Название: Дж. Б. Солсбери, «Обретая надежду»

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

«Обретая надежду» Дж. Б. Солсбери

Переводчик: Светлана П

Редактор: Дания Г

Вычитка: Екатерина Л

Обложка: Алена К

Переведено для группы: https://vk.com/bookhours

Любое копирование без ссылки

на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

«И дарую я вам новую Заповедь — возлюбите друг друга»

~ Иисус

Евангелие от Иоанна 13:34, Святая Библия

ПРОЛОГ

Три недели назад

«Стейплс-центр»

Лос-Анджелес, Калифорния

ЭШЛИ

Я знаю момент, когда это происходит — ту секунду, когда всепоглощающий прилив бабочек и возбуждения переходит далеко за пределы увлечения. И могу точно определить тот самый момент, когда мои чувства к пастору Бену Лэнгли превращаются из простого влечения в полномасштабную влюбленность.

Это происходит, когда я сижу за кулисами и смотрю, как Джесси Ли выступает перед двадцатью тысячами кричащих фанатов.

Знаменитый брат — рок-звезда Джесси Ли — попросил Бена заменить его гитариста Криса, который пострадал в результате аварии туристического автобуса. Кто знал, что Бен вообще умеет играть на гитаре? Не я. И моя лучшая подруга Бетани, жена Джесси, казалась не менее шокированной, узнав, что этот человек может выдать оглушительное гитарное соло и сделать так, чтобы со стороны это выглядело так, словно это не требует никаких усилий.

Наблюдая за игрой Бена, я ловлю себя на том, что влюбляюсь в него с вожделением. Поверьте мне, когда говорю, что парень достаточно сексуален, просто расхаживая по кафедре своей церкви, проповедуя со страстью, от которой у меня мурашки бегут по коже. Но при виде доброго пастора в отлично сидящих черных джинсах и выцветшей футболке «Нирвана», которая, когда она влажная от пота, обтягивает его как вторая кожа? Это отход от его обычных рубашек, застегнутых на все пуговицы. Черные кеды «Конверс» с низким задником и черные волосы, растрепанные и торчащие, дополняют повседневный образ рок-звезды, и, черт возьми,.. Бену это очень идет. Как будто одних этих вещей было недостаточно, чтобы заставить меня попытаться поднять челюсть с колен, парень действительно может играть.

Он играет на электрогитаре так, будто она является продолжением его тела. Его пальцы умело перебирают, бренчат и двигаются вдоль грифа, как будто инструмент — это женщина, над которой парень работает, чтобы заставить ту кончить.

Сжимаю бедра вместе и ерзаю на своем сиденье.

Я и представить себе не могла, что у пастора Лэнгли есть совершенно другая сторона. Этот переход от служителя божьего к богу рока поражает меня, как удар в живот. Когда я узнала, что парень будет играть в этом шоу, то подумала, что он будет неловким, чувствуя себя не в своей тарелке. Я предположила, что его брат был единственным в семье, у кого был настоящий музыкальный талант.

Но оказалось неправа.

— Передумала насчет текилы?

Неохотно отвожу взгляд от Бена, чтобы сфокусироваться на Джейд, девушке барабанщика, которая выглядит на пятнадцатый месяц беременности. Ее светлые глаза мерцают на фоне темной кожи, и она ухмыляется. Она, наверное, самая красивая женщина, которую я когда-либо видела.

— Что? — Я пытаюсь уловить, что она имеет в виду, но терплю неудачу.

Джейд наклоняет подбородок к моей руке, и я следую ее примеру. В моей руке бутылка «Патрона». Как долго я держу её в руках? Открываю пробку зубами и делаю большой глоток огненной жидкости.

Бетани не пьет, у Джейд в животе малыш, так что я предполагаю, что она не собирается прикасаться к этой дряни, и единственный человек, который еще с нами — это пятилетняя дочь Бена, Эллиот, а это значит, что вся бутылка только моя.

Без разрешения мой взгляд возвращается к Бену, когда он выходит на центральную сцену для душераздирающего соло.

— Боже. Черт!

— Эй, следи за своим языком, Вирсавия! — Бетани забирает у меня выпивку. — Текила сводит тебя с ума!

Я наклоняюсь к ней, не отрывая глаз от своей текущей фиксации.

— Как ты меня назвала?

— Я думала, — кричит подруга мне прямо в ухо, — что, если он тебе так нравится, ты обращаешь внимание на его проповеди!

Я тут же качаю головой. Не поймите меня неправильно, я действительно обращаю внимание, просто не на слова, слетающие с его губ. А на звук его глубокого, требовательного голоса, пропитанного чувствами и убежденностью. А также на его тело. Я наблюдаю, как двигается мужчина. Его лицо — мечта любого художника — четкие линии, изогнутые губы, твердый и свирепый лоб и глаза, которые дают намек на тайну и сложность за ними.

После первых нескольких песен Джесси знакомит своих поклонников с Беном, объясняя, что это его брат, и говорит женщинам, что он будет с группой только на этом шоу, чтобы их трусики не слишком промокали.

Я мысленно проверяю свои трусики.

Слишком поздно.

Следующая песня начинается с того, что Бен занимает центральное место на сцене, широко расставив ноги, на его руках блестит пот, а мышцы сокращаются с каждым сложным аккордом. Мой рот наполняется слюной от желания вылизать его досуха.

Я не привыкла желать кого-то физически и быть неспособной хотя бы попытаться раздеть его. Я беспокойна, возбуждена и раздражена.

Вот на что похожа безответная похоть.

Я не в восторге от этого

Это будет долгая, неуютная ночь.

БЕН

Если бы кто-нибудь сказал мне, что однажды я выйду на сцену и буду играть на гитаре перед стадионом кричащих фанатов, в то время как мой младший брат поглаживает микрофонную стойку, словно это его член, я бы сказал им, что они сумасшедшие.

И все же…

Мое сердце колотится, кровь, словно оживает от электрического импульса, а на душе легче, чем когда-либо за последние годы. Рискую показаться кощунственным, но это чувство почти духовное.

Пока я наигрываю последние несколько аккордов к их заключительной песне, Райдер сходит с ума на барабанах позади меня, а Итан выбивает дерьмо из своей бас-гитары, и да, мой брат заводит фанатов, я смеюсь. Сильно.

Огни сцены гаснут, и мы погружаемся в темноту, когда толпа взрывается.

— Отличное гребаное шоу, чувак! — Джесайя, мой брат, врезается в меня и обнимает потными руками, зажимая гитару между нами. — Ты надрал всем задницу!

Обнимаю его в ответ, все еще смеясь, потому что не могу поверить, что это было так весело. Я так не играл с... ну, я никогда так не играл. После нескольких недель разучивания песен я решил, что выйду на сцену и внесу свой вклад, чтобы помочь моему брату. Никогда не ожидал, что музыка захватит меня до такой степени, что потеряюсь в ней.

Итан с важным видом подходит ко мне, убирая с лица мокрые от пота лохматые волосы.

— Ты сдерживался на репетициях. Срань господня… упс, я имею в виду... нечестивый трах?

Я хлопаю его по плечу, передавая гитару технику.

— Я не осознавал, что сдерживаюсь. Просто оставил все это на сцене.

— Рад, что ты это сделал! Это было потрясающе! — говорит Итан, когда мы уходим со сцены.

Я весь в поту и беру предложенное полотенце, чтобы вытереть лицо и голову. Поднимаю подбородок в сторону Райдера, когда он спускается с барабанных стоек.

Он без рубашки и такой же потный, как и все мы. Потом поднимает руку, чтобы дать пять.

— Лучшее шоу, которое я когда-либо играл!

— Это было очень весело. — Я не могу перестать улыбаться. Чувствую себя освобожденным или обновленным — не знаю, но мне нравится это чувство.

Райдер вытирает лицо полотенцем и делает большой глоток воды.

— Не говори Крису, но он мог бы кое-чему поучиться у тебя. Те соло, которые ты сыграл, затмили его.

Я собираюсь ответить, когда его девушка, Джейд, подходит ближе, и все внимание парня переключается на нее. То, что начинается как простое объятие, заканчивается тем, что Райдер поднимает девушку от земли, и его лицо исчезает за завесой густых вьющихся волос, когда он утыкается носом в ее шею. Я отворачиваюсь, чтобы дать им уединение — только для того, чтобы увидеть язык моего брата во рту его жены. Чувствуя, что нет безопасного места для моего взгляда, я нахожу свою дочь Эллиот за столом, сидящую с подругой Бетани, Эшли, которая одета как воплощение рок-н-ролльной фанатки.

Когда Эшли появилась сегодня вечером, мне потребовались все мои силы, чтобы не пялиться на ее длинные загорелые ноги, которые выглядели такими гладкими, что отражали свет. Ее мини-юбка с принтом зебры и красная майка были удивительным зрелищем, и я обнаружил, что смотрю в основном в пол, чтобы не пялиться.

К счастью, со своего наблюдательного пункта я почти не могу видеть ее, кроме ее ярко-светлых волос, так как в настоящее время ее блокирует Итан, который протискивается ближе к ней. Сжимаю челюсть, и изо всех сил стараюсь не обращать на них внимания, пока иду к Эллиот. Она спрыгивает со своего стула, и я подхватываю ее на руки, поворачиваясь спиной к Эшли и Итану.

— Хорошая работа, папа… Фу, ты весь потный!

Я трусь щекой о ее щеку, заставляя ее взвизгнуть, и мы оба смеемся.

— Готова вернуться в отель?

Ее большие карие глаза, которые так напоминают мне ее мать, смотрят на меня снизу вверх.

— А мы не можем пойти на афтепати?

Я опускаю ее на землю, затем сажусь на корточки, чтобы быть на одном с ней уровне.

— Дорогая, это для взрослых.

— О. — Она хмурится. — А ты пойдешь?

— Нет. — Даже, несмотря на то, что Джэс клянется, что он больше не та неконтролируемая рок-звезда, какой был когда-то, что-то подсказывает мне, что его афтепати по-прежнему имеют рейтинг PG-13¹ в лучшем случае.

— Но ты же взрослый.

— Да, но только потому, что могу пойти, не значит, что я должен. — Я не упоминаю тонкости своей работы. Вечеринка, на которой может быть все, что угодно, от стриптизерш до проституток и просто отчаявшихся фанаток, выпивка и, возможно, наркотики — это не та среда, в которой должен находиться пастор церкви. — Я устал, и мы рано утром уезжаем в Аризону.

— В Аризоне скучно. — Она надувает губы.

После нескольких дней в Лос-Анджелесе и обращения со мной как со знаменитостью я понимаю ее точку зрения, но все же. Потом хватаю дочь за руку и направляюсь в гримерку, чтобы забрать свои вещи.

Она тянет меня за руку.

— Подожди, я должна попрощаться с Эшли.

Эллиот отпускает мою руку и направляется к Эшли, которая теперь стоит с нетерпеливым Итаном, вторгающимся в ее личное пространство. Я должен сказать ему, чтобы он отступил. Но Эшли откидывает голову назад и смеется над чем-то, что сказал парень.

Я прищуриваю глаза. Ладно, очевидно, девушка наслаждается всеобщим вниманием.

Это хорошо.

Хорошо для нее.

Для него.

Хорошо, что они поладили. Итан нормальный парень, хотя, насколько я понимаю, его больше интересуют отношения, которые длятся часы, а не годы. Идеально подходит для Эшли, потому что ей, похоже, нравятся такие же свидания без обязательств.

Мой желудок сжимается от какого-то безымянного чувства.

Я скучаю по Мэгги. Она всегда хотела, чтобы я наладил свои отношения с братом. Хотелось бы мне, чтобы она видела, как я делю сцену с Джесайей сегодня вечером.

«Она и видела».

Да. Я грустно улыбаюсь. Может быть, так оно и было.

— Ты уходишь?

Я поднимаю взгляд и вижу Эшли, стоящую прямо передо мной.

— Да. — Я потираю затылок. — Мы с Эллиот уезжаем рано утром.

— Ох. — В ее голосе звучит разочарование, но выражение ее лица этого не выдает. — Тогда, думаю, увидимся в церкви.

— Да. Увидимся в воскресенье.

— Ты отлично справился сегодня вечером, — говорит она, отступая с улыбкой. — Действительно впечатляет. — Эшли скользит взглядом вверх и вниз по моему телу.

Меня бросает в жар, такой новый и неуютный, что я списываю это на выброс адреналина после выхода на сцену.

— Спасибо. И спасибо тебе за то, что присмотрела за Эллиот вместо меня.

Эшли пожимает плечами.

— Ничего особенного. — Ее взгляд падает на Эллиот, которая заняла свое место рядом со мной. — Увидимся, коротышка.

— Пока, Эшли!

И, подмигнув, она поворачивается, отбрасывая все свои платиновые светлые волосы за спину, и с важным видом присоединяется к остальной группе и их партнерам. Итан кладет руку ей на плечо, и девушка не отталкивает его.

— Папа? — Эллиот дергает меня за рубашку.

— Да?

— Это было весело, — говорит она и зевает.

Я смотрю, как группа исчезает за углом. На самую короткую секунду я позволяю себе задаться вопросом, на что было бы похоже, если бы я последовал за Джесайей, когда он ушел из дома в семнадцать лет? Что, если бы я поехал с ним в Голливуд вместо того, чтобы остаться дома и учиться в семинарии? Что, если бы вместо того, чтобы заниматься ответственными делами, я бы выбрался оттуда и жил, отпустил, оставил позади цепи ответственности и последовал за своими мечтами?

Если бы я это сделал, то не встретил бы Мэгги.

У меня не было бы Эллиот.

— Да, было весело. — Я сжимаю ее ладошку. — Пойдем домой.

ГЛАВА 1

Наши дни

ЭШЛИ

Я все поняла.

Наблюдая за уверенной проповедью пастора Бена Лэнгли с кафедры, я почти уверена, что поняла, что делает его таким неотразимым.

Это его задница.

Я имею в виду, конечно, у него также есть мужественность, таинственность и харизма, которую я почувствовала, наблюдая за его выступлением с Джесси. Мужчина прячется за своими консервативными рубашками на пуговицах, брюками и доброй улыбкой, но в нем есть гораздо больше, чем он показывает. Вероятно, тот скрывает эту свою сторону, чтобы защитить себя. Должно быть, он не знает, как работает притяжение. Правда в том, что женщины чувствуют запах плохого парня и хотят разгадать всю эту застегнутую на все пуговицы добродетель, лишить его светской вежливости и заполучить в свои руки мужчину, который скрывается под ним.

Интересно, кем бы он был, если бы позволил себе свободу просто... быть собой.

Доминантом?

Собственником?

Держу пари, ему нравится дергать за волосы…

— Эшли, все в порядке? — В его темных глазах отражается беспокойство, пока он изучает меня, сидящую на передней скамье.

Я отпускаю прядь волос, которую туго намотала на палец, и вижу, как святилище пустеет от людей.

— Лучше и быть не могло, пастор Лэнгли. Отличная проповедь.

— Спасибо. — Он наклоняет голову, сжимая сильную челюсть. — Я думал, мы прошли тот этап, когда ты называла меня пастором Лэнгли.

— Прости, Бен.

Его взгляд задерживается на моих губах на секунду дольше, чем нужно.

Они выкрашены вишнево-красным блеском, который все мужчины склонны замечать. Я скрещиваю ноги, которые обтянуты рваными колготками под клетчатой плиссированной юбкой, которую большинство сочло бы слишком короткой для церкви. Кстати, о церкви: в святилище осталось всего несколько человек. Я была так погружена в свои мысли, что не поняла, что служба закончилась. Что объясняет беспокойство пастора Бена.

— Мне пора идти. — Если только ты не попросишь меня остаться. Эту последнюю часть я надеюсь передать своим взглядом.

Но, как всегда, Бен не отвечает, только вежливо улыбается и кивает. Я вожделела этого мужчину три года, и сколько бы ни флиртовала, он все равно смотрит на меня, как на предмет мебели, за исключением нескольких затяжных взглядов, которые заканчиваются хмуростью. Я заметила, что в последние несколько месяцев это происходит все чаще. Как будто мужчина злится на свои глаза за то, что те заметили меня.

— Спасибо, что пришла.

Я представляю, что он произносит эти слова в совершенно другой атмосфере, например, в моей постели, и подавляю восхитительную дрожь². Затем беру свою сумочку и подмигиваю.

— Это самый яркий момент моей недели.

Бен улыбается, быстро и вежливо, но я ловлю его взгляд, который скользит вниз по моему конскому хвосту к тому месту, где кончик лежит чуть выше моего левого соска. Он откашливается, выглядя немного взволнованным, и поворачивается, бормоча еще одно спасибо.

Я наклоняю голову и изучаю его сладкую попку, двигающуюся под тканью его брюк, пока мужчина не исчезает за углом сцены.

— Позор, — говорю себе. — Такая трата великолепно выглядящего мужчины.

Он не только женат на своей работе, но и предан женщине по имени Мэгги. Она умерла шесть лет назад, рожая их дочь Эллиот. Ребенок чертовски симпатичный, что логично, потому что Мэгги была привлекательной во всех смыслах. Чистая. Естественная. Как Деми Ловато до ее преображения. В любом случае, я никогда не встречала Мэгги, но видела миллиард ее фотографий в доме Бена. Они покрывают каждую стену и полку. Я бы не удивилась, если бы у него где-нибудь на груди была вытатуирована ее фотография. К сожалению, я никогда не видел его без рубашки, так что не знаю.

— ...отвратительно...

Я поворачиваюсь в направлении произнесенного шепотом оскорбления и обнаруживаю, что Кэти Уотсон и ее преданная подруга Шейла наблюдают за мной краем глаза. Каждое воскресенье эти шлюхи посылают мне убийственные взгляды, переходя от скамьи к скамье, поправляя Библии и собирая выброшенные церковные бюллетени.

Я расправляю плечи, выставляю грудь вперед и откидываю назад свой конский хвост.

— Доброе утро, дамы. Вы же знаете, что от завистливого хмурого взгляда появляются морщины, верно? — Я указываю на точку между бровями поднятым средним пальцем. — Конкретно вот здесь.

Кэти свирепо смотрит и хватается за верхнюю пуговицу своей блузки, которая застегнута у нее под подбородком.

— Завидовать? Тебе? — Она демонстративно пялится на мою укороченную белую майку и черный кружевной бюстгальтер, легко различимый под ней. — Это невозможно.

— Неважно. — У меня нет сил связываться с этими ведьмами.

Кэти и ее друзья пытались заставить меня почувствовать себя достаточно неловко, чтобы я ушла из церкви, с тех пор как Бетани сбежала с братом Бена. Что я могу сказать? Мы — сплоченная команда.

Я почти дохожу до двери, когда Кэти останавливает меня, выходя в проход передо мной, нахмурив свое идеально накрашенное лицо. Ее рот сжат, губы побелели.

— Тебе действительно следует пересмотреть свой церковный гардероб. Это очень отвлекает, а в Библии сказано...

— Не будь противной, осуждающей сукой?

Ее заостренный подбородок дергается вверх в обиде.

— Есть большая разница между осуждением и проницательностью, и я…

Я поднимаю ладонь к ее лицу.

— Мне все равно.

Я обхожу ее, и она ахает. Да, у меня такое чувство, что старушка Кэти не привыкла, чтобы люди за себя заступались.

— Ты больная и развратная женщина! Тебе нужно покаяться!

Я не оборачиваюсь, когда протискиваюсь в дверь с криком:

— А тебе нужен хороший, жесткий трах!

— Как ты смеешь...

Дверь за мной захлопывается, обрывая последние слова Кэти.

Она охотилась за Беном столько, сколько я его знаю. Ей примерно столько же лет, как и мне, двадцать девять, хотя одевается и ведет себя так, будто все восемьдесят. Я уверена, что, как и у большинства женщин нашего возраста, ее биологические часы тикают. Не то чтобы я много об этом знала. Мои биологические часы умерли на последнем году средней школы. Но Кэти ищет хорошего мужчину, чтобы остепениться и родить с ним детей. Она нацелилась на Бена и зря тратит время.

Конечно, Бен Лэнгли горяч, но он занят. Навеки захвачен призраком своей жены.

Единственное, что общего между нами с Кэти? Никто из нас ни черта не может сделать, чтобы переубедить его.

БЕН

— Что такое месячные?

Я замираю на месте. Кусок печеной картошки у меня за щекой превращается в песок, когда я смотрю в большие, круглые, любопытные глаза моей дочери.

— Что?

Это такая тактика. Затягивание времени — это то, как я научился справляться с ее все более сложными вопросами. В надежде на то, что с ее короткой концентрацией внимания Эллиот забудет, о чем спрашивала. По крайней мере, моя тактика затягивания времени давала мне секунду, чтобы либо перенаправить ее внимание, либо придумать соответствующий возрасту ответ. По мере того, как она становится старше, и то, и другое становится почти невозможным.

Эллиот — дочь своей матери. Мэгги никогда ни на что не покупалась вслепую. Она всегда расследовала и задавала вопросы, и не была удовлетворена, пока не получала ответы на все вопросы.

— Что такое месячные? — Эллиот повторяет слова медленно, растягивая слова, затем закатывает глаза. — Ме-сяч-ны-е.

Я проглатываю сухую картофелину, проталкивая ее глотком воды, затем прочищаю горло.

— Точка³ — это знак препинания, используемый в конце предложения.

«Пожалуйста, купись на это и двигайся дальше. Купись, пожалуйста…»

— Нет, не то, пап. Кровавый вид. — Она запихивает еду в рот, сметана собирается в каждом уголке ее губ. Как она может задавать такие взрослые вопросы и при этом выглядеть такой юной?

— Где ты услышала об... этом? — Еще одна попытка отвлечь внимание? Абсолютно. Я совершенно не готов к этой дискуссии.

— Колетт сказала. — Она облизывает губы.

Колетт, ее девятнадцатилетняя няня. Я потираю виски, скучая по старой няне Эллиот — Бетани, с каждым днем все больше и больше. А еще ненавидя своего брата за то, что он влюбился в Бетани и увез ее в Лос-Анджелес. Она прошла путь от няни Эллиот до моей невестки. Жизнь — это безумие.

— И что сказала Колетт?

Эллиот отрывает свой стакан с молоком от губ, оставляя белые усы.

— Она сказала, что не хочет вести меня в парк, потому что у нее месячные, а потом схватилась за живот вот так и вот так стонала на диване. — Она стонет и стонет, закрыв глаза в агонии.

— Хорошо, я понял.

Она останавливается и выжидающе смотрит на меня через наш маленький обеденный стол.

Я ловлю взгляд своей жены Мэгги на фотографии в рамке за плечом Эллиот и мысленно прошу у нее совета.

«Ты должна была быть здесь для этого, а не я. Что, черт возьми, я должен ей сказать?»

— Папа?

Мой взгляд встречается с ее.

— Да, так что эм… месячные — это... — Я прочищаю горло и делаю еще один глоток воды. — Когда женщина достигает определенного возраста…

— Девятнадцати? Как Колетт?

— Эм... нет, эм... — Интересно, смогу ли я найти на своем телефоне какой-нибудь учебник по разговору с девочками о таких вещах? Должен быть правильный и неправильный способ вести этот разговор. Я ожидал, что, в конце концов, это произойдет, но не так скоро. — Думаю, что у всех женщин это по-разному… Я имею в виду возраст, но у всех женщин есть... — Мой телефон звонит с места зарядки на другом конце комнаты. Я вскакиваю, чтобы взять его.

— Я думала, ты сказал не говорить по телефону во время ужина.

— Я закончил есть, так что все в порядке. — Я даже не близок к тому, чтобы закончить, но предпочел бы лечь спать голодным, чем продолжить этот разговор. Я вижу имя моей секретарши на идентификаторе вызывающего абонента. — Донна, что случилось?

— Извини, что беспокою вас, но я только что получила сообщение от «Национальной организации этики евангелистов».

Я поворачиваюсь обратно к своей любопытной дочери, которая практически барабанит пальцами в ожидании меня.

— Чего они хотели?

— Они посылают представителя, чтобы поговорить с тобой завтра утром.

Я напрягаюсь. НОЭЕ является сторожевым псом для всех евангелических церквей. Если они обращаются ко мне, это может означать только то, что была подана жалоба на одного из церковных сотрудников.

— О чем?

— Они не сказали.

Я виновато улыбаюсь разочарованно выглядящей Эллиот.

— Это по работе. Всего одну минуту.

— Бен, ты же знаешь, что они не стали бы посещать наш офис, если бы любая поданная жалоба не была обоснована.

Пульсация головной боли усиливается.

— Не волнуйся. У нас солидный персонал, и если кто-то действительно сделал что-то ужасное, будет лучше, если мы узнаем и позаботимся об этом как можно скорее. Это просто странно, потому что мне не было предъявлено никаких жалоб. Тот, кто подал жалобу, отправил ее прямиком наверх.

— Думаю, ты получишь больше информации завтра. Они будут здесь в восемь часов утра.

— Хорошо. Спасибо, Донна.

Вешаю трубку и набираю номер Колетт на своем телефоне. Гудки идут, но в итоге я попадаю на ее голосовую почту. Поэтому оставляю ей сообщение, спрашивая, может ли она прийти завтра пораньше, и после того, как вешаю трубку, еще и отправляю сообщение.

Кладу свой телефон обратно на стол на случай, если Колетт ответит. Она не такая надежная, как Бетани, так что есть большая вероятность, что я не получу от нее вестей до утра. А это значит, что мне придется взять Эллиот с собой на встречу и посмотреть, сможет ли Донна подбросить ее до школы, пока я буду общаться с НОЭЕ.

О чем они хотят со мной поговорить? В моей голове крутится миллион возможностей.

— Ты собираешься ответить на мой вопрос?

Я моргаю.

— Точно, это. Итак, эм… на чем я остановился?

— Ты говорил, что это может случиться в определенном возрасте.

Черт, у нее слишком хорошая память. Пока Мэгги была беременна, я молился за умного, здорового ребенка. Бог ответил, и теперь я жалею, что не помолился о здоровье и, возможно, не о таком большом уме.

— В определенном возрасте в репродуктивных органах женщины происходит…

— Что такое репродуктивные органы?

Опускаю голову на руки и стону. Я не готов к этому.

— Сегодня вечером мне нужно о многом подумать. Ничего, если мы продолжим завтра?

— Или я могу спросить Колетт?

Могу ли я доверять Колетт в том, что она даст Эллиот ответы, соответствующие ее возрасту? Или Эллиот подвергнется такой информации, которая напугает ее настолько, что она никогда не захочет выйти замуж и завести ребенка?

Я хмурюсь, обдумывая это.

Затем смотрю в глаза моей милой дочери и говорю:

— Да, можешь спросить Колетт.

ЭШЛИ

— Так что, полагаю, мы больше не лучшие друзья, да? — С телефоном, прижатым к уху, с взглядом, прикованным к экрану ноутбука, я сердито запихиваю в рот медово-ореховые хлопья, ожидая ответа Бетани.

— Ты ешь хлопья? Уже почти пять часов вечера.

— Просто ответь на вопрос!

Она ворчит что-то типа «только не это снова» и вздыхает.

— Ты же знаешь, что нельзя верить всему, что читаешь…

— Итак… — Я проглатываю свою еду. — Вы с Джесси не заходили вчера в детский магазин в Калабасасе, как сообщал TMZ? Ты говоришь мне, что на самом деле вы не, — я прищуриваюсь на экран и читаю слово в слово — «с любовью наклонялись друг к другу, выбирая детскую одежду — больше голубую, чем розовую», и что вы не «целовались и не смотрели друг другу в глаза над кроваткой с ценником в тысячу долларов»?

— Удивительно, за какую дерьмовую информацию папарацци платят деньги.

— Когда ты узнала, что беременна, и когда собиралась сказать мне? — Я запихиваю в рот еще одну ложку хлопьев.

— Мы действительно снова проходим через это? — Бетани звучит усталой. Не сонной, просто уставшей от всего этого дерьма. Слишком сильно.

С тех пор, как она сбежала в Лос-Анджелес с самым востребованным, самым знаменитым, самым талантливым Джесси Ли, подруга почти забыла обо мне. Я застряла в Сюрпрайзе, штат Аризона — ирония судьбы, потому что город не мог быть менее удивительным⁴. Бетани общается с богатыми и знаменитыми, живет, как королева в отреставрированном фермерском доме столетней давности на Голливудских холмах. Если я кажусь завистливой, то это потому, что так оно и есть. Но больше всего я скучаю по ней.

Я двадцатидевятилетняя женщина, работающая в ночном клубе и живущая с соседкой по комнате, которая сводит меня с ума. Поговорим о задержке развития в двадцать один год. Я бросила среднюю школу, так и не закончив ее, и у меня нет ни образования, ни опыта, кроме как подавать напитки. Планирование наперед никогда не было моим коньком. Черт, даже заглядывать в будущее никогда не было моим коньком. Я из тех девушек, которые живут настоящим моментом, и посмотрите, к чему это меня привело.

— Да, мы с Джесси были в детском магазине, но это единственная правдивая часть этой истории.

— Ты не беременна?

— Нет. Если бы это было так, ты была бы первой, кто узнал об этом, потому что ты моя лучшая подруга, дурында!

Я улыбаюсь и закрываю свой ноутбук.

— Хорошо. Я надеялась, что ты это скажешь.

— Мы выбирали кое-какие вещи для ребенка Райдера и Джейд, Кэти. Так что все розовое. И да, мы поцеловались перед кроваткой, когда Джесси предложил проверить матрас на прочность.

Я фыркаю-смеюсь.

— Классический Джесси. — Я несу свою миску к раковине и стону, когда вижу, что она полна грязной посуды с вечеринки моей соседки по комнате в три утра. — Я скучаю по тебе. — Потом добавляю свою миску к куче.

— Значит сейчас ты, должно быть, смотришь на какой-то беспорядок.

— Посуда. — Я оставляю все как есть и клянусь посмотреть, сколько дней посуда простоит в раковине, прежде чем моя соседка ее вымоет.

— Приятно знать, что ты получаешь представление о том, каково это — иметь тебя в качестве соседки по комнате.

Я падаю на диван, поднимаю ноги и тру глаза.

— Я никогда не была такой плохой, как Сторми. Если бы я знала, что она такая неряха, я бы никогда не попросила ее переехать.

— Я предупреждала, что вы двое работаете вместе и живете вместе, и это может стать проблемой, но ты меня не послушала. — Я слышу, как открывается дверь гаража, и она предупреждает меня, что телефон может переключиться на Bluetooth за несколько секунд до этого. — Ты здесь?

— Тьфу. К сожалению, да. — Я оглядываю свою маленькую гостиную, чувствуя, как стены смыкаются. — Я так устала от своей жизни.

— От какой части? От вечеринок? Поздних ночей? Безымянных мужчин и неловких прощаний после секса?

— Эй, у меня нет неловких прощаний после секса! Я ускользаю посреди ночи. — Я выдыхаю. — И нет, я просто чувствую себя такой... немощной.

— Я бы никогда не выбрала такого слова, чтобы описать тебя, но продолжай.

Я сворачиваюсь калачиком на боку.

— Может быть, это потому, что приближается мой тридцатый день рождения, или, может быть, потому, что ты уехала, а я застряла в этой крошечной квартирке со Сторми и всей ее просексуальной чушью, но я чувствую себя подавленной и отталкивающей. Ты смеешься?

Она прочищает горло.

— Нет, нет, я... — Еще раз прочистила горло. — Ничего, продолжай.

