

— Присмотри за ним ненадолго, Челли. Я только зайду поприветствовать господина и братьев. Имей в виду, сегодня он уже завтракал, но путь мы проделали немалый, так что немного овса ему не повредит. Впрочем, что я тебя буду учить! Ты сам кого хочешь научишь. Да, вот еще что. Подбери какое-нибудь головное украшение для сбруи, если найдешь, конечно.

Конюх с улыбкой бережно принял узду коня так, словно она была усыпана бриллиантами. Лорд Гавейн снял седельные сумки и перекинул через плечо. Я внимательно наблюдал за ним, и тут же сделал то же самое. Однако непонятно было, как мне-то быть с моим мерином. Но тут сэр Гавейн вспомнил о моем существовании. Он хлопнул конюха по плечу и представил меня.

— Рис ап Сион. Мой слуга.

Заявление было встречно с интересом. Но главное, кто-то тут же подошел и забрал у меня лошадь. Рыцарь же развернулся и покинул конюшню быстрым, энергичным шагом, лишь немного прихрамывая, так что мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать от него. А ведь ему приходилось тащить копье, дротики, щит, переметные сумы и прочие пожитки. Да еще кольчуга сколько весит!

Пиршественный зал в Камланне просторный, с высокой крышей; летом под карнизом гнездятся ласточки. Факелы в кольцах вдоль стен горят даже днем, а зимой в центре зала разводят костры для тепла. Здесь всегда полумрак, но много блеска от копий, мечей и щитов, расставленных вдоль стен. Ну и, конечно, от воинов, каждый из которых украшает себя, как может. Когда мы вошли, зал оказался заполнен примерно наполовину. Мужчины кидали кости, беседовали или слушали арфиста. Застоявшийся зимний воздух пропитали уютные запахи тепла и дыма. По первости на нас никто не обратил внимания. Лорд Гавейн сгрузил переметные сумы возле двери, рядом аккуратно пристроил копье и дротики. Он уже снимал щит с плеча, когда кто-то оглянулся и вскочил с криком: «Гавейн!», и сразу вокруг нас столпилось множество людей. Что тут началось!

То воодушевление, с которыми нас встречали стражники и конюхи, не шло ни в какое сравнение с энтузиазм, охватившим собравшихся. Но некоторые все же выделялись на общем фоне. Высокий светловолосый голубоглазый воин легко растолкал толпу и, крича что-то по-ирландски, заключил моего господина в объятия. Милорд обнял его в ответ и отвечал на том же языке. Я понял лишь имя «Агравейн», и догадался, что вижу брата милорда. Надо сказать, не очень-то они оказались похожи. Судя по тому, что я слышал, они и сражались совершенно разными способами. Агравейн слыл знаменитым пешим воином, а мой господин в бою не слезал с коня.

Пока лорд Гавейн что-то оживленно обсуждал с братом по-ирландски, я мялся у двери, улыбаясь на всякий случай, но уже ощущая определенную усталость от этого многолюдия. А еще меня заботила мысль о том, что завтракали мы сегодня только на рассвете, и обильным этот завтрак никто бы не назвал. Немного погодя я поймал на себе взгляд худощавого, смуглого мужчины. В отличие от других, одежда его не пестрела украшениями. Только серебряная цепь на шее говорила о высоком происхождении и немалом чине. Я растерянно улыбнулся, он улыбнулся в ответ и подошел ко мне.

— Приветствую, — вежливо обратился он ко мне. — Кого-то ищешь, приятель?

— Нет, господин. Кого мне тут искать? Я новый слуга милорда Гавейна. Вот, жду, когда он со всеми пообнимается.

Мужчина с интересом посмотрел на меня.

— Слуга Гавейна? Вот неожиданность!

— Да, господин. Так уже говорили. Но я только временно его слуга. Он обещал подыскать мне место в Камланне, когда я попросил его взять меня с собой.

— Ты попросил? — во взгляде мужчины читались недоумение и сомнение.

— Он ведь некоторое время жил у нас в семье, — я застенчиво улыбнулся. — Ну, вот я и воспользовался возможностью. Мне очень хотелось попасть сюда. — Незнакомец отнесся ко мне по-доброму, и я уже собрался спросить у него, где тут можно найти какой-нибудь еды, когда к нам подошел лорд Гавейн.

— Бедивер! — воскликнул он с широкой улыбкой, пожимая руку моему собеседнику. — Ты здесь, и я рад. Как ты, дружище?

Сказать, что я удивился — ничего не сказать. Я просто не мог поверить, что говорил сейчас с легендарным воином, которого Император назначил главным военачальником после того, как он много лет командовал конницей Артура и занимал пост его ближайшего советника. Вот уж не думал, что этот герой окажется таким простым и тихим человеком.

Глаза Бедивера искрились от искреннего удовольствия.

— Все у меня в порядке. Да и в Камланне тоже. Но как ты? Нашел, что искал?

Глаза лорда Гавейна погасли. Он покачал головой.

— Еще нет. Но я не оставлю поиски. Попробую еще раз.

— Ну, конечно. Только летом, ладно? — Бедивер внимательно посмотрел на рыцаря. — А то, я смотрю, зимнее путешествие не пошло тебе на пользу.

Лорд Гавейн рассмеялся.

— Подумаешь! Просто некоторое время не был дома. А где милорд Артур?

— У себя. Разговаривает с гонцом из Галлии. Речь идет, в основном, о торговле. Хочешь повидаться с ним? Можно прямо сейчас. Ничего срочного в их разговоре нет.

— Я лучше подожду. А где Кей?

— На охоте, конечно. Ему тут скучно.

— Еще бы! Воевать-то не с кем.

К нам подошел Агравейн и взял брата под локоть.

— Пока ты будешь ждать Артура, пойдем, выпьем с нами. Расскажешь, где был, что видел. — Он потащил брата к ближайшему столу, громко требуя подать вина. Бедивер, однако, не последовал за ними. Он стоял и смотрел на меня.

— Так зачем ты хотел прийти сюда? — серьезно спросил он.

Некоторое время я смотрел на него, такого спокойного и сосредоточенного, в тихой панике, а потом выпалил:

— Господин, я хочу служить Свету!

Он задумчиво кивнул.

— Ну, что же, причина основательная. Тогда добро пожаловать в Камланн. — Бедивер повернулся и подошел к столу, за которым сидел лорд Гавейн уже с кубком в руке. Он оживленно говорил с братом. Я нерешительно последовал за ним. Мой рыцарь поднял глаза, заметил меня и поспешно поставил кубок на стол.

— Рис! Я забыл про тебя. Агравейн, это мой новый слуга, Рис, ап Сион.

— Слуга? — мне показалось, что Агравейн свирепо посмотрел на меня. — А я тебе что говорил! Конечно, тебе нужен слуга. И что, толковый? За лошадями может ухаживать?

— Ну, ты же знаешь, к Цинкаледу я никого не подпущу, — лорд Гавейн улыбнулся. — Никто за ним ухаживать не будет, умеет или не умеет. Но Рис — умный парень. Ты бы слышал, как он торгуется! После него горожане чешут в затылке и восхищаются деловым чутьем воинов Пендрагона.

— А-а, горожане разные попадаются, — махнул рукой Агравейн. Впрочем, мне показалось, что он доволен. — Ладно. Слуга, так слуга. Ну, так давай, слуга, притащи своему господину чего-нибудь поесть!

Я огляделся, гадая, чего от меня хочет Агравейн на самом деле, и где я здесь раздобуду какой-никакой еды. Но тут лорд Гавейн махнул рукой и воскликнул:

— Это потом! Иди сюда, Рис, выпей вина. Агравейн, он проделал немалый путь вместе со мной. К тому же, он не бывал раньше в Камланне; где он тебе будет еду добывать?

Агравейн пожал плечами и крикнул, чтобы кто-нибудь принес еды, а я, поколебавшись и оглянувшись на лорда Бедивера, подошел и сел на лавку слева от лорда Гавейна. Надо сказать, чувствовал я себя не в своей тарелке. Худой, длиннолицый воин вручил мне стеклянный кубок с вином, и Агравейн продолжил рассказ о событиях в крепости после ухода Гавейна. Я осторожно держал кубок двумя руками, разглядывая его со всех сторон. Стекло, как, впрочем, и вино, — это большая редкость в наши дни. В Британии таких точно не делают. Стекло имело сине-зеленый полупрозрачный цвет, сквозь него красное вино приобретало глубокий пурпурный оттенок. Я попробовал. Здорово! Раньше вино мне доводилось отведать только после мессы, на причастии. Но там, конечно, не было никаких специй. А откуда бралась медовая горьковатость, я и вовсе не мог сообразить.

Агравейн и другие воины продолжали разговаривать, отвечая на нетерпеливые вопросы лорда Гавейна. Слуга подошел и поставил перед моим господином блюдо с мясом и хлебом. Рыцарь отломил хлеб, насадил на кинжал кусок мяса и подвинул блюдо ко мне, не прерывая разговора. Я огляделся, убедился, что никто не обращает на меня внимания и принялся за еду. Мясо оказалось жареной олениной, отменно приготовленной. Лорд Гавейн как раз рассказывал о своих приключениях. Он напомнил слушателям о давнем посольстве в Каледон, а потом довольно сжато описал свои поиски, ухитрившись каким-то образом не назвать имя Элидан. А еще он рассказывал об отце. О том, как схватился в лесу с бандитами и стал искать укрытия на ночь. Как я понял, до этого он ночевал под открытым небом, и, в общем-то, я его понимал, припомнив ночлег в конюшне, где пахло отнюдь не хвоей.

— Вот я ехал через лес и думал податься в Думнонию, а потом возле брода случайно встретил Риса. С его отцом мы были знакомы раньше. Он хороший человек, крепкий фермер. Я прожил у него пять дней. Мне оказали редкое гостеприимство: коня подковали, плащ починили, одежду постирали, в общем, о таком везении любой рыцарь бы только мечтал. Сион ап Рис наотрез отказался брать с меня плату, хотя я предлагал, конечно.

Слова милорда вызвали удивление у слушателей.

— Да это просто королевская щедрость какая-то! — качая головой, сказал один из воинов. — Да и то не всякий король будет таким щедрым. От Мэлгуна сухой корки даром не дождешься!

— Так это там ты слугу приобрел? — поинтересовался Агравейн.

Лорд Гавейн посмотрел на меня и подмигнул.

— Все было не так. Его сын попросил меня взять его с собой. Попросил, как лорда.

— Да, похоже на тебя, — проворчал Агравейн. Видно было, что поступком брата он недоволен, но все равно смотрит на него с любовью и восхищением.

Я подумал, будет ли Дэфидд так смотреть на меня, если я вернусь домой?

— Все с тобой ясно, — заключил Агравейн. — Теперь будешь относиться к своему слуге так же, как к своему коню.

— Ну, это вряд ли, — рыцарь допил вино из кубка. — Понимаешь, Рис не очень любит овес, даже в каше. — Милорд снова мне подмигнул.

Агравейн неодобрительно покачал головой. Мне хотелось, чтобы он продолжал говорить обо мне, рассказать, что меня ждет, но в этот момент кто-то в передней части Зала закричал: «Гавейн!», и милорд, чуть не опрокинув скамью, вскочил.

— Мой господин! — воскликнул рыцарь и поспешил навстречу только что вошедшему человеку. Встретившись, они обнялись, а потом лорд Гавейн взял руку человека, поцеловал и приложил ко лбу.

— Вот и славно, — сказал вновь прибывший. — Добро пожаловать домой. Мы ждали тебя с самого Рождества; где ты пропадал? Успел уже рассказать? Тогда и мне рассказывай. Максен, — обратился он к слуге, сопровождавшем его, — сегодня у нас будет пир. Иди, скажи миледи, что лорд Гавейн вернулся, и попроси приготовиться к пиру. Да, еще посмотри, нет ли где Талиесина? Найдешь, спроси, успел он закончить балладу, над которой работал? — Человек повернулся к Гавейну и спросил: — Ты нашел, наконец, то, что искал? След оказался верным?

Лорд Гавейн отрицательно покачал головой.

— След оказался холодным, милорд. И он исчез в горах Арфона. Продолжения я не нашел. — Он помолчал и оглядел Зал. Как же хорошо оказаться дома!

— Так. Значит, будешь продолжать поиски… — собеседник рыцаря не спрашивал, и не утверждал, просто проговаривал мысли вслух.

— С вашего позволения, милорд.

— Если считаешь, что так нужно… Только не зимой, и не в одиночку.

— Милорд, если вас так беспокоит мое одиночество, вы порадуетесь, если я скажу вам, что нашел слугу.

Я вскочил, как только услышал, что лорд Гавейн обратился к этому человеку со словами «Мой господин», и теперь, когда рыцарь показал на меня рукой, я поклонился так низко, как только смог. Признаться, кланяться я не умел, и уж тем более не знал, как надо. Тот, кого лорд Гавейн назвал своим господином, смотрел на меня, а я во все глаза смотрел на него. Он был высок, среднего телосложения, со светло-русыми волосами, начинавшими седеть на висках, борода острижена коротко, по старинной римской моде. Глаза серые, широко расставленные, взгляд внимательный, казалось, он видит что-то за пределами вещей, на которые смотрит. Шею охватывал золотой воротник, а на плечах — плащ императорского пурпурного цвета. Впрочем, пурпур для того, чтобы обозначить себя Императором и Пендрагоном Британии, ему не нужен. Во всем его облике было столько властности и привычки командовать, что люди подчинялись ему, не задумываясь.

— Ты слуга Гавейна? — спросил Артур. — Как твое имя, парень?

— Рис ап Сион, Великий Лорд, я из клана Хув ап Селин.

— Клан Хув ап Селин, — задумчиво повторил Артур. — Это в Думнонии? Вверх по Мор Хафрен?

— Я… да, Великий Лорд. — Удивительно, но Верховный Король знал наши земли.

Артур заметил мое удивление и удовлетворенно улыбнулся.

— Я тоже родился в Думнонии, — пояснил он. — И каждый урожай приносит нам пшеницу из Мор Хафрена.

Это я знал. Отец каждый год возил в Камланн телегу, груженую зерном или мукой. Я-то — ладно, но вот то, что об этом помнит Император, невероятно!

— Мой отец, Сион ап Рис, как раз и выращивает эту пшеницу, Великий Лорд, и он рад продавать ее Пендрагону, как и я рад быть здесь.

Артур широко улыбнулся.

— Отлично сказано, парень! Похоже, у тебя не будет проблем, когда твой господин возьмет тебя с собой в посольство. — Верховный Король сел за стол, взял кубок с вином и жестом предложил остальным тоже садиться. — Кстати, насчет посольства… — он снова обращался к лорду Гавейну. — Надо поговорить. Хочу тебя расспросить поподробнее о той поездке в Каледон. Не беспокойся, тебе не придется ехать туда прямо сейчас.

— И я благодарен вам за это, — лорд Гавейн прижал руку к сердцу. — Конь устал. Ему надо бы отдохнуть.

— Пусть отдыхает, — кивнул Артур. — До весны делать все равно нечего. Так, по мелочи. Будешь письма писать, с послами говорить, переводить ирландский на хорошую латынь, ну и коня своего холить. Не жалеешь, что сглупил, когда принес мне клятву?

— Нисколько. Раз надо, буду вести счета, переводить книги, присматривать за строительством. Насколько я понял, все идет по планам?

— Счетов тебе не видать. Гвинвифар все сама делает, а иначе, как она говорит, тут сплошной кавардак получится. Зато все остальное — твое. А планы… новый склад начнем ставить после первой же оттепели. И поставим его пониже, а не рядом со старым…

— Рядом с домом Герейнта?

— Нет, восточнее… — Артур принялся рисовать план прямо на столе, в луже вина, потом вскочил и предложил Гавейну пойти и посмотреть на месте, где он собирается поставить новый склад.

Меня как-то не увлекла мысль побродить по крепости. Ноги гудели после долгой езды. Так что вместо этого я вызвался отнести наши пожитки туда, куда господин укажет. К моему удивлению, в провожатые вызвался Агравейн. Оказалось, что его брат живет с ним и еще с одним воином в отдельном доме. И вот, пока Артур, Гавейн и Бедивер осматривали место строительства, я навьючил на себя седельные сумки и стал собирать дротики.

Агравейн нетерпеливо наблюдал за мной и, наконец, воскликнул:

— Слуга моего брата должен уметь носить копья! Вот, смотри… — он сгреб дротики в охапку и быстро зашагал вперед.

Подумаешь! Ничего хитрого в этой науке нет! Я нашел щит господина и поспешил вдогонку, едва не выронив сумки.

Дом мне понравился. Красивый дом, аккуратно побеленный и покрытый толстым слоем соломы. Он располагался к востоку от Зала; из дверного проема можно было смотреть на Тор Инис Витрин, этакую сторожевую башню на болотистой равнине, уходившей к границам саксонских королевств. А вот внутри царил беспорядок, вперемешку валялись постельные принадлежности, одежда и оружие. Позже я узнал, что у Агравейна был слуга, но год назад он умер от лихорадки, и с тех пор никто здесь не прибирался. Я не сразу нашел место, куда сложить седельные сумки. Агравейн просто прислонил дротики к стене.

— Вот, — удовлетворенно вздохнул он. — А теперь, Рис, или как там тебя…

— Рис, господин.

— Так вот, Рис, раз ты теперь слуга моего брата, я тебе кое-что скажу.

Интересно, что он собирается мне поведать? Агравейн смотрел на меня, потирая костяшки на левом кулаке.

— Я так понял, что ты уговорил брата взять тебя с собой. Это хорошо, потому что ему нужен слуга; он всегда норовит сделать то, что воину делать не подобает. И он совсем не заботится о себе. Так что ему просто необходим человек, который будет делать то, что скажут. Ты пришел в Камланн, словно гость, сел за один стол с благородными воинами и самим Верховным Королем. А брат и внимания не обратил. Насколько я его знаю, он намерен относиться к тебе так же, как к своему коню, то есть лучше, чем к себе, просто потому, что ты от него зависишь. Но служить такому воину — большая честь, и я хотел бы, чтобы ты не забывал об этом.

Мне стоило некоторого труда, чтобы не вспылить, а просо кивнуть на эти не самые приветливые слова. Но посвящение в слуги еще не закончилось. Агравейн шагнул ко мне и своей здоровенной ручищей скрутил ворот плаща на мне, пережимая горло. Мне пришлось прижаться спиной к стене.

— Так вот, слушай меня внимательно, — воин нависал надо мной, большой, как дерево. — Брат и не подумает наказывать тебя за наглость, но если ты будешь плохо служить ему, если будешь пользоваться его учтивостью, я позабочусь, чтобы тебя пороли так, как ты этого заслуживаешь. Ты меня слышишь?

— Слышу, — прохрипел я. Надо было бы сказать ему, что я свободный человек, у меня есть клан, а слугой я стал потому, что сам так решил, и что в любой миг я могу решить и по-другому, наплевать на все эти его выдуманные привилегии, о которых он говорит, и уйти домой. Но мысль, что я и вправду могу так сделать, остановила меня и заставила промолчать. Я сам выбрал себе хозяина и вовсе не ожидал, что все тут будут похожи на сэра Бедивера, или на лорда Гавейна.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно произнес Агравейн и неожиданно ударил меня по лицу, просто чтобы придать веса своим словам. Я приготовился ответить, но опять меня остановила мысль: я ударю его, тогда он, могучий обученный воин, волен сделать со мной что угодно. К тому же, я выбрал… В общем, я заставил руку остаться на месте. По счастью, Агравейн не заметил моих колебаний. Он просто стукнул меня еще раз, теперь уже открытой ладонью, и отпустил. Я поправил плащ.

— Где ты взял эту брошь? — внезапно заинтересовался Агравейн.

— Мой господин дал мне, — сказал я, стараясь сохранять в голосе почтительность. — Он расплатился ей с горожанином за ночлег, а я выторговал обратно. Ваш брат сказал, чтобы она оставалась у меня.

— Слишком жирно будет для слуги. Дай сюда.

В принципе, я был с ним согласен — для слуги брошь не годилась, да только не Агравейну ап Лоту это решать.

— Милорд сказал, чтобы я оставил ее себе. Если я отдам ее, то нарушу его распоряжение.

— Мне можешь отдать. Я его брат.

— Конечно, отдам. Если милорд позволит…

Агравейн схватил один из дротиков и, держа его как дубину, надвинулся на меня.

— Солнцем клянусь! Ты сделаешь так, как я тебе сказал.

— Да, господин. Но милорд сказал, чтобы она была у меня.

— Вот упрямый жадина! — Агравейн еще мгновение смотрел на меня, и я подумал, что сейчас он стукнет меня дротиком по голове. Но он опустил оружие. — Ладно. Об этом я с братом поговорю. Надо его образумить. Не след раздавать такие подарки направо-налево. — Он бросил дротик. — Приберись здесь, — небрежно бросил он мне и вышел из дома.

Я сел на одну из низких постелей, дрожа от негодования, и ударил кулаком по соломенному матрасу.

— Этого следовало ожидать, — сказал я вслух. Однако не помогло. Я и сам не ожидал, что так заведусь. До сих пор в драке один на один никто не мог меня побить. А теперь любой благородный выродок может делать со мной, что хочет, а я буду улыбаться и твердить: «Да, господин». Лорд Гавейн, Бедивер, да и Император тоже, отнеслись ко мне, как к человеку, но, похоже, агравейны встречаются здесь куда чаще. Я опять изо всех сил огрел кулаком ни в чем не повинную постель, и попал по деревянному каркасу. С удивлением посмотрев на разбитые костяшки пальцев, а потом на слежавшийся матрас, я расхохотался. Все еще хихикая про себя, я поправил помятую постель, встал и принялся наводить порядок в этом свинарнике.

Когда появился лорд Гавейн, я успел расставить по местам немногочисленные вещи. Не уверен, что нашел нужные места для каждой из них, но так оно выглядело все-таки пристойней. Тяжелая работа. Я ведь тоже не привык хозяйничать по дому, но эта маленькая победа осталась за мной.

Лорд Гавейн открыл дверь и с удивлением застыл на пороге. Потом вопросительно посмотрел на меня.

— Ваш брат приказал мне навести здесь порядок, — объяснил я.

— А-а, — неопределенно протянул лорд Гавейн, запалил свечу от очага и от свечи зажег висящую лампу. Теплый свет залил маленькую комнату, и рыцарь задул свечу. Со свечой в руке он повернулся и внимательно осмотрел меня. Глаза рыцаря погрустнели.

— Так, — протянул он. — Сколько раз мой брат ударил тебя? — тихо спросил он. Я молча смотрел на него. — Ты же не станешь убеждать меня, что просто налетел на косяк, а?

— Один раз, но довольно сильно.

Лорд Гавейн тяжело вздохнул и сел на постель, крутя в пальцах свечу со все еще тлеющим кончиком фитиля. От вращения в воздухе возникал маленький красный кружок.

— Пришел Агравейн и сказал, чтобы я не раздавал слугам ценные застежки, а то, дескать, они нам на шею сядут. Сожалею, что доставил тебе неприятности.

Я смотрел на господина, он смотрел на кончик фитиля свечи. В чертах лица читалось сожаление. Внезапно я подумал, что он мне очень нравится.

— Он заметил застежку только после того, как ударил меня, — сказал я. — Милорд, некоторым людям привычней разговаривать кулаками. Я ожидал чего-то подобного, когда просил вас взять меня с собой.

Лорд Гавейн покачал головой.

— Ты не думай, Агравейн — хороший человек. Он просто почему-то думает, что должен… сохранять дистанцию. И он не умеет разговаривать с людьми.

Про себя я подумал, что, может, Агравейн и хороший человек, да только с теми, кого он сам считает «людьми», и вряд ли число таких «людей» составляет большую часть населения Британии. Однако вслух я ничего не сказал, а просто кивнул, соглашаясь со словами рыцаря.

— Не стоит беспокоиться, милорд. Со своими кузенами мне тоже приходилось ссориться, и еще как!

— Здесь другое. У Агравейна тяжелая рука, а ты не можешь дать сдачи.

— Ну, не такая уж и тяжелая.

— Еще какая! Я-то знаю. Помню, как он меня бил. Очень хорошо помню. — Заметив мой удивленный взгляд, лорд Гавейн добавил: — Видишь ли, я не всегда был хорошим воином, а Агравейн на три года старше меня. Он умеет унизить человека. Я не подумал об этом, когда согласился взять тебя с собой.

— Милорд, — с досадой сказал я, — если какой-то человек хочет возвыситься за счет другого, неужто из-за этого мне не стоило попасть в Камланн?

— Здесь могут найтись и другие, которые думают так же. Вот Кей, например. Он просто из принципа любит запугивать слуг. Между прочим, он тоже живет с нами, в этом доме.

Да, про Кея я слышал. Если лорд Гавейн получил известность, как лучший конник Артура, то сэр Кей считался лучшим в пехоте. О нем сложено почти столько же песен, сколько о Гавейне, и в большинстве из них упоминались его тяжелая рука и вспыльчивый нрав. Если я останусь с милордом в Камланне, в одном доме с Кеем и Агравейном ужиться будет трудновато. Стало быть, что?

— Милорд, если я буду жить где-нибудь в другом месте, какое мне дело, где живут Кей или Агравейн, если уж на то пошло?

Лорд Гавейн, наконец, оторвал глаза от погасшей свечи и с удивлением посмотрел на меня.

— Вот как! И ты не собираешься возвращаться домой?

— И не подумаю. Но вы обещали подыскать мне другого хозяина. Вам ведь слуга не нужен?

— Да, что-то такое я говорил. Забыл уже. — Он бросил огарок свечи в очаг, прислонился к стене и внимательно наблюдал за тем, как плавится воск в огне. Наконец, он оторвал взгляд от очага и прямо посмотрел мне в глаза. — Скажи, а ты действительно хотел бы найти себе другого хозяина? Или предпочтешь остаться со мной?

Я затаил дыхание и сделал вид, что вожусь с застежкой плаща. Я-то знал, чего хочу на самом деле! Да, мы знакомы всего неделю или около того, но этому человеку я готов доверить свою жизнь и честь. Я знал, что если стану служить ему, от меня не потребуют ничего унизительного или бесчестного, и что тогда труд мой пойдет на благо Света. Наверное, это будет нелегко. Наверное, придется привыкать к долгим странствиям, к ночевкам под открытым небом или в конюшнях, наверное, будет голодно, и врагов долго искать не придется. Так неужели именно этого я хочу? Да, черт возьми, хочу! Такой хозяин мне нравится.

— Да, милорд, я бы предпочел остаться с вами. Но только если таково и ваше желание. Ваш брат угрожает меня избить, если я окажусь бесчестным слугой, но я им не окажусь. Однако и вашей любезностью пользоваться бесконечно я не намерен. Вы не отвечаете за меня только потому, что согласились взять меня с собой сюда.

— Да при чем здесь моя любезность! — воскликнул лорд Гавейн. — Со мной тебя ждет тяжелая жизнь. У другого хозяина, наверное, было бы полегче. Нет, я предлагаю тебе службу только потому, что ты хороший слуга и хороший человек. А таких людей я поклялся защищать.

Мне было интересно, чем это я, кроме победы над горожанином, заслужил такое отношение. Но я только улыбнулся.

— В этом и состоит ваша любезность, милорд. Значит, решено? Я остаюсь вашим слугой?

— Решено, — кивнул лорд Гавейн. Он порывисто встал и протянул мне руку, а я от души пожал ее. Мы еще немного поулыбались друг другу. Агравейн там или не Агравейн, а мое место рядом с этим человеком!

Глава седьмая

В Камланне мы провели месяца полтора, а потом снова отправились в путь. По-моему, так долго лорд Гавейн еще не оставался на одном месте. Просто войны и посольства не давали ему такой возможности. Как и обещал Артур, эти полтора месяца рыцарь не сидел без дела. В отличие от большинства других воинов, лорд Гавейн умел читать и писать, его латынь была превосходной, он знал саксонский и ирландский, а также британский. Он достаточно хорошо ориентировался в делах Британии, чтобы вникать в путаницу союзов и контрсоюзов. Он умел улаживать дела, не обижая ни одну из враждующих сторон. Это оказалось очень на руку Артуру. Верховный Король вообще отличался завидным умением обращать все происходящее на благо своим планам. Ради этого он и себя не жалел. Артур отличался и еще одним очень важным свойством: он никогда не требовал от подчиненных больше, чем они могли дать. И все это ради мечты: возникающей на его глазах Империи, объединяющей и бриттов, и варваров, Империи, в которой будет царить порядок и справедливость. Ради этой мечты он готов был пожертвовать и собой, и окружающими. Рядом с ним люди начинали верить в то, что такое возможно, хотя большинству достаточно было сознавать, что они участвуют в установлении христианской цивилизации в мире, в котором год от года становилось темнее, пусть даже большинство этого не замечало. Артур мечтал о Летнем Королевстве, как он это называл. И пока мечта воодушевляла его людей.

Однако не все в крепости работали столь же усердно, как лорд Гавейн. Большинство воинов умели только драться, а в перерывах между сражениями резались в кости, охотились или просто болтались без дела, отчаянно скучая. Кей с Агравейном были как раз из таких. Узнав их поближе, я пришел к выводу, что, несмотря на вздорный нрав, желание выпячивать свое Я, в целом терпеть их можно. Кей мне даже нравился, хотя характер у него оказался еще похуже, чем у Агравейна, а язык куда острее. Рослый, мускулистый, с густой рыжей бородой, увешенный украшениями с ног до головы, он ярким пятном выделялся на фоне остальных рыцарей. Поговаривали, что он нехорош со слугами, но по натуре жестоким его не назовешь. Он активно вмешивался в любой разговор, но спорить с ним опасались. Мог так срезать, что собеседник не знал, куда деваться. Отчаянный спорщик, торговаться любил и умел; у нас частенько возникали споры в отношении того, как надо содержать дом. Кей отличался острым умом, чувством юмора, способностью не только посмеяться, но и высмеять.

Агравейн совершенно не походил на него. Он действительно старался «сохранять дистанцию» и, казалось, готов был отстаивать эту самую дистанцию всеми силами. Я иногда думал, в чем здесь дело. Может, в том, что в Камланн он попал в качестве заложника отцовской клятвы? Для друзей готовый на все, особенно для брата, он ни на минуту не забывал о своем королевском происхождении и статусе прославленного воина. Иногда он впадал в угрюмость, и тогда готов был взорваться от любого косого взгляда, или от того, что ему показалось таковым. Впрочем, собак спускать он предпочитал, конечно, на своих подчиненных воинов, а не на членов Братства. Единственный способ унять его — дать ему то, что он хотел, причем немедленно. Но после того первого дня он оставил меня в покое. Наверное, лорд Гавейн серьезно поговорил с ним, хотя это только мои предположения.

Делами я был просто завален, но это и к лучшему. За домом нужно следить: поддерживать огонь в очаге, подметать, мыть и чистить, вовремя менять солому в тюфяках. Агравейн и Кей и не подумали усомниться в том, что, раз уж я здесь живу, то и им должен прислуживать: следить за чистотой одежды, ухаживать за оружием и доспехами. (Другой слуга, Амрен, показал мне, как с этим справляться побыстрее и попроще.) К счастью, лошади находились на попечении конюхов, но все равно приходилось частенько заходить к моему Ллуиду и выхаживать его. К Цинкаледу лорд Гавейн вообще никого не подпускал, так что из всех трех лошадей он доставлял меньше всего хлопот.

Помимо домашних забот, хватало дел и в крепости. Братство частенько отправлялось в самые разные уголки Британии, многие воины не заводили личных слуг, а тех, что работали в Камланне, вечно не хватало. На всю крепость приходилось около полутора сотен мужчин и сотня женщин, и всем находилось дело с утра до вечера. Общие места, такие как пиршественный Зал, сторожевая башня и кладовые, надлежало содержать в чистоте и порядке; скот требовал кормежки, шкуры — обработки; кухня нуждалась в постоянном притоке продовольствия, за медом следовало присматривать особо, и так далее. Но работа мне нравилась. В крепости оказалось куда интереснее, чем на ферме. Ты работал не один, всегда можно было перекинуться словцом, попросить помочь, или помогать другим. В Камланне собралась хорошая компания. Часть слуг — бывшие горожане, часть — потомки тех, кто уже не одно поколение служил рыцарям. Но попадались и бывшие фермеры. Некоторых из них согнали со своей земли саксы. Люди не захотели искать другую землю и переселяться куда-то в другие места. Кстати, саксы тоже попадались. Как правило, это были те, кто вынужденно принес клятву верности Артуру или другому лорду после какого-нибудь удачного набега. Когда на кону стоит твоя жизнь, можно и в слуги пойти. Остальные съехались со всех концов Британии, и даже из-за моря, из Малой Британии. Слушать их рассказы и новые песни мне очень нравилось.

Всем хозяйством Камланна заправляла королева Гвинвифар. Худощавая кареглазая дама, больше всего похожая на пламя свечи, увенчанная массой рыжих волос, ко всем относилась мягко и внимательно. Казалось, она никогда не сидела на месте и всегда знала, где находится тот или иной мужчина или женщина и чем они заняты. Обычному степенному шагу она предпочитала легкий бег, а некоторые говорили, что ее походка больше похожа на танец. Она знала, сколько у нас шерсти, сколько нужно докупить и сколько может потребоваться каждому; она следила за тем, чтобы скот забивали в нужном количестве, чтобы в яслях у лошадей хватало овса; она заботилась о своевременном ремонте соломенных крыш, она вела все счета. При ней неотлучно находился помощник, Гвейр ап Камри, руководивший практически всем, и его жена Тангвен, тоже руководившая всем, включая Гвейра.

О других слугах можно рассказывать долго. Амрен обучал меня обращению с оружием. Это был слуга лорда Бедивера, тоже бретонец. Еще до того, как поступить на службу к сэру Бедиверу, он немало странствовал по всей Галлии, рассказывал удивительные истории о южных землях, о Лугдунуме и Массилии, о кораблях, уходивших в Рим и Карфаген, и мог проговорить всю ночь, если его не остановить. А еще был Эгмунд, сакс из Дейры: он поклялся служить лорду Руауну в самом начале войны с саксами. После битвы при Баддоне Руаун освободил его и предложил помочь вернуться в саксонское королевство, но Эгмунд успел стать христианином, женился, завел свой дом и не захотел уезжать. Многие другие составляли разношерстную, но интересную компанию. Так что, несмотря на капризы Кея и Агравейна, жизнь в Камланне оказалась интереснее, чем я ожидал. Я даже пожалел, когда лорд Гавейн приказал мне собираться в дорогу.

День в середине марта выдался холодный и дождливый. В одной из кладовых я белил щит, когда милорд разыскал меня и сообщил, что завтра мы уезжаем.

Я в замешательстве отложил кисть.

— Куда мы направляемся, милорд? Надолго?

— Пока только в Гвинед. — Лорд Гавейн присел рядом со мной и внимательно разглядывал щит. Все-таки несколько месяцев, прошедшие с нашего приезда, пошли ему на пользу: с лица ушло горькое выражение, но следы внутреннего беспокойства все равно остались. Золотой воротник из мягкой, отличной выделки, кожи, придавал его облику величественный вид. Впрочем, он и в домотканой тунике выглядел по-королевски.

Рыцарь взял кисть и нахмурился.

— Чей это щит? — с некоторым недоумением спросил он.

— Константа, — ответил я, гадая, чем вызвано его недовольство.

— Ну и зачем ты это делаешь? — Лорд Гавейн окунул кисть в известку и начал подправлять незакрашенные места. — Я же говорил, что ты и так берешь на себя много лишней работы.

— Милорд, Максен отправился за соломой для крыши Зала, а Констант хотел, чтобы щит закончили красить на этой неделе. Так почему бы не помочь?

— Ладно. Но не затевай никакой новой работы.

— Хорошо. Так мы идем только в Гвинед?

Он кивнул, тщательно обводя кистью ободок щита. Гвинедом правил главный враг Артура, король Мэлгун ап Докмэйл, и его королевство давно стало прибежищем для всех ненавистников Пендрагона.

— Долго мы там пробудем? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Столько, сколько понадобится. — Кисть задела лицевую поверхность щита, оставив белый мазок. Лорд Гавейн поискал тряпку, чтобы убрать лишнее. Я взял тряпку и стер пятно сам. Лорд Гавейн задумчиво покачался, сидя на пятках. — Милорд давно хотел отправить кого-нибудь к Мэлгуну; в прошлом году мы недополучили с него дань. Обычное дело. Каждый раз приходится его уговаривать. А теперь добавилось еще кое-что. Он там собрал у себя каких-то непонятных людей. Милорд хочет, чтобы мы отправлялись немедля.

— Эти люди — заговорщики?

— Ну, прямо из донесений это не следует, — лорд Гавейн невесело усмехнулся, а его правая рука непроизвольно потянулась к рукояти меча. — Один из людей милорда в Каэр-Сегейнте сообщил, что в порт прибыло несколько иноземцев на каррахах. Их приняли, предоставили лошадей и повозки, и доставили в Деганнви. Эти люди говорили по-ирландски.

— Это что же, Энгус из Далриады? Но даже Мэлгун не станет заключать союз с королем Эйрина!

— Почему бы и нет? Мэлгун ненавидит Артура даже больше, чем тех, кто совершает набеги на его земли. Может, и Энгус. Скоро узнаем. Милорд хочет дать понять Мэлгуну, что за ним наблюдают, а то, что Артур может передвигаться стремительно, все и так знают. — Рыцарь снова принялся за щит. — Не мне его отговаривать.

— Тогда это опасная поездка!

Лорд Гавейн помолчал, словно обдумывая ответ, и покачал головой.

— Вряд ли Мэлгун станет убивать нас, если ты это имел в виду. — Он вернулся к работе со щитом. — За такое злодейство Артур сровняет его королевство с землей. А Мэлгун — старый хитрый лис. Он никогда не рискует понапрасну. Скорее всего, он попробует перехитрить нас.

Я подумал и признал, что рыцарь, скорее всего, прав. Он понимал в делах королей куда больше меня. Но ведь и я рос на рассказах о пограничных столкновениях с Гвинедом, и мне совсем не улыбалось отправляться к врагам. Стой, сказал я себе, а зачем ты сюда так рвался? Ты же хотел сражаться за Свет, так вот тебе шанс. Враги Императора замышляют заговор, а ты со своим господином будешь размышлять, стоит ли вам соваться в самую гущу, как Константин в песнях… И все равно, мне нравились наши планы. Я еще раз напомнил себе, что такой шанс упускать нельзя.

— В какое время мы уходим? — спросил я.

— Как можно раньше. Думаю, за час до рассвета было бы в самый раз. Я хочу оказаться в Каэр-Гвинте до темноты.

— Но это же пятьдесят миль! К тому же через Мор-Хафрен!

— Ну что же, лошадям придется потрудиться. А паром вечером будет ходить. Если твоя лошадь устанет, сменишь ее в Каэр-Гвинте.

Да, если получится, ночевать будем в крепости. Что-то меня не очень привлекает ночевка под открытым небом. Снег перестал идти, но земля-то холодная! Нет, это мне решительно не нравилось.

Лорд Гавейн заметил мой кислый взгляд и успокоил:

— В Каэр-Гвинте твоей лошади будет хорошо, а на обратном пути заберешь.

Не о чем тут было беспокоиться, по его мнению. Я вздохнул.

— Что нам понадобится? Вы хотите отправиться налегке?

— Не надо ничего лишнего. Но все-таки кое-что возьмем. Мы же должны произвести впечатление. Мой щит в порядке? Тот, с эмалированным ободом?

— На прошлой неделе чистил.

— Вот его и возьму. Это парадный. И еще один, боевой. С нами пойдет Руаун: в таком посольстве меньше двоих не бывает. Возьмем вьючную лошадь. В общем, обсудите всё со слугой Руауна.

— И Эгмунд едет? — с надеждой спросил я. Мне нравился слуга Руауна. Но милорд покачал головой.

— Нет. Хватит одного слуги. Кроме того, Эгмунд — сакс, значит, верхом ездит плохо, а это важно, от этого иногда жизнь зависит. — Он закончил покрывать краской последнюю пустую область щита и откинулся назад, чтобы полюбоваться работой, затем положил кисть и встал.

Я тоже встал, вытирая руки тряпкой, как будто это я сделал всю работу.

— Если я буду нужен, найди меня. Я поговорю с Бедивером, а потом с братом. Скорее всего, найдешь меня в конюшне.

Я кивнул, господин хлопнул меня по плечу и быстро вышел.

Я постоял, прикидывая, что мне понадобится в дорогу и что придется сделать в первую очередь. О! Нужно разыскать Максена и сказать, что мне больше не с руки заниматься оружием и доспехами Константа.

К вечеру я почти собрался. Эгмунд помог. Когда я сказал ему, что мы рассчитываем за день покрыть пятьдесят миль, он пришел в ужас. А вот его господин Руаун только кивнул и сказал, что план прекрасный. Не очень я понимал, как собрать в дорогу троих, располагая только одной вьючной лошадью, которой, к тому же, предстояло довольно быстро бежать, да еще взять с собой нечто такое, что способно произвести впечатление… И на сколько же мы едем? Тоже вопрос. В конце концов, нам с Эгмундом удалось все распределить по местам, и я почувствовал удовлетворение, застегивая последние пряжки на вьюке.

— Завтра до рассвета ты уже уйдешь, — печально сказал Эгмунд. — Если я проснусь, буду думать о тебе.

— Да вряд ли. Спи уж лучше. К ночи мы должны быть в Каэр-Гвинте. Я бы не отказался, если бы и ты поехал.

— Что ты, что ты! — замахал руками Эгмунд. — Мне такую дорогу не осилить. Ты сможешь позаботиться о наших лордах. Бог с тобой.

— Ладно. Справлюсь как-нибудь. В конце концов, я же сам этого хотел. Но если бы ты поехал с нами, мне было бы спокойнее.

Эгмунд заулыбался, помог мне поставить собранный вьюк на стену стойла, чтобы утром не терять времени. Мы уже собирались уходить из конюшни, когда заметили самого Пендрагона, направлявшегося к нам. Тусклый свет нашей лампы блестел на золоте его воротника. Мы оба почтительно поклонились. Я думал, Верховный Король пройдет мимо, но он остановился прямо перед нами.

— Эгмунд, — сказал Артур с улыбкой, — я надеялся застать тебя здесь, и не ошибся. У меня есть подарок для Кинира, лорда Каэр-Гвинта. Лежит у меня в прихожей. Спроси у королевы. — Он посмотрел на собранный вьюк. — Не беспокойтесь. Это всего лишь кубок. Пристроите сверху вьюка.

— Да, myn kyning, — с поклоном сказал Эгмунд, воспользовавшись традиционным саксонским именованием, и отправился за подарком. Я собрался еще раз поклониться и смыться по делам, но Артур щелкнул пальцами и сказал:

— Рис, задержись, хочу поговорить с тобой минутку.

— Как скажете, милорд. — Ему в очередной раз удалось меня удивить.

Артур прошелся по конюшне, остановился у стойла Цинкаледа и стал разглядывать дивного коня.

— Ты знаешь, где Деганнви?

— Конечно, милорд. В горах Арфона, — почтительно ответил я.

Артур издал странный звук, словно всхрапнул по-лошадиному. Цинкалед навострил уши, подался к королю и обнюхал его. Артур положил руку на холку коня. Это была сильная, чувствительная рука, на безымянном пальце сияло аметистовое кольцо.

— Гавейн рассказывал тебе историю дочери Кау?

Я вдруг понял, что такого важного в горах Арфон.

— Да, Великий Лорд, — кивнул я и добавил, немного подумав: — Думаю, лорд Гавейн хотел покаяться.

Артур усмехнулся.

— Конечно, он хочет каяться, только меры не знает. — Рука короля оставила конскую гриву и легла на загородку стойла. Теперь свет падал иначе, и аметист в кольце на пальце короля погас. Император повернулся и всмотрелся в мое лицо.

— Мне кажется, тебе нравится твой хозяин… — не то спросил, не то просто сказал он.

— Великий Господин, — не без удивления ответил я, — лорд Гавейн — хороший человек.

— Согласен. Тогда я могу говорить свободно. — Артур скрестил руки на груди, прислонившись к загородке. — Однажды я приказал твоему хозяину не убивать Брана из Ллис Эбраука. Не то, чтобы я очень беспокоился за жизнь Брана. Нет, я знал, что Гавейн слишком гордый, он просто не сможет снести оскорбление, нанесенное Бранном. Раз ты слышал его рассказ, то знаешь, чем кончилась эта история. Или не кончилась… Да, Гавейн слишком суров к себе, и потому будет продолжать поиски этой женщины. А я не хочу, чтобы он ее нашел. Я не могу приказать ему забыть о ней. Приказом тут не обойдешься. Но у меня нет воина, лучше Гавейна, а его требовательность к себе начинает мне мешать. Я не хочу, чтобы он продолжал поиски.

Король заметил мое недоумение и усмехнулся.

— Однажды я видел эту женщину, кое-что слышал о ней, а уж ее братьев знаю тем более. Не думаю, что она простит нашего рыцаря. Их отец, Кау, погиб, сражаясь за то, чтобы Верховным Королем стал его сын, а не я. Он пал в бою. Я пытался заручиться благосклонностью клана Кау и приказал похоронить его со всеми почестями. В знак доброй воли я вернул клану имущество. Я понимал, что дети будут ненавидеть человека, по чьей вине погиб их отец. Так оно и вышло. Гордость не позволила им забыть об этом. В итоге весь клан — это мои враги. А люди там храбрые, верные по отношению к друзьям, и все же — враги. Они не хотят мириться ни с чем, что исходит от меня. Они считают, что пострадает их честь, если они не отомстят. Мне кажется, что Элидан, дочь Кау, не сильно отличается от своих братьев. — По-моему, Император размышлял вслух, пытаясь убедить самого себя в чем-то, чего я пока не понимал. — Поэтому, если даже Гавейн отыщет ее, она не простит. И тогда ему станет еще хуже.

— Любая определенность лучше, чем неизвестность, — осмелился я предположить. Артур взглянул на меня так, словно впервые заметил.

— Может, да, а может, и нет. Но вот что я тебе скажу. Если она и впрямь где-нибудь в окрестностях Арфона, ладно, пусть встретятся. Но если твой хозяин вдруг решит отправить тебя с Руауном в Камланн без него, а сам опять отправится на поиски дочери Кау, не соглашайся. Сошлись на мой приказ. Главное, не позволяй им видеться наедине. Если рядом будет кто-то еще, Гавейн будет себя сдерживать.

Я вспомнил, как отец просил лорда Гавейна защищать меня при необходимости, а теперь Император приказывает мне защищать моего господина. Чудны дела Твои, Господи!

— Великий Лорд, — обратился я к Артуру, подумал, и поправился: — Император! Я и сам намеревался поступить именно так, но теперь, располагая вашим приказом, мне будет проще выполнить ваши пожелания.

Артур усмехнулся.

— Верно говорили, что ты — непокорный слуга. Ну и славно! — Он потрепал коня по холке, и мы вместе покинули конюшню. Весенние звезды уже тускнели, а с холма спускался Эгмунд с золотым кубком и фонарем, бросавшим на землю бледно-желтый круг света.

Мы покинули Камланн за час до рассвета. Луна тускло освещала грозные стены крепости. Пока седлали коней и выводили их из конюшни, все говорили шепотом. Копыта негромко постукивали по земле, влажный весенний воздух приглушал позванивание сбруи. Император Артур и королева Гвинвифар, плохо различимые в предрассветных сумерках, благословили нас, мы спустились с холма к главным воротам и выехали на дорогу.

Вместо того чтобы ехать через Инис Витрин, мы свернули на старую неровную дорогу через холмы к северу от Камланна, пересекли реку Бриу и по римской дороге направились к переправе. Эта дорога заканчивалась в холмах, у истоков реки Эск. Так получалось подальше, но зато можно было не заботиться о лишних глазах.

Ехали рысью. Я подремывал, качаясь на спине Ллуида, вспоминая о теплой постели и пытаясь ответить на вопрос, зачем нам понадобилось непременно делать такой конец за один день.