— Наверное, я просто подумала, что на этом этапе своей жизни могла бы добиться большего.

— Знаешь, еще не слишком поздно. Ты могла бы вернуться в школу, пройти какие-нибудь из тех курсов красоты, которые, как ты всегда говоришь, тебе следовало пройти.

— И конкурировать с группой восемнадцатилетних подростков, только что окончивших среднюю школу? Нет, спасибо. Кроме того, мне нравится моя работа. Мне нравится работать барменом и знакомиться с новыми людьми. Какую еще работу я могу найти, где могла бы петь, танцевать, флиртовать и выпить рюмку текилы в рабочее время? — По сути, это список всего, в чем я хороша.

— Хорошее замечание.

— Мне что-то нужно. Я не знаю, хобби или что-то в этом роде.

— Почему бы тебе не стать волонтером в церкви? Есть тысяча вещей, которые ты могла бы сделать, и им действительно нужна вся помощь, которую они могут получить. Бонус, ты получаешь возможность проводить больше времени с Беном. — Ее голос звучит легче, когда она упоминает о нем. Подруга знает, что я влюблена в этого парня, но отказывается признать, что у нас с ним нет ничего общего.

Он отец-одиночка, которому нужно рано ложиться спать.

Мои ночи даже не начинаются раньше десяти часов.

Он предпочитает двухпроцентное молоко.

Я обожаю виски.

Он в рубашках и брюках.

Я в сетчатых чулках и юбке с леопардовым принтом.

Он — мораль.

Я — разврат.

Он — пастор, если уж на то пошло.

Я поклоняюсь богу веселья.

Ничто в нас не совпадает.

— Я позвоню Бену, — говорит она, заставляя мой желудок сделать то раздражающее движение, которое всегда происходит, когда кто-то упоминает его имя.

Это действительно несправедливо, что мужчина не уродлив.

Бен — ходячий урок отрицания плотских желаний — то, о чем он когда-то проповедовал. Просто потому, что я хожу в церковь поглазеть, не значит, что я не слушаю проповеди... иногда.

— Ты не обязана этого делать. По субботам я работаю допоздна, так что было бы пыткой вставать рано в воскресенье…

— Держу пари, сегодня утром ты проснулась рано, чтобы пойти на службу.

— Нет, я ушла с работы сегодня в три часа утра и не спала до церкви. В конце концов, я легла спать в полдень, отсюда и хлопья в пять вечера. Волонтерство было бы совсем другим делом. От меня ожидали бы, что я появлюсь вовремя и, знаешь ли, трезвой.

— Не отказывайся сразу! У нас пока нет никакой информации. Я позвоню тебе завтра и сообщу, что узнаю. Мне нужно бежать. Я встречаюсь с Джейд за ужином.

Я показываю язык, прежде чем сказать:

— Пока.

Бетани живет своей жизнью.

С каких это пор я чувствую себя немного застрявшей в своей?

Может быть, стать волонтером в церкви было бы не так уж плохо. Это дало бы мне какое-то занятие, приятное (спасибо пастору Бену), и я бы подпитывала то странное чувство внутри меня, которое отчаянно хочет сделать что-то помимо того, чтобы наслаждаться весельем.

Я глубже прижимаюсь к дивану, думая, что, может быть, мне удастся поспать еще пару часов. Запах ударяет мне в нос и обжигает. Он исходит от диванной подушки под моей щекой. Делаю полный вдох, надеясь, что не чувствую того запаха, который, как мне кажется, я чувствую, что каким-то образом я ошиблась.

Я как-то слышала, что призраков могут сопровождать запах, так что, когда вы чувствуете запах старых бабушкиных духов из ниоткуда, вы знаете, что это бабушка подглядывает за вами.

Если это так, то меня навещает мертвая пиратская шлюха, потому что пахнет гниющей рыбой и сексом. Я поднимаюсь с дивана и смотрю вниз, надеясь, что не увижу мокрого пятна от секса Сторми с прошлой ночи. Чисто, а это значит, что эти ароматы спрятаны глубоко в ткани, а теперь глубоко в моем носу.

— Сторми! — кричу я, бросая одеяло на пол, как будто оно покрыто миллиардом вшей. — Иди сюда!

После того, как кричу ей еще несколько раз, она, наконец, спотыкаясь, выходит из коридора обернутая в простыню. Ее черные волосы ниспадают на плечи, а густой макияж, который она нанесла вчера вечером на работу, все еще на месте, просто размазался по лицу. Она прищуривается в залитой солнцем комнате, осматривая пространство, прежде чем поднять свой взгляд на меня.

— Какого хрена? Я подумала, что здесь копы, судя по тому, как ты орала.

— Каково правило номер четыре? — требую я.

Сторми морщит лицо, как будто пытается в уме произвести деление.

— Никакого секса в общественных зонах!

— О. — Ее взгляд мечется в сторону кухни. — Да, насчет этого…

Я громко вздыхаю и закрываю глаза.

— Да поможет мне Бог, не говори мне, что ты трахалась в том же месте, где мы едим. — Когда она не подтверждает и не отрицает это, я открываю глаза и вижу, что на ее лице написано чувство вины. — Ты этого не сделала.

— Дурацкое правило.

— Что не так с твоей кроватью? Или с твоей комнатой? У тебя даже есть своя гребаная ванная. Почему ты делаешь это на диване и на кухне? Прояви хоть немного уважения, черт возьми. — Я топаю мимо нее в свою комнату и проклинаю ее вагину ко всем чертям.

— Мне жаль, хорошо? Просто расслабься.

Я захлопываю дверь, зарываюсь головой в подушки и засыпаю.

ГЛАВА 2

БЕН

— Ты опоздал. — Глаза Донны широко раскрыты от беспокойства, и хотя женщина улыбается, выражение ее лица обеспокоенное. Она снимает рюкзак Эллиот с моего плеча и протягивает мне чашку кофе. — Они прибыли двадцать минут назад.

— Они рано. Я пришел вовремя. — Я смотрю на часы — пять минут девятого. — Почти.

Эллиот подбегает к столу Донны, чтобы покопаться в вазочке с леденцами.

— Еще слишком рано для конфет, Эллиот, — говорю я, останавливаясь по пути в свой офис. — Прибереги на после школы.

— Я присмотрю за ней. Ты иди. — Донна выуживает красную карамель, любимую конфету Эллиот.

— Тебе нужно будет уйти через десять минут, чтобы доставить ее в школу вовремя.

— Я поняла. — Она указывает на мою шею. — Поправь.

Я поправляю то место, где мой воротник торчал с одной стороны.

— Спасибо. Молись.

— Я так и сделаю.

Я прочищаю горло и делаю паузу, чтобы собраться с духом после нашего поспешного утра. Колетт так и не перезвонила мне, заставив меня разбудить Эллиот и собрать её в школу раньше, чем она привыкла. После шестисот отказов от одежды и двух разных отказов от завтрака я пришел к выводу, что невозможно сделать мою девочку счастливой, когда она не выспалась.

— Что на тебе надето, дитя? — спрашивает Донна Эллиот позади меня, и я съеживаюсь.

Вы можете заставить девочку заглянуть в ее гардероб, но не можете заставить ее носить то, чего она не хочет. Разномастные гольфы, пижамные шорты с единорогом и рождественский свитер двухлетней давности — вот чего она хотела.

Я открываю дверь и приклеиваю дружелюбную улыбку. Ту, которая, я надеюсь, не выглядит слишком нервной, но и не слишком расслабленной.

— Доброе утро, извините, я немного опоздал.

В комнате два представителя НОЭЕ — одна женщина, один мужчина, оба в строгих костюмах. Ни один из них не сидел, когда я вошел, а это значит, что они рыскали по моему кабинету, скорее всего, просматривая мою полку со справочниками и семейными фотографиями. Я пытаюсь представить, что они видят, когда оглядываются вокруг. Подержанный письменный стол, стулья из ИКЕА, старенький компьютер. Типичный офис священнослужителя в маленьком городке.

— Пастор Лэнгли. — Женщина протягивает мне руку. — Я Хелен Джонс. Спасибо, что встретились с нами.

Когда я отпускаю ее руку, мужчина делает шаг вперед.

— Роберт Гантри.

— Приятно познакомиться с вами обоими. — Не совсем. — Присаживайтесь. — Я обхожу свой стол, ставлю кофе и обращаюсь к ним, когда они садятся напротив меня. — Чем я могу вам помочь?

Миссис Джонс лезет в свою сумку и достает папку с документами.

— Мистер Лэнгли, в нашу организацию подана официальная жалоба.

— Официальная жалоба? На мой стол не попало ничего, что было бы достойно внимания, если только вы, ребята, не разбираетесь с жалобами на парковку или громкостью музыки в святилище. — Я смеюсь. Они этого не делают. — На кого... — Я прочищаю горло. — На кого подана жалоба?

Мистер Гантри вынимает страницу из папки и протягивает ее мне.

— На вас, пастор Лэнгли.

— На меня? — Какого хрена?

Я смотрю на предложенный документ и просматриваю жалобу, поданную «анонимом», который утверждает, что является членом церкви Благодати в течение десяти лет. Обвинение заключается в том, что я «нарушил этический кодекс НОЭЕ в отношении личного характера, честности и поддержания сексуальной чистоты».

Взрыв смеха срывается с моих губ.

— Это что, какая-то шутка? — Сексуальная чистота? Я даже не держался за руки ни с одной женщиной, кроме своей дочери. — Меня что, разыгрывают? — Я оглядываю комнату в поисках скрытых камер. — Это мой брат подговорил вас, ребята, на это?

Когда они не улыбаются, у меня в животе поселяется тошнота.

— Это не шутка. — Миссис Джонс кивает на бумагу в моей руке.

— Мы относимся к этим утверждениям очень серьезно.

Продолжаю читать, с трудом различая слова сквозь туман замешательства, пока ломаю голову, пытаясь вспомнить, кого я мог разозлить. Не могу себе представить, кто мог бы подать на меня жалобу. Делаю неглубокий вдох, пытаясь сохранить вид невозмутимой уверенности, и решаю, что для того, чтобы эти обвинения подтвердились, у них должны быть доказательства. Я точно знаю, что нет никаких доказательств моей «сексуальной нечистоты». Напротив, мое ноющее тело является доказательством моего воздержания.

Я моргаю, глядя на буквы, когда натыкаюсь на имя.

Джесси Ли.

Какое это имеет отношение к… вот черт.

Кусочки, наконец, собираются вместе, чтобы создать общую картину.

Я откладываю бумагу и откидываюсь на спинку стула.

— Позвольте мне проверить, правильно ли я это понимаю. Из-за того, что я играл на гитаре на трехчасовом живом концерте со своим очень знаменитым братом, моя нравственность и сексуальная чистота теперь под вопросом?

Я ожидал бы, что они будут смущены, им будет стыдно за то, что проделали весь этот путь, чтобы противостоять мне по такому нелепому обвинению. Но они смотрят сквозь меня мертвыми глазами.

— Я не сделал ничего плохого, — говорю я, потому что, кажется, что они уже сочли меня виновным.

— Мы видели видеозапись, — говорит мистер Гантри.

— Вы видели, как я играю на гитаре. Что в этом аморального, мистер Гантри?

— Мистер Ли делал непристойные жесты, подразумевающие мастурбацию с помощью подставки для микрофона, а также использовал вульгарную речь и сексуальные намеки. Ваше решение играть в группе с сомнительной моралью вызывает подозрения, — замечает миссис Джонс, задрав свой острый носик.

— Он мой брат. — Мою челюсть сводит судорогой, и жар ярости, которого я не испытывал с тех пор, как был молодым человеком, закипает у меня под ребрами.

Мистер Гантри вздергивает подбородок.

— Джесси Ли — безбожный человек...

— Не говорите о моем брате. Вы ничего о нем не знаете.

— Его песни о разврате и сексуальной безнравственности. Он записал звуки своей мастурбации и массово продавал эти песни детям.

— Это слухи. — Я думаю, что слухи верны, но, тем не менее, у них нет доказательств.

— Как бы там ни было… — Миссис Джонс убирает папку с документами обратно в сумку. — Вы решили публично присоединиться к человеку, который откровенно аморален и богохульствует, и это ставит под сомнение вашу личную чистоту. Ваша паства обеспокоена.

— Один человек подает анонимную жалобу, и вы предполагаете, что у всей общины есть проблемы с этим?

— Мы должны провести расследование, — говорит миссис Джонс. — После того, как соберем больше информации, встретимся с правлением и решим, нужны ли какие-либо действия.

— Гитарист моего брата чуть не погиб в аварии, и им нужен был кто-то, чтобы заменить его. Это все, что я сделал. Не понимаю, почему это проблема для «Национальной организации этики евангелистов».

Мистер Гантри встает, и миссис Джонс следует за ним.

— Мы не будем предпринимать никаких действий, пока не проведем расследование, — говорит он. — Мы поговорим с некоторыми из ваших сотрудников и будем заглядывать сюда изо дня в день. Не усложняйте все еще больше, чем должно быть, пастор. Позвольте нам делать нашу работу, и если вам нечего скрывать, то не о чем беспокоиться.

— Что касается вашего брата, — с отвращением говорит миссис Джонс, — с этого момента было бы разумно сохранить все контакты с ним личными, а не профессиональными. Компания, которую вы составляете… — Она приподнимает бровь. — Ну, вы понимаете.

— Нет. — Я невесело смеюсь. — Не понимаю.

Она улыбается, но выражение ее лица натянутое и снисходительное.

— Мы будем на связи.

Я вскакиваю, чтобы открыть им дверь, горя желанием убрать их недалекие задницы из моего кабинета. Огибаю мистера Гантри и открываю дверь, и они оба замирают. Я прослеживаю их взгляды и ловлю свою челюсть, прежде чем она широко раскрывается.

Эшли стоит в моем кабинете, прислонившись бедром к столу Донны. Она одета в обтягивающие ярко-красные кожаные брюки, черные туфли на высоких каблуках и черный прозрачный топ, который низко спадает с плеч, гордо демонстрируя красный кружевной бюстгальтер. Ее волосы распущены, на голове темные очки, она высыпает на ладонь конфетки из пакетика «Скитлс». Эшли встречается взглядом с моим, затем переводит его на моих гостей, все еще изображающих статуи в дверном проеме.

— Эшли, — говорю я, потому что из-за короткого замыкания, происходящего в моем мозгу, это все, что я могу сказать.

— Что, пастор Лэнгли? — Она отталкивается от стола и берет с ладони несколько кусочков конфет, прежде чем сунуть их в свои блестящие, покрытые блеском губы. — «Скитлс»? Я не ем зеленые и желтые. — Она двигает ладонью в сторону миссис Джонс и мистера Гантри. — Хотите? Я не кусаюсь. — Она подмигивает. — Если только вы не попросите.

Миссис Джонс ахает.

— Они как раз уходили, — говорю я, становясь между ними и Эшли, чтобы создать своего рода безопасный барьер, чтобы они чувствовали себя комфортно, проходя мимо нее.

— Ну, как хотите, — говорит она, когда я слышу звук падения горсти конфет в мусорное ведро.

Представители НOЭE молча уходят, и как только исчезают в коридоре, я облегченно вздыхаю и падаю на диван в холле.

— Что за снобы? — Эшли садится на подлокотник напротив меня.

Я наклоняюсь вперед, обхватив голову руками.

— Долгая история.

Быть под следствием со стороны НОЭЕ — это последнее, чего хочет любой пастор. Даже если… нет, когда, даже когда они ничего не найдут на меня, станет известно, что в моей церкви было проведено расследование, и слухи распространятся и повлияют на посещаемость и рост прихода. И все по такой глупой причине.

— У меня есть время.

Я наклоняю голову и смотрю на девушку снизу вверх. Ее глаза сегодня выглядят очень голубыми, окруженные черной подводкой. У нее тонкие черты лица, но это трудно определить под всем этим макияжем. Интересно, как бы она выглядела с чистым лицом? Предполагаю, что Эшли выглядела бы моложе, может быть, даже невиннее.

Я отрываю взгляд от ее рта и смотрю в пол.

— Что ты здесь делаешь в понедельник? И так рано?

Она хлопает себя ладонями по бедрам.

— О, да. Это. Итак, Бетани сказала мне, что звонила тебе, но, похоже, она солгала.

Бетани не лжет. Никогда. Я достаю телефон из кармана и проверяю, нет ли пропущенных звонков.

— Похоже, она оставила сообщение прошлой ночью. — Этим утром я так спешил выбраться из дома, что проверил только сообщения от Колетт. — Все в порядке?

Эшли скрещивает свои длинные ноги, а я изо всех сил стараюсь этого не замечать. Эта женщина — настоящая услада для глаз, она привлекает внимание простым дыханием. Я смотрю на распятие, висящее на стене прямо над ее плечом. Ее очень голым плечом с бретелькой красного кружевного лифчика.

— Да, все в порядке, я просто... — Она натягивает рубашку, опускает взгляд на колени, затем вздыхает. — Неважно. Я, пожалуй, пойду.

— Подожди. — Я заставляю себя посмотреть ей в глаза. Никогда не видел, чтобы она вела себя так неуверенно, и Эшли никогда не теряется в словах. Что-то не так. — Что происходит?

— Ничего страшного. — Она выпрямляется, как будто собирается бежать, но вместо этого перебрасывает все свои длинные волосы через плечо. — Бетани сказала, но…

— Подожди. — Я нажимаю на голосовую почту, затем на громкую связь, увеличивая громкость, когда из динамика доносится голос Бетани.

— Привет, Бен. Это Бетани.

Я хихикаю, потому что именно так она начинает каждое свое голосовое сообщение, как будто мне не видно ее имени в моем телефоне.

— Я звоню насчет Эшли. Она хочет поработать волонтером в церкви.

Мой взгляд устремляется на Эшли, потому что, честно говоря, я в шоке. Ее лицо приобретает самый красивый оттенок розового, и девушка закатывает глаза, как будто чувствует это и раздражена своей реакцией. Это, по какой-то причине, заставляет меня улыбнуться.

— Я хотела замолвить за нее словечко. Собираюсь сказать ей, чтобы она пришла к тебе завтра утром пораньше, знаешь, пока твое расписание не стало совсем сумасшедшим. Так что в любом случае, ожидай, что она утром расскажет о своей позиции.

— Ага. — На заднем плане звучит голос моего брата. — Попроси Эшли научить тебя нескольким позициям, братан.

— Джесайя!

— Что? Чувака никак не затянуть в постель…

Нащупываю свой телефон и лихорадочно нажимаю «Удалить сообщение», мое лицо пылает. Я не могу поднять голову, чтобы посмотреть на Эшли, которая, должно быть, ухмыляется, как чеширский кот, в то время как я все глубже погружаюсь в смущение.

Наконец, когда температура моего лица спадает, смотрю на Эшли и обнаруживаю, что та пристально смотрит на меня. Я ожидаю, что девушка улыбнется, может быть, сдержит смех, но вместо этого она смотрит на меня с уважительным любопытством.

Вместо того чтобы обратиться к большому, сверкающему слону в комнате, я перенаправляю внимание на нее.

— Ты заинтересована в волонтерстве в церкви?

Эшли собирает волосы на затылке и перекидывает их через плечо, ее серебряные браслеты позвякивают, когда она расчесывает пальцами кончики волос.

— Ну, я не знаю. У меня есть свободное время, и, может быть, это какой-то кризис среднего возраста или как там это называется, но...

Я не перебиваю ее, пока она пытается объяснить, почему именно заинтересована в волонтерстве. Я должен остановить ее, прервать, спасти от самой себя, но наблюдать за тем, как двигаются ее губы, и видеть, что девушка не уверена в себе, не только освежает, но и привлекает.

Наконец Эшли сдается, выдыхает и улыбается.

— Так что ответ «да».

Почему я улыбаюсь? Пытаюсь опустить уголки рта, но усилия бесполезны.

— Каковы твои сильные стороны?

Она смотрит на меня так, будто я говорю на иностранном языке.

— В чем ты хороша?

— Я хороша во многих вещах.

То, как девушка растягивает каждое слово, заставляет мой пульс биться немного сильнее от скрытого подтекста, но я притворяюсь тупым и жду, когда она продолжит.

Ее плечи опускаются, потому что я не повелся на это, и ее ухмылка превращается в хмурый взгляд.

— Не знаю. Наверное, я хорошо умею общаться с людьми.

— Хорошо, тогда, можешь быть встречающей. — Я встаю и направляюсь к столу Донны, где ищу документы для добровольцев, но ничего не нахожу. Смотрю на часы. — У меня есть время до первой консультации. Пойдем со мной.

Она спрыгивает с дивана, и ее каблуки стучат по полу, когда девушка следует за мной из офиса по коридору.

— Спасибо за это, пастор Бен.

Я замедляю шаг, когда мы поворачиваем за угол, встречаясь с ней взглядом.

— Бен. Просто Бен. Я имею в виду, мы практически родственники.

Эшли морщит нос и хмурится.

Что я такого сказал?

Я решаю, что держать рот на замке — лучший вариант. Не знаю, что в ней такого, что заставляет меня чувствовать себя не в своей тарелке.

Открываю дверь кабинета и позволяю Эшли войти впереди меня. Она останавливается так резко, что я спотыкаюсь, чтобы не врезаться ей в спину.

ЭШЛИ

Ни за что, черт возьми.

Бен обходит меня, переводя взгляд с меня на стерву передо мной.

— Кэти, рад, что ты здесь. Хочу представить тебе нашего нового волонтера, Эшли.

Осуждающая зараза улыбается, как акула, и встает из-за стола, где, похоже, запечатывала конверты.

— Эшли, приятно познакомиться.

Я давлюсь смехом. Ну и змея. Притворяется сахарной перед Беном, когда мы оба знаем, что она чистый уксус.

— Разве?

— Кэти руководит волонтерами в нашей церкви.

Фальшивая улыбка остается приклеенной к ее лицу, но смягчается, когда она направляет ее на Бена.

— Что будет делать Эшли, пастор Лэнгли?

— Она заинтересована в приветствии, — отвечает он, не давая ей разрешения называть его Беном или даже пастором Беном. Я мысленно праздную эту крошечную победу. — Надеюсь, ты ознакомишь ее с подготовительным занятием для волонтеров.

— Занятия? — Я в ужасе смотрю на него снизу вверх. — Не знала, что будут занятия. Послушай, школа — это не мое.

— Это скорее информационный урок, — говорит Кэти так мило, как только может. Ее взгляд переключается на Бена. — Я позабочусь о ней, пастор.

— Отлично. — Бен улыбается женщине, заставляя ее таять в своих ортопедических сабо. — Спасибо, Кэти.

Она обходит стол, складывает руки перед пупком и кивает.

— Не за что.

Фу. Просто... мерзко.

— Ты в хороших руках, — говорит он мне, его идеальные белые зубы обнажаются, когда Бен улыбается.

Я в этом сомневаюсь. Но нет ничего такого, что нахалка Кэти могла бы сказать мне, чего бы я ни слышала раньше.

— Круто.

— Круто. — Он смотрит мне в глаза слишком долго, прежде чем быстро повернуться к двери и оставить меня наедине с моим новым боссом.

В комнате воцаряется тишина, по крайней мере, на целую минуту, пока Кэти смотрит на дверной проем, через который ушел Бен. Я жду, когда она бросит первую колкость. Знаю, что это произойдет.

— Итак. — Она поворачивается ко мне с фальшивой улыбкой и изучает меня с головы до ног, нахмурившись. — Удивлена, что вижу тебя здесь.

— Не так удивлена, как я, увидев тебя здесь.

Я действительно думала, что волонтерство будет проще. Что это что-то такое, на что ты просто подписываешься и приходишь. Но занятия? Иметь дело с Кэти? Если бы я знала, что это было частью сделки, то никогда бы не пошла на это. Мне следовало задать больше вопросов. Зная Бетани, она намеренно скрыла от меня эти подробности, о чем я непременно упомяну во время нашего следующего разговора.

Но теперь, раз уж я здесь, то беру на себя обязательство. Я никогда не отступала от боя и не собираюсь начинать сейчас. ОсоБенно с такой самодовольной сукой, как Кэти.

— Давай начнем с оформления документов. — Она лезет в стол и достает пару страниц, прикрепляет их к планшету и протягивает мне вместе с ручкой. — От твоих ответов зависит, примут тебя в качестве волонтера или нет. Мы действительно настаиваем на полной честности.

Примут? Как может организация любого рода отказаться от бесплатной помощи? Это начинает больше походить на собеседование при приеме на работу, чем на должность волонтера. Я беру предложенный планшет и устраиваюсь на стуле в другом конце комнаты.

Были ли вы когда-нибудь осуждены за какие-либо преступления? Если да, пожалуйста, объясните.

Я ухмыляюсь и записываю свой ответ.

Не знаю, кто пожалеет об этом больше, я или они.

— Я понимаю, что он занятой человек, Донна, но это чрезвычайная ситуация. — Руки Кэти дрожат, заставляя мою анкету делать то же самое, пока она стоит, как послушный солдат, перед столом секретарши Бена.

— Он на консультационном сеансе.

Взгляд Донны переключается на меня, когда я разваливаюсь на диване, жуя жевательную резинку. Мои руки раскинуты на подушках спинки, пятки на кофейном столике, ноги скрещены. Я подмигиваю ей и машу.

Она отвечает неуверенной улыбкой и поворачивается обратно к Кэти, которая выглядит так, словно у нее вот-вот пар из ушей пойдет.

— Если хочешь подождать…

— Да, я подожду. — Кэти резко оборачивается и свирепо смотрит на меня. — Тебе не нужно быть здесь. Я без малейших сомнений могу сказать, что тебе отказано в добровольной службе.

Я выдуваю пузырь, даю ему лопнуть, а затем втягиваю его обратно.

— Эх, я подожду. Я бы предпочла услышать это от босса.

Я уже не раз это повторяла с тех пор, как она отказала мне в должности тридцать минут назад, прочитав мои ответы.

— Могу заверить тебя, что он скажет то же самое, что и я. — Ее высокомерное отношение выводит меня из себя.

— Может быть. — Честно говоря, я понятия не имею, как он отреагирует, но единственное, чем Бен никогда не был, по крайней мере, насколько я видела, это осуждающим мудаком, как старушка Кэти.

Как по команде, дверь в кабинет Бена открывается, и выходит молодая пара. Они улыбаются друг другу, потом Бену.

— Отличная встреча, — говорит он. — Увидимся через две недели.

Они благодарят его и выходят из офиса.

Бен останавливает взгляд на мне, и он теплеет.

— Привет.

Я пытаюсь встать, когда Кэти вторгается в его пространство, протягивая ему мою анкету.

— Пастор Лэнгли, не могли бы мы, пожалуйста, пройти в кабинет? Мне нужно поговорить с тобой, — она поворачивается и смотрит на меня, — наедине.

— Что происходит? — Он берет страницы, и я наблюдаю, как его глаза бегло просматривают вопросы. Кроме легкого поднятия бровей и изгиба губ, он ничего не отвечает.

— Как ты можешь видеть, мисс Рэмкок не подходит для волонтерства в церкви.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы удержаться от смеха.

— Мисс Рэмкок⁵, — говорит Бен, его голос срывается, а губы подергиваются. — Я, эм... — Он прочищает горло, но я могу сказать, что он хочет смеяться до упаду. — Никаких уголовных преступлений, это хорошо. Но обвинения в мелком правонарушении за... — Он щурится, и его красивое лицо приобретает дюжину оттенков розового.

— Секс-игрушки, — говорю я за него. — Дурацкий закон, но да. Они бы отпустили меня за более чем два фаллоимитатора, но сказали, что не могут закрыть глаза на анальные пробки и зажимы для сосков.

Донна прикрывает рот, в ее глазах пляшет смесь смущения и юмора. Кэти никогда не выглядела более гордой, ее плечи расправлены, подбородок высоко поднят, руки скрещены под ее заостренными сиськами.

— Что ж. — Бен складывает страницы и засовывает их под свой бицепс, который, кстати, великолепно натягивает ткань рубашки. — Мы все работаем над собой. Я не понимаю, почему эти вещи должны препятствовать волонтерской работе.

— Прошу прощения? — шипит Кэти. — Ты не можешь быть серьезным. Она нарушила закон.

Он бросает на нее взгляд.

— У тебя когда-нибудь был штраф за превышение скорости, мисс Морган?

Ее челюсть отвисает, и Кэти заикается, прежде чем сказать:

— Д-да. Но это не одно и то же...

— Да, я бы сказал, что это гораздо хуже. Запрещать владеть более чем двумя секс-игрушками — это глупый закон. Не превышение скорости, что ж, это спасает жизни.

— Я... я... — Она быстро моргает. — Не могу поверить в то, что слышу. Думаю, тебе нужно прочитать остальную часть анкеты.

— Я сделаю это, но не на публике. — Он смотрит на часы. — Ты можешь идти, Кэти, — говорит Бен, прежде чем повернуться ко мне. — Эшли, занятия по подготовке волонтеров в среду днем. Не будет ли это противоречить твоему графику?

— Хм. Среда? — Я подкручиваю волосы и притворяюсь, что думаю. — Думаю, что найду время.

— Отлично. Тогда и увидимся.

— Хорошо. Спасибо, Бен. — Я приподнимаю бровь, глядя на Кэти. — Тогда увидимся.

ГЛАВА 3

БЕН

Я сижу в своей машине на подъездной дорожке, пока солнце садится за домом, наслаждаясь несколькими минутами тишины между хаосом в церкви и бедламом, который ждет меня внутри. После визита НОЭЕ мне было трудно сосредоточиться. Я не мог сосредоточиться достаточно долго на консультациях и, чтобы выполнить какую-либо работу над воскресной проповедью. Единственным светлым пятном в моем дне был визит Эшли, но она зажгла священный огонь под названием Кэти, из-за чего женщина весь день появлялась в моем офисе, прося о встрече. Спасибо Богу за Донну, которая сумела отмахнуться от нее, назначив встречу на конец недели.

Я глубоко вздыхаю и пытаюсь представить, что живу другой жизнью, той, о которой мечтал, когда был моложе. Возвращаюсь домой после долгого дня к Мэгги и Эллиот, теплой еде и вечернему просмотру фильма в обнимку с моими девочками на диване. Вместо этого я прямо из машины пойду на кухню, чтобы приготовить ужин, который моя дочь есть не будет. Мне нужно постирать кучу белья, оплатить счета онлайн и помочь Эллиот с домашним заданием в первом классе. Потом время купания, время рассказов… Я устаю от одной мысли об этом.

Занавески на переднем окне резко отодвигаются в сторону, и моя дочь прижимается лицом к окну.

Я вздыхаю, машу рукой и толкаю дверь, бормоча небу:

— Ты должна была быть здесь, чтобы помочь мне с этим, Мэгги.

В последнее время я разговариваю с ней все чаще и чаще. Не думаю, что она меня слышит, но это единственное, что я могу сделать, чтобы выразить свое разочарование из-за того, что меня оставили в одиночестве.

— Папа! — Эллиот вылетает из двери и обнимает меня за бедра. — А ты знаешь, что эти месячные также называют Красным дьяволом или тетей Фло?

Я сдерживаю стон и похлопываю ее по спине.

— Это отлично.

Она смотрит на меня своими невинными карими глазами точно такого же оттенка, как у ее матери. Боже, я скучаю по ней.

— Месячные означают, что ты больше не можешь заниматься незащищенным сексом, потому что ты можешь забеременеть!