Через Бриу переправились в семи милях вниз по течению от Инис Витрин. Холодная вода доходила лошадям до живота, так что нам приходилось поджимать ноги, чтобы не промокнуть. Все еще не рассвело. Луна уже заходила. После переправы Цинкалед вскинул голову и торжествующе заржал. Лорд Гавейн рассмеялся.

— Прекрасный день для путешествия!

Я скептически хмыкнул.

Выехали на извилистую дорогу, скорее, тропу. Птицы пробовали голос, начиная новый день. А потом из-за горизонта над равниной медленно выползло непривычно большое красное солнце. Я посмотрел на него и подумал: «Похоже, погода портится», но не стал ничего говорить.

Когда мы подъезжали к берегу Эска, птицы распелись вовсю, трава в росе сияла серебром. Гуси кричали над головами, направляясь к болотам, а перед нами предстала бесконечная цепь сине-серых и зеленых холмов.

— Хорошо здесь, — сказал Руаун. — Интересно, правда ли то, что рассказывают об этих землях?

Лорд Гавейн пожал плечами.

— Эту область Думнонии чаще всего называют Гвлад ир Хаф, Царство лета. На юге считают, что где-то здесь вход в Потусторонний мир. Говорят, некоторым удалось проникнуть в холмы, они видели там странное: огромные залы, крытые серебром и птичьими перьями. Некоторые даже возвращались. Они рассказывали, что провели там всего одну ночь, а на земле за это время миновало сто лет. Ну, и еще много другого.

— Я слышал, Летнее Королевство лучше земли смертных, — немного смущенно произнес Руаун.

— Так и есть, — кивнул лорд Гавейн. — Разница хоть и велика, но все-таки это наш мир.

Руаун серьезно посмотрел на него и задумчиво кивнул. Лорд Гавейн повернул коня на запад, по берегу Эска. Кони шли неторопливо, им надо было отдохнуть после долгой рыси. Копыта мягко стучали по болотистой почве, а рядом журчала река. Лорд Гавейн смотрел на холмы, темные глаза рыцаря словно постепенно наполнял свет. Через несколько минут он запел, сначала на ирландском, а потом перешел на британский. Он пел старинную песню, красивую и мелодичную. Вокруг словно все притихло, заслушавшись.

Позади остался белый песок.

Мы вышли в море.

Ярко сияет море!

Волны бегут,

Словно бесчисленное воинство,

Одетое в цвета славы.

Куда не взгляни –

Везде щедро рассыпаны

Золото, серебро и лазурь.

Вдоль берега идет каррах.

Там, в холмах, деревья

В цветах и плодах.

Пахнет виноградной лозой.

Нос корабля режет волну,

А вокруг — Земли Бессмертных,

И время над ними не властно...

Солнце коснулось нагромождения холмов на севере, и зеленый цвет стал совсем изумрудным, в то время как сине-серые кроны голых деревьев озарились серебристыми бликами от влаги, насыщавшей воздух. Руаун задумчиво покачал головой.

— Странная песня. Что это?

Лорд Гавейн улыбнулся, в глазах появился блеск.

— Это песня о человеке, который плыл в Страну Блаженных; так в наших краях, на Оркадах, называют иногда Летнее Королевство. Говорят, что если плыть и плыть далеко на запад, достигнешь его берегов. Песня называется «Путешествие Брана мак Фебала».

— Припоминаю. Ты однажды уже пел что-то подобное.

— Нет, та часть, которую я пел, будет потом. Когда Бран скитался по морю, он встретил в Эрине сына бога Лира. Он как раз пересекал море на колеснице, и сын Лира спел ему эту песню. Он показал, что море — не бесплодная равнина, а изобильное королевство для тех, кто способен это увидеть. Так. Если здесь повернем направо, пойдем вдоль Эска до самых холмов.

Переправившись через Эск, мы снова пустили коней рысью. Стало значительно теплее. Ивы стояли желто-зеленые, весенние. Почти. Я думал о том, каково это — плавать по горькой солёной равнине моря, а затем о том, что только в другом мире можно отыскать лес с плодами. Вдоль хребта у меня пробежала дрожь. Мир сияющий, как сон, более реальный, чем бодрствование, в который люди могут попасть вдруг. Неужто лорд Гавейн и впрямь побывал там? Я слышал несколько песен, в которых говорилось о том, что и его конь, и его меч родом из Летнего Королевства, с Яблочного Острова, из Страны Блаженных, ну, в общем, из Потустороннего мира. Того самого, что лежит не то позади, не то впереди нашего мира, но который всегда рядом для того, кто способен его увидеть.

Меня снова пробрала дрожь, на этот раз уже от холода. Интересно, наверное, в Потустороннем мире все-таки потеплее. Я обтер мокрые руки о плащ и обернулся проверить, как там наша вьючная лошадь.

Эск вытекает на равнину через ущелье, окруженное зазубренными скалами, царапающими небо. Здесь пришлось спешиться и вести лошадей в поводу, потому что река слишком напиталась весенними притоками и вышла из берегов. Промокли, конечно, до колен, а Руаун и вовсе поскользнулся и вымок до пояса. Остановились в начале ущелья вылить воду из сапог и отжать одежду, потом снова поехали быстрой рысью и скоро вышли на римскую дорогу. От Камланна нас теперь отделяло миль пятнадцать по прямой.

Поели на ходу. Впереди уже виднелась река Сив, впадавшая в Афен к западу от Баддона. Потемнело. Тучи закрыли солнце, а после полудня пошел дождь. Сильный мартовский ветер бросал в лицо крупные капли. Погода… что ты с ней сделаешь? Руаун рассказал длинную и сложную историю о человеке, поймавшем сетями северный ветер, и о том, что из этого вышло. Мы с лордом Гавейном посмеялись.

Афен пришлось пересекать вплавь. Река вздулась от паводка. Теперь уже можно было не обращать внимания на дождь, мы все равно вымокли до нитки. Лошадей пустили рысью, им тоже не мешало согреться после купания. Они не возражали. Римская дорога где-то затерялась, ехали какими-то грязными тропами, но вскоре вышли на главную западную дорогу из Баддона, недалеко от Афена. Теперь наш путь лежал прямо к заливу. Оттуда на пароме можно переправиться через Мор-Хафрен и достичь Поуиса и Каэр-Гвинта. К переправе подошли уже вечером, оторвали лодочника от ужина и переправились на тот берег. Залив волновался, на воде плясали блики, и сильно пахло солью. Лошади, исключая Цинкаледа, стояли с опущенными головами, слишком уставшие, чтобы нервничать. Вроде и не так далеко, но меня одолела морская болезнь, так что пришлось махнуть рукой, когда лорд Гавейн опять переплатил лодочнику. Лошади без всякого желания все же доставили нас в в Каэр-Гвинт. А там нас ждал довольно теплый прием: и горячие ванны, и горячая еда, и теплые, но, главное, сухие постели. Утром мы передали лорду Каэр-Гвинта Киниру подарок от Артура, и он очень мило поблагодарил нас и даже предложил остаться погостить несколько дней. Лорд Гавейн в изысканных выражениях отклонил приглашение, и тогда нам дали свежих лошадей. Разумеется, лорд Гавейн в этом не нуждался. Оставив Каэр-Гвинт, мы двинулись по главной западной римской дороге в Гвар-Уиск. Лошадь мне попалась нервная, не то что Ллуид. Мы договорились, что обижать моего мерина никто не будет, а на обратном пути я его заберу.

Теперь мы не очень торопились, поскольку не собирались менять лошадей до Каэр-Легиона на севере. Через Уиск перебрались по мосту в Гвар Уиске, потом через Поуис держали все время на север. Ночь провели на ферме у реки Дивелей, а рано утром снова были в пути. Через три дня после отъезда из Каэр-Гвинта мы достигли Каэр-Гурикона, прямо за границей Гвинеда. И Каэр-Гвинт, и Каер-Гурикон — старые римские города, но очень разные. Каэр-Гурикон — самый малолюдный римский город, который я видел. Дома местных жителей жались к пиршественному залу местного лорда. Приняли нас там плохо. Мы — воины Императора, принимать нас обязан любой лорд, но вот как принимать, решает он сам. Так вот, в Каэр-Гуриконе принимали нас так, что лучше бы нам остановиться где-нибудь в лесу. Никто в городе, ни воины лорда, ни их слуги решительно не хотели с нами разговаривать. Все смотрели волком. Местный правитель предложил нам переночевать в общем зале, но лорд Гавейн настоял на отдельном доме. В конце концов, нам выделили небольшой заброшенный домик с дырявой крышей. В последний раз здесь прибирались, наверное, еще при римлянах.

Лорд Гавейн огляделся и рассмеялся.

— Что ж, брат, — обратился он к Руауну (воины Артурова Братства именно так и обращались друг к другу) — вот мы и снова в Гвинеде.

— Не могу сказать, что я безмерно этому рад, — ответил Руаун. — Будем выставлять посты?

Решили обойтись без этого. Лорд Гавейн улегся перед одной дверью, Руаун — перед другой, а середину комнаты оставили пустой на тот случай, если кому-нибудь придет в голову уронить на нас что-нибудь тяжелое через дыру в крыше. Я изрядно вымотался в дороге, и все опасался, что не усну. Однако уснул довольно быстро, но спал плохо. Все мне чудились осторожные шаги, будто кто-то к нам подкрадывается. Однако ничего такого не случилось. Никто и не ждал, что на нас станут нападать, но в Гвинеде разумная предосторожность еще никому не мешала.

Уехали мы так рано, как смогли, и до Каэр-Легиона добрались уже в темноте. Здесь оказалось получше, чем в Каэр-Гуриконе. Во всяком случае, мы сменили лошадей (лорд Гавейн, конечно, остался при своем Цинкаледе), и на следующее утро, шестое после выхода из Камланна, направились на запад, в сторону Арфона. Вершины гор еще покрывал снег, но склоны уже зеленели. Солнце сверкало на льду горных пиков, искрилось в ручьях и водопадах. Красота такая, что глаз не оторвать! О горах Арфона иногда говорят примерно так же, как о Стране Блаженных, и я понимал, почему.

Ближе к вечеру мы свернули с римской дороги. По горной тропе верхом не поедешь, наоборот, приходится помогать лошадям подниматься. Но мы неизменно приближались к цели нашего путешествия. Заходящее солнце окрасило горы розовыми и бледно-лиловыми красками. Я сильно устал и ощущал себя тетивой лука, натянутой до предела. От усталости мне мерещилось, что снег местами превращается в яблоневый цвет, а низкорослые деревья — в серебро. Наконец, за очередным поворотом тропы, нам открылся вид на Деганнви. Крепость разительно отличалась от римских крепостей. Не удивительно. Ведь строили ее еще до прихода Цезаря. Римские легионы никогда не завоевывали Арфон, несмотря на все их дороги, города и дисциплину. Глядя на сумеречные темные склоны вокруг, я не мог представить, что кто-то, пусть даже и Артур, сможет силой войти в Арфон и убраться живым и невредимым. Полагаю, что примерно так же думал и Мэлгун Гвинедский, когда менял свою резиденцию в портовом римском городке Каэр-Сегейнт на эту небольшую крепость в горах.

Стемнело, когда мы подошли к воротам Деганнви и потребовали открыть нам. Стражники не торопились и поглядывали на нас весьма злобно. Впрочем, в Гвинеде мы ничего другого и не ждали. Один из стражников отправился к королю, передать, что прибыли какие-то посланцы Пендрагона. Вернувшись, он приказал открыть ворота и впустить нас. К пиршественному залу мы ехали уже под крупными звездами, лошади то и дело спотыкались, а впереди сияла огнями ставка короля. Оттуда доносились бодрые звуки музыки. Неподалеку высились темные постройки, наверное, конюшни.

Лорд Гавейн направился к ним, спешился и завел разговор с конюхом Мэлгуна. Руаун и я тяжело спрыгнули (точнее, сползли) с коней, и я тут же начал проверять вьюки на пони, которого нам дали в Каэр-Легионе. Из зала вышли несколько человек с факелами. Стало посветлее, так что я смог убедиться, что наша поклажа в порядке. Тогда я просто встал, держась за седло.

Рыцарь выяснил у конюха все, что хотел, и повернулся к подошедшим. Он приготовился говорить, объяснять и вообще начать, наконец, выполнять свою основную задачу. Но сделав первый же шаг, застыл, словно кролик при виде волка. Свет факелов красиво ложился на его красный плащ и золотые украшения, но лицо словно одеревенело, губы приоткрылись, а глаза широко распахнулись. Он все еще держал одной рукой узду, а другая замерла, так и не довершив приветственного жеста.

Меня вдруг окатило холодной волной. Озноб прошел по всему телу. Таким отрешенным я еще никогда не видел своего господина. Но мне мучительно не хотелось смотреть на то, что повергло его в такое состояние. Руаун, стоявший рядом со мной, тоже выглядел озадаченным. И все же мне пришлось взглянуть на тех, кто вышел нас встречать.

Первый же взгляд на женщину, возглавлявшую процессию, поразил меня мыслью о том, что так не бывает! Не бывает такого сходства между мужчиной и женщиной! Но они действительно были очень похожи. А если представить лорда Гавейна помоложе, то сходство казалось просто разительным. Перед нами стояла высокая, худощавая женщина с тонкими, благородными чертами лица. Темные волосы убраны назад и скреплены большим золотым гребнем, глаза… вот тут я и заметил первое различие между моим господином и дамой. Глаза были черными, но такими черными, что казалось, будто они поглощают весь свет вокруг себя и сдирают свет со всего, что ее окружает. Очень притягательные глаза, из тех, что губят мужчин сразу и навсегда. Она стояла очень прямо, в темно-малиновом платье с глубоким вырезом. А уж красотой она превосходила любую женщину из тех, кого мне доводилось видеть. Она не отводила глаз от лорда Гавейна. Сделала шаг навстречу, потом еще шаг, а за ней трепетала огромная тень, рождавшаяся в неверном свете факелов. Мой хозяин по-прежнему не шевелился.

— Что же это, мой ястреб? — произнесла женщина мягким вкрадчивым голосом. — Неужто вы не рады встретить мать?

Рыцарь, наконец, опустил поднятую руку, с трудом выпрямился и поклонился очень изящно.

— Леди, я никак не ожидал встретить вас здесь.

Она тихонько рассмеялась.

— Так уж вышло. Зато теперь нас ждет приятный семейный вечер: ты, твой брат, твой отец и я.

— Отец? — растерянно переспросил лорд Гавейн, — брат? Но Агравейн сейчас в Камланне.

— Агравейн! Надеюсь, ты не забыл, что у тебя два брата? Твой второй брат будет рад повидаться с тобой после долгой разлуки. — Она снова засмеялась.

— Мордред… — лицо рыцаря окаменело. Потом он поднял глаза к небу и произнес совершенно другим голосом, гордым и холодным: — Я прибыл к королю Гвинеда, Мэлгуну ап Докмэйлу. Меня послал Артур Август Цезарь, Император Британии, Дракон Островов. — Ах, ну да, тебя послали… — Женщина презрительно усмехнулась. — Что же, есть у нас тут такой король. Мэлгун пирует в Зале с твоим отцом. Хочешь пойти, поприветствовать его прямо сейчас? — Она подошла еще ближе, не сводя глаз с лица господина. — Думаю, твой отец, несмотря на все, что ты натворил, будет рад тебя видеть. Да и я рада, очень рада, мой майский ястреб… — она говорила теперь совсем тихо.

У меня в голове не осталось ни единой мысли. Свет факелов казался тусклым и каким-то бесцветным. Она сделала еще один шаг, почти вплотную приблизившись к моему господину и не сводя с него своих кошачьих глаз.

И тут Цинкалед взвился на дыбы и закричал, вырвав уздечку из руки хозяина. Огромный, белый, сияющий конь словно рухнул с неба и бросился на даму, оскалив зубы и прижав уши. Дама проворно отскочила, споткнулась и упала. Мужчины, бывшие при ней, схватились за мечи. Лорд Гавейн крикнул что-то по-ирландски и попытался перехватить узду своего коня.

Дама поднялась с земли, повернулась и, не сказав ни слова, пошла обратно в Зал. Лорд Гавейн обнимал коня, гладил его по шее и тихо втолковывал ему что-то по-ирландски. И коня, и человека била дрожь.

Руаун, словно очнувшись, повел своего коня в сторону конюшни. Я потряс головой, дернул за узду свою лошадь и вьючного пони, и отправился за ним. Лорд Гавейн шел сзади, все еще уговаривая Цинкаледа.

Мы нашли стойла, протерли коней и задали им корм. Наши лошади сразу принялись за еду, а Цинкалед все никак не мог успокоиться. Он громко фыркнул, когда рыцарь отпустил его, а потом, когда мы уже вышли из конюшни, заржал. Лорд Гавейн повернулся и крикнул что-то по-ирландски. По-моему, это означало «Замолчи». Мы посмотрели на пиршественный зал.

— Объясни, — сказал, наконец, Руаун на латыни, видно, он не хотел, чтобы люди Мэлгуна поняли. — Эта женщина — твоя мать, королева Оркад, дочь императора Утера?

— Так и есть, — устало ответил лорд Гавейн. — Король Гвинеда ведет переговоры не с Энгусом из Далриады, не с послами Хибернии [лорд Гавейн использует латинское название Ирландии], а с Лотом ап Кормаком из Оркад, моим отцом. А еще вернее, он сговаривается с моей матерью, потому что, когда я покинул Дун Фионн, она руководила большинством заговоров. Думаю, и сейчас занимается тем же. Отец — сильный воин, но мать — главный организатор всяких гадостей. И уж она его переживет, это наверняка.

— Да, я кое-что слышал об этом, а теперь еще и вижу, — задумчиво кивнул Руаун. — И раньше ходили слухи, но теперь я убедился в их правдивости, что — ты уж извини меня, — твоя мать, королева Оркад — великая ведьма.

— Так и есть, — кивнул лорд Гавейн. — Я тебе больше скажу — она настолько великая ведьма, что стала Королевой Тьмы. И она ненавидит милорда Артура куда сильнее, чем Мэлгун Гвинедский.

— Но она же сестра Пендрагона, — Руаун удивленно посмотрел на Гавейна.

— Думаю, именно потому, что она сводная сестра Пендрагона. Ее мать была женой короля Утера, а мать милорда Артура — простая деревенская девушка. Но это неважно. Мы должны выяснить, что они с Мэлгуном замышляют, рассказать Артуру и остановить их. Эти змеи куда опаснее Кердика со всеми его саксами.

Руаун задумчиво покивал, и мы начали подниматься на холм в сопровождении нескольких слуг Мэлгуна.

Если бы в Зале нас ждали друзья, с какой радостью я вошел бы туда после долгой, трудной дороги! Но здесь нас точно не ждал радушный прием. Зал был наполнен музыкой, светом и теплом, запахами жареного мяса и крепкого, теплого меда — казалось бы, чего еще желать после холодного воздуха горных сумерек. Этот Зал был небольшой, рассчитанный всего человек на четыреста. Да больше здесь никогда и не собиралось. Однако мне он показался не столько большим, сколько враждебно настроенным. Так, во всяком случае, мне показалось, пока мы шли мимо столов и лавок. Музыка смолкла, только ветер шуршал в соломе крыши, да потрескивали дрова в очаге. Наши шаги гулко отдавались меж стенами. Лорд Гавейн гордо шагал, выпрямив спину, с высоко поднятой головой; плащ перекинут через левое плечо, открывая рукоять меча. На другом плече блестел эмалированным ободом щит. Он не обращал внимания на взгляды из-за столов. Руаун тоже выглядел спокойным, но я шел рядом и видел, как пальцы его сжимаются на рукояти меча. У меня меча не было, сжимать мне было нечего, но я все равно не хотел, чтобы все эти знатные люди видели, как я нервничаю. Поэтому я шел себе прогулочным шагом, небрежно поглядывая на лица сидевших на лавках.

Мэлгун, конечно же, восседал за высоким столом и с гордостью озирал свое воинство. Король оказался худощавым мужчиной, рыжим, с небольшой бородкой. На плечах пурпурный плащ, вообще-то не положенный ему по статусу, волосы охватывает тонкий золотой обруч. Пурпурный цвет ему не подходил. Он делал вид, что разговаривает с мужчиной слева от него, но что-то в наклоне головы короля подсказывало мне, что он все время смотрит на нас. Я еще раз окинул его взглядом и решил, что встреть я его на рыночной площади, ни за что не стал бы доверять. И стадо овец не доверил бы. Как-то не тянул он на звание нашего великого врага, в лучшем случае, на мелкого интригана, которого невесть как занесло на королевский трон.

А вот справа от него сидел мужчина совсем иного сорта. При своем среднем росте он казался намного выше Мэлгуна. Волосы напоминали расплавленное золото. Наверное, некогда он внушал уважение, но только теперь лицо его избороздили морщины, глаза запали, хотя и не утратили ярко-синего цвета и свирепого выражения. И да, такие же точно глаза я видел и у Агравейна. Агравейн очень на него походил, примерно так же, как лорд Гавейн на мать. Я вспомнил времена, пожалуй, лет двенадцать назад, когда все внимательно следили за каждым движением Лота ап Кормака, короля Аркад. Вот уж сплетен и споров было в каждом королевстве Британии! Ведь многие короли без его ведома пальцем не осмеливались шевельнуть. Те времена прошли, когда Артур стал Императором Британии и заставил Лота, разбитого в сражении, принести вассальную клятву и отдать в заложники собственного сына. И все равно верилось, что когда-то Лот ап Кормак был великим человеком. Правда, сейчас он выглядел изможденным, и уж во всяком случае много старше своей жены.

Мы остановились перед высоким столом, и лорд Гавейн отсалютовал Мэлгуну мечом, подняв его рукоятью вперед. Мэлгун, наконец, прекратил делать вид, что занят беседой. Его собеседник тут же занялся более практичным делом. То был молодой воин, примерно мой ровесник. Его волосы были еще светлее, чем у Лота, мягкая бородка, как видно, недавно пробилась на его щеках, глаза — светло-серые. Красивый. Он улыбался, и улыбка была приятной. Я недолго интересовался молодым человеком, потому что лорд Гавейн начал говорить. Обращался он исключительно к королю.

— Пендрагон Артур ап Утер, Верховный Король Британии и твой король, шлет привет королю Гвинеда, Мэлгуну ап Докмайлу!

Мэлгун побарабанил пальцами по столу. После намеренно длинной паузы он мягко ответил:

— С удовольствием приветствую послов моего лорда Пендрагона. Ценю, что посольство возглавляет такой именитый дворянин, как ты, лорд Гавейн. Видит Бог, ты хозяин в моем доме, и все мое достояние также и твое. — Король указал на свободные места за высоким столом. — Прими мое гостеприимство. Добро пожаловать, лорд Гавейн уже хотя бы ради твоей королевской семьи.

В Зале кто-то хихикнул, но тут же заткнулся. Воцарилась тишина. Трещали дрова в очаге, да шумно чесалась собака под столом.

Лорд Гавейн поклонился и сказал, слегка передразнивая манерность короля Гвинеда:

— И я весьма рад, особенно за того, кто послал меня и наделил той честью, которой я обладаю, и чьей волей я оказываю честь дому сему. Я и в самом деле рад, поскольку встретил в твоем доме моих ближайших родичей. Тебя, милорд отец, я приветствую от своего имени, а не от имени моего господина Артура, также я приветствую своих кузенов и брата.

Король Лот подался вперед, всматриваясь в сына. Он нервно облизнул губы, но ничего не сказал. Красивый молодой человек опять улыбнулся. Лорд Гавейн посмотрел ему в глаза, но тут же отвел взгляд. Милорд поднял перед собой рукоять меча, еще раз поклонился, вложил оружие в ножны и пошел вокруг стола, чтобы занять свое место рядом с отцом, справа от Мэлгуна. Руаун повернул налево, и я поспешил за ним, не желая оставаться у всех на виду даже лишнюю секунду.

Слуги сновали возле стола, и я удачно выхватил у одного из них флягу с медом и поспешил наполнить кубки Руауна и Гавейна. Конечно, можно было убраться в дальний конец зала и устроиться там с другими слугами, но этот вариант меня не привлекал. После меда мне удалось схватить блюдо с мясом и предложить его рыцарям. Я заметил, что мой господин ничего не ест. Я отнес блюдо в тихий уголок, присел и занялся едой. Во фляге еще оставалось немного меда. Мясо оказалось бараниной, тушеной с мятой и петрушкой. Довольно вкусно. Я ел и смотрел на двух моих воинов, в любой момент готовый выполнить какие-нибудь их пожелания. Сидел я неподалеку от них, так что слышал разговоры за высоким столом, и думал: как я удобно устроился. Впрочем, поначалу ничего интересного я не услышал. Мэлгун расспрашивал Гавейна и Руауна о здоровье и планах Камланна, внимательно выслушал и даже сделал несколько дельных предложений, словно он и впрямь большой друг Верховного Короля. Король Лот молчал. Красивый молодой воин рядом с Руауном услужливо подавал то соль, то другие приправы, слушал слова Руауна и совершенно не обращал внимания на моего господина.

Скоро вопросы у Мэлгуна иссякли, и разговор за высоким столом затих, хотя в остальной части Зала шум не смолкал. В наступившей тишине король Лот внезапно наклонился вперед и спросил лорда Гавейна:

— Как поживает твой брат Агравейн?

Господин повертел в руках кубок с медом и ответил ровным голосом:

— Он тоже в Камланне, и у него все в порядке.

— И что, он там всем доволен?

— Не так чтобы всем, — милорд пожал плечами. — Иногда скучает. Ты же знаешь, он не любит сидеть без дела. Ближе к концу весны милорд Артур, скорее всего, отправит его ловить бандитов по дорогам, вот тогда он точно будет доволен.

— Милорд Артур, значит… — протянул король Лот. Он оперся подбородком на руку и поглядел исподлобья на сына. Глаза короля были жесткими и злыми. — Милорд Артур, — повторил он. — Ты принес этому проклятому полководцу тройную клятву?

— Принес. — Лорд Гавейн аккуратно поставил кубок на стол. — Ради Пендрагона и ради того дела, которому мы оба служим, я живу и готов умереть.

Губы короля Лота скривились, словно от боли.

— И Агравейн тоже приносил клятву?

— Нет. От него этого никто не требовал. — Лорд Гавейн помолчал, а потом добавил: — Но и он будет сражаться до последнего за моего господина короля Артура.

Рука Лота сжалась в кулак, затем расслабилась, и он положил ладонь на стол.

— Главное, что он не клялся. Хорошо. — Он снова пристально посмотрел на сына. Улыбнулся. — А ты изменился с тех пор, как ... покинул Дун Фионн. Говорят, ты чуть ли не лучший воин в Братстве Артура.

Лорд Гавейн улыбнулся в ответ.

— Только если я на коне. Агравейн все еще может поучить меня, как держать копье в пешем строю.

Король Лот засмеялся.

— Ах, ну да! Лошади, конечно! Опять лошади! Это из-за них нам не повезло тогда в битве. Его воины хороши и в пешем строю, но главное — конница! До меня дошло, что ты обычно сражаешься впереди строя…

— Сейчас мир, — спокойно ответил лорд Гавейн. — Никто ни с кем не сражается.

— Но во время сражения ты же впереди? — с какой-то тайной надеждой спросил король Лот. — Вот и хорошо. Эй, давайте-ка споем песню о нашем позоре и славе всадников Верховного Короля! — крикнул он.

Один из бардов Мэлгуна заиграл на арфе и начал петь об одном из сражений Артура. Уверен, эта песня не часто звучала здесь. До конца вечера ничего существенного не произошло.

Пир закончился поздно. Нас отвели в небольшой домик. Мэлгун при этом извинялся и говорил, что в крепости не хватает достойных помещений. В самом деле, Деганнви, похоже, был переполнен, здесь же находились король и королева Оркад со свитой. Наш домик состоял всего из одной комнаты с двумя низкими постелями, но зато здесь было чисто и тепло, да еще в очаге пылал огонь.

Лорд Гавейн сел на постель, подперев голову руками и уперев локти в колени. Руаун, после минутного колебания, подошел ко второй постели и начал раздеваться. Поскольку мне, очевидно, предстояло спать на полу, я занялся разбором вещей.

Через некоторое время лорд Гавейн подбросил дров в очаг. Руаун снял кольчугу, аккуратно свернул ее и пристроил меч в головах.

— Дежурить будем? — спросил он.

Милорд покачал головой.

— Смысла нет, — отозвался он. — Нам сейчас не нападения надо опасаться. Ложимся спать и доверимся Господу. Глядишь, утром удастся проснуться.

— Значит, ты считаешь, что опасность есть?

— Еще бы! — лорд Гавейн тоже стал раздеваться. — Мать пыталась убить меня, когда я покидал Дун Фионн.

— Да, я слышал. — Руаун лег, повернулся на живот и посмотрел на друга. — Что это было? Колдовство?

Лорд Гавейн снял верхнюю тунику и кивнул, складывая ее.

— Я как-то не рассчитывал сражаться с демонами. Говорят, это вообще привилегия ангелов. — Он улыбнулся. — А какой из меня ангел? — Он огляделся в поисках, во что бы завернуть кольчугу. Я достал из вьюка и протянул ему специально сшитый чехол. Хозяин кивнул.

— Вернешься в Камланн? — спросил Руаун.

Гавейн застыл, наполовину сняв кольчугу.

— С какой стати?

Руаун пожал плечами.

— Я не стал бы сражаться против отца. Мы, конечно, верны нашему лорду, но пойти против своего клана…

Хозяин, наконец, стащил с себя кольчугу и помотал головой. Мы с Руауном смотрели на него, ожидая более внятного ответа.

— Всё не так, — медленно проговорил рыцарь. — Дело не в том, что моя семья выступает против Артура. Дело в том, на чьей стороне выступает моя семья, и на чьей стороне Артур. Сражаются Тьма и Свет. Артур — воин Света. Я на его стороне. — После долгой паузы он повернулся к Руауну. — Неужто ты не видишь, что это работа моей матери? Мой отец дважды бывал в Британии. Один раз, когда его вызвали на поединок, и второй, когда он возглавил отряд против Артура. Во всех остальных случаях он сидел дома, диктовал письма и выслушивал своих шпионов. Он и сейчас ни за что бы не отправился в Деганнви на встречу с таким записным интриганом, как Мэлгун, если бы мать не настояла. У нее свои идеи. — Он глубоко вздохнул. — Рассуждает она примерно так. Саксы хотят нашу землю. Бритты не хотят. Но саксам не нужна земля ради самой земли. Мать считает, что если Свет в Британии погаснет, то саксы зажгут новый, собственный свет. Но перед этим мать хотела бы увидеть мир, погруженным во мрак, людей, отчаявшихся, а себя отомщенной. Как считаешь, я должен с этим примириться?

Хотя вопрос его был обращен к Руауну, я не удержался и спросил:

— Но зачем ей все это? Кому она собралась мстить?

— Вот и она сначала не знала, но теперь знает. И я знаю. Я вообще знаю ее лучше всех остальных. Мой брат Мордред тоже считает, что понимает ее, но он ошибается. Мать учила меня колдовству. Я сам просил ее об этом. По молодости все мы совершаем глупости. Зато теперь я твердо уверен, что ей движет лишь одно желание: подчинить себе весь мир, а то, что не подчинится, уничтожить! Думаешь, почему я говорю с думнонским акцентом? Так мать же родом из Думнонии, а я долго пробыл с ней. Агравейн, вон, говорит, как будто вчера прибыл из Ирландии!

— Между прочим, у твоего брата такой же акцент, — заметил Руаун. — Очень приятный молодой человек.

Ах, вот оно что! Это, оказывается, брат господина? И как я раньше не понял!

— Бедный Медро! Я не знаю, что у него сейчас на уме. Может, он тоже сбежит от нее, а если не сбежит, она высосет его, как высосала отца. Вот с ней-то нам и предстоит сразиться, Руаун.

Руаун погладил рукоять меча.

— Раз впереди у нас битва, брат, давай спать. Силы нам понадобятся.

— И правда, милорд, — поддержал я воина. — Раз вы говорите, что Мэлгун не станет убивать нас прямо сейчас, давайте-ка спать.

Лорд Гавейн вздохнул и лег, положив меч в ножнах рядом с собой. Я решил остальные вещи разобрать завтра, устроился как мог удобно перед дверью и задул лампу. Одеял хватало. Пол не казался таким уж жестким, да и устал я так, что уснул бы и на гвоздях. И пусть эта Моргауза с Оркад провалится в преисподнюю вместе со своими демонами!

Всю ночь мне снилось, что я барахтаюсь в ночном океане, отчаянно пытаясь настичь все ускользающий от меня свет. Наконец, ноги ощутили дно, я встал и пошел к свету. Он светился впереди, словно звезда, упавшая с небес. И я почти добрался до него, но тут свет исчез с громким хлопком, а на его месте обнаружился Мордред ап Лот, по-прежнему улыбающийся, но с обнаженным мечом в руке.

Глава восьмая

Возможно, из-за ночных кошмаров, на следующее утро я проснулся очень рано, чувствуя себя подавленным и совсем не отдохнувшим. Огонь в очаге почти прогорел, в доме темно; оба воина еще спали. Я оделся и подошел к двери. Утро выдалось туманное и холодное. На пороге я оглянулся. Руаун отвернулся от света и что-то пробормотал. Рука лорда Гавейна все еще лежала рядом с мечом, но он улыбался. Наверное, его сны оказались получше моих. Я вздохнул и вышел, прикрыв за собой дверь.

Я хотел добыть немного горячей воды для мытья и решил, что согрею ее прямо в домике. Идти в Зал не хотелось. Да и позавтракать можно тоже там же, если раздобыть на кухне немного хлеба с беконом. Стало быть, на кухню все равно придется идти.

Пришлось немного поблуждать по незнакомой крепости, но я все же нашел то, что искал, на задворках пиршественного Зала. Несколько слуг бездельничали в комнатке с низкой крышей, грели воду и замешивали тесто для хлеба. Однако никто не хотел обращать на меня внимания. Стоило мне подойти к человеку, как он тут же вспоминал о каком-нибудь важном деле и исчезал, либо тупо пялился на меня, делая вид, что не понимает моего акцента. В конце концов, я уселся перед очагом и стал думать, что делать дальше. Через некоторое время к огню подошла пухленькая, довольно симпатичная девушка с льняными волосами, с большим медным тазом в руках. В тазу была вода, и размер был примерно такой, какой мне нужен. Я приободрился. Однако девушка строго посмотрела на меня и распорядилась:

— Ну-ка отойди. Ты мне мешаешь. — Говорила она с ирландским акцентом.

— Кому ты несешь воду? — спросил я.

— Королеве, — коротко ответила она.

Мэлгун не был женат, так что в Деганнви сейчас могла быть только одна королева. Ладно, похоже, это мне не подходит.

— А где ты взяла такой замечательный тазик? — поинтересовался я доброжелательным тоном.

— А-а! — отмахнулась она. — Служанка, курица бестолковая, в медной мастерской засунула его на стропила. А ты кто такой?

— Видишь ли, милая девушка, я — слуга лорда Гавейна, звать меня Рис ап Сион. И мне как раз нужен такой тазик.

— В самом деле? — скептически спросила незнакомка. Она поставила таз на огонь и отступила, уперев руки в бедра. — И зачем тебе таз?

— Ну, может, гнездо сделать для какой-нибудь курицы… На самом деле, скоро проснется мой хозяин, захочет умыться, а воды-то нет. Не подскажешь, к кому тут можно обратиться?

— Есть тут один старик, — она неопределенно махнула рукой за спину. — Саиди ап Сугин. У вас, британцев, такие странные имена, язык сломаешь! На кухне он всеми вопросами ведает.

— И где его искать?

— Он в постели валяется. Раньше полудня редко встает. А спать ложится, как стемнеет. И все время жалуется, что весь день на ногах и дико устал. — Она усмехнулась. — Как-то все без него обходятся.

— А я вот не могу. Он мне нужен, а его нет. Где он спит?

— Его хибара рядом с кухней. Только я тебе не советую будить его. Разорется. А потом хлеба не даст.

— Да пусть орет, сколько хочет. Я свое получу. — С этим хвастливым заявлением я слегка поклонился девушке и пошел к выходу. Но тут служанка крикнула мне в спину:

— Эй, Рис ап Сион!

Я остановился. Она все еще стояла у огня, покачиваясь на каблуках.

— Ты направился прямиком в общий зал. А дом Саиди за кухней, там. — Она с довольным видом улыбнулась. — Так и быть, пойдем, провожу тебя. — Гордо повернувшись, она пошла в другую сторону. Я, хотя и чувствовал себя довольно глупо, последовал за ней.

Конечно, Саиди ап Сугин выказал явное неудовольствие тем, что его разбудили. Он долго ворчал, жаловался на свой возраст и бесчисленные болезни, жаловался на южан, ирландцев и Пендрагона, но в конце концов позволил мне взять любой таз, который мне приглянется, и отправляться с ним хоть в преисподнюю. Когда мы вернулись на кухню, служанка все еще хихикала, но я сурово спросил ее, где живут тазы и чайники. А также, еда. Мне все выдали, а я еще прихватил лишний хлеб сверх того, что нам выделили на завтрак. Так, на всякий случай.

Возвращаясь к нашему домишке, я размышлял о крепости. Похоже, Деганнви в плохих руках. Слуги, начиная с управляющего, суетятся без толку, делая вид, что у них работы выше крыши, а на самом деле беззастенчиво подворовывают, следят друг за другом, а потом жалуются друг на друга. В результате все одеты кое-как, и все плохо. Яйца исчезают до того, как понадобятся в пироге; ножи и кастрюли пропадают, а потом, в базарный день таинственным образом появляются вновь; женщина садится ткать плащ, а когда работа наполовину сделана, обнаруживает, что шерсть кончилась. Раздобыв шерсти, она выясняет, что нет краски для ткани, или есть, но цвет совершенно не тот. Воины Мэлгуна все это видят и то и дело колотят слуг, слуги колотят друг друга и собак, которые вообще не причем, и все начинается сначала. Но крепость пока стоит, как ни в чем не бывало. Зато все сходились во мнении, будто все нестроения происходят только по вине Пендрагона, из-за слишком большой дани, из-за его дурацких войн с саксами, и в этом причина всех здешних несчастий. Каждый с подозрением относится к соседу, каждый заискивает перед начальником, и всё делается словно исподтишка. И хоть Деганнви остается по-прежнему грозной крепостью, никого это не радует. Так что сила этого места заключена лишь в его стенах. Внутри сплошной разброд и шатания, ну, совсем не похоже на Камланн, где правят единая воля и милосердие.

В Деганнви у меня было побольше времени для себя, чем в Камланне. Меня признали слугой лорда Гавейна, так что жизнь крепости обходилась без меня. На моем попечении оставались только два рыцаря, домик и лошади из Каэр-Легиона. Впрочем, с ними мне помогал Руаун. Поначалу лорд Гавейн вел переговоры с Мэлгуном, иногда разговаривал с отцом. Еще в первый день в Деганнви он написал Артуру о возникшей ситуации. Он выехал из Деганнви, сказав стражникам у ворот, что хочет погонять коня. Пергамент с письмом лежал у него за пазухой. Я до сих пор не знаю, как именно письмо дошло до Императора. Конечно, у Артура имелись в Гвинеде осведомители, так что Верховный Король знал обо всех передвижениях сил Мэлгуна, и лорд Гавейн, без сомнения, знал, где и как оставить сообщение. Для этого предназначались секретные почтовые ящики. Люди Императора время от времени заглядывали в них, не подвергая свою жизнь опасности. Так что вернулся мой хозяин уже без письма.

Переговоры шли вяло. Тем не менее, вопрос с данью удалось уладить. Мэлгун признал, что, должно быть, «совершил ошибку», и в следующем году обязательно восполнит недоданное. А вот о чем совещались с королем Лот и Моргауза, узнать не удалось. На приготовления к войне ничего не указывало: никто не рассылал гонцов, не отправлял послания на Оркады или к другим вождям Гвинеда; никто не запасал провизию или оружие, не отправлял отрядов на окрестные фермы или в соседние королевства. Но мы понимали, что два короля встретились не просто так.

Лорд Гавейн старательно избегал встреч с матерью и младшим братом. Он часто уезжал в горы и обычно не возвращался до темноты. Оставаясь в крепости, он нервничал, но кроме меня этого никто не замечал. Рыцарь оставался неизменно вежлив со всеми, особенно с Мэлгуном, но я-то видел, что даже за важным разговором мой хозяин думал о чем-то другом и не очень обращал внимание на слова собеседника. У меня сложилось впечатление, что где-то внутри он облюбовал себе тихое местечко и отсиживался там, что бы не происходило вокруг. И он постоянно был настороже. Наверное, присутствие матери доставляло ему сильное беспокойство, хотя я и не понимал, что именно его заботит. С братом он тоже старался не встречаться. Вот этого я уже никак не понимал. Руаун и я считали Мордреда на редкость симпатичным человеком.

Однажды я зашел в конюшню и застал там Руауна, обсуждавшего с братом хозяина достоинства одной из лошадей Мэлгуна.

— Эти горные лошадки слишком малы, — говорил Руаун. — Посмотри на эту. У нее же совсем нет холки. В битве держаться не за что. И потом… Вот ты метнул дротик, но ты же очень низко сидишь, чтобы правильно рассчитать бросок. И копьем пользоваться неудобно, если бить приходится снизу вверх. Нет, Мэлгуну не сравниться нашей конницей, если он не станет завозить лошадей из Галлии.

— А если посмотреть с другой стороны, — улыбаясь, ответил Медро, — мы видим, что эти ваши южные лошади, эти галльские боевые кони бесполезны в холмистой местности. Они там просто спотыкаются и падают. А эта маленькая кобылка запросто пройдет и по сугробам, и с горы спустится, даже если там грязь непролазная. Думаешь, коннице южан это под силу?

— Братству — под силу, — Руаун гордо разгладил усы. — Не спорю, условия важны, но однажды мы сражались на севере и шли в атаку на стену саксонских щитов сразу после того, как форсировали реку и взлетели вверх по склону. Помнится, эту атаку как раз возглавлял твой брат…

— Да, Гвальхмаи может оседлать хоть Северный Ветер, — рассмеялся Мордред. — Это ведь он учил меня сидеть на лошади. Хотя мне с ним, конечно, никогда не сравниться!

— На коне, особенно на своем коне, он вообще лучше всех! — заявил Руаун.

— Охотно верю, — снова улыбнулся Мордред. — Просто, когда он… покидал Дун Фионн, никто бы не назвал его таким бойцом, о котором будут слагать песни. Правда, я много лет не виделся с ним. А почему Артур не ставит его во главе конницы?

Руаун повернулся, заметил меня и махнул рукой, подзывая.

— Рис, я уже посмотрел на твою клячу, с ней все в порядке. Лорд Медро, это слуга твоего брата, Рис ап Сион, хороший человек.

Я поклонился, и Мордред ап Лот широко улыбнулся и жестом пригласил меня присоединиться к ним. В голове на мгновение промелькнул мой сон, но сны — вещь неопределенная, часто за ними ничего не стоит. Так что я подошел и прислонился к стене стойла.

— Да, так я спрашивал, почему Пендрагон не доверяет моему брату командовать конницей? — вернулся Мордред к разговору.

Руаун притворно зевнул.

— Да потому, что в битве твой брат теряет разум. Он готов зарубить любого, кто заступит ему дорогу. Если ему суждено пасть в бою, то разве что от копья, прилетевшего сзади. Лицом к лицу с ним никто не совладает. Никто. В бою он не может управлять другими, он даже британского языка не понимает, своих лучших друзей не узнает. Поэтому конницей командует Бедивер. Он-то сохраняет трезвую голову в любых обстоятельствах. Он мыслитель. У него в голове весь план битвы, он всегда знает, кто где находится и кому куда нужно двигаться. А Гавейн так не может.

Мордред выглядел глубоко задумавшимся.

— Значит, разум теряет… Да, пожалуй, это кое-что объясняет… — кажется, он говорил сам с собой.

— Что объясняет? — не понял Руаун.

Его собеседник легко улыбнулся.

— Нет, ничего, это я так… Теряет разум? Что это значит? Я еще не говорил с ним, да и не уверен, что его можно об этом спрашивать. Трудно задать такой вопрос старшему брату.

— Да уж, не просто. — Руаун явно подпал под обаяние Мордреда. — Не знаю, как объяснить… Просто… он сходит с ума. Выхватывает свой меч, и с этого момента ему уже все равно, что перед ним. Он даже ран не чувствует, разве что потом. После битвы иногда падает в обморок. Но зато во время боя бьется за троих. А уж до чего быстр, ты и представить не можешь!

Мордред слушал Руауна очень внимательно. Покивал. Протянул:

— В обморок, значит…

— Он не берсерк, — вставил я. Почему-то мне показалось, что Руаун говорит не то. — Я бы даже не стал говорить про «сходит с ума». Это хозяин так называет. А на самом деле… — мне трудно было подобрать нужное слово, чтобы передать то боевое безумие, которое я однажды видел на лице хозяина. Но тут Мордред сказал: «Да, да, конечно», и вернулся к разговору о лошадях. Говорить с ним было и впрямь приятно, особенно после открытой неприязни всего прочего населения крепости. Его было интересно слушать.

В конце концов, разговор перешел на музыку, и он пригласил нас к нему в дом на следующий день, послушать ирландского арфиста. Мы с Руауном охотно приняли приглашение. Мне польстило то, что Мордред пригласил и меня. А Руаун, я знал, не стал бы обижаться на то, что вместе с ним пригласили и слугу.

Лорд Мордред вместе с несколькими другими оркадскими воинами занимал большой, красивый дом (не чета нашему), примыкавший к покоям королевы Моргаузы. Меня удивило, что ее муж, король Лот, квартировал где-то в другом месте. Лорд Мордред никак это не объяснял.

Когда на следующий день мы пришли туда, никаких других воинов там не застали. Мордред сказал, что они играют в кости в Зале Мэлгуна.

— И арфист подался с ними, — сокрушенно развел он руками. — Но арфу оставил. Ты играешь на арфе? — спросил он Руауна. — Я играю немного.

Руаун тоже немного играл (я понятия не имел, как это делается), и мы расположились у очага. Я сел в сторонке. Мне было неловко.

Мордред постучал в стену. Тут же открылась дверь (я так понимаю, из соседнего дома), и появилась та самая служанка-ирландка, с которой я виделся в кухне.

— А, Эйвлин, — по-доброму обратился к ней Мордред. — Послушай, у мамы еще осталось то галльское вино?

— По-моему, осталось, но леди...

— Вот и хорошо, — не дослушал ее Мордред. — Тащи-ка его сюда. Ты — хорошая девочка. Поухаживай за нашими гостями.

Служанка вздернула носик, но перед тем как уйти, ожгла меня недоуменным взглядом: «дескать, господа-то — понятно, а ты что тут делаешь вместе с воинами?» Тем не менее, вскоре она вернулась с кувшином вина и тремя кубками и наполнила все три. Я не могу считать себя знатоком, но, на мой вкус, вино оказалось очень хорошим. Эйвлин, по-видимому, тоже так считала, потому что явно пожалела напиток и налила мне совсем немного, да и кувшин оставила Мордреду с явной неохотой.

Брат моего господина отпил из кубка, отставил его и начал настраивать арфу.

Оба воина относились к благородным кланам, так что с арфой обращаться умели. Мордред спел несколько песен о любимом ирландском герое Кухулине («Брат поет их намного лучше», — заметил он); Руаун ответил песней о Магнусе Максиме, римском полководце в Британии, и старинной балладой о Придери Пуйле. [Придери Пуйл — заметный персонаж валлийской мифологии, сын властелина Потустороннего мира Аннона и красавицы Рианнон.] Так они и передавали арфу друг другу, потягивая вино и не обращая внимания на дождь за окном.

Через некоторое время Мордред опять вызвал Эйвлин и потребовал принести с кухни хлеба и сыра. Кажется, служанке это не понравилось, и я подумал, что у нее, наверное, полно работы, а мы ее отвлекаем. Я вызвался помочь ей — мне все равно хотелось подышать свежим воздухом, а то голова что-то плохо соображала. Эйвлин хотя и удивилась, но от помощи не отказалась.

Сыр пришлось поискать. С утра пораньше кто-то увел большой круг сыра, а старик Саиди ни за что не хотел начинать новый. Пришлось последовательно пригрозить ему гневом Мордреда, Руауна, Гавейна и даже королевы Оркад, а напоследок еще продемонстрировать собственный кулак с определенным намеком, так что он, наконец, сдался. Победа и сыр остались за нами. Когда мы вышли, Эйвлин рассмеялась.

— Хорошо, что ты пошел со мной, Рис ап Шон, — она выговаривала мое имя на свой ирландский манер. — Я бы тоже напомнила ему о воле господина Мордреда, но этот старый баран плевал вообще на всех, включая и своего собственного господина. А ты поговорил с ним, как настоящий фермер. Саиди их не любит.

— Да какой я фермер, — грустно сказал я.

— Ты что, потерял свою землю? — Девушка явно обеспокоилась.

— Это ж целая армия нужна, чтоб отнять у моего клана землю, — я презрительно фыркнул. — Нет, я здесь, потому что... — вряд ли я стал бы рассказывать ей обо всех причинах, заставивших меня покинуть дом. Поэтому я просто сказал: — Потому что я на стороне Пендрагона, и потому что мне нравится мой господин лорд Гавейн.

Похоже, мой ответ ее поразил. Она никак не думала, что я попал в слуги по своему собственному выбору. Само собой, я спросил ее, как она стала служанкой?

— Да обычно, — она махнула рукой. — Отец бежал из Ирландии и взял меня с собой. А потом — кораблекрушение. На Оркадах у него никого не было, пришлось пойти на службу к королю Лоту.

— Его что, изгнали? — не подумав, спросил я.

— Он своего брата убил, — коротко ответила она, забрала у меня сыр и открыла дверь в комнату.

Мордред и Руаун больше не пели. Они разговаривали. Эйвлин поставила на стол хлеб с сыром и вышла. Я сел, размышляя о братоубийстве. Говорят, что на голову братоубийцы падает проклятие, и на него, и на его потомков. Бедная Эйвлин. Интересно, сколько ей лет?

Руаун тем временем рассеянно взял кусок хлеба с сыром и съел, слушая Мордреда, рассуждавшего об искусстве барда.

— …Есть двадцать три песни, их нужно знать обязательно, а еще выучить родословные… Такая морока! — Руаун усмехнулся и кивнул. — Исполнять следует именно в бардовском стиле, а это довольно утомительно. Гвальхмаи это нравилось, но он этим стилем не пользовался. Просто пел мне все эти истории. По мне, так это и лучше.

— Да, он хороший арфист, — согласился Руаун.

Мордред рассмеялся.

— Раньше мне казалось, что он во всем хорош. Но… это давно было. У тебя есть старший брат?

Руаун покачал головой.

— Родных нет. Но в Братстве многие старше меня, так что я могу представить.

Мордред улыбнулся, но улыбку стерло воспоминание.

— А потом Гвальхмаи… ушел. И много лет мы думали, что он погиб. До нас и молва не доходила. И вдруг мы узнаем, что он жив и сражается за Артура, да еще как! Сначала мы не верили, но, в конце концов, пришлось. Я не знаю, почему он ушел. А мама… она не очень волновалась. — Мы с Руауном сидели, не шелохнувшись. Мордред внимательно разглядывал нас обоих. — В общем, она была… Вы же не верите в эти бредни, насчет того, что она ведьма и прочую чушь. Просто она очень умная женщина, а мужчины не склонны доверять таким.

Я вспомнил о своей первой встрече с леди Моргаузой и содрогнулся. Руаун закашлялся и попросил арфу. Мордред слушал с удовольствием. Похоже, настроение его улучшилось.

Когда мы вернулись домой, уже темнело, а лорд Гавейн сидел, скрестив ноги, на полу, глядя в огонь. Он оторвался от огня, кивнул нам и всё. Руаун сел на постель.

— День хорошо прошел, — сказал он. — А как у тебя?

Лорд Гавейн задумчиво чертил на полу какие-то узоры. Длинные пальцы чуть заметно подрагивали.

— С Мэлгуном больше не о чем разговаривать. — Он помолчал. — Горы здесь по весне очень красивые.

— А мы были в гостях у твоего брата. Может, в следующий раз и ты составишь нам компанию вместо того, чтобы шататься по горам в одиночку?

Лорд Гавейн резко поднял голову.

— Вы были у Медро? Зачем? Что вы там делали?

— На арфе играли. Пили вино. Он много говорил о тебе. — Руаун помолчал, затем осторожно продолжил: — Мне показалось, что твой брат не очень-то в курсе, чем занята его семья. Он говорит, что когда-то вы с ним были очень близки. По-моему, ты зря относишься к нему так холодно.

— Медро знает, почему я покинул Дун Фионн.

— А он говорит иначе.

— Значит, врет!

— Брат, он неплохой человек. Вежливый и щедрый.

Лорд Гавейн посмотрел на нас долгим мрачным взглядом и пожал плечами.

— Когда я покинул Дун Фионн, он… он был заодно с моей матерью.

— Может, он передумал? — спросил я. — Вы же говорили, что передумали…

Хозяин устало потер лицо руками.

— Не знаю. Возможно. Но он знал, почему я ушел... Думаешь, мне стоит поговорить с ним?

Мы одновременно кивнули.

— Ладно, поговорю при случае. Пойду к Цинкаледу, проведаю его. — Он встал, открыл дверь и растворился в холодных сумерках.

— Да он же только что пришел из конюшни, — растерянно произнес Руаун. — Он со своим зверем проводит больше времени, чем с родными. — Рыцарь сердито бросил соломинку, которую крутил в руках, в очаг. Да, так оно и было. Я тоже ощутил раздражение, но ничего не сказал.

Следующая неделя мало отличалась от предыдущей. Мордред ап Лот и Руаун, похоже, подружились и вместе ездили на охоту. Лорд Гавейн больше ни словом не обмолвился о своем брате до тех пор, пока Руаун снова не завел об этом разговор.

Рыцарь выслушал Руауна и холодно произнес:

— Я говорил с ним. Вы зря думаете, что он все тот же Медро, которого я знал годы назад. Он делает только то, что хочет мать. — Руаун покачал головой и хотел что-то возразить, но лорд Гавейн ему не позволил. — Им движет вовсе не любовь ко мне, не любовь к Свету. У него свои цели, и они мне не нравятся. Брат, я прошу тебя перестать с ним общаться. Я не верю ни одному его слову!

Однако мы не послушались. Я решил, что у милорда просто не получился разговор с братом, они, должно быть, поссорились, все-таки прошло несколько лет с тех пор, как они расстались…

У меня прибавилось дел. Как-то раз, когда мы опять гостили у Мордреда, Эйвлин отправили за чем-то. Я опять вызвался ей помочь. Мы как раз возвращались из Зала с кувшином вина, когда Эйвлин повернулась ко мне, и с каким-то ожесточением спросила:

— Неужто ты не боишься проклятия?

— Какого еще проклятия? — опешил я, хотя тут же сообразил, что говорит она о проклятии для братоубийцы.

— Звезды небесные! Да то самое проклятие, которое лежит на мне из-за моего отца! Какие еще проклятия, по-твоему, у меня могут быть?

— А-а, это, — я беспечно отмахнулся. — Не верю я ни в какие проклятия.

Она остановилась, как вкопанная, уперла руки в бедра уже знакомым жестом, и осмотрела меня с ног до головы.

— Дурак, да? Не веришь в магию крови и железа?

Я тоже приосанился и заявил:

— Я, между прочим, христианин, живу в христианской стране! Даже если кровь и железо могут нести проклятие, то кровь и вода их искупают. Чар я не боюсь.

— Ишь, расхрабрился! И миледи не боишься? — спросила она очень тихо. Меня обдало холодом, и я промолчал. — Ага! В это ты веришь. Ну и ладно. — Она пошла дальше.

Я поспешил за ней.

— Послушай! Я согласен, твоя хозяйка способна наводить ужас. Но это же ничего не меняет. Я верю, что сила Христа сильнее любых проклятий. Да хоть бы твой отец поубивал всех своих братьев, да и родителей в придачу, ты-то здесь причем?

Она ощутимо вздрогнула.

— Хочешь сказать, что ваше христианское колдовство настолько могучее? Я слыхала кое-что… А ты в самом деле христианин? — Я кивнул, и она снова остановилась, глядя на меня с подозрением. — А правду говорят, что вы кровь младенцев пьете?

Вопрос убил меня наповал. Я знал, что Оркады — языческое королевство, но такая мысль — слишком даже для язычников.

— Святые ангелы! Да с чего ты это взяла?

— Ну, все так говорят, — похоже, она немного смутилась. — Ты хочешь сказать, что это вранье?

— Да еще какое! Христиане не колдуют. Нам это строго запрещено. А уж насчет того, чтобы пить кровь или еще что-нибудь такое… Полная чушь!

— Ну и ладно. — Она пожала плечами. — Просто я слышала, что у христиан был такой обряд, когда младенцев убивали и кровь пили. У нас в Дунн Фионне все слуги так говорят. Вот я и подумала, что это тоже какое-то колдовство, ну, сродни магии моей хозяйки. А что? Запросто! Она, вон, годами пытается Пендрагона убить, да ничего не получается. А раз ты говоришь, что у христиан нет колдовства, значит, просто далековато для ее магии. Если, конечно, кто-то не защищает Артура. Ты точно знаешь, что никаких таких ритуалов не бывает? Или ты просто не слышал про них?

Я начинал понимать, откуда взялись эти вздорные идеи.

— Ритуалы у нас есть, — я постарался говорить как можно убедительнее. — И я тоже участвовал в одном таком. Но в причастии используют хлеб и вино, а вовсе не мясо и кровь. Хлеб для причастия выпекают специально. Моя мама пекла такие маленькие хлебцы... Но христиане говорят, что с хлебом и вином происходит пресуществление, и после этого они превращаются в плоть и кровь.

— Ах, вот оно в чем дело! — сказала Эйвлин.

— Да, это могучий обряд, — настаивал я. — В нем заключена тайна!

— Что, вот в этих маленьких хлебцах — тайна? — Она презрительно щелкнула пальцами. — Из-за этого выдуманного колдовства вы смеетесь над проклятиями? Ты, видно, и в самом деле дурак!

— Да не боюсь я твоих проклятий! — воскликнул я и попытался объяснить ей суть таинств Христа, рассказать о Его победе над смертью и адом. Пришлось объяснять, что Христос был Богом и человеком в одно и то же время. Конечно, я запутался, сбился на проповедь. Эйвлин скептически посматривала на меня, время от времени вставляя едкие комментарии. Наконец, я сдался и опять угрюмо заявил, что не боюсь никаких проклятий.

— А-а, все вы так говорите, — она пренебрежительно махнула рукой. — А сами боитесь миледи. И ты будешь бояться меня, потому что на мне проклятие. Вот увидишь!

— Нет, не буду! — взорвался я. — Я ведь сам вызвался помочь тебе. Вот ты говорила, что сегодня будешь перестилать постель миледи. Хочешь, я помогу?

Она подняла брови, но, подумав, согласилась. И я помогал ей, как мог, отчасти потому, что хотел помочь, отчасти из-за того, чтобы доказать: не боюсь я никаких проклятий! Только к концу дня я заметил ее самодовольную улыбку и начал подозревать, что меня просто используют, действительно, как дурака.

И все же я помогал ей. Помогал и на следующий день, и потом. Иногда она просила меня помочь, иногда я вызывался сам, доказывая, что мне нипочем все проклятия на свете и уж тем более какая-то леди Моргауза с Оркад. Я бы, наверное, не стал этого делать, но эта пухленькая Эйвлин оказалась хитрющей. Я сталкивался с такими женщинами на рынке. А Эйвлин могла бы дать им сто очков вперед. Ей бы больным скотом торговать, с ее-то острым язычком и чувством юмора. Единственное, что ее могло приструнить, — ее хозяйка. Мне пришлось пару раз столкнуться с леди Моргаузой, и она понравилась мне еще меньше, чем при первой встрече. Она же вообще не обращала на меня внимания. Я заметил, что Эйвлин разительно менялась, когда леди Моргауза появлялась неподалеку, и даже после того, как она уходила, девушка еще долго оставалась молчаливой и подавленной.

Когда я помогал Эйвлин прибираться в комнате хозяйки, я озирался по сторонам, но не находил никаких доказательств магических занятий леди Моргаузы. Да, у нее в покоях было несколько книг, но мне-то почем знать, что это были за книги? Мордред настаивал на том, что его мать никакая не ведьма, а ее репутация — просто выдумка, чтобы как-то объяснить ум, красоту и умение управлять королевством. Ну, и еще потому, что она все-таки особенная женщина. Так и брат мой, говорил Медро, тоже выглядит не как все. Вот тут я с ним был решительно не согласен. Лорд Гавейн совсем не походил на мать. Наверное, сказал я себе, он просто хочет, чтобы так оно и было.

Прошли две-три недели, и Руаун решил, что Гавейн и Медро должны, наконец, поговорить и уладить свои разногласия. Однажды днем он пригласил Медро к нам в хижину и задержал его допоздна, не предупредив Гавейна о том, что у нас гости. Они как раз вели обычный непринужденный разговор, когда открылась дверь и вошел лорд Гавейн. За дверью уже сгущались сумерки, шел дождь, так что мой хозяин промок и выглядел усталым. Войдя, он первым делом заметил Медро. Оба замерли. Мне показалось, что сейчас хозяин повернется и опять выйдет под дождь, то ли в конюшню, то ли еще за чем. Руаун вскочил, приветствуя Гавейна, и предложил ему меду. Лорд Гавейн даже не посмотрел на него. Он стоял, не отрывая глаз от брата.

Мордред тоже смотрел на него. Два лица, темное и светлое, не выражали ничего, только глаза блестели холодно и жестко. Миг, и лорд Гавейн одним широким шагом пересек комнату и встал перед братом, глядя на него сверху вниз. Через так и оставшуюся открытой дверь в дом струился мокрый ночной запах. С плаща рыцаря уже натекла небольшая лужица на полу.

— Что ты здесь делаешь? — лорд Гавейн задал вопрос совсем тихо, но очень опасным голосом.

Мордред встал возле очага, и стряхнул с плеча золу. Он посмотрел на Руауна и нерешительно улыбнулся.

— Меня пригласили в гости, брат. Но если ты недоволен, я уйду.

Лорд Гавейн в свою очередь оглядел нас двоих.

— Я верю, что тебя пригласили. Но я спросил, что ты делаешь?

— Вот, на арфе играю. Как ты меня учил. Что в этом плохого?

— Ты понимаешь, о чем я спрашиваю. — Лорд Гавейн пристально смотрел на брата. Вода проложила на его лице крохотный ручеек от волос через щеку. В свете очага лицо стало казаться бронзовым. Его голос изменился, приобрел еще большую глубину и серьезность. — Помнится, ты хотел стать героем, таким же, как Кухулин, обрести силу, отвагу и честь. Что случилось потом? Почему ты променял все это на ночные нашептывания? С какой стати ты возмечтал о пурпурном плаще?

Мне показалось, что в глазах Мордреда мелькнула мглистая пелена. Наверное, все-таки показалось, потому что в следующую минуту он улыбнулся, печально и с какой-то внутренней болью, и теперь я уже не помнил этого промелька.

— Ты настолько жестокосердный? — спросил Мордред брата. — Для тебя ничто и твоя семья, и твоя родина? А ведь ты любил все это когда-то. Неужто ты променял нас на белого коня, светящийся меч и место за столом Пендрагона?

— Я ничего и ни на что не менял, — ровным голосом ответил рыцарь. — Я отдал всего себя Свету. Заметь, не Артуру, а Свету. Как бы дорого мне не пришлось заплатить за свое решение, оно того стоило. Ты ведь в таком же положении, Медро? Только отдал ты себя Тьме, не так ли?

Медро быстро подошел к двери и встал, держась за щеколду.

— Мне нечего здесь делать, — напряженным голосом произнес он. — Руаун, завтра, как договаривались, идем на охоту. Доброй ночи, Гвальхмаи. — Медро вышел, закрыв за собой дверь.

Руаун сердито посмотрел на Гавейна, но промолчал.

Хозяин тяжело вздохнул, расстегнул плащ и некоторое время держал его у очага. Потом сел и посмотрел на нас.

— Не верьте Медро, — промолвил он тяжело. — Что бы он не делал, нам это не на пользу.

Руаун ничего не сказал. А я тем более не знал, что сказать. Понятно, что милорд плохо относится к брату. Наверное, у него есть основания. Через некоторое время, чтобы прервать молчание, я предложил хозяину мед. Может, он еще что-нибудь скажет? Но он взял мед, стряхнул узкой рукой капли дождя с волос и начал неторопливо прихлебывать горячий напиток.

Следующим днем я отправился к Эйвлин. Постучал в дверь и не услышал ответа. Пришлось постучать еще раз. На этот раз мне ответили: «Входите». Я толкнул дверь и замер на пороге. В комнате, спиной ко мне сидела перед зеркалом леди Моргауза. Она завязывала собранные черные, как смоль, волосы золотой нитью. Льняная сорочка, ее единственная одежда, не скрывала ни единого изгиба совершенного тела. В зеркале отражалась моя вытянутая физиономия и открытая дверь. Наши глаза встретились опять же в зеркале. Ее лицо мгновенно преобразилось. Губы сжались в тонкую злую полоску. Я не мог дольше смотреть ей в лицо, уж больно оно стало страшным, и опустил глаза.

— Ты что тут делаешь? — вопреки ожиданиям, голос ее звучал мягко, но способен был проморозить до костей.

— Э-э, Эйвлин, я к Эйвлин пришел, — с трудом вымолвил я. — Мы собирались вместе крышу чинить.

— Она обойдется без твоей помощи. Ступай. Хотя нет, погоди. — Она встала и подошла ко мне. Пришлось отвернуться от зеркала. Мне очень хотелось оказаться где угодно, лишь бы не здесь. Может, убежать? Да только я понимал, что не получится. Кровь во мне словно превратилась в глыбу льда. — Ты ведь слуга Гвальхмаи, так?

— Да, Великая Королева, — пробормотал я.

— О! Так ты можешь помочь мне в одном деле. — Она мило улыбнулась. — Как тебя зовут? — Я облизнул губы. Нельзя называть свое имя, это я точно знал, но все же сказал онемевшими губами:

— Рис, леди, Рис ап Сион.

— Рис, Рис ап Сион, вот как… — Она поигрывала золотым кулоном на шее, пристально глядя мне в глаза.

Голова закружилась. Я сжался внутри, но тут же вспомнил, как хвалился Эйвлин, и дерзко посмотрел в глаза королевы.

Пальцы леди Моргаузы оставили кулон в покое.

— Значит, ты хотел помочь? А твой господин знает, куда и зачем ты пошел?

Сначала я кивнул, а потом отрицательно покачал головой.

— Это он тебе приказал? — спросила королева, все еще улыбаясь. — Ну, конечно, как же иначе! — Она положила руку мне на плечо, слегка наклонилась вперед, и произнесла, раздельно выговаривая слова: — Ты, конечно, доложишь ему обо всем, что видел. Но, имей в виду, я не люблю, когда за мной шпионят. Те, кто это делает, обычно плохо кончают, Рис ап Сион. — Она отпустила меня и, кажется, сразу утратила ко мне всяческий интерес. — Эйвлин сегодня на кухне. Можешь ее там поискать.

Я низко поклонился и ушел. Выйдя за дверь, я чуть не налетел на короля Мэлгуна. Он издал грозный рык и замахнулся. Я увернулся, изобразив глубокий поклон, и поторопился оказаться как можно дальше от покоев королевы. Но все равно успел услышать, как король приветствует леди Моргаузу, и как она отвечает ему низким грудным смехом. Не удержавшись, я обернулся и заметил, как король обнял леди Моргаузу за талию.

На полпути к кухне я остановился и стал думать. Лорд Гавейн говорил, что его мать плетет здесь нити заговора. М-да… Пожалуй, король Лот действительно здесь не игрок. Честно говоря, глядя на его иссохшую фигуру, становилось понятно, что и муж-то он никакой. Король Лот привык мыслить отрядами и союзами, но леди Моргауза действовала тоньше. Она умела овладевать умами союзников, причем, так, что со временем они видели уже не политическую выгоду, а только повиновались ее воле. Теперь она решила завладеть Мэлгуном. Ясно же, что она спит с королем Гвинеда, и он, конечно, будет слушать ее советы. И не важно, кто кого приглашал в гости. Оркады далеко. Оттуда ей несподручно влиять на Гвинед, вот она и наведалась сюда. Значит, Мэлгун ей нужен. А короля Лота мак Кормака никто спрашивать не собирается. Но, наверное, кто-то еще замешан в эти планы? Я решительно развернулся от кухни к конюшням. Надо найти хозяина.

В конюшнях его не оказалось, зато я нашел его на тренировочном дворе. Цинкалед легко, как ласточка, носился по кругу, а лорд Гавейн, слившийся с конем в единое целое, метал дротики в мишень на стене сарая. Надо ли говорить, что все дротики ложились один к одному точно в цель? Прекрасное зрелище, только я был не в настроении наблюдать за его упражнениями.

— Господин! — закричал я. Хозяин обернулся, увидел меня и подъехал. — Милорд, если вы не заняты, мне надо вам кое-что сказать… по секрету.

Лорд Гавейн задумался, взмахнул рукой, отправляя в полет последний дротик, и наклонился ко мне.

— Нет, у меня ничего срочного. Мэлгун сказал, что утром будет занят. Ну, и что ты хотел сказать?

— Лучше бы нам поговорить где-то подальше, — предложил я.

Рыцарь выпрямился, глаза его сверкнули.

— Ах, так… Слушай, по-моему, твоя лошадь застоялась. Я бы, на твоем месте, погонял ее как следует.

Я оседлал свою клячу из Каэр-Легиона, и мы отправились в горы. Начинался апрель. Снег таял. В проталинах проглядывала зеленая трава, всюду звенели ручьи. У нас на ферме в эту пору сажали ячмень, овес и пшеницу. Полно хлопот с новорожденными телятами и ягнятами. Работы хватало всем. Хорошее время — весна.

Лорд Гавейн что-то напевал себе под нос по-ирландски. Я пытался собрать факты в связную цепочку и думал, как и что сказать милорду. В конце концов, речь идет о его матери. Воин способен и убить, если неловко передать то, что мне известно.

— Милорд, — решился я наконец.

— Я тебя слушаю, — тут же отозвался лорд Гавейн. — Ты хочешь что-нибудь сказать о моем брате?

Признаться, я слегка опешил.

— Нет, милорд. Я хотел говорить о вашей матери. — И я пересказал ему события сегодняшнего утра.

Лорд Гавейн выслушал меня внешне спокойно. И задал только один вопрос:

— По-твоему, она спит с Мэлгуном?

— Милорд, — вздохнул я, — при всем моем уважении…

Рыцарь только горько улыбнулся.

— Это и так понятно. Можешь не сомневаться.

— Так вы знали? — Я остановил лошадь.

Он задумчиво кивнул.

— Я знаю свою мать. Я вижу Мэлгуна. Да вся крепость знает. Между прочим, мать и не особенно скрывает эту связь. Мэлгуна можно только пожалеть. Но мне больше жаль отца.

Я отчаянно покраснел. Выходит, я спешил к хозяину со свежими вестями, которые на поверку давно протухли? Чтобы как-то скрыть смущение, я глупо спросил:

— И король Лот тоже знает?

— Думаю, он знал об этом еще до того, как они покинули остров. — Заметив мое удивление, рыцарь поспешно добавил: — Напрасно ты думаешь, что ему это безразлично. Он отказывался. Только он больше не может противостоять ее прихотям. Он уже ничего не решает сам, Рис. Хотел бы, да не может. Ты же видел, — лорд Гавейн неопределенно махнул рукой, — он высох весь. Осталась тень, призрак некогда могучего воина. Но он все же еще остается человеком. Я прихожу к нему, рассказываю об Агравейне, рассказываю о себе, он радуется, или печалится, но действовать не может. Он кукла при ней, дурацкая кукла! А ведь еще недавно он был защитником своего народа, командовал грозным отрядом в тысячу копий, повелевал Дун Фионном, Оркадами и всеми островами к северу и западу от Каледона! Он славился силой, умением и отвагой. Боже милостивый, что она с ним сделала! — Хозяин с силой сжал рукоять меча на поясе. Посидел немного, потер кожу поводьев, глядя на горы. Цинкалед, потряхивая головой, неспешно пошел дальше. Копыта лошадей мерно стучали по земле.

Что я мог сказать? Лучше оставить его наедине с собой. Меня больше не удивляло, что он так много времени проводит в одиночестве, что выглядит отстраненным почти все время, которое мы провели в Деганнви. У него и так хватает забот, а тут еще мы с Руауном со своими советами! Ну и семья! Королевский клан Оркад моему хозяину без надобности. Разве что Медро…

А что Медро? Хозяин же говорил: Медро ничем не лучше королевы, он пошел по ее стопам. Правда, сам Медро утверждал, что это Гвальхмаи совсем не интересуется делами семьи, плюет на родственные связи, ожесточился и думает лишь о своей чести. Что ж, наверное, Медро не все понимает. Эй, а хочет ли он понимать? Я обнаружил, что мысленно взвешиваю двух братьев.

Я видел, что лорд Гавейн отличается красноречием, учтив, прекрасно держит себя с королем Мэлгуном и его знатью, но теми же достоинствами наделен и Медро, да как бы еще не большими. Его обаяние, пожалуй, будет посильнее, чем у хозяина. Не удавалось мне поверить до конца в то, что говорил о нем хозяин. Эх, вот если бы я говорил по-ирландски, мог бы расспросить слуг короля Лота, тогда бы можно было сообразить, насколько правдивы слова лорда Гавейна о брате. Впрочем, раз он мне понравился, мог и другим понравиться тоже. А тогда чего стоят рассказы о нем?

Нет, кое-какие сомнения у меня возникали. Я же видел, как Мордред обращается с Эйвлин. Ему наплевать, что она может быть занята. Главное, чтобы она немедленно выполняла его прихоти. Я ведь и помогать ей вызвался именно поэтому. А то, что он относится к ней лучше, чем к другим слугам, могло иметь разные объяснения. С другой стороны, зачем дворянину вникать в дела слуг? Мордред родился в королевском доме, и, в отличие от брата, никогда не покидал его надолго. А уж там-то все относились к нему, как к сыну короля. А зачем нужны слуги? Чтобы служить хозяину, делать за него то, что ему хочется. А если они не делают или делают плохо, он вправе раздражаться, ведь он даже не подозревает, что может быть как-то иначе. И все-таки Мордред мне нравился. Наверное, есть какой-то способ понять, кто из них прав. А вдруг вся проблема заключается в простом недоразумении? Может, стоит поговорить о Медро с Эйвлин? Она заодно расскажет и про слуг короля Лота.

Я взглянул на хозяина. Он выглядел совершенно спокойным. Сидел в седле, откинувшись, и сложив руки на груди. Прочистив горло, я осмелился задать вопрос:

— Милорд, раз уж вы знаете, что леди Моргауза… чего-то добивается от Мэлгуна, то чего именно? Каковы вообще их планы?

Он вздохнул и пожал плечами.

— Я знаю, что мать писала письма на север. Войну они вряд ли затеют. Во всяком случае, не сейчас. — Он немного подумал и тихо произнес: — Наверное, мне следовало бы сказать вам с Руауном о том, что мне известно, но вот как-то не сложилось. Боюсь, в последнее время от меня для вас было мало толку. Ну, что поделаешь… Эти мои семейные проблемы… И наши отношения с братом тоже не способствовали…

Я кивнул, выражая сочувствие, но от дальнейших расспросов о Медро воздержался.

Лорд Гавейн выпрямился в седле и подтянул поводья. Цинкалед навострил уши.

— Прекрасный склон, — хозяин повел рукой. — Хорошее место для хорошей скачки. — Он всего лишь дотронулся до боков коня, и тот сорвался с места и унесся, как ветер. Я пнул свою клячу и потащился за ним.

Мы ехали на север от крепости, направляясь к главной дороге, идущей с востока на запад, оставляя позади высокие горные вершины. Земли здесь были дикими, летом их использовали под пастбища. Хорошее королевство. Не сказать, чтобы богатое, но приятное, по крайней мере, для глаз. Лорд Гавейн свернул с тропы, направив коня между двумя высокими холмами. Хозяин оглянулся и придержал коня. Я догнал его.

— Рис, ты умеешь лазить по деревьям? — неожиданно спросил он.

— Мой господин? — я открыл рот от удивления. — То есть да, конечно. Умею. Ну, если это обычные деревья. На ясень лезть трудно.

— Хорошо. Я вот не умею. У нас на островах не так много деревьев. — Он снова улыбнулся и объяснил: — Тут неподалеку есть дерево. Один из людей моего лорда оставляет там письма. Но достать их я не могу. Высоко.

Мы проехали еще немного, затем лорд Гавейн привстал в седле, что-то высматривая, и повернул коня направо. На опушке леса стоял огромный, величественный дуб. Милорд остановился и спешился.

— Вот здесь, — сказал он, присматриваясь. — И сообщение пришло. — Он смотрел на ветку, тянувшуюся к земле.

— Почему вы так решили? — удивился я.

— Там, где мы свернули с дороги, определенным образом загнута веточка падуба. Это значит, что я должен проверить дерево. Если сообщение срочное, у следующей сосны будет сломана южная ветка. Получив сообщение, я убираю эти приметы. — Он положил руку на ствол дуба. — Так что, сможешь залезть?

Я окинул дуб взглядом. Это же дуб. Ничего сложного.

— Конечно, — кивнул я. Спрыгнул с лошади и быстро влез на дерево. Прямо как на старую яблоню у нас дома. — А где искать письмо?

— Посмотри на большую развилку. Там есть дупло… да, да, именно там.

Я увидел дупло и запустил туда руку. Нащупал что-то шершавое. Вытащил. Это оказалась еловая шишка. Откуда она здесь? Я еще пошарил в дупле, но больше там ничего не оказалось. Только мокрые остатки прошлогодних листьев.

— Здесь ничего нет, — крикнул я хозяину.

— Как ничего? А что у тебя в руке?

— Да это просто еловая шишка.

— Это и есть сообщение. Там больше ничего нет?

— Точно нет.

— Тогда спускайся.

Я быстро спустился, с последней ветки просто спрыгнул, подошел к хозяину и подал ему шишку. Он повертел ее в руках.

— А послание в шишке? — спросил я, обмирая от любопытства.

— Нет. — Лорд Гавейн покачал головой. — Это означает только, что Артур получил мое последнее письмо. — Он со вздохом отшвырнул шишку в траву. — М-да. Я надеялся на большее.

Система сложная. Но я не удивился. Конечно, если письмо отправляется, надо же убедиться, что оно дошло до адресата. О чем я и сказал господину.

— Так и должно быть, — ответил он. — Любое послание проходит через несколько рук, а любые руки может перекупить Мэлгун или какой-нибудь другой король, или посланца могут убить, в общем, никогда не знаешь, дойдет послание или нет. А теперь я точно знаю, что Артур получил последнее письмо. Перед отъездом мы обговорили с ним условные знаки.

До меня вдруг дошло, что лорд Гавейн безоговорочно доверяет мне. Ведь я мог бы сказать Мэлгуну про дуб, он оставил бы там засаду, захватил посланника и послание, а возможно, даже и выявил бы всю цепь. И тогда у Артура не осталось бы наблюдателей в Гвинеде. Да можно и не говорить никому, а просто подменить любое сообщение. Допустим, Мордред приказал бы мне положить в дупло приказ Артура Гавейну быть поласковее со своим братом.

Только ничего этого не будет. И лорд Гавейн это знал. Да, мне хотелось бы, чтобы братья относились друг к другу так, как это принято у братьев, но мало ли, чего бы мне хотелось! Обманывать и предавать ради этого хозяина я не собирался. Стоило мне подумать об этом, и я поймал себя на мысли, что особого доверия к Мордреду я не испытываю. Все же надо будет попытаться разузнать о нем побольше.

Глава девятая

Мы вернулись в Деганнви, и я отправился искать Руауна. Конечно, он был с Медро. Они сидели в тихом уголке Зала, по очереди играя на арфе. Я подошел. Медро поднял на меня глаза и показал место, куда мне присесть. Руаун пел длинную песню о весеннем походе, где «великолепные отряды стоят перед отважным лордом». Мне весна нравилась, но вовсе не поэтому, хотя песня, бесспорно, была хороша.

Руаун закончил и арфу взял Медро. Сначала он перебирал струны, решая, что именно исполнить, и легкая рябь звуков напомнила мне рябь на воде.

— Есть одна песня, — задумчиво заговорил он, — на ирландском. Говорят, написал ее великий воин Финн Макул. Песня длинная, всю ее запомнить трудно. — Он продолжал перебирать струны, глядя в огонь. — Мой брат родился весной. В этом году ему исполнится двадцать семь. — Под его пальцами начала рождаться мелодия. — Вот интересно, смогу я ему что-нибудь подарить?

— Я бы не стал этого делать, — Руаун в сомнении посмотрел на Медро. — Сдается мне, от тебя он подарка не примет.

— Но я же должен показать, что помню о его дне рождения?

— Он не обратит внимания. Я ведь пытался говорить с ним о тебе, так он и слушать не стал. И вообще, в последнее время он стал очень замкнутым.

— Благодарю за усилия, — Мордред улыбнулся Руауну. — Хорошо найти заботливого друга далеко от дома. По-моему, он просто меня не понимает. Но если проявить терпение и щедрость, может быть, он все-таки поймет, что я ему не враг.

— Ястреб не плавает, а лосось не летает, — Руаун пожал плечами.

— Мой брат умеет плавать, — оживился Мордред, — и, между прочим, его имя означает «ястреб». Вот я и подумал…

Руаун наклонился вперед и положил руку на арфу.

— Ничего не поможет. Твой брат останется при своем мнении. Он мне так и сказал, когда мы с ним разговаривали. Не знаю почему, но он настроен против тебя и вряд ли тут что-нибудь можно сделать.

Я было открыл рот, чтобы защитить своего хозяина, но Мордред меня опередил.

— Что же мне теперь, ничего не делать? Не могу. Ведь это мой брат.

— Уже нет. — Я с удивлением уставился на Руауна. А рыцарь продолжал жестким тоном: — Он не считает себя членом твоей семьи. Он принес Артуру Тройную клятву, а это выше родственных чувств. Он повторяет, что ты и твоя мать — злые колдуны, а это, сам знаешь, не по-родственному. Я бы на твоем месте поговорил с ним начистоту.

— Он не виноват. — Мордред покачал головой. Он хотел отложить арфу, но передумал и снова прошелся пальцами по струнам. — Слушай, Руаун. У меня тут появились кое-какие мысли…

Руаун и без того внимательно слушал. Я тоже закрыл рот и даже губу прикусил, чтобы не ляпнуть чего-нибудь невпопад.

— Ты говорил о том, что он впадает в боевое безумие. — Арфа под руками Медро наигрывала что-то меланхоличное. — В молодости этого за ним не замечалось. Они с Агравейном часто дрались. Агравейн всегда побеждал. Никакого безумия и в помине не было. Впервые я узнал об этом из песен, доходивших из Британии.

Брат ведь покинул Дун Фионн внезапно. В одну довольно бурную ночь он взял лошадь и галопом помчался к западным скалам. Он утверждает, что наша мать пыталась его убить. Не спорь, я сам это слышал. Он и меня приплел к этой истории. Дескать, я был с ней заодно. Только ничего этого не было. Сам посуди, как мне могла прийти в голову такая безумная мысль — убить собственного брата? Я долго не мог понять, с чего это мой брат, с которым мы были очень близки, вдруг стал городить такую чушь? А он, между прочим, верит, что так оно и было. А еще я слышал, будто он отправился в Потусторонний мир сразу после того, как покинул Дун Фионн, и еще всякие нелепости. Вот я и подумал, а вдруг это был первый приступ того безумия, о котором ты говорил? Вдруг с ним приключилось такое, что он начал бредить? Тогда и его рассказы о всяких странностях — просто видения, которые случаются с людьми в бреду. Тогда он не виноват в том, что видит во мне врага. Он одержим демоном. Это всего лишь болезнь.

Вот! Я все искал способ проверить, кто из двух братьев прав. А тут на моих глазах рождалось объяснение всем этим странностям. Ведь и правда, лорд Гавейн в иные минуты себя не сознает. Я же видел! При таком подходе все становилось на свои места. Вот только что мне делать с твердым убеждением: то, что говорит Мордред — ложь от первого до последнего слова.

Но Медро явно верил или делал вид, что верит, в то, что говорил. Он склонил голову над арфой, продолжая меланхолично наигрывать какую-то мелодию.

Руаун потер рукоять меча.

— Ты действительно так думаешь? — спросил он Медро. — Если это так, ему приходится тяжело.

— А какие еще могут быть объяснения? — задумчиво поинтересовался Медро.

— Мне кажется, той ночью что-то произошло, — сказал я, — что-то очень важное.

Оба воина посмотрели на меня, но я смотрел только на Медро. Он прекратил перебирать струны, лицо его потемнело, а потом из-под его пальцев снова полились звуки, но уже совсем другие, более грубые и какие-то дикие, что ли. Хороший музыкант просто не мог извлекать такие из арфы.

— Вы ведь могли ничего об этом не знать… — продолжал я, — ну, или забыть…

— Как я мог не знать о чем-то важном, происходящем в моем доме? Конечно, знал бы, — просто сказал Медро. Его серые глаза сосредоточенно и серьезно смотрели на меня.

— Разумеется, ты бы знал, — воскликнул Руаун. — Понимаешь, Рис, в том, что сказал Медро, есть смысл. Мне никогда не нравились эти его приступы боевого безумия. На него нельзя полагаться. То ли оно придет, то ли нет. Иногда берсерки у саксов сходят с ума прямо в пиршественном зале и убивают своих же товарищей. А если их соберется несколько, то еще хуже.

— Мой господин не сумасшедший, — огрызнулся я. — Вы же видели, как он сражался. И знаете, что он не берсерк.

Руаун задумался. Медро продолжал играть.

— Да, я видел Гавейна в бою, — медленно проговорил рыцарь. — Он — великий воин, но он в это время ничего не слушает. А потом падает в обморок. С берсерками такое бывает.

— Я ведь не говорил, что Гвальхмаи сошел с ума, — поспешил вставить Медро. — Но временами… Это болезнь.

— Если бы вы видели его лицо в такие моменты, вы бы не стали так говорить, — настаивал я.

— М-да… Пожалуй, я действительно никогда не видел его во время этих приступов, –начал Медро.

— А я видел, как он сражается! — воскликнул Руаун. — По-моему, Медро прав. Тебе-то откуда знать об этом, Рис? Когда он впадает в раж, с ним даже взглядом встретиться никто не смеет!

— По пути в Камланн на нас напали бандиты. — Меня передернуло, когда я вспомнил тот случай. — Так вот, он убил их. Но при этом оставался самим собой. Ну, как бы это сказать… У меня слов не хватает. Ваш слуга, Эгмунд, много рассказывал мне о берсерках. У них же пена изо рта идет, и воют они, как волки. Ничего такого я за господином не замечал.

— Да нет, то же самое, — словно убеждая себя, сказал Руаун. — Откуда нам знать, что ему чудится во время этих… приступов?

Я не знал, что сказать и как еще убедить их.

— Я тебя понимаю, — сказал Мордред. — Трудно поверить, когда такое говорят о твоем господине. — Кажется, он тоже не был уверен в своей правоте. — Еще труднее представить, что такое может приключиться с твоим братом. Но другого объяснения у меня нет. Я знаю, что Гвальхмаи жаждет славы и почестей — да и какой воин не желал бы их? — только это же не повод городить черт знает что о своей матери и своем брате! Нет, он чему-то поверил, чему-то безумному, и потому отправился искать славы и признания в Британию, наши острова ему почему-то не годились. Хотя, надо заметить, что он служит Пендрагону, — Мордред сделал едва заметный поклон в сторону Руауна, — но, согласитесь, брат отказался ради этой службы от родственных уз. Никакой здравомыслящий человек на это не пойдет. А уж после того, как он принес Артуру клятву верности, Артуру, который в силу политической необходимости оказался нашим врагом, после этого он только укрепился в своих заблуждениях. Вот теперь он и думает, что и я, и мать, да и отец, наверное, тоже, сражаемся на стороне какой-то великой тьмы, в то время как он и Пендрагон борются за какой-то свет. А на деле мой отец хотел власти в Британии, то есть того же самого, чего и Пендрагон. Только Пендрагон ее получил, а отец — нет. А меж тем права на верховную власть у моего отца ничуть не меньшие, чем у Пендрагона. Отец женат на законной дочери Пендрагона Утера, и он принадлежит к королевскому клану, хоть он и ирландец. А что Пендрагон? Не подумайте, что я хочу его унизить, нет, я восхищаюсь тем, как он начал править, и все-таки Артур был и остается одним из ублюдков короля Утера, и по закону не относится ни к какому клану, а значит, не может наследовать звание Верховного Короля. Да, теперь он — Верховный король, и король великий: это факт. Вот так и получается, что раз Артур — Верховный Король, значит, он борется на стороне света, а его проигравшим врагам остается сторона тьмы. Для героической песни это великолепный сюжет, весьма элегантный, во всяком случае, но какое он имеет отношение к реальному миру, в котором мы живем? Мой бедный брат путает Британию со страной вечной молодости, с пресловутым летним королевством. Солнцем клянусь, я бы тоже не отказался в нем пожить. Да только нет его, этого королевства! Вместо этого я вижу собственного брата, который меня ненавидит. А если бы он излечился, все стало бы правильно, и он вернулся бы домой!

Видно было, что Мордред разволновался и, чтобы успокоиться, сосредоточился на арфе. Во всяком случае, он, наконец, нашел какую-то странную мелодию в минорной тональности. Я сидел, совершенно сбитый с толку. Тут не поспоришь: права Артура как Императора Британии, довольно сомнительные. А та борьба, ради которой он живет, борьба Света и Тьмы, разве не может оказаться просто столкновением властолюбивых королей? Картина довольно простая. Она не нуждается в участии каких-то потусторонних сил. А если так, то и Мордред, и леди Моргауза ни в чем не виноваты. Моего хозяина обманули, показав какую-то придуманную картину, и меня вместе с ним. Арфа под руками Мордреда навязчиво ввинчивала мне в голову какую-то странную мелодию, а я все никак не мог увидеть правильное решение.

— Друг мой, пожалуй, ты прав, — промолвил Руаун. — Очевидно, это болезнь. Я молю Бога, чтобы он принес Гавейну исцеление, потому что для человека нет ничего ужаснее, чем оказаться оторванным от своего клана, от своих кровных уз. Я и раньше так думал, а теперь лишь убедился в том, что ты ни в чем не виноват. Но что же нам делать? Есть ли какие-то способы исцелиться от подобного безумия?

Мордред глубоко вздохнул, в глазах его мелькнул огонек.

— В общем-то, есть несколько способов избавиться от безумия. — Он говорил мягким доверительным тоном. — О них можно прочитать в сочинениях ученых римских врачей. Но что толку? Я же не могу испытать на нем эти способы. Брат никогда не согласится принять от меня помощь. А я хотел бы попробовать…

— Подожди, ты же говоришь о «способах», — медленно произнес Руаун. — Так, может, я могу помочь?

— Ты? — удивленно спросил Мордред. — Ты действительно хочешь помочь?

Я молчал, но внутри меня шла отчаянная борьба. Я хотел найти изъян в аргументах Мордреда. Но почему-то никак не мог собраться с мыслями. Я все время слышал его убедительный голос и видел только стройную картину рассуждений. Я с трудом удерживался, чтобы не восхититься его планом.

— Я готов сделать что угодно, — решительно произнес Руаун. — Однажды Гавейн спас мне жизнь в битве, с тех пор моя преданность принадлежит ему всецело. И я считаю его другом. Честь требует, чтобы я помог ему излечиться любым способом из тех, о которых ты говорил.

— Не получится, — Мордред в сомнении покачал головой. — Не примет он нашу помощь. Скорее, решит, что я придумал какое-нибудь коварное колдовство, чтобы лишить его жизни. Он выслушает наши предложения, а потом известит своего господина. Уверен, Артур прикажет ни в коем случае не доверять нам.

— Артур очень расположен к Гавейну, — кивнул Руаун, — но он же не видит всей ситуации.

— Если я найду лекарство и дам его Гвальхмаи, ты же не выдашь меня Верховному Королю? — жалостливо спросил Медро. — Я постараюсь составить эликсир побыстрее.

— Я помогу тебе в любом лечении, и постараюсь успокоить Артура; сообщу, что с нами все в порядке. — Руаун протянул руку.

Мордред схватил ее и с жаром пожал. Потом он перевел взгляд на меня.

— А ты? Ты нам поможешь?

Я отчаянно старался найти выход из этого тупика. Подняв глаза на Мордреда, я поразился его облику. Можно было думать что угодно, но передо мной сидел взволнованный, скромный, серьезный, озабоченный брат моего хозяина. При этом глубоко в душе я все равно чувствовал, что он неправ. Только вот в чем? Где?

— Наверное, Гвальхмаи говорил тебе обо мне или о той борьбе, в которой, по его мнению, он участвует. Я знаю, что он может быть очень убедительным. Но подумай хорошенько и посмотри, неужто мое искреннее желание помочь ему не перевесит тех фантазий, которые им владеют?

— Решай, Рис, — добавил Руаун. — Его ведь и в самом деле не зря прозвали Гавейном Златоустом. Он убедит кого хочешь в чем хочешь. Но Медро говорит дельные вещи.

— Так ты нам поможешь? — с нажимом спросил Мордред.

Я судорожно облизнул губы. Где, где, где выход?

Внезапно перед моим мысленным взором промелькнул образ лорда Гавейна, стоящего на колене и предлагающего свой меч моему отцу. Тогда и там не на кого было производить впечатление, никого не надо было ни в чем убеждать, никому от этого предложения выгоды не было. Этот жест был таким же чистым, как тот, с которым лорд Гавейн принес клятву Артуру, как тот, с которым Артур принял на себя правление Британией — он был настоящим. За этим мелькнувшим воспоминанием последовали другие: вот милорд со смехом велит мне оставить дорогую заколку; вот помогает нам на ферме в делах, совершенно не подходящих дворянину и воину Короля; вот серьезно говорит с Артуром о судьбах Британии; поет свою удивительную песню на болотах перед Гвлад ир Хафом. Нет на самом деле никакой проблемы! Мордред лжет! Он все это время лгал. Для моего господина красноречие и вежливость были естественными, такова была его натура, а слова Мордреда оставались только тонким слоем позолоты на гнилом дереве. Мне даже не надо расспрашивать слуг короля Лота, я и так ни разу не видел от Мордреда ни одного благородного поступка или слова. Он, как торговец на рынке, всегда прикидывает, как бы ему повыгоднее сбыть лежалый товар. Да, я взвесил двух мужчин, два их способа жить, и теперь у меня не было никаких сомнений в том, кому я должен верить.

— Нет, — решительно произнес я. — Я не буду в этом участвовать. — Я поднялся со скамьи и посмотрел на них обоих сверху вниз. — Не хочу. Мой господин вовсе не сумасшедший, не обманутый и не одержимый, и вы, милорд Руаун, знаете это не хуже меня. Но предпочитаете верить господину Мордреду. И уж, конечно, я не стану давать своему господину какие-то «эликсиры», приготовленные колдуном, который только что заставил вас пообещать не рассказывать его врагу и вашему господину, Императору Артуру, о том, что вы затеваете.

Руаун вспыхнул и вскочил.

— Ты обвиняешь меня в измене милорду Артуру?! — вскричал он.