С ней, все еще обернутой вокруг моих ног, я, пошатываясь, иду к двери, надеясь затащить Эллиот внутрь, прежде чем соседи услышат.

— Из влагалища идет кровь, папа!

Мне удается затащить ее внутрь и закрыть дверь, затем я лихорадочно ищу Колетт, которой нет ни в гостиной, ни на кухне.

— Где Колетт?

— Она снаружи, разговаривает со своим парнем. — Наконец она отпускает меня и возвращается на диван, где по телевизору идет Губка Боб.

Я выглядываю наружу и вижу, как Колетт расхаживает по заднему крыльцу, размахивая свободной рукой и агрессивно разговаривая по телефону.

— Как долго она там пробыла? — Я разложил свои вещи на обеденном столе.

— Два Губки Боба назад. До того, как он позвонил, она все время повторяла: «Он такой придурок, он такой придурок».

Я тру глаза и чувствую себя так, словно постарел на десять лет с тех пор, как покинул безопасное место в своей машине.

— Мы так не разговариваем, Эллиот.

Она резко поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня.

— Что такое член?

— Мы поговорим об этом позже. — Я поворачиваюсь и распахиваю раздвижную стеклянную дверь.

Колетт не смотрит на меня, но поднимает палец, как бы прося меня подождать, пока она закончит разговор.

— Ты кусок дерьма.

Я закрываю дверь, вырываю телефон из рук Колетт и прижимаю его к уху, пока «Этот Придурок» обзывает ее потоком непристойных имен.

— Колетт тебе перезвонит.

— Кто… кто ты, черт возьми, такой? — заикается чувак.

Я нажимаю «Отбой» и возвращаю ей устройство.

Ее лицо вспыхивает от гнева.

— Почему ты это сделал?

— Ты не можешь быть снаружи, выкрикивая ненормативную лексику в свой телефон, в то время как должна наблюдать за моей дочерью.

— Серьезно? Ей шесть. Она справится с этим.

Сжимаю зубы вместе.

— Дело не в этом. Тебе платят за то, чтобы ты следила за ней, так что, когда ты на дежурстве, то должна следить за ней. Разбирайся со своей личной жизнью в свое свободное время, пожалуйста. — Тот факт, что я должен это объяснять, сам по себе огорчает. — И тебе нужно следить за своим языком, когда ты рядом с Эллиот. Ее мозг впитывает, как губка.

Она наклоняет голову.

— Это просто слова.

Я натянуто улыбаюсь.

— Понимаю, но она моя дочь, и я бы предпочел, чтобы она не ходила вокруг и не употребляла такие слова, как «член».

— Сообщение принято, босс. — Она засовывает телефон в карман. — Увидимся завтра.

Она протискивается мимо меня, и мне требуется несколько секунд, чтобы отдышаться и снизить кровяное давление. Я провожу рукой по волосам и добавляю стрижку в свой список дел.

Когда жизнь стала такой сложной?

Голос в моей голове напоминает мне о том дне, когда я потерял Мэгги.

Когда мы узнали, что она беременна, врачи проделали хорошую работу, информируя нас обо всех вещах, которые могут пойти не так с ребенком, но никогда не предупреждали нас, что сердце Мэгги может просто перестать работать. Я помню, как стоял там, держа на руках нашу новорожденную дочь, а команда медсестер окружила тело Мэгги, пытаясь перезапустить ее сердце.

У меня не было возможности еще раз сказать ей, как сильно я ее люблю.

Поблагодарить ее за крошечную жизнь, которую она мне подарила.

У меня никогда не было возможности попрощаться.

— Папа, что у нас на ужин?

Я отворачиваюсь от прошлого и смотрю на свое живое, дышащее чудо.

— Тако.

Она морщит нос.

— Фу. Ненавижу тако.

С глубоким вздохом я подхватываю ее на руки и возвращаюсь в дом.

— Да. Так и думал, что ты это скажешь.

Звук рвущейся и сминаемой бумаги становится саундтреком ночи, когда я сижу за кухонным столом, окруженный справочниками, открытой Библией и миллионом мертвых идей для воскресной проповеди. Я роняю ручку и обхватываю голову руками, потирая виски.

Раньше подготовка проповедей давалась так легко. Только в последние несколько лет я почувствовал, что каждая из них подобна вырыванию зубов. Я проверяю свою кофейную кружку. Пусто. Часы на моем телефоне показывают, что уже почти час ночи. Я работаю над этим с тех пор, как Эллиот легла спать в восемь, и так ничего и не добился.

Пристально смотрю на фотографию Мэгги. Я помню тот день, когда сделал эту фотографию. Это было в тот год, когда мы поженились. Мы отправились в Гранд-Каньон на выходные и разбили лагерь. Ели хот-доги, и я каждый вечер играл на гитаре под звездами. Помню, как она смотрела на меня, этот блеск в ее глазах, который давал мне понять, что она готова к тому, чтобы я затащил ее в постель. Мэгги всегда стеснялась просить о том, чего хотела, но ей и не нужно было просить. Я всегда хорошо ее понимал.

— Что со мной не так, Мэгс? Я не могу сосредоточиться. Как будто мое сердце больше не в этом... — Я слышу, как мой голос заполняет пустую кухню, и чувствую себя глупо, думая, что мои ответы заключены в старой фотографии.

Откидываюсь назад, втягиваю голову в плечи и вижу сложенную анкету Эшли, лежащую на дальнем конце стола. Беру её, открываю и читаю каждый вопрос, снова ухмыляясь, когда читаю ее вымышленное имя.

Эшли Рэмкок.

Были ли вы вовлечены в какую-либо форму сексуальной распущенности за последние пять лет, будь то добрачные, гомосексуальные или внебрачные связи?

Да. Два из трех. Оставлю выбор на ваше воображение.

Предъявлено ли вам в настоящее время обвинение или вы когда-либо были осуждены, или признавали себя виновными в совершении преступления, связанного с фактическим сексуальным домогательством или попыткой его совершения?

Не считается преступлением между двумя или более взрослыми по обоюдному согласию, так ведь?

Мы такие вопросы задаем волонтерам? Отчасти личные, и, честно говоря, мне неудобно их читать. Неловко и... здесь жарко?

Были ли вы когда-либо жертвой жестокого обращения с детьми в какой-либо форме?

Что, черт возьми, это за вопрос такой? Если бы и так, разве это поставило бы под угрозу мою способность встречать в церкви прихожан? Отстой.

Если да, готовы ли вы обсудить это со своим пастором?

Я была бы готова сделать гораздо больше, чем просто обсуждать это со своим пастором.

За последние 5 лет боролись ли вы с какими-либо пристрастиями, такими как алкоголь, азартные игры или порнография?

Дайте определение зависимости.

Я бы дорого дал, чтобы увидеть выражение лица Кэти, когда она прочитала эти ответы. Ответы, которые были явно написаны, чтобы шокировать ее.

Эшли — интересная женщина.

Я заметил ее, когда та начала появляться в церкви с Бетани. Она выделялась, как какая-то сексуальная богиня в море… ну… в небольшой церковной общине.

Когда Бетани начала встречаться с моим братом, я чаще видел Эшли вне церкви, и чем больше узнавал ее, тем интереснее она становилась. Женщина — ходячая загадка. Со стороны легко предположить, что она тусовщица — с ее мини юбками и каблуками для стриптиза, — но она никогда не пропускает воскресную службу.

Мы немного потусовались в Лос-Анджелесе, когда были там в одно и то же время, навещая Бетани и Джесайю. Я даже оставлял на нее Эллиот, когда у меня были репетиции с группой Джесси. Эллиот, похоже, нравится Эшли, а она довольно хорошо разбирается в людях.

Да, Эшли — хороший человек.

Возможно, я даже был бы рад чаще видеть ее в церкви.

Она забавная.

Видит Бог, мне это сейчас нужно.

ЭШЛИ

Женские вечера в клубе — это всегда кошмар. В первый вторник каждого месяца плата за вход в размере двадцати долларов для женщин отменяется, а «Космо» и «Лемон дроп» стоят по пять долларов за порцию.

Пик начинается рано, спиртное льется рекой, а это значит, что чаевые хорошие. Ди-джей крутит смесь техно с девичьими песнями, и поток мужчин приходит, чтобы иметь возможность легкого выбора.

Я наливаю десятитысячный «Лемон дроп» за ночь, когда две большие руки обхватывают мои бедра сзади. Закатываю глаза. Обслуживание переполненного бара означает, что иногда приходится прикасаться к другим барменам, перемещаясь по тесному пространству. Рука на спине, чтобы дать знать, что я здесь, тянусь за бутылкой или стаканом, чтобы они не развернулись и не толкнули меня, что-то в этом роде. Но это? Что Энтони, другой бармен, делает прямо сейчас? Пользуется преимуществами прикосновений.

Его губы приближаются к моему уху.

— У тебя все в порядке, детка?

Я открываю крышку шейкера для мартини и в процессе встряхивания направляю локоть ему в грудную клетку.

— Отлично.

Почему, когда у меня небольшая произошла история с парнем, он предполагает, что может называть меня «деткой» всю оставшуюся жизнь?

За последние пару лет наши то разгорающиеся, то затухающие отношения сошли на нет. Я на собственном горьком опыте убедилась, что ловить рыбу с пирса компании — плохая идея. Спать с парнями, с которыми работаю, для меня никогда не бывает хорошо. Но что я могу сказать? Я слаба, когда дело касается противоположного пола.

К счастью, парень убирает руки с моих бедер, когда наклоняется через стойку, чтобы принять заказ на выпивку от группы женщин. Он привлекательный — темные волосы, загорелая кожа, темные глаза и нос с одной из тех офигенных горбинок на переносице, что делает его похожим на греческого бога. У него также отличное тело. Но у каждого идеального парня есть недостаток, если копнуть достаточно глубоко, а с Энтони мне не пришлось копать глубоко. Он не способен любить никого, кроме самого себя.

Я передаю напитки официанту, который ставит их на свой поднос и уходит. И хмурюсь, когда Сторми ставит свой поднос.

— Черт, как же болят ноги. — Моя соседка наклоняет голову и понуро смотрит на меня. — Ты все еще не разговариваешь со мной? — Ее лицо искусно накрашено — густые темные брови, тени для век, из-за которых ее темные глаза кажутся почти черными, и... она использовала мой новый хайлайтер? — Я сказала, что мне жаль, хорошо? Это больше никогда не повторится...

— Ты что использовала мой хайлайтер?

Ее глаза расширяются.

— О, значит, никакого секса в общественных местах, и теперь я не могу одолжить у тебя косметику?

— Эта косметика была в моей комнате.

— И что?

— Значит, ты вошла в мою комнату и украла мое барахло?

— Одолжила.

Я скрещиваю руки под своими обтянутыми сиськами.

— В таком случае, — бросаю в ее сторону салфетку для коктейля, — я хочу ее вернуть.

— Хорошо. — Она вытирает салфеткой щеки, затем комкает ее и бросает мне. — Вот. Все равно было некрасиво.

Я ахаю, когда она уносит свой поднос в другой бар обслуживания на противоположной стороне клуба.

— Сука.

Энтони тянется через мое плечо, прижимаясь ко мне всем телом от задницы до головы.

— Между тобой и Сторми столько сексуального напряжения. Я был бы рад помочь вам, дамы, разобраться с этим дерьмом.

На этот раз я не притворяюсь, а просто толкаю его локтем в ребра.

— Мечтай.

Он хихикает и подмигивает.

— Ты не против отойти в сторону от моего личного пространства? Я здесь пытаюсь работать.

Парень поднимает руки и отступает.

— Какая муха тебя укусила?

Я закатываю глаза и возвращаюсь к приготовлению напитков, погружаясь в рутинную задачу смешивания коктейлей, чтобы не слишком задумываться над вопросом Энтони. Потому что это тот же самый вопрос, который я задаю себе в последнее время.

Какая, черт возьми, муха меня укусила? И когда это началось?

Я не привыкла чувствовать неудовлетворенность своей жизнью. В тех немногих случаях, когда это случалось, я быстро заполняла ноющую пустоту любой формой мгновенного удовлетворения, которая была ближе всего под рукой. Это последнее раздражение в моей груди, похоже, не проходит при чрезмерном употреблении алкоголя или сексе. Не то чтобы в последнее время меня интересовал секс. И что, черт возьми, это значит?

Я должна просто заставить себя сделать это. Если притворюсь, что секс заставит меня почувствовать себя лучше, может быть, это поможет. Украдкой бросаю взгляд на Энтони, который подбрасывает бутылки, заслуживая аплодисменты бара. Парень такой самоуверенный, но он мне нужен не для разговора.

Сработает ли ночь бессмысленного секса? Вернет ли меня из этого жалкого раздражения, от которого я, кажется, не могу избавиться?

Стоит попробовать.

Около полуночи, когда клиенты начинают, спотыкаясь, выходить к ожидающим такси, я застаю Энтони одного у кассы.

— У меня к тебе предложение.

Парень бросает на меня удивленный взгляд, закрывает кассу и поворачивается ко мне лицом. Его взгляд скользит от моих губ к моей груди, а затем лениво поднимается к моим глазам.

— О, да?

— Давай займемся сексом.

Уголок его рта приподнимается с одной стороны.

— Это вопрос с подвохом?

— Это не вопрос.

Парень подозрительно прищуривает глаза.

— В чем подвох?

— Никакого подвоха. О, просто... не у меня дома.

— Хорошо.

— Встретимся у тебя дома после того, как закроемся. — Я хватаю тряпку и поворачиваюсь, чтобы пойти протереть бар, но парень хватает меня за локоть. Я оглядываюсь через плечо.

— Всю ночь ты вела себя так, будто предпочла бы сунуть мои яйца в блендер, чем трахнуть меня снова. Что заставило тебя передумать?

— Это действительно имеет значение?

— Нет. — Он отпускает меня. — Просто любопытно.

— Можешь отказаться. — Почему часть меня надеется, что он мне откажет?

Энтони широко улыбается.

— Я ни за что, блядь, не откажу тебе, детка.

— Круто. — Он, кажется, не замечает разочарования, которое я слышу в своем собственном голосе. — Тогда встретимся у тебя дома.

Я беру стакан и наливаю в него порцию водки, затем выпиваю и чувствую, как горит в горле, когда говорю себе, что сегодняшний вечер будет веселым. Освобождающим. Самое главное, это вернет меня в нужное русло.

ГЛАВА 4

БЕН

— Если нам запрещено произносить ругательства, тогда зачем Бог их изобрел?

Борясь с пробками по дороге, чтобы отвезти Эллиот в школу, я немного откидываюсь на сиденье, чтобы она не видела моего лица. Потому что слишком измотан для ее вопросов этим утром. Мне приснилось, что Мэгги упала со скалы, схватившись пальцами за скалистый выступ. Я попытался схватить ее, крича, чтобы она держалась. Лицо Мэгги было спокойным, и она продолжала повторять, чтобы я «отпустил». Я проснулся в четыре утра в холодном поту, простыни прилипли к моей коже, и никак не мог снова заснуть. Сейчас восемь пятнадцать, и все, чего мне хочется, это забраться обратно в постель и проспать целый год.

— Папа? Ты меня слышал?

— Бог не изобретал ругательств.

— Но ты говоришь, что Бог — творец всего сущего.

Да, я так и говорил. Встречаюсь с ней взглядом в зеркале.

— Не на каждый вопрос есть ответ.

Дочь хмурится.

— Значит, ты не знаешь.

— Нет, я не знаю.

— Если не знаешь, тогда, может быть, это нормально — произносить ругательства.

Я превышаю скорость, чтобы добраться до ее начальной школы, минуя обычную линию высадки и останавливаясь прямо перед офисом.

— Мы на месте!

Она смотрит в окно.

— Это не высадка.

«А сегодня так, малышка».

— Все в порядке. Хорошего дня, милая. Я люблю тебя.

Она хватает свой рюкзак и выходит из машины.

— Увидимся вечером дома.

— Почему ты не можешь забрать меня? Колетт всегда опаздывает, — говорит она через открытую дверь.

— Ты же знаешь, мне нужно работать. Колетт обещала, что сегодня придет вовремя. — То же самое, что она обещала каждую неделю с начала занятий.

Эллиот закрывает дверь, и я жду, пока она не войдет в офис, прежде чем уехать. Чем старше она становится, тем больше интересуется жизнью, и я ненавижу, что у меня нет партнера, с которым можно было бы обсудить все это. Другого родителя, который помог бы нести бремя родительских обязанностей. Бетани всегда так хорошо отвечала на вопросы Эллиот, какими бы нелепыми они ни были. Если бы я знал, что это не заставит меня выглядеть жалко, то звонил бы ей каждый день, просто чтобы Эллиот могла вываливать на Бетани свою кучу вопросов. Я всегда верил, что Бетани будет честна с ней и ответы будут соответствовать ее возрасту, и я действительно скучал по этой части ее присутствия.

Когда въезжаю на церковную парковку, она полупуста, но я знаю, что к полудню заполнится. По средам проводятся различные занятия по Библии и собрания по восстановлению. У нас есть группа поддержки практически для всего, что жизнь может преподнести человеку — болезни, смерти, браки, разводы, и группы для любых возрастов.

Если представители НОЭЕ выберут любой будний день, чтобы прийти и оценить нашу церковь, то почему бы не сегодня.

Чувствуя себя на миллион лет старше, хватаю свою сумку для документов и спортивную сумку в надежде втиснуть часовую тренировку между четырехчасовым уроком «Священной йоги» и «Сионской зумбой» в шесть тридцать. Донна разговаривает по телефону, когда вхожу в свой офис. И я приветствую ее улыбкой, прежде чем она поднимает один палец.

— В комнате один-двенадцать говорят, что не могут включить кондиционер, — говорит она, скорее всего, разговаривая с Аароном из отдела обслуживания. — Хорошо, я дам им знать. Спасибо. — Донна вешает трубку и встает из-за своего стола. Когда ее взгляд останавливается на мне, глаза расширяются. — Вау, плохая ночь?

Донна была моей секретаршей в течение восьми лет. И больше похожа на сестру, чем на сотрудницу.

— Что меня выдало?

— Когда вы с Эллиот собираетесь уехать в длительный отпуск?

— Мы были в Лос-Анджелесе на шоу Джесайи три недели назад.

— Я сказала «длительный отпуск».

Я опускаю подбородок и качаю головой.

— Ты же знаешь, я не могу уехать, особенно сейчас, с этой историей с НОЭЕ.

Она оглядывается и, убедившись, что мы одни, бормочет:

— Что-то не так.

Я подхожу к ней ближе.

— Что ты имеешь в виду?

— О, да ладно, кто бы подал жалобу в НОЭЕ на что-то настолько глупое?

— Мой брат и его музыка вызывают споры.

— Глупости. Ты не он. И не может быть, чтобы ты вел себя неподобающим образом на сцене. Это просто на тебя не похоже.

— Согласен. Мне нечего скрывать. Так что пусть проводят свое расследование. Они ничего не накопают и, надеюсь, перейдут туда, где они действительно нужны.

Она прищуривается.

— Ты совсем не волнуешься?

— Мне не нравится, когда кто-то ставит под сомнение мою честность. Здесь на кону моя репутация, но я знаю, что я за человек. Они будут искать компромат, но ничего не найдут. Так что пусть копают.

— Хотела бы я иметь твою уверенность. — Донна заговорщически наклоняется ко мне. — Я слышала ужасные истории о том, как эти парни выкапывали прошлое людей и допрашивали всех в церкви, заставляя их говорить то, что им нужно. — Ее голос поднимается на октаву выше в панике.

Я кладу руку ей на плечо.

— Донна. Дыши.

Она делает глубокий вдох.

— Мне нечего скрывать.

— Я знаю. — Она виновато улыбается. — Просто видя, как они тут вынюхивают, у меня мурашки бегут по коже.

Я поднимаю брови.

— Они уже здесь?

— Этот жуткий мистер Гантри пришел ровно в восемь, спрашивал о расписании дня церкви на сегодня.

— Это хорошо. Может быть, сегодня он получит всю необходимую информацию, и мы навсегда избавимся от них.

— Я молюсь, чтобы так и было.

Я тоже.

Я делаю свой последний набор упражнений на бицепс, когда музыка в моих наушниках обрывается и заменяется мелодией звонка. Опускаю штангу и беру полотенце, вытирая пот с глаз, чтобы проверить идентификатор вызывающего абонента.

Фотография моего брата с языком между пальцами занимает весь экран. В последний раз, когда мы были вместе, он украл мой телефон и оставил это отвратительное селфи. Джес сказал, что знает, что если эта фотография будет всплывать при его звонке, то я сразу отвечу, потому что не хотел бы, чтобы кто-то еще это видел. Он не ошибся.

Нажимаю «Принять».

— Джес, что случилось?

— Йоу, засранец.

— Ты ведь знаешь, что в аду есть особое место для людей, которые оскорбляют пасторов, верно?

— Не припомню, чтобы видел это в Библии, нет. Кроме того, кто сказал, что засранец — это оскорбление? Это просто слово, цепочка букв. Единственное, что делает слово плохим — это восприятие его человеком.

Звучит подозрительно знакомо.

— Позволь мне задать вопрос, ты когда-нибудь обсуждал свою теорию о плохих словах с моей дочерью?

— Нет, братан. Я передаю вопросы Эллиот Бетани. Я не могу отвечать на вопросы этой крошечной цыпочки.

Подхожу к беговой дорожке и устанавливаю скорость на быструю ходьбу.

— Эта крошечная цыпочка — твоя племянница, и я тебе не верю. У вас двоих удивительно схожие мнения о ругательствах.

— Может быть, она просто умнее тебя.

Я люблю своего брата, но его не очень мягкий подход к другим людям часто, ну, трудно принять. Я стараюсь не быть к нему слишком строг. Снаружи он может быть самой большой рок-звездой в мире, но внутри такой же испорченный и сломленный, как и все мы. Все деньги и успех в мире не могут этого исправить.

— Ты позвонил по какой-то причине?

— Да, но по звуку твоего дыхания, предполагаю, что позвонил в неподходящее время. Рад слышать, что ты хорошо используешь свою руку.

— Я на беговой дорожке, придурок. — Проверяю дверь, убеждаясь, что она все еще закрыта, и я все еще один в спортзале. Я запер ее, не так ли? Почти уверен, что так и было.

— Ходьба по беговой дорожке, вау. Итак, ты прошел путь от восьмидесятилетней женщины до шестидесятипятилетней женщины.

— Нет, я планирую бежать, как только мой идиот младший брат скажет мне, почему он звонит.

— Ты же знаешь, что в аду есть особое место для пасторов, которые называют своих младших братьев идиотами.

Я стону.

Он хихикает.

— Слушай, мне нужно, чтобы ты приехал в Лос-Анджелес и записался со мной.

Должно быть, я перестал идти, потому что внезапно мои ноги сами спотыкаются о движущуюся ленту. К счастью, я успеваю удержаться, прежде чем упасть лицом вперед.

— Записаться с тобой? Ты серьезно?

В прошлом году группа Джесайи попала в ужасную аварию на гастрольном автобусе, в результате которой у их гитариста было множество переломов. Крис перенес десятки операций, и было сомнительно, сможет ли он когда-нибудь снова профессионально играть на гитаре. Джес сказал мне, что Крис хотел попробовать это сделать при записи следующего альбома.

— Смертельно серьезно. — Он прочищает горло. — Многое произошло в том туре до несчастного случая. «Аренфилд Рекордз» закрыт для возвращения Криса. В любом случае, у него сейчас есть дела поважнее.

— Мне жаль это слышать.

— Отлично, значит, ты приедешь записываться. Планируй остаться на пару недель. Я попрошу Дейва прислать подробности...

— Джес, я не могу. Мне очень жаль.

— Что? Почему, черт возьми, нет?

— Потому что у меня есть работа. — Которую я, возможно, потеряю, потому что стоял на сцене с тобой и бренчал на гитаре в течение нескольких часов. Представьте, какой день был бы у НОЭЕ, если бы они узнали, что я принял участие в записи нового альбома моего брата.

— Ага, и сколько тебе платят? Тридцать тысяч в год?

Ха. Очень оптимистичное предположение. Я приближаюсь к двадцати семи.

— Дело не в деньгах.

— Но должно быть в них. У тебя есть ребенок, и она быстро растет.

Да, как будто мне нужно напоминание. Я вижу это каждый день.

— Прежде чем сделаешь глупость, отказав мне, позволь мне сказать, что тебе заплатят сорок тысяч за запись плюс процент от продаж альбома.

Я все еще застрял на части в сорок тысяч.

— Это э-э-э...

Вау.

— Достаточно, чтобы вытащить вас с Эллиот из этого маленького убогого дома?

— Джесайя.

— Что? Слушай, я знаю, что у тебя там есть воспоминания и тому подобное, но давай, чувак, пора двигаться дальше. Этот дом похож на смертельную ловушку, в буквальном смысле на ловушку, полную постоянных напоминаний о смерти Мэгги. — Он замолкает, вероятно, ожидая, обрушусь ли я на него за то, что он бесчувственный придурок, или разрыдаюсь. Впервые за долгое время я не делаю ни того, ни другого. — Ты живешь в могиле, братан. Не только физически, но и эмоционально.

Острая боль скручивает мою грудь.

— Если не хочешь делать это для себя, сделай для Эллиот.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — рычу я. Упоминание имени моей дочери разжигает небольшой гнев, и я изо всех сил пытаюсь подавить его. — Она любит этот дом, и ей нравятся напоминания о ее маме.

Он прочищает горло и бормочет:

— Ага. Конечно...

Я закрываю глаза и мысленно сжимаю оба кулака вокруг своего сердца, удерживая его от раскола, который, как я чувствую, приближается.

— Она никогда не знала свою маму, так что все твои напоминания напоминают ей о том, чего у нее никогда не было.

— Ты знаешь мою дочь год и вдруг думаешь, что у тебя есть докторская степень по детской психологии?

— Она мне не нужна. Это дерьмо — здравый смысл.

Пошел он.

— Мне жаль, Джес. Мой ответ — нет.

Он вздыхает.

— Ты совершаешь ошибку.

— Я должен вернуться к работе.

Мы прощаемся, и я смотрю на себя в зеркало во всю стену. Мой брат считает себя экспертом по скорби? Смехотворно. Что, черт возьми, он знает о потерях? Или о том, как быть отцом? Ничего. Вот что.

Я разгоняю беговую дорожку до спринта и сжигаю свое разочарование и растерянность в поту и мышечной усталости.

ЭШЛИ

Это глупо.

Я должна завести свою машину, развернуться и уехать. Даже не знаю, как так получилось, что я приехала в церковь почти на двадцать минут раньше. Никогда не приходила раньше времени за всю свою жизнь. И все же я здесь, сижу в своей машине, смотрю на входную дверь церкви, в то время как люди приходят и уходят. Кто знал, что в течение недели в церкви так много событий? Я думала, что Иисус был воскресным парнем.

Развернув еще одну мятную жвачку, запихиваю ее в рот, чтобы присоединить к трем другим. Мое колено подпрыгивает, а челюсть болит от комка жвачки, который перетираю между зубами.

Группа из трех человек выходит из церкви, останавливаясь, чтобы поболтать, в то время как другие проходят мимо них, чтобы войти внутрь. Все эти люди пришли на занятия с волонтерами? Если есть какой-то процесс одобрения, и эти люди мои соперники, то я спокойно могу пойти домой и напиться прямо сейчас. Это было бы гораздо более продуктивно.

Нет, я не откажусь от этого.

Особенно после прошлой ночи.

Проехав весь путь до дома Энтони, я вошла в дверь и села на диван, где он предложил мне выпить, от чего я отказалась. Мне просто хотелось перейти к хорошей части, к той части, где я буду чувствовать себя лучше. Он сел рядом со мной, положил руку мне на бедро и поцеловал в шею.

Я пыталась. Действительно старалась. Закрыла глаза и представила, что Энтони — это кто-то, кого я не знаю и никогда больше не увижу. Сосредоточилась на ощущении его языка, теплого и влажного, когда парень лизал мою шею. Но мои руки оставались сжатыми по бокам, и я пыталась заставить себя расслабиться. Когда его губы встретились с моими, просто вскочила с дивана, извинилась и ушла.

Я не смогла этого сделать.

Не смогла заняться бессмысленным сексом.

Что, черт возьми, со мной не так?

И почему я чувствую, что все, что ждет меня за этими церковными дверями, может быть моим ответом?

— К черту это. — Я хватаю свою сумочку и практически выскакиваю из машины.

Мои каблуки стучат по асфальту, пока я топаю через парковку. Чувствую на себе взгляды всех церковных людей вокруг меня. Они пялятся. Осуждают. Я поворачиваюсь к группе из трех человек — двух мужчин и одной женщины — и подмигиваю, прежде чем открыть дверь и войти в прохладный вестибюль.

Куда теперь?

Я предполагаю, что занятия для волонтеров будут проходить в кабинете Кэти.

Потрясающе.

Словно святая сила толкает меня вперед, я целеустремленно иду по коридору налево. Насколько я рано? Проверяю время на своем телефоне, когда что-то врезается в меня сзади, заставляя мой телефон скользнуть по выложенному плиткой коридору.

— Черт! — Я прикусываю губу, пытаясь сдержать ругательство, но слишком поздно, оно уже вырвалось.

— Мне так жаль, — слышу я позади себя.

Этот голос успокаивает мои нервы, но в то же время вызывает бабочек в животе.

Я поднимаю свой телефон с пола, замечая, что на экране появилась новая трещина в виде паутины.

— Черт возьми.

Когда, наконец, поднимаю взгляд и вижу Бена, что-то внутри меня раскалывается точно так же, как стекло моего телефона.

Он одет не в свою обычную пасторскую униформу, состоящей из консервативной рубашки, застегнутой до воротника, и брюк. Нет, сейчас мужчина показывает больше кожи. Свободные спортивные шорты демонстрируют мускулистые икры, покрытые темными волосами. Его футболка мешковатая, но без рукавов, и его руки… святое дерьмо, его руки. Накачанные мышцы, обтянутые загорелой кожей, блестят от пота под флуоресцентными лампами.

— Я его сломал? — Только что с тренировки, его лицо раскраснелось, и от него пахнет «Ирландской весной»⁶, когда мужчина подходит ближе, чтобы посмотреть на мой телефон.

— Он уже был сломан.

Его мокрые волосы, в виде шипов на кончиках от пота, придают его обычному прямолинейному образу некоторую остроту. Черт возьми, если это не заставляет мои внутренности сжиматься.

— Мне жаль. Я и не заметил, с какой силой открыл дверь. Мне следует быть более осторожным.

— Ничего страшного. Все нормально.

Бен облизывает губы, привлекая мое внимание к ним, хотя его взгляд все еще на моем телефоне.

— По крайней мере, позволь мне заплатить за ремонт.

— Ты не обязан этого делать.

Когда взгляд его карих глаз скользит по моим, я замираю, потому что, может быть, это просто свет, но они совсем не кажутся карими. Они представляют собой смесь коричневого, зеленого и желтых оттенков.

— Я хочу.

— Правда?

Он быстро моргает, разрушая чары, и отступает назад.

— Это правильно.

Я ухмыляюсь.

— Вы всегда поступаете правильно, пастор Бен?

Его брови сходятся вместе.

— Пытаюсь.

— Очень жаль. — Я засовываю свой сломанный телефон в сумочку. — Я здесь для занятий с волонтерами. Предполагаю, что оно... — Я указываю в сторону кабинета Кэти.

Выражение его лица становится серьезным.

— Насчет этого. Я вчера вечером перечитал твою анкету и...

— Серьезно? — Я наклоняю голову и стараюсь не слишком улыбаться. Мысль о том, что пастор Бен читает мои ответы на такие личные вопросы поздно ночью и голый в своей постели… что ж, визуальный образ творит со мной чудеса.

— Да. Я чувствую, что от имени церкви Благодати должен извиниться перед тобой. Это были слишком личные вопросы, которые не имеют никакого отношения к тому, чтобы ты стала встречающей. Мне стыдно признаться, что я оставляю подобные вещи на усмотрение Кэти, а не уделяю им свое личное внимание. Я вижу, что это была ошибка.

Я пожимаю плечами.

— Не парься. Мне было весело.

Мужчина кривит губы, сдерживая улыбку.

— Я заметил это, мисс Рэмкок.

Я подавляю восхитительную дрожь, услышав это слово из его уст. Его голос такой глубокий, в нем есть рокочущие нотки, которые идеально подошли бы для спальни. Я могу себе представить, как горячо было бы услышать, как мужчина рычит эти слова в мои соски…

— В любом случае, — говорит он, яростно вытаскивая меня из фантазии. — Я выбросил твою анкету и сообщил Кэти, что Эшли Кендрик получила мое одобрение для волонтерства.

Может быть, дело в том, как Бен с такой осторожностью произнес мое имя, или в том, что он уничтожил мою анкету, как бы говоря, что отказывается судить о моем характере по глупому листу бумаги. Что бы это ни было, услышав, что он дал мне свое одобрение, что-то распутывает в моей груди.

— Ты сделал это для меня?

Бен осматривает наше окружение, затем наклоняется ко мне.

— Послушай, я знаю, что Кэти может быть немного напористой. Надеюсь, что ты выдержишь это, несмотря ни на что. — О боже, он снова облизывает губы, не имея ни малейшего представления о том, что это делает со мной. — Я с нетерпением жду возможности видеть тебя здесь почаще.

— Правда? — Это слово едва слышно, как шепот. Я ожидала, что Бен будет благодарен за большее количество людей, приветствующих прихожан у дверей, но он был бы рад видеть меня чаще? Я этого не ожидала.

— Конечно. — Его улыбка теплая и искренняя. — Мы же друзья, верно?

И-и-и игра окончена.

Звук визжащих тормозов.

Я улыбаюсь и киваю, надеясь скрыть разочарование, которое кирпичом осело в моем пустом желудке.

— Друзья. Да.

Он пожимает своими широкими плечами.

— То, что твоя лучшая подруга замужем за моим братом, делает нас практически родственниками.

— Я бы не стала заходить так далеко. — Потому что тогда у меня не будет грязных фантазий о тебе. Я полностью за извращения, но подвожу черту под кровосмесительством.

Он смотрит на часы.

— Тебе, наверное, пора на занятия.

— Да.

— О, и я дам тебе знать, как мы собираемся отремонтировать твой телефон.

Я улучаю момент, чтобы по-настоящему оценить его широкую, мускулистую грудь, гладкие, сильные руки и его очаровательное лицо.

— Ты, Бен Лэнгли, хороший друг.

Его взгляд задерживается на моих губах и, в попытке отвести взгляд, на краткий миг останавливается на моей груди. Он такой чертовски горячий, когда нервничает.

Я разворачиваюсь, помахав на прощание.

— Увидимся позже, Бен.

Чувствую его взгляд на своей спине, когда направляюсь по коридору, слегка покачивая бедрами. Я могла бы гореть в аду за то, что надеялась, что его глаза прикованы к моей заднице, но действительно надеюсь, что мужчина представляет, как я выгляжу голой.

ГЛАВА 5

БЕН

— Наконец-то хорошие новости? — говорит Донна, как только я поворачиваю за угол к своему офису.

— Что? — У меня такое чувство, будто я пропустил первую часть разговора.

И, может быть, я так и сделал. После моего буквального столкновения с Эшли в коридоре мои мысли застряли на последних пять минутах. То, как загорелись ее глаза, когда я сказал, что поговорил о ней с Кэти. Это было так, как если бы я мог увидеть, как стены, которые девушка возвела вокруг себя, немного рушатся. Что действительно потрясло меня, так это то, как Эшли смотрела на меня, как на горячую еду после долгого холодного дня. То, как ее взгляд скользил по моей груди, шее, рту… Я почувствовал, как слабый электрический разряд пульсирует по моим венам и собирается между ног. Я представил, что мы одни и, что я дал девушке разрешение исследовать мое тело руками и языком — и, черт возьми, мой член затвердел под шортами.

Я делаю все возможное, чтобы сосредоточиться на Донне, думая о потере работы, потому что не могу привести в порядок свои дурацкие мысли, и думая об Эллиот. И это делает свое дело. Мое тело немного успокаивается. Но все же Эшли так отличается от всех, кого я когда-либо знал. Так свежо и неожиданно.

— Почему ты улыбаешься? — спрашивает Донна, обойдя вокруг своего стола и глядя, прищурившись, на меня.

Отличный вопрос, почему я улыбаюсь?

Я нахожусь под следствием.

У меня только что был ужасный разговор с моим братом, когда мне пришлось отказаться от невероятного предложения, а еще услышать, как он говорит очень сложные вещи о смерти Мэгги.

У меня нет причин улыбаться.

И все же.

— Я не знаю, почему улыбаюсь.

Она хмурится.

— Ничего общего с миссис Джонс и мистером Гантри?

— Нет. А что? Ты что-нибудь слышала?

— Ничего. Хотя я только что поймала их, когда они прятались в коридоре.

— Только что? — Я указываю через плечо в сторону коридора, где я разговаривал с Эшли.

Интересно, видели ли они нас? Могли ли они видеть, как эта женщина влияет на меня? Если бы они имели хоть малейшее представление о том, какие жаркие места посещали мои мысли во время нашего разговора, меня бы немедленно уволили. Моя грудь сжимается от беспокойства.

Эшли обычно одевается так, чтобы привлечь к себе внимание. У Джонс и Гантри сложится неверное впечатление, а если они действительно опросят ее? Если бы ее ответы на анкету были каким-то показателем, то я бы сказал, что она подняла бы больше, чем несколько флажков.

— Хорошо, что это дает? — Взгляд Донны становится жестче. — Теперь ты улыбаешься еще больше.

Так и есть. Мысль о том, что Эшли противостоит Джонс и Гантри, не должна вызывать у меня ухмылки. Интересно.

— Разве человек не может быть счастлив, не имея на то причины?

— Конечно, большинство мужчин могут. Но я предположила, что под давлением расследования и того факта, что ты никогда по-настоящему не был улыбчивым парнем, что-то происходит. Что это?

— Ничего. — Я прохожу мимо нее в свой кабинет. Проверяю время. Уже шесть часов. — Ты знаешь, как долго длятся занятия с волонтерами?

— Недолго. Минут сорок. Максимум час.

Есть миллион мелочей, которые я могу сделать здесь, пока жду, когда Эшли закончит занятия. Я делаю пару телефонных звонков — один, чтобы убедиться, что смогу починить телефон Эшли сегодня вечером, а второй, чтобы спросить Колетт, может ли она остаться немного дольше. Девушка не отвечает, поэтому я оставляю ей сообщение.

Я умываюсь и переодеваюсь, затем еще немного работаю над проповедью для предстоящих выходных. Чищу свою электронную почту и просматриваю стопку карточек посетителей с прошлой недели, все время одержимо поглядывая на часы.

Через пятьдесят минут решаю отправиться на поиски Эшли. Беру свои вещи и выключаю свет в офисе, так как Донна ушла пораньше. Я направляюсь к кабинету Кэти и останавливаюсь, когда слышу ее голос. Занятие, должно быть, немного задерживается…

— Мы настаиваем, чтобы ты сосредоточила свое внимание на женщинах, чтобы не произвести неверного впечатления…

Я вхожу в дверной проем и стою там, наблюдая, ожидая, когда меня заметят. Выражение лица Кэти говорит мне все, что мне нужно знать. Она презирает Эшли и заставляет ее платить за это.

— Хотя мы уверены, что вы хорошо разбираетесь в технике приветствия мужчин, мисс Кендрик. — Кэти ухмыляется.

— Мисс Уотсон!

Глаза Кэти встречаются с моими. Выражение ее лица смягчается. Она, должно быть, не подозревает, как много я слышал.

— Пастор Лэнгли.

— На пару слов, пожалуйста?

Кэти разглаживает юбку ладонями. Я не смотрю, как она приближается ко мне, а скорее ныряю в коридор и жду, пока она присоединится ко мне.

Она закрывает за собой дверь.

— Что слу…

— Ты так разговариваешь со всеми нашими волонтерами?

Кажется, ее смутил мой вопрос, она все еще не уверена, что я услышал что-то ужасное.

— Все, что я сказала, это то, что я уверена, что она хороша с мужчинами. — Она вздергивает подбородок. — Но раз уж мы заговорили об этом, я ясно изложила свои чувства к Эшли. Она нам не подходит.

— Я не согласен. Думаю, что Эшли честная и настоящая, и, честно говоря, мы могли бы использовать ее здесь гораздо больше.

— При всем моем уважении, — говорит Кэти сквозь сжатые губы, — я думаю, ты совершаешь ошибку.

Я крепко сжимаю челюсть.

— Принято к сведению.

Ей удается скрыть свой гнев за натянутой улыбкой.

— Ну, хватит об этом. — Выражение ее лица смягчается. — Я надеялась, что смогу обсудить с тобой свои идеи для вечеринки по случаю встречи выпускников в этом году.

— Поговори с Донной. Она планирует это мероприятие.

Ее ноздри раздуваются.

— Да, ты упоминал об этом. Но у меня есть несколько идей, по которым я надеялась получить твое мнение. — Дверь позади Кэти открывается, и выходит Эшли. Она смотрит в пространство между мной и Кэти. — Может быть, за чашкой кофе?

Я быстро обхожу Кэти, какая-то нелепая часть моего мозга не хочет, чтобы у Эшли сложилось неправильное впечатление.

— Пастор Лэнгли, — говорит Кэти.

— Конечно, — отвечаю я на все ее вопросы и сосредотачиваюсь на Эшли. — Привет.

Она отклоняется, чтобы посмотреть на Кэти, затем ее взгляд возвращается ко мне с подозрением.

— Привет, — медленно повторяет она приветствие.

— Я надеялся, что смогу очень быстро починить твой телефон.

— Прямо сейчас?

— Да, — говорю я и чувствую, как мои губы кривятся в усмешке, что странно, потому что не могу понять, что такого смешного или забавного прямо сейчас.

— Я уже сказала тебе, что ничего страшного не произошло. Он уже был сломан.

— Тем больше причин починить его. — Я смотрю на часы. — Однако нам нужно спешить. Парень из ремонтной мастерской задерживается из-за меня.

Она кивает в сторону коридора.

— Показывай дорогу.

Мы проходим мимо рычащей Кэти, и я делаю мысленную пометку, чтобы Донна поговорила с ней о ее отношении. То, как она разговаривала с Эшли, было неприемлемо, и с этого момента я планирую внимательно следить за Кэти.

— Я поведу, — говорю я.

Она резко останавливается, едва сойдя с тротуара на парковку.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, в чем проблема.

— Что?

Выражение ее лица словно «олень в свете фар».

— Я могу просто встретиться с тобой там.

— Ты не знаешь, где это.

— Ты можешь сказать мне.

Ладно, теперь я начинаю подозревать. Я подхожу немного ближе, чтобы Эшли могла услышать меня, когда я шепчу:

— Есть ли причина, по которой ты не хочешь ехать со мной в моей машине?

— Есть ли причина, по которой ты хочешь, чтобы я ехала с тобой?

— Да. Потому что мы едем в одно и то же место и логичнее ехать вместе. Потому что это сэкономит бензин. Что, в свою очередь, бережет окружающая среда. Потому что мы друзья. Потому что, почему бы и нет? — Потому что мне нравится быть с тобой.

Быстро пожав плечами, она направляется к моей машине.

— Хорошо.

— Это было легко.

— Со мной всегда так. — Она одаривает меня лукавой улыбкой, которую я чувствую… везде.

Я щелкаю брелоком своего нового джипа «Чероки», благодаря лейблу звукозаписи моего брата. Автомобиль черный с темными тонированными стеклами. Неидеально подходит для аризонского солнца, но это лучше, чем мой старый минивэн.

Бросаю свою сумку на заднее сиденье, затем открываю дверь со стороны пассажира и жестом приглашаю Эшли сесть.

— Я должна была знать, что ты будешь джентльменом, — говорит она, забираясь внутрь.

Я пристально смотрю на подголовник, чтобы не пялиться на ее длинные ноги. Если бы девушка поймала меня за этим взглядом, то вся моя репутация была бы запятнана. Я больше не был бы добрым пастором. А был бы омерзительным пастором.

Я закрываю ее внутри, обхожу капот и забираюсь внутрь.

— Как ты умудрился найти мастерскую по ремонту телефонов, открытую после пяти часов вечера в среду?

Я завожу двигатель и направляюсь к главной дороге.

— Парень из церкви владеет одной. Говард Грин?

— Откуда мне его знать?

— Ты бываешь там каждое воскресенье. Церковь маленькая. Подумал, что ты, возможно, встречалась с ним раньше.

— Нет, — говорит она, накручивая длинную прядь волос на палец. — Я не разговариваю с людьми.

— Почему нет? Ты кажешься общительной, и записалась в качестве приветствующего, а это значит, что ты будешь разговаривать с людьми.

Она морщит нос. У нее такой милый вид.

— Церковные люди — не моя фишка.

— Понимаю.

Эшли поворачивается ко мне.

— Правда?

— Конечно. — Украдкой бросаю на нее взгляд, и, когда он опускается на ее голые ноги, я тут же жалею об этом.

Слава богу, сейчас темно — надеюсь, она не видела, как я пялюсь на нее. У меня никогда не было проблем с тем, чтобы контролировать свой взгляд в присутствии женщин, но по какой-то причине рядом с этой женщиной мне трудно контролировать себя. Она притягивает взгляды, как оживший мультяшный персонаж в духе Джессики Рэббит.

Я всю свою жизнь общался с женщинами, и эта притягательнее всех, кого я видел за последнее десятилетие. Не знаю, то ли это ее непринужденный характер, яркая одежда и еще более яркая улыбка, то ли все подсознательные сексуальные вибрации, которые девушка излучает, но мое тело просыпается и вытягивается по стойке смирно, когда Эшли рядом. И мне нравится, как это ощущается.

— Вот мы и приехали. — Я паркуюсь на маленькой стоянке.

Мы бок о бок входим в магазин на углу захудалого торгового центра. Я открываю для нее дверь, и Эшли проходит с мягкой улыбкой на своих красивых губах, если мне это не почудилось.

Красивые губы?

Я застываю в дверном проеме. Что, черт возьми, со мной не так? Я женатый человек, если уж на то пошло.

— Ты идешь? — спрашивает она у прилавка внутри.

Я смотрю на нее с минуту, задаваясь вопросом, может ли этот простой ремонт экрана телефона стать огромной ошибкой.

Затем быстро и коротко киваю и присоединяюсь к ней внутри.

ЭШЛИ

«Не читай ничего такого в его доброте».

Бен не флиртует, он просто хороший парень.

По моему опыту, мужчины, которые открывают двери, делают это только потому, что им что-то нужно. Это «что-то» обычно связано с тем, что я обнажена или близка к этому. Я должна следить за собой, чтобы не принять галантность Бена за признаки того, что он хочет заняться сексом.

Конечно, он не хочет заниматься со мной сексом.

Он женат.

Овдовел, но все еще предан памяти о своей жене.

Жене, которая была совсем не похожа на меня.

Даже если бы мужчина решил двигаться дальше, он не выбрал бы барменшу, у которой было больше сексуальных партнеров, чем она может сосчитать. Он бы выбрал кого-нибудь более консервативного. Может быть, девственницу или молодую разведенную женщину, которая считает себя утвердившейся в вере девственницей. Она была бы милой и тихой, полной противоположностью моему вульгарному, крикливому рту, и она знала бы Библию вдоль и поперек. Они сидели бы и цитировали псалмы, а когда устраивали вечеринки, то играли бы в библейские викторины и притворялись удивленными, когда выигрывали бы каждый раунд. Зевок подступает к моему горлу.

— Долгий день? — спрашивает Бен, передав мой телефон Говарду, восьмидесятилетнему мужчине в очках с толстыми стеклами и доброй улыбкой. Он относит его в подсобку, чтобы заменить стекло.

— Я работала прошлой ночью. — И у меня какая-то экс-сексуальная дилемма, и я не могу заставить себя потрахаться. — Мне трудно расслабиться после работы.

Обычно помогает несколько хороших оргазмов, но, похоже, я тоже не расположена ни к одному из них. Даже в одиночку.

— Тяжелые часы.

Почему он говорит нежно и сладко и смешивает все сигналы?

Я наклоняю голову и изучаю его. Бен снова переоделся в свою консервативную пасторскую одежду, но я не забыла, как выглядят его плечи и руки под ней. Крепкие, массивные руки идеально подходят для того, чтобы держаться за них, сидя верхом на его коленях. Ох. Теперь мое тело реагирует.

Возможность заняться сексом с кем-то желающим, и я лед.

Немного доброты от мужчины, с которым у меня нет никаких шансов, и все мое тело пульсирует.

Что это за мазохистское дерьмо?

— Послушай, Бен... — Не могу поверить, что я собираюсь это сказать. — Я знаю, что ты просто от природы милый парень.

— Ты думаешь? — Уголок его рта приподнимается, и мужчина смело смотрит мне в глаза.

Он флиртует?

Нет. Я качаю головой и решаю, что, должно быть, устала больше, чем думала.

— Да. Но ты должен знать, что иногда быть таким милым с женщиной может быть неправильно понято...

— Прости. — Он лезет в карман и достает свой телефон. — Это из дома. Наверное, няня. — Его взгляд теплеет. — Придержи эту мысль. — Бен прижимает телефон к уху. — Привет, Колетт. — Выражение его лица мгновенно меняется. — Эллиот? Что случилось? Где Колетт?

Мой пульс учащается, когда я вижу, как глаза Бена сужаются, его челюсть становится твердой, а мышцы, кажется, набухают под рубашкой.

— Я уже в пути. Оставайся на телефоне. — Он делает шаг к двери, затем поворачивается ко мне.

— Прости, мне нужно идти.

— Что случилось? С Эллиот все в порядке?

— С ней все в порядке. Ее няня поставила что-то в духовку, а потом уехала на машине со своим парнем, сказав, что отлучится всего на минуту.

— Какого хрена?

— Я должен…

Я выхватываю телефон у него из рук.

— Я поговорю. Ты поведешь.

— Подожди, а как насчет твоего телефона?

Я толкаю дверь и жестом прошу его поторопиться.

— Я заберу его завтра. Поторопись.

Мы бежим трусцой к его машине, и через несколько секунд выезжаем на дорогу, ведущую к его дому.

— Привет, коротышка, это Эш.

Девочка шмыгает носом.

— Папа уже едет?

Страх и печаль в ее голосе разжигают мой гнев.

— Да, детка. Мы оба в пути, и мы уже близко, хорошо?

— Здесь странно пахнет. Мне страшно.

— Я знаю. Так что эм… что ты смотришь по телевизору? — Уличные фонари образуют сплошную полосу света, когда Бен увеличивает скорость.

— Г-г-губку Боб.

— О, да? Какой эпизод?

— Я не знаю. — Ее голос дрожит от рыданий.

— Ты видела ту, где они перестают делать котлеты с крабами и вместо этого делают пиццу?

Еще один дрожащий вдох.

— Да.

— А помнишь ту песню?

— Не знаю.

Я прочищаю горло и начинаю петь.

— Пицца Красти Краб — это пицца для нас с тобой.

Она издает тихий писк.

Я продолжаю петь эту дурацкую песню.

— Помнишь, каким сварливым был Сквидвард?

— Да. — Я слышу слабую улыбку за ее слезами и клянусь, что могла бы сделать сальто назад от того удовлетворения, которое испытываю.

— Хочешь спеть со мной?

— Нет.

Я хихикаю и пою в одиночестве, пока у меня не заканчиваются куплеты, и я начинаю выдумывать всякую чушь.

— Этого не было в песне.

— Уверена? Я почти уверена, что было.

Сквозь ее всхлипывания прорывается тихое хихиканье.

— Он никогда не пел, что пицца с пепперони — это мицца фаворитцца.

— Нет? Хм... — Я напрягаюсь, чтобы не врезаться в дверь, когда Бен резко сворачивает направо на свою улицу. — Я могла бы поклясться. — В поле зрения появляется его дом. — Мы уже подъезжаем, детка. Оставайся внутри, хорошо?

— Хорошо.

Бен ставит машину на стоянку и, прежде чем двигатель заглох, выскакивает из машины и бежит к двери. Вставляет ключ и распахивает дверь. Я завершаю разговор, когда вижу, как Эллиот бросает трубку и бросается в объятия своего отца, чтобы разрыдаться.

— Все в порядке, детка. Я здесь. — Он зарывается лицом в ее волосы, вдыхая ее запах, и я наблюдаю, как его плечи расслабляются с каждым вдохом. — Ты в порядке.

Я захожу внутрь, достаю из духовки противень с куриными наггетсами, напоминающими древесный уголь, и подключаю беспроводной телефон к зарядному устройству.

Глаза Бена блестят, а выражение лица жесткое, но он одними губами произносит: «Спасибо».

Я одними губами отвечаю: «Не за что», и принимаюсь за то, чтобы принести Эллиот салфетку и стакан воды с кухни, пока ее отец успокаивает ее.

— Что случилось? — спрашивает он.

— Колетт пригласила своего парня…

— Что за чертовщина... — Я кусаю губы.

— Они долго были на улице, потом Колетт сказала, что ты не вернешься домой и что ей нужно идти, но она вернется. Плита начала пищать и стало плохо пахнуть, а она так и не вернулась. — Истерия нарастает в ее голосе с каждым словом, пока Эллиот снова не сдается и не падает в объятия своего отца.

Он качает головой, его плечи напряжены, а челюсть двигается, как будто тот фантазирует о том, как разжевывает эту сучку и выплевывает ее. Не то чтобы я винила его. Я бы с удовольствием поделилась с этой шлюхой своими мыслями.

После нескольких печальных минут он пытается снять ее обезьянью хватку со своей шеи.

— Почему бы тебе не пойти и не присесть на диван, чтобы я мог позвонить Колетт? — Когда она не отпускает его, глаза Бена умоляют о помощи.

Я сажусь на корточки рядом с Эллиот, и когда она открывает свои заплаканные глаза, то немного успокаивается.

— Ты ужинала?

Она качает головой.

— В настроении для пиццы Красти Краб?

Она шмыгает носом, немного отстраняется от отца и вытирает глаза предплечьем.

— Она н-н-не настоящая.

— Конечно, настоящая. Давай закажем одну и посмотрим, сможем ли мы заставить Губку Боба доставить её.

Она кивает, густая грива кудрей прилипает к ее мокрым от слез щекам.

— Ладно. Но я н-ненавижу пепперони.

Ее отец целует ее в лоб.

— Тебе не нравятся пепперони. Ты ничего не ненавидишь, детка.

— Вовсе нет, — говорю я. Бен вопросительно смотрит на меня. — Женщины чувствуют глубже, чем мужчины. Это не наша вина. Иногда не нравится — недостаточно сильное слово. — Я встаю и хватаю Эллиот за руку. — Разве это не так, коротышка?

— Да. — Она надувает губы. — Я ничего не могу с этим поделать.

Бен все еще выглядит немного убийственно, но улыбается.

— Как быстро я забываю. Простите меня.

Боже, он выглядит так чертовски хорошо. Немного сломленный, с едва скрываемой яростью и сердцем, полным чистой любви к маленькой девочке рядом со мной.

— Ты прощен, — говорю я.

Мы с ним слишком долго смотрим друг другу в глаза, и я, наконец, отвожу взгляд в сторону, чтобы разрушить чары. Бен прочищает горло, затем я слышу, как открывается и закрывается входная дверь. Он звонит Колетт и переносит разговор на улицу, чтобы уберечь свою дочь.

Я была неправа.

Бен Лэнгли не просто хороший человек.

Он замечательный человек.

ГЛАВА 6

БЕН

Колетт не отвечает на свой чертов телефон.

Возможно, это и к лучшему, потому что то, что я должен сказать ей прямо сейчас, может быть, неразумно и не по-пасторски, но о чем, черт возьми, она думала, оставляя мою шестилетнюю дочь одну? Я стараюсь не представлять себе все миллионы вещей, которые могли пойти не так, но это невозможно.

Я снова набираю ее номер, глубоко дыша и пытаясь взять свои эмоции под контроль на случай, если няня все-таки ответит. Снова голосовая почта. Хорошо. Ее машина все еще стоит на подъездной дорожке, и, в конце концов, ей придется вернуться за ней. Когда она это сделает, я буду ждать.

Я расхаживаю по крыльцу, сжимая телефон в одной руке, а другой вцепляюсь в волосы. Входная дверь медленно открывается, и Эшли выскальзывает, чтобы присоединиться ко мне.

— Неудачно?

— Она не отвечает на свой гребаный телефон, — тихо говорю я, чтобы Эллиот не услышала.

Эшли опирается бедром на перила, ее светлые глаза следят за мной, пока я продолжаю расхаживать.

— Да, я так и подумала, когда не услышала, как ты здесь теряешь свое дерьмо.

— О чем, черт возьми, она думала, оставляя Эллиот одну? И все это для того, чтобы пойти потусоваться с каким-то парнем?

— Иногда девушки тупеют рядом с определенными мужчинами.

Мой взгляд падает на нее.

— Это неприемлемое оправдание. Эллиот могла пострадать!

— Но с ней все в порядке.

— Дом мог сгореть дотла, или что, если бы случилось торнадо?

Ее глаза сужаются.

— В Аризоне?

— Кто знает. Миллион разных вещей могли пойти не так. Она могла умереть!

Эшли хмурится, но не так, будто ей грустно. Больше похоже на то, что она несколько недель решала математическую задачу, и ответ оказался не таким, как та думала.

Я чувствую себя опустошенным. Выбитым из колеи. Мое сердце бешено колотится, и я пытаюсь ослабить контроль над своим гневом. Мой контроль хрупок, и это ужасно для такого человека, как я. Моя жизнь работает только благодаря моему отлаженному контролю.

— Я не могу потерять ее. — Вот к чему все сводится. Я потерял Мэгги, и Эллиот — это все, что у меня осталось. Опускаюсь на дрянной складной стул на крыльце, ржавые соединения протестуют против моего веса.

Эшли садится передо мной на корточки и кладет руку мне на колено.

— Ты не потеряешь ее. Ты отличный отец, а она умный ребенок.

Осознает ли она, что ее большой палец рисует круги на моих штанах? Может ли видеть, как я смотрю на ее бледную руку, которая двигается и подергивается, когда девушка говорит?

— Сегодня вечером она попала в плохую ситуацию, но поступила правильно и позвонила тебе. — Эшли сжимает мое бедро, и это ощущение поднимается вверх и между моих ног. — Она в безопасности. Все в порядке. — Эшли наклоняет голову, чтобы поймать мой взгляд.

Моя кожа кажется горячей и слишком натянутой, мои губы приоткрыты, чтобы облегчить дыхание. Накатывающая потребность поднимается и опускается за моими ребрами.

— Все в порядке? — спрашивает она с легкой кривой улыбкой на губах.

Меня переполняет адреналин. Мой разум жаждет отвлечься от беспокойства о миллионе вещей, которые могли пойти не так с Эллиот сегодня вечером, поэтому я позволяю себе представить, каково было бы чувствовать улыбку Эшли на моей коже. Каково было бы чувствовать эту руку на моем колене, прижатую к моей обнаженной груди, в то время как ее длинные ноги обхватывают мои бедра. Я позволяю себе воображать вещи, которых человек в моем положении не должен желать.

Нет, Эшли. Не все в порядке.

— Да.

Ее улыбка становится шире, и мне интересно, на что это похоже на вкус. Будет ли ее язык мягким и сладким, или в ее поцелуе будет жестокий укус, словно я попробую свою собственную кровь? Мой член толкается за застежкой-молнией. Что, черт возьми, я делаю?

Я наклоняюсь вперед, чтобы упереться локтями в колени, заставляя ее убрать руку, и обхватываю голову руками, желая успокоиться и вернуться. Что это было? Только что я до смерти волновался за Эллиот, а теперь сижу на крыльце со стояком? Из-за женщины, которая не является моей женой? О боже, меня тошнит.

— О, пицца здесь, — говорит Эшли. — Быстро они.

Я смотрю на машину, припаркованную перед моим домом, и хмурюсь, когда вижу, как Колетт вылезает с пассажирской стороны. Я вскакиваю на ноги и бросаюсь к ступенькам, но чувствую твердое давление Эшли передо мной, удерживающее меня.

— Спокойно, Бен, — шепчет она, и этого достаточно, чтобы немного утихомирить мою ярость, чтобы я мог ясно мыслить.

Няня Эллиот смотрит на мою машину, когда идет через двор к нам.

— Ты, должно быть, Колетт, — говорит Эшли.

Девушка резко поворачивает голову и замирает. На ее лице застыл страх, потому что ее только что поймали.

— Ты сказал, что не вернешься домой раньше восьми.

— Значит, ты получила мое сообщение.

Она поворачивается к машине своего парня, как будто подумывает о том, чтобы сбежать, но он уезжает и оставляет ее сражаться в собственной проклятой битве. Колетт опускает голову и бормочет пару ругательств, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Да, меня не было всего минут пять. Мне пришлось сбегать за тампонами.

Я собираюсь наброситься на девушку, когда смех Эшли привлекает мое внимание. Она стоит передо мной, ее правое плечо у моей груди, так что я не могу ясно видеть ее лицо.

— Используешь женские проблемы на чуваке, потому что знаешь, что он не будет задавать вопросов. Классика.

Колетт свирепо смотрит на Эшли.

— Хочешь, чтобы я показала тебе окровавленный тампон, чтобы доказать это?

— Да, хочу. — Эшли делает шаг вперед, но я не знаю, на что она способна, поэтому хватаю ее за локоть и бормочу ее имя.

Она останавливается и даже отступает на два шага назад, так что ее спина плотно прижимается к моей груди. Не знаю, случайность это или она сделала это нарочно, но это работает, когда мы привязываемся друг к другу.

— Иди домой, Колетт, — говорю я так спокойно, как только могу. Ничего хорошего не выйдет из нашего разговора сегодня вечером, когда я все еще злюсь и смущен тем, как Эшли на меня действует.

— Да, и ты уволена, — говорит Эшли.

Я смотрю на ее блестящие светлые волосы, потрясенный тем, насколько вовлеченной она решила быть. У Эллиот никогда не было защитника, кроме меня и, возможно, Бетани. Приятно видеть, как сильно Эшли заботится о моей дочери.

— Ты не можешь меня уволить. Я тебя даже не знаю, — говорит Колетт.

— Ты уволена, — повторяю я. — И я не дам тебе рекомендации, так что не рассчитывай на это.