— А почему бы и нет? — Я старался говорить спокойно. — Вы же намерены изменить своему другу лорду Гавейну. Еще месяц назад вы называли его братом, говорили о том, что он спас вам жизнь, а теперь, из-за нескольких слов полузнакомого человека готовы об этом забыть. Между прочим, этот человек уже объяснил вам, что «политическая необходимость» сделала его врагом вашего господина. Отец этого человека, возможно, принимает участие в заговоре против Императора, а мать — знаменитая ведьма. Скажите мне, что из того, что я сказал, неправда?

Руаун в ярости так ударил меня по лицу, что я отлетел, запнулся о скамью и крепко приложился головой об пол. В глазах потемнело, но сознания я не терял. С трудом поднялся сначала на четвереньки, потом кое-как сел, держась за гудевшую голову.

— Знай свое место! — все еще в запале крикнул Руаун. — Как ты смеешь так разговаривать с воином? Выпороть! Будешь помнить, что слугам дозволено, а что — нет! Тебе и так позволили слишком много, и вот к чему это привело! — Рыцарь выхватил меч, намереваясь ударить меня плашмя, но тут Мордред схватил его за руку.

— Не делай этого, друг Руаун! — воскликнул он. — Не стоит бить его. Это же не твой слуга!

— А Гавейн бить его не станет, — каким-то сварливым тоном пожаловался Руаун, но меч в ножны вложил.

Я поднялся на ноги, пиршественный зал и стены раскачивались, в ушах звенело. По-моему, на нас смотрели другие воины, впрочем, могу и ошибаться, так как от злости почти ничего не видел вокруг. Я очень надеялся, что Руаун замахнется еще раз, и уж тогда я врежу ему в ответ.

— Если Рис не хочет верить правде, то это не по злобе, а от излишней преданности, — продолжал уговаривать воина Мордред. — Это его дело. А наше дело — попытаться вылечить моего брата. Если нам это удастся, то и Рис будет рад, я уверен. Оставь его.

В этот момент я понял, что Мордред беспокоится и проверяет, не откажется ли Руаун участвовать в его планах. Он-то надеялся, что мы тут все будем заодно, но мой отказ не очень его смущал. Чего он ждет от Руауна? Чтобы тот успокоил Артура? Я посмотрел на рыцаря. Он все еще клокотал от гнева. Разговаривать с ним сейчас бесполезно. Я огляделся и, пошатываясь, пошел к выходу. Голова отчаянно болела. Наверное, шишка будет немаленькая. Мордред и Руаун снова уселись за стол, и Мордред начал что-то тихо втолковывать Руауну.

Один из воинов Мэлгуна издевательски произнес мне вслед:

— Ну, что, хватит с тебя компании благородных? Наелся? — Остальные засмеялись.

Я бы, наверное, полез в драку, но у меня были дела поважнее. Надо было найти лорда Гавейна и предупредить его.

Однако дома хозяина не оказалось. Вместо того чтобы отправиться искать его, я сел и пощупал затылок. Прекрасная шишка! И губы я разбил о собственные зубы, наверное. Прополоскав рот кипяченой водой, я уселся на постель и стал ждать возвращения хозяина.

Я просидел недолго, когда в дверь постучали. Я крикнул «Заходи» и проверил, есть ли у меня под рукой нож. Но это оказалась Эйвлин.

Она с интересом оглядела комнату, затем подошла и встала передо мной, уперев руки в бока.

— Что-то ты неважно выглядишь, — сказала она.

Губа у меня опухла и немного кровила.

— У тебя ко мне какие-то дела? — спросил я.

— А то! Ты же вроде как обещал мне помочь сегодня перебрать солому на крыше?

— Я приходил к вам в дом, и твоя хозяйка меня выгнала. Ей сегодня лишние люди ни к чему.

— Да, меня сегодня на кухню отправили, — Эйвлин скрестила руки на груди. — Теперь я там закончила. Хозяйка занята с Мэлгуном. А крышу-то все равно надо поправить. Я надеялась, ты мне поможешь, Рис…

— Подождет твоя солома. Мне обязательно надо поговорить с милордом.

— А потом нельзя?

— Нет, это важное дело.

Она внезапно села рядом со мной и положила руку мне на голову.

— О, тебе крепко досталось, — сказала она, нежно поглаживая мой затылок. Огляделась, увидела чайник с кипяченой водой, достала платок и намочила его. — Давай-ка я за тобой поухаживаю.

Я поворчал, но противиться не стал. Очень у нее все ловко и нежно получалось.

— И с кем же ты ухитрился подраться? Неужто с Саиди?

Я фыркнул.

— Нет, к великому моему сожалению. Да и не дрался я. А вот меня побили, это было.

— Но ведь это не твой господин тебя угостил? — Она задумалась, что-то соображая. — Ты поэтому хочешь с ним поговорить?

— Конечно, это не милорд. Другой воин.

— Да будь они прокляты со своими мечами и кулаками! — горько и без тени насмешки произнесла Эйвлин.

Я пристально посмотрел на нее.

— Эй, полегче со своими проклятьями. Знаешь, преисподняя — такое место, куда не стоит отправлять всех подряд. Некоторые вовсе такого не заслуживают.

— А по мне, все они хороши! — Эйвлин опустила руки на колени и холодно посмотрела на меня. — Думают только о себе, да о том, чтобы получить удовольствие.

— Мой господин не такой, — возразил я. — Я и других знаю, они тоже неплохие люди.

— Тогда тебе повезло, — она вздохнула. — Мне такие что-то не попадались.

Я взял ее на руку и спросил:

— А что ты скажешь насчет Мордреда, брата моего господина?

— Насчет этого? — В голосе ее явно слышалось презрение, боль и обида. — Сам же говоришь, что он брат твоего господина! — Она порывисто встала. — А ты, стало быть, сидишь тут и ждешь его? — Она повернулась спиной, явно собравшись уходить. — А тебе невдомек, что он сейчас как раз у своего брата, у этого Мордреда?

— Что он там делает? — Я вскочил на ноги, и у меня тут же закружилась голова. Стены поплыли перед глазами. Эйвлин повернулась и успела меня подхватить, а то бы я опять грохнулся. Рука непроизвольно потянулась к затылку.

— Не трогай! — остановила меня Эйвлин. — Они там беседуют с лордом Ронаном мак Суибхне, это один из воинов Лота. Что-то такое о политике. Ронан тоже из королевского клана. Вот и живет вместе с Мордредом. А твой господин, оказывается, знал его еще до того, как приехал в Британию. Расспрашивает о доме. Но Мордреда с ними нет.

— Ах, вот оно что! Ладно, пойду, увижу его там, а потом заодно посмотрю, как там крыша.

— Потом с крышей разберемся, — махнула рукой Эйвлин. — Будешь вверх смотреть, опять голова закружится. — Эйвлин все еще придерживала меня за плечи. — Пойдем, мне все равно надо возвращаться.

Мы двинулись через крепость, Эйвлин шла рядом и болтала о кухне и тех дураках, которые там, по ее мнению, собрались. Она даже рассмешила меня, и сразу заболела голова. Но я не подал вида, и все равно смеялся ее рассказам. Когда мы, наконец, добрались до дома, притулившегося к самой стене крепости, я было посмотрел на крышу, крытую гнилой соломой, но тут Эйвлин сделала реверанс и открыла передо мной дверь:

— Заходи уж, раз у тебя голова болит, — пригласила она.

Все-таки она мне нравилась. Я улыбнулся и вошел внутрь. Я еще успел услышать какой-то шорох за дверью, но уже в следующий миг мир раскололся от боли, стал сначала красным, затем потемнел, и я полетел куда-то в бездонный колодец. Человек, стоявший за дверью, крепко приложил меня всё по тому же многострадальному месту.

* * *

Не могу сказать, когда я очнулся. Вряд ли я пробыл без сознания больше часа. Впрочем, это не имеет значения, потому что, очнувшись, я снова впал в беспамятство. Причиной тому был сильный толчок, отдавшийся в голове. Опять пришел в себя. Накатила боль. Болел живот, болела голова, причем так, что лучше бы мир продолжал оставаться непроницаемо черным, и меня бы оставили в покое. Вместо этого все во мне и я сам качалось так, словно я опять плыл в шторм из Камланна в Каэр-Гвент и Деганнви. Я слышал невнятные голоса, но не понимал, кто и что говорит. И почему-то все время трясло. Когда в один из моментов мне удалось разлепить глаза, я все равно ничего не увидел.

Спустя какое-то время тряска прекратилась, потом меня дернули несколько раз и потащили мои руки куда-то вверх. Вот тут-то я и очнулся в первый раз по-настоящему. Тьма наполнилась светом. Я стоял, точнее, висел между двумя мужчинами и тупо смотрел на лошадь, с которой меня только что сняли. Чей-то голос позади меня распорядился: «Ведите его внутрь», и меня втащили в какое-то помещение и грубо бросили на что-то мягкое. На некоторое время все вроде бы успокоилось, можно было полежать молча, закрыв глаза, чтобы голова поменьше болела. Потом подошел кто-то, осмотрел мою несчастную голову и попытался напоить меня водой. Я пил жадно, захлебываясь, и наконец, сквозь красноватую дымку проступило лицо женщины, державшей чашку возле моих губ. Понадобилось время, чтобы понять: передо мной Эйвлин.

Несмотря на боль, терзавшую меня, я тут же сообразил, что это именно она заманила меня в ловушку, устроенную Мордредом. Конечно, я вел себя как дурак, во-первых, когда поверил ей, во-вторых, когда сам вошел в дом Медро. Ведь ясно же, что Мордред не стал бы оставлять меня на свободе, позволяя предупредить лорда Гавейна. И все же, Эйвлин… Я отвернулся от чашки.

Наверное, она все поняла, потому что начала оправдываться.

— Рис, мне жаль, правда, очень жаль. Я же не знала, что они сделают тебе больно. Попей еще, тебе легче станет.

Нет уж, хватит! Ничего больше от нее не хочу. Тем более, ее деланного сочувствия. Я стиснул зубы и отвернулся. Она постояла еще немного и отошла.

Оказалось, что мучения мои только начинались. Кто-то подошел и силком заставил меня сесть. Прямо передо мной стоял Мордред ап Лот. Он убрал руку с моего плеча и улыбнулся.

— Ну что же, запишем тебя во враги, — каким-то слишком легкомысленным тоном произнес он. — Ладно. Мать найдет, чем тебя занять. Будешь служить ей.

— Не буду. Уйди, — с трудом выговорил я сквозь зубы. Вот уж с кем я сейчас хотел разговаривать меньше всего. Конечно, он не ушел. Он только смеялся.

— Что, неважно себя чувствуешь? Это пройдет. — Его красивые глаза сузились, и он сказал с плохо скрытой злобой: — Я рад, что ты у меня в руках, что бы там мама не говорила. К слугам, особенно, к наглым слугам, нельзя проявлять снисходительность.

— Мне тоже не нравится, когда подлые интриганы улыбаются, — сумел вымолвить я. Но он только снова улыбнулся.

— И когда ты успел поменять свое мнение? До сегодняшнего утра ты считал меня прекрасным дворянином и приятным человеком. Не так ли?

— Верно, считал. Пока не сравнил тебя с твоим братом.

Похоже, я его достал. Он сильно ударил меня, и моя многострадальная голова ударилась о стену. Последствия обычные — я потерял сознание. Когда я снова пришел в себя, Мордред был еще здесь. Я очень хотел, чтобы он куда-нибудь делся.

— Мой брат — набитый дурак, — прошипел Мордред. — Он предал королеву, нашу мать. Она предложила ему власть, а этот идиот предпочел выбрать Артура. Он предал нас всех и сбежал. Ему оказали честь, а он… дурак, лживый, беспечный дурак! — Он резко встал. У меня было что сказать, только сил говорить не было. — Тебе повезло. Мать хочет поговорить с тобой. Я скажу ей, что ты уже оклемался, говорить можешь. Так что она почтит тебя визитом.

Конечно, мне бы хотелось, что она почтила визитом какое-нибудь другое место. Но Мордред решительно повернулся, приказал стражу у двери не спускать с меня глаз и вышел. Я впервые огляделся. Место, которое вскоре будет иметь честь принять саму королеву, оказалось простой пастушьей хижиной, которых много на летних пастбищах. Глинобитные стены, земляной пол с ямой для костра посередине, вместо постели куча папоротника. На ней я и сидел. Один из воинов Лота устроился на трехногом табурете возле двери, бесстрастно поглядывая на меня.

— Говоришь по-английски? — спросил я без особой надежды. — А на латыни? — Он смотрел на меня, как на пустое место. Я застонал и снова лег.

Голова пульсировала болью, меня тошнило и я никак не мог собраться с мыслями. А ведь сейчас придет эта Моргауза и станет мучить какими-то вопросами. Я же мог только молиться о том, чтобы Небеса сами решили, что ей отвечать, и еще позаботились бы обо мне. Пока молился, способность думать вернулась. Во всяком случае, я попытался понять, мог ли я избежать своего печального положения. Я поссорился с Руауном. Он — неплохой человек. В обычных обстоятельствах — великодушный и уравновешенный рыцарь, впрочем, как и многие другие в Братстве. Говори я с ним наедине, будь я немного сдержанней, он бы меня выслушал. Если только… Я вспомнил, что и как играл Мордред. Что это было? Колдовство? Может, и так, только на меня оно почему-то не повлияло. А почему тогда повлияло на Руауна?

Хорошо. Допустим, Руаун на стороне Мордреда. Но мне-то кто мешал сделать вид, что я тоже на их стороне, а потом пойти и предупредить милорда?

Наверное, так и надо было сделать. Незачем было рисковать. Если бы я проявил хоть немного осмотрительности, немного здравого смысла! И ведь именно здравый смысл всегда считался моей сильной стороной! Я снова застонал и пообещал в будущем быть осторожнее. Это если у меня есть будущее… Вот в этом я сильно сомневался.

Странная штука жизнь. И трех месяцев не прошло с тех пор, как я решил, что самая главная моя задача — отстаивать дело Света. И вот я прошу незнакомого человека отвезти меня в Камланн. А теперь валяюсь здесь, жду допроса и гадаю, доведется ли мне увидеть следующее утро. Потрясающе! Это что же, я никогда не увижу больше своей семьи, огня в очаге своего дома, полей с обильным урожаем, волов, тянущих плуг, жаворонков в небе? Неужто мне суждено сгинуть в чужой стране, да так, что никто об этом и не узнает?

Стоп! Но ведь я вполне осознанно сделал выбор, так что бесполезно думать о том, как бы оно всё могло сложиться иначе. Когда-нибудь для всех обязательно приходит время умирать. Но умирать можно по-разному. Я выбрал Свет. Да, все могло сложиться по-другому, промолчи я в разговоре с Мордредом. Но что сделано, то сделано. Все, что я мог теперь — остаться самим собою. Незачем терзаться мыслями о том, что было бы, если… Лучше помолиться.

Спустя время снаружи послышался стук копыт. Я сел, перекрестился, и стал ждать. В хижине стемнело. Наверное, настала ночь. А какая? Та же самая, которая последовала за днем, когда меня стукнули по голове, или уже следующая?

Вошел Мордред. Опять Мордред! Он высоко поднял фонарь и посторонился. И вот тут, словно потоп, в дом ворвалась Моргауза. Поверх малинового платья на ней был длинный темный дорожный плащ, и моим слезящимся глазам казалось, будто она всю ночь плыла в этом плаще. Она замерла в дверях, глядя на меня сверху вниз. Сердце мое пропустило удар, но я справился с собой, собрался с духом и посмотрел на нее.

— Дайте огня! — приказала она, не сводя с меня взгляда.

У нее из-за спины выскользнула Эйвлин, прошла к очагу и принялась возиться с трутом. Хоть и не хотелось ее видеть, я все-таки посмотрел. Служанка выглядела очень бледной и старалась не встречаться со мной глазами.

Занялся трут, стало чуть светлее. Отблеск упал на волосы Эйвлин, и они стали походить на спелую пшеницу под ветром. Метнулись тени; это занялись дрова в очаге. Леди Моргауза расстегнула серебряную заколку дорожного плаща, позволив ему упасть с плеч. Мордред подхватил плащ и передал охраннику, что-то коротко приказав по-ирландски. Охранник кивнул и вышел. Мордред огляделся, зажег фонарь и повесил на крюк, торчавший из соломенной крыши, взял трехногий табурет пододвинул его к огню. Потом он подошел ко мне, схватил за левую руку и рывком поднял на ноги. Голова опять закружилась, меня замутило, но я удержал приступ рвоты и упал на табурет после очередного толчка Мордреда. Теперь мы с королевой оказались лицом к лицу.

Леди Моргауза скрестила руки на груди. Белые и очень сильные руки. Лучше бы, конечно, смотреть ей в глаза, но я смотрел прямо перед собой, и видел только руки. Краем глаза я заметил, как Эйвлин бочком прокралась к стене и затаилась в темном углу.

— Ну что же, начнем, — сказала королева мягким и очень холодным голосом. — Значит, ты не веришь, что мой несчастный сын Гвальхмаи сошел с ума?

Вот уж не ожидал, что опять придется выслушивать эту историю. Я сжал зубы и уставился в пространство.

— Допустим, ты прав. Сегодня прав. — Платье королевы отчетливо шуршало при каждом движении. — А вот завтра можешь оказаться не прав.

Ага, она что же, собирается свести с ума собственного сына? А сможет ли? Он же рассказывал, что она пыталась убить его с помощью колдовства, и попытка провалилась. Может, и на этот раз не получится? А ну как получится?

— Посмотри на меня, раб! — приказала леди Моргауза.

Я посмотрел. Ее глаза оказались еще холоднее и чернее, чем я помнил. Может, уже зима пришла? И все-таки я встретил ее взгляд. Королеву я не боялся. Я боялся, что эта предательница Эйвлин заметит, как сильно я боюсь.

— Ты поможешь Мордреду вылечить моего сына! — заявила леди Моргауза.

— Нет, леди, не помогу. — Я стиснул зубы.

— Да кто тебя будет спрашивать! — возмутилась королева. — Живой или мертвый, ты сделаешь то, что я скажу. Завтра и сделаешь.

Мне снова стало плохо, но на этот раз удар по голове был ни причем. Я сглотнул комок в горле, еще раз сглотнул. Однажды я слышал историю о человеке, который попал в руки ведьм, но сумел ускользнуть от них. Некоторое время спустя ему приснилось, что они пришли, перерезали ему горло и вырвали сердце, слили кровь и заткнули рану тряпкой. А во сне ему приказали грабить могилы. Он и грабил. Проснувшись в собственной постели, он очень радовался, что все случившееся оказалось лишь сном, что он опять обычный человек, и волен идти куда хочет. Вот он и пошел. Остановился возле родника напиться, наклонился над водой, и тут у него из горла выпала тряпка и он упал замертво. «В нем совсем не осталось крови» — моя сестра Морфуд с удовольствием рассказывала эту историю, и я, помнится, засмеялся, только не мог понять, над чем. Теперь, глядя в глаза леди Моргаузы, я был уверен, что она может проделать со мной что-нибудь похожее. Она ведь сказала, «живой или мертвый», но я помогу ей с Мордредом во всем, что они замыслили сделать с моим господином. Какой-то противный голосок у меня внутри предлагал немедленно соглашаться с предложениями такой могучей ведьмой. Так что, если я все равно, живой или мертвый, предам своего хозяина, лучше это сделать живым, что ли? Нет, не так. Если я останусь живым, то, может, смогу хоть чем помочь лорду Гавейну? Только тогда она своими сильными белыми руками просто разорвет мне сердце, и я тоже упаду замертво, как тот бедолага из рассказа сестры.

— Леди, — сказал я, — наверное, вы можете заставить мое тело делать, что вам заблагорассудится, да только я вам помогать не стану. Я вас не боюсь. Делайте, что угодно, но погубить мою душу вам не удастся. Лучше о своей подумайте. — Я поднял голову и посмотрел в глаза колдунье.

Как ни странно, мои слова ее поразили. Королева слегка покраснела, улыбка исчезла, а в глазах что-то дрогнуло — мне показалось, что это ужасающее одиночество и какое-то болезненное желание. Одним широким шагом она подошла ко мне, схватила за волосы, откинула мне голову назад и наклонилась так, что ее лицо оказалось в нескольких дюймах от моего.

— Смело сказано! — прошипела она. — Черт с ней, с твоей душой, мне нужны только твой разум и тело. А они мои! — Она резко оттолкнула меня и наклонилась.

Очень болезненный укол в ногу сбросил меня с табурета. По ноге растекался огонь. Мне едва удалось встать на четвереньки и отползти на шаг. Королева, Мордред и Эйвлин смотрели во все глаза, как я корчусь на полу. Первые двое наблюдали за мной с насмешливым видом, Эйвлин — с ужасом. Она сидела у стены, подтянув колени к подбородку и кусая губы. Интересно, о чем она думала.

Я сел на пятки, решив, что на земле будет безопаснее, и посмотрел на королеву. Нога онемела, по всему телу бегали мурашки. Но я больше не боялся. Больше того, я видел, что и она знала, что сила ее не безгранична. Я понял, что могу умереть, но вера моя останется при мне, и это понимание наполнило меня ощущением победы.

Лицо королевы снова стало бесстрастным, мертвенно-белым, если не считать страшных глаз. Она заговорила обычным мягким голосом:

— Слушай меня внимательно. Вернешься в Деганнви завтра утром. Скажешь господину, что тебе нужно поговорить с ним наедине. Приведешь сюда. Скажешь, что он должен кое-что увидеть своими глазами. Посоветуешь привязать его проклятого коня покрепче. Когда он войдет в хижину, попросишь у него меч. Скажешь, что хочешь на нем поклясться. Как только меч окажется у тебя в руках, выбросишь его за дверь, как можно дальше. И не дашь ему выскочить наружу. А потом Медро и Руаун свяжут его. На этом твоя часть дела будет окончена.

— Не получится, — я пожал плечами и скривился от боли. — Все знают, что его меч из Потустороннего мира. Никто другой не может его коснуться. Он испепелит любого. У него даже имя есть, только я забыл, какое.

— Каледвэлч, — подсказал Мордред. — Чтоб ему пусто было! Я расколочу эту железяку! А насчет «испепелит» — ошибаешься. Если хозяин меча добровольно отдает его, ничего не случится. Сделаешь, что велят!

— Подожди, — мягко остановила его леди Моргауза.

Мордред сразу замолчал и отступил к стене. Я понял, что он боится королевы, и почувствовал себя увереннее.

— Дело не в том, сожжет меч меня или нет, — сказал я королеве. — Дело в том, что я не буду вам помогать. Попробуйте, может, Руаун подойдет вам больше. Да только вы в нем не слишком-то уверены, иначе не стали бы со мной связываться. Не удержите вы его своим колдовством. Лучше уж на мне пробуйте. Я христианин из христианского королевства, слуга доброго господина, Императора и Бога Всевышнего! И я не стану пресмыкаться перед простой королевой Оркад.

Мордред дернулся, наверное, хотел опять ударить меня, но сдержался и вопросительно посмотрел на леди Моргаузу. Однако королева уже улыбалась по-прежнему.

— Ты хорошо говоришь. Только, видишь ли, раб, ты можешь говорить что хочешь, и про своих лордов, и по своих богов, а я все равно могу делать с вами со всеми все, что хочу. Вот я и хочу, чтобы ты сделал то, что тебе велели. Медро! — Она медленно подняла руку и вытянула указательный палец, тонкий, сильный палец, совсем как у лорда Гавейна.

Мордред был наготове. Он выскочил вперед, снова швырнул меня на табурет и стал связывать руки за спиной. Краешком глаза я посмотрел на Эйвлин. Она прижалась к двери, руку поднесла к губам, голубые глаза распахнулись во всю ширь, и в них отчетливо читалось страдание. «Я не знала, что они сделают тебе больно», — говорила она недавно. А вдруг, правда? Я больше не сердился на нее. Ей же самой не нравилось то, что она сделала. Может, она и не лгала все это время, как Медро, а выполняла приказы своей хозяйки, в ужасе перед ее колдовской властью? Я встретился с ней глазами и попробовал дать ей понять, что не сержусь на нее. Она уронила руку и теперь смотрела на меня пораженно; губы еле слышно шевелились. Я отвернулся. Конечно, она была просто орудием, запуганным и невежественным. Думать так мне нравилось больше: пусть она лучше будет не предателем, а просто бездумным исполнителем. Но исполнителем-то она все-таки оставалась. А теперь леди Моргауза хочет сделать таким же исполнителем и меня, хочет, чтобы я предал лорда Гавейна так же, как предала меня Эйвлин. Мордред закончил с моими руками и теперь привязывал ноги к ножкам табурета. Я стиснул зубы и ждал.

Леди Моргауза подняла руки, что-то сделала и ее роскошные черные волосы хлынули на плечи и на спину. С довольным видом королева провела рукой по волосам.

— Красиво, — сделал я вполне искренний комплимент, имея целью не столько польстить королеве, сколько собственной наглостью вывести из себя Мордреда. — Миледи, а седые волосы вы каждое утро выдираете?

Королева и бровью не повела. Она развела руки широко в сторону и пропела какую-то странную команду, начиная обряд.

Вряд ли я смогу точно передать, что происходило на протяжении нескольких следующих часов. Дело не в том, что мне было больно и отвратительно, было, конечно, но ничего такого, что выходило бы за рамки обычной болезни или раны. И не в том, что действо выглядело постыдным и отвратительным, хотя именно таким оно и было. Нет. Трудно подобрать слова. Но и сейчас, когда я вспоминаю об этом, меня бросает в жар. Да и помню я подробности довольно смутно. Зачем об этом вспоминать? Ни тому, кто это пережил, ни тому, кто об этом слушает, никакой пользы нет. Я бился с леди Моргаузой. Она выпевала заклинания, бросала в огонь какие-то снадобья, плела чары и все время стремилась подчинить меня взглядом. Я стиснул зубы, сцепил пальцы за спиной и всеми силами боролся с ней. Она продолжала колдовать. Я чувствовал себя как в том сне, когда тонул в черном океане. Огромные валы холодной темной силы обрушивались на меня, пытались утащить на дно. А я думал о семье, о нашей ферме, вспоминал каждую корову, каждую козу, гнезда ласточек под застрехой. Я думал о Камланне, о лорде Гавейне, которого не мог предать. Я думал обо всех сразу, держа их как щит, как слова молитвы: думал обо всем, что знал о Свете, порядке, благородстве, радости и любви; и я не сдавался.

Но не сдавалась и королева. Скоро я стал задыхаться. Мне показалось, что мой разум начинает замерзать по краям. Виделось все, словно в тумане. Пальцами я пытался крутить концы веревок, связывавших мне руки, но они теряли чувствительность. Ладони покрылись потом. Хижина плыла перед глазами, огонь в очаге тускнел, словно я смотрел на него в полусонном состоянии. Все казалось неважным и далеким. Я стал забывать имена. Как зовут Императора? Моего брата? Моего господина? Потом и имена стали неважными. Теперь уже я не понимал разницы между жизнью и смертью. В какой-то миг мне стало казаться, что одним легким усилием я могу выйти из этой развалюхи в Гвинеде прямо в новый мир, яркий и прекрасный, в настоящее Королевство Лета из песни лорда Гавейна. Мне казалось, что я могу взглядом разбить ветхие стены, что за ними листва, что на воле слышно пение птиц богини Рианнон. И с этим чувством приходилось бороться. Почему? Где-то глубоко внутри я слышал приказ: не сдавайся! Если ты сдашься, будет только хуже. Не было сил держать голову прямо. Она все время норовила упасть на грудь. Но каждый раз я поднимал ее и смотрел на леди Моргаузу. Нет, на ведьму Моргаузу! Ее глаза бились об меня, как волны о скалу. И волны постепенно подтачивали скалу. Лицо королевы тоже было влажным от пота, волосы растрепались. Обеими руками она держала длинный кинжал, и лезвие оказалось в крови. В моей крови. Но почему-то меня это совсем не занимало. Ничего не имело значения. Только держаться… держаться…

— Ты заманишь его в ловушку, — в тысячный раз внушала мне ведьма, — и мы, наконец, отомстим ему, Медро и я! Мы сломаем его разум, а потом отдадим Руауну. Пусть отведет его к своему Артуру. И Медро пойдет с ним. Он же такой заботливый, такой внимательный! А потом! Руаун уже наш! Гвальхмаи тоже будет нашим. И другие. Медро их обратит. Они захотят служить Мэлгуну, но будут ждать, пока Братство не выступит в поход. Только сражаться ему придется с самим собой. Никакой стены щитов! Крепость падет! И Артур, наконец, сгинет!

Передо мной стояла сама Тьма, ужасающе красивая и просто ужасная. Только все ее слова не имели значения. Да, здесь, в пределах этой хижины, они казались важными, а на самом деле… Я просто смотрел на ведьму, без мыслей, без чувств.

Леди Моргауза торжествующе улыбнулась и подняла кинжал. Стены мерцали, как свет свечи на сквозняке. Я уперся пятками в пол и заставил себя держать голову прямо. Ведьма выросла. Головой она касалась потолка. Вот-вот крыша раздастся в стороны, черная волна поднимется, рухнет и смоет всё.

— Медро! — выкрикнула королева. — Пора!

Я откинулся назад, пытаясь увидеть того, кого она звала. Но почему-то не видел.

— Медраут! — Разъяренный вопль королевы ввинтился мне в голову.

Силы оставляли меня. Мне показалось, что леди Моргауза растерянно оглядывается.

— Медраут! Да где же ты? — Королева опустила руку, и кинжал тускло блеснул в неверном свете. Королева неожиданно повернулась и пошла к двери. Распахнула. Вышла. Зачем? Искать этого ненавистного Медро? Думать не получалось. Мир перед глазами заливала чернота, но сквозь тьму сквозил какой-то иной мир, яркий и солнечный. Я просто сидел и ждал, когда он прорвется сквозь мрачную завесу.

Дверь открылась снова, но вместо леди Моргаузы появилась Эйвлин; даже в полумраке я сразу узнал ее. Она подбежала ко мне, упала на колени позади, и в следующее мгновение я почувствовал сильные рывки. Она пыталась развязать веревки. Я продолжал смотреть на стену перед собой. Меня как-то перестало заботить происходящее вокруг. Но запомнил я все очень ярко. Эйвлин удалось освободить мне руки, а потом и правую ногу. Она почти потеряла чувствительность. Я стал сжимать и разжимать пальцы, пока по ним не побежали колючие мурашки. Оказывается, все это время в хижине звучала какая-то мучительная музыка. Теперь она смолкла. Я потряс головой.

Ослабли веревки на левой ноге. Упали. Эйвлин вскочила, схватила меня за руку и потянула. Меня шатало. Понять, что происходит, не удавалось. Эйвлин наклонилась и подняла то, чем перерезала веревки. Это оказался меч. Закинув мою правую руку себе на плечо, она потащила меня к двери. Каким-то образом ей это удалось. Мы протиснулись в дверь. На воле светила луна. Ночной воздух был восхитительно прохладным и свежим. Я остановился, глядя на полный лунный диск.

— Ну, давай же! Иди! — прошипела Эйвлин и яростно потянула меня за руку. Я тут же споткнулся. Неподалеку был привязан мохнатый горный пони. Я тупо удивился. Там же должны стоять лошади, а при них — стражник, но кроме пони никого не было. Эйвлин подбежала к лошадке, быстро отвязала поводья и схватила уздечку. — Да шевелись же ты! — снова прошипела она. — Давай! Залезай в седло!

Все еще не совсем разбираясь в происходящем, я попытался вскарабкаться на спину пони. Уж не знаю, как мне это удалось. Но голова опять отчаянно закружилась. Чтобы не упасть, пришлось привалиться к шее лошади. Перед глазами мельтешили какие-то огненные мухи. Я стал тереть глаза руками.

Пони потряс ушами. Мне стало смешно. Эйвлин сердито крикнула что-то по-ирландски и рывком посадила меня прямо. Девушка сунула мне в руки уздечку, оглянулась и застыла. Я тоже оглянулся. На пороге хижины стояла леди Моргауза.

Что-то, наконец, проснулось во мне. Я выпрямился в седле и выхватил меч из безвольной руки Эйвлин. Она так и стояла, привалившись к боку пони. Леди Моргауза медленно направилась к нам.

Я поднял меч, как обычный тесак, и тут заметил, что меч мне знаком — это был меч Медро.

— Буду драться, — как-то замедленно подумал я, и только тут понял, что руки и ноги мои свободны. Я схватил Эйвлин за волосы и ударил пятками пони по бокам. Он фыркнул и шарахнулся вперед так, что я чуть не полетел через лошадиную голову. Пони понесся. Я тащил Эйвлин за собой. Внезапно она пришла в себя и неуклюже запрыгнула на спину лошади. Прижалась ко мне. Господи! Она дрожала, как испуганный кролик.

— Ты умрешь! — завопила леди Моргауза позади. — Вы оба умрете! А ты, лиса рыжая, умрешь еще до вечера! И твой любовник тоже. Оба! Смерть вам обоим!

Я пустил пони рысью, поминутно оглядываясь. Однако леди Моргауза и не думала нас преследовать. Она только стояла и выкрикивала страшные угрозы.

— Ты что, собрался возвращаться в Деганнви? Идиот! Люди Мэлгуна схватят тебя. — Эйвлин кричала. — Уходи! Думаешь, спасся? Нет, просто умрешь позже. Уходи! — Она перехватила повод и дернула. Пони пошел быстрее.

Ногами я чувствовал тепло своего маленького коня. Руками ощущал потертую кожу седла и сбруи. Волосы Эйвлин лунным облаком летели у нее за плечами. Я взглянул вверх. Луна висела в вышине, как желтое яблоко; ночное небо было глубоким и мягким, слегка подернутым туманом. Безмолвные черные громады гор закрывали горизонт, только на некоторых вершинах лежал снег. Даже сквозь запах кожи и животного подо мной пробивался запах мокрой травы, а воздух подсказывал мне, что близится рассвет. Именно тогда нечто во мне вознеслось в небеса, словно жаворонок. Это пришло, наконец, ощущение того, что я жив, жив вопреки всем своим опасениям, вопреки боли в голове. Жив! Хотелось петь. Но единственная песня, поднявшаяся из памяти, — песня лорда Гавейна о Потустороннем мире, вот только слова я не помнил. Смешно! И я засмеялся, да так, что не мог остановиться. Эйвлин сердито посмотрела на меня, и я засмеялся еще пуще, от чего опять заболела голова.

— Неважно! — выдохнул я, пытаясь успокоить девушку. — Ты не думай, эта ведьма не украла мой разум. Эй, Эйвлин, а что ты сделала с Медро? И куда подевался стражник?

— Нет тут ничего смешного! — Голос у Эйвлин был несчастный. — Медро пошел посмотреть, почему я так долго не несу дрова для очага, а я стукнула его поленом по голове. Уж не знаю, жив он там или нет. А стражнику, Ронану, я сказала, что госпожа приказала отправить лошадей в Деганнви и возвращаться на восходе, но чтобы одну лошадь оставил. Я даже придумать не успела, зачем нужна эта одна лошадь, да он, к счастью, и не спросил. Сразу ушел. Ему не очень-то хотелось там стоять. Потом я вернулась и подождала за дверью, пока госпожа выйдет. И ее тоже стукнула поленом. Только, наверное, слишком слабо. Боюсь я ее!

— Эх, если бы ты догадалась, что две лошади лучше, чем одна, мы бы сейчас ехали с тобой, как короли. Но и так ты просто золото! Ты украшаешь землю, как луна украшает ночь… — я собрался и дальше вспоминать всякие песни к случаю, но она оборвала меня:

— Хватит трепаться! К утру мы должны быть далеко-далеко отсюда.

Я поискал поводья, понял, что они в руках Эйвлин, и просто взялся за гриву пони. Колдовство, головная боль, бегство — вполне достаточно, так что галопом мы не поскачем. А потом, нас же двое, для пони многовато.

— И куда же нам податься? — спросил я, придерживая лошадку.

— Каэр-Сегейнт! Каэр-Легион! Да куда угодно! Найдешь главную дорогу, и скачи во всю прыть!

Я уже готов был задать вопрос, почему она говорит только обо мне, но тут меня словно ударила мысль о моем господине.

— Подожди, а как же милорд? — Я решительно осадил пони. Лошадка пробежала еще несколько шагов и остановилась, в негодовании тряся головой. Эйвлин уставилась на меня, не понимая.

— А что милорд? — спросила она. — Я твою жизнь спасала и, между прочим, ценой своей! Пусть твой господин сам подумает, как ему остаться в живых!

Я нахмурился. «Я не предал лорда Гавейна. Как же я могу теперь сбежать и бросить его на съедение Моргаузе?»

— Ох, Рис, план моей хозяйки уже развалился. А если ты исчезнешь, то у нее вообще ничего не получится. А Мордред мертв.

— Во-первых, мы не знаем, мертв ли Мордред. А во-вторых, у них еще остается Руаун.

— Госпожа говорила, что твой господин больше не доверяет Руауну. Для тебя опасность куда больше, чем для твоего господина! Найдешь себе другого хозяина, или вернешься домой. Ты же слышал, что кричала миледи? Мы не можем вернуться в Деганнви. Ты даже в ворота не сможешь войти! Там стражники Мэлгуна.

Чутье подсказывало мне, что она права насчет Деганнви, хотя я готов был отстаивать свое мнение. Но… идти я не могу, слишком мне плохо. И все же я твердо решил, что не позволю ведьме делать с лордом Гавейном все, что ей заблагорассудится. Я обязан его предупредить.

— Ну, ты совсем псих! Ты готов отдать наши две жизни ради какого-то воина, для которого ты — только слуга!

— Это мой господин! Я служу ему, потому что он достоин моей преданности. Мне нравится лорд Гавейн. Я бы даже назвал его другом, если господина вообще можно назвать другом. Его нужно предупредить. Кроме того, я его слуга. А если я сбегу, когда ему нужна моя помощь, где тогда моя совесть?

— Нет, Рис, все не так, — Эйвлин покачала головой. — Моя хозяйка обладает огромной мощью. Надо бежать, и бежать как можно дальше. Ты же слышал, хозяйка обещала меня убить еще до завтрашнего вечера. Небом, землей и морем клянусь, твоим собственным богом клянусь, она так и сделает. Я не хочу умирать, Рис! И уж вдвойне не хочу умирать напрасно. Пойми, если вернемся в Деганнви, тебя убьют, некому будет предупредить твоего хозяина, леди Моргауза убьет меня. Единственная возможность для нас — выйти на главную дорогу до рассвета. Леди Моргауза, конечно, пошлет за нами своих людей. Но если мы поторопимся, у нас есть шанс спастись. — Она снова дернула повод, и пони пошел вперед.

Я снова потянулся к поводу, чтобы остановить животное.

— Эйвлин, милорда надо предупредить! Не убьет она тебя. Не сможет… — Я внезапно замолчал, вспомнив одну очень важную вещь. Это же было только прошлым утром!

Эйвлин плакала.

— Я умру! Не хочу умирать! И ты умрешь, и все ради этого воина, который сам не может о себе позаботиться! Неужели тебе все равно, что будет со мной? Хочешь возвращаться, возвращайся! Бесчувственный чурбан!

— Подожди, Эйвлин! Нам не нужно возвращаться! Есть одно место, где мой хозяин получает сообщения от Императора. Мы же можем оставить ему весточку! И это как раз на пути к главной дороге.

Некоторое время Эйвлин смотрела на меня, не понимая, потом несмело улыбнулась. Пони снова двинулся вперед.

К раздвоенному дубу мы подъехали, когда только-только начало светать. Первые птицы начинали распеваться. Возбуждение после ночных приключений схлынуло, голова разболелась не на шутку. Я так устал, что готов был упасть под деревом и не вставать, по крайней мере, неделю. Я посмотрел на дуб. У поворота Эйвлин оставила ветку сосны. По-моему, так говорил лорд Гавейн: «сосна» для срочного сообщения, «боярышник» — для обычного.

— Видишь дупло, где большая ветка отходит от ствола? — Эйвлин слезла с пони, подошла к дереву и посмотрела наверх. — Сможешь туда залезть?

Она посмотрела на меня так, как будто я спросил, может ли она летать. Да, ведь лорд Гавейн говорил, что у них на островах мало деревьев. А даже если и много, все равно лазать по деревьям — дело мальчишек, девчонки для этого не очень приспособлены. Я устало слез с пони и поплелся к дереву. Ох, не уверен, что у меня получится. Но попробовать надо.

— И на чем ты будешь писать письмо? — спросила Эйвлин.

— Писать? — тупо повторил я. — Я же не умею писать!

— Ах, вот как! Писать он не умеет, но заставил меня тащиться сюда, чтобы оставить письмо! Я думала, все британцы умеют писать и все говорят на латыни.

— Не знаю насчет всех, — насупился я, — может, горожане и умеют. Только я-то фермер! Где бы я научился писать? А ты умеешь?

Она презрительно фыркнула в ответ. Я понял, что письменность на Оркадах — редкий зверь.

Я уставился на дуб и принялся искать в больной голове хоть какую-нибудь идею. Ну почему, почему я не научился писать? Впрочем, что толку сейчас об этом сожалеть? Значит, как там было? Сосновая шишка означала, что письмо лорда Гавейна получено; но шишка не сможет сказать моему хозяину: «Остерегайтесь Руауна. Мордред и Моргауза пытались меня убить, а вас попытаются свести с ума».

Лорд Гавейн должен понять, что сообщение от меня. Значит, надо оставить что-то свое. Скажем, заколку. Он же помнит ее. Я отстегнул брошь и покачал на ладони. Так. Опасность исходит от Мордреда и леди Моргаузы… А как я на них укажу? О! У Эйвлин же есть меч!

— Эйвлин, дай мне меч Мордреда. — Девушка с сомнением посмотрела на меня. — Я все равно не умею им пользоваться, да и ты тоже, так что он для нас бесполезен.

— Да… — протянула она, — он же денег стоит!

— Он для дела дороже.

Эйвлин неохотно протянула мне меч. Хороший меч, насколько я разбираюсь в мечах. Ну, после того как я прибыл в Камланн, все-таки немного разбираюсь. Клинок был узким, из закаленной стали. Я посмотрел на него, на брошь, и слегка поддел концом меча середину броши и согнул. Надеюсь, лорд поймет. А вот как предупредить его насчет Руауна? У меня же нет ничего от него. Думай, Рис, думай! Руаун думнонец. Ну и что? Я тоже думнонец. Не пойдет.

Голова болела. Ноги промокли от росы, спать хотелось нестерпимо. Птицы пели все громче. Пони всхрапнул и топнул ногой.

Так. Руаун — член Братства. А все члены Братства носят веточку боярышника в заколке плаща в память о сражении при Баддоне, когда они погнали саксов. А там в то время вовсю цвел боярышник. Служанка Бедивера Амрен рассказывала мне о боярышнике в Баддоне. Я огляделся.

— Эйвлин! Мне нужна веточка боярышника. — Она опять не понимала. — Это нужно для сообщения.

— Ладно, сейчас поищу. Так ты залезешь на дерево?

— Залезу, если поможешь…

Голова кружилась. И все-таки я с трудом взобрался на дерево. Эйвлин пошла искать боярышник. Я прислонился к стволу, чтобы отдохнуть минутку.

— Рис! Рис! Просыпайся.

Я открыл глаза и обнаружил, что восток уже розовеет. Эйвлин стояла под дубом с белой веткой цветущего боярышника в руках. Она здорово выглядела, ну, просто как весенний день! В ответ на мое удивленное бормотание она протянула мне боярышник. Я кое-как обмотал ветку вокруг рукояти меча и впихнул «послание» в дупло. Меч немного торчал, пришлось замаскировать его палой листвой, чтобы не блестел. Думая, что спрыгнуть будет легче, я отпустил ветку, полетел вниз и упал. Эйвлин помогла мне подняться.

— Слушай, мне нужно поспать, — сказал я ей.

— Да уж вижу! Я всего-то дошла до опушки, а ты уже спишь! Только сначала надо все-таки выйти на дорогу.

Она помогла мне влезть на пони, и мы продолжили путь. На дорогу вышли только к середине утра, когда солнце уже высушило росу на траве. Мы выбрались на твердое место, а потом отвели пони в укромный уголок, чтобы кто с дороги не увидел. Эйвлин нарвала папоротника и замела следы, хотя, как по мне, необходимости в этом не было, никто нас не преследовал, а даже если бы и преследовал, то вряд ли нашел бы место, где мы сошли с дороги. Но Эйвлин считала, что леди Моргауза обязательно пошлет за нами воинов Лота. Я сполз с пони и лег. В голове словно стучали молотом по наковальне. Но сна не было. Эйвлин закончила со следами, подошла ко мне и прилегла рядом.

— Нельзя нам долго тут валяться, — прошептала она. — Ехать надо. А ты сейчас задрыхнешь и проспишь до вечера. Послушай, я хочу поговорить с тобой до того, как умру.

— Да с чего ты взяла, что умрешь? — с раздражением спросил я.

— Госпожа пошлет демона, чтобы убить меня, — убежденно ответила она. — Знаю я, что ты скажешь! Дескать, твоего господина она уже пыталась убить, да не получилось. Откуда мне знать, может твой господин каждый день с демонами сражается. Да и меч у него волшебный, как говорят. У меня-то такого нет, да и сражаться с демонами я не умею. А потом, не забудь: на мне же проклятие с самого рождения. Ну, из-за отца.

— Не умрешь ты, — повторил я. — Знаешь, твоя Моргауза — не единственная сила в этом мире. А если ты так уж уверена, что умрешь, зачем меня спасала? Твоя госпожа точно так же может и меня убить.

— Это я виновата, что ты в беду попал, — ответила Эйвлин очень тихо. — Миледи велела мне привести тебя в дом Медро. Сказать, что твой господин там. Я ведь знала, что на уме у нее ничего хорошего нет, и все-таки привела тебя туда, а потом… — У нее перехватило дыхание. — Она хотела сделать что-то ужасное. А я должна была ей помогать. Вот когда она начала свои колдовские штуки, я себе сказала: «Эйвлин, вот человек, который не придал никакого значения твоему проклятию. Он не воин, он такой же слуга, как и ты, он тебе помогал, и у него такая замечательная улыбка! А теперь, из-за того, что он тебе доверился, ему тоже грозит проклятие. И тогда я буду втройне проклята».

— Да не могла она меня проклясть, — перебил я ее. — Убить — может, но мой Бог ей не по силам.

Эйвлин пожала плечами: даже через папоротник я почувствовал ее движение.

— Ну, я знала, что она может убить тебя. Вот я и не выдержала. Сказала Ронану, чтобы он отправил лошадей, а сама стукнула Медро по голове и освободила тебя. Знаешь, умирать лучше честно. И ты все твердишь, что христиане владеют собственной магией, поэтому магия миледи вам не навредит. Вдруг, ты и правда сможешь от нее сбежать?

Я повернул голову и пристально посмотрел на нее. Эйвлин плакала. Слезы текли по щекам. Светлые волосы грязные и растрепанные. А мне она казалась самой красивой женщиной на свете.

— Не умрешь ты, — повторил я, приподнявшись на локте. — И не умрешь потому, что на Небесах есть Бог, и Бог справедлив! Поверьте мне… — Я неуклюже протянул руку, чтобы погладить ее по плечу, и внезапно она упала в мои объятия. Я бережно держал ее, она положила мне голову на плечо, продолжая рыдать в голос, а я гладил ее по волосам и бормотал что-то успокаивающее. Я забыл обо всех своих болячках, обо всех опасностях, и думал только о том, что это один из самых прекрасных моментов в моей жизни.

Глава десятая

Эйвлин так и заснула у меня на руках, а вслед за ней заснул и я. Я не хотел засыпать, потому что хотел вечно держать в руках эту замечательную женщину, и все-таки заснул уже через несколько минут. Разбудили меня лучи закатного солнца и то, что Эйвлин больше не было рядом со мной. Я сел и огляделся. Ни Эйвлин, ни пони. По-моему, волосы у меня на голове встали дыбом, когда я подумал, что леди Моргауза все-таки послала демона за нами. Но потом я спросил себя, а зачем, собственно, демону пони? Нет, наверное, тут что-то другое.

Я встал. Голова все еще болела, но уже не так сильно. Я осторожно потрогал рукой затылок — там нашлась большая шишка с запекшейся кровью. Прикосновение к ней отозвалось во всем теле вспышкой боли. Над большой шишкой располагалась шишка поменьше — ага, это я сам приложился об пол после удара Руауна. А большая — это Медро, если, конечно, он самолично врезал мне по голове. Моя сестра Морфуд всегда говорила, что у меня крепкий череп. Ну что же, это мне на руку, ведь лечить меня некому. А вот как себя чувствует голова Медро после удара поленом?

В кустах затрещало. Я схватился за нож и попятился в тень. Но это оказалась Эйвлин. Пони она вела в поводу. Я вздохнул с облегчением и вышел на открытое место.

— Ты напугала меня! Я проснулся, а тебя нет.

— Не собиралась я тебя пугать. — Она смахнула прядь волос, упавшую на глаза. Разительная перемена! А всего-то надо было умыться, поправить волосы и добавить на платье веточку боярышника! Выглядела Эйвлин прекрасно. — Я водила пони напоить.

— Эй, я тоже умираю от жажды.

— Авось не умрешь. Тут прямо под холмом есть ручей. Пойдем, я промою тебе рану на голове.

Я сделал пару нерешительных шагов вперед. Эйвлин протянула мне руку. Сначала я привязал пони к дереву, а потом уже, рука об руку, мы направились к ручью.

— Ты здорово выглядишь, — сказала я, вспомнив, как нравилось моей сестре, когда ее хвалили.

— Правда? — немножко кокетливо отозвалась Эйвлин. Наверное, в переводе это должно было означать: «Ах, ты заметил?»

— Точно! — уверил я ее.

Эйвлин улыбнулась и поправила цветок боярышника на платье.

Горный ручей шустро бежал по каменистому дну. От холодной воды ломило зубы. После того, как я напился, Эйвлин осторожно промыла мне рану на голове. Я чуть не потерял сознание от боли, но постепенно отдышался. Мы еще посидели несколько минут, глядя на воду и слушая, как она плещется на перекатах. Эйвлин вздохнула и прислонилась ко мне. — Хороший вечер для смерти, — задумчиво произнесла она. — Знаешь, я почти счастлива. Наконец-то я далеко от этой ведьмы. И место такое красивое…

— Опять ты о смерти! Я же сказал, что ты не умрешь!

Она с грустью посмотрела на меня и пристроилась у меня на плече поудобнее.

— Ты не умрешь, — с досадой повторил я. — С какой стати?

— Так сказала моя хозяйка. — Она снова села прямо. А я подумал, что лучше бы она не меняла позу.

— Между прочим, она и мне грозилась смертью, — немножко сварливо напомнил я, — но ты, кажется, не думаешь, что я собрался умирать.

— Так то ты. Ты же целый час сопротивлялся ее заклинаниям. Она-то думала, что легко с тобой управится, а в конце концов так умоталась, что мы сумели сбежать.

— Ну, вот видишь! Может, они не такие уж и сильные, эти ее заклинания?

— Нет, Рис, я видела… — Она помолчала, а потом тихо продолжила: — Я же тебе говорила, что проклята с рождения, а потом я долго служила ей. Для нее убить меня проще простого. У меня-то никакой магии нет. Нечем защищаться. Не то, что ты... Я не сразу понял, что она имеет в виду.

— Если ты про Христа, это же вопрос веры. И у тебя будет защита, если ты поверишь. В любом монастыре, который нам попадется на пути, да просто у любого отшельника, ты можешь креститься. И получишь точно такую же защиту, как и у меня. Может, тогда, наконец, перестанешь твердить о смерти.

— Креститься? Это как?

— Ну, это… — Я вспомнил свои предыдущие попытки объяснить ей суть христианства. — Это такое волшебство, которое освобождает человека от всяких проклятий. Вот.

— Это сложное заклинание? — Эйвлин, похоже, очень заинтересовалась. — А ты не можешь это сделать? Много крови надо?

— Не надо никакой крови, — отмахнулся я. — Наверное, и я мог бы… Но все-таки лучше, если таинство проведет священник.

— Это ваш христианский друид?

— Нет, священник… неважно. Но никакой крови! Все, что нужно, — это поверить во Христа — я тебе рассказывал о Нем, помнишь? А потом священник просто польет тебе на голову воду, и всё.

— Ну, какое же это волшебство?

— Да не волшебство вовсе! Никаких заклинаний. Это, ну, символ такой. Вода означает, что все проклятия смыты. Меня крестили еще во младенчестве. Мама говорила, что я орал, но сам-то я не помню, конечно. А потом я видел, как крестили моих двоюродных и троюродных братьев.

Эйвлин вздохнула и убрала прядь волос с лица.

— Не понимаю, как это поможет мне защититься от моей госпожи. Но если ты считаешь, что это сильная магия, ладно, пусть оно так и будет.

Я подумал о леди Моргаузе и, несмотря на хорошо выученный катехизис, не смог ответить, насколько Эйвлин права, что так ее боится. Таинства — это ведь не магические заклинания. Конечно, они очень важны для ее души, но смогут ли защитить тело от темной магии Моргаузы? Тем не менее, я как можно тверже сказал Эйвлин:

— Это очень сильная магия, особенно против магии твоей госпожи. Ты не умрешь!

Эйвлин с надеждой посмотрела на меня, затем вздохнула и встала, отряхивая юбку.

— Ну, может, ты и прав. Все равно нам надо уходить. Пойдем искать твоего священника. Поздно уже.

Я с неохотой встал, и мы пошли туда, где привязали нашего пони. Он успел выесть вокруг себя приличный круг травы и, похоже, был не против задержаться здесь еще на некоторое время.

— Теперь ты поедешь на пони, а я пойду своими ногами, — сказал я Эйвлин. — Я уже вполне могу ходить.

— Ходить он может! — презрительно воскликнула она. — Это с такой-то шишкой на голове? Нет уж, поедешь, как миленький, и будешь ехать, пока голова не заживет.

Я попробовал возражать, но она меня и слушать не стала. А голова и в самом деле болела, хотя мы прошли всего несколько шагов. А если в гору, то становилось совсем невмоготу. Зато есть не хотелось нисколько, хотя ел я в последний раз накануне утром. Но ведь Эйвлин, наверное, голодна? Да и ходила она больше, чем я. Хорошо бы добыть какой-нибудь еды для нее.

— Поедем в Каэр-Сегейнт, — скорее сообщила, чем спросила моего мнения Эйвлин. — Это большой город и порт, мы там ночевали, когда только прибыли в Гвинед. Народ там не очень занят делами, все больше чего-то отправляют и чего-то получают. Ну. И в море ходят.

Я бы лучше отправился в Каэр-Легион, там я, по крайней мере, бывал. Но, в общем-то, не возражал и против Каэр-Сенейнта.

— Доберемся мы туда, и что? — поинтересовался я.

— Попробуем продать пони, — не очень уверенно предложила девушка. — Лодку наймем. Пойдем на юг, вдоль побережья.

— И как, по-твоему, во что нам обойдется такое путешествие? — скептически спросил я. — А потом, знаешь, я как-то не рвусь в море. На земле оно привычнее. Да и не разбираюсь я в лодках. Один раз переправлялся из Думнонии в Каэр-Гвент, и мне не понравилось. А если нанимать лодочника, то это вообще бешеные деньги. У меня ничего нет. Да и у тебя тоже.

— То есть ты вообще не ходил на лодке? — с огромным удивлением спросила Эйвлин. — Как это может быть?

— Как, как… Я же не островитянин. Моя семья живет недалеко от Мор Хафрен, там есть река, но и только. Лучше нам вместе с пони спуститься вниз по побережью, например, в Дайфед и там просить защиты именем Императора. Дайфед с Гвинедом не дружит, они достаточно натерпелись от набегов из Ирландии, чтобы ненавидеть любого, кто говорит по-ирландски. Надеюсь, для нас сделают исключение.

— Это далеко и долго, — Эйвлин покачала головой. — Если за нами послали погоню, они перехватят нас раньше, чем мы доберемся до твоего Дайфеда. И для нашего пони это серьезное расстояние.

Я провел ревизию имущества. Итак, в нашем распоряжении имелись три бронзовых наручника, одно эмалированное колечко и одно золотое кольцо, которое господин подарил мне в Камланне. Еще мой плащ — сейчас тепло, и плащ можно продать. Пони обойдется веревочной уздечкой, а кожаную продадим, и седло тоже. Этак хватит на целую лошадь. Правда, на еду уже не останется. Я вздохнул.

— Можем добраться быстро, но без еды, а если с едой, то подольше.

— Может, лошадь украсть? — глаза Эйвлин разгорелись.

— Как это — «украсть»? Нет, не будем мы такого делать.

— Ох, Рис, ну нам же нужна лошадь. Можем взаймы взять. Потом заплатим хозяину. У нас так делают.

Мне совсем не нравилась идея красть у бедного фермера, но, в общем-то, Эйвлин права. Пришлось посоветоваться со своей совестью. Я подумал, что сказал бы по этому поводу отец. Наверное, он одобрил бы такой план…

— Допустим. Только потом надо будет обязательно вернуть лошадь. Но послушай, если на южной дороге так же пусто, как здесь, мы же услышим, если кто-то за нами едет. Сможем укрыться.

— Да, если за нами не отправится сам Медро, — голос Эйвлин звучал очень озабоченно и серьезно.

— Ага, стало быть, ты думаешь, он не сильно пострадал? — с надеждой спросил я.

— Даже если сильно, — Эйвлин задумчиво покачала головой, — моя госпожа быстро поставит его на ноги. А он ведь тоже колдун. Запросто найдет нас.

Пожалуй, она была права.

— Да, тогда и в самом деле придется красть лошадь. Или даже две лошади. Тогда нас точно не догонят.

— А может, вторая лошадь и не понадобится, — Эйвлин опустила голову и говорила очень тихо.

— Да не умрешь ты! — прикрикнул я на нее. — Идем, посмотрим, что можно сделать до темноты.

Это был один из долгих весенних дней, намекающих на то, что лето уже не за горами. Горы покрылись зеленой и синей шерстью лесов — так казалось на расстоянии. От снега и следа не осталось. Справа, в просветах между холмами, иногда показывалось Ирландское море, спокойное и серо-голубое в закатном свете. Эйвлин задумчиво поглядывала на него. Похоже, мысль о лодке ее не отпускала.

Наверное, это странно: мы бежали, спасая свои жизни, бежали куда-то на чужбину, голодные, усталые, а некоторые еще вдобавок и не совсем здоровые, а некоторые и вовсе ждали скорой смерти, и все-таки мы были веселыми, как пара жаворонков. День прекрасный, ночь, казалось, не придет никогда. Двое молодых людей, влюбленных и свободных, так почему бы нам и не быть счастливыми? Море подвигло Эйвлин на рассказы об Оркадах, я вспоминал истории из жизни своей семьи; мы смеялись, как пара идиотов на ярмарке. А солнце-то постепенно склонялось к горизонту, тени удлинялись.

— Ну вот, — рассказывала Эйвлин, — Эоган подрался с Ронаном из-за того, что проиграл ему гонку на лодке. Избил его основательно. А Ронан, между прочим, в отряде короля Лота считался лучшим бойцом, ну, кроме Медро, конечно.

— Ага, значит, Медро — действительно хороший боец?

— Солнцем клянусь! Еще в Доме мальчишек он выглядел как борзая среди домашних псов, ну, воины так говорили. Но он, понимаешь, не такой грубый, как они. Он легко очаровывает тех, кого хочет использовать, и через них заставляет подчиняться остальных воинов. Его все боятся. Он одним словом может порушить репутацию человека и настроить кого угодно против кого угодно. Конечно, он колдовством действует! Однажды... — Эйвлин замолчала, вглядываясь в пустое пространство на дороге впереди.

— Так что «однажды»? — спросил я, еще ничего не понимая.

— Рис… — с ужасом прошептала она.

Я посмотрел вперед. Ничего там не было. Только пустая дорога, освещенная заходящим солнцем. Может, она забыла что-нибудь там, где мы спали?

— Что случилось?

— Случилось? Разве ты не видишь? — ее неподвижный взгляд был устремлен на дорогу. Голова запрокинута. Я видел, как подрагивает ее горло.

Я всмотрелся. Ничего там не было! Но рука Эйвлин дрожала, а пони, прижав уши, беспокойно танцевал на месте.

— Да нет там ничего! — рявкнул я. — Давай, едем!

Эйвлин тихо заплакала и вместе с пони попятилась по дороге.

— Тень, — прошептала она. — Там тень на дороге.

— Ничего там нет! Солнце садится. Вот и тени!

— Нет! Там тень. Зеленой землей клянусь! — Она развернула пони. Животное фыркнуло и попробовало было встать на дыбы, но я перехватил поводья. — Рис! Смотри! И сзади тоже!

— Там ничего нет, — пытался я уговорить ее, но она не слушала. — Это демон! Моя хозяйка послала его! Он уже близко! Рис, помоги мне!

— Это же просто тень! — Я схватил ее за плечи. — Она тебя пугает?

Эйвлин внезапно обняла меня за шею и прижалась лицом к плечу.

— Не подпускай их ко мне! Ай! — Она так стиснула руки, что у меня перехватило дыхание. А потом вдруг застыла на секунду и принялась кричать. Я схватил ее за руки. Она пыталась вырваться. Глаза ее жутко смотрели в никуда, а по лицу можно было сказать, что это женщина в последней стадии лихорадки. Пони громко заржал, встал на дыбы и выпучил глаза. Я отпустил Эйвлин и одной рукой попытался схватить поводья, но промахнулся, и животное помчалось вниз по дороге. Эйвлин так и осталась у меня на руках. Она продолжала вопить. В углах рта выступила пена.

О Боже! Я тоже заорал.

— Эйвлин, Эйвлин, послушай меня! — Куда там! Она отпихивала меня изо всех сил, потом ударила свободной рукой. Мне казалось, что мы барахтаемся в каком-то черном облаке. Опять закружилась голова, как тогда, когда я смотрел в глаза леди Моргаузы. Эйвлин пиналась и царапалась, то и дело издавая короткие совершенно нечеловеческие вопли. Они пугал меня еще больше.

— Эйвлин! — Нет. До нее уже ничего не доходило. И тогда меня охватил гнев. Никакая Моргауза не имела права делать такое с моей женщиной! И вообще никто ни на земле, ни на Небесах не имел на это прав. Это мое дело. Я ухватил Эйвлин за руку и потащил ее к ближайшей канаве на обочине. Там оставалась небольшая лужа после весенних дождей. Эйвлин упиралась. Я сделал подсечку и уронил ее на землю. И сам рухнул рядом. Зачерпнул воды и вылил ее на голову девушки.

— Эйвлин! — крикнул я, — крещаю тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа. А твоя Моргауза пусть отправляется в ад!

Эйвлин вскрикнула каким-то странным высоким голосом, задела меня рукой по голове и мир вокруг сразу окрасился в багровые тона. Пришлось ее отпустить. Она тут же поползла от меня, но, похоже, совершенно не соображала куда. Над краем канавы она приподнялась, еще раз вскрикнула, рухнула лицом в воду, да так и осталась лежать.

Я перекатился к ней поближе, перевернул ее на правый бок, чтобы не захлебнулась. Глаза ее закатились и остекленели. Меня тошнило от ужаса. По-моему, я рыдал.

И все же я нашел в себе силы приподнять ее, устроить у себя на коленях и взять лицо обеими руками. А потом беззвучно взмолился что было мочи.

— Господи, не дай ей умереть! — и так много-много раз. Я осторожно прижал пальцы к горлу под челюстью. Кожа Эйвлин на ощупь была холодной и влажной. Целую вечность не происходило ничего, а потом… потом я ощутил слабый толчок крови! Один, еще один! Я закрыл глаза, чувствуя, как ее жизнь медленно пульсирует, то замирая, то пробуждаясь вновь. Хвала Господу! Она жива. Пока жива.

Э-э, так не пойдет. Она ведь может и умереть в любую минуту. Надо найти сухое место, и чтобы тепло, и чтобы люди, и еда хоть какая-нибудь. Так. Пони, стало быть, умчался на запад. Это хорошо. На восток — это обратно к Деганнви, к родному стойлу. Только вряд ли он ускакал далеко. Пони — звери общительные, они тянутся к хозяевам.

Я кое-как взвалил безвольное тело Эйвлин на плечо, словно мешок с мукой. Вот ведь, вроде не толстая, а тяжелая. А еще она была мокрой и скользкой от грязи. Да и я тоже. Лишь бы пони не усвистал далеко. Выбрался на дорогу.

Я не сделал и сотни шагов, а ноги уже стали подламываться. В голове опять принялся долбить молот. Нет, далеко я не уйду. Проклятый Медро, или кто там был за дверью! Но я все равно шел и молился, чтобы Господь дал мне сил.

Мне повезло. Вскоре я наткнулся на пони. Он стоял посреди дороги, прижав уши и сотрясаясь от крупной дрожи. Завидев меня, пони шарахнулся, но не убежал. Я положил Эйвлин на дорогу и пошел к пони. Он отбежал, кося на меня испуганным глазом. Я подался к нему и чуть не упал. Зверь опять отскочил в сторону. А я стоял и держался за свою многострадальную голову. Надо успокоиться. Животным тоже страшно. Я протянул руку и начал уговаривать его ласковым голосом. В конце концов, пони позволил взять себя за уздечку и погладить по шее. Уши уже не прижимал. Я подвел его к Эйвлин, и взвалил тело ему на спину. Волосы девушки выбились из-под заколки и облепили лицо. Я в меру сил и разумения поправил ей волосы, и мы тронулись в путь.

Солнце почти село, но пока оставалось светло. Я то молился, то изрыгал проклятия в адрес мерзкой Моргаузы, то опять молился, прося жизни для Эйвлин, ночлега для нас обоих и сил для меня, ибо мои подходили к концу. Копыта пони равномерно постукивали по дороге.

Дорогу я почти не видел, только то место, куда надо ставить ногу. Головная боль ослепляла. Усталый пони упрямился и нервничал. Приходилось его уговаривать.

— Идем, — бормотал я, — еще немного, и у тебя будет хорошее место в стойле, овес и отруби… если ты будешь хорошей лошадкой. Идем…

Солнце село, но небо на западе оставалось светлым. В полумраке Эйвлин выглядела ужасно. Я хотел проверить ее пульс, но боялся остановиться.

— Идем, — в очередной раз попросил я пони, а потом что-то свистнуло, раздался глухой удар и прямо передо мной в дорогу вонзился дротик.

Я замер, тупо глядя на него. Ну что за невезение! Надо же было Медро добраться до нас именно сейчас, когда я совсем без сил! Это неправильно! Пони фыркнул и прижал уши. Я повернулся и посмотрел назад. Дорога оставалась дикой и пустой. Дротик, должно быть, прилетел откуда-то сбоку. Наверное, нас ждали.

Я стиснул зубы, поправил тело Эйвлин, чтобы оно не сползало, и шагнув вперед, вытащил дротик. Сжал древко так, чтобы перестали трястись руки, и крикнул:

— Хочешь забрать? Ну, так иди и возьми.

Тишина. Горы молчали. А потом на склоне что-то промелькнуло. Я поднял дротик. Не буду бросать. В ближнем бою он больше пригодится.

Снова движение. Кто-то бежал между деревьев. Вот человек выскочил на открытое место, и я без сил сел на дорогу, не зная, то ли смеяться, то ли плакать. Ко мне направлялся мальчишка! Лет десяти, не более. Светловолосый.

Он выскочил на дорогу и остановился, с вызовом смотря на меня какими-то слишком уж темными глазами.

— Что, испугался? — с надеждой спросил он.

Я оперся на дротик и с трудом встал. Покачал головой. Говорить было трудно. Мальчик сделал пару шагов ко мне.

— Э-э, да ты больной совсем, — с тревогой сказал он. — Что с тобой стряслось?

— Нет, я не болен, то есть болен, конечно... Ты где живешь, парень?

— Ух ты! Вы что, в реку свалились? — Он заметил тело Эйвлин, свисающее со спины пони. — Вы же мокрые совсем.

— Нет. Да. Это потом. Видишь, женщина очень больна, и ее нужно быстро отнести в тепло. Где ты живешь?

— Тут, рядом. Аббатство святой Елены, возле монастыря Опергелей, — быстро ответил он. — Моя мать — монахиня. А монахини знаешь как здорово лечат больных?! Я покажу дорогу. Я тут все тропки знаю, даже самый быстрый путь… — похвастался он.

Я вспомнил, какие «быстрые пути» нравятся мальчишкам, и поспешно сказал:

— Надеюсь, пони там пройдет? Понимаешь, она сама не может идти. Больна.

Он с сомнением оглядел пони, подумал и кивнул.

— Отец Гилл на своей кобыле проезжает. Для лошадей хорошая дорога. Значит, и ты проедешь. Я покажу, господин.

Я протянул ему дротик, и он шустро устремился вперед.

— Эй, как зовут тебя? — спросил я, поспешая за ним.

— Гвин. Просто Гвин. Отца у меня нет.

«Гвин» — значит «светлый», конечно, это из-за его волос. Сын монахини. Любит пугать путников. Живет в аббатстве, а там кто-то умеет лечить. Вот это повезло нам! Как же здорово, что его мать нарушила обет, родила сына и теперь растит его в аббатстве, где обычно привечают таких незадачливых матерей.

Очень скоро мой провожатый вывел нас на дорогу, отходившую от главной. Насколько я понял, вела она к морю.

— Здесь здорово на лошадях кататься, — рассказывал парень. — Отец Гилл иногда дает мне свою кобылу, ну, когда мессу служит для сестер. Мне-то пока на мессу нельзя. А ты воин, господин?

— Да никакой я не господин. И не воин. — Приходилось внимательно смотреть под ноги. И голова болела. — Я обычный слуга. И зовут меня Рис ап Сион.

— Но ты же не здешний. Говоришь как-то чудно.

— Я из Думнонии.

— Ухты! А в Камланне бывал? Монахини в аббатстве говорят, что Камланн — дьявольский рассадник!

Ну еще бы! Монахини живут в Гвинеде. Гвинед — враг Артура. Стало быть, они враги Артура вдвойне.

— Я слуга господина из Камланна, — твердо сказал я. — Никаких дьяволов там нет. Если тебе чертей не хватает, иди в Деганнви.

Похоже, мой ответ его устроил.

— Да я и не думал, что в Камланне есть черти. Это мама говорит, что все воины — дьяволы, а мне-то они нравятся. Я хочу быть воином, когда вырасту. А Императора ты видел?

Меня хватило лишь на то, чтобы кивнуть головой.

— Какой он? Монахини говорят, что он — главный дьявол и предатель, у него — копыта, и что он своими налогами всех разорит.

— Неправда. Ноги у него самые обычные. Император Артур… ну, он примерно такого же роста, как я, а волосы у него примерно такого же цвета, как у тебя…

— А правда, что у него пурпурный плащ? И корона? В Евангелии Хиуэл изобразил императора и сказал, что императоры выглядят примерно так, и только им позволено носить пурпурные плащи.

— Плащ у него и верно пурпурный. Насчет короны — не знаю, не видел. Не носит он ее. А вообще, он хороший человек, обходительный и справедливый. И король великий!

Гвин прикусил нижнюю губу, его странные темные глаза сияли.

— Вот бы хоть одним глазком посмотреть! А ты и Братство видел? К нам иногда барды заходят, песни поют. Я всегда прошу спеть о воинах. Только мама не позволяет, — парень насупился. — Она знаешь как взбеленилась, когда узнала, что это я попросил барда спеть про воинов? — Гвин потупил глаза. — Ну да, наверное, не стоило мне… все-таки мать надо слушаться. Но ты и в самом деле видел их? Всех, всех? Гавейна, Бедивера, Кея и… — парень вдруг замолчал, остановился и с тревогой посмотрел на меня. — Тебе плохо?

Конечно, мне было плохо. «Хорошая дорога для лошадей», как по мне, вся состояла из сплошных холмов. Было уже темно, и я прилагал немало сил, чтобы не споткнуться. Если упаду, голова точно расколется.

— Нам далеко еще? — хриплым голосом поинтересовался я.

— Нет, совсем не далеко! Давай я поведу твоего пони, Рис ап Сион. А ты прислонись к нему, легче будет идти. Я больше не буду тебя пытать. — Он уверенно взял поводья, а я оперся рукой о бок пони, пристроив голову Эйвлин на своем плече. Она была теплой. Господи, слава Тебе, она жива еще. Могла бы простыть, ночь-то холодная. Мы все шли и шли, но я больше не думал о дороге. Удивительно! Как это мальчишке позволяют шастать в одиночестве в таком диком краю? Хотя, если он местный, не заблудится. И вообще, хороший парень, несмотря на свое сомнительное происхождение. Молчит. Не хочет меня беспокоить. А глаза-то блестят. Вопросов в голове много. И хочет стать воином. Что ж, в его возрасте и я хотел. Да где же это аббатство? Оно же не может быть далеко от дороги? Именно в это время Гвин остановился, и я чуть не налетел на него. Подняв глаза, я увидел темные контуры зданий, факелы перед воротами и свет в двух-трех окошках. Но я настолько устал, что даже не почувствовал радости.

— Рис ап Сион, — как-то неуверенно обратился ко мне Гвин, — а ты не можешь сказать, что это твой дротик, а? Мне не разрешают… Мама расстроится, если узнает… Я с уроков сбежал. Накажут так и так, но если узнают про дротик, будет хуже.

Даже сквозь боль я усмехнулся. Сбежал, значит?

— Конечно. Скажешь, что просто помог мне нести его. А ты в свою очередь, не говори им, что я слуга из Камланна. Это их не обрадует.

Он кивнул, сделал шаг вперед и снова остановился.

— Эй, а ты потом отдашь мне мой дротик? — с подозрением поинтересовался он.

— Само собой. Это же твое оружие.

Мальчишка успокоился, кивнул и повел нас к воротам. Мы дошли. Гвин постучал. В воротах отворилось маленькое оконце, за ним мелькнуло чье-то бледное лицо, и ворота отворились. Вышла худая женщина. Глаза у нее гневно сверкали.

— Гвин! Паршивец! — начала она ругаться. — Где тебя носит на ночь глядя? О! — она замерла, заметив Эйвлин, меня и пони.

— Это Рис ап Сион, — гордо представил меня Гвин. — Он больной, а женщина с ним совсем больная. Я встретил их на большой дороге. Он позволил мне нести свой дротик. — Гвин бросил на меня быстрый взгляд, который монахиня наверняка заметила бы, не будь все ее внимание поглощено нашей печальной компанией. — Сестра, — вымолвил я, собравшись с мыслями. — Христа ради, дай нам приют. Я боюсь, что иначе эта женщина умрет.

Она молчала и продолжала настороженно смотреть на нас.

— Я отдам все, что у меня есть, — добавил я в отчаянии. — Я служу богатому лорду, он даст еще больше. Ради нашего Спасителя, впустите нас и помогите!

— Господи Иисусе! Да при чем тут плата! Заходите. Гвин, беги за сестрой Телери. И найди свою маму тоже. Она же волновалась! Давай сюда свою железку. — Гвин неохотно протянул ей оружие, и бросился исполнять приказания. Монахиня проводила нас в аббатство.

Потом события стали происходить с головокружительной быстротой. Кто-то взял у меня пони и увел его. Меня отвели на кухню. Женщины несли Эйвлин. Откуда-то появилась маленькая смуглая женщина средних лет и быстро осмотрела Эйвлин. Закончив осмотр, покачала головой.

— Плохо, — сказала она, обращаясь к другой женщине, наверное, своей помощнице. — Она чуть не захлебнулась. Ты, — повернулась ко мне целительница, — что с ней случилось? Бедное дитя! Она же промокла насквозь! Вы что, потерпели крушение?

— Нет, она промокла, когда я ее крестил.

— Что-о? — Глаза женщины округлились. — Зачем же было окунать ее с головой в воду? Ты что, священника не мог найти?

— Некогда было искать. Она умирала. Сходила с ума, и я боялся за нее.

— Да с чего бы ей сходить с ума? У нее нет жара.

— Это проклятие…

— Какое еще проклятие? Ладно. С этим потом. Я смотрю, ты сам болен, и толку от тебя… Она что, твоя жена?

— Жена? — я растерянно заморгал. — Нет. Но я люблю ее.

— А-а, ну так бы и сказал. Только вот что. Здесь — дом Божий. Помни об этом и веди себя пристойно. Жди здесь. А ей сейчас нужна горячая ванна и теплая постель. Думаю, мы можем устроить ее в келье Мифанви. Да, там тепло. Давай, помогай, — обратилась она к помощнице. Обе женщины легко подняли Эйвлин.

— Я подожду, — покорно сказал я. — Как мне обращаться к тебе?

— Я — сестра Телери, лекарь в этом доме. Надеюсь, ты будешь уважать его порядки. — Они с помощницей вынесли Эйвлин, а третья женщина шла перед ними с фонарем.

Я присел у очага и привалился к стене. Ну что же, похоже, эта сестра Телери знает, что делает. А я больше ничем Эйвлин помочь не могу.

Кто-то взял меня за руку. Я хотел оттолкнуть человека, открыл глаза и понял, что заснул. Передо мной стояла сестра Телери.

— Что с Эйвлин? — первым делом спросил я.

— Значит, ее зовут Эйвлин? Так вот, она больна и очень ослабла. Но, думаю, поправится. Давай посмотрим, что с тобой.

— Это не важно. Меня недавно сильно ударили по голове… — Я озадачился. Когда это было? Вчера? Нет, третьего дня… Не помню.

— Ладно. Посмотрим. — Сестра Телери осторожно приподняла мне волосы и осмотрела рану. — М-да, ты тоже не в порядке, как и твоя подруга. Смотри, — она кивнула помощнице.

Я только тут заметил вторую женщину, высокую, худощавую блондинку с длинным лицом.

— Видишь его глаза? — спросила сестра Телери. Вторая женщина кивнула. — Зрачки расширены, то есть видит он плохо. Так обычно бывает после удара по голове. И он совсем без сил. Надо дать ему отдохнуть. Пусть поспит, а потом посмотрим. Пойдем.

Они помогли мне встать на ноги. А я размышлял, не является ли вторая женщина матерью Гвина. Уж больно они походили друг на друга цветом волос и лицом.

Телери оказалась на удивление ловкой женщиной. Она легко рассуждала о травмах головы, рассказывая своей помощнице обо всех ужасных последствиях, с которыми ей приходилось сталкиваться. Но меня это совсем не трогало. В конце концов, они привели меня в тихую келью с большим количеством одеял, и велели лежать тихо.

— Помогите Эйвлин, — попросил я сестру Телери. — Не дайте ей умереть!

— Постараемся, — успокоила меня сестра Телери и кивнула своей помощнице: — Идем. Пусть спит. — Они вышли из кельи, оставив меня в темноте и тишине теплой кельи. «Надо молиться за Эйвлин», подумал я и тут же заснул с этой мыслью.

Глава одиннадцатая

Меня разбудило утреннее солнце. Его лучи падали на лицо через маленькое оконце. Я повернулся на другой бок и снова заснул. В следующий раз я проснулся, когда в аббатстве зазвонили в колокола, но глаз все равно не открыл. Однако в этот раз заснуть не удалось. Я услышал шаги, дверь в комнату скрипнула, так что пришлось все же открыть глаза и сесть на постели.

В дверях замер Гвин. Похоже, он уже пожалел, что явился так рано.

— Я тебя разбудил? — с раскаянием спросил он.

— Не переживай. Я уже проснулся.

Он с облегчением закрыл за собой дверь и застенчиво улыбнулся.

— Тебе сегодня лучше?

— Конечно. Но я-то — ладно. А ты, случайно, не знаешь, как там Эйвлин?

— Кто? — он искренне удивился.

— Эйвлин. Та женщина, которая была со мной.

— А-а! Так она еще спит. — Он немного подумал и добавил: — Сестра Телери сказала маме, что раньше ничего подобного не видела: она совсем не шевелится. Наверное, с ней все в порядке. В общем, она надеется, что ничего страшного не случилось.

— Я тоже на это надеюсь, — с чувством сказал я.

Гвин серьезно посмотрел на меня.

— Я буду за нее молиться, — он кивнул каким-то своим мыслям. — Отец Карнедир наказал мне молиться, когда делаю уроки. Ну вот, я и за нее буду молиться.

— Спасибо.

Гвин неловко переступил с ноги на ногу.

— У меня скоро уроки начнутся… — Видно было, как ему хочется поговорить со мной.

— Иди сюда. Садись. Хочешь спросить что-то?

Он неистово закивал.

— Расскажи о Камланне! Там, правда, все на боевых конях везде ездят? А пиршественный зал, правда, золотом покрыт? У нас так говорят…

— Зал покрыт соломой, как и любой другой зал, ну, может, солома получше. Кони, как им и следует, стоят в конюшне. Зачем же на них по крепости ездить?

— Точно! — Гвин улыбнулся. — Незачем. Однажды я на кобыле отца Гилла в трапезную въехал, ну, как будто это пиршественный зал, а она зацепила стол и опрокинула. Посуды побилось! Ох, и выпороли меня тогда! Прости, — спохватился он, — я тебя перебил. Отец Карнедир ворчит, что я всегда перебиваю, и меня драть за это надо. Скажи, а королева очень красивая?

Он хотел знать все и сразу. На месте ему не сиделось. Да и ответов он толком не слушал. Стоило мне начать говорить, как он тут же задавал новый вопрос. И ведь нельзя сказать, что его не учили манерам, просто он очень быстро думал, мысли опережали слова, да еще волнение сказывалось. Он мне уже доложил по секрету, что собирается стать воином, хотя мать предпочла бы видеть в нем будущего священника. Но Хиуэл дал ему дротик. Он тренировался и теперь хотел знать, удалось ли ему напугать меня на дороге. Я с удовольствием болтал с мальчишкой, лишь бы не думать об Эйвлин и прочих наших проблемах. А так я чувствовал себя почти как дома. Рассказывал о Камланне, вспоминал семью… Я бы говорил с ним и дальше, но тут открылась дверь. На пороге с подносом в руках стояла давешняя помощница сестры Телери.

Гвин, который как раз нетерпеливо наклонился вперед с сияющими глазами, внезапно словно сдулся. Лицо приняло отстраненное выражение. Он встал.

— Он уже проснулся, мама, — сказал он женщине. — Я бы не стал его будить…

— Да? — в голосе женщины звучало явственное сомнение. — Я же тебе говорила. Наш гость болен. А ты пристаешь к нему с вопросами! — Женщина поставила поднос. — Так, а почему ты еще не на уроке?

Гвину явно нечего было ответить. Пришлось его выручать.

— Он навестил меня, чтобы узнать, как я себя чувствую, — вклинился я в паузу. — Это же он нашел нас на дороге, вот и беспокоится. А я был рад его компании. — Гвин бросил на меня благодарный взгляд.

Кажется, женщина собиралась улыбнуться, но подавила улыбку и вернула лицу строгое выражение.

— Хорошо, что ты беспокоишься об этом бедном человеке, сердце мое. Но сейчас ему нужен покой, а тебе нужны уроки. Ну-ка, катись отсюда! Отец Карнедир, должно быть, заждался.

Вряд ли Гвина обрадовало упоминание ожидающего учителя. Но я сказал:

— Хорошо, что ты зашел ко мне. — Мальчишка просиял. — Если мама не против, приходи еще.

Он посмотрел на мать, та согласно кивнула, и парень довольный выскочил за дверь. Женщина рассмеялась ему вслед и обернулась ко мне.

— Твой сын? — спросил я.

— Да. Хочешь поесть?

— Спасибо. Хочу, конечно. Он у тебя хороший парень.

Она вздохнула, убирая прядь светлых волос с голубых глаз, и я отметил, что жест у нее получился очень изящный.

— Да, мальчик хороший, но дикий совсем. Ты не устал от него?

Я покачал головой, и она подвинула ко мне поднос. Мне досталась миска каши с медом, хлеб, масло и парное молоко. И все это замечательно пахло.

— Он умный, — продолжила женщина разговор. — Учитель им доволен… когда он не сбегает с уроков. Просто у него очень живое воображение. Боюсь, как бы он из-за этого в беду не попал.

— Он сказал, что вы хотите сделать из него священника?

— Хорошо бы. Он достаточно умен, а это благородное занятие, очень нужное в наше время.

Я не ответил. Каша оказалась очень вкусной.

— Тебе эта идея не по нраву? — заметила она. — Ну, понятно, все мужчины так считают. Гвин хочет стать воином. Прошу тебя, не стоит потакать ему в этом желании. Ты же, наверное, многое можешь ему рассказать…

Я удивленно посмотрел на нее. Она спокойно стояла у стены, слегка улыбаясь, в простой одежде, но что-то в ее облике говорило о непростом происхождении. Интересно, откуда она? Судя по акценту, родилась не в Гвинеде.

— Всем мальчишкам нравятся подвиги, — я пожал плечами. — Да и нет ничего плохого в песнях, что поют барды. По крайности, научат парня быть храбрым. Чем плохо?

— Не сказать, чтобы плохо… Но они учат мальчишек любить войну, ценить золото, а силу ставить превыше добродетели и честности. Они много рассказывают о блеске мирской власти и мало о доброте, мире и благородстве души. Вот я и не хочу, чтобы сын слушал все это. А ты рассказывал ему о Камланне.

Я смущенно уставился на кашу.

— Ну… он спрашивал меня.

— А ты был там?

— Да, я слуга господина из Камланна.

Некоторое время она молча рассматривала меня, а затем сказала:

— Твои отношения со своим господином — это твое личное дело. Но я прошу тебя не говорить о рыцарях. Мне и так хватает проблем с Гвином, и вовсе не надо, чтобы он восхищался их доблестью. А то еще сбежит в Братство человека, которого я считаю узурпатором и тираном.

— Артур — великий король, — возмутился я. — Он — человек, защищающий свой народ! Он стремится к порядку и справедливости. И многие его рыцари — хорошие люди.

— Ты находишь? — женщина скептически заломила бровь. — Ну, тогда мы по-разному к ним относимся.

— Мне кажется, леди, вы несправедливы. — Как-то само собой я стал обращаться к ней иначе, чем раньше, но она не обратила на это внимания. Просто медленно покачала головой, глядя мне в глаза.

— Знаешь, у меня есть для этого основания. Отец Гвина… он воин, то есть рыцарь.

— Господи! Неужто он заставил вас нарушить обеты?

— Нет. В то время я еще не приносила клятв. Но честь потеряла. Только Бог знает, насколько это важная потеря. — Она подошла к окну и выглянула. — Я просто прошу тебя не говорить с моим сыном о войнах и воинах, — мягко произнесла она.

Что ж, она была в своем праве. Это же ее сын. Да и шансов стать воином у него было не больше, чем у меня. Так что я молча кивнул и стал доедать кашу, гадая о том, кто же такая мать Гвена.

Я отставил миску. Женщина повернулась от окна, улыбнулась, пытаясь сгладить напряжение, повисшее после ее слов.

— Поел? Вот и хорошо. А теперь давай посмотрим твою голову.

Она внимательно осмотрела рану, наложила какую-то мазь и перевязала. Закончив возиться со мной, она отошла и стала тщательно вытирать руки передником.

— Как Эйвлин? — задал я, наконец, мучивший меня вопрос. — Ну, та женщина, с которой я пришел.

— Она спит. В келье ей тепло и удобно.

— Она… проснется? — спросил я после недолгого молчания.

Вместо ответа она долго разглядывала меня.

— Это для тебя важно?

— Да. Я люблю ее.

Она еше некоторое время смотрела на меня, а потом улыбнулась как-то совсем иначе, чем прежде. И я понял, что если до этого она мне не доверяла, то теперь отношение изменилось. Улыбка на лице помощницы сестры Телери стала открытой и теплой, и, удивительное дело — лицо преобразилось! Я только сейчас понял, что она редкостно красива.

— Ты говоришь правду, — кивнула она скорее каким-то своим мыслям. — Темные времена. Женщинам живется особенно трудно. На их долю приходится много зла. А если даже это не так, то думаешь в первую очередь именно об этом. Твоей подруге… повезло. — Она забрала у меня поднос. — Все. Довольно разговоров. Оставайся в постели и постарайся отдохнуть как следует. Сестра Телери говорит, что при ранах головы это лучшее лечение.

— Конечно. Я с удовольствием полежу. Давно не приходилось. — Я поблагодарил ее, а сам подумал, что без Гвина валяться в постели будет скучно. А если придет Гвин, то как же не говорить о Камланне? — Одна просьба… Вы не могли бы попросить священника, чтобы он меня причастил? Гвин, помнится, хорошо отозвался об отце Гилле.

— Я обязательно поговорю с отцом Карнедиром, когда он закончит с уроками. Сестра Телери зайдет попозже. Она расскажет о состоянии вашей подруги. Вам же это важно, не так ли? Заодно поговорите о том, чтобы она тоже причастилась. Передайте сестре Телери, что я, Элидан, поговорю со священником... Эй, что с тобой? В чем дело?

Элидан! Вот оно что!

Милорд столько лет искал ее, а нашел-то я! Она, конечно, она, без всякого сомнения. Если она принесла обеты после рождения Гвина или незадолго до его рождения, значит, прошло немногим больше восьми лет! И время сходится! Но тогда Гвин — сын лорда Гавейна! Вот как Бран узнал об их секрете. О, Боже!

— Леди, — хриплым от волнения голосом обратился я к ней, — мне приходилось слышать ваше имя раньше.

Слова мои поразили ее. Однако женщина быстро справилась с собой.

— В моем имени нет ничего особенного, так что едва ли ты слышал именно обо мне. Ничем таким я не прославилась, просто одна из сестер аббатства Святой Елены.

— Да, конечно, просто одна из сестер… только отца вашего звали король Кау, а ваш брат был королем Эбраука.

Ее лицо застыло.

— Это вздор! — заявила она решительно. — Ты говоришь о ком-то другом.

— Леди, у вас северный акцент, речь Гвинеда другая. Вы же принесли обеты, так почему вы отрицаете, что вы — Элидан, дочь Кау?

Она поспешно поставила поднос, наверное, чтобы не выронить его.

— Хорошо. Ты прав. — Она выпрямилась, став еще выше ростом, хотя и без того никто бы не назвал ее маленькой. Теперь передо мной стояла женщина явно благородного происхождения. — Да, я — Элидан, дочь короля Кау. Но я отреклась от мира и мирских дел и... у меня есть враги. Надеюсь, ты не выдашь меня.

— До целого мира и мне нет дела. Но своему милорду я обязан буду рассказать.

— Своему милорду? Скажи, кто твой господин?

— Лорд Гавейн ап Лот. Он искал вас, леди, долго искал.

— Нет! — вскрикнула она. — Боже мой, нет! Я поклялась, что до самой смерти больше не увижу его! Ты... Слушай! Это он обманул меня, солгал мне, нарушил клятву, убил моего брата, опозорил меня и мой дом. Ты скажешь ему, что я не нарушу своей клятвы!

Ее ужас и гнев лишили меня дара речи. А потом я вдруг подумал, что будь на моем месте лорд Гавейн, он встал бы перед ней на колени и покорно слушал то, что она говорит. И я рассердился!

— Он плохо поступил с вами, леди, — сказал я, — но не так плохо, как вы хотите представить. Если двое людей ссорятся, то у каждого из них своя правда. В вашем бесчестье вашей вины не меньше, чем его.

Никакой страсти в ее лице не осталось и в помине. Она холодно посмотрела на меня.

— Я забылась. Конечно, ты только его слуга. Конечно, ты слышал от него какую-нибудь красивую историю, и там виновна только я. Но все было не так...

— Да, он кое-что рассказывал мне. Но винил при этом лишь себя. Но он никогда не говорил, что взял вас силой.

— Значит, меня считают шлюхой? Так и в Каэр-Эбрауке говорили. Только брат был добрее: он считал, что меня околдовали.

— Леди, вы же умная женщина! И вы знаете, что никакого колдовства не было. А если и вы считали его тогда колдуном, то ваш поступок еще хуже.

— Но он же такой красавец! — вырвалось у нее. Впрочем, она тут же сообразила, как это прозвучало, и прижала ладонь к губам. Подумала и гневно взглянула на меня, словно обожгла. — Да, именно это я и сказала. Он был благородным славным воином. О нем говорила вся Британия. А ведь мы с ним почти ровесники! Все девушки в Каэр-Эбрауке начинали вздыхать при одном упоминании его имени. Но он смотрел только на меня, как будто я для него значила больше, чем весь мир. О, Боже! Да не нуждался он ни в каком колдовстве. Достаточно было его глаз, его слов. Он мог забирать меня всю вместе с моей душой. Ни в чем я не могла отказать ему. Только для него это ничего не значило. Он получил то, что хотел, поклялся мне и уехал. А потом нарушил клятву и убил моего брата. Он просто использовал меня. Но только и моя семья не менее родовита! Больше меня никто не использует. А он… он заслуживает смерти!

Слова были резкими, голос жестким, а глаза — совсем больные. Я вспомнил слова Императора Артура о том, что такая не простит.

— Леди, — беспомощно проговорил я, — милорд чуть не покончил с собой, оставив вас. Нет, мне он ничего такого не говорил. Но мы с ним встретились, когда он искал вас по всей Британии, один, зимой. Искал только за тем, чтобы вымолить у вас прощение.

С минуту она недоверчиво смотрела на меня.

— У меня? Прощения? — Она прижала руки к груди. — Как это? Нет. Как он может ожидать от меня прощения? Я не настолько слаба, чтобы упасть ему на грудь, как только он позовет меня. Он что же, думает, я скажу ему: «Ладно. Что было, то было. Пожалуй, я выйду за тебя замуж». Он же хотел жениться на мне. Это после того, как убил моего брата! Надо мне было умереть в тот самый миг, как я увидела его, на огромном белом коне, на дороге к Ллис-Эбраук, в свете заходящего солнца. И пусть я действительно умру, когда снова увижу его. Вот тогда он и получит мое «прощение».

— Но он же горько раскаивается! — завопил я. — Во имя Христа! Гвин же — его сын!

Она так посмотрела на меня, что меня сковал мороз.

— Только не Гвин, — произнесла она совершенно ровным голосом. — Гвин — мой сын. Ребенка он не получит! Я не позволю Гвину вырасти воином в какой-нибудь крепости на собственную погибель. Я буду сражаться с твоим Гавейном голыми руками, пусть только попробует забрать у меня Гвина!

— Понимаю. Вы бы предпочли, чтобы монахини звали его ублюдком! — Мне захотелось встать, чтобы говорить с ней на равных, лицом к лицу.

— Да, тысячу раз да! «Ублюдок» — гораздо лучше «воина»! Ты дурак, если еще не понял, насколько жесток и опасен этот мир. Так вот, пока земля держит меня, пока небо не рухнуло на меня, пока море не поглотило меня, не видать ему своего сына!

Стоило лишь словам клятвы прозвучать в маленькой келье, как дверь распахнулась и влетела сестра Телери. Она застыла в дверном проеме, переводя взгляд с меня на свою помощницу. Потом решительно подошла ко мне и толкнула обратно на постель.

— Ты! Сиди и молчи! — приказала она. — Еще не хватало орать на тех, кто тебя лечит. А ты, Элидан? Что здесь у вас происходит?

Элидан глубоко вздохнула, почти всхлипнула, и покачала головой.

— Он... он слуга... отца Гвина.

Брови Телери взлетели вверх, и она посмотрела на меня с удивлением.

— Что, в самом деле?

— И он говорит, что его господин меня ищет.

— Так и есть, — сказал я. Здравый смысл постепенно возвращался ко мне, и я сообразил, что меня запросто могут выставить отсюда. Но я-то — ладно, а как быть с Эйвлин? А еще я понял, что у леди Элидан были причины опасаться правды о своем происхождении. Да, язык стоило попридержать. Но что уж теперь!