— Ей это не понадобится, — говорит Эшли, не глядя на меня, ее взгляд прикован к подростку. — В ближайшие несколько месяцев она забеременеет от этого мудака, который сбежит, поджав хвост, при первых признаках проблемы. Не жди, что этот парень останется рядом, когда вся эта чушь типа «клянусь, я все решу» не сработает. Этот болван с тобой для легкого секса, не путай это. Сделай себе одолжение и возвращайся к учебе. Прими обет безбрачия, пока не найдешь парня, который смотрит на тебя так, будто ты держишь весь его мир в своих руках, и он в ужасе от того, что ты его раздавишь. А до тех пор? Перестань давать любому, кто проявляет хоть малейший интерес.

— Ты сумасшедшая! — говорит Колетт, топая к своей машине.

— Время покажет. Если ты не забеременеешь через шесть месяцев, тогда я съем свой собственный ботинок.

— Пошла ты!

Эшли хихикает. Мы молча наблюдаем, как Колетт отъезжает.

— Не знаю, мне вроде как нравится эта девушка, — говорит Эшли. — У нее есть харизма.

Только когда смеюсь, я понимаю, что моя рука обнимает изящное предплечье Эшли, а ее спина все еще крепко прижата к моей груди. Что я делаю? Тут же ослабляю хватку, и Эшли поворачивается. В процессе задевает задницей мою ширинку, и шумно втягивает воздух. Я отступаю назад, и мое лицо вспыхивает от того, с чем девушка только что соприкоснулась. У меня не натянуты штаны или что-то супер очевидное, но когда Эшли рядом, и я наблюдал, как она заступается за мою дочь, почувствовал тепло ее кожи под своей ладонью, мой член набух и определенно стал заметен.

Девушка замирает, ее спина напряжена.

Мое лицо так горит, что едва могу это выносить, и я благодарен за перегоревшую лампочку на крыльце, чтобы она не увидела, как сильно я покраснел.

— Эш, я... — Сожалею? Унижен? Возбужден и безумно запутался?

Когда она, наконец, смотрит на меня, в ее глазах нет нервозности или смущения, как я ожидал. Эшли улыбается, как будто я сделал ей комплимент.

Слава богу, пицца появляется как раз в этот момент, и я могу пробежаться трусцой по двору и заплатить за ужин, давая себе возможность остыть, а сердцебиению снизиться до приемлемой скорости.

Только когда Эшли, Эллиот и я садимся за кофейный столик перед телевизором, я могу ясно мыслить, и один и тот же вопрос снова и снова прокручивается в моей голове.

Что эта женщина делает со мной?

ЭШЛИ

Вчера вечером, наевшись пиццы, Бен и Эллиот отвезли меня обратно к моей машине у церкви. Он долго извинялся за то, что, по его словам, «украл у меня выходной», а я продолжала говорить ему, чтобы он не беспокоился об этом. По правде говоря, мне понравилось тусоваться с Беном и Эллиот.

Как только конфронтация на переднем дворе с этой подростком-идиоткой подошла к концу, мы вошли внутрь, и все стало немного странно. Если я была на одной стороне кухни, мужчина придерживался другой. Я скрестила ноги, сидя на полу у кофейного столика, а он сел как можно дальше на диван. Как будто между нами находился невидимый пузырь, который всегда держал нас на расстоянии.

Серьезное отклонение от того, насколько близки мы были снаружи.

Я предположила, что снаружи он был возбужден и не думал о том, чтобы держаться на расстоянии. А как только взял себя в руки и вернулся в дом, окруженный фотографиями своей жены, то вспомнил, каким человеком должен быть — недоступным. Увы. Он так хорошо чувствовался, прижимаясь ко мне.

— Бесплатно, — говорит Говард, возвращая мне мой телефон, который выглядит как новый.

— Вы уверены? — Я показываю свой бумажник в доказательство того, что пришла, готовая заплатить. — Я рада заплатить за ваше время.

Старик уже качает головой.

— Нет. Я знаю пастора Лэнгли всю его жизнь. Он для меня как семья.

— Правда? Значит, вы знали его, когда он был ребенком?

— Конечно, знал. Они с Джесайей были маленькими хулиганами. — Он снимает очки, трет глаза и снова надевает их. — Удивительно, что у них все сложилось так хорошо, учитывая, какими были их родители.

Я наклоняюсь вперед, опираясь на стойку.

— В каком смысле?

— Им промыли мозги в каком-то религиозном культе. Они переехали в Орегон после того, как Джесайя сбежал. Думал, Бен пойдет с ними, но он поступил в семинарию. Умный ход, если ты спросишь меня.

Ха… Я не знала этого о Бене.

— В любом случае, Джесайе, кажется, стало лучше теперь, когда он с Бетани. Милая девочка. Не могу сказать, что я вижу то, что она видит в нем.

М-м-м... он горячий, талантливый, у него большой член (по крайней мере, я так слышала), и он бросился бы под автобус, чтобы защитить свою жену. Не говоря уже о том, что Джес знаменит и неприлично богат, хотя ни то, ни другое не имеет никакого значения для Бетани.

— Еще раз спасибо за новый экран.

— В любое время. Увижу ли я тебя в церкви в воскресенье?

Я ухмыляюсь.

— Да, вообще-то, я буду у двери. Я только начала работать волонтером. И буду приветствовать прихожан.

— Молодец, — улыбается Говард. — Миру нужно больше таких хороших людей, как ты.

Ох, вау. Хорошие люди? Я хороший человек?

Я машу на прощание и, подпрыгивая, направляюсь к своей машине. Включив свой телефон, вижу кучу пропущенных звонков от Бетани и несколько сообщений от Энтони, спрашивающих, не хочу ли я «потусоваться». Я закатываю глаза и удаляю их. Сторми написала мне сообщение, спрашивая, где отбеливатель и резиновые перчатки.

— Даже не хочу знать, для чего это нужно. — Я нажимаю несколько кнопок, завожу машину и прижимаю телефон к уху.

Бетани отвечает щебечущим:

— Что за чертовщина! Я так чертовски зла! Джесси позвонил Бену прошлой ночью, и он рассказал нам об этом дерьме с Колетт! Я говорила, что эта девушка ужасна. И она пошла покупать тампоны, ага, как же. Полная бредятина!

— Было бы лучше, если бы ты вообще не произносила плохих слов, чем вот так говорить по-детски.

— Что случилось прошлой ночью?

Я рассказываю ей историю, свою версию, которая, кажется, совпадает с тем, что она уже слышала от Бена.

После нескольких секунд молчания она говорит:

— Думаю, мне следует вернуться и помочь Бену с Эллиот.

— Он сказал, что все решит. Думаю, тот собирается уходить с работы пораньше или что-то в этом роде.

— Он не может этого сделать! У него встречи по бюджету, консультации, собрания старейшин и церковь, которой нужно управлять, и...

— Я уверена, что он ей найдет замену.

— Подожди… почему бы тебе не сделать это?

Я убираю телефон, чтобы убедиться, что говорю с Бетани. Да, это так.

— Ты что, с ума сошла?

Потому что моя лучшая подруга знает, что я не лучшая няня. Черт, большинство родителей заплатили бы мне, чтобы я держалась подальше от их детей. А Бен очень строг. Я бы закончила тем, что стала еще одной Колетт, приняв какое-нибудь глупое решение, которое подвергает ребенка опасности. Не то чтобы я сделала бы это целенаправленно, наоборот, я бы очень старалась этого не делать, но я — это я, и у меня лучше получается взаимодействовать с взрослыми.

— Нет. Бен сказал, что ты была великолепна с Эллиот вчера.

Он сказал, что я была великолепна? Я благодарна, что мы разговариваем по телефону, так что подруга не может видеть мою глупую улыбку.

— Да, потому что мы обе любим пиццу и Губку Боба. Это был всего один вечер. Я не могу делать это каждый день.

— Это не навсегда, просто пока он не найдет кого-то другого.

— Ты себя слышишь? Я девушка, которая оставляет свою сумочку на переднем сиденье машины и забывает ее запереть. Я постоянно теряю свой телефон, неделями не ношу нижнее белье, потому что мне лень стирать, и я не ела сбалансированную по питательным веществам еду с детства. Я не создана для того, чтобы нести ответственность за чужого ребенка.

— Ты забыла добавить, что ты еще и лгунья, потому что я точно знаю, что ты неделями ходишь без трусов, даже когда у тебя есть чистое нижнее белье.

Я пожимаю плечами, хотя она меня не видит.

— Видишь? Я непригодна.

— Ты же понимаешь, что совершенство — это не оценка для заботы о ребенке, верно?

— Послушай, я знаю, ты думаешь…

— Ты прекрасно заботилась о ней, когда была здесь на выходные, а у Бена были репетиции.

— О, да? Это было до или после того, как ты сделала мне выговор за то, что я надела стринги на пляж с ней?

— Я не делала тебе выговор! Просто подумала, что это был смелый выбор.

— Как бы то ни было, суть в том, что ни в раю, ни в аду Бен ни за что не доверил бы мне своего ребенка на длительный период времени, если бы у него был другой вариант.

— Тебе действительно нужно поработать над своей самооценкой.

Я качаю головой.

— По крайней мере, я реалистична. Я знаю, в чем мои сильные стороны, и они заключаются в искусстве обольщения, приготовлении идеального мартини и безумной гибкости. О! И я прекрасно выгляжу в кожаных леггинсах. Воспитание детей — не моя область знаний.

— Хорошо.

— Прекрасно!

— Я просто скажу Джесси, что возвращаюсь в Сюрпрайз на несколько недель, пока Бен не найдет подходящую замену.

У знака «Стоп» я проверяю свою помаду в зеркале заднего вида.

— Идеально! Я бы сказала, что ты могла бы остаться со мной, но у меня дома немного тесно из-за Сторми и всех ее генитальных заболеваний.

— Отвратительно.

— И, эм, еще кое-что. — Я заезжаю на стоянку на работе и нахожу тенистое место для парковки. — Обычно я бы не сказала тебе этого, так как Бен твой шурин, но ты моя лучшая подруга, и мне действительно нужно кое-чем поделиться.

— Чем?

— Вчера ситуация между Беном и Колетт стала довольно накаленной. — Я объясняю, как встала перед Беном, чтобы не дать ему наброситься на девушку. — Так вот в какой-то момент, и я знаю, что это звучит безумно, но... — Я прикусываю губу, вспоминая напряженный, твердый жар, который касался моей задницы. — У Бена был очень впечатляющий стояк.

— Самое гребаное время!

Я слепо смотрю вперед, потому что это не был крик Бетани.

Он принадлежал Джесси.

— Ты подслушивал мой разговор? — спрашивает Бетани Джесси.

— Я у вас на громкой связи? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает она. — Я в ванной, завиваю волосы и... не могу поверить, что ты подслушивал!

— Эш, — говорит Джесси, его голос становится громче, поскольку я предполагаю, что он сейчас в ванной, — ты чертов чудотворец! Как ты это сделала? Стриптиз? Приласкала во время просмотра Диснея?

— Ха! — Если бы. — Ничего подобного, псих. В том-то и дело. Я ничего не делала.

— Ни хрена себе... — говорит он с улыбкой в голосе. — Впечатляет. Должно быть, ты действительно нравишься Бенджи.

— Эм, нет. Мы друзья.

— Конечно, детка.

— Я серьезно! Он даже сказал, что мы как семья.

— Вау, да он извращенный ублюдок.

— Заткнись, — одергивает его Бетани, зачем следует звук удара, который заставляет его зарычать. Она хихикает, затем раздаются звуки поцелуев и стоны.

— Хорошо, я вешаю трубку! — Я нажимаю «Отбой», бросаю телефон в сумочку и чувствую, как уголки моих губ приподнимаются.

Могла ли я действительно понравиться Бену?

Нет. Я уверена, что это был всплеск адреналина, или, может быть, он просто легко заводится. Уверена, что у него не было секса с тех пор, как умерла Мэгги. Если бы я шесть лет обходилась без секса, то сильный ветерок довел бы меня до оргазма.

Да что говорить, от одной мысли о Бене и о чем-то жестком в одном предложении я уже изнемогаю.

— Ох, Бен... что бы я с тобой сделала, если бы ты дал мне шанс.

Я так возбуждена от мыслей, крутящихся в моей голове, что мне нужно выйти из машины, иначе могу совершить что-то крайне незаконное, если меня поймают.

Приберегу это для после работы, когда буду в постели и действительно смогу дать волю своему воображению.

ГЛАВА 7

БЕН

— Как бы вам ни хотелось заняться сексом до свадьбы, я настоятельно советую вам подождать, — говорю я молодой помолвленной паре, сидящей на диване в моем кабинете на добрачной консультации.

— Я не понимаю, почему она хотела подождать, — говорит Джефф. В любых отношениях всегда есть кто-то, кто лоббирует добрачный секс. — Если мы помолвлены, значит, у нас есть обязательства. Мы поженимся через два месяца. Я не понимаю, в чем проблема.

Хотела подождать. Прошедшее время.

Я сосредотачиваюсь на невесте Джеффа, Шеннон. Язык ее тела кричит о том, что она отказывается говорить. Плечи опущены, глаза устремлены на колени, руки сцеплены.

Я снова обращаю свое внимание на Джеффа.

— Ты заставил Шеннон заняться сексом, не так ли? — На самом деле это не вопрос, и удивление Джеффа говорит мне все, что мне нужно знать. Я поворачиваюсь к Шеннон, которая, кажется, еще глубже погрузилась в себя. — Шеннон, ты хочешь что-нибудь сказать?

Она шмыгает носом, и я протягиваю ей салфетку.

Этот гребаный парень.

Клянусь, каждому теплокровному мужчине на свете нужен урок о том, каково это — уважать женщину. Принуждение женщины к сексу — будь то подруга, невеста или жена — абсолютно непростительно.

— Ты действительно хочешь выйти замуж за этого парня, Шеннон?

Ее взгляд устремляется на меня, а взгляд Джеффа — на нее.

— Будь честна. Это безопасное место.

Она прикладывает салфетку к носу и промокает глаза.

— Ну, приглашения уже разосланы и…

— Шеннон! — Джефф, кажется, совершенно шокирован, что еще раз указывает на то, какой он осел.

— Я не закончила, — говорит она, расправив плечи. — Ты никогда не даешь мне закончить!

Я ободряюще киваю Джеффу.

— Пожалуйста, ты надавил на ее тело. Давай не будем также давить на ее голову, хорошо?

Его рот открывается.

— Он сказал мне... — Она шмыгает носом и вытирает еще больше слез. — Что Богу все равно, потому что мы уже помолвлены. И мне просто так надоело, что он постоянно спрашивал, я сделала это, чтобы он заткнулся.

Я приподнимаю бровь, глядя на Джеффа. Так держать, неудачник.

— Два месяца. Ты не смог бы продержаться еще два месяца?

Он откидывается на диван с закрытым ртом.

— Шеннон, Богу не все равно, но он также любит тебя, несмотря ни на что. Секс может запутать чувства и создать сложные эмоциональные привязанности. Я думаю, тот факт, что ты здесь плачешь, является хорошим примером того, как секс до брака может все усложнить.

Она кивает.

— Вопрос, который я хочу, чтобы ты обдумала на этой неделе, заключается в том, хочешь ли ты посвятить остаток своей жизни мужчине, который не уважает твои границы. Никогда не поздно передумать, и плевать на приглашения...

— Эй! — возмущенно вскрикивает Джефф, его лицо краснеет от гнева.

— Наше время вышло. — Я хлопаю себя по бедрам и встаю. — Увидимся на следующей неделе?

Джефф фыркает и выбегает из комнаты.

Шеннон смотрит мне в глаза и говорит:

— Спасибо, пастор Лэнгли.

— Не за что.

Да, она слишком хороша для этого придурка.

Я провожаю их только для того, чтобы обнаружить миссис Джонс и мистера Гантри, ожидающих в вестибюле у стола Донны.

— Неудачная сессия? — спрашивает мистер Гантри, записывая что-то в блокнот.

— Вообще-то, нет. Думаю, что мы добились некоторых продуктивных прорывов.

Его глаза холодны под кустистыми седыми бровями.

— Все ли ваши продуктивные сеансы заканчиваются тем, что пара уходит порознь, а один из них бормочет себе под нос серию ругательств?

Я скрещиваю руки на груди.

— Есть ли причина, по которой вы оба прячетесь у моего кабинета?

— Нет, — говорит миссис Джонс. — Думаю, на сегодня мы закончили.

Они собирают свои вещи и уходят.

Я смотрю на Донну, которая опускает лоб на свой стол, как только они уходят.

— Они вызывают у меня самое сильное беспокойство.

— Не давай им столько власти. Нам нечего скрывать. — Я беру стопку сообщений с ее стола. — Служба подбора нянь уже присылала по электронной почте каких-нибудь новых потенциальных нянь?

— Пока нет. — Она откидывается назад, чтобы я мог видеть ее лицо. — Но после того как ты отправил свой список требований, им может потребоваться некоторое время, чтобы найти кого-то, кто соответствует всем твоим желаемым требованиям.

— Не думаю, что прошу слишком многого.

— По сути, ты ищешь кого-то с докторской степенью в области детского развития и медицины, у кого безупречный послужной список без единого штрафа за неправильную парковку и не менее десяти рекомендаций.

— Для меня это звучит разумно.

Звонит телефон, и она качает головой, прежде чем ответить.

Я возвращаюсь в свой офис и достаю свой сотовый.

Бетани оставила мне сообщение.

Я еду в Аризону, чтобы присмотреть за Эллиот, пока ты ищешь замену. Не говори «нет», я уже в пути. #лучшаяневествкавмире

Я звоню ей, но сообщение сразу переходит на голосовую почту. Поэтому набираю номер своего брата, который отвечает после второго гудка.

— Похититель жен!

— Джес, я не просил Бетани приезжать.

— Нет, но ты знал, что она это сделает, потому что она, по сути, гребаный ангел. Теперь я застрял здесь, и некому рассмешить меня или потискать мой член.

— Я не… у меня есть ответ на это. Я отправлю ее домой, как только она приедет.

— Ты не сможешь этого сделать. Ты разобьешь ей сердце. Просто найди няню и отправь мою жену домой.

— Я пытаюсь.

— Хорошо. — Я слышу, как он говорит кому-то, что скоро вернется, прежде чем на заднем плане раздается звук закрывающейся двери. — Извини, я был на совещании.

Только рок-звезде могло сойти с рук отвечать на звонки и разговаривать подобным образом посреди встречи. Я должен смеяться. Только мой младший брат мог послать подальше весь мир.

— Я позволю тебе уйти…

— Что происходит между тобой и Эшли?

— Эшли? — Мое тело согревается, просто от звука ее имени. — Ничего.

Он хихикает.

— Разве ложь не грех?

— Я не лгу. — Между нами действительно ничего нет. Есть только у меня довольно неуместные мысли о ней. Мысли, которые не должны быть у женатого мужчины. Мысли, о которых никому не нужно знать, потому что я никогда не буду действовать в соответствии с ними.

— Позволь мне перефразировать. У тебя стояк на Эшли?

Я стону и утыкаюсь лбом в ладонь. Я знал, что она это почувствовала. Черт бы побрал это дерьмо!

— Бетани сказала тебе? — Конечно, потому что Эшли должно быть рассказала Бетани.

— Нет, я услышал их разговор, а Эш рассказала Бетани. Похоже, она была в восторге от этого, братан. Типа, у меня такое чувство, что ей это понравилось, и она надеялась на тестирование…

— Мы уже проходили через это. Я женат.

— Да, вот только… ты на самом деле не женат.

Я открываю рот, чтобы ответить, но захлопываю его, потому что технически он прав. Но как мне убедить в этом свое сердце? Это невозможно. Каждая частичка моей души была привязана к Мэгги в тот день, когда мы произнесли наши клятвы. Как мне разобрать на части то, что Бог соединил воедино?

Получить стояк у задницы Эшли — это хорошее начало.

И что это вообще значит?

Дело не в том, что я не чувствовал возбуждения после Мэгги. Конечно, чувствовал, но только тогда, когда был один. Женщины в церкви — даже те, которые ясно дают понять, что заинтересованы в чем-то большем, — ничего не делают со мной. И все же, быть с Эшли — это все равно, что лечить мое умершее либидо дефибриллятором.

— Я бы даже не знал, с чего начать. — Тпру… я серьезно рассматриваю это?

— Попроси ее о минете, посмотрим, к чему это тебя приведет.

— Джес...

— Уф, хорошо. Я понимаю, мистер Мораль. Спроси ее, хочет ли она сделать то, что делаете вы, скучные люди. Пригласи ее на ланч, или на кофе, или на гребаный фильм.

— Ты думаешь... — Я прикусываю губу, нервы и беспокойство ускоряют мой пульс. — Я имею в виду, ты думаешь, она согласится на это?

— Черт возьми, да! Эта женщина хотела трахнуть тебя с тех пор, как встретила! Как мы можем быть родными, если ты такой тупой?

— Думаю, тебе достались мозги, а мне талант.

Он смеется.

— Ты прав. Что напомнило мне, ты еще не думал о том, чтобы приехать сюда для записи?

— Я почти уверен, что уже сказал тебе «нет».

— Да, но я не принимаю «нет» в качестве ответа. Дай мне знать, когда придешь в себя.

— Ты — воплощение твердости.

— По словам Эшли, боюсь, что ты получаешь этот титул.

— Я вешаю трубку.

— Твой член все еще работает! Это огромная победа. А теперь используй это с пользой!

— Прощай, Джес.

— Увидимся, Бенджи.

Я вешаю трубку и кладу телефон в ладонь.

Свидание. Это звучит достаточно невинно.

Не могу поверить, что я даже рассматриваю это. Может быть, это минутное отсутствие здравого смысла. Я буду молиться об этом и посмотрю, как буду себя чувствовать завтра. Как только эта мысль приходит мне в голову, мощная волна возбуждения наполняет мою грудь.

Сказала бы Эшли «да» на свидание со мной?

Хватит ли у меня смелости это выяснить?

ГЛАВА 8

ЭШЛИ

— Доброе утро и добро пожаловать в церковь. — Я понятия не имею, кто большинство из этих людей, но в программе подготовки волонтеров мне тысячу раз сказали называть людей по именам. Этот парень похож на парня из рекламы жареного цыпленка. Я вручаю им бюллетень. — Полковник и миссис Сандерс.

Они смотрят на меня немного странно, но не поправляют меня. Возможно, это и к лучшему. Я бы все равно не запомнила их настоящих имен.

— Добро пожаловать в церковь, — говорю я, раздавая бюллетени семье с кучей детей, — семья Брейди.

Они неловко улыбаются, но проходят мимо, глядя на меня как на сумасшедшую. Наверное, я действительно выгляжу немного ненормальной. Я выпила гигантскую порцию кофе в три часа ночи и, наконец, перестала трястись только за час до того, как попала сюда. К счастью, клуб закрыт по воскресеньям вечером, так что я планирую провести вторую половину дня в коме.

— Добро пожаловать в церковь, Бетти.

Женщина, которая выглядит такой же старой, как Бетти Уайт, берет бюллетень и говорит мне, что ее зовут Олив.

Я хмурюсь. Мне больше нравиться Бетти.

— Доброе утро, добро пожаловать в церковь.

Я продолжаю здороваться, улыбаться и чувствовать себя… ну, на самом деле не на много лучше. То есть до тех пор, пока не вижу знакомое лицо, подходящее, чтобы получить бюллетень.

— Срань господня! — Я обнимаю Бетани, и подруга делает то же самое. — Что ты здесь делаешь?

Я теряю несколько бюллетеней за ее спиной, но, черт возьми, кого это волнует, моя лучшая подруга здесь! Она выпускает меня из объятий и отступает назад с широкой улыбкой. Она выглядит лучше, чем я когда-либо ее видела. Кожа сияет, глаза искрятся — Джесси, должно быть, хорошо кормит ее оргазмами.

— Я здесь на несколько дней, помочь Бену, пока он не найдет новую няню. — Она разглядывает меня: от армейских ботинок на каблуках до чулок и черного платья в цветочек, которое на добрых несколько дюймов короче приличного. Она проводит рукой по моим волосам, которые я сегодня распустила и выпрямила, и улыбается. — Я скучала по тебе. Кстати, ты выглядишь потрясающе.

Я отмахиваюсь от нее.

— Ах, эта старая штука?..

— Я говорю о твоем приветствии! — Бетани ведет себя взволнованно, как будто приветствие — это то, чем я должна гордиться. — Разве это не здорово? Быть волонтером, отдавать, чувствовать себя полезной.

Я отвечаю не сразу, потому что, давайте будем честны, я просто стою здесь и раздаю листки бумаги, которые каждый человек, проходивший мимо меня до сих пор, вполне способен схватить сам. Так что нет, я не чувствую себя супер полезной.

— Это не значит, что я доставляю еду сиротам, но да… наверное. — Мне еще предстоит увидеть Бена, который всегда является главным событием моего воскресенья, но предполагаю, что если Бетани присматривает за Эллиот, то он, вероятно, сейчас здесь.

Она лукаво улыбается.

— О, сироты. Может быть, это твоя следующая волонтерская работа!

— Как долго ты здесь пробудешь? — Пожалуйста, скажи, что ты возвращаешься навсегда. Я сжимаю бюллетени.

— Столько, сколько потребуется. Бен думает, что сможет найти новую няню за несколько дней. — Она пожимает плечами. — Посмотрим. Мне действительно нравится снова быть с Эллиот.

— Она хороший ребенок.

Брови Бетани сводятся вместе, и она пару раз шмыгает носом.

— Это... — Снова шмыгает носом. — Ты пахнешь, как «Калуа»⁷.

Клянусь, у нее нос, как у акулы.

— Хм. Странно.

— Ты сегодня утром пила кофе с алкоголем?

— Добро пожаловать в церковь. — Я протягиваю ей бюллетень.

— Приму это как «да», — сухо говорит она.

— Не понимаю, о чем ты говоришь. — Ладно, хорошо. Возможно, я немного добавила в свой кофе, чтобы по-настоящему сдвинуться с места. И это сработало! Я здесь и не сплю, не так ли?

Она отходит в сторону, как будто только сейчас осознала, что загораживает дверной проем. Людской поток возобновляется.

Я говорю:

— Добро пожаловать в церковь, миссис Буш.

Женщина берет свой бюллетень с неловкой улыбкой.

— Это Эрин Уотсон, — шепчет Бетани мне на ухо.

— Хм. А, по-моему, похожа на Лору Буш.

— Бывшую первую леди Лору Буш?

— Да.

Она смеется.

— Поэтому вместо того, чтобы узнавать имена людей, ты просто называешь их теми, на кого они похожи.

— Да. — Я протягиваю еще один бюллетень. — Запоминание имен людей кажется большой работой

— Миссис Уотсон, должно быть, легко запомнить. Она мама Кэти Уотсон.

Моя верхняя губа отрывается от зубов в рычании.

— Тьфу, отродье сатаны. Что делает ее дьяволом, так что... это легко запомнить. Я обязательно исправлюсь в следующий раз.

Подруга вздыхает.

— Хотела бы я поправить тебя, но Кэти и ее мама очень неприятны, если ты не на их стороне. Они всегда были добры ко мне, но я видела, как они ведут себя с людьми, от которых чувствуют угрозу.

Я поворачиваюсь к своей подруге, позволяя людям беспрепятственно проходить за мной.

— Кэти обращается со мной, как с собачьим дерьмом.

Глаза Бетани расширяются от моего ругательства, и она извиняюще улыбается тому, кто заходит за мной.

— Конечно. Посмотри на себя.

Я прижимаю стопку сложенных втрое бумаг к груди и прищуриваюсь.

— Объясни.

— Все просто. Ты — все, чем она не является, но хотела бы быть.

— Почти уверена, что она считает меня шлюхой. Хочешь сказать, что она хотела бы быть шлюхой?

— Нет. Она хотела бы быть свободной.

— Свободной?

— Бен там, на сцене, проповедует одно и то же послание комнате, полной людей, и нет двух людей, которые одинаково воспринимают духовные вещи. Некоторые слышат религию — длинный список правил и ритуалов. Другие слышат об отношениях — акте получения любви и благодати от нашего небесного Отца, создателя земли, а затем распространения этой любви и благодати на других.

Я щелкаю пальцами и указываю на нее.

— Хорошо, это ты. Этот второй вариант твой.

Она улыбается.

— Другой — Кэти и ее мама. У них есть этот список, и они так сосредоточены на том, чтобы поставить галочки в этих графах, что упустили весь смысл служения Иисуса на этой земле.

— Так ты хочешь сказать, что она отвратительная сука.

— Не принимай это слишком близко к сердцу. Она прикована цепью. В рабстве. Я никогда не понимала, почему люди предпочитают так жить.

— Бондаж может быть забавным с правильным человеком и эффективным стоп-словом. — Я ухмыляюсь.

Бетани сжимает меня в быстром, но крепком объятии.

— Я скучала по тебе. — Она отпускает меня со смехом. — Я иду внутрь. Займу для тебя место впереди.

— Мне кажется, или штаны Бена теснее, чем обычно? — шепчу я Бетани ближе к концу проповеди. Я не могу оторвать глаз от его штанов последние тридцать минут. Это те же самые брюки, которые я видела на нем раньше, но сегодня они, кажется, плотно облегают бедра и ягодицы мужчины.

— Конечно, ты бы заметила что-то подобное, — шепчет она с усмешкой.

— Ну? Так это так?

— Джесайя говорил, что Бен много тренировался. — Она наклоняет голову, изучая пастора, пока он продолжает говорить о прощении. — Да, похоже, он набрал немного мускулов.

— В члене?

Ее взгляд перескакивает на меня.

— О боже, перестань смотреть на него там.

— Вы перестанете болтать? — говорит женщина позади нас. — Шепот очень отвлекает.

— Простите. — Бетани смотрит вперед, невербальный сигнал мне, чтобы я заткнулась к чертовой матери.

Я кусаю губы, изо всех сил пытаясь сделать это, но терплю неудачу.

— Ты же не думаешь, что он засунул бы туда носок, да?

Фырканье вырывается из горла Бетани, и она медленно качает головой.

— Ха, — говорю я, откидываясь назад и наслаждаясь видом. — Видимо, это у них семейное.

Плечи подруги вздрагивают от беззвучного смеха, что странно, потому что я не могу найти ни одной смешной вещи в своих вопросах, но неважно.

Бен сжимает Библию и склоняет голову. Я смотрю на его густые темные волосы — не совсем черные, а цвета крепкого темного кофе. Солнечный свет из окон наверху освещает шоколадные пряди, демонстрируя оттенки темно-бордового цвета в зачесанных назад прядях. Если бы только у меня была возможность провести по ним пальцами, испортить его совершенство и оставить торчащим со всех сторон. Он выглядел бы сексуально растрепанным. Мешковатые рваные джинсы, без обуви, без рубашки, волосы торчат во все стороны. Да, вот это было бы круто…

— Служба окончена. — Когда я не двигаюсь, Бетани выталкивает меня со скамьи. — Ты должна идти.

— Куда?

— Прощаться. — Она перестает толкать меня и указывает на заднюю дверь, откуда уже выходит половина прихожан.

— Ой. Слишком поздно. — Ну, если я это сделаю, то не смогу поговорить с Беном, который сейчас стоит с парой впереди и выглядит так, будто отвечает на их вопросы.

— Тебе лучше надеяться, что тебя не уволят, — говорит она.

— Как можно уволить человека с волонтерской работы? — Это самая глупая вещь, которую я когда-либо слышала.

— Если кого-то и могут, так это тебя. — Она встает со скамьи. — Давай, Бен выглядит занятым, так что пойдем со мной за Эллиот.