— Я и в самом деле его слуга. Только милорд не так виноват в этом деле, как говорит леди. Он горько раскаивается в том, что случилось между ними. Я рассказал ей, как он искал ее по всей Британии среди зимы только для того, чтобы попросить прощения. Могу поклясться, он не причинит ей вреда, и тем более монастырю не будет от него никакого ущерба.

— М-да, — промолвила сестра Телери. — Шататься по стране в середине зимы — наказание суровое для любого человека. Но это к делу не относится. Знаешь, Элидан, мне как-то все равно, чей он слуга. Он болен, а наша задача — лечить больных. И мы будем его лечить, даже если он приведет сюда своего господина.

— Я боюсь за сына, — сдерживая слезы, сказала леди Элидан.

— Да… твой сын… — сестра Телери нахмурилась. — Да причем тут твой сын?! Ты что, хочешь сказать, что мы должны выгнать этого побитого детину, чтобы он умер в канаве?

Леди Элидан покраснела.

— Нет, я не собираюсь мстить слугам. Но, послушай, Рис ап Сион, ты все-таки обязан нам за то, что мы подобрали тебя и лечим. Поклянись, что не станешь называть мое имя своему господину, когда увидишь его снова. Поклянись, если надеешься на помощь для себя и своей подруги.

— Зачем мне клясться? Милорд Гавейн все равно будет продолжать поиски.

— Что? — глаза сестры Телери округлились. — Что ты сказал? Как зовут твоего господина?

— Его имя — лорд Гавейн ап Лот.

Элидан отвернулась и подошла к окну. Там она ухватилась за подоконник, и я заметил, как побелели ее пальцы — с такой силой она вцепилась в дерево.

— Сестра, ты никогда не называла мне имени своего любовника! — сестра Телери выглядела растерянной. — Ты никогда не говорила, что он племянник Императора.

— Как-то к слову не пришлось, — усталым голосом ответила леди Элидан. — Я опасалась, что сестры, если узнают, не примут меня. Если у меня такие враги…

— Да что ты ерунду городишь! Будь твоим возлюбленным хоть сам Император, монастырь не может отказать тебе в помощи. Мне, конечно, твои опасения понятны. Такому человеку ничего не стоит привести сюда целую армию и забрать тебя. Просить у нашего короля защиты, все равно что просить лису защитить нас от дракона!

— Лорд Гавейн никогда бы такого не сделал, — я посчитал себя обязанным вклиниться в их разговор.

— Да, — как-то жалобно возразила леди Элидан, — однажды я уже поверила, что Гавейн никогда не нарушит клятву. Да только я ошибалась. И вот мой брат мертв. Теперь уж я не знаю, чего от него ждать. Вернись я в свой клан, к своему сводному брату Эргириаду, Гавейн был бы только доволен, что дело так удачно обернулось для него. Наверное, он и в самом деле надумал бы жениться на мне. Да только я не хочу! Не могу его простить! — леди Элидан почти кричала. — Я не могу пасть так низко!

— Лорд Гавейн хочет всего лишь поговорить с вами, — примирительно сказал я. — Он — хороший человек, лучший господин, о котором я мог мечтать. Если вам не достает христианского милосердия, чтобы простить его, ну, так и скажите ему это в лицо!

— Я много слышала о Гавейне ап Лоте, да и кто не слышал? — осторожно начала сестра Телери. — Все говорят о магических мечах, волшебных конях, безумствах в битвах, толкуют о том, что он связан с Потусторонним миром куда более, чем это позволено христианину; но еще я слышала, что он добр, что защищает слабых и верует в Бога. А еще я понимаю, что мы в Гвинеде. Здесь каждый готов рассказывать всякие ужасы про Императора и его дела. Наверное, будь твой возлюбленный обычным воином, — сестра Телери подошла к леди Элидан и обняла ее за плечи, — я бы сказала: прости его и забудь.

Леди Элидан не отвечала. Она упорно смотрела в окно.

— Я клянусь в том, что милорд не причинит вам никакого вреда, — повторил я. — Можете мне не верить, поступайте, как хотите, мне вас не отговорить. Только помогите Эйвлин, умоляю. Она смелая и благородная женщина. Я не согрешил с ней, не опасайтесь держать ее на монастырской земле. То, что я пока не женился на ней, ни о чем не говорит. Это же не значит, что и не женюсь! — Честно говоря, последние слова меня самого удивили. Как-то я раньше об этом не думал. Но и для жены я бы сделал всё то же самое. Я замолчал, обдумывая эту мысль.

Сестра Телери рассмеялась.

— Отменно сказано! Да перестань! Ничего твоей возлюбленной не угрожает. Конечно, она останется в аббатстве, пока не поправится, и ты тоже. А вот если станешь бегать и прыгать, то я за твой крепкий череп не отвечаю. Элидан, ты смотрела его сегодня?

Леди Элидан прижала ладони к глазам и кивнула. Но сестра Телери проверила. Во мне крепло убеждение, что она из фермерской семьи.

— Его состояние уже получше, — сказала леди Элидан, пока Телери осматривала мои раны. — Во всяком случае, мне так показалось. Но ты, конечно, права, полежать ему надо хотя бы несколько дней. Не буду я с него требовать никаких клятв. Он же не виноват в том, что сделал его господин.

Сестра Телери кивнула, проверяя повязку.

— Да, сегодня рана выглядит получше. Хороший у тебя череп. Крепкий.

— Ну да, так и моя сестра говорила. Но все-таки скажите, как Эйвлин?

Леди Элидан подошла к постели и села. Вид у нее был измученный.

— Не стоит зря волноваться. Лихорадки нет, жара нет. Я бы даже сказала, что не вижу вообще никаких признаков болезни. Но она ни на что не реагирует, и сердце бьется медленно и неровно. — Сестра Телери погладила леди Элидан по плечу.

А я смотрел на нее и думал, что понимаю, почему лорд Гавейн так любит ее. Какие бы чувства не владели ею, она держала себя в руках. Сила воли и благородство проступали в чертах лица, словно камень, вросший в дно быстрой реки. Ничего у лорда Гавейна не получится, думал я. Ну, придет он, будет просить прощения, только напрасно. Прав был король Артур. Дети Кау не прощали врагов. Они считали это бесчестием.

— Раз уж мы об этом заговорили, расскажи, что такое приключилось с этой девушкой? — бодро спросила сестра Телери. — И что ты там лопотал о каких-то проклятиях?

— Именно проклятие и повинно в ее состоянии, — сказал я. Леди Элидан никак не отреагировала на мои слова, а сестра Телери заинтересовалась. Она снова подняла тонкие черные брови. — Можете мне не верить, но это правда, — я начинал горячиться. — Милорд здесь совершенно ни причем. Эйвлин — служанка королевы Моргаузы с Оркад. Король Лот и его жена сейчас в Деганнви. Они с королем Мэлгуном Гвинедским сговариваются против Верховного Короля. Император отправил моего господина ко двору короля Мэлгуна для переговоров. Мы и не думали застать там королевскую чету с Оркад. Но, на беду, королева Моргауза спит и видит, как бы погубить моего господина. Для этого она хотела использовать меня и Эйвлин. Меня схватили, но Эйвлин помогла мне бежать. Из-за этого королева прокляла ее.

— Господи! Какие странные вещи ты рассказываешь! — воскликнула сестра Телери. — Ну, ладно. А что ты говорил о крещении?

— Ну как же! Эйвлин не крещеная. Она же родилась в Ирландии, а выросла на Островах. Когда на нее напал демон, посланный ее хозяйкой, и она начала кричать, я подумал, что крещение может помочь. Кричать она перестала. Зато упала в обморок. Вот с тех пор так и лежит.

— Ну, без криков, конечно, лучше, — задумчиво протянула сестра Телери. — И ты, похоже, веришь в эту историю?

— Это все происходило на моих глазах. Как я могу не верить?

— Никогда не любила слушать про всяких демонов, — сказала она, словно рассуждая сама с собой. — Но утверждать, что ты врешь, подожду. Я с такой болезнью еще не сталкивалась. Но все равно…

— Я понимаю. Все равно трудно во все это поверить, — кивнул я. — Сестра, я и сам бы не поверил. Когда дело доходит до драки, мне больше нравятся настоящие противники, а не тени на пустой дороге. Но ведьма Моргауза действительно сильна и опасна, это я на собственной шкуре испытал.

— Ну да, если запахло колдовством, понятно, что где-нибудь рядом появился Гавейн, — с горечью произнесла леди Элидан.

— Леди! — воскликнул я, — если вы думаете, что лорд Гавейн поклоняется дьяволу, вы его совсем не знаете. Его мать вместе с его братом Мордредом, Мэлгун Гвинедский, да и вообще все в Деганнви — все желают погубить лорда Гавейна. Они же заговор творят против Императора! А если у них все получится, как вы думаете, сколько Британия сможет оставаться в безопасности? Иисус милосердный! Идет борьба между силами Света и Тьмы! А вы думаете только о своей оскорбленной чести!

— Стоп! — скомандовала сестра Телери, подняв руку. — Куда-то мы не туда забрели в наших разговорах. Будем считать, что пока я тебе верю. Болезнь этой девушки, в самом деле, может быть вызвана проклятием. Господи, дай мне сил разобраться! Тогда надо просить отца Гилла отслужить за нее мессу, и мы все сможем помолиться. Я не очень-то доверяю такому лекарству, но вреда от него, точно, не будет. Я все равно не знаю пока, как ее лечить. Если она не проснется, то просто умрет от жажды. Сейчас-то она ничего проглотить не может. А что касается остальной части твоего рассказа — и твоего господина, и короля Мэлгуна, и Императора, и даже этой знаменитой ведьмы с Оркад — это мы пока отставим в сторону. Знаешь, хуже нет вмешиваться в разборки королей между собой. Наша задача — лечить больных, заботиться о детях-сиротах, молиться, вести хозяйство. Вот и будем заниматься своими делами. А остальное — в руках Божиих.

Наверное, она была права. Я кивнул, думая об Эйвлин, а потом вспомнил о лорде Гавейне. Получил ли он мое сообщение? Правильно ли он его понял? Помогло ли оно ему чем-нибудь?

— С одной стороны, конечно, так, — медленно сказал я, — но, сдается мне, милорд Гавейн знает, как помочь Эйвлин.

— Нет! — в ужасе воскликнула леди Элидан. — Он сюда не придет! Я не хочу, чтобы он узнал о Гвине!

— Элидан! — прикрикнула сестра Телери. Она была на добрые пять дюймов ниже своей помощницы, совсем не так гордо выглядела, но леди Элидан сразу сникла. — Элидан, если Рис говорит правду, мы понятия не имеем, что там случилось с ними на дороге. Позволить девушке умереть из-за твоих страхов перед каким-то лордом — тяжкий грех. Если он действительно сможет ее исцелить, конечно, надо позвать его.

— Да? А на моего сына тебе наплевать? — ощетинилась леди Элидан. — А вдруг он его заберет?

— Никто не заставляет тебя говорить ему о мальчике. Не можешь простить мужчину — твое дело. Но мне не верится, что он собирается принуждать тебя к чему-нибудь. А жизнь девушки — это наша забота.

— Ты права, наверное, — леди Элидан совсем склонила голову. — Пусть будет, как будет. Рис ап Сион, если ты считаешь, что Гавейн сможет помочь девушке, приведи его сюда. И я с ним поговорю. Но, ради спасения твоей души, не говорит ему ни слова о моем сыне!

Я растерялся.

— Ладно… Только я не соображу, как добраться до лорда Гавейна… Если я вернусь в Деганнви, стражники даже не впустят меня. И как я тогда найду своего господина?

— Поклянись, что не скажешь ему о Гвине. — Похоже, леди Элидан не слушала меня. — Я доверяю тебе великую тайну.

Эх! Если бы она действительно простила лорда Гавейна, не стала бы требовать от меня никакой клятвы. А если не простила… Тогда, конечно, лучше бы моему хозяину вовсе не знать о существовании собственного сына. Что он будет делать с ребенком? Не станет же он, в самом деле, силой отбирать его у матери? Она же говорит, что не отдаст… и я ей верю. Но, с другой стороны, если хозяин узнает о ребенке и ему придется оставить его на попечение матери, это же какой дополнительный груз ляжет на его душу? А там и так много чего есть.

— Да, клянусь, что не буду упоминать о Гвине при моем хозяине до тех пор, пока вы сами не разрешите, — сказал я, глядя прямо в глаза леди Элидан. — Да поможет мне Бог и все его святые! Клянусь спасением своей души, не скажу ни слова.

— Хорошо. Тогда зови своего господина. Я поговорю с аббатисой Мэр, сообщу ей все обстоятельства. Попрошу помочь тебе, потому что верю твоему рассказу о колдовстве. Сам Бог велел нам помешать этим злым козням!

Я с благодарностью кивнул.

— Вот и славно! — сестра Телери обняла леди Элидан. — С этим мы разобрались. И как нам связаться с твоим хозяином?

— Ну, как… придется мне пойти туда. Попробую перелезть через стену ночью. Может, получится…

— И не думай! — решительно заявила сестра Телери. — Твое место здесь. Сиди и отдыхай!

— Мы же можем отправить посыльного с письмом, — предложила леди Элидан. — Он спокойно войдет в ворота Деганнви. Скажет, что хочет предложить в крепости какие-нибудь товары из монастыря.

— Я писать не умею, — признался я.

Леди Элидан улыбнулась.

— Ты в аббатстве, дорогой мой! Здесь писать умеют. Продиктуешь. Хорошо бы уговорить отца Гилла. Его кобылка — это всё, что у нас есть. Я поговорю с ним сегодня же. А потом ты продиктуешь мне письмо.

— А теперь — отдыхать! — скомандовала сестра Телери. — У тебя впереди важная работа.

Она выскочила из кельи, захватив с собой поднос. Следом за ней вышла и леди Элидан. Она не оглянулась.

Я вздохнул и лег, уставясь в потолок. О многом надо подумать, какой уж тут отдых! Каждый раз, когда мне удавалось отвлечься от мыслей об Эйвлин, — а что толку? Беспокойся, не беспокойся, делу не поможешь, так вот, если не думать об Эйвлин, тут же начинаешь думать о лорде Гавейне. Может ли он в самом деле помочь? А вдруг он сам нуждается в помощи? Там же вокруг враги, и даже на Руауна нельзя положиться. Конечно, Руаун поддержит хозяина против Мэлгуна, а вот то, что он на стороне Мордреда, хозяин может просто не знать. Руаун — хороший человек, но его уже обманули. И даже если Мордред сотворит какую-нибудь пакость, еще неизвестно, одумается ли воин. И я еще не знаю, чем кончился для Мордреда удар поленом по голове. Вряд ли чем-нибудь серьезным, но помешать, или хотя бы отсрочить планы Моргаузы, он мог. Хотелось верить, что Эйвлин постаралась. Она девушка сильная. Так что сейчас у Мордреда голова должна болеть не меньше, чем у меня. А еще и Моргаузе досталось! Вот с этой воодушевляющей мыслью я и заснул.

Уж не знаю, то ли из-за моей раны, то ли еще почему, но меня мучили кошмары. Снилось мне, что я вижу королеву Моргаузу в какой-то маленькой комнате. Она что-то пела и заплетала волосы в какую-то чудную прическу. Потом послышался плач, сначала отдаленный, потом все громче и громче. Я понял, что слышу панихиду, только служба идет на каком-то странном языке. Моргауза перестала петь, расхохоталась, показывая белые зубы, а звуки панихиды тем временем становились все громче. Показалась похоронная процессия. Кто-то шел в темноте с факелами, свет и дым которых окрашивался в ярко-красный цвет, но ничего не освещал. Несли носилки. На них лежало тело, укрытое плащом. Внезапно сквозь кольцо плакальщиц протолкался Агравейн ап Лот. Он бросился к носилкам и зарыдал, прикрывая лицо плащом. Все начало отдаляться; плач становился тише, а я изо всех сил пытался подойти ближе, чтобы узнать, кто лежит на носилках, потому что до судорог боялся увидеть лорда Гавейна. Звуки панихиды перешли в слабый гул, словно подул сильный ветер. Свет факелов растворялся в темноте. Я опять погрузился в океан черноты. Раздался грохот, похожий на гром, и я открыл глаза. Передо мной стоял Мордред. Он улыбался.

— Не так уж он и болен, — мягко сказал Медро. Я оглянулся и увидел, что он говорит с сестрой Телери.

— Мне лучше знать. Он болен, и вы не можете его забрать. — Она говорила спокойно, но глаза гневно блестели. — С какой стати мы должны отдать его вам? Это было бы немилосердно.

— Может, и немилосердно, но вы, конечно, отдадите его мне, если не хотите увидеть на месте вашего аббатства обгорелые головешки. А ну, встать! — Это относилось уже ко мне.

Я сел, совершенно сбитый с толку. Вокруг меня была все та же келья в аббатстве Святой Елены. Похоже, миновал полдень. На полу лежал тот же тростник, камень стен покрывали знакомые трещины. Это был не сон: передо мной действительно стоял Мордред.

Он снова улыбнулся. Только тут я обратил внимание на то, что у него забинтована голова. — Я сказал, встать!

Я встал. На мне было только нижнее белье. Монахини забрали мою тунику и штаны.

Мордред презрительно ухмыльнулся.

— Принеси его одежду и поторопись, — приказал он сестре Телери.

— Во имя Христа! Вы не можете забрать его! Он болен! — Голос сестры Телери звенел от напряжения.

Я уже достаточно проснулся, чтобы трезво оценивать происходящее.

— Он может. И он разрушит аббатство, если ты его не послушаешь, — тихо сказал я сестре Телери. — Лучше принеси одежду.

Она долго смотрела на меня, потом повернулась и выбежала из кельи. Медро снова рассмеялся, огляделся и уселся на постель.

— Тебя неплохо починили здесь, — прокомментировал он. — Мать справилась бы скорее, но было бы не так приятно. А куда делась девка, которой я обязан вот этим? — Он коснулся своей повязки.

— Умерла, — сказал я, молясь, чтобы он не ничего не успел узнать об Эйвлин. — Вчера умерла. На закате. Она начала кричать, упала на дорогу и… и всё.

— Замечательно! — Мордред устроился поудобнее и обхватил колено руками. Его светлые волосы поблескивали в лучах полуденного солнца, а недавняя мягкая бородка красиво оттеняла лицо. На воротнике и плаще сверкало золото. — Мать способна наказать любого. А тут какая-то паршивая лиса бросает ей вызов! Вот чем это кончилось для нее.

Я не ответил, надеясь только, что сестра Телери ничего не сказала ему об Эйвлин. И что Мордред ничего не знал и не мог знать о леди Элидан и Гвине. Тут как раз вернулась сестра Телери с моей одеждой. Я быстро оделся.

Мордред встал, отряхивая плащ. Рука его легла на рукоять меча. Боже! Либо у него было два одинаковых меча, либо он каким-то образом вернул себе тот, что забрала Эйвлин! Он заметил мой удивленный взгляд.

— Да, как видишь, он снова со мной. — Он похлопал по рукоятке меча. — Полезная вещь. И очень нужная.

Ничего я не хотел видеть. Неужели он или Моргауза каким-то образом выследили нас и нашли сообщение раньше лорда Гавейна? Или во сне я видел все-таки своего господина? Что толку строить бесполезные догадки? Факт заключался в том, что мне надо идти с Медро, постараться не привлекать ни к кому внимания в аббатстве, и приготовиться к новой схватке. Мысль помогла мне собраться. Иначе я вряд ли сумел бы выйти из кельи, не упав. Вот была бы катастрофа! Мы не знаем, чем все закончится. Это в руках Божиих. А пока будем делать то, что считаем правильным.

Мордред встал возле двери и жестом пригласил нас с сестрой Телери выходить первыми. Сестра Телери гордо подняла голову и быстро прошла мимо него, даже не взглянув. Я пошел за ней и тут Медро неожиданно ударил меня по уху. Я шатнулся, ударился другой стороной головы о косяк и упал на колени. Сестра Телери закричала. Медро наклонился, схватил меня за шиворот и потащил вон из кельи.

— Это за то, что ты сбежал и оскорбил мою мать, — прошипел он. — Я пока не могу рассчитаться с тобой сполна, мать просила оставить тебя для нее. А я потом закончу. Легко не отделаешься.

Мир вокруг расплылся и стал медленно вращаться. Я закрыл глаза, сосчитал до десяти и сумел кое-как встать на ноги. Мордред отпустил меня.

— Давай, шевелись, показывай выход! — приказал он сестре Телери. Она стояла с поднятой рукой, не то собираясь ударить мерзавца, не то помочь мне. И все же она себя сдержала. Мы вышли на двор.

Здесь Медро ждала дюжина всадников. Краем глаза я заметил кучку монахинь у стены и Гвина, уставившегося на вооруженных мужчин широко открытыми глазами. Вывели моего оседланного пони. Медро приказал мне сесть в седло. Подошел воин и связал мне руки. Другой взял повод пони. Мордред вскочил на своего коня, длинноногого серого. Потом обернулся к монахиням.

— Вы разумно поступили, — с неприятной усмешкой крикнул он. — Хорошая сделка: отдать одного слугу за свой дом и свои жизни.

— Что ты делаешь с Рисом? — крикнул Гвин. Мальчик подбежал к лошадям. Кто-то взвизгнул. Медро схватился за меч.

— Уберите сопляка! — потребовал Мордред. — Это один из ваших ублюдков крутится тут под ногами? — Он презрительно посмотрел на монахинь.

Из толпы вышла леди Элидан.

— Это мой сын, — произнесла она спокойным и ясным голосом.

— Мальчишка ни причем, — с трудом ворочая языком, сказал я. — Он всего лишь показал мне дорогу сюда. — При одной мысли о том, что Моргауза с Мордредом могут сотворить с сыном лорда Гавейна, у меня в животе стало холодно.

— Пошел вон, сопляк! — прикрикнул Мордред. — А то уши отрежу!

Гвин смотрел на него горящими глазами.

— Ты называешь себя воином? — срывающимся голосом спросил он. — Я вырасту и буду драться с тобой. Риса нельзя забирать! Он же болен. Так мама говорит, и сестра Телери. Мама! — Мать добралась до него и схватила за ухо. Мальчишка вырывался. — Мама! Не позволяй ему! Как он может?

— Этот может, — холодно сказала леди Элидан. — К счастью, ублюдки монахинь, благодарение Богу, не становятся воинами. И у тебя никогда не будет соблазна стать таким же, как этот.

Мордред от удивления открыл рот. Тем временем леди Элидан оттащила сына с дороги. Гвин упирался и все пытался что-то сказать.

— Но, мама, он…

— Он — бешеный пес, но сейчас он сильнее. — Она сильно толкнула сына подальше.

Мордред с лязгом выхватил меч, а леди Элидан повернулась к нему, грациозная, как олень, с высоко поднятой головой. Глаза выражали безмерное презрение. Мне дико хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы отвлечь Медро: может, посмеяться над ней, или еще больше оскорбить Мордреда. Да только ничего смешного в ситуации не было. Леди Элидан прекрасно понимала, что делает. На фоне ее отваги, отваги человека, отстаивающего свою честь, Мордред выглядел просто жестоким бандитом. Она выставила его в наихудшем виде, понимая при этом, что Мордред осознает происходящее. И теперь она стояла, улыбаясь навстречу его мечу, презирая опасность, грозившую ей и всему аббатству. И еще… она была потрясающе красива!

Мордред грязно выругался, пнул коня каблуками и почти наехал на леди Элидан. А потом ударил. Если бы он не повернул меч в последний момент так, чтобы удар пришелся плашмя, он раскроил бы ей голову. Леди упала. Мордред галопом выехал за ворота. Он не оглядывался. Оглянулся я. Гвин кричал, но леди Элидан уже встала на колени, ее лицо заливала кровь из раны. Она крепко обнимала сына и пыталась его успокоить. В последний миг мы встретились с ней глазами, и она медленно покачала головой. Ее глаза погасли; теперь в них не было ничего, кроме горя и беспомощности.

Путь вверх от аббатства казался намного легче, чем тропа, по которой пришли мы. Медро приказал двигаться рысью, и мой пони кое-как справлялся. Когда мы вышли на главную дорогу, он отправил одного из своих людей вперед. Он должен был доставить сообщение. Говорили они по-ирландски, и я ничего не понял, кроме одного слова: «Рига». Я уже знал, что на островах так звали королеву Моргаузу. Всадник кивнул, отсалютовал своим товарищам и пустил лошадь в галоп. Тут и думать нечего: поскакал докладывать, что меня везут в Деганнви. Остальной отряд продолжал двигаться рысью. Голова опять начала пульсировать. Я тупо смотрел вперед, стараясь не замечать воинов вокруг, стараясь вообще ничего не чувствовать. Вот ведь судьба! Ведь вырвались почти, а теперь опять к этой ведьме. Стоило подумать об этом, как у меня задрожали связанные руки.

Зато Эйвлин в безопасности, если жива, конечно. Дьявол побери эту Моргаузу, Мордреда и всех прочих! Эйвлин рискнула жизнью ради моего спасения. Да, может, она и при смерти, но умирает свободным человеком. Но зато освободилась от своей страшной хозяйки. Ведьма же почти сломила меня. Если бы Эйвлин не подоспела… Я вспомнил торжествующую улыбку королевы Моргаузы.

Вполне возможно, что я ей уже не нужен. Если лорд Гавейн мертв, со мной она разделается просто ради того, чтобы отомстить за побег. Если хозяин мертв — а я все больше склонялся к такому выводу из-за ночного кошмара, — все равно положение оставалось неясным. Откуда у Медро меч? Чем занят Руаун? Все еще пребывает в заблуждении? Готов ли он вернуться в Камланн с Мордредом, оставив Моргаузу с Мэлгуном и… как сказала тогда Моргауза? «Другие присоединятся к Мэлгуну и будут ждать, пока Братство не начнет войну с самим собой. Тогда стена щитов будет разрушена, и ворота крепости откроются; тогда Артур умрет». Весь тот порядок и единство, сила и радость, Свет, наконец, что Артур насаждал на британских землях, рухнут в одночасье. И не останется ничего, только пустыня, бывшая когда-то королевством.

Я посмотрел на дорогу. Интересно, получится упасть с пони и сломать шею? Конечно, самоубийство — грех, но кроме мучительной смерти меня ничего не ждет, так что Господь не должен бы посчитать такой поступок грехом.

Нет. Не буду. С одной стороны, надо бы, с другой стороны, и думать об этом не хочется. Я молча трясся в седле, погладывая на горы, удивительно спокойные и вполне довольные своим зеленым весенним нарядом.

Мы не поехали прямо в Деганнви, а свернули на другую дорогу, ведущую в горы. Что-то ворохнулось у меня в памяти. Ну, конечно, мы же с Эйвлин ехали по этой дороге, освещенной луной, и веселились про себя от того, как удачно нам удалось сбежать. Мордред отправил половину своих людей в Деганнви. Остальные вытянулись друг за другом на узкой тропе. Так и ехали до самого заката. Пони вспотел от изрядной нагрузки. И я с ним заодно. Только причины у меня были другие. Внутри поселился такой холод, словно стоял февраль, а не конец мая.

Наконец, впереди показалась пастушья хижина, и Медро повернул своего серого как раз туда, где и раньше привязывали лошадей. Одна там уже была. Я сразу узнал гнедую кобылу леди Моргаузы. Век бы ее не видеть! Я даже глаза закрыл. Наш путь подошел к концу.

— Слезай! — приказал мне Мордред. Я сполз с седла и остался стоять, все еще держа связанные руки на густой гриве пони. Пони тяжело дышал. Мордред по-ирландски что-то приказал своим людям, а затем повернулся ко мне. — Иди за мной! — Я глубоко вздохнул и пошел. А что оставалось делать?

Воины остались с лошадьми. С нами пошел только все тот же Ронан, который и тогда стоял на страже. Господи, как все похоже!

Пусть от аббатства показался мне коротким, а вот подъем на гору занял, по моему ощущению, годы. Но рано или поздно все кончается. Мы дошли до двери в хижину. Я до крови прикусил язык. Медро открыл дверь и первым впихнул меня. Как и ожидалось, посреди помещения стояла леди Моргауза, в темно-золотом и малиновом, но там был кто-то еще. Сразу за дверью стоял человек, и ведьма, не отрываясь, смотрела на него. Я сделал шаг вперед, Медро последовал за мной; а затем дверь захлопнулась перед носом Ронана. Медро развернулся, хватаясь за меч, и на лице у него отразилось безмерное удивление. Тогда повернулся и я.

Спиной к закрытой двери стоял лорд Гавейн. Меч в руке, словно полоса огня. Кольчуга блестит… Он неотрывно смотрел на леди Моргаузу, однако без всякого выражения.

Ронан позади нас постучал в дверь, сердито крича что-то по-ирландски. В дверь начали колотить. Лорд Гавейн негромко приказал что-то на ирландском. Стук оборвался. Ронан из-за двери что-то спросил. Леди Моргауза, словно сомнамбула, повторила слова лорда Гавейна. Глаза ее оставались неподвижными. Последовало долгое молчание. Затем я услышал удаляющиеся шаги Ронана. Воздух в хижине казался густым настолько, что дышалось с трудом.

— Так, — промолвил лорд Гавейн. — Стало быть, ты понятия не имеешь, куда подевался мой слуга? — Хозяин говорил холодным страшным голосом.

— Почему? — выговорил Мордред, глядя на мать, — почему он здесь? — Он как-то неуверенно потащил меч из ножен. Леди Моргауза молчала. Медро шагнул к ней.

Лорд Гавейн стремительным движением переместился ко мне, легко взмахнул мечом, и мои путы упали на пол.

— Рис, ты в порядке? — Голос хозяина потеплел и теперь выражал лишь беспокойство. А меня била крупная дрожь. На один ужасный миг я поверил, что план Моргаузы удался. Но теперь становилось ясно, что я ошибся. Впрочем, думать я не мог, слишком все оказалось непонятно.

— Я в порядке, — пробормотала я. — Но вы… вы живы…

— Само собой, — ответил хозяин. — С чего бы мне не быть живым?

Я только головой помотал и решил, что никогда больше не стану доверять снам. Лорд Гавейн мягко потрепал меня по плечу и шагнул вперед, прикрывая меня своей широкой спиной.

— Леди, — обратился он к Моргаузе, — слугу я нашел, так что больше не буду вас беспокоить. Мы уходим.

Невероятно, но она улыбнулась! Ох, как мне не понравилась эта улыбка! Впрочем, она предназначалась только лорду Гавейну.

— Сегодня ты победил, мой ястреб, — едва слышно прошептала она. — Вот уж никогда бы не подумала! Я-то считала тебя дураком и собиралась использовать в своих делах. Сам посуди: ты же отказался от власти, когда тебе предложили. Но теперь я вижу, что ты кое в чем поумнее меня. — Она шевельнулась и сделала шаг вперед. Мордред в полном недоумении таращился на мать. А мой хозяин просто смотрел на леди Моргаузу, как в ту первую ночь, когда мы только прибыли в Деганнви. — Но от этого я только больше тебя люблю, — продолжала королева. — Все мои сыновья получились слабыми. Я рада, мой майский ястреб, что ты сильнее...

— Мама! — укоризненно воскликнул Мордред.

Леди Моргауза даже не взглянула на него. Она сделала еще один шаг к моему господину, улыбаясь своей страшной улыбкой. У меня от нее волосы дыбом вставали.

— Милорд, — взмолился я, — давайте уйдем отсюда!

Похоже, он меня не слышал. Он продолжал смотреть на Моргаузу. Его меч медленно опустился, а она подошла еще ближе.

— Я была права, когда многого от тебя ожидала, сын мой. Просто ты рожден не для славы короля Лота, не для того, чтобы участвовать в моих замыслах. Ты рожден для себя самого.

Лорд Гавейн отступил на шаг, почти наступив мне на ногу. Я схватил его руку.

— Милорд, не слушайте ее!

Она подошла еще ближе и подняла руки, словно хотела обнять сына. В ее глазах плескалось море Тьмы, на них невозможно было смотреть. Лорд Гавейн вздрогнул и поднял меч.

Конечно, он мог убить ее. Нет, он не мог убить ее! Если он убьет свою мать — как он будет жить с этим? Что сделает с ним это простое действие? Я очень испугался. А если он не убьет ее, она будет приходить снова и снова, будет мучить его воспоминаниями, будет бередить сердце рыцаря кровной связью. Как бы он к ней не относился, его воли не хватит противостоять всей силе Тьмы. Она либо толкнет его на нечестивое убийство, или на запретную любовь, которая измучит его. Это же ясно. Мне, по крайней мере.

Леди Моргауза шаг за шагом продвигалась вперед, словно не видя занесенного меча.

— Мама! — жалобно произнес Мордред. Она опять не взглянула на него. Смотрела только на лорда Гавейна. Меч уже касался волос у нее на голове. Я схватил руку милорда и почти повис на ней.

Он попытался стряхнуть мою руку, но я держал крепко. Леди Моргауза застыла на месте. Хозяин повернулся и посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескалось такое же темное пламя, как и в глазах матери.

— Милорд! — чуть не плакал я, — давайте уйдем, милорд! Нам нечего здесь делать!

Он отвернулся от меня и снова посмотрел на леди Моргаузу.

— Идемте! — настаивал я. — У нас есть важные дела, нельзя терять время! Я нащупал за собой дверную щеколду. Леди Моргауза нахмурилась. Теперь лицо ее напоминало грозовую тучу.

— Какие еще дела? — рассеянно спросил лорд Гавейн, точно пребывая во сне.

И тогда я рискнул!

— Я нашел леди Элидан! И у нас есть дело, которое поручил вам ваш господин.

Пальцы рыцаря, сжимавшие рукоять меча, побелели.

— Элидан? — растерянно переспросил он. — Как? Где?

— Подожди! Смотри на меня! — воскликнула леди Моргауза.

— Леди, — прежним холодным тоном произнес лорд Гавейн, стряхивая с себя морок. — Рис прав. Здесь нам нечего делать, зато нас ждут много других дел совсем в другом месте!

Леди Моргауза отступила к Медро, все еще не сводя взгляда с хозяина. Она подняла тонкую темную руку и повернула ее ладонью вверх, указывая пальцем на хозяина.

— Ты не уйдешь, — зловеще промолвила она. — Мордред, помогай мне.

Лорд Гавейн грустно посмотрел на Медро и снова перевел взгляд на леди Моргаузу. Медро упал на одно колено. Он стискивал рукоять своего меча двумя руками, выставив его перед собой, словно отгораживаясь от матери. На леди он не смотрел. Из прокушенной губы текла кровь.

— Ты уверена? — тихо спросил лорд Гавейн. Кажется, он собирался сказать что-то еще, но вместо этого просто поднял свой клинок перед собой так, чтобы крестовина рукояти оказалась на уровне его глаз. Я поразился. Он держал клинок голой рукой! Сталь сначала замерцала, потом по ней пробежали волны пламени и рубин на рукояти вспыхнул и засиял.

Мордред быстро посмотрел на леди Моргаузу и отвернулся к брату. Казалось, он собирается с силами. Лицо королевы побледнело от напряжения, глаза распахнулись совершенно невероятным образом. Она медленно подняла левую руку и положила ее ладонью вниз поверх первой.

Я схватился за щеколду, готовый распахнуть дверь. Но хозяин стоял совершенно спокойно и, похоже, уходить не собирался. Так что и мне оставалось только стоять на месте и ждать, чем закончится магический поединок. Тишина стала невыносимой.

Леди Моргауза пошевелила пальцами. Лицо ее утратило сходство с человеческим. Словно преодолевая сопротивление, она чуть развела руки. Между пальцами ведьмы кипела Тьма. Она начала выплескиваться наружу, и в комнате ощутимо потемнело. Я закрыл глаза. Нет, надо видеть! Я открыл глаза. Тьма из-под ладоней королевы потекла вниз, образуя вокруг Медро темную лужу.

Меч в руках лорда Гавейна запылал ярче. Алый свет побежал от рукояти вниз по клинку, ближе к концу становясь ослепительно белым.

— Думаешь, этого хватит? — проскрипела ведьма. Голос ее странным образом изменился. Теперь он звучал словно предвестник бури. Пальцы королевы изогнулись, став неотличимыми от длинных когтей. — Я — Королева Воздуха и Тьмы. Вся Земля станет моими владениями, всякая тварь будет подчиняться только мне! А ты, дурак, держишься за свой кусок стали и думаешь меня остановить? — Она запрокинула голову, и ее волосы расплескались в сгустившейся темноте, погружая окружающее в ночь.

Лорд Гавейн крепче сжал лезвие меча, так что острая кромка прорезала ладонь. Сияние стало глубже.

— Тьма никогда не будет властвовать на Земле! — голос хозяина тоже изменился; он слегка охрип от напряжения. — Этот меч создан Светом, и для Света он не простая сталь, а Его воля!

Леди Моргауза широко раскинула руки, и хижину затопила кромешная тьма. Я больше не чувствовал под рукой дверной щеколды, я вообще не знал, где мы. Я словно повис в темноте, или проваливался в бездонную пропасть, куда вместе со мной проваливались свет и жизнь. Судорожно пошарив в воздухе, я нашел плечо господина. Как бы темно не было вокруг, Моргаузу я различал. Она стала центром Тьмы. Ужасно бледная, она стояла на краю пропасти и казалась далекой-далекой. Меч лорда Гавейна продолжал светиться, только теперь это свечение походило на свечу перед алтарем. Плечо господина у меня под рукой казалось каменным.

— Что такое твой свет? — спросила королева Моргауза уже совершенно нечеловеческим голосом. — Все началось во Тьме, и все вернется во Тьму, а твоя борьба — лишь краткий миг на краю бездны! Все пронизано Тьмой. Вглядись, как Тьма охватывает мир. Рим пал, а за ним и весь Запад. Думаешь, в Камланне останется хоть крохотная искорка? Да ни за что! Тьма уже поселилась в сердцах тех, кто борется за свет, или считает, что борется. Возьми Руауна, твоего друга, он уже мой! И Артур, твой повелитель, ничем не лучше. Все должны вернуться во Тьму, туда, откуда всё началось. Наступает ночь, и дня больше не будет. Свет — иллюзия; только Тьма сильна и истинна. Я знаю это, а скоро будут знать все!

На мгновение свет от меча лорда Гавейна потускнел. Казалось, он больше не освещает ничего. Или он просто собирался с силами? В панике я хотел крикнуть хозяину, что борьба напрасна, что надо бежать, но не мог ни двигаться, ни говорить. Тело сковали ледяные цепи, а разум затопила Тьма. «Господи! — взмолился я, — дай мне еще хоть раз увидеть солнце! Я готов умереть, только пусть перед смертью будет еще что-нибудь кроме тьмы».

— И сказал Бог: да будет свет. И стал свет, — голос лорда Гавейна звучал ясно, сильно и радостно. — Пусть пал Рим, пусть суждено пасть и Камланну, пусть в наших душах есть острова Тьмы, тебе не погасить звезд, как мартовским ветрам не остановить весны! Свет — первенец Творения. Мир создан Светом, а Тьма — это лишь то, что не освещает Свет, не сила, а лишь отсутствие силы.

Ведьма вскинула руки над головой, темный смерч закрутился вокруг ее фигуры, в точности как водоворот в море. Меч Медро стал подниматься. Мордред стоял на коленях перед матерью. Высоким ровным голосом королева начала выкрикивать слова, состоявшие из таких звуков, каких не может быть в человеческом языке. Захотелось заткнуть уши. Лорд Гавейн пошатнулся и упал на колени. В свете меча было видно, что лицо его залито не то потом, не то слезами. Я наклонился над ним, боясь прикоснуться. Руки рыцаря, державшие меч, дрожали. Кровь из левой рассеченной руки стекала по лезвию клинка.

Моргауза снова заговорила, если можно назвать издаваемые ей звуки словами. Я видел, как Медро склонил голову, словно в изнеможении. Меч он продолжал держать двумя руками, но так, словно вес оружия казался ему непосильным. Подчиняясь голосу Моргаузы, Тьма обрушилась на нас, как океанский вал. Мне показалось, что очень долго, едва ли не целую вечность, я ни видел ничего, почти ничего, только слабый проблеск света на месте меча господина, и свет этот все тускнел, словно отдаляясь от нас.

И все же мерцание не исчезало. Вместо этого оно стало пульсировать, то разгораясь, то становясь едва различимым, но не гасло. Я почувствовал, как лорд Гавейн собрался с силами и встал. Тьма отступала, сворачиваясь сама в себя, и я с удивлением понял, что могу разглядеть земляной пол хижины. О! Я бы не променял этот жалкий пол ни на какой розарий на земле.

Королева потянулась к лорду Гавейну. Губы ее выговаривали беззвучные слова. Но свет снова ожил в клинке, стал ярче, яснее, алый оттенок сменился розовым, а потом стал почти белым. Королева вскрикнула в последний раз, но мрак исчез. Медро всхлипнул и рухнул к ногам матери. Меч выпал из рук. Комнату заполнил мерцающий свет, словно солнечные лучи пробивались сквозь неспокойную воду.

Лорд Гавейн отнял руку от клинка. Рука была в крови. Он опустил меч. Свет втянулся в лезвие, и по стали побежали световые волны. Моргауза уронила руки и теперь недоуменно смотрела на нас поверх неподвижного тела Медро. Ее платье казалось измятым, уголки губ опустились. Впервые я заметил на лице королевы морщины, увидел седые волосы и поразился, как она ухитрилась постареть за несколько минут. Я отвернулся и открыл дверь. Горный бриз ворошил верхушки вереска, и последние лучи заката мягко освещали горы.

Лорд Гавейн тронул меня за руку.

— Идем, — тихо сказал он. Повернулся к матери. — До свидания, мама.

— Нет! — внезапно завопила леди Моргауза. Она подалась вперед и споткнулась о тело Медро. — Нет! — в отчаянии прошептала она. Я повернулся и вышел. Лорд Гавейн последовал за мной. — Нет, нет! — неслось нам вслед сквозь рыдания. — Не оставляй меня, умоляю! Я сильная! Дай мне время, всего пару дней! — Мне показалось, что она говорит не с нами, а с кем-то еще, может быть, со своим демоном, которому так долго служила. Но я не стал оглядываться. Позади меня лорд Гавейн аккуратно прикрыл дверь.

Глава двенадцатая

Однако уйти оказалось не так-то просто. Если не считать леди Моргаузы, шестеро всадников Медро представляли реальную угрозу. Мы успели сделать лишь несколько шагов вниз по склону холма, как нас заметил Ронан. Он тут же начал отдавать приказы на ирландском и велел нам остановиться. Лорд Гавейн громко свистнул, и тут же, откуда ни возьмись, появился Цинкалед. Он мчался по склону холма, и никто даже не подумал заступить ему дорогу. Конечно, конь господина должен был пребывать где-то неподалеку. Люди Медро только садились на лошадей, а лорд Гавейн был уже в седле. Он атаковал не успевших подготовиться всадников. В ходе короткой ожесточенной схватки рыцарь пронзил Ронана копьем, а когда он обнажил меч и зарубил еще одного воина, остальные повернули лошадей и пустились наутек. Наверное, жертв могло быть и больше, но лорд Гавейн не стремился уничтожить всех. Для моей больной головы событий оказалось слишком много. Так что ни о чем таком особенном я не думал. Просто поймал коня Ронана, забрался в седло, и мы с хозяином отправились в путь. На востоке как раз разгорались первые звезды.

— Милорд, — позвал я через несколько минут. — Мы что, преследуем воинов королевы? Что вы собираетесь делать с ними?

Рыцарь покачал головой. Вид у него был не лучший. От усталости и напряжения лицо хозяина осунулось. Наверное, иначе и быть не могло после всего, что произошло в хижине.

— Нам нет до них дела. В Деганнви у них найдется подкрепление. Пусть себе едут в крепость. А нам надо найти ночлег, и лучше это сделать до наступления темноты.

— А что произошло в Деганнви, пока меня не было? — рискнул я задать вопрос.

Он досадливо отмахнулся и заметил кровь у себя на ладони.

— Давай не сейчас, — попросил он. — Слишком много вопросов, требующих ответа. Утро вечера мудренее.

За ночь мы прошли немного. В крепость соваться не стоило. Вряд ли нас ждал там добрый прием. Поэтому мы свернули, не доходя до старой римской дороги, нашли подходящее местечко в лесу, поставили полог и развели костер. Лошадей отпустили пастись.

Было довольно холодно, а в лесу воздух еще к тому же оказался влажным. Не самая лучшая ночевка, но у меня даже мысли не возникло поискать какое-нибудь фермерское хозяйство поблизости. Милорд выглядел настороженным, и его опасения передались мне. Я подумал, что в этом краю не стоит доверять даже ночной лесной тишине. Я вспомнил семью и внезапно почувствовал себя очень одиноким. Леди Моргаузу мы победили, хотя бы на время, милорд жив, а большего пока и желать не стоит. Магические поединки, интересы королей, все эти заговоры и предательства просто не помещались у меня в голове. Мне бы дом, хлев и засеянные поля, тепло очага, и лица моей семьи! Как же мне было плохо от того, что ничего этого я не увижу! Сидя в лесу, в Гвинеде, среди высоких гор, я думал о своем привычном и очень хотел вернуться домой.

Лорд Гавейн подошел к огню и сложил на землю седельные сумки. Камень в рукояти его меча на мгновение полыхнул алым светом, как будто готовясь к новым напастям. С чего бы, подумал я. Да и вообще, я-то тут причем? Вот господин. Сын короля Лота, племянник Императора, привыкший и к битвам, и к магическим схваткам. Это его мир. А я что тут делаю? Очень хочется домой… Проще говоря, я устал.

Лорд Гавейн прилег у костра.

— У меня тут хлеб и сыр, — негромко сказал он. — И немного эля. Помнится, он тебе понравился. — Он достал флягу и протянул мне.

Я смотрел на фляжку, и мне хотелось то ли плакать, то ли смеяться.

— Спасибо, милорд, — только и сказал я. Он улыбнулся и стал доставать хлеб и сыр.

Конечно, на пиршество наше застолье никак не походило. Сейчас бы хороший кусок мяса! Сыром его не заменишь. Но я представил, как лорд Гавейн беседует с Саиди ап Сугином на кухне в Деганнви, и поразился, как ему и это-то удалось добыть. Не иначе Саиди содрал с него три шкуры за лежалый сыр и краюху хлеба. Вот если бы я там был… Ладно, что говорить! Я — это я, а лорд Гавейн — это рыцарь Императора Артура. Так что я занялся едой. Любая еда тогда была вкусной.

Несмотря на дурные предчувствия, спал я крепко, хотя, проснувшись, обнаружил, что шея затекла, колени ноют от сырости, а голова все же побаливает. Но я знал способ справиться с этими недомоганиями. Двигаться надо! Вон лорд Гавейн уже коней седлает. Он с улыбкой пожелал мне доброго утра, и я как мог обходительно ответил ему. Солнце только взошло, холодный влажный туман стекал с гор. Ничего, когда поедем, станет теплее. Милорд протянул мне остатки хлеба и сыра, я отломил по куску и вернул ему оставшееся. Свою часть я съел даже с большим удовольствием, чем вчера. Есть-то хотелось. Хозяин, к моему удивлению, расправился со своей долей даже раньше меня.

Мы быстро добрались до перекрестка и остановились, наблюдая, как дорога впереди уходит в туман. Утреннее солнце ярким пятном проступало на востоке, и я подумал, что скоро развиднеется.

Хозяин вздохнул и перевел взгляд с дороги на меня.

— Рис!

— Да, мой господин?

— Ты сказал вчера, что нашел Элидан.

Оказывается, я успел забыть про вчерашние злоключения.

— Нашел, милорд. Она в аббатстве Св. Елены, в Опергелейском монастыре.

— В аббатстве? — лорд Гавейн заметно растерялся.

— Она принесла обеты, милорд. Я нашел ее случайно. Эйвлин достало проклятие королевы. Она потеряла сознание. Идти было некуда. По счастью, рядом оказалось аббатство Святой Елены. — Я внимательно следил за собой, чтобы ненароком не упомянуть Гвина.