Он действительно выглядит занятым. Я не вижу лиц мужчины и женщины, с которыми он разговаривает, но вижу его, и Бен выглядит напряженным. Может быть, даже немного раздраженным. Если бы он был моим, я бы подошла и встала рядом, убедившись, что ему не придется сталкиваться с критикой, с которой он сталкивается в одиночку.

Но он не мой, поэтому я выхожу вслед за Бетани из церкви и ловлю на себе злобный взгляд Кэти, которая прощается с людьми у дверей. Я хочу оттолкнуть ее своими свободными руками, но не хочу, чтобы меня уволили после моего первого официального дня волонтерства. У меня действительно есть некоторая гордость.

— Когда ты приехала в город? — спрашиваю я Бетани, когда мы направляемся к детскому корпусу.

— В пятницу. Я провела пару дней со своими родителями. Прошлой ночью приехала в Сюрпрайз и остановилась в квартире, которую снял Джесайя. — Она обходит стоящих и разговаривающих людей. Бетани привлекает к себе изрядное внимание, хотя она, кажется, этого даже не замечает. Все здесь знают, что она замужем за Джесси Ли. Я удивлена, что ее до сих пор не преследуют ради фотографий или автографа. — Мне было бы хорошо в «Холидей Инн», но ты же знаешь Джеса.

Мы заходим в детское здание и взглядом ищем каштановые кудри Эллиот в море примерно двадцати детей, с нетерпением ожидающих, когда их заберут родители.

Я замечаю Эллиот на полу в углу комнаты, она сидит, скрестив ноги, с книгой на коленях.

— Вон там.

Мы направляемся туда, и когда подходим ближе, я вижу, что ребенок не читает книгу. Она хочет, чтобы люди думали, что она читает, но ее глаза закрыты, а нос и щеки покраснели. Бетани догоняет учительница в группе, поэтому я направляюсь к Эллиот и сажусь на корточки рядом с ней, не забывая подоткнуть юбку, чтобы не показать детям свои стринги под чулками.

— Привет, коротышка. Решила вздремнуть?

Она не отвечает, но шмыгает носом, и этот звук вызывает тревогу в моей голове.

— Эллиот? — Я наклоняюсь, чтобы лучше видеть ее лицо.

Ее ресницы слиплись от слез. Сигналы тревоги в моей голове превращаются в бешеных, лающих питбулей, готовых разорвать чью-то задницу надвое. Присаживаюсь и осторожно беру книгу с колен Эллиот. Она отпускает её и кренится в сторону, прислоняясь ко мне. Это неудобное положение, когда моя рука зажата между нами, поэтому я делаю естественную вещь и обнимаю ее за плечи. Ладно, я была неправа — держать ребенка вот так неестественно. Но я забываю об этом, когда девочка начинает говорить.

— Сегодня мы делали браслеты, и все делали браслеты для своих мам и...

— Черт. — Я уже знаю, к чему это ведет.

Она моргает на меня заплаканными карими глазами.

— Нельзя ругаться. Ты должна положить доллар в банку.

— Хорошо, я приношу свои извинения. Продолжай.

Она снова смотрит на свои колени.

— Я сказала, что делаю свой для папы, а они сказали, что мальчики не носят браслеты, а я сказала, почему бы и нет?

— Это чушь собачья, то есть, неправда. Я знаю многих мужчин, которые носят браслеты.

— Они геи? — спрашивает она, ее голос срывается от новой волны слез. — Потому что дети говорят, что если мой папа носит браслет, то он гей.

Какого хрена? Я смотрю на Бетани, чья челюсть сжата, а щеки раскраснелись. Похоже, учительница рассказывает ей ту же историю.

— Твой отец не гей.

Она шмыгает носом и вытирает его, затем смотрит на меня.

— А что значит «гей»?

Я смотрю на Бетани в поисках помощи, но она в другом конце комнаты все еще не закончила разговор с учителем. Похоже, это на мне.

Я прочищаю горло.

— Гей — это когда мужчина любит другого мужчину или женщина любит другую женщину. Понимаешь?

Ее брови низко опускаются в сосредоточенности.

— Как ты любишь Бетани?

— Не совсем так. Знаешь, как Бетани и Джесси любят друг друга? Это совсем другая любовь.

Она кивает.

— Как папа любит мою маму.

Тяжесть нарастает в моей груди, но я улыбаюсь и игнорирую дискомфорт.

— Да. Именно так. Но когда два мальчика так любят друг друга, или две девочки, а не мальчик и девочка, то их называют геями.

— Джимми Паркер сказал, что мой отец гей, потому что никогда не был с женщиной.

— Который из них он?

Она указывает на парнишку в зеленой рубашке с воротником. Я не специалист по детям, но что-то подсказывает мне, что маленький Джимми Паркер услышал разговор своих родителей. Боже, люди могут быть такими бесчувственными мудаками.

— Держись подальше от Джимми Паркера. Он засранец, — говорю я.

Она хмурится.

— Это еще один доллар.

Я закатываю глаза.

— Хорошо.

Бетани подходит и садится на корточки рядом с нами.

— Эй, мисс Мэдисон только что рассказала мне, что произошло. Эти дети ничего не знают о твоем папе, дорогая. Ты ведь знаешь это, верно?

Эллиот кивает.

Я прикусываю язык, чтобы держать счет в банке под контролем.

— Готова пойти домой и перекусить? — спрашивает Бетани своим успокаивающим голосом няни.

— Вместо этого, мы можем взять куриные палочки?

— Конечно.

Мы с Эллиот отрываем наши задницы от пола, и когда проходим через класс, я бросаю на Джимми Паркера взгляд, который будет долго преследовать его. Бетани и Эллиот держатся за руки, и я пытаюсь успокоить свои убийственные мысли, когда чувствую, как кто-то сжимает мою руку. Потрясенная, я моргаю и вижу маленькую ручку Эллиот в моей. Бетани смотрит на меня с довольным выражением лица. Что бы, черт возьми, это ни значило.

Да, без разницы. Когда держу Эллиот за руку, напряжение, которое нарастало в моей груди, исчезает, и вместо того, чтобы желать дать Джимми Паркеру пинка, я вижу его таким, какой он есть. Бедный ребенок, которому достался дерьмовый выбор в родительском отделе. Я даже ему сочувствую.

Чтобы еще больше успокоиться, я вижу, как Бен направляется к нам с широкой улыбкой на лице, когда видит свою дочь. Но по мере того, как мы приближаемся, выражение его лица меняется.

— Что происходит? — спрашивает он, его взгляд мечется между нами троими, отмечая, что мы держимся за руки, и покрытое красными пятнами лицо его дочери.

— Джимми Паркер — засранец, — говорит Эллиот.

Взгляды Бетани и Бена устремляются на меня.

— Ох, я тоже так думаю. Вините меня.

Они оба продолжают пялиться, и давление слишком велико.

— Ну, так и есть! — говорю я.

Бен, кажется, не слишком расстроен тем, что я научила его маленькую девочку новому слову, но и не слишком этому рад. Он подхватывает ее одной рукой, и она рассказывает ему историю, пока мы все идем к парковке. Мы молчим, пока Эллиот рассказывает подробности своего травмирующего утра. Бен кивает и хмыкает во всех соответствующих местах. Он сажает ее на заднее сиденье своей машины, пристегивает ремень безопасности и стоит в дверях, пока она заканчивает рассказ.

— Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это, — говорит он, но слова отрывистые, а голос напряженный. — Мы поговорим об этом, когда вернемся домой.

Мужчина закрывает дверь, затем поворачивается ко мне и Бетани. Мы ждем, как идиотки. Серьезно, почему мы здесь?

Темные глаза Бена встречаются с моими, и когда его губы подергиваются, я сжимаю бедра вместе.

— Джимми Паркер действительно засранец.

Я уже улыбаюсь и представляю Бена в тысяче разных фантазий, и во всех них он голый. Я ухмыляюсь.

— Я же тебе говорила.

Выражение его лица становится серьезным.

— Спасибо тебе за то, что была рядом с ней.

Я чувствую вспышку раздражения от того, что он благодарит меня за то, что сделал бы любой человек с бьющимся сердцем. Ну, может быть, не Джимми Паркер. Ладно, думаю, я понимаю его точку зрения.

— Конечно. Я люблю этого ребенка.

О Боже, я сказала это вслух?

Ухмылка Бена становится шире, обнажая часть его зубов.

— Я имею в виду, ну, знаешь, она наименее раздражающий ребенок, которого я когда-либо знала. — Я смотрю на Бетани, надеясь, что она поможет мне выпутаться, но от нее нет никакого толку. Подруга стоит там с этой дурацкой гребаной улыбкой и удовлетворением, сияющим в глазах. — Хорошо, я ухожу. Мне нужно вздремнуть.

— Уверена, что не хочешь присоединиться к нам за ланчем? — О, теперь Бетани заговорила. Она смотрит на Бена. — Я обещала Эллиот куриные палочки. Знаю, что официально я не начну до завтра, но как насчет того, чтобы я, как твоя невестка, принесла немного курицы и немного поболтала с Эллиот?

— Не могу сказать «нет», — говорит Бен, затем смотрит на меня. — Эш? Хочешь присоединиться к нам?

Мне нравится, когда он называет меня Эш. Я моргаю, пытаюсь контролировать свое дыхание и стараюсь не отвечать слишком быстро.

— Конечно.

— Отлично. Увидимся дома, леди. — Он обходит капот своей машины с очень не свойственной пастору развязностью и машет рукой, прежде чем уехать.

— Я чувствую, что мне нужен ковш, чтобы поднять тебя с асфальта и посадить в твою машину, — говорит Бетани. — Ты просто растаяла!

— Мне бы не помешала сухая пара трусиков, без обмана.

Она откидывает голову назад, смеясь.

— Клянусь, ты — женская версия моего мужа.

— Спасибо. — Я делаю реверанс.

— Встретимся у Бена. — Она идет к своей машине.

Я направляюсь к своей с бабочками в животе без всякой гребаной причины.

БЕН

— Если ты не гей, тогда почему у тебя нет настоящей жены?

Я встречаюсь взглядом с Эллиот через зеркало заднего вида, задаваясь вопросом, когда, черт возьми, она стала такой взрослой.

— У меня есть жена. Твоя мама — моя настоящая жена.

— Я имею в виду жену, которая жила бы в нашем доме с нами, как у других детей.

После того утра, которое у меня было, сначала с мистером Гантри и миссис Джонс, устроившими мне засаду после службы, а затем с новостями о том, что Эллиот подверглась преследованиям на уроке изучения Библии, что ж, я хожу по тонкой грани своей доступной благодати.

— Я поклялся твоей маме быть с ней до конца жизни, в болезни и в здравии, и я очень серьезно отношусь к этой клятве.

Кажется, она пережевывает эту информацию несколько минут. Как раз в тот момент, когда я думаю, что она отпустила это, Эллиот снова заговаривает.

— Ты не сказал «в смерти».

— Что?

— В болезни и в здравии, но не в смерти. Мама умерла.

— Я это знаю. — Я чертовски хорошо осведомлен. Я сжимаю руль и молюсь о терпении.

— Тогда почему ты не можешь завести новую жену?

— Потому что я этого не хочу, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— Я хочу, — говорит она задумчиво. — Я хочу маму.

Лед в моих венах тает, и чувство вины сменяет мой гнев.

— У тебя есть мама. Она живет в твоем сердце, помнишь?

Повернув голову к окну, она говорит:

— Я хочу настоящую маму, такую, к которой я могла бы прикоснуться.

Мне нечего на это сказать. Конечно, ей нужна мама, с которой она могла бы поговорить. Которая могла бы обнять ее, когда она плачет. И которая могла бы рассказать о месячных, свиданиях и научить всему тому, что маленькой девочке нужно от мамы. Я так крепко держался за Мэгги, пытаясь сохранить ее присутствие в жизни Эллиот, чтобы она знала, как сильно ее мама любила ее. Но Эллиот становится старше, и боюсь, что удержание Мэгги принесло больше вреда, чем пользы, потому что это помешало Эллиот испытать ощутимую любовь женщины.

Тихий голосок подсказывает мне, что она не единственная, кому не хватает такой любви. Но мне это никогда не было нужно. Никогда не испытывал к этому пристрастия. Памяти о Мэгги было достаточно для меня.

Было.

Это все еще так?

Мы возвращаемся домой и переодеваемся в более удобную одежду. Для Эллиот это пижамные шорты с пончиками и концертная футболка Джесси Ли. Для меня это поношенные джинсы и поношенная футболка с пятнами от отбеливателя, которая у меня еще со времен колледжа.

Раздается стук в дверь.

— Войдите!

Я сижу за обеденным столом, приводя в порядок беспорядок из записей проповедей и открытых книг с комментариями, которые я собрал в последнюю минуту этим утром. Когда за моей спиной открывается дверь, на меня не обрушивается аромат куриных палочек и картофеля фри; вместо этого меня окружает легкий аромат гардении. Как будто ветерок снаружи подхватил аромат Эшли, чтобы донести его прямо до моего носа, он кружится вокруг меня и заставляет мою кожу гудеть и обращать на это внимание. Я поворачиваюсь и вижу, как Эшли входит в дверь, ее сияющая улыбка направлена на Эллиот — и это здорово, потому что это дает мне несколько секунд, чтобы рассмотреть ее.

Что такого притягательного в этой женщине?

Конечно, она привлекательна, даже несмотря на обильный макияж и сексуальные наряды. Если бы Эшли сняла привлекательные короткие юбки и топы с глубоким вырезом, смыла румянец с лица, она все равно была бы великолепна. Но я духовно зрелый мужчина, которого никогда не привлекла бы женщина просто потому, что она хорошо выглядит.

У Эшли рот, как у водителя грузовика. По ее собственному признанию, ее сексуальная мораль практически отсутствует, а отношение к жизни в целом настолько небрежно, насколько это возможно. Эшли совсем не похожа на Мэгги. Не может быть ничего более противоположного, чем женщина, которую я поклялся любить всю свою жизнь.

И все же…

У нее есть сила, которая ставит меня в тупик. Эшли не извиняется за то, кто она есть, чувствует себя комфортно в своей собственной шкуре и владеет каждым словом, которое слетает с ее губ. Даже я не могу сказать, что настолько уверен в своих убеждениях. И она любит моего ребенка, защищает его от хулиганов и некомпетентных нянь.

В этот момент девушка наклоняется, чтобы посмотреть на что-то, что показывает ей Эллиот, и ее юбка слегка приподнимается. Я облизываю нижнюю губу, не позволяя фантазии проявиться, но все равно чувствую, что могу ощутить ее цветочный аромат на своем языке, и... вот тогда я чувствую это.

Ее глаза на мне.

Меня поймали. Поднимаю на Эшли извиняющийся взгляд, и меня поражает вспышка жара в ее взгляде. Я поворачиваюсь к ней спиной и бессмысленно передвигаю вещи по столу, проклиная свое отсутствие самоконтроля. Что, черт возьми, со мной не так?

Мой взгляд натыкается на фотографию Мэгги, гордо стоящую на кухонном столе. Я никогда раньше не видел осуждения в ее глазах. Однако сейчас вижу только осуждение.

«Мне так жаль, Мэгги. Не знаю, что со мной не так».

— Нужна помощь?

Я вздрагиваю при звуке голоса Эшли, но благодарен, когда она подходит к противоположной стороне стола.

— Я справлюсь.

— Знаю, но все равно могу помочь.

Такой бессмысленный обмен словами, но смысл ясен.

Она не позволит мне оттолкнуть ее.

Я не знаю, что чувствую по этому поводу.

Часть меня благодарна, другая в ужасе.

То, что должно было стать обедом, растянулось до позднего вечера, когда Бетани настояла на том, чтобы взять Эллиот с собой за покупками и «девчачьими штучками». Я пытался убедить свою упрямую невестку, что ей не нужно этого делать, но она не приняла «нет» в качестве ответа. Эшли и Бетани забрали Эллиот, пока я готовился к проповеди для следующей недели. Как бы сильно я ни скучал по своей дочери, я был благодарен, что она могла проводить время с другими женщинами и, надеюсь, получить ответы на все те вопросы, которые заставляют меня нервничать.

Когда девочки появились дома, было шесть часов, и у них были пакеты с греческой едой, а также еще несколько пакетов, с которыми Эллиот побежала в свою комнату. Мы ужинали, пока Бетани рассказывала истории о моем брате, которые заставляли нас всех смеяться, и как раз в тот момент, когда я думал, что вечер подходит к концу, Эллиот включила свою лучшую мольбу и уговорила их остаться на фильм.

Что подводит меня к настоящему моменту. Мои глаза прикованы к моей дочери, голова которой покоиться на коленях Бетани, а ноги — на коленях Эшли. Одна проводит пальцами по волосам моей дочери, а другая рисует узоры на ее ногах. Веки Эллиот закрываются уже, по меньшей мере, тридцать минут, но каждый раз, когда я предлагаю ей лечь спать, она настаивает, что не спит. Идут титры «Принцессы и лягушки», и как бы я ни хотел сидеть здесь всю ночь, наблюдая, как мою дочь любят, пришло время уложить ее спать.

Как обломщик вечеринок, я нажимаю на пульт и выключаю телевизор. Эллиот сонно протестует, но после всех событий дня, думаю, она слишком устала, чтобы настаивать на более позднем отходе ко сну.

— Прости, Эллиот, но тебе завтра в школу. Тебе нужно идти спать.

Она стонет и скатывается с дивана.

— Давай, я почитаю тебе сказку. — Я протягиваю руку своей дочери. — Иди наверх.

— А Эшли сможет это сделать? — спрашивает она.

Сначала я сомневаюсь, правильно ли ее расслышал, но по шокированному выражению лица Эшли знаю, что мы оба слышали одно и то же.

Бетани гордо улыбается и встает.

— Конечно, может.

Эшли собрала свои длинные волосы в хвост где-то в течение дня и сбросила туфли у двери. Ее красивые ножки были выставлены напоказ под чулками в сеточку, пока она смотрела фильм, периодически шевеля пальцами ног и потирая ступни друг о друга — это зрелище, которое я не скоро забуду.

Эшли встает, что-то бормочет Бетани, затем слишком широко улыбается Эллиот.

— Да. Ладно, пошли. Время отхода ко сну. Отлично.

Я усмехаюсь, видя Эшли такой уязвимой. Предоставьте ребенку полностью выбить ее из колеи.

— Спокойной ночи, милая. — Я присаживаюсь на корточки и целую ее в щеку. — Я приду, чтобы помолиться с тобой после рассказа.

— Все в порядке, папа. — Она льнет к Эшли. — Эшли может это сделать.

Я смотрю в испуганные глаза Эшли.

— Ты не обязана этого делать.

— Я справлюсь. — Она сжимает мое плечо, проходя мимо, и тепло ее прикосновения остается еще долго после того, как девушка выходит из комнаты.

Поворачиваюсь к Бетани, которая прикрывает то, что, как я предполагаю, является широкой улыбкой.

— Что тут смешного?

— Ничего, — говорит она, убирая со стола миски с попкорном и чашки. — Они действительно хорошо ладят, вот и все.

Я хватаю пледы, которые были у девочек на диване, и складываю их.

— Похоже, она действительно нравится Эллиот.

Из кухни она одаривает меня понимающей улыбкой.

— Только Эллиот?

Я хихикаю и сосредотачиваюсь на складывании одеял.

— Вижу, твой муж добрался и до тебя.

— Нет. Просто говорю то, что вижу.

Убрав одеяла в шкаф, я направляюсь на кухню, пока Бетани закрывает посудомоечную машину. Я опираюсь бедром на стойку и скрещиваю руки на груди.

— Бетани, послушай, я не хочу, чтобы вы с Джесайей возлагали большие надежды на...

Я даже не могу произнести это вслух — по крайней мере, не сейчас, когда Мэгги смотрит на меня прямо над раковиной. Тот факт, что я вообще веду этот разговор, делает меня ужасным мужем.

— Ваши отношения с Эшли?

И это именно та фраза, которой я пытался избежать.

— Она удивительный человек, — говорит Бетани. — Ты окажешь себе огромную медвежью услугу, если хотя бы не попытаешься завязать с ней дружбу.

— Мы друзья.

Она наклоняет голову.

— С каких это пор?

— С тех пор, как... подожди, что ты имеешь в виду?

— Вы, ребята, тусуетесь, как друзья? — Она ждет моего ответа, приподняв брови.

— Ну, нет, но когда мы видим друг друга, то дружелюбны.

Уголки ее рта опускаются вниз.

— Это не одно и то же.

— У меня сейчас много дел в церкви. — Я не вдаюсь в подробности расследования, потому что, если оно дойдет до Джеса, он обязательно вызовет свою кавалерию высокооплачиваемых адвокатов, и боюсь, что это привлечет больше внимания к делу, а также выставит меня виновным. Что, конечно же, не так. — Между этим и Эллиот у меня не так много времени для друзей.

— Это ложь.

Я отодвигаюсь от нее, оскорбленный.

— Нет, это не так. Я не лгу.

— Неважно, — говорит она с надменным выражением лица. — Оправдывай это сколько хочешь, это все равно ложь. Ты не хочешь тратить время на друзей. Но ты мог бы, если бы попытался.

— Я знаю, что ты делаешь. Ты надеешься, что мы встретимся несколько раз и станем ближе, и, в конце концов, между нами возникнет нечто более сильное, чем дружба. — Идея этого не вызывает у меня полного отвращения, что является сюрпризом. Мысль о каких-либо отношениях с женщиной, кроме Мэгги, вызывала у меня тошноту с тех пор, как она умерла. — Я всегда был и всегда буду влюблен в Мэгги.

— Хорошо, — говорит она.

— И это все?

— Да. Я хочу для тебя самого лучшего. Если лучше быть одному, тогда займись этим. — Она убирает книжки-раскраски и цветные карандаши, оставленные Эллиот ранее. — Я чувствую, что... — Она задумчиво смотрит на стол, потом на меня. — Разве ты не читал однажды проповедь о том, что мы не созданы для одиночества?

— Это не совсем...

— Теперь я вспомнила. Ты сказал, что мы созданы для того, чтобы жить в сообществе с другими...

— И я верю в это.

— «Негоже человеку быть одному» — это то, что ты процитировал из второй книги Бытия, я полагаю.

Я скриплю зубами, расстроенный ее воспоминаниями.

— И я почти уверена, что Бог говорил не о том, чтобы завести собаку.

— Я собираюсь проверить Эллиот.

— Конечно. — Ее голос звучит слишком гордо.

Я направляюсь в комнату Эллиот, радуясь возможности уйти от жара допроса Бетани. Она права, я действительно читал проповедь на тему одиночества, брака и жизни в обществе с другими, и она бросила мои слова — нет, слова Бога — прямо мне в лицо. Я не могу спорить с…

— Как думаешь, у меня когда-нибудь будет мама?

Я все еще был в коридоре, когда услышал вопрос Эллиот.

Эшли издает разочарованный звук.

— Мне жаль, коротышка. Книга называлась «Дети совы», я понятия не имела, что речь пойдет о маме-сове.

— Это одна из моих любимых, — говорит Эллиот, затем зевает. — Потому что в конце мама-сова возвращается домой.

— Ты убиваешь меня, малышка, — бормочет Эш. — Знаешь, не все мамы такие классные. Некоторые из них — полные идиотки.

Я съеживаюсь от выбора слов Эшли, но меня больше интересует содержание разговора. Я наклоняюсь ближе, чтобы послушать.

— Твоя мама была злой?

— Да. И хотя я не разговаривала с ней, черт... наверное, лет восемь, готова поспорить, что она все еще злая.

— Что она сделала?

— Ну...

Бетани застает меня в коридоре, и я прикладываю палец к губам. Она кивает и присоединяется ко мне, не доходя до двери Эллиот.

— У моих мамы и папы было много правил. Действительно жестких правил, которым нужно было следовать.

— Например, каких?

— Дай подумать… ну, одна вещь, которую я помню, это то, что мне не разрешали смотреть телевизор или сидеть за компьютером, если только это не было связано со школой.

— Никаких мультиков?

— Да, никаких мультиков. Я должна была съедать всю еду на своей тарелке за каждый прием пищи, даже если меня тошнило, и если я ее не ела, то находила ее на своей тарелке во время следующего приема пищи, и следующего, и следующего, пока не съедала ее.

— Даже если это была брюссельская капуста?

— Да. Отвратительно, правда?

Я ловлю взгляд Бетани. Она хмурится, выражение ее лица совпадает с моим собственным. Родители Эшли очень похожи на моих, но, возможно, еще хуже.

— Моя мама обычно шлепала меня за то, что я проливала воду на ковер. Она была гораздо строже ко мне, чем мой отец.

— Мой папа отправляет меня в угол в наказание, когда я не подчиняюсь.

— Угол звучит не так уж плохо.

— Иногда он сам себя наказывает.

Что?

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Эшли.

Я умираю от желания это услышать, поэтому наклоняюсь ближе.

— Он долго сидит, просто уставившись в стену. Прямо как я в углу.

Пока она произносит эти слова, я смотрю на нашу с Мэгги свадебную фотографию, висящую в коридоре. Мы были так счастливы, впереди нас ждало будущее. Если бы я только знал тогда, что у нашего счастья есть временная шкала. Очень короткий срок…

Бетани тихо прочищает горло. Когда смотрю на нее, то вижу, что подтвердил наблюдение Эллиот. Я не смотрю просто на стену — я теряюсь в фотографиях Мэгги. Дольше, чем, думал, и Эллиот замечает это.

— Вот в чем дело, — говорит Эшли. — Большинство вещей, которые дети ненавидят, взрослые любят. Вот, например тебе не нравится ложиться спать, но знаешь что? Взрослые любят поспать. И ты, наверное, не любишь кофе, но взрослые его обожают. Может быть, твоему отцу нравится брать передышку. Это, вероятно, делает его счастливым.

Так странно слышать слово «счастливый», произнесенное с такой грустью.

— Я не думаю, что мой папа счастлив. Он всегда усталый, и когда смотрит в стену, то выглядит грустным. Он много думает о моей маме.

— Он очень любит твою маму. Женщине должно очень повезти с такой любовью. Ты, юная леди, бери урок, хорошо? Никогда не соглашайся на меньшее, чем та любовь, которую твой папа питает к твоей маме. Он великий человек.

Раздается шуршание простыней, затем щелчок выключателя.

— Тебе лучше ложиться спать, или твой папа может наказать меня.

Я улыбаюсь.

— Разве ты не собираешься помолиться? — говорит Эллиот.

Наступает минута молчания. Интересно, собирается ли Эшли позвать меня или извиниться, но затем я слышу в ее голосе мягкость, которую я никогда раньше от нее не слышал.

— Дорогой Боже, спасибо тебе за Эллиот и за то, какая она храбрая девочка. Спасибо тебе за ее отца и за любовь, которую он ей дарит, за пример, который подает ей. Спасибо тебе за тетю Бетани и за то, как сильно она любит тратить свои деньги. — Она делает паузу. — И если бы ты нашел в себе силы, Господи, подарить Джимми Паркеру неприятный случай вшей или грибок на ногах, мы были бы вечно благодарны. Аминь.

Бетани тихо хихикает, а я с улыбкой смотрю на свои ноги.

— Спокойной ночи, коротышка.

Моя дочь сильно зевает, а затем шепчет:

— Спокойной ночи.

Эшли направляется к выходу из комнаты, но перед уходом останавливается, оглядываясь еще раз с мягкой улыбкой. Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не притянуть ее к себе и крепко не обнять. Я переполнен благодарностью за тот момент, который она только что пережила с Эллиот, за ее честность и за то, что она дала моей дочери выговориться. Эллиот никогда не рассказывала мне об этих вещах.

Эшли выходит в коридор и видит, что мы прячемся. Она вздрагивает от неожиданности и шепчет:

— Господи, черт! — Положив руку на грудь, она тяжело дышит. — Вы, придурки, напугали меня до чертиков.

Бетани обнимает свою подругу.

— Только Эш может выпалить три ругательства и одно богохульство за считанные секунды.

— Как долго вы, извращенцы, здесь торчите?

Бетани открывает рот, чтобы ответить, но я опережаю ее, сказав:

— Ненадолго. Всего несколько секунд.

Моя невестка качает головой.

Ладно, ладно, может быть, иногда я вру.

ГЛАВА 9

ЭШЛИ

— Сторми! — В понедельник днем я роюсь в своем шкафу, готовая прибить свою соседку по комнате. Снова. — Ты взяла мои кожаные шорты!

Где они, черт возьми? Я забрала из химчистки на прошлой неделе и клянусь, что повесила их прямо здесь, между моими беззадыми штанами и кожаным поводком.

— Сторми!

— Что?

Я поворачиваю голову и вижу ее в дверях, выглядящую раздраженной. Добро пожаловать в клуб, сучка.

— Ты взяла мои кожаные шорты?

— Я одолжила их в пятницу, но, кажется, вернула обратно.

— Одолжила их для чего? — В пятницу мы работали в одной смене в ночном клубе. Я бы заметила, что на ней мои любимые короткие шорты.

Она наклоняет голову, как бы спрашивая: «а как ты думаешь?».

У меня отвисает челюсть, и я разеваю рот, как рыба, прежде чем раздраженно захлопнуть челюсть.

— Только не говори мне, что ты надела мои шорты на свидание.

— Нет, конечно. — Она прислоняется плечом к дверному косяку. — Ты же знаешь, я не хожу на свидания.

Я хватаю в кулак случайный предмет одежды в своем шкафу, чтобы удержаться от того, чтобы броситься к ней и схватить за волосы.

— Ты трахалась в моих шортах, Сторми?

На самом деле это не вопрос. Судя по выражению ее лица, я знала ответ еще до того, как спросила.

— Я постираю их.

— Химчистка. Дважды. И что, черт возьми, заставило тебя подумать, что было бы нормально взять мою рабочую одежду, чтобы трахнуть какого-то парня?

Она поднимает палец с длинным черным ногтем.

— Я не трахала в них ни одного парня. Они слишком тесные. Сначала я их сняла.

Я быстро моргаю, моя хватка за одежду удерживает меня на земле.

— Но они были на тебе раньше и... — Я сглатываю комок желчи, который подступает к моему горлу. — После.

Фу.

— Да. Кстати, Энтони сходил по ним с ума. Даже сказал, что на мне они лучше выглядят, чем на…

— Энтони? — Хорошо, теперь я отпустила одежду и подхожу к ней. — У тебя был секс с Энтони?

Через три ночи после того, как он привел меня к себе домой и попытался заняться со мной сексом, он занимался сексом с моей соседкой по комнате?

— О черт. — Ее лицо становится серьезным. — Он ведь тебе не нравится, не так ли? Я думала, вы, ребята, случайные приятели по перепихону.

— Нет, мы друг другу никто. — Уже нет. Так почему же тогда меня это волнует? Или нет? Не совсем. Это просто… — Прекрати брать вещи, которые тебе не принадлежат.

— Прости...

Я захлопываю дверь перед ее носом и запираю ее.

Она сводит меня с ума! Проведя день с Бетани, я вспомнила, как легко дается наша дружба. Как легко с ней сосуществовать. Она никогда не брала что-то из моего шкафа, и если ей отчаянно нужно было что-то одолжить, то Бетани всегда сначала спрашивала и возвращала чистым.

Сторми уже достала меня до чертиков. Воспоминание о том, как хорошо было жить с Бетани, только показало слабости Сторми под микроскопом.