— Эйвлин? Кто это?

Я сообразил, что милорд даже не подозревал о ее существовании. Мы свернули на западную дорогу. Я подумал, как объяснить милорду роль Эйвлин во всей этой истории, и решил попросту рассказать все с самого начала, с размолвки с Руауном и до того момента, когда Эйвлин потеряла сознание.

— И вот я посадил ее на пони, и мы ехали, пока не встретили человека из этой Святой Елены, — закончил я. — Он нам и показал дорогу к аббатству. Леди Элидан помогает людям в тамошнем лазарете вместе с еще одной сестрой. Эйвлин не приходила в себя, а тут явился Медро со своими людьми, он за мной пришел, ну, чтобы королеве вернуть. Я собирался отправить вам письмо, попросить вас приехать и посмотреть, нельзя ли что-нибудь сделать для девушки. У тамошних целителей ничего не получалось.

— Да, конечно, — как-то не очень понятно ответил милорд. — Так. — Он нетерпеливо посмотрел на дорогу. — Монастырь Опергелей недалеко от моря… Значит, говоришь, аббатство рядом? — Он тронул Цинкаледа и сразу пустил его галопом. — Элидан! Я увижу ее! Ты с ней говорил?

Мне пришлось уговаривать коня, чтобы не отставал. Вообще-то, я рассердился. Что он заладил: «Элидан, Элидан!». Дело же не в ней. Эйвлин страдает! Ведь это она рисковала жизнью!

— Эйвлин много сделала для нас всех. Я просил бы вас помочь ей. Сможете?

Рыцарь пожал плечами.

— Посмотрю. Похоже, это для тебя очень важно?

— Еще бы не важно! Она мне жизнь спасла. А, кроме того, я собираюсь на ней жениться.

Милорд широко улыбнулся.

— Ах, вот оно что! Ну что же, поздравляю тебя, братец! Рад за тебя. — Он снова посмотрел на дорогу. — Возможно, я действительно смогу помочь этой достойной девушке. Даже не столько я, сколько мы с моим мечом. Не знаю, что получится. Мне еще не приходилось лечить пораженных магическим недугом. Но, поверь, сделаю всё, что в моих силах. Но ты извини, меня сейчас больше занимает Элидан. Что она тебе сказала, Рис?

Рыцарь пообещал помочь Эйвлин. Это хорошо. Но я понимал, что все его мысли заняты леди Элидан. Сейчас он ни о чем другом думать не может. И что тут делать, ума не приложу. Я поерзал в седле и посмотрел на хозяина. Оказывается, он зорко, прямо как настоящий ястреб, наблюдал за мной. Лучше бы спокойно встретить его взгляд и сказать правду.

— Ну, она сначала рассердилась, потом испугалась, когда узнала, что я ваш слуга. То есть она понимала, что я тут ни причем… В общем, она вас не простила. За эти девять лет она только укрепилась в мнении, что вы во всем виноваты. Она очень переживает из-за своей чести, которую потеряла, как она считает, по вашей вине. Она заявила, что не простит вас, но увидеть согласилась.

— Вот так, значит… — рыцарь отвернулся. Наверное, понимал, что дело плохо. — Я буду просить ее простить меня. Просто очень хочется повидать ее снова. Она здорова? Счастлива? Как думаешь?

— Да все у нее нормально со здоровьем. Если я правильно понимаю, она вполне может стать следующей настоятельницей в аббатстве. Думаю, она довольна своей жизнью.

Эта мысль явно пришлась по сердцу лорду Гавейну.

— Хорошо. Я боялся, что ее будут попрекать всю жизнь. Понимаешь, для многих то, что сестра короля спала с человеком, убившим ее брата, совершенно ужасно. Я рад, что ты ее нашел. — Он замолчал, размышляя о моих словах.

Хм-м, «довольна жизнью», думал я, глядя на него. Я вспомнил улыбку леди Элидан, обращенную к сыну. Что ж, в каком-то смысле, наверное, и в самом деле, довольна. А чего? Жизнь в аббатстве устроенная, она любит сына… Тут, впору пожалеть рыцаря, его-то жизнь сложилась куда менее удачно после их встречи. Тут дело в том, что она же не себя винила, а его. Вот интересно, как милорд встретится с сыном? И как парень отнесется к своему отцу? Впрочем, тут у меня сомнений не было. С восторгом, конечно!

Возможно, леди Элидан передумает, когда снова увидит милорда. Когда-то она его сильно любила. Я взглянул на хозяина. Он потирал рукой бедро с мечом и, как мне показалось, заново пересматривал все, что он сделал, в свете моего рассказа. Полагаю, что встретившись и поговорив с леди Элидан, он придет к заключению, что был не прав. Боже, сохрани меня от таких мучений совести, которые он сейчас испытывает. Мне захотелось отвлечь его от тягостных раздумий.

— Милорд, а как вы оказались с леди Моргаузой, когда Медро притащил меня к ней? Вы нашли мое сообщение?

Он хотя и с трудом, но отвлекся от своих размышлений.

— Твое сообщение? Ах да, меч и брошь. Они здесь, со мной. — Он порылся под плащом и достал памятную заколку. Она так и была погнута. Я же сам ее и согнул. Я взял протянутую вещь и тут же скрепил свой плащ. Так намного удобнее, чем связывать концы.

— Значит, вы все поняли? А что тем временем происходило в Деганнви?

Он погладил коня по шее и задумался, прежде чем начать.

— Я забеспокоился тем вечером, когда ты исчез, — сказал он наконец. — Деганнви — плохое место, всякое могло случиться. Я спросил Руауна, не видал ли он тебя, и заметил, что он встревожен. Он пожаловался на то, что ты был непочтителен с ним и ему пришлось тебя ударить, и высказал предположение, что ты просто испугался и сбежал. И настаивал, что тебя нужно примерно наказать. — Лорд Гавейн грустно улыбнулся. — Ах, Руаун. Он хороший человек, храбрый, благородный и щедрый, но он слишком много перенял от своего клана. Он — настоящий воин, а это, видишь ли, иногда заставляет человека видеть все в несколько искаженном свете. Воины Мэлгуна рассказали, что Руаун сшиб тебя с ног в ссоре, а после этого никто тебя не видел. Я ни на минуту не поверил, что ты сбежал. Руауну я уже не доверял. Медро лгал ему, и я больше не мог полагаться на чувства и мысли Руауна. Медро лгал и тебе, но тебе я доверял больше. — Рыцарь заметил мой недоуменный взгляд и добавил: — Ну, ты же не будешь строить козни и верить всяким россказням, не соответствующим действительности. И маски ты не носишь. Видишь ли, когда тебя посылают к другому королю, волей-неволей приходится надевать какую-нибудь маску. И доверия нет ни к кому, даже к своему товарищу. Так что я не доверял Руауну. Ранним утром я выехал из крепости, надеясь, что ты сумел оставить мне сообщение. Так оно и оказалось. Я нашел меч и брошь. И сразу понял, что ты хотел сказать. Вот только над боярышником задумался. Сидел на дереве и гадал, что ты имел в виду. А потом я вспомнил боярышник в Баддоне, боевой клич и то, как удалось разрушить щиты саксов. Вот тогда я и догадался, что ты хотел обратить мое внимание на Руауна. — Рыцарь вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул. Он продолжал: — Это меня сильно огорчило. Я знаю Руауна много лет, и он всегда нравился мне, по крайней мере, с тех пор, как я вошел в Братство. Я никак не мог предположить, что Медро настолько заморочит ему голову, что он возьмется помогать ему. А ведь они собирались убить или околдовывать тебя...

— Да ничего такого он не сделал. Я просто хотел, чтобы вы его опасались.

— Это ты мне сейчас говоришь. А тогда я решил, что он сам хочет разобраться с Медро и моей матерью. Я бросил боярышник, взял меч и заколку, и отправился обратно в Деганнви.

Сначала я пошел к Руауну; он был дома, сидел на постели и точил копье. Поздоровался он весело, но немного натянуто. Я прикрыл дверь и стал смотреть на него, пока он не занервничал и не спросил, в чем дело. Я показал ему меч и брошь и рассказал, как я их нашел. Он повертел меч в руках, глядя на брошь. Я сказал: «К мечу была привязана веточка боярышника, и я понял, что надо спросить тебя. Ты ничего не хочешь мне рассказать?» Он быстро ответил, что ничего не знает и спросил, где Медро. «Понятия не имею, — ответил я, — и честно говоря, знать не хочу. Меня больше заботит вопрос о том, где Рис». И вот тут-то он себя и выдал. Начал обвинять меня, что я не забочусь о собственном брате и о своем клане. В ответ я сказал, что мой собственный брат выстроил заговор против меня и привлек к заговору его, Руауна. Тем самым он, Руаун, предал и меня, и своего Императора. Наверное, не стоило говорить с ним так резко. Ладно, извинюсь потом. Но я тогда был очень зол. Он тоже рассердился, но больше испугался и даже попробовал оправдаться. Он сказал, что я сошел с ума.

— Ну да, как раз этот вариант и предлагал Медро, — Я не успел рассказать милорду подробностей нашей ссоры.

— Руаун начал убеждать меня в том, что, по словам Медро, я все выдумал насчет Тьмы, и это, дескать, продолжение моего боевого безумия. Он очень убежденно излагал мне эту версию. А когда увидел, что на меня его рассказы не действуют, просто отказался со мной разговаривать. Я спросил его, что он думает насчет боярышника. А он объявил все это сплошным вздором. Кто угодно мог украсть брошь и подбросить ее. Вряд ли он сам этому верил, но тут была затронута его честь. Ведь я обвинил его в предательстве. Наконец я сказал ему, что поищу Медро. Он рассердился по-настоящему и начал набиваться мне в провожатые.

Медро не возвращался. Думаю, мать лечила ему голову, а к ночи вернулась в крепость. Медро возвращался один. Я перехватил его возле конюшни. «Мне показалось, что это твой меч, — сказал я ему и протянул оружие. Он уставился на него, не понимая, потом забеспокоился. Однако совладал с собой, и со всей своей очаровательностью небрежно сказал, что потерял его вчера вечером. Искал, искал, да не нашел. Потом он подумал и спросил, где мне удалось найти меч. И еще спросил, не было ли там тебя. Он на ходу пытался сочинить правдоподобную историю. И тут же начал мне ее излагать. Дескать, ты хотел уйти из крепости, поссорился со стражниками, и они погнались за тобой. А он, Медро, хотел их остановить, но они подрались и его стукнули по голове. Так что он понятия не имеет, что с тобой случилось после этого. А меч… может, кто из стражников обронил его?

Руаун слушал и кивал головой. Он сразу поверил, что так оно все и было. Тогда я спросил, кто из людей Мэлгуна стоял на воротах. Он без колебаний назвал имена, но в глаза мне не смотрел. Я понимал, что это ложь, но я также понимал, что он вполне может заставить людей Мэлгуна подтвердить его слова. Я отдал ему меч, сказал, что не верю ни единому слову и оставил их с Руауном вдвоем. С этого момента оставаться в Деганнви для меня стало опасно. Надо было уходить. Проблема была только в том, как не обидеть своим уходом Мэлгуна. А ночью из Камланна прискакал Агравейн…

Я не смог скрыть удивленный возглас. Милорд устало кивнул.

— Да, он стал просить Артура отпустить его, как только узнал, что в Деганнви прибыли отец с матерью. Он хотел повидать отца. Артур согласился не сразу. Он же понимал, надави отец на Агравейна, и тому придется принимать нелегкий выбор между интересами клана и верностью Императору. Но, в конце концов, милорд уступил, и Агравейн отправился в Деганнви со всей возможной скоростью. Вот он и прибыл заполночь.

В тот вечер в пиршественном зале было шумно. Люди Мэлгуна нарывались на ссору с людьми отца, и никакого меда не хватило бы, чтобы их успокоить. И тут врывается Агравейн! Ну, это все равно, что молния в ночи сверкнула. Агравейна всегда любили в отряде Лота, так что встретили шумно. Он ни на кого не обращал внимания, бросился к отцу, и они обнялись, как старые друзья после битвы, когда каждый считал другого павшим, а оказалось, что оба живы. Лот и Агравейн всегда были близки: их воля казалась единой, их радовало одно и то же. Когда Артур потребовал, чтобы Агравейн стал заложником, для Лота это стало тяжким испытанием. — Лорд Гавейн помолчал, словно собираясь с мыслями, а потом продолжил: — Отец всегда хотел, чтобы Агравейн стал королем Островов после него, и королевский клан и отряд благоволили брату. Он стал таким воином, каким и должен был стать. Закончив обниматься с отцом, он нашел меня глазами, а потом с восторгом приветствовал знакомых воинов из отряда. Отец оживился, усадил его рядом с собой и приказал позвать арфиста. Я смотрел на него и радовался. На некоторое время он стал прежним королем Лотом, словно скинул десяток лет. Но первый его вопрос Агравейну был о Верховном Короле. Они заговорили о битвах, потом перешли на охоту. Много смеялись. Но Медро уехал почти сразу после прибытия Агравейна. Он поклонился Лоту и сказал, что у него болит голова и ему надо прилечь. Мне это не понравилось. Понятно, что он бросился докладывать матери о приезде Агравейна. Но, может, у него и правда болела голова. А мне не хотелось покидать пиршественный зал.

Отец и Агравейн ушли рано. Им хотелось поговорить спокойно. Они очень радовались встрече, и я с удовольствием смотрел на них. У меня-то никогда не получалось порадовать отца военными успехами, не то, что у Агравейна. Но я все равно улыбался, глядя им вслед. Это был последний раз, когда я видел отца живым.

Слова хозяина меня поразили. Я и представить не мог, что с ним случилось такое горе. А милорд смотрел на дорогу, постукивая пальцами сильной руки по колену.

— Милорд… — беспомощно произнес я.

— Нет, Рис, так лучше. — Он покачал головой. — Бог рассудил верно. Лот больше не мог выносить ту жизнь, которую устроила ему мать. Он был гордым, сильным человеком и знал, что лучше умереть сейчас, чем через годы; лучше умереть сейчас… Я не оправдал его надежд. Зато он увиделся с Агравейном.

А я сидел в седле и думал, что разницы нет: один сын, или другой. Смерть отца — это огромная потеря, просто крушение мира. Наверное, мы с милордом по-разному воспринимали такое горе, но будь это мой отец, я бы, наверное, чувствовал нечто похожее. Я думал, что милорд замолчит, но он продолжил.

— Когда это случилось, с ним был Агравейн. Он сказал, что Лот замолчал на полуслове, поднес руки к голове и упал. Агравейн попытался помочь ему, затем побежал обратно в пиршественный зал, позвал меня, но и я ничего не мог поделать. В комнате нечем было дышать, она вся пропиталась Тьмой настолько, что ничего кроме смерти здесь и не могло приключиться. Тьма леденила сердце. Отец почти сразу окоченел; лицо посерело, кожа выцвела. Я знал, почему он так быстро умер.

— Королева? — с замиранием спросил я. Он, не глядя на меня, кивнул. Его лицо ничего не выражало.

— Но почему?

— Я думаю, она боялась, что приезд Агравейна помешает ее связи с Мэлгуном. А потом, Мордред сильно проигрывал Агравейну по части популярности в отряде. А еще он должен был унаследовать корону на Оркадах. Причин может быть несколько, но в том, что это ее рук дело, я уверен так же, как в том, что солнце садится на западе. Мне бы подумать об этом раньше, когда Мордред ушел. И вот теперь отец был мертв. Мы положили его на носилки, чтобы оплакать, и большую часть ночи служили панихиду, как у нас принято, при свете факелов. Агравейн был в ярости: он ругался, не останавливаясь… В чем дело? — неожиданно спросил милорд, глядя на меня.

— Ничего, милорд, просто один сон вспомнил, — смутившись, ответил я. — Продолжайте, пожалуйста.

Он всмотрелся в мое лицо.

— Да, я помню, твоему отцу снились сны… Видимо, ты перенял это от него. Ну что же, буду признателен, если ты мне расскажешь, о чем был сон.

— Когда умер ваш отец, мне снилась королева. Она творила заклинания. Потом я видел похоронную процессию. Несли тело на носилках. Впереди шел Агравейн. Он плакал. Я решил тогда, что на носилках лежите вы… И очень обрадовался, когда понял, что ошибался. Но, прошу вас, продолжайте.

Он кивнул. Он совсем не волновался. Не то, что я.

— Агравейн дал клятву, что если он найдет виновного в смерти короля Лота, этот виновный умрет от его меча. Он без конца повторял, что король Лот — величайший король в Ирландии, во всей Британии и на всех островах.

— А как же король Артур? — удивился я.

— Артур не король; он — Верховный Король, — ответил милорд с легкой улыбкой, мелькнувшей на губах. — В ту ночь мы не спали. На рассвете Агравейн отвел меня в сторону. Как раз вчера утром. Мне казалось, что наступающий день сделан из прекрасного, но очень хрупкого стекла, что он может разбиться в любой момент. По глазам Агравейна я видел: он не ждет сегодня восхода, а если он и случится, то земля, наверное, разверзнется и поглотит его. «Это сделала мама, — сказал он. А когда я покачал головой, так и вскинулся. — Нечего мотать головой! И ты, и я знаем, чья рука свела отца в могилу. Это она убила его, она, и наш сводный братец, ублюдок паршивый!».

Я поразился.

— Выходит, Агравейн знал, что отцом Мордреда был не король Лот?

— Конечно, знал. — Лорд Гавейн с удивлением посмотрел на меня. — Да об этом все знали.

— Я не знал. — Его ответ совсем сбил меня с толку. — Откуда мне было знать?

— Это же просто. Медро родился в Британии. Мой отец в то время сражался на севере, а мать осталась при дворе своего отца, Пендрагона Утера. Отца не было с мая по декабрь, а в июне следующего года родился Медро. А кроме того… — Он вдруг замолчал.

— Но тогда вы знаете, кто на самом деле его отец? — Милорд не ответил. А мне стало жутко любопытно. — Так знаете?

— Да, знаю. Но тебе не скажу. Вовсе не потому, Рис, что не доверяю тебе. Но раскрывать этот секрет не имею права.

— Но отец-то Мордреда знает, что у него есть сын?

— Да, знает. Но что он может поделать? У матери всегда имелись планы в отношении Медро. Знает ли Медро, чей он сын, не ведаю. Лучше бы ему не знать.

Некоторое время мы ехали молча. Я попытался осознать тот факт, что все всегда знали о том, что Медро — ублюдок, а потом почему-то подумал об Императоре Артуре, его прямых светлых волосах и широко расставленных серых глазах. Да нет, ерунда! Ведь Артур — сводный брат Моргаузы! Невозможно.

— Слова Агравейна звучали дико, — продолжил лорд Гавейн. — Впору было опасаться за него. Мать его никогда не любила. Но он же не станет открыто бросать ей вызов. И в отряде это понимали. С отрядом вообще непонятно. Могу поклясться, Медро держит отряд в подчинении, командует, как хочет, но случись что, все без колебаний примут сторону Агравейна. Но мать не допустит. Ее в отряде точно не любят, но боятся. Они знают, сколько ее врагов сошли в могилу. Ее они не посмеют осушаться. Но для них она как была иностранкой и ведьмой, так и осталась. А Медро, на их взгляд, слишком уж близок к ней. С Агравейном многие воины сражались бок о бок годами. Они и хотели бы присягнуть ему, но если Моргауза будет против, они не осмелятся.

— Мэлгун Гвинедский тоже пришел посмотреть на труп отца, даже приказал оплакивать его в Деганнви, хотя любому было видно, что он доволен. Наверное, рассчитывал, что и отряд, и имущество отца перейдут к нему. Агравейн хотел убить его на месте. Хорошо, что Мэлгун не знает ирландского, иначе драки бы не избежать. Мне пришлось успокаивать Агравейна. Я пробыл с ним несколько часов. В конце концов, я пообещал, что пойду и поговорю с матерью, а с него взял слово, что он не станет ничего предпринимать до моего возвращения.

Я собирался повидаться с ней с тех пор, как впервые понял, что Медро и Руаун не скажут мне, что с тобой случилось, но я хотел застать ее где-нибудь на виду у всех. А теперь мне, наоборот, хотелось переговорить с ней с глазу на глаз. Медро исчез — полагаю, за тобой отправился. И что мне было делать?

Ближе к середине дня меня разыскал Руаун. К Агравейну идти не хотелось, и я решил поговорить с ним. Руаун довольно странно на меня посмотрел и начал разговор как-то непонятно. «Ты же беспокоишься о своих близких?» Я ответил, что забочусь обо всех по мере сил, но беда в том, что некоторые из «моих близких» — мне враги. Например, Медро ненавидит меня с тех пор, как я покинул острова, а нашего лорда, короля Артура — еще дольше. «И с какой стати ты стал считать его своим приятелем?» — спросил я. Он начал оправдываться. Дескать, Медро ему не враг. А сейчас он уехал из Деганнви как раз из-за смерти отца. Но прислал сообщение, что нашел моего слугу. Я тут же спросил: где? «Он в пастушьей хижине, в горах, и он ранен. Медро просит тебя прийти. Я покажу дорогу сегодня, ближе к вечеру».

И я согласился. Почти. Я устал, и после смерти отца мне захотелось посмотреть на Медро. Он ведь не врал, когда говорил тебе, что в детстве мы были близки. Наверное, поэтому он так сильно меня и ненавидит теперь. Он же искренне считает, что это я его предал. Вот и Руаун просит меня пойти с ним. Я все равно хотел повидаться с матерью, так неужто я испугаюсь одного Медро? Я уже собирался согласиться, но спохватился. Руаун молчал как-то подозрительно долго. И тут я вспомнил твое сообщение. Я взглянул на него. Такое впечатление, что сквозь знакомые черты проступило что-то иное. Знаешь, так бывает: смотришь на чистую воду, и вдруг сквозь нее проступает тинистое дно. Поэтому я просто кивнул и сказал: «Вечером поговорим». Руаун холодно посмотрел на меня и ушел, не сказав больше ни слова, а я вернулся к Агравейну. Ты же убеждал меня, что Руаун не виноват, что он не сам по себе, и я все еще сомневался, насколько он попал под влияние Медро. Накануне мы не очень хорошо поговорили, но я надеялся, что он зла не помнит. Он, в общем-то, не злопамятный человек.

— Он не хотел предавать вас, — вступился я за Руауна. — Он ведь знает вас давно, вы вместе сражались, а с Медро он познакомился только здесь, совсем недавно. Красноречие может ввести в заблуждение кого угодно. Но это еще не повод, чтобы обвинять в безумии старого друга.

Лорд Гавейн только головой покачал.

— Руаун — хороший человек… Во всяком случае, когда он ушел, я поразмыслил и решил, что хочу посмотреть своими глазами на то, что они там задумали. Ты же знаешь, я здесь все кругом изъездил, и все пастушьи хижины знаю. Они же мне сказали, что ты ушел из крепости, стало быть, ушел на север, к главной дороге. А там есть только одна хижина. Я подумал еще немного, рассказал Агравейну о своих планах и отправился в путь. Я угадал. Возле пастушьей хижины я увидел лошадь матери. Ну, остальное ты знаешь. А вот мой сводный братец… — Он внезапно остановил Цинкаледа и положил руку мне на плечо. Долго смотрел в глаза, а потом тихо произнес: — Я в большом долгу перед тобой, Рис. Тьма моей матери преследовала меня всю жизнь, а теперь я свободен. Но если бы ты не остановил меня, когда я хотел ее убить, Тьма взяла бы верх надо мной. Только за это я благодарен тебе на всю жизнь. Но это не все. Ты ввязался в борьбу, до которой тебе не было дела. И ты боролся, терпел, сохранил веру даже тогда…

— Милорд! Ради всего святого, хватит меня нахваливать. Вы-то спасали меня больше, чем я вас. И разве борьба Света и Тьмы — не моя борьба? Никто же не говорил, что в этой борьбе могут участвовать только рыцари. Богу могут служить все! Я сделал не больше, чем должен был. — Я смутился и принялся рассматривать пятно на коже седла. Будь я слугой Ронана, давно бы его отчистил.

Лорд Гавейн дружеским жестом сжал мне плечо, улыбнулся и тронул Цинкаледа. Конь милорда сразу пошел галопом. Я пнул своего норовистого коня и поскакал вослед.

— Далеко ли до Святой Елены? — спросил милорд, оглянувшись. — Конь Ронана неплох, но на долгий путь его не хватит.

Мы достигли аббатства Святой Елены вскоре после полудня. Я чуть не пропустил поворот, но вовремя вспомнил высокий ясень, и мы поехали по тропе, пробитой отцом Гиллом и его кобылой.

Нам пришлось довольно долго стучать в высокие ворота, прежде чем открылось маленькое окошко. Нас изучала кареглазая женщина с тонкими чертами лица.

— У нас нет места для путешественников, — закончив осмотр, сказала женщина.

— Мы не ищем гостеприимства, — сказал я. — Моя спутница Эйвлин больна, она здесь, в аббатстве. Я и сам был вашим гостем до вчерашнего дня.

— Святая Мария! Это же тебя вчера увезли эти ужасные воины! Как ты здесь оказался опять?

— Мой господин выручил меня. А еще он может помочь вылечить мою спутницу. Попроси подойти сестру Телери.

Окошечко закрылось. Мы так и стояли у ворот: лорд Гавейн сидел в седле, слегка наклонившись вперед и сложив руки на коленях. Окошко распахнулось. На нас смотрела сестра Телери.

— О, Рис! Это ты?

— Я. Как видишь, вернулся в целости и сохранности. И со мной мой господин.

Сестра Телери впервые отвлеклась от меня и внимательно осмотрела рыцаря. Лорд Гавейн спрыгнул с лошади, подошел и коротко поклонился. Ворота открылись.

— Заходи. — Сестра Телери смотрела на господина, но говорила по-прежнему только со мной. — Твоей Эйвлин не лучше, думаю, это интересует тебя прежде всего. Ох, парень, как же я рада, что тебе удалось вырваться от этих диких ирландских демонов. Ты действительно думаешь, что твой господин сможет помочь девушке?

Я пожал плечами. Лорд Гавейн, вошедший в ворота, огляделся и ответил вместо меня.

— Я постараюсь. Хотя уверенности нет. — Хозяин помолчал, все еще озираясь по сторонам, а потом сам спросил: — Рис сказал, что леди Элидан, дочь короля Кау, находится среди ваших сестер. Это верно?

— Да, — коротко ответила сестра Телери. — Так что, посмотрите нашу больную?

— Конечно. Где я могу оставить коня?

Цинкаледа и мою лошадь устроили в конюшне, и мы последовали за сестрой Телери в постройку с низкой крышей. На дворе уже собралось несколько монахинь. Они во все глаза рассматривали лорда Гавейна. Его красный плащ и боевой наряд просто не могли не привлечь их внимание. Господин вежливо кивнул в их сторону и отвернулся. Наверное, он привык к любопытным взглядам.

Эйвлин лежала на постели в одной из келий. Очень бледная, я бы даже сказал — безжизненная. Ее пышные волосы рассыпались по соломенному матрасу. На солнце они еще больше напоминали спелую пшеницу. Я резко замер на пороге и хозяин натолкнулся на меня. А я стоял и смотрел только на Эйвлин.

Стоявшая возле постели сестра Телери нетерпеливо обернулась.

— Хватит уже глазеть на нее, — прикрикнула она. — Входи. Пропусти господина. Он же должен осмотреть ее.

Я вздрогнул и отошел в сторонку. Лорд Гавейн подошел к постели. Он опустился на одно колено, взял безвольную руку Эйвлин, послушал пульс, а потом положил руку тыльной стороной ладони на лоб девушки. Некоторое время сидел без движения, уйдя в себя, потом встал и нахмурился.

— Лихорадки нет, — сказал он сестре Телери.

— Да? — язвительно спросила она, — а то я сразу не заметила! — Она уперла руки в бока. — У нее вообще нет никаких признаков болезни. Но чтобы мы не делали, просыпаться она не хочет. Не шевелится даже. Рис говорит, что крестил ее, так что и с этой стороны все должно быть в порядке. Только все без толку.

— Вы не пробовали давать ей горячий мед с мятой? — спросил лорд Гавейн.

Сестра Телери с уважением посмотрела на него.

— Пробовали. Я знаю, это прекрасное средство привести человека в чувство. Но ничего не вышло. Она не может глотать. Даже не шелохнулась.

— Сердце бьется совсем слабо.

— Она вообще слабеет. Похоже, вы разбираетесь в лекарском деле.

— Немного разбираюсь, — кивнул господин. — Приходилось ухаживать за ранеными. — Лорд Гавейн встал, внимательно разглядывая неподвижную Эйвлин. — Я помогал Грифидду ап Кинану после сражений. Да и сам я бывал ранен.

— Вот как! — теперь в голосе сестры Телери определенно звучало уважение. — Грифидд — известный целитель. Я много о нем слышала.

— Да, он очень опытен, — рассеянно ответил лорд Гавейн, осторожно убирая прядь волос со лба Эйвлин. Теперь он взялся за меч. Судя по лицу, он предельно сосредоточился на том, что собирался сделать.

Сестра Телери шагнула вперед и тоже опустилась на колени, поправляя темное платье.

— Ваш слуга Рис ап Сион считает, что сон — результат проклятия. Я почти ничего не знаю о проклятиях, не считаю их причинами болезней, но здесь, видно, особый случай. Не могу понять, почему она не приходит в себя.

— Так и есть. Это — проклятие. Первый удар прошел, теперь она просто спит. Но Тьма поразила ее очень глубоко, и хотя сила проклятия расточилась, жизнь ушла от нее очень далеко. И все-таки я попробую… — Он закусил нижнюю губу и неторопливо извлек меч из ножен.

Сестра Телери напряглась. Не знаю, чего она ждала, но, судя по ее позе, она готова была перехватить руку рыцаря с мечом. Лорд Гавейн виновато улыбнулся.

— Я хочу попробовать кое-что сделать. Не знаю, поможет ли. Мой меч — не обычное оружие, ты не беспокойся. — Сестра Телери расслабилась, но смотрела на милорда все еще с подозрением.

Лорд Гавейн приложил лезвие меча ко лбу Эйвлин. Она не шелохнулась. Тогда он дотронулся до ее лба рукоятью. Я подошел ближе, чтобы видеть бледное лицо девушки под холодной сталью. Лорд Гавейн склонил голову.

Медленно-медленно меч начал наливаться светом. Сестра Телери громко вздохнула. Но я смотрел только на Эйвлин. Колеблющийся неровный свет пробежал по клинку, вычертил извилистую линию в центре и собрался в пучок на рукояти, прибретая темно-розовый оттенок.

Лорд Гавейн сосредоточился еще сильнее, хотя он и без того весь ушел в происходящее. «Господи, помилуй!», — произнес он на латыни, а потом перешел на ирландский и сказал что-то, чего я не понял. Господин словно стал выше ростом, расправил плечи, и по мечу растеклось ровное белое свечение. «Господи! Молим Тебя, разгони Тьму во имя Твое!»

«Аминь», — отозвалась удивленная сестра Телери.

Я затаил дыхание. Эйвлин глубоко вздохнула. Я тоже опустился на колени и взял ее за руку. Пальцы девушки остались холодны, но так бывает в холодную сухую погоду. Лорд Гавейн взялся за меч двумя руками, по его лицу и бороде струился пот. Он запрокинул вверх невидящее лицо и начал нараспев что-то говорить по-ирландски. Грудь Эйвлин начала вздыматься, мне показалось, что щеки у нее чуть-чуть порозовели.

— Эйвлин! — позвал я.

Девушка открыла глаза, увидела перед собой меч, и две коленопреклоненные фигуры. А потом увидела меня.

— Рис! — она оттолкнула меч и попыталась сесть. Полыхнула еще одна вспышка. Лорд Гавейн уронил голову на грудь. Меч он по-прежнему держал обеими руками, но видно было, что это удается ему с трудом.

— Рис, — повторила Эйвлин и сползла с постели. — Что происходит? Где наш пони?

— Эйвлин, — только и мог прошептать я.

— Ну что «Эйвлин»? — с легким даже раздражением повторила она. — Что случилось? Где мы? Мне что, кошмар приснился? А потом вдруг стало так хорошо… А ты меня разбудил! Да, как твоя голова?

Сестра Телери звонко рассмеялась, и Эйвлин впервые посмотрела на нее, а затем перевела взгляд на милорда. Глаза ее расширились, стали очень синими, и она снова беспомощно посмотрела на меня.

— Значит, это не кошмар был? — потрясенно спросила она. Ее затрясло. Пришлось обнять ее покрепче. — О, Рис, моя госпожа прислала… но я жива! Мы живы, а его нет! Ты сотворил это христианское колдовство?

— Да, я крестил тебя. Помнишь?

Сестра Телери недоверчиво посмотрела на меня.

— Этот человек и правда окрестил тебя. Только чуть не утопил при этом! Я бы сказала: перестарался. Ты спала. Все два дня. А потом вот этот господин тебя разбудил.

Эйвлин посмотрела на милорда и покраснела.

— Благодарю вас, господин Гвальхмаи ап Лот, — пролепетала она.

Лорд Гавейн встал, медленно вкладывая меч в ножны.

— Что бы я ни сделал для тебя, это все равно мало по сравнению с твоими подвигами. Ты спасла и Риса, и меня, рискуя жизнью. Ты пошла против своей хозяйки, моей матери королевы.

— Я его для себя спасала, а не для вас, — смущенно проговорила она.

— Знаю я, — усмехнулся милорд. — Он даже поведал мне о своих планах жениться на тебе.

Эйвлин порывисто повернулась ко мне, и теперь покраснел уже я.

— Рис, в самом деле? Что-то я не припомню, чтобы ты спрашивал меня, согласна ли я за тебя выйти. Что это ты надумал, Рис ап Сион?

— Я ... ну, так вышло. Я говорил с милордом, и оно у меня вырвалось…

— «Вырвалось»! — передразнила она. — Ты же на мне собрался жениться, а не на своем господине! Спросил бы меня сначала.

— А ты… не согласна?

— Я что, сказала, что не согласна? — Она гордо скрестила руки на груди. — Просто надо же подумать немножко, когда на тебе собираются жениться!

— Ну, прости меня. Подумай, конечно. А это долго? — Я не рискнул спросить ее прямо, согласна ли она. Надо было как-то успокоить ее.

Она посмотрела на меня с некоторым даже испугом.

— Нет, совсем недолго! — Потом она порывисто обняла меня и сказала: — Ой, Рис, Рис mo chroidh ban, я жива! [Эйвлин говорит по-ирландски: «сердце моё»] — и заплакала.

Я гладил ее по волосам, стараясь не глядеть на сестру Телери и господина.

Сестра Телери покашляла.

— Девушке нужно поесть что-нибудь.

Эйвлин даже не шевельнулась. А уж как мне не хотелось, чтобы она шевелилась! Сестра Телери вздохнула.

— Ладно. Пойду, поищу Элидан. А потом мы что-нибудь принесем.

— Элидан? — вскинулся лорд Гавейн. Даже не глядя на него, я чувствовал, как загорелись его глаза.

— Да здесь ваша леди, здесь, — грустно улыбнулась сестра Телери, — можете с ней поговорить. Только вот не думаю, что разговор у вас затянется…

— Сколько бы наш разговор не продолжался, мне этого хватит, — твердо сказал милорд.

Легкие шаги сестры Телери прозвучали у двери и удалились по коридору. Я взглянул одним глазом через плечо Эйвлин. Лорд Гавейн подошел к двери и выглянул наружу, а я снова занялся Эйвлин. Она перестала плакать и теперь требовала от меня полного отчета: где мы, как сюда попали и что вообще происходит. Я как раз дошел в своем рассказе до появления в аббатстве Медро, но тут вернулась с едой сестра Телери, а позади нее как-то обреченно шла леди Элидан.

Еду поставили возле постели. Никто ей особенно не заинтересовался. Леди Элидан стояла спокойная, гордо выпрямив спину, и смотрела на лорда Гавейна.

Он сделал шаг вперед, опустился на колено и воскликнул:

— Моя леди!

Она коротко кивнула:

— Лорд Гавейн. — Помолчала несколько мгновений. — Я рада, что вам удалось вернуть эту девушку к жизни.

— Да, наверное, в этом есть повод для радости. Но, миледи, я искал вас по всей Британии. Позвольте мне сказать то, что я давно ношу в душе.

В лице леди Элидан ничто не дрогнуло.

— Ваш слуга говорил, что вы будто бы хотели попросить у меня прощения.

— Истинная правда. — Рука господина сжала рукоять меча.

Эйвлин дернула меня за рукав и удивленно раскрыла глаза. Я покачал головой. Сколько бы нас сейчас здесь не было, это двое оставались одни. Это хорошо чувствовали все.

— Леди, — начал лорд Гавейн, когда молчание в комнате стало невыносимым, — я знаю, что обидел вас. Я с небрежением отнесся к вашей бесценной любви и навлек на себя бесчестье в глазах твоего клана и твоего королевства. Я поклялся и нарушил клятву, когда убил твоего брата. Тем самым я нарушил не только свою клятву, но и приказ моего господина. Я глубоко в этом раскаиваюсь. Я сполна осознал, что натворил, и чувство вины мучает меня куда больнее, чем любая рана. Вы этого не знали, и мой долг был сказать вам это. Леди, я был не прав. Я глубоко раскаиваюсь. — Он замолчал.

— Именно это вы и хотели мне сказать?

— Не только. Я хотел сказать, что любил вас тогда, и люблю вас сейчас. Я взываю к вашему благородству и прошу простить мой проступок.

— Благородство здесь ни при чем, — ровным, но немного грубоватым от напряжения голосом сказала леди Элидан. — Не думала, что увижу вас еще когда-нибудь после вашего отъезда из Каэр-Эбраука. Я не верила, что вы сожалеете о своем… проступке. Однако вижу, что сожаление действительно живет в вашем сердце. И все же… — Она отвернулась к стене, как мне показалось, чтобы скрыть слезы. Теперь голос ее звучал глуховато. — Когда я узнала, что вы меня предали, я решила пойти к своему брату Хуэлю и просить его отомстить. Но я поняла, что моя просьба уничтожит его так же, так как жажда мести уничтожила Брана. Я не пошла. Вместо этого я приняла несправедливость, приняла бесчестье и, не помышляя о мести, покинула Каэр-Эбраук. Со временем я стала относиться к своему стыду, как к наказанию за то, что спала с убийцей моего брата. И я смирилась. Думаю. Что и вам надлежит смириться тоже.

— Моя леди… — попытался возразить рыцарь.

— Нет! Молчите! — она порывисто повернулась к нему, и на глазах у нее действительно виднелись слезы. — Однажды я поклялась, что скорее убью себя, чем позволю вам приблизиться ко мне. Я не нарушу клятвы. Я не ваша дама. Я — сестра Элидан из аббатства Святой Елены. А вы — путник, случайно оказавшийся в наших стенах. Не более.

Хозяин так смотрел на нее, что в лице леди Элидан, наконец, что-то дрогнуло. Она закусила губу, словно от боли, резко вскинула руки, как будто хотела закрыть лицо, но взяла себя в руки, и не сделала этого. — Нет, — снова повторила она на этот раз шепотом. — Я вижу вас. Для меня это мучительно. Вы заставляете меня вспоминать то, что я предпочла бы забыть навсегда: любовь, слишком много любви; и предательство, и убийство, и бесчестие. Уходите.

— Все, что вы говорите, так и есть, — тихо ответил лорд Гавейн. — Я уйду, если таково ваше желание. И все же не могу не спросить: неужели в вас нет ни капли милосердия?

— Не могу позволить себе слабость, — она покачала головой. — И не стану тебе верить. Потому что если поверю, то опять потянусь к тебе. Однажды я поверила, меня предали, и больше мне не хочется выглядеть глупой девицей. Всё — ложь. Мир — ложь, его красота — обман. Не верю. Здесь, в этих стенах я смогу сохранить остатки своей чести, и пусть весь мир погибнет! Понимаю, что звучит это ужасно и несправедливо. Но… Я — сестра короля, я — дочь королей, и я должна быть сильной. — Она не смогла подавить рыдания и только махнула рукой. — Уходите! Прошу!

Лорд Гавейн склонил голову.

— Будет так, как ты хочешь. — Он повернулся к двери и тихо сказал через плечо: — Рис, я буду ждать тебя у конюшни. Приходи, как будешь готов. Надеюсь, вы с Эйвлин решите ехать со мной. Вот и поедем. Элидан… — Он протянул руку в сторону леди и бессильно опустил ее. — Желаю тебе счастья. — Рыцарь коротко поклонился и вышел. Тишина в комнате была тяжелее надгробной плиты.

Леди Элидан села на постель, закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала.

— Ну и дура, — деловито подвела итог сестра Телери. Леди Элидан только потрясла головой. — Ты же любишь его! И он любит тебя безумно. Почему бы тебе не простить его?

— Да, люблю, — приглушенно ответила леди Элидан. — Я думала, все в прошлом. Я думала, все умерло. А он… Боже, как можно доверять миру? Что бы сказал мой клан?

— Да плевать на твой клан! — с презрением бросила сестра Телери. — Он-то здесь причем?

Леди Элидан подняла голову. Ее глаза ничего не выражали. — Они были бы правы. В этом мире нельзя жить.

— Конечно! Если не прощать зло, то как жить-то?

— Я должна быть сильной, — леди Элидан говорила само с собой и не слушала сестру Телери. — И я буду сильной… Бог мне поможет. Мирское зло — это и есть правда мира. Не хочу его видеть! Пусть вернется во тьму, откуда пришел!

Ее слова внезапно напомнили мне другой, холодный, нечеловеческий голос, говорящий: «Все должно вернуться к Тьме... Свет — это иллюзия, Тьма истинна и сильна». Воспоминание заставило меня вздрогнуть.

— Леди, — медленно произнес я, — это не очень христианские слова.

Она стояла заплаканная и, кажется, не очень понимала, что ей говорят.

— Уж я как-нибудь без тебя справлюсь, — высокомерно, как и надлежит королевской дочери, выговорила она. — И вообще, оставьте меня в покое! — С этим словами она выскочила из комнаты, хлопнув дверью.

Сестра Телери устало посмотрела на закрытую дверь. Мне показалось, что за эти несколько минут она постарела.

— Вот интересно мне, — пробормотала она, — чего ты на самом деле так боишься, прикрываясь своей честью? Хочешь сделать вид, что ничего этого не было? Так не получится. Однажды оно снова из тебя вырвется… — Она покачала головой и повернулась в Эйвлин, на глазах обретая свою обычную бойкость.

— Давай, питайся! — распорядилась она. — Я принесла тебе овсяных лепешек с медом. Съешь все до крошки! А потом пить будешь. Много. Ты же не пила все это время. — Эйвлин все еще смотрела на закрытую дверь. — Вот тут молоко, — продолжала хлопотать сестра Телери. — А на дверь нечего смотреть. Да и говорить тут не о чем. Сами разберутся.

Эйвлин начала есть. Сначала неохотно. Но очень скоро обнаружила, что голодна, так что лепешки быстро кончились, молоко тоже. Сестра Телери перехватила мой взгляд, которым я смотрел на еду, вздохнула и принесла поесть и мне. «А вот это твоему господину», — сказала она, кладя передо мной сверток. Я поблагодарил ее, хотя сказать, как на самом деле благодарен, так и не сумел. Какие бы сильные чувства не владели человеком, о каких бы высоких материях речь не шла, а есть-то надо. А до обеда далеко. Да и будет ли он?

Эйвлин как раз подчищала с тарелки остатки меда остатком овсяной лепешки, когда я, наконец, решился спросить ее, пойдет ли она с нами или подождет в аббатстве?

— Конечно! — воскликнула она и отряхнула руки. — Прямо сейчас и пойдем.

— Что ты глупости городишь? — возмутилась сестра Телери. — Ты же при смерти была. И часу не прошло, как встала.

— Может, и была, — не моргнув глазом, согласилась Эйвлин. — Так это ж когда? А теперь ваш бог и господин Риса меня полечили. Так что я в порядке. Могу идти.

— Можешь, только как бы тебе в обморок на дороге не упасть, — проворчала сестра Телери.

— Авось не упаду. Я же поела, и не пешком пойду, а на лошади поеду. А раз с проклятием теперь разделались, так что со мной случится? Я давно себя так хорошо не чувствовала. А Рису надо прямо сейчас идти.

— Про «сейчас» я же ничего не сказал! — удивился я.

— А чего тянуть? Хочешь дождаться, когда хозяин за тобой придет? Ты же как теленок при корове, чего тебе здесь сидеть со мной и смотреть, как господин в одиночку уедет?

— Нет, нельзя ему в одиночку. Я за него беспокоюсь, — признался я. — Он — замечательный человек, нельзя его одного оставлять.

Эйвлин некоторое время смотрела на меня, размышляя, а потом энергично кивнула.

— И то верно. Видно же, что человек хороший.

Я закусил губу и встал.

— Эйвлин, подумай, я же ненадолго уеду. Может, лучше тебе все же здесь побыть? А через месяц или около того вернемся к моему клану, на ферму, там и поселимся. Там моя родня, крепость неподалеку, возле Мор Хафрена, и заживем.

Ох как загорелись ее глаза!

— Ух ты! — воскликнула она. — У меня будет свой клан! И никаких проклятий! Знаешь, как надоело везде чужой себя чувствовать! Но подожди, ты же мне так ничего и не рассказал. Как оно все сложилось? Ведь, ты говоришь, два дня прошло? Ну, понятно, что от Медро вы избавились. И миледи победили. Это само по себе великая победа. А куда мы теперь? Впрочем, мне без разницы! Куда ты, туда и я. Даже если придется лошадь украсть, я все равно за тобой поеду. Даже если вас понесет куда-нибудь во вражью страну, все равно с вами пойду! Солнцем и ветром… нет, Христом богом клянусь! Собирайся, идем!

Сестра Телери покачала головой.

— Не стоит вам никуда собираться. Рис, ты что, забыл, что у тебя с головой не все в порядке? Тебе покой нужен, да и ей тоже.

— Нет. А как же мой господин? Если я останусь, что я скажу леди Элидан?

Сестра Телери нахмурилась.

— Ну, так и скажешь.

— Не. Как я с ней говорить буду? Знаешь, я не думаю, что она умно поступила с лордом Гавейном.

— Да ладно тебе! Что ты понимаешь в высоких отношениях? — сестра Телери поджала губы. — Ты бы хоть о ней подумал! — она махнула рукой в сторону Эйвлин.

— А чего обо мне думать? Я с ним иду! От меня так легко не избавишься!

Сестра Телери сложила руки на груди и уставилась на Эйвлин с осуждающим видом. Эйвлин нагло посмотрела в ответ, тоже скрестила руки, и придала лицу точно такое же выражение. Губы сестры Телери дрогнули, еще несколько мгновений она боролась с собой, а потом все-таки рассмеялась. Села на постель рядом с Эйвлин и погладила ее по руке.

— Да, похоже, из всех здесь присутствующих ты — самая здоровая. Черт побери, я в твоем возрасте тоже своевольничала. Потом к сестрам прибилась, вся моя семья так и взвыла. Иногда своеволие не вредит. Ладно, иди. И подумай, насчет того, стоит ли тебе выходить замуж за этого парня. Оба ведь упрямые, как ослы. Вы и Северное море в феврале убедите стать похожим на озеро. Рис, иди и скажи своему лорду, что вы будете готовы, как только я подберу кое-что для Эйвлин в дорогу. — Она насмешливо посмотрела на меня и махнула рукой. — Иди уж!

Ну, я и пошел. Шел и думал: вот как это так? Посмотрел бы я на сестру Телери подобным образом, и что? Да ничего. А Эйвлин посмотрела — и всё, убедила. Надо же: Северное море в феврале!

Лорд Гавейн, как и обещал, ждал у коновязи. Он задумчиво поглаживал Цинкаледа по шее, а конь так же задумчиво пожевывал его волосы. Увидев меня, он хлопнул коня по холке и, прихрамывая, пошел мне навстречу.

— Сейчас поедем, — сказал я. — Сестра Телери собирает Эйвлин в дорогу.

— Господи! Она же чуть не умерла! Ты думаешь, она готова ехать?

— Говорит, что поедет, даже если придется для этого лошадь украсть! Она вроде в порядке. Она же слабая была от голода и от усталости, теперь уже лучше. И вот еще, сестра Телери передала это для вас. — Я протянул пакет.

Он рассеянно посмотрел на меня и даже не сделал движения, чтобы взять сверток.

— Лучше бы вам подождать здесь хотя бы несколько дней. Я вернусь в Деганнви, а ты приедешь потом.

— В Деганнви? — Я удивленно посмотрел на него. — Вы же решили, что это опасно.

— Было бы опасно, если бы я преследовал приятелей Ронана. Никто не будет поднимать шум из-за того, что отряд потерял пару человек. Об этом не беспокойся. У Мэлгуна нет причин желать моей смерти. Агравейн успокоит воинов. А мать… думаю, ей сейчас не до того. Агравейн знает, что меня не будет несколько дней, но не успокоится, пока я не вернусь. К тому же, опасаюсь, как бы он не повздорил с Мэлгуном.

Да, звучало разумно. Действительно, в Деганнви сейчас не опасно. Теоретически…

— Хорошо, едем в Деганнви, — как можно спокойнее сказал я.

Но милорд все еще сомневался.

— Милорд, это недалеко. Эйвлин может ехать со мной. Если твоего старшего брата есть кому поддержать, там нам будет спокойнее, чем здесь. Медро знает про это место. Если он еще жив, может снова выследить нас.

— Вряд ли, — лорд Гавейн покачал головой. — Не о том ему надо думать. Видишь ли, на его глазах рухнул образ его божества. Мать ведь для него божеством была.

— Ну и хорошо. Тогда едем. Эйвлин сейчас будет готова.

Лорд Гавейн устало покачал головой, хотел еще что-то возразить, но потом махнул рукой. Мне хотелось обнять его за плечи, поговорить по душам, как со своим братом или кузеном, помочь ему в словах излить накопившуюся боль. Только не получился бы у нас разговор. Милорд в лучшем случае выслушает меня, а в худшем просто отвернется и отойдет в сторону. Так что я уложил сверток с лепешками, переданный сестрой Телери, в седельную сумку коня Ронана.

Однако сестра Телери и Эйвлин не торопились. У меня возникло ощущение, что сестра Телери собирает Эйвлин в дальнюю дорогу, а Эйвлин все это деловито упаковывает. Может, оно и к лучшему. Мы же недолго пробудем в Деганнви, а в дороге все пригодится. Наконец, они вышли. С ними и в самом деле был большой мешок. Лорд Гавейн не без труда пристроил его на спину норовистому Цинкаледу так, чтобы не мешал выхватывать дротики.

Сестра Телери понаблюдала, как милорд достает и возвращает обратно дротики, щелкнула пальцами и повернулась ко мне.

— У нас до сих пор лежит та острая палка, которую ты притащил с собой. Тебе ее отдать?

Я недоуменно посмотрел на нее.

— Ну, тот дротик, что ты дал нести Гвину?

— Ах, это! Но это же его дротик. Он просто не хотел, чтобы кто-то видел его с оружием, поэтому сказал, что просто помог мне нести. Послушай, а ты не могла бы как-нибудь незаметно вернуть ему его имущество?

Сестра Телери поджала губы, но глаза озорно блеснули, и она кивнула. Я объяснил хозяину, с удивлением слушавшему наш разговор:

— Это мы о Гвине говорим, о том парнишке, который показал мне дорогу сюда. Один из детей, которых аббатство воспитывает из человеколюбия. Его прочат в священники, и естественно, не хотят, чтобы он играл с дротиками.

Лорд Гавейн кивнул и еще раз проверил, надежно ли закреплен мешок Эйвлин. Сестра Телери бросила на меня косой взгляд, но ничего не сказала. Она-то понимала, что я делаю и почему.

Когда все пожитки оказались упакованы, милорд повернулся к сестре Телери и поклонился.

— Сестра Телери, — с некоторой долей торжественности произнес он, — мы все трое многим вам обязаны.

Она фыркнула.

— Это за что же? За то, что вы вылечили эту девицу, а я перевязала голову ее ухажеру? А что еще, по-вашему, надо делать монахине, врачующей больных? Но, сдается мне, вы не это имели в виду.

— И все же я вам очень признателен. — Милорд улыбнулся. — На вашем месте многие записали бы нас во враги. Ну как же! Я заставил переживать вашу помощницу, причинил ей боль. А вы нам помогали. Вот за это я и выражаю вам свою благодарность. Мы у вас в долгу. Отплатить мне особо нечем, но все же… — с этими словами милорд содрал золотые наручи с локтей и протянул ей. — Прошу вас, примите это в знак моей признательности за вашу неоценимую помощь. Ваше согласие будет для меня честью.

Монахиня задрала брови, покрутила головой и стала рассматривать наручи. Сразу становилось понятно, что они тяжелые и очень дорогие. Некоторое время она колебалась, а потом протянула руку и взяла одно украшение.

— Ладно. Отдам в обитель. У аббатства много проблем. А эту оставь себе. Деньги лишними не бывают, а в дороге всякое может приключиться. Идите с миром. Благослови вас Бог! И доброго пути!

Лорд Гавейн надел оставшийся наручник, снова поклонился и сел. Я поблагодарил сестру Телери и поцеловал на прощание — она очень удивилась. Я сел на коня, помог Эйвлин устроиться в седле передо мной. Сестра Телери открыла ворота, и мы покинули стены аббатства Святой Елены.

Однако еще до главной дороги нас ждало очередное прощание. Из кустов выскочил Гвин с деревянным мечом в руках и радостно заорал: «Рис! Не бойся! Я тебя спасу!»

Лорд Гавейн остановил Цинкаледа.

— Это тот самый парень, который был вашим проводником? — спросил он меня.

— Да, милорд, — ответил я, молясь, чтобы Гвин не стал поминать свою маму.

— Тебе удалось бежать? Ты сражался с ними? — засыпал он меня вопросами.

Лорд Гавейн, высокий, я бы сказал, элегантный, сидел на своем великолепном коне, улыбаясь чумазому восторженному мальчишке.

— Небольшое сражение случилось, — сказал он. — Мы с Рисом победили. Думаю, тебя Гвин зовут?

Мальчик жадно осмотрел рыцаря с ног до головы. Его темные глаза распахнулись во всю ширь. Наверное, я понимал, что он сейчас чувствует. Перед ним на дороге стоял герой из песни. Парень низко и довольно неуклюже поклонился.

— Д-да, Великий Лорд. Ты господин Риса? Ты тот самый прославленный воин из Братства?

— Да, Гвин. Ты прав. Я — господин Риса, и зовут меня Гавейн ап Лот. Спасибо тебе за то, что проводил моего слугу в аббатство.

— Да это же пустяки, лорд Гавейн! — Лицо Гвина вспыхнуло, словно факел. — Рис, а почему ты мне не сказал, что служишь такому господину? — Гвин перевел взгляд на Эйвлин. — О! И твоей подруге тоже явно лучше! Это здорово! — Он взялся за мое стремя и улыбнулся мне во весь рот. — Теперь я понял: твой господин тебя спас, а потом поубивал тех злых воинов огненным мечом?

— Ну, так уж прямо и всех? Зачем? Только некоторых.

Он подпрыгнул от радости.

— Эх, хотел бы я там оказаться! Ты же знаешь, я могу метать дротики. Я бы сражался с ними, когда они пришли, только… — Его лицо увяло. Я вспомнил, как леди Элидан упала под ударом меча Медро.

— Может, тебе еще придется подраться, когда станешь постарше, — пытаясь его утешить и отвлечь, сказал я.

— Я бы и тогда с ними дрался… но мне не дали, — обиженно произнес Гвин. — Знаешь, прошлой ночью мне кошмар снился. Я видел, как они издевались над тобой и мамой!

— Ну, это же сон, — я очень хотел отвлечь его от мыслей о матери, но не знал, как.

— Да, сон! — Он улыбнулся. — Я знаешь как орал? Все перебудил. Мама дала мне теплого молока и пела, чтобы я уснул. Она давно так не делала, с самого моего детства.

Лорд Гавейн рассмеялся. Гвин вспомнил о нем и ему стало неловко.

— Я рад, что вы спасли его, лорд Гавейн, — пробормотал мальчишка.

— Знаешь, я тоже радовался, когда он спас меня, — серьезно ответил рыцарь. — Так почему бы и мне не спасти его? — Гвин ошеломленно посмотрел на меня, а милорд наклонился с седла, положив руку на колено. — Кажется, ты потерял свой дротик, когда помогал Рису?

Гвин сокрушенно кивнул.

— Да, хороший был дротик. Мне Хиуэл его дал. Я могу другой сделать, но вот как баланс подобрать…

— Не горюй. Вернешься домой, вдруг он отыщется? А пока… — рыцарь достал один из своих дротиков и протянул Гвину тупым концом вперед. — Вот, держи. У этого баланс отличный!

По-моему, Гвин даже дыхание затаил, когда протянул руку за подарком. Схватил. Крепко прижал к груди.

— Благодарю, лорд Гавейн! — произнес он, пунцовый от смущения, и опять попытался поклониться.

— Береги его, парень, — посоветовал я дрогнувшим голосом. — И тренируйся. Станешь хорошим воином, приезжай в Камланн. Между прочим, Императора Артура тоже считали ублюдком, и он тоже воспитывался в монастыре. Чего в жизни не бывает!

Хозяин посмотрел на меня с некоторым удивлением.

— Насчет тренировки, это Рис верно сказал. Занимайся побольше, — он ободряюще кивнул Гвину. — Однако я слышал, ты собираешься стать священником? Ну что же, это тоже благородное дело.

— Я хочу стать воином! — гордо заявил Гвин, погладив дротик. — Ты и вправду думаешь, что я смогу? — спросил он у меня.

— Да, — твердо ответил я, — если очень захочешь.

Лорд Гавейн подобрал поводья.

— Что ж, удачи тебе! Надеюсь когда-нибудь встретить тебя в Камланне. Еще раз спасибо. — Он тронул коня, и Цинкалед тут же пошел размашистой рысью. Я поспешил за ним. Гвин смотрел на нас с восторгом, сжимая в руках дротик. Отъехав на некоторое расстояние, мы услышали за спиной нечто подобное боевому кличу.

Лорд Гавейн все еще улыбался.

— Храбрый парень. А что, Рис, ты, в самом деле, думаешь, что он когда-нибудь попадет в Камланн?

— Может, и попадет. — Я не смотрел на милорда. — Парень мне нравится. А здесь, в Святой Елене, как бы он не пропал. Обидно будет.

Лорд Гавейн кивнул. Лицо его снова стало серьезным. Наверное, опять вспомнил о леди Элидан. Я с горечью думал: вот ведь судьба! Годами он нес это бремя, и все без толку! А теперь еще и Гвин… В мире столько всего намешано, и всегда что-то идет не так. И все-таки доля милорда лучше, чем то, что выбрала для себя леди Элидан. Конечно, ничего она не забудет. И отгородиться от мира не сможет. Такой гордый дух, как у нее, сродни жестокости. И разве в монастыре ей место? Не сможет она довольствоваться этими стенами.

Глава тринадцатая

И опять мы попали в Деганнви только к вечеру. Уже стемнело. Стражники опять заставили нас ждать у ворот. Эйвлин громко издевалась над воином, посланным к Мэлгуну, и тому пришлось поспешить, только чтобы не выслушивать шуток в свой адрес. Я обнял ее за талию. Стражникам незачем было спрашивать согласия у Мэлгуна, разве что для того, чтобы позлить нас. Эйвлин в моих объятиях сразу замолчала, всем своим видом показывая, что ее все устраивает. Не могу сказать, что она очень устала за время путешествия. Но я все-таки покормил ее тем, чем снабдила нас в дорогу сестра Телери. Разумеется, сначала я, хотя и не без труда, уговорил поесть господина.

Вернулся стражник и с ним еще один воин. Ворота открылись, стражники кивнули нам, и мы въехали в крепость. Пришедший воин тут же взял коня господина под уздцы и о чем-то спросил милорда по-ирландски.

— Что он говорит? — шепнул я Эйвлин на ухо.

— Просто попросил милорда побыстрее отправиться в дом лорда Агравейна. Он как заперся вчера у себя, так с тех пор ни с кем не желает разговаривать.

Милорд продолжал беседовать с воином. Эйвлин переводила.

— Твой господин сказал, что придет немедленно. Но спросил, где моя госпожа и другой его брат. А Бренаинн говорит, что Медро здесь, но тоже заперся у себя с прошлой ночи. А госпожа так и не возвращалась. Бренаинн говорит, что не доверяет Мэлгуну.

Мне не понравилось то, что она сказала. Агравейн мог бы послужить нам защитой, если бы контролировал положение дел. Но, как видно, не очень-то он его контролировал. А еще я очень надеялся, что леди Моргауза сломлена окончательно. А ну как нет? А уж то, что и Медро заперся у себя, и вовсе было плохо. Кто знает, чем он там занят? К этому прилагалось то, что мы были на землях хитрющего Мэлгуна, а здесь все от мала до велика ненавидели короля Артура и его Братство. Может, нам не стоит соваться в крепость, пока мы всего не выясним? Однако хозяин поблагодарил воина и направился на холм с гордо поднятой головой. Я вздохнул и поплелся следом.

Агравейну предоставили одну из пристроек к пиршественному залу. Такое место следовало считать более почетным, чем нашу хижину, хотя и менее удобным. Чтобы добраться до входа, нам пришлось пройти через весь зал. В ту ночь пиров здесь не устраивали, но Мэлгун и еще несколько его воинов сидели за высоким столом и пили. Лорд Гавейн остановился, чтобы поприветствовать короля.

Мэлгун неприятно ощерился.

— Ага! Вернулись, значит. И слуга тоже. М-да, кое-кто потеряет деньги. — Кто-то негромко рассмеялся, и Мэлгун злобно обвел зал глазами. — Ну да, и я тоже, — заявил он. — Тут, видите ли, люди ставили на то, что вы не вернетесь. А позвольте поинтересоваться, где ваша матушка, королева?

— Понятия не имею, — пожал плечами лорд Гавейн. — В последний раз мы виделись вчера. Лучше спросить об этом моего брата Мордреда.

Мэлгун раздвинул губы, обозначая улыбку. Я понял, что он сильно пьян.

— А то бы я сам не догадался! Да вот беда: никто ничего не может спросить у вашего брата, что у одного, что у второго. И у отца тоже. Хотя он-то по другой статье проходит. Ну, просто на редкость неразговорчивая семейка! И как ваши дела, милорд? Надеюсь, в полном порядке? — Мэлгун помотал головой, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. — А вот скажите-ка мне, благородный лорд, вы, в самом деле, колдун?

— Нет, — коротко и резко ответил лорд Гавейн.

— А-а, понимаю. С матушкой поссорились. А похожи-то как! Нет, вам определенно следовало бы стать колдуном. Ладно. Это ваши дела. А я… что я хотел? О! Если свидитесь с матерью, передайте ей, что я жду, а? Что, спешите? Надо поговорить со старшим братцем? А с младшим, значит, не хотите говорить? Воля ваша. Идите. — Король неопределенно качнул головой.

Лорд Гавейн холодно поклонился и зашагал в сторону покоев Агравейна. Дверь сбоку от пиршественного зала оказалась заперта. Милорд постучал, снова постучал. Без результата. Тогда он позвал: «Агравейн?» Тишина. Я пошаркал ногой, собираясь сказать, что мы с Эйвлин пойдем куда-нибудь, поищем ночлег, но вспомнил, что в Деганнви именно нам как раз небезопасно. Жаль. Мне не очень хотелось встречаться с Агравейном, особенно если у него плохое настроение.

Милорд снова позвал. За дверью обозначилось движение, а затем короткий приказ на ирландском языке.

— Пошли вон! — тут же перевела Эйвлин. Но я и сам догадался.

— Агравейн, это я. Что происходит?

— Гвальхмаи? — недоверчиво спросили из-за двери.

— Ну, конечно. А кого ты ждал?

Послышались проклятия, шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял Агравейн. Надо сказать, неприятное зрелище. В кольчуге поверх сильно помятой туники, рыцарь держал в руках обнаженный меч. Светлые волосы и борода спутаны, глаза налиты кровью, темные мешки под ними. Видимо, недавно он прокусил себе нижнюю губу, и кровь все еще сочилась на подбородок. Он как-то странно смотрел на брата, словно не узнавал его.

— Агравейн! — Милорд вошел в комнату и взял брата за руки. — Святые Небеса! Да что тут случилось?

— Я ее убил, — хрипло произнес Агравейн. — Я убил ее, Гвальхмаи. Но она это заслужила. Она... она... Ох, где же ты был?

— Сейчас это неважно, брат. Рис, найди меда. — Милорд провел Агравейна в комнату.

Я еще постоял в дверях и побежал искать мед. Эйвлин посмотрела на рыцарей, подхватила юбки и окликнула меня: «Рис, подожди. Я с тобой». Дальше мы молча пошли вместе.

Саиди ап Сигун не выказал никакой радости, увидев нас на кухне, но, наученный горьким опытом, спорить не стал. Выдал нам мед и даже не особо возражал, когда я попросил его еще хлеба и ветчины. Я подумал, что если Агравейн сидит взаперти с прошлой ночи, он же проголодался, наверное. У меня в голове все еще звучал его безжизненный голос: «Я ее убил». Не трудно было догадаться, кого он имел в виду. И все же… Мрачная Эйвлин несла хлеб. Еще бы! Ее отца прокляли за убийство брата, а тут все оказалось еще хуже.

Когда мы вернулись в покои Агравейна, братья сидели рядышком и тихо разговаривали по-ирландски. Меча поблизости я не заметил. Агравейн забормотал что-то по-британски. Милорд оглянулся на нас и кивнул. Я нашел кубки и налил мед. Свой Агравейн осушил залпом, а милорд к своему даже не притронулся.

Агравейн злобно зыркнул на меня и потянулся к мечу. Милорд взял его за плечи и хорошенько встряхнул.

— Все в порядке. Успокойся. Рис — мой слуга.

Агравейн обхватил голову руками. Я подошел, взял его кубок и снова наполнил. Он опять осушил его залпом и уставился на дно посудины. Мне показалось, что лучше его сейчас не отвлекать от этого относительно мирного занятия. Хозяин подал мне знак, и я опять наполнил кубок. На этот раз Агравейн сделал всего два глотка и с упреком посмотрел на брата.

— Почему тебя так долго не было?

— Были кое-какие дела… Пришлось убить Ронана. Сразу вернуться не удалось. Но, прошу тебя, расскажи все по порядку.

Агравейн сильно вздрогнул.

— Я же сказал: я убил ее!

— Убил нашу мать? — Голос хозяина оставался ясным и спокойным, когда он произнес эти ужасные слова.

— Да. Да. Она… она отца убила! Ты же знаешь! Она — шлюха! Она спала с этой скотиной Мэлгуном. Потому и отца убила.

— Агравейн, успокойся, — рука милорда крепко сжала запястье брата. — Ты же обещал, что ничего не станешь делать, пока я с ней не увижусь!

— Но ты же уехал к ней, а потом пропал!

— Я уехал. Так надо было. И все же ты должен был ждать. Что же ты натворил?

— Взял и убил ее. Она заслужила.

— Ты себя убил! — горько сказал милорд. — Не дергайся! Выпей еще.

— Я тут сидел, ждал, когда ты вернешься. Сначала думал, что убью себя, потом сказал: «Нет, подожди Гвальхмаи». Думаешь, они меня убьют?

— Нет, не думаю. — Лорд Гавейн покачал головой. — Скорее, наоборот. Могут предложить стать королем. Скажут, что мать не из нашего клана, а значит, никого из родичей ты не убивал. Ох, mo brathair, ну и кашу ты заварил!

— Прошу тебя, не говори по-ирландски! Я с ума сойду! — Агравейн отпил из кубка и посмотрел на брата уже спокойнее. — На мне теперь проклятие, да? Говорят, убийство матери — тяжкий грех… Но она же заслужила!

— Подожди. Расскажи по порядку. Как это случилось? И что именно случилось?

Агравейн отшвырнул кубок. Он укатился куда-то в угол.

— Ты отправился ее искать. А я сидел и думал: «Да что же я за трус такой! Брат пошел, а я сижу и даже думать о ней боюсь!» И тогда я понял, что годами боялся ее, боялся даже думать, чтобы возражать ей. И вот она убила моего отца, использовала его, а потом убила! Я оседлал коня и поехал. Увидел твои следы, там, где они ушли с главной дороги. Уже к ночи нашел пастушью хижину. Она там была. И Медро тоже, но он спал. И знаешь, она постарела, сильно постарела, а может, ее магия больше не действовала. Она кричала, умоляла, плакала. И я убил ее. Мордред начал уже просыпаться. Он бы, наверное, мне помешал, так что я… убил ее, выскочил вон и вернулся сюда, тебя ждать. Но она заслужила!..

Лорд Гавейн ничего не сказал, просто обнял брата. Агравейн уронил голову ему на плечо. Еще мгновение, и он разрыдался. Как бы не опасно бродить по Деганнви, нам здесь сейчас не место. Я толкнул Эйвлин, и мы вышли, прикрыв за собой дверь.

Пока я думал, куда нам податься, ноги сами привели меня к хижине, которую Мэлгун нам выделил. Что ж, тоже хорошее место. Я открыл дверь. Руауна не было, а в хижине царил беспорядок. Я прошел к очагу и развел огонь, а Эйвлин присела к столу и резала хлеб. Погода стояла теплая, в огне нужды не было, но с ним как-то спокойнее. Очаг разгорелся. Я сел рядом с Эйвлин, обнял ее, и мы смотрели на пламя. Я старался не думать об Агравейне.

— Что за человек брат твоего хозяина? — спросила Эйвлин.

Я подумал.

— Знаешь, он — настоящий воин, как раз из тех, про которых ты говорила, что ненавидишь их. Жестокий, капризный, вспыльчивый, но при том веселый и щедрый с товарищами. Боец прекрасный, любит пиры, а еще любит напоминать слугам об их месте. Господи, прости меня! Никогда он мне не нравился!

— А теперь он убил мою хозяйку, свою собственную мать. Сколько бы он об этом ни думал, ему не избавиться от ужаса. Ведь это подумать только: мать убить! Это у него теперь рана на всю жизнь.

Я кивнул.

— Милорд прав: Агравейн себя убил. Эйвлин, сердце мое, не хочу об этом думать. Но, знаешь, он такого не заслуживает. Он — благородный, честный, мужественный и преданный тем, кого любит. Ты же знаешь королевский клан на островах. Как думаешь, примут его там или прогонят?

— Не прогонят, точно. Отряд скучал по Агравейну, даже когда леди Моргауза их пугала. Король Лот не раз говорил, что назначил его своим преемником. А леди Моргаузу клан всегда ненавидел, хотя больше боялся. Теперь, когда ее нет, они быстро найдут оправдание своему лорду. Он сможет вернуться домой. Клан его примет. Может, и королем станет.

Хорошо бы, наверное. Только, думалось мне, недолго он королем пробудет. Я же видел его глаза. Дело не в проклятии. Хотя, как я помню, проклятие чуть не убило Эйвлин. Нет, дело в том, что он убил свою мать. Королева Моргауза мертва. Мне вспомнились ее ужасные глаза и мягкий голос. И Тьма, которая, собственно, и была ею, никуда ведь не делась.

Дверь хижины распахнулась. Вошел Руаун. Так. Тут уж не до размышлений. Однако он просто удивленно посмотрел на меня и невесело усмехнулся.

— О, Рис! С тобой все в порядке. Ну, я рад. А ты, по-моему, служанка королевы? Как тебя?.. Эйвлин?

Я встал, стряхивая на пол хлебные крошки. И Эйвлин тоже встала, подозрительно глядя на Руауна.

— Доброго здоровья, сэр Руаун.

Он кивнул.

— И где тебя носило, Рис? Когда ты вернулся? Знаешь, в эти последние несколько дней все так запуталось. Просто кошмар какой-то! Я слышал, Гавейн тоже вернулся? Я пытался поговорить с Медро через дверь, он там засел в покоях королевы… Не отвечает. Но, помнится, он упоминал, что у вас были какие-то проблемы с людьми Мэлгуна...

— Сэр Руаун… -попробовал я перебить его.

— Да, я помню, — он нахмурился. — Я тебя ударил, когда ты заспорил со мной. Но я не виноват… Ситуация так сложилась. — Что-то в его голосе настораживало. Не то хотелось его пожалеть, не то обидеться… Меж тем рыцарь рухнул на постель и жестом пригласил нас садиться. Потом сцепил руки за головой и продолжил: — Да, ты вел себя дерзко. Но это в тебе преданность господину говорила. А я вышел из себя, и позволил себе то, что обычно не позволяю. В общем, мы оба хороши. Давай забудем? Мир? — Он привстал на постели и протянул мне руку. Я подумал немного и крепко пожал ее. Уж не знаю, кто там и как его обманывал, но сейчас он извинялся вполне искренне.

— Я рад, если с вами все в порядке, господин, — я попытался улыбнуться. — Я только не знаю, насколько вы разобрались в этой самой ситуации…

Он перестал улыбаться и как-то отстраненно пожал плечами.

— А ты разобрался? Тогда расскажи, как оно все было. Я тебе честно скажу, как-то неуверенно себя чувствую. Не то я на твердой земле, не то в океане. Медро говорил, что ему пришлось драться с людьми Мэлгуна, они, дескать, мешали вам уйти. Так вы сбежали от них?

— Мы не могли сбежать от них, — я покачал головой, — по той простой причине, что никаких людей Мэлгуна не было. Я, правда, сбежал, только не от людей Мэлгуна, а от Медро и от королевы. Там был еще воин. Лошадей охранял. Тут мне Эйвлин помогла.

Руаун нахмурился и хлопнул себя по колену.

— Значит, ты все еще не веришь Медро?

— Господин, я говорю только правду. Медро — колдун и лжец. Он очаровал вас и почти очаровал меня. Я чуть не поверил в честность его намерений. Но он с королевой замышляли заговор против вашего лорда Императора. А мой хозяин мешал им. Вот они и решили убрать его с дороги. И вас он выбрал именно потому, что милорд вам доверяет.

— Да какой в этом смысл? — устало произнес Руаун. — Да, Медро мне нравится. Да, я и так знаю, что твой господин в бою теряет разум…

— А еще вы и так знали, что леди Моргауза — ведьма.

— Да, люди говорили. Но Медро объяснил мне, что это они из зависти.

— И вы, конечно, поверили Медро? Пожалуйста, вспомните королеву и скажите, слухи это или нет.

Он беспокойно заворочался на постели.

— Да ерунда все это! — вскричал он. — С какой стати мне слушать какого-то беглого слугу?

— С такой, что я правду говорю. Могу поклясться любой клятвой, какую вы назовете.

Он долго смотрел на меня, потом перевел взгляд на Эйвлин. Она кивнула. Тогда Руаун резко встал и подошел к огню. «Он ведь не глупый человек, — подумал я, — просто сейчас в замешательстве».

— Если тебе верить, то получается, что Медро — хитрый, коварный и опасный интриган. — Он поднял какую-то ветку и яростно сунул в огонь. — А я тогда, выходит — полный болван!

Мне бы согласиться, но уж пусть сам решает, кто он там есть.

— Вы не болван, господин. Вы — честный человек, который и других считает честными. Но ведь вы опытный человек, и знаете о всяких судебных уловках, о политике, о том, что делает с человеком стремление к власти. Иногда в подобных вещах не просто разобраться.

— Вот я и говорю — болван! — Ветка, которую он все держал в руках, загорелась, и он достал ее из огня, наблюдая за горящим кончиком. — А если и у той, и у другой стороны есть веские аргументы?

— Вы знаете лорда Гавейна много лет. Думайте о человеке, а не о том, что он говорит.

— Но мне и в самом деле нравится Мордред! Он разговорчивый, не то что Гавейн. Он дорожит своим кланом и своим положением в клане. — Он покачал головой. — По крайней мере, мне он таким показался. Рис, ты ведь тоже можешь ошибаться. Да, я знаю Гавейна. Он щедрый, благородный, обходительный человек, но у нас в Братстве много таких…

— Гвальхмаи убил мать. — Голос пал на нас, как удар меча. Мы обернулись. В дверях стоял Мордред. Никто не слышал, как он вошел.

Если вид Агравейна, когда он сообщал эту трагическую новость, был дик и почти безумен, то Мордред выглядел, пожалуй, даже лучше обычного: спокойный, в прекрасном плаще с пурпурной каймой, меч на расшитой золотом перевязи, лежавшей поверх плаща под точно рассчитанным углом. Только глаза горели холодным огнем.

— И как вам такая новость? — спросил он, ни к кому особо не обращаясь. — Не об этом ли безумии ты говорил, Руаун, — вот так взять и вонзить меч в шею собственной матери, пустить кровь, бывшую источником твоей жизни?

— Господи! Что ты сказал? — спросил Руаун. Слова Мордреда ужаснули его.

А тот насмешливо улыбнулся.

— Я все понятно сказал. — Он убрал руку с дверного косяка и вошел в комнату. — Гвальхмаи и Агравейн убили королеву Оркада, леди Моргаузу, дочь Пендрагона Утера, собственную мать, и мою, кстати, тоже. Убили ее, потому что думали, будто у нее связь с королем Мэлгуном.

— Постойте, господин, — вмешался я, — ведь ее убил Агравейн. При чем тут лорд Гавейн? Руаун потрясенно уставился на меня. Серые глаза Медро тоже уперлись мне в переносицу. Взгляд его казался не менее страшен, чем взгляд королевы Моргаузы, который мне слишком хорошо запомнился. Но после всего произошедшего напугать меня было трудно.

— Агравейн убил ее за то, что она колдовством убила короля Лота.

— Агравейн! Щенок, которого надо было утопить при рождении! — Медро рассмеялся. — Будь мать в порядке, она бы в единый миг стерла его с лица земли. Может, меч держала его рука, но воля, которая его направляла, несомненно принадлежала Гвальхмаи, пусть псы в аду терзают его сердце целую вечность! Это он убил ее.

Руаун в замешательстве потряс головой.

— Рис, — тихо проговорил он, — Рис, это правда?

— Правда в том, что лорд Агравейн убил королеву, — твердо ответил я. — Убил, чтобы отомстить за своего отца. Лорд Гавейн говорил с королевой, после чего ушел. Я ушел с ним. Я видел. Лорд Агравейн явился позже. Между прочим, господин Мордред там тоже был. Милорд не убивал королеву, хотя мог бы легко это сделать. Больше того, он хотел ее убить. Но не стал.

— Да кого вы слушаете? — возмутился Мордред. Он стоял, опершись на стену, и пристально смотрел на меня. — Говорю же вам, он ее убил! И еще нескольких людей из моего отряда, из отряда отца, своих братьев, и ушел. Да, ушел вместе с тобой. И почему я теперь должен что-то тебе тут объяснять? Я пришел спросить тебя, где он.

— Он сейчас разговаривает со своим братом, лордом Агравейном.

— Ага! Оба братца смывают с рук кровь матери и радуются, что избавили землю от великой чародейки. Руаун! — Бледный, с горящими глазами, Медро повернулся к рыцарю. — Не я ли говорил вам, что Гвальхмаи разозлился? Это его боевое безумие! Видите, к чему оно приводит, если его никто не сдерживает? К убийству! И кого? Своих родных, своей матери, моей матери, перед красотой которой замирал весь мир! Королевы, повелевавшей землей и воздухом! А теперь она мертва. О, клянусь солнцем, кровью и мечом, и… уж лучше Агравейн, безмозглый вояка, которого направляла злая воля! Ваш Гавейн сотворил бы с ней куда худшее зло! О-о! Как мне пережить это?! — слова прервались стоном. Мордред замолчал, схватившись за горло. Пожалуй, он не играл. Или это была его лучшая роль.

Во всяком случае, Руауна его речь потрясла. Он вскочил, поддержал пошатнувшегося Мордреда, подвел его к постели.

— Присядь, успокойся, — бормотал он. — Я знаю, каково это: потерять отца и мать в три дня! Но что же поделаешь? Надо дальше жить… Рис, дай ему чего-нибудь выпить.

Я не двинулся с места. Руаун вскинул голову и впился в меня бешеным взглядом. — Ты что, будешь и дальше выгораживать своего хозяина? После всего?

— Я был там, — сказал я. — Милорд не убивал королеву. А вот она хотела его убить! И она без колебаний убила бы и господина Мордреда. Она хотела забрать его силу. Но не помогло.

— Лжешь! — Медро снова вскочил. — Она бы никогда не убила меня! Она сама мне так говорила. Не меня! Она, она ... Зато я убью их всех! И этого Гвальхмаи, и его ненавистного Артура! Особенно Артура…

— Тише, тише, успокойся, — Руана эти выкрики явно сбили с толку. — Артур здесь совершенно ни при чем. Рис, дай же ему выпить! Медро, милорд Артур вам не враг.

Медро посмотрел на него безумными глазами и начал хохотать. Я пошел за медом. Эйвлин пошла со мной.

Саиди ап Сугин на этот раз обрадовался нам еще меньше. Но флягу выдал. Я прихватил пару кружек и отправился назад. Эйвлин я отправил к господину с наказом рассказать обо всем, что она слышала в хижине. Агравейну лучше бы поспать, хотя к этому времени он уже мог напиться в стельку. В любом случае, Медро я не доверял. От него можно было ждать чего угодно.

В хижине к моему возвращению оказалось тихо. Только в очаге едва слышно шипели сырые дрова. Медро, кажется, не нуждался в утешениях. Руаун сидел перед очагом, время от времени пошевеливая дрова своей обожженной веткой. Мордред сидел на постели, выглядел расслабленным, но не сводил глаз с двери и не снимал руку с рукояти меча. Когда я вошел, Руаун бросил ветку в огонь, забрал у меня флягу с медом и налил в обе кружки. Медро даже не взглянул на мед. Руаун отставил кружку и опять подошел к огню.

Лорд Гавейн появился несколько минут спустя. За ним шла Эйвлин. Хозяин остановился в дверях.

Мордред медленно встал, не отпуская меч. Милорд спокойно встретил его взгляд и тоже положил руку на эфес.

— Господин Мордред, вы хотели меня видеть?

— Руаун, я хотел бы поговорить с братом наедине. — Медро смотрел в глаза господину. — Ты не мог бы оставить нас?

— Конечно, конечно. — Руаун сделал несколько суетливых движений, шагнул к двери и остановился. — Я только хотел сказать, что если ты решишь отправиться с нами в Камланн, милорд Артур несомненно окажет тебе гостеприимство. И друзья у тебя там найдутся. Я, в первую очередь. Тебе полезно будет повидать другие края, знаешь, оно помогает забыть прошлое ... Я буду ждать у подножия холма. Если понадобится помощь, крикни.

Мордред кивнул, не глядя на него, и Руаун бочком протиснулся мимо хозяина и выскочил за дверь. Эйвлин вопросительно посмотрела на меня и, когда я кивнул, последовала за ним. Дверь закрылась. Я уходить не собирался. Может, от меня и мало толку, но от подножия холма до хижины сразу не добежишь.

Лорд Гавейн словно услышал мои мысли. Он взглянул на меня и едва заметно кивнул. — Иди, Рис, ты мне сейчас не понадобишься.

Я прислонился спиной к стене возле очага.

— Вот-вот, — с издевкой проговорил Мордред. — Пусть твой пес остается. Будет тебя охранять. Еще не хватало от слуги прятаться! Пусть слушает. — Он набрал в грудь воздуха, и его роскошная перевязь блеснула золотом. — Ну, хочу посмотреть, что ты придумаешь. Какова твоя правда? Ты убил маму.

— Я? — непритворно удивился лорд Гавейн.

— Ты, ты. Да, знаю я, меч держал Агравейн. Но если бы не ты со своим проклятым мечом, она была бы жива. Доволен, что сумел уничтожить самое прекрасное на свете?

— Медро. О каком довольстве ты говоришь? Мне горько. И все же я не убивал ее.

— Что смерть, что поражение — для нее нет разницы! Ты можешь юлить, сколько хочешь, но вина-то твоя. И я это знаю. Вот что я хотел тебе сказать! — Медро гордо подбоченился. Он очень здорово выглядел на фоне уставшего, только что с дороги господина: такой элегантный, спокойный, уверенный в себе.

Лорд Гавейн неторопливо подошел и остановился не более чем в футе от брата. Он тоже был совершенно спокоен. Так выглядят больные, уставшие бороться с болью и махнувшие на нее рукой. И голос у него был ровный и усталый.

— Перед Богом клянусь, что, когда я ушел, в моем сердце не было к ней злобы. Да, раньше я мог бы ее убить, но ты сам видел, чем это кончилось. Медро, она мертва. И ты видел во время нашей последней схватки, сколько мало ты для нее значил. Как и любой другой человек. Оставь в покое ее память. Это был долгий мрачный сон, один сплошной кошмар, брат, но теперь он закончился. Проснись, ночь кончилась.

— Ночь — настоящая, а твой день — иллюзия. Я правду сказал Руауну: ты сумасшедший, брат, ты гоняешься за иллюзией и разрушаешь реальность. Однажды я возьму твой Камланн, твоего лорда Артура, твое любимое Братство и разорву их в куски, и вот тогда настанет настоящая ночь!

— Значит, ты сломаешь самое прекрасное, что есть на этом темном Западе. Забудь о Тьме, Медро. Когда-то тебе нравились совсем другие вещи. Я помню. Когда-то ты любил не только власть. Медро, я думал о тебе с тех пор, как покинул острова, снова и снова задавался вопросом, что она с тобой сделала, молился, чтобы ты сумел вырваться на свободу. А ты даже сейчас не можешь проснуться…

— Да проснулся я, проснулся, — сварливо ответил Медро. — И что? Она мертва. Мало ли, что я любил когда-то? Вот тебя любил, например, а теперь ненавижу. — Губы Медро скривились в язвительной усмешке, а глаза заблестели. Свет красиво падал на его волосы. Лорд Гавейн выглядел перед ним бледной тенью. — Но я подумал, что, наверное, стоит посмотреть поближе на твой сладкий сон о свете, брат. Пожалуй, я приму предложение Руауна. Поеду в Камланн, отца навещу.

Лорд Гавейн едва заметно дрогнул, но драгоценный камень в его воротнике уловил это движение и вспыхнул в свете очага. Медро это заметил и рассмеялся.

— Ну да, твой Артур — мой отец. Мать мне сказала. Уже после того, как придурок Агравейн проткнул ее. — Медро сильно ударил ладонью по рукояти своего меча. Наверное, это было больно, но он даже не поморщился. — Агравейн ничего не соображал. Удар у него толком не получился. А потом он и вовсе испугался и убежал. А я только что пришел в себя после твоего проклятого колдовства. Я подошел к ней. Она была еще жива. И она говорила со мной. Она сказала, что всегда любила меня, только меня и больше никого — она сама это сказала, слышишь? — Лорд Гавейн печально покачал головой, словно сомневаясь в словах брата. — Да, да, сама сказала! — выкрикнул Медро. — Но потом она еще сказала: «Если ты любишь меня, исполни наш план. Иди к своему отцу». Я удивился, ведь отец умер! Тут она засмеялась. Ей было очень больно, но она смеялась! — Взгляд Медро впервые оторвался от лица брата и вперился в ночь за окном. — Да, да, она улыбалась той самой улыбкой, которую мы с тобой оба так любили! И которую теперь никто никогда больше не увидит. И она сказала: «Ты зачат в Британии, когда Пендрагоном был Утер. Ступай к моему брату Артуру в Камланн. Ступай к своему отцу». Сначала я не понял, а потом догадался. Прозрел! А потом она умерла. Так и умерла с улыбкой. Потом... потом я обкладывал хижину дровами и поджигал ее, и смотрел, как она горит, пока не сгорела вся. Мама мертва. Ладно. Пойду к отцу. — Он попытался улыбнуться, но получилась только гримаса боли. Плечи содрогались, руки дрожали, но холодный непреклонный взгляд по-прежнему был устремлен на брата.

От всех этих новостей голова у меня шла кругом. По-моему, я заболевал.

— Медро! — Лорд Гавейн поднял руку в жесте беспомощного сострадания.

— Смерть! Смерть вам всем! — неожиданно выкрикнул Медро. Теперь в его голосе остались только ярость и ненависть. — Смерть и разорение на всех вас! Предатели! Вы убиваете, грабите, вы, вы… — он больше не мог говорить и выскочил за дверь, в ночь. Лорд Гавейн так и стоял с поднятой рукой.

— Медро, — прошептал он с болью. Опустил руку, посмотрел на нее и стал сгибать и разгибать пальцы, словно их сводила судорога. — Медро…

Я не шевелился. Шипели дрова в очаге, посвистывал огонь. Вокруг нас метались тени.

Спустя минуту лорд Гавейн бессильно опустился на постель. По-моему, он только что вспомнил обо мне. Посмотрел в мою сторону невидящими глазами и тихо произнес: «Это правда».

— Да что правда-то? — я даже не заметил, что голос у меня дрожит. — Что король Артур — его отец?

— Да.

— Господи! Но это же кровосмешение! Грех! Артур же… он же враг ей, самый главный враг. И он — ее брат? И она с ним…

— Да. — Лорд Гавейн устало кивнул и потер рукой раненое бедро. Он смотрел в огонь. — Милорд Артур в то время не знал, что он сын Утера. Он командовал отрядом короля. И хорошо командовал. Утер его заметил. Призвал к себе. Сообщил, что милорд — его сын. А вот мать знала об этом и раньше. И соблазнила. — Он оглянулся на меня и спокойно сказал: — Ты никому об этом не скажешь. Это повредит моему господину.

— Да они и сами догадаются, если он приедет в Камланн! Он же похож на короля Артура.

— Если просто начнут догадываться, пусть. Слухи и есть слухи.

— Но зачем ему ехать в Камланн? Вы же все знаете. Вы же можете сказать королю Артуру, что он хочет уничтожить нас всех!

— Верховный Король обязан оказывать гостеприимство любому дворянину, пришедшему к нему в крепость. И конечно, он не сможет отказать в этом сыну короля Оркад. Когда я впервые приехал в Камланн, король Артур очень хотел отправить меня домой, но не мог. Медро поедет в Камланн. И он найдет там много друзей, хотя сам он никому не друг. — Лорд Гавейн оперся локтями о колени, потер рукой лоб. — Мэлгун нас отпустит, но от своих коварных планов не откажется. Агравейн отправится домой, в Дун Фионн. Мы договорились, что так будет лучше. Отряд, вероятно, провозгласит его королем в ближайшее время. Клан тоже примет его с радостью. Но сначала надо известить короля Артура. Агравейн должен присягнуть ему на верность. Но он умрет, Рис. То, что он сделал, его убьет. И… — Он прижал руки к глазам. Плечи господина начали подрагивать, словно внутри у него что-то сломалось. Он тихо всхлипнул.

Я так и стоял у стены и вспоминал, как говорил Эйвлин, что сможем вернуться домой к моему клану. Но как оставить его одного в такое время? Хотя ведь как-то он обходился без меня раньше? Наверное, и теперь сможет обойтись.

Эй, подожди, сказал я себе. Как это — уйти и бросить человека страдать одного? Так только трусы поступают. Уйди я сейчас, и еще неизвестно, справится ли мой хозяин с Тьмой в одиночку. Ну не могу я просто выйти и закрыть за собой дверь. Нет у меня никакого выбора, кроме того, который я уже сделал.

Я отлепился от стены, подошел и упал на колени рядом с хозяином. Взял его за руку, положил ее себе на голову.

— Мой господин!

Он поднял на меня глаза, в которых плескалось страдание.

— Милорд, — произнес я, удерживая его руку. Он схватил меня за локоть, отвернулся и дал волю тихим безнадежным рыданиям, рвущимся из глубины его израненного сердца. Что тут еще скажешь?

В конце концов, я уговорил его выпить немного меда и лечь спать. Такую боль не выплакать. И в слезах толку нет. Я знал, что следующий день он встретит таким же обходительным, как всегда, поговорит с Агравейном, успокоит его, обсудит с Мэлгуном размер дани, причитающейся Императору, и поедет в Камланн.

Я подождал, пока он не заснул, взял мед и пошел искать Эйвлин.

Она так и ждала внизу, у подножия холма. А вот Руауна рядом не было. Эйвлин сидела на бревнышке, обхватив руками колени, и смотрела на луну. Я подошел. Лунный свет скользил по ее светлым волосам.

— Эйвлин!

Она повернулась, и в лунном свете стала ослепительно красивой.

— О, Рис. — Она похлопала по бревну рядом с собой. Я подошел и сел. — Посмотри. Какой чудесный лунный свет здесь, в горах, — сказала она. — Хотя на море еще красивее. В Дун Фионне можно смотреть со скал. Гребни волн серебряные, в блестящей пене, а впадины между ними темные, и все время меняются. — Она подняла глаза к растущей луне в темно-синем небе. — Луна так далеко! Интересно, она нас видит?

— Хочешь медовухи? — предложил я.

— А там еще осталось? Тогда хочу, конечно. Холодно.

Я налил, и мы вместе выпили, глядя на луну.

— Эйвлин, — начал я, когда кружки опустели.

Она посмотрела на меня как-то удивительно нежно.

— Хочешь сказать, что не сможешь вернуться к себе на ферму? — спокойно спросила она.

Я заморгал.

— Нет. То есть да. Не могу я сейчас.

— И чего ты к нему так привязался? Любишь его?

— Да, люблю, конечно. Это тоже. Но я ему нужен сейчас. — Я вырвал травинку и начал изучать ее при лунном свете. Там по центру проходила меленькая такая складочка, а от нее в стороны отходили тонкие лучики. — У него никогда не было слуги. Ну, пока я не попросил его отвезти меня в Камланн. Он гордый. Но у него такое христианское смирение, он всегда готов кому-нибудь помогать — хоть Артуру, хоть Агравейну, хоть леди Элидан, да кому угодно! На него можно положиться, но сам он ни от кого не зависит. Я помогал ему, не дожидаясь, пока он попросит. А он из вежливости не отказывался, и позволял мне помогать ему и дальше. И теперь я ему нужен. Особенно сейчас. Боже милостивый, да он столько страдал, как мало кто другой! Не могу я уйти. Ну, и я тоже к нему привязался. К нему, и к тому, что делается сейчас в Камланне. Я слишком далеко зашел, чтобы все бросить. Не знаю, прав я сейчас, или ошибаюсь, да только для меня главное — жить для Света, молить Бога, чтобы Камланн выжил. Я не знаю, получится ли у нас, сохраним ли мы Свет, но я должен остаться с ним. — Я выпустил травинку из рук, она упала и тут же затерялась среди других. А я размышлял. И вспоминал слова этой ведьмы Моргаузы.

Эйвлин взяла меня за руку и крепко сжала.

— Это твой выбор, сердце мое. И выбор хороший. И господин у тебя хороший.

Я резко повернулся к ней. Какая же она замечательная! Но это только усложняло мой выбор. А она меж тем продолжала:

— И все-таки я хочу, чтобы однажды ты вернулся ко мне. Может быть, в этом мире и не очень спокойно растить детей, но давай попробуем? Понимаю, ты сейчас не можешь оставить господина. Но от меня не так-то легко отделаться, Рис! Пусть твой клан работает на земле по обе стороны Мор-Хафрена, а я пойду с тобой. Ты же не спросил меня, пойду ли я за тебя замуж? Так вот, я говорю: пойду! И буду с тобой на веки вечные. — Она помолчала, а затем оживленно добавила: — Но только чтобы у нас в Камланне был собственный дом, и не самый плохой. Уж это-то твой господин способен сделать? И я там буду хозяйкой. Вот это будет хорошо!

— Ну, конечно, — сказал я ей, расплываясь в улыбке. — Это и в самом деле будет хорошо.