Я беру пару леггинсов в черно-белую клетку, туфли на высоком каблуке, белый кружевной бюстгальтер и прозрачную черную рубашку. Это не то, что я обычно надеваю на работу, но я собираюсь встретиться с Бетани на раннем ужине и хочу одеться соответствующим образом для «Олив Гарден».

Что касается Энтони… ну, меня беспокоит не то, что он переспал со Сторми. Дело в том, что я, кажется, не могла вызвать в себе даже малейшего интереса физически, когда мы были вместе в последний раз. У Сторми вообще нет с этим проблем, и это приводит меня в бешенство. Что, черт возьми, со мной не так? Это похоже мое сексуальное влечение летит в пропасть, как Тельма и Луиза⁸. Бум!

Я не торопясь готовлюсь — трачу лишний час на то, чтобы сделать идеальный макияж и завить волосы ровно настолько, чтобы они выглядели естественно, и, наконец, одеваюсь. Уже почти пять, когда выхожу из дома. Сегодня я работаю в позднюю смену, так что мне не нужно быть дома до семи.

Моя машина замедляет ход, когда я подъезжаю к дому Бена. Нервничаю, когда вижу его черный джип «Чероки» на подъездной дорожке. Я знала, что есть шанс, что мы столкнемся друг с другом сегодня вечером, но не ожидала, что буду так нервничать.

Прошло много времени с тех пор, как мысль о мужчине вызывала у меня мурашки по коже.

Только мне могло так повезти, что единственный мужчина, которому удается меня завести, совершенно недоступен.

Стараюсь не слишком задумываться о том, почему это так, и вытаскиваю ключи из замка зажигания, затем направляюсь к двери. Дважды стучу и улыбаюсь, когда дверь открывается, ожидая увидеть Бетани.

Хорошая новость в том, что, в конце концов, с моим сексуальным влечением все в порядке.

Бен мягко улыбается.

— Привет, Эш.

Ах… почему мне так приятно слышать, как он называет меня Эш?

— Привет, Бен.

Мы стоим так несколько секунд, не сводя глаз друг с друга, пока он не моргает и не отступает, пропуская меня внутрь.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит он, когда я прохожу мимо него в дом. — У вас, девочки, большие планы?

Эллиот и Бетани сидят за столом, склонившись над чем-то похожим на домашнее задание или раскраски.

— Я сейчас буду. Нам осталось закончить еще два, — говорит Бетани.

Я показываю ей большой палец.

— Нет, просто быстро поужинаю, а потом пойду на работу. — Я смотрю куда угодно, только не на него, потому что вижу, что на нем спортивные шорты, а я не хочу, чтобы меня застукали за подглядыванием на его мужское хозяйство. — А как насчет тебя?

— Ничего особенного. — Боже, почему он так на меня смотрит? Я не смотрю прямо на него, но чувствую, как его глаза пожирают меня заживо.

— Есть какие-нибудь успехи с няней?

Бетани отрывается от того, что она делает. Ее взгляд перемещается между Беном и мной, и почему она ухмыляется?

— Да, эм... — Он смотрит на Бетани, потом снова на меня. — У нас есть небольшое развитие событий.

Я сосредотачиваюсь на его волосах, но это ошибка, потому что с тех пор, как Бен начал носить их немного длиннее, я задавалась вопросом, как они будут ощущаться между моими пальцами, когда мужчина поцелует меня в шею.

Мои мысли резко обрываются, когда Бен входит в мое пространство.

— Могу я поговорить с тобой? Наедине?

Я чувствую биение своего сердца между ног. Это не может быть хорошо.

— Конечно. — Я следую за ним в коридор, и когда прохожу мимо Бетани, я одними губами спрашиваю: «Какого хрена?»

Подруга качает головой и показывает мне следовать за Беном. Он останавливается у двери своей спальни, затем, кажется, переосмысливает свой путь и ведет меня в комнату Эллиот. Когда дверь со щелчком закрывается за мной, пульсация между моих ног усиливается.

Оказаться в спальне наедине с Беном Лэнгли было моей мечтой с тех пор, как мы встретились. Но я никогда не представляла себе его с таким количеством мягких игрушек, Барби или кровати принцессы, что напоминает мне, что я здесь не по той причине, на которую надеялась.

Мои ладони потеют, поскольку моя сексуальная фантазия теперь гораздо больше похожа на то, что я застряла в кабинете директора. Я почти уверена, что Бен хочет поговорить со мной о том, о чем мы с Эллиот говорили прошлой ночью. Вероятно, она поделилась нашим разговором со своим отцом, и он готовится отругать меня за мой язык или сказать, чтобы я не лезла не в свое дело.

Мужчина садится на кровать Эллиот, упираясь руками в матрас немного позади, чтобы откинуться назад. — Насчет прошлой ночи...

Я знала это. Блядь. Воздух выдавливается из моих легких.

— Мне так...

— Спасибо.

Если бы я не носила высокие каблуки с десяти лет, то, возможно, упала бы плашмя на задницу, но, к счастью, я удержалась на ногах, даже когда шпильки закачались подо мной.

— Ты одна из самых... — Кажется, он обдумывает, какое слово правильно употребить.

Чокнутая. Незрелая. Ненадежная. Мой мозг продолжает автоматически заканчивать его предложение наиболее часто используемыми словами, чтобы описать меня.

— Настоящих женщин, которую я когда-либо знал. — Он хихикает. — Нет, ты самая настоящая женщина, которую я когда-либо знал.

— Ты издеваешься надо мной? — шепчу я, а потом задаюсь вопросом, откуда, черт возьми, это взялось, потому что я могла бы поклясться, что потеряла дар речи.

Он не смеется, но легкая улыбка остается на его лице.

— Нет, я абсолютно серьезен. — Он наклоняется вперед, упираясь локтями в бедра, и смотрит мне прямо в лицо. — Ты потрясающая...

Через десятую долю секунды мое сердце подпрыгивает.

— С Эллиот.

Не совсем тот комплимент, на который я надеялась, но знание того, что Бен считает, что я потрясающе отношусь к его ребенку, может быть большим комплиментом, чем то, что он просто думает, что я потрясающая.

— Она особенная маленькая девочка. Ты... — Я делаю паузу, зная, что ступаю в опасную воду. — Ты замечательный отец.

— Да, я, эм... — Его щеки слегка порозовели. — Я слышал, как ты говорила это прошлой ночью.

Я упираю руки в бедра. Его взгляд на мгновение следуют ко мне, давая мне понять, что ему нравится смотреть на меня, но он отказывается давать себе на это разрешение. Забавно, но я делаю то же самое.

— Значит, ты все-таки слышал меня прошлой ночью.

Бен вскидывает руки, улыбаясь так широко, что я вижу все его красивые белые зубы. Интересно, как бы они чувствовались, если бы впились мне в плечо?

— Виновен. Я должен перед тобой извиниться. Обычно я не лгу, но после того, как меня поймали, это просто сорвалось с моих губ.

И-и-и теперь я смотрю на его губы.

Он встает и подходит ко мне.

— Я хочу спросить, не согласишься ли ты помочь мне с Эллиот, пока я не найду ей новую няню.

Он не может быть серьезным.

— Это займет всего несколько часов в день. Я могу отвозить ее в школу, но мне нужен кто-то, кто заберет ее после школы и присмотрит здесь, пока я не вернусь домой. Это не будет противоречить твоему рабочему графику.

— Откуда ты знаешь мой рабочий график?

Он проводит рукой по волосам.

Повезло руке.

— Бетани рассказала.

— А, так это была ее идея? — Конечно, так оно и было.

— Она заговорила об этом, и после прошлой ночи… — Его взгляд мягко останавливается на моем. — Я убежден, что ты именно то, что нам нужно.

Я делаю крошечный вдох.

— Нам? — Я даю ему возможность исправиться, взять свои слова обратно, исправить свою оплошность.

Он ухмыляется.

— Да.

Святое гребаное дерьмо…

— Понимаешь, что я имею в виду? — мягко говорит он. — Настоящая.

Я прикрываю рот, понимая, что, должно быть, озвучила свое удивление.

— У тебя есть время подумать об этом. Бетани сказала, что может остаться на неделю и...

— Я сделаю это!

Что? Я это сделаю? Опускаю взгляд в пол. Что я делаю? Я не могу нести ответственность за человеческого ребенка. Я не могу сохранить живой даже рыбу. Как бы мне ни нравилась идея проводить больше времени с Беном и Эллиот, я не имею права заботиться о чем-то столь хрупком и впечатлительном.

— Ты уверена?

Когда я поднимаю глаза, то обнаруживаю, что мужчина слегка наклонил голову, чтобы оценить выражение моего лица.

— Бен, я... ты уверен? Возможно, я не самый лучший кандидат на эту работу, понимаешь? Эллиот классная, и мне нравится тусоваться с ней, но я как шестнадцатилетняя девочка в теле двадцатидевятилетней женщины. Я безответственная и взбалмошная, и я не умная. Большую часть времени я в беспорядке и...

— Кто думает о тебе такие вещи? — Ярость в его голосе заставляет меня оторвать взгляд от пола. — Я никогда не думал о тебе так.

Я неловко смеюсь, пытаясь разрядить обстановку.

— Это правда. Не думаю, что я гожусь для этой работы.

Его темные брови низко нависают над глазами, и мужчина стоит близко, возвышаясь надо мной.

— Любой, кто когда-либо заставлял тебя чувствовать себя хуже, чем эффектная женщина, которой ты являешься, не заслуживает того, чтобы дышать одним воздухом с тобой.

Тихий вздох срывается с моих приоткрытых губ.

Его взгляд останавливается на моих губах, и его рука движется вверх. Кажется, Бен собирается прикоснуться к моим губам, но моргает и перенаправляет свои дрожащие пальцы, чтобы убрать прядь волос с моего лица. Затем сжимает кулак и опускает руку.

— Хочу отметить одну вещь, — говорит он с легкой усмешкой. — Ты ужасна на собеседованиях при приеме на работу.

Я смеюсь, благодарная за трещину в клубящейся массе напряжения между нами.

— В основном я получаю работу, основываясь на том, как я выгляжу. — Я съеживаюсь, потому что это звучит ужасно, даже если это правда.

— Не в этот раз. Хотя, ты очень красивая, — спешит он исправиться. — Но я верю, что ты подходящий человек для этой работы, а я никогда не ошибаюсь.

— Ха! Ты веришь...

— В тебя.

Я трезвею, чувствуя, как моя грудь наполняется гордостью и удовлетворением от того, что каким-то образом, несмотря на всю мою чертовщину, мне удалось заслужить одобрение человека, которого я уважаю больше всего на свете.

— Это не шутка? Потому что это было бы действительно жестоко.

— Нет. — Он отступает, и я мгновенно скучаю по теплу, которое возникло между нами. — Это не шутка. Так ты согласна?

Я прикусываю губу, размышляя.

— Я попробую. — Почему бы, черт возьми, и нет, верно? — Временно. Пока ты не найдешь кого-нибудь получше.

— Договорились. — Он протягивает мне руку для пожатия.

Когда тянусь вперед, чтобы сделать это, я так отчаянно хочу почувствовать его, что боюсь броситься в его объятия. Осторожно вкладываю свою ладонь в его, и когда наши пальцы обхватывают друг друга, по моим венам пробегает волна чего-то живого.

— Договорились.

У него длинные и сильные пальцы, а выступающие вены на руках почему-то делают его более мужественным. Я не отпускаю его, делая его тем, кто должен освободиться из захвата. В конце концов, Бен это делает, грубо царапая мою кожу мозолистой рукой. Я сдерживаю стон удовольствия.

— Отлично. Бетани покажет тебе все, что нужно, пока не уедет.

— Отлично.

— Хорошо.

— Круто.

Мужчина облизывает нижнюю губу, и я почти падаю на него, прежде чем он отворачивается, говоря:

— Вам, девочки, лучше пойти поужинать, или ты опоздаешь на работу.

Проклятье.

Как будто видеть Бена по воскресеньям было недостаточной пыткой, теперь я буду видеть его ежедневно. Как долго я смогу сопротивляться сексуальной энергии между нами, прежде чем совершу какую-нибудь глупость, которая навсегда разрушит наши отношения?

— Нам, Бетани. Он сказал: «Ты именно то, что нам нужно». — Я отодвигаю тарелку с макаронами, в которой ковырялась уже тридцать минут.

— Не могу дождаться, чтобы рассказать об этом Джесайе. Он настаивал на том, чтобы вы двое были вместе еще до того, как у нас начались отношения. — Она отправила в рот кусочек спагетти.

— Как ты думаешь, что Бен имел в виду под этим? — Я откусываю хлебную палочку, чтобы занять руки после слишком большого количества диетической колы.

— Честно? Я думаю, ты ему нравишься.

Звук, похожий наполовину на крик слона, наполовину на Дональда Дака, вырывается из моего рта.

— Это абсурд! Парень предан своей жене, которая все еще остается его женой.

— Может, он готов двигаться дальше.

— Даже если бы это было так, в чем я сильно сомневаюсь, он бы не захотел двигаться дальше со мной.

Ее вилка так сильно ударяет по тарелке, что привлекает внимание окружающих нас людей.

— Почему ты так говоришь?

Я не отвечаю, потому что в моей голове уже творится полный кавардак.

Подруга знает меня достаточно хорошо, чтобы прочитать мои мысли, и отступает.

— Просто сосредоточься на заботе об Эллиот, и пусть судьба позаботится обо всем остальном.

— Ты права. Я слишком много думаю об этом. Бен — хороший парень, и он говорит вещи, которые заставляют людей чувствовать себя хорошо и надеяться на эту дерьмовую гребаную жизнь, которой мы живем.

— Когда ты стала такой пессимистичной?

Я откидываю голову назад и смотрю на вентиляционное отверстие кондиционера надо мной.

— Я не знаю, что со мной не так. У меня кризис среднего возраста.

— Нет ничего плохого в том, чтобы хорошенько взглянуть на свою жизнь и внести изменения. Думаю, Бен прав. И считаю, что то, что ты проведешь время с Эллиот, будет здорово для всех участников.

Я опускаю подбородок и смотрю на нее.

— Обещай, что ответишь на звонок, если я позвоню, нуждаясь в совете няни — о, гребаное дерьмо… Я — няня.

— Конечно, и ты будешь великолепна. Я обещаю.

Если бы только у меня была ее вера в меня.

ГЛАВА 10

БЕН

Вторник — мой самый важный день, не считая воскресного утра. В этот день я начинаю готовиться к проповеди на следующую неделю, а также встречаюсь со своими сотрудниками в рамках подготовки к неделе.

Я с головой погружен в работу, когда раздается стук в дверь моего кабинета. Знаю, что это не может быть Донна — она бы позвонила. Но я удивлен, что, кто бы это ни был кроме Донны, этот кто-то вообще постучал.

— Пастор Лэнгли, у вас есть минутка?

Я откладываю ручку и стону. Хочу крикнуть, что у меня нет ни минуты, но, зная Кэти, она будет продолжать пытаться, пока я не дам ей то время, в котором та нуждается.

— Входи.

Она открывает дверь и проскальзывает внутрь, поворачиваясь, чтобы закрыть дверь.

— Оставь открытой, пожалуйста.

Держа руку на ручке, Кэти смотрит на меня через плечо.

— Боюсь, то, о чем я должна с тобой поговорить, носит деликатный характер. Я думаю, что уединение будет лучше всего.

— Я никогда не позволял женщине оставаться наедине со мной в моем кабинете за закрытой дверью за те двенадцать лет, что был пастором, и не собираюсь начинать сейчас.

Не в моем офисе, но вчера я был наедине с Эшли в комнате моей дочери с закрытой дверью и ни на секунду не задумывался, уместно это или нет. Я стараюсь не слишком задумываться о том, почему мой первый опыт наедине в комнате за закрытой дверью с женщиной, которая не была моей женой, даже не попал в поле моего зрения до сих пор.

Она кивает и отходит от почти закрытой двери, прижимая к груди бумаги.

Вместо того чтобы просить ее открыть дверь, я встаю и делаю это сам. Когда возвращаюсь к своему столу, она уже удобно устроилась напротив меня. Я сразу замечаю, что в ней что-то изменилось. Может быть, новая стрижка? Макияж? Я знаю, что никогда раньше не видел, чтобы она носила джинсы, а сейчас носит. Может быть, в этом все дело.

— Хочу сообщить, что с прошлого воскресенья у нас было несколько жалоб на одного из наших волонтеров.

О, это должно быть интересно. Я складываю руки на столе.

— Правда?

— К сожалению. — Кэти ведет себя по-настоящему расстроенной, выражение лица подавленное, с ее губ срывается печальный вздох. — Очевидно, — она перебирает какие-то бумаги, — этот волонтер называл людей неправильными именами, а также отворачивался, так что некоторые люди даже не получили бюллетень.

— Непростительно.

Ее глаза загораются.

— Да. Это ужасно.

И все же она улыбается.

Всю свою жизнь я сталкивался с людьми, которые отказывались ходить в церковь. Я убежден, что это потому, что в тот единственный раз, когда попытались, они столкнулись с кем-то вроде Кэти.

— Кто этот волонтер? — Я уже знаю, но хочу заставить Кэти произнести ее имя.

— Дай мне посмотреть, — говорит она, перебирая бумаги. — О боже. — Она хмурится.

Мне хочется рассмеяться, закатить глаза и предложить ей премию «Оскар». Вместо этого я жду.

— Эшли Кендрик. — Она отказывается смотреть на меня, потому что знает, что ведет себя как стерва.

— Я поговорю с ней.

— Пастор, если могу я предложить...

— Продолжай.

Она наклоняется ко мне.

— Я заметила, что несколько мужчин пялились на мисс Кендрик в воскресенье. Я подумала, не нужно ли вам обсудить с ней, что такое надлежащая церковная одежда.

Моя кровь закипает.

— Церковь Благодати приветствует всех людей, независимо от их прошлого, сексуальной ориентации и выбора одежды.

Выражение ее лица остается бесстрастным, за исключением крошечной вспышки раздражения, которую я вижу в ее глазах.

— Конечно, те, кто представляет церковь, должны соответствовать более высоким стандартам. Чулкам в сеточку место на углах улиц и в стриптиз-клубах. Ради мужчин, которых она отвлекает...

— Отвлеченный мужчина — это не обязанность женщины. Есть мужчины, которые находят женские ступни эротичными, так что тогда все женщины должны прикрывать свои ступни? — Она открывает рот, чтобы ответить, но я перебиваю ее. — Конечно же, ты не предполагаешь, что мисс Кендрик несет ответственность за то, чтобы у мужчин не возникало нечистых мыслей о ней. Если бы это было так, ей нужно было бы прикрыть не только ноги.

Ей пришлось бы надеть на голову мешок, чтобы эти гипнотические голубые глаза не заставляли мужчин мечтать о том, чего они не могут иметь.

Я ожидаю, что мой аргумент заставит Кэти замолчать, но она не сдается.

— Это церковь. У нас должен быть дресс-код, который поощряет скромность.

— Вот что я тебе скажу, если она появится на следующей неделе в бикини, я поговорю с ней.

— Как ты можешь быть таким снисходительным? Особенно с НОЭЕ, разгуливающими по коридорам?

В моей голове визжат шины.

— Откуда ты об этом знаешь?

— Они разговаривали с нами. И это только вопрос времени, когда они поговорят с мисс Кендрик. Если ее ответы на их вопросы будут хоть немного похожи на ответы на анкету волонтера, тогда тебе, возможно, стоит начать искать новую работу. — С этими словами она собирает свои бумаги и выходит.

Эшли никогда бы не стала шутить с чем-то действительно важным. Ее ответы в анкете, несомненно, были направлены на Кэти.

Хотя, может быть, не повредит предупредить новую няню Эллиот, просто на всякий случай.

После долгого дня я нахожусь на полпути к входной двери, когда из открытых окон моего дома до меня доносится аромат домашней еды. Приближаясь, я понимаю, что запах еды — не единственное, что доносится из окон. Я застенчиво останавливаюсь перед дверью и улучаю момент, чтобы погрузиться в звуки смеха. И не только трель заразительного хихиканья моей дочери, но и звук смеха двух взрослых женщин вместе с ней.

Музыка для моих ушей.

Я открываю дверь и смотрю на сцену. Бетани сидит на диване, в то время как Эшли и Эллиот сидят на полу, скрестив ноги, лицом друг к другу и хлопают в ладоши в каком-то ритмичном танце. Их руки застывают в воздухе, и все три пары глаз устремляются на меня.

Моя дочь, кажется, разочарована, увидев меня.

— Ты уже дома?

— Я тоже рад тебя видеть. — Я закрываю дверь и бросаю свои вещи на стол. — Не обнимаешь папу, да?

— Пока нет, я пытаюсь научить Эшли «У мисс Сьюзи был пароход». — Она переключает свое внимание обратно на свою обучающуюся няню, которая ухмыляется мне, прежде чем нахмуриться в притворном разочаровании. — Давай попробуем еще раз.

— Хорошо, я попробую, но это так сложно! — Эшли поднимает руки.

Бетани смеется.

Когда эти двое начинают хлопать в ладоши, а Эллиот поет песенку в стиле детского стишка, Эшли прикусывает губу, чтобы сосредоточиться, и полностью опускает руки. Эллиот смеется, и звук такой чистый и прекрасный, что мы все присоединяемся.

— Мне жаль, хорошо? — говорит Эшли сквозь смех. — Я не окончила среднюю школу, так что для меня это очень трудно.

— Вот почему тебе нужно сосредоточиться на учебе, — говорит Бетани со смехом в голосе.

— Совершенно верно, — говорит Эшли. — Теперь давай попробуем еще раз.

Как бы мне ни хотелось сидеть здесь всю ночь, наблюдая, как моя дочь взаимодействует с единственными женщинами в ее жизни, но знаю, что Эшли нужно идти на работу, а Эллиот делает невозможным прекращение любых игр.

Я подхожу к ним и сажусь сразу за Эшли. Делаю неглубокие вдохи, чтобы не вдыхать аромат ее волос, который уводит мои мысли в нездоровые места, и наклоняюсь, чтобы колени не касались ее спины.

— Почему бы тебе не позволить мне попробовать?

— Нет. — Эллиот растягивает односложное слово. — Я хочу, чтобы это сделала Эшли.

— Эш должна идти на работу, — поддерживает меня Бетани. — Почему бы тебе не поиграть с папой, пока я накрываю на стол?

Я чувствую странный укол разочарования из-за того, что Эшли не останется на ужин.

— Прости, коротышка. Мне правда пора. — Эшли вскакивает на ноги, и я понимаю, что никогда не видел ее одетой так небрежно. Мешковатые джинсы, низко сидящие на ее округлых бедрах, закатаны внизу. Ноги босые. Рубашка простая, все еще короткая и демонстрирующая полоску загорелой, гладкой кожи, но не слишком обтягивающая. Ее длинные волосы распущены, и девушка выглядит намного моложе. — Еще одна причина остаться в школе, малыш. Лучшая работа.

Эшли поворачивается ко мне, и в ту секунду, когда наши глаза встречаются, наши взгляды сцепляются и удерживаются. Я отказываюсь отступать первым.

В конце концов, она моргает и смотрит на мое плечо.

— Не возражаешь, если я переоденусь в твоей ванной перед уходом?

— Тебе не нужно спрашивать. — Почему это звучит так, будто я шепчу? Я прочищаю горло, обвиняя свой пищевод в неправильном использовании моего голоса. — Будь как дома.

Она разворачивается, хватает сумку в начале коридора и исчезает. В ее отсутствие Эллиот запрыгивает на диван, берет пульт и включает канал Диснея.

Я иду за Бетани на кухню.

— Пахнет потрясающе. Ты приготовила ту куриную запеканку с лапшой?

Она достает горячее блюдо из духовки.

У меня слюнки текут, но я чувствую себя обязанным сказать:

— Тебе необязательно готовить для нас.

— Ты шутишь? — Она смотрит на меня через плечо. — Я никогда не готовлю дома. Твой брат настаивает на том, чтобы держать собственного шеф-повара, который отказывается готовить что-либо с жиром. — Она с тоской смотрит на приготовленное блюдо. — Мне это нужно так же сильно, как и вам, ребята.

— Справедливо. — Я ставлю на стол три тарелки и пытаюсь небрежно задать свой вопрос. — Как прошел сегодняшний день?

— Отлично. — Бетани продолжает рассказывать мне о дне Эллиот и научном проекте, который она должна выполнить на следующей неделе.

Не совсем то, что я хотел узнать.

— И как Эшли справилась?

Она медленно улыбается.

— Действительно хорошо. Она отлично ладит с Эллиот. — Она кивает на банку ругательств. — За исключением этого.

Я оглядываюсь и вижу в банке двадцатидолларовую купюру.

— Двадцать?

— Нет, все было не так уж плохо, но она просто решила внести предоплату на всякий случай. — Я, должно быть, выгляжу обеспокоенным, потому что Бетани продолжает: — Я поговорю с ней о ее речи. Не то чтобы это помогло. Потому что пытаюсь заткнуть ей рот с... ну, с тех пор, как ее знаю.

— Все в порядке. — Я достаю из холодильника кувшин лимонада. — Я не хочу, чтобы она чувствовала, будто ее осуждают.

Взгляд Бетани скользит по чему-то позади меня, и ее улыбка становится шире. Естественно, я разворачиваюсь и чуть не спотыкаюсь о собственные ноги, когда Эшли входит в гостиную.

Эллиот бросается к Эшли. Я предполагаю, что это для того, чтобы обнять ее на прощание, но вместо этого моя дочь останавливается на расстоянии вытянутой руки и ощупывает блестящий, похожий на пластик материал обтягивающих штанов Эшли.

— Мне нравятся твои штаны, — говорит Эллиот, ее крошечная ручка пробегает вверх и вниз по внешней стороне бедра Эшли.

Я очень стараюсь не зацикливаться на бархатном топе на шнуровке, который в данный момент приподнимает груди Эшли до такой степени, что они почти переваливаются через мягкую красную ткань. Ее волосы собраны наверх, а длинная шея и стройные плечи покрыты чем-то таким, что отражает свет и делает ее кожу безупречной и... влажной. Я облизываю губы.

Бетани прочищает горло, привлекая мое внимание, и одними губами произносит:

— Сексуально, да?

Я не могу остановить себя, мой взгляд возвращается обратно к блондинке.

— Да, — говорю я, мой шепот возвращается, но ладно.

— Папа, иди сюда, ты должен пощупать эти штаны. — Эллиот все еще проводит руками по длинным ногам Эшли.

— О, эм… Мне не нужно...

Бетани толкает меня сзади.

— Нет, она права. Тебе действительно нужно их потрогать.

Я свирепо смотрю на Бетани, которая ухмыляется в ответ.

— Папа, они чувствуются так же, как когда мы гладим скатов в аквариуме.

— Да, давай, Бен. — Глаза Эшли сверкают из-под длинных густых ресниц. — Пощупай меня уже.

— Нет, я могу себе представить, как они чувствуются.

Все три девушки смотрят на меня, и я слышу, как они молча спрашивают, почему я просто не пощупаю штаны. Как будто говоря «нет» слишком много раз, я сообщаю о том, чего пытаюсь избежать. То есть, да, я хочу прикоснуться к Эшли.

Ее каблуки стучат по кафельному полу, пока Эшли не оказывается в нескольких сантиметрах передо мной.

— Сделай день своей дочери и пощупай чертовы штаны. — Она качает бедром в сторону. — Давай.

Должен ли я наклониться и пощупать ее икру? Нет, тогда мое лицо окажется прямо у ее… хм… да, так что я остаюсь стоять. Но это означает, что я смогу дотянуться только до ее бедра…

— Прикоснись ко мне уже, — ворчит Эшли себе под нос.

Я смотрю на ее ноги, которые выглядят так, будто покрыты мокрой черной краской. Прикусываю зубами нижнюю губу и сгибаю пальцы, прежде чем медленно протянуть руку вперед и дотронуться до ее бедра. Зубами глубже впиваюсь в губу, чтобы сдержать стон, когда чувствую мягкий жар ее женственной плоти под моими пальцами. Большим пальцем скольжу по скользкой поверхности один раз. Второй. Такая теплая. Такая женственная. Ее аромат окутывает меня, и без моего разрешения мои пальцы погружаются глубже. Я хочу притянуть девушку к себе, почувствовать, как она прижимается к моей груди, ее пульс на моих губах, ее вкус на моем языке…

Эшли дрожит от моего прикосновения.

Что я делаю?

Я убираю руку и отступаю назад, чтобы между нами появился так необходимый кислород.

— Видишь, пап? Разве эти штаны не похожи на ската?

Я прочищаю горло, пытаюсь заговорить, и мне удается только кивнуть, поскольку мои пальцы горят от желания снова прикоснуться к ней. Поэтому засовываю руку в карман и быстро отворачиваюсь.

— Да, прямо как скат.

— Хорошо, коротышка. Увидимся завтра после школы.

Как она может быть такой равнодушной? Я борюсь с желанием схватить ее и прижать к себе, потереться о нее, чтобы ощутить ее запах, а в ее голосе даже нет дрожи?

— Ты сможешь надеть их завтра? — спрашивает Эллиот, глядя на Эшли огромными глазами, как будто она кукла Барби в натуральную величину.

Больше похоже на секс-куклу в натуральную величину.

Прекрати, Бен! Ты человек Божий, черт возьми!

Эшли смеется.

— Я не могу. — Она указывает на свой топ и штаны. — Это типа мой костюм супергероя. Днем я няня, а ночью борюсь с преступностью.

Я бы не подумал, что на лице Эллиот может отразиться еще больше благоговения, но у нее отвисает челюсть.

— Вау. Ты супергерой?

Эшли хмурится.

— Технически…

— Разве не каждый супергерой по-своему? — вмешивается Бетани и присоединяется к ним. — И если мы не отпустим Эш, она оставит завсегдатаев бара без внимания.

Эллиот отступает назад.

— Хорошо.

Я хихикаю, потому что малышка понятия не имеет, что такое завсегдатай бара, но вижу, что она действительно верит, что, кем бы они ни были, им нужна помощь Эшли. Я могу представить себе Эшли за стойкой бара, подбрасывающую бутылки, смешивающую напитки, мужчин, швыряющих в нее деньгами только ради шанса привлечь ее внимание. Мужчины в этой среде, под действием спиртного, также должно быть бросают комплименты и предложения. Сколько раз ее приглашали на свидания? Сколько из них она принимала?

— Бен?

Я поднимаю взгляд и вижу Бетани, стоящую прямо передо мной, ее брови опущены.

— Ты... рычал?

Я слегка кашляю и молюсь, чтобы она этого не заметила.

— Что-то застряло у меня в горле.

Где-то во время моего маленького сна наяву Эшли ушла, и это хорошо. Верно? Я форсирую свой собственный момент «приди к Иисусу», фиксируя взгляд на фотографии Мэгги — на этом снимке она на шестом месяце беременности Эллиот. Ее улыбка направлена на меня, мечты о нашем будущем ярко сияют в ее глазах.

Волна стыда захлестывает меня. Чувство вины вонзается мне в живот, помогая выкинуть Эшли из головы.

Я кручу обручальное кольцо на пальце и поворачиваюсь к столу.

— Давайте поедим. Я умираю с голоду.

ГЛАВА 11

ЭШЛИ

— Что значит, ты не придешь? — кричу я в свой телефон, разворачиваясь, чтобы перенаправить свою машину.

— У меня жар. Я не должна сейчас находиться рядом с Эллиот. — Бетани слегка покашливает, чтобы продать свою ложь.

— Так вот значит как. — Я хлопаю ладонью по рулю. — Один день тренировки, и ты просто бросаешь меня на съедение волкам?

— Волкам? — Она смеется. — Это Эллиот. Забери ее и займи чем-нибудь, пока ее отец не вернется домой, и, пожалуйста, ради всего святого, сведи ругань к минимуму.

Я стону.

— Я точно все испорчу. Что-то должно случиться. Я точно случайно сделаю что-нибудь, что покалечит ребенка Бена, дерьмо попадет в вентилятор, и тогда его сексуальная задница возненавидит меня...

— Можешь хотя бы час прожить, не ругаясь?

Я кусаю губы.

— Ты кусаешь губы, не так ли?

Я отпускаю их с обреченным вздохом.

— Я не могу этого сделать.

— Можешь и сделаешь. Ты помнишь все, что я тебе говорила?

— Да.

— Хорошо, тогда вперед, займись делом.

— Ты не больна, лживая засранка.

— Пока-а-а.

Я бросаю свой телефон на пассажирское сиденье и подъезжаю к школе Эллиот немного раньше. Слушаю музыку, одержимо поглядывая на часы, в ужасе от того, что опоздаю, хотя я уже здесь, что, черт возьми, не имеет никакого смысла.

Наконец, за минуту до конца занятий, я вылезаю и иду к месту сбора. Осматриваю толпу маленьких тел в поисках непослушных кудряшек Эллиот. Когда она выходит, ее глаза загораются при виде меня.

— Эшли! — Она подбегает ко мне и врезается в мое тело, обвивая руками мою талию. — Кого ты спасла прошлой ночью? Ты спасала людей из пожара? Спасла котенка с дерева?

— Нет, ничего подобного. — Я беру ее за руку и начинаю вести к машине. — Но я использовала ведерко со льдом, чтобы прекратить кошачью драку. Когда мы доберемся до машины, я покажу тебе свой наряд на сегодняшний вечер...

— Извините! Эй? Мисс! Извините!

Мне требуется несколько минут, чтобы понять, что этот голос зовет меня. Я оборачиваюсь, и, конечно же, высокая женщина в трехцветном платье из полиэстера и с надменным выражением лица проталкивается ко мне сквозь детей и ожидающих родителей.

Она хватает Эллиот за другую руку и тянет ее к себе, заставляя отпустить меня.

— Простите, но кто вы такая?

Я не упускаю из виду, как ее взгляд скользит по моему телу, останавливаясь на моей укороченной белой майке и коротких шортах.

Закатываю глаза.

— Я няня Эллиот.

— Она супергерой, мисс Келлер. И покажет мне свой супергеройский наряд в своей машине!

Даже я могу признать, что это звучит немного подозрительно.

Выражение лица женщины становится напряженным.

— Это правда? Что ж, боюсь, мне придется позвонить отцу Эллиот, чтобы убедиться, что вы сможете забрать ее.

— Я забирала ее вчера. — С Бетани, но все же я была там.

Челюсть мисс Келлер напрягается.

— Мы разрешаем забирать детей только тем людям, которые указаны в утвержденном списке. Мне нужно убедиться, что вы были добавлены.

— Чушь собачья…

— Мэм, вы находитесь среди детей, — огрызается она. — Подождите здесь, пока я свяжусь с ее отцом.

Ни черта подобного. Первым правилом Бетани в качестве няни было «Не спускай глаз с ребенка», а вторым — «Не оставляй ребенка с кем-то, кого ты не знаешь».

Я следую за ней и Эллиот сквозь толпу детей в здание, затем по коридору в офис. Она просит Эллиот сесть на стул.

Я сажусь на корточки рядом с ней.

— Все будет хорошо. Она просто позвонит твоему папе и все уладит.

— Пожалуйста, отойдите от нее, мэм, — говорит миссис Келлер, одной рукой держа телефон, а другой, указывая прямо на меня.

Я игнорирую ее. Ей придется физически убрать меня с этого места.

— Не понимаю, почему я не могу пойти с тобой домой.

— Мистера Лэнгли, пожалуйста, — говорит она в трубку, не сводя с меня пристального взгляда. — О... хорошо, не могли бы вы, пожалуйста, сообщить ему, что здесь у нас женщина, которая пытается забрать Эллиот из школы, но ее нет в утвержденном списке? — Она издает серию «ммм-хмм». — Эшли Кендрик?

Я поднимаю руку, но она едва удостаивает меня взглядом.

— Возможно, так оно и есть, но мне нужно услышать это от ее отца. — Они обмениваются еще несколькими словами, прежде чем женщина вешает трубку. — Вам придется подождать, пока он не уйдет с собрания.

— Кто в списке? — Если Бетани там, я позвоню этой притворной больной заднице и попрошу забрать ребенка.

— Я не могу предоставить вам эту информацию, мэм.

Я закатываю глаза.

— Господи, меня никогда в жизни так часто не называли «мэм».

Я сажусь рядом со стулом Эллиота, спиной к стене, и жду звонка от Бена. Спустя тридцать минут и тысячу раундов «У мисс Сьюзи был пароход» после звонка мисс Стервы дверь кабинета распахивается, и в комнату врывается очень сердитый Бен. Это второй раз, когда я вижу его таким злым — первый раз было с Колетт, — и я должна сказать, что раздражение, которое кипит у него под кожей, мужчине очень идет.

Как будто Эллиот мысленно позвала его, он сразу же замечает ее, затем его виноватый взгляд скользит ко мне. Не спрашивая, он открывает половинку двери и встречает нас у стены. Я поднимаюсь на ноги, когда Эллиот обнимает своего отца.

— Мне так жаль, — говорит он. И вот тогда это происходит. Я не знаю, намеренно ли он это сделал или это было подсознательное движение, но Бен хватает меня за руку и сжимает, как бы успокаивая меня. — Я забыл добавить тебя в утвержденный список. Все в порядке?

Боже, он держит меня за руку. Такой большой, такой теплый и сильный.

— Да. Теперь намного лучше. — Я улыбаюсь.

Мужчина моргает, кажется, осознав, что натворил, и выпускает мою руку из своей. Затем разворачивается, когда мисс Келлер выходит из своего кабинета. Оказывается, капризная сучка на самом деле директор.

— Мистер Лэнгли, спасибо, что пришли так быстро.

— Я бы хотел добавить Эшли в список одобренных людей, которые могут забирать Эллиот, пожалуйста.

Она достает бланк.

— Вам нужно будет заполнить это.

Он нацарапывает информацию, прежде чем подписать ее и отбросить в сторону.

— Пошли.

— Нам нужно посмотреть ее удостоверение личности, — говорит мисс Келлер, и ее взгляд совершают еще один обход от моей макушки до пальцев ног.

Взгляд Бена напрягается на женщине.

— Прямо сейчас?

Она кивает.

— Нам понадобится копия. Для наших записей.

— Никогда раньше не слышал об этой политике…

— Все в порядке, Бен. — Я вытаскиваю свое удостоверение личности из сумочки и бросаю его на стол перед ней.

Женщина относит его в заднюю часть офиса, чтобы сделать копию.

Я толкаюсь в бок Бена, и он перестает хмуриться.

— Это для безопасности Эллиот.

Он моргает, глядя на меня сверху вниз, выражение его лица все еще холодное, но медленно теплеет.

— Странно, что от Колетт и Бетани не ожидали того же. — Он не говорит того, о чем мы оба думаем. Я не нравлюсь этой женщине.

Когда она возвращает мне удостоверение личности, то избегает смотреть мне в глаза. Как бы то ни было, я привыкла к осуждению женщин.

— Пошли. — Бен протягивает руку, жестом предлагая нам идти впереди него, и милая женщина внутри меня падает в обморок от его поведения альфа-самца. Когда мужчина открывает дверь и придерживает ее, я практически мурлыкаю.

Я оглядываюсь через плечо на хмурого директора.

«Увидимся, сучка».

Видите? Я могу держать язык за зубами, когда это важно.

— Я чувствую себя ужасно, что не подумал заранее о том, чтобы добавить тебя в список.

— Мне жаль, что тебя пришлось уехать с работы, чтобы разобраться с этим.

Бен косится в сторону своей машины, его разум обдумывает что-то, что не доходит до его рта. Он заметил, как директор школы Эллиот посмотрела на меня, и, похоже, обиделся за меня. Мое сердце согревается от его заботы.

Он проводит рукой по волосам, и его бицепсы почти разрывают швы рубашки.

— Мисс Келлер обычно не такая неприятная.

— Бен, все в порядке. — Я толкаю его бедро своим.

В ответ на мое короткое прикосновение, мужчина немного расслабляет плечи.

— Мне нужно вернуться в церковь.

— Увидимся вечером дома. — Я беру Эллиот за руку, и мы направляемся к моей машине, мое лицо краснеет от того, насколько личным и интимным это прозвучало. Как я должна была это сказать? Увидимся у тебя дома?

— Пока, папа!

Я бросаю последний взгляд назад и вижу взгляд пастора Бена на моей заднице.

Считайте, что послеобеденная заминка того стоила.

БЕН

Когда вхожу в дом на этот раз, нет ни запаха еды, ни звуков смеха, доносящихся из открытых окон. Мне удалось улизнуть из своего офиса немного пораньше, стремясь попасть домой и убедиться, что с Эшли действительно все в порядке после сегодняшнего инцидента в школе Эллиот.

Сначала Кэти, а теперь директор начальной школы.

Интересно, как часто Эшли подвергается чужим осуждениям и ожиданиям? Явно недостаточно, чтобы по-настоящему обеспокоить ее, иначе девушка не была бы такой дерзкой и самоуверенной, как сейчас.

— Я дома! — говорю я, когда захожу в пустую гостиную. Когда не получаю немедленного ответа, мой пульс учащается, и я говорю себе не волноваться. Направляюсь в комнату Эллиот. — Эй?

Никого нет. Хорошо, теперь мой пульс действительно учащается. Я достаю телефон, чтобы позвонить Эшли, как раз когда прохожу мимо раздвижной стеклянной двери на задний двор. Замираю и засовываю телефон обратно в карман. Медленная улыбка растягивает мои губы.

Что они делают?

Эшли заправила простыню с кровати Эллиот в заднюю часть своих шорт, и бегает по заднему двору, а Эллиот преследует ее. Я не могу понять, что они делают, пока Эллиот не бросается на простыню, хватая ее, как будто это спасательный круг в кишащих акулами водах, и не стягивает простыню с талии Эшли. Это действие вызывает у обеих девушек приступ хихиканья. Эллиот поднимается на ноги, засовывает угол простыни сзади в шорты и бежит так быстро, как только может, по двору, теперь Эшли следует за ней по пятам. Я открываю дверь.

Эллиот видит меня первой. Ее лицо красное от усталости, но улыбка шире, чем я когда-либо видел.

— Папа!

В ту же секунду, как это слово слетает с ее губ, глаза Эшли встречаются с моими, ее лицо приобретает приятный розовый оттенок, на лбу блестят капельки пота. Она перестает бежать, кладет руки на колени, как будто закончила марафон, и тяжело дышит.

Я выхожу на крыльцо.

— Чему именно я здесь помешал?

— Это называется «Наступить на конский хвост»! — Эллиот покачивает своей задницей. — Я лошадка, и Эшли должна попытаться наступить мне на хвост!

Мой взгляд прикован к Эшли, когда она встает во весь рост и поднимает руки над головой, делая свою рубашку еще короче, чтобы перестроить массу волос, собранных на голове.

— Ты победила, коротышка.

Она направляется ко мне, все еще тяжело дыша, губы приоткрыты. Я должен избегать смотреть на нее из-за страха перед зловещими фантазиями, которые сопровождают подобные визуальные эффекты.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты рано вернулся домой. — Она поднимается на крыльцо, в то время как Эллиот галопом носится по двору. — Либо это, либо я полностью потеряла счет времени.

Ее цветочный аромат усиливается жаром ее кожи и потом. Разве люди не должны пахнуть хуже, когда потеют? Какое бы средство для умывания или лосьон для тела ни использовала Эшли, кажется, оно активируется движением. Интересно, какие другие действия усилили бы этот восхитительный аромат?

«Нет. Прекрати это дерьмо прямо сейчас».

Я прочищаю горло.

— Я... — Мой голос срывается. Делаю еще одну попытку, прочистив горло. — Я пришел раньше.

— Круто. — Она так близко, что когда смотрит на меня, я вынужден смотреть на нее сверху вниз. Ее голубые глаза практически сияют в лучах послеполуденного солнца. — Как прошел твой день?

— Довольно хорошо. — Теперь лучше. — А твой?

Она стряхивает сухую траву со своей рубашки.

— Мы были заняты. — Девушка протягивает руку мимо меня, чтобы схватить свой телефон со столика во внутреннем дворике, и я наклоняюсь, чтобы уловить сладкий аромат ее разгоряченной кожи. — Я должна идти, чтобы собираться на работу. — Она теребит вырез своей майки, открывая мне щедрый вид на мягкое, загорелое декольте. — Ничего, если я запрыгну к тебе в душ?

«Да. Пожалуйста».

— Конечно, — говорю я как можно небрежнее и безразличнее. — Чувствуй себя как дома.

— Спасибо, Бен. — Она сжимает мой бицепс, проходя мимо меня в дом.

Только когда я слышу, как за мной закрывается раздвижная стеклянная дверь, я наваливаюсь всем весом на перила, опускаю голову и дышу сквозь волну... чего... что, черт возьми, это за чувство?

Моя кожа кажется слишком натянутой, внутри слишком тепло, а между ног неприятная тяжесть, которая на самом деле не раздражает, кроме того факта, что я не могу с этим справиться.

Название того, что я чувствую, бьет меня, как удар по яйцам.

Вожделение.

Нефильтрованная, нежеланная, неудовлетворенная похоть.

О, и у этого удара по яйцам тоже есть имя.

У меня не было синих яиц с тех пор, как... с тех пор…

Мэгги.

Примечание для себя: самая эффективная форма облегчения нежелательной похоти — это новая волна стыда и вины.

— Папа, можно Эшли остаться на ночь?

Мои веки распахиваются, и Эллиот смотрит на меня умоляющими глазами.

— Пожалуйста?

— Эшли уже взрослая, дорогая. У нее не бывает ночевок.

Ее брови сводятся вместе, и Эллиот хмурится.

— Она сказала, что устраивает вечеринки с ночевкой, но только с людьми, которые ей действительно нравятся.

Я чувствую, как мои брови медленно поднимаются на лоб.

— Она так сказала?

— Да. — Моя маленькая девочка старше на десять лет, уперев руки в бедра. — Так она может остаться?

Бросив быстрый взгляд назад, чтобы убедиться, что дверь все еще закрыта, я наклоняюсь вперед.

— Она сказала тебе, когда была ее последняя ночевка?

— Нет, но сказала, что они у нее постоянно с разными людьми. У нее, должно быть, много друзей.

Уверен, что так и есть.

И почему, черт возьми, это заставляет меня хотеть содрать с себя кожу?

— Ну, есть правила насчет ночевок. Взрослые могут проводить их с взрослыми, а дети — с детьми…

— У тебя их никогда не бывает.

Не могу с этим поспорить.

— Мне не нравится делить свою постель ни с кем, кроме тебя или твоей мамы. — Я протягиваю руку. — А теперь заходи внутрь. Давай приведем тебя в порядок и будем ужинать.

Она топает вверх по ступенькам, волоча за собой грязную простыню.

— Это нечестно.

В этом мы согласны. Жизнь, конечно, несправедлива.

Дав Эллиот указания воспользоваться ванной в моей комнате, чтобы вымыть руки, я отнес простыню в стиральную машину и сушилку в коридоре — и жалею, что не подождал с этим. Душ в ванной в коридоре включен, и я слышу, как вода стекает с тела Эшли. Она моет голову? Моя кровь вскипает, делая мои яйца тяжелыми, а член пульсирующим.

Поэтому я начинаю стирку быстрее, чем когда-либо начиналась любая стирка за всю историю существования человечества, и бегу на кухню, чтобы сунуть лицо в морозилку.

У меня никогда не было так мало самоконтроля. Даже когда я встретил Мэгги.

У нас не было секса до того, как мы поженились, и всякий раз, когда наши поцелуи становились слишком интенсивными, у меня не было проблем с отступлением. Что такого есть в Эшли, что заставляет меня чувствовать, будто я не контролирую свое собственное тело? Если бы у меня когда-нибудь была привилегия прикоснуться к ней, я был бы бессилен остановиться. Ей пришлось бы отступить, и, конечно, я бы выполнил ее желания, но сам я бы не смог... О чем, черт возьми, я думаю?

— Жарко?

Я вздрагиваю от звука голоса Эшли позади меня. Будучи застигнутым с лицом в морозильной камере, я медленно отступаю назад и закрываю ее.

— Немного, да.

«Не смотри на нее, не смотри…»

Черт. Я посмотрел.

На ней черное платье, такое обтягивающее, что кажется частью ее кожи. Верх с низким вырезом, низ короткий, а сапоги до бедра привлекают внимание к длине ее ног. Но, несмотря на все это, это даже не самые сексуальные вещи в том, как Эшли выглядит сейчас. Я пользуюсь возможностью, чтобы изучить ее, пока она роется в своей сумке с полотенцем, обернутым вокруг головы, и без капли косметики.

С чистым лицом она даже красивее, чем я думал.

— Выглядишь великолепно, — тихо говорю я.

Глядя на ее профиль, я вижу, как взгляд девушки перемещается с сумки на место перед ней, уголки ее губ слегка приподнимаются, и, если не ошибаюсь, то ее плечи слегка опускаются, как будто мой комплимент освободил ее от напряжения.

— Спасибо.

Пока все не стало слишком неудобно, я поворачиваюсь и роюсь в холодильнике в поисках ужина, радуясь, когда слышу, как ее каблуки удаляются по коридору.

Эти чувства, которые я испытываю к Эшли, неприемлемы!

Я просто понятия не имею, как от них избавиться.

ГЛАВА 12

ЭШЛИ

— Ты зараза. — Я открываю дверь дома Бена, чтобы впустить свою бывшую лучшую подругу. После того, как два дня назад Бетани бросила меня разбираться с судьей Дредом в школе Эллиот, вчера она тоже не пришла, так что ее понизили до полу-подруги.

Она проходит мимо меня, смеясь.

— Злись сколько хочешь, но доказано, что лучший способ чему-либо научиться — это делать, а как ты собиралась учиться, если только...

— Я перестала слушать где-то на «научиться». — Я использую воздушные кавычки для последнего слова и закрываю дверь, чтобы занять свое место на диване, где мы с Эллиот смотрим диснеевскую «Принцессу и лягушку».

— Что полностью подтверждает мою точку зрения, — бормочет Бетани и садится по другую сторону от Эллиот, которая быстро улыбается ей. — Вы двое похожи на зомби, уставившихся в телевизор, как будто это мозги. — Она щекочет Эллиот.

Малышка со смехом отталкивает ее руки.

— Остановись. Рэй только что умер.

Бетани преувеличенно хмурится.

— Ой, мои извинения. — Бетани поворачивается на диване лицом к нам. — Ты сделала свою домашнюю работу перед тем, как начала смотреть фильм?

— Нет, — рассеянно отвечает Эллиот, в то время как маленькое тельце светлячка Рэя опускают в болото.

— Сделаю позже.

— А как насчет твоего научного проекта? — спрашивает она.

Эллиот, кажется, не слышит ее, ее глаза прикованы к телевизору.

Бетани не говорит ни слова, вскакивает, нажимает кнопку включения телевизора и не реагирует на наши ошеломленные протесты.

— Это полный трэш, — говорю я.

— Эй! Все почти закончилось! — говорит Эллиот своим голосом «я-вот-вот-сойду-с-ума».

— Отлично, тогда ты сможешь досмотреть его после того, как сделаешь домашнее задание. — Парой уверенных взмахов запястья Бетани показывает ребенку встать. — Давай, сядь и покончи с этим. Ты знаешь правила.

— Эшли не заставляет меня делать домашнее задание, — бормочет Эллиот, топая к кухонному столу.

Она права. Я не заставляю. Домашнее задание в первом классе — это ерунда. Что они могли бы дать детям для занятий дома? Рисовать?

— Эллиот, Эш учится быть лучшей няней на свете, и ты должна помочь ей в этом. Когда должно быть сделано домашнее задание?

Эллиот плюхается на стул за кухонным столом, как будто у нее отнялись все кости в теле.

— После школы и перекуса.

— Вот именно. И тебе не разрешается смотреть телевизор, пока оно не будет готово, верно?

Она не отвечает.

— Таковы правила. Так что давай разберемся с тем домашним заданием, которое у тебя есть, а потом сможешь вернуться к своему фильму. Хорошо?

Именно поэтому Бетани намного лучше разбирается в этих нянькиных штучках, чем я. Не думаю, что все, чему я научилась в школе, стало полезным для меня во взрослом возрасте. Работая в баре, я не пользуюсь случайными фактами о Гражданской войне или Льюисе и Кларке. Я использую дерьмовую грамматику, как и все остальные. Люди практически говорят текстовыми сокращениями. Пасиб. Хз. ЛОЛ.

Самые ценные вещи, которые я узнала в школе, не были преподаны в классе или с помощью множества домашних заданий. Им учили в моих взаимоотношениях в средней и старшей школе. Например, как найти настоящего друга или не доверять парню, который говорит мне, какая я сексуальная и как сильно ему нужна — пока не кончит. Прежде чем слишком глубоко погружусь в мысли о прошлом, я сосредотачиваюсь на Бетани, когда она наклоняется над Эллиот, которая кладет перед собой свои школьные принадлежности.

Когда-нибудь она станет замечательной мамой.

Легкая грусть сжимает мою грудь.

— Что не так? — Бетани материализуется передо мной. Я была так погружена в свои мысли, что не заметила ее передвижения.

Я приклеиваю свою широкую фальшивую улыбку.

— Ничего особенного, мама-наседка.

Ее глаза сужаются.

— Ты лжешь.

— Нет, я не...

— О чем ты только что думала?

Я собираюсь найти предлог, чтобы уйти от темы, когда подруга опускается на диван рядом со мной. Я не смотрю на нее, потому что знаю, что если сделаю это, то она увидит меня насквозь.

— Работа. Это просто...

— Эш. — Как она может сказать так много, используя только один слог моего имени? — Я знаю тебя. И знаю, что у тебя никогда не будет такого выражения на лице, когда ты думаешь о работе.

Я смотрю на нее, и выражение ее лица смягчается.

— Какого «такого»?

— Словно ты единственный ребенок, который не получил подарка, и должна сидеть и смотреть, как все открывают и играют со своими.

Я слегка смеюсь.

— Это отстой.

— Я знаю тебя. Так что случилось?

Я тереблю потертые завязки на своих рваных джинсах.

— Ничего. Ты просто так хороша с Эллиот и... — Я делаю глубокий вдох. — Когда-нибудь ты станешь отличной мамой.

Ее рука нежно накрывает мою, утешение, которое она предлагала много раз раньше, когда я падала в омут жалости к себе.

— И ты тоже.

Я — нет.

Сжимаю ее руку один раз, затем отпускаю, чтобы пойти и заняться чем-нибудь, чем угодно, кроме мыслей о том, как я испортила свою жизнь.

После того, как Эллиот закончила свою домашнюю работу, мы наблюдаем, как принц Навин и принцесса Тиана обмениваются поцелуем, а затем играем с Барби. Бетани занята приготовлением начинки для тако, пока я смотрю на часы, которые приближаются к пяти часам.

Когда Бен приходит домой пораньше, я могу задержаться на несколько минут, болтая о его дне или дне Эллиот. Его глаза всегда загораются, когда он видит свою дочь, и я почти вижу, как напряжение этого дня спадает с его плеч.

Убедившись, что сегодня мужчина не вернется домой рано, я убираю беспорядок, который мы с Эллиот устроили в ее комнате, затем беру свою сумку, чтобы переодеться к смене.

Эллиот мчится на кухню, и Бетани ставит ее натереть сыр, пока я, извинившись, иду в ванную. В джинсах и выцветшей футболке «Джонас Бразерз» я выгляжу моложе, что резко контрастирует с моей рабочей одеждой. Что-то в том, что я вижу разницу, наводит на меня грусть.

Сначала разговор с Бетани на диване, а теперь это? Мертвые гормоны вокруг Энтони, и все мое тело загорается рядом с Беном. С каких это пор мое либидо стало избирательным? Я достаю из сумки противозачаточные таблетки. Хм, еще две недели до начала месячных, так дело не в этом. Что, черт возьми, со мной не так?

Без особого энтузиазма я надеваю свои рваные леггинсы, облегающую майку и туфли на каблуках. Заплетаю волосы в две французские косы и дополняю макияж очень толстой черной подводкой и ярко-розовыми губами.

Я не смотрю на свое отражение, когда поворачиваюсь, чтобы выйти из ванной.

БЕН

— Бен, — говорит Донна с порога моего кабинета, — миссис Джонс здесь, чтобы поговорить с тобой.

Я смотрю на часы и внутренне стону.

— Хорошо, но у меня есть только десять минут, прежде чем я должен идти домой.

Я старался каждый день приходить домой пораньше, пусть даже всего на несколько минут, чтобы Эшли могла вовремя прийти на смену в клуб. Пятничные вечера в клубе обязательно будут насыщенными. Она спасла меня, присматривая за Эллиот, пока я не найду кого-нибудь другого. Самое меньшее, что я могу сделать, это убедиться, что ее не уволят с работы бармена.

Донна кивает, и вскоре миссис Джонс входит в мой кабинет. Она прижимает к груди папку с документами, когда садится напротив меня. Донна убеждается, что дверь открыта настолько широко, насколько это возможно, прежде чем вернуться к своему столу.

— Миссис Джонс, я спешу домой. Что я могу для вас сделать?

— Мы с мистером Гантри наткнулись на кое-какую информацию, которую я хотела передать вам. — Она открывает папку у себя на коленях и перебирает какие-то бумаги.

— Это прекрасно, но если это займет какое-то время, то вам, вероятно, стоит вернуться завтра.

— Нет. — Она кладет бумагу на мой стол. — Это займет всего минуту.

Я беру бумагу и вижу, что это квитанция о покупке моей машины.

— Откуда у вас это?

— Уверяю вас, что наши методы законны. — Она поднимает подбородок, указывая на бумагу в моей руке. — Там сказано, что ваш автомобиль был куплен «Аренфилд Рекордз».

— Да. И что?

— Через два дня после того, как вы внесли свой вклад в выступление в Лос-Анджелесе. — Когда я не отвечаю, она продолжает. — Вы же понимаете, что было достаточно плохо, что вы выступали на сцене и демонстрировали общественную поддержку Джесси Ли, но вам еще и заплатили?

Я тру лоб, пытаясь удержаться от того, чтобы не сказать то, что на самом деле хочу сказать.

— И?

Она тихо и неодобрительно хмыкает.

— Это все усложняет.

— Вы не можете быть серьезной.

— При всем моем уважении, пастор Лэнгли, правление, которое принимает решение по этому делу, собирается серьезно отнестись к этой информации. Пастор, которого поймали в стрип-клубе, уже достаточно плохо. Пастор, который подрабатывает в стрип-клубе — это гораздо более тяжкое преступление.

Я бросаю бумагу обратно на ее сторону стола.

— Хорошо, тогда мне просто нужно верить, что будет принято правильное решение.

Она собирает бумагу, делает пометку на папке и закрывает ее.

— Спасибо, что уделили мне время.

Возможно, я показал ей средний палец под столом, а может, и нет, когда она уходила.

В запасе осталось меньше пяти минут, я хватаю свои вещи и прощаюсь с Донной, которая выглядит сочувствующей, без сомнения, услышав весь разговор в моем кабинете.

Я прохожу мимо миссис Джонс в коридоре, когда она разговаривает с одним из церковных служащих. Я говорю им обоим восторженное «до свидания», прежде чем открыть двери и направиться к своей машине.

Блестящий черный седан с тонированными черными стеклами припаркован рядом с моим джипом. Не тот автомобиль, который я привык видеть на своей маленькой церковной стоянке. Я протискиваюсь между ним и своей машиной, затем дверь седана со щелчком открывается, и из нее выходит высокий, крепкий парень в бейсбольной кепке. Мои губы кривятся, потому что я бы узнал эту занозу в заднице даже в темноте.

— Ты, должно быть, шутишь, — бормочу я сквозь улыбку.

— Наконец-то, братан, — говорит Джес, прежде чем захлопнуть дверцу машины и притянуть меня к себе для крепких объятий. — Ждал тебя здесь, черт возьми, целую вечность.

— Что ты здесь делаешь? — От него пахнет дорогим одеколоном и кожаным салоном.

— Я сказал, что дам ей неделю. Время вышло. Я здесь ради своей жены. — Он осматривает наше окружение, вероятно, ожидая, что из кустов выскочит фотограф или фанат.

Его глаза, прикрытые солнцезащитными очками, зацепляются за что-то у меня за плечом. Когда я прослеживаю за его взглядом, то вижу миссис Джонс, наблюдающую за нами через стеклянные двери церкви. Я не вижу его глаз, но по тому, как сжалась его челюсть, могу сказать, что он засек женщину. Похоже, она воспринимает наше внимание к ней как разрешение направиться к нам.

— Отлично, — бормочу я в основном себе под нос.

— Что за сноб? — говорит он, его взгляд прикован к ней, как лазер.

— Ты не захочешь этого знать. — Я отхожу от своего брата, встречая ее на полпути через стоянку. — Миссис Джонс, сейчас неподходящее время…

— Мистер Ли, приятно с вами познакомиться, — говорит она и протягивает руку.

Мой брат смотрит на ее руку, наклоняет голову ко мне, затем снова к ней.

— Кто ты такая?

— Джанин Джонс. Я из «Национальной организации этики евангелистов».

— Труднопроизносимое название, — говорит он с усмешкой.

Я пытаюсь придумать предлог, чтобы уйти.

— Я опаздываю. Нам действительно нужно идти.

Джесайя занят перепиской на своем телефоне, не уделяя миссис Джонс больше ни секунды своего времени.

— Мистер Ли, если вы не возражаете, у меня есть вопрос…

Он поднимает ладонь к ее лицу, заставляя ее замолчать.

— Почти уверен, что мой брат сказал, что он спешит.

Я кусаю губы, чтобы не рассмеяться, когда лицо миссис Джонс заливается краской.

Водитель машины, в которой приехал Джесайя, выходит и направляется к нам. Он явно не просто водитель, но и своего рода сотрудник службы безопасности. Мужчина не произносит ни слова — его не видно, не слышно, но заполняет пространство своим присутствием.

— Хорошего вечера, — говорю я и направляюсь к своей машине.

Джес подбегает ко мне.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты не суешь свою палку-брызгалку в эту фригидную клушу.

У меня вырывается смешок. То ли потому, что то, что сказал Джес, смешно, то ли из-за абсолютной абсурдности того, о чем он спрашивает, я не уверен.

— Нет.

Он садится на пассажирское сиденье моей машины.

— Хорошо. Она была бы паршивой любовницей, поверь мне. — Брат откидывается на спинку сиденья и постукивает себя по носу. — У меня нюх на такие вещи.

— Ты не едешь со своим парнем? — говорю я, когда водитель/охранник Джесайи садится в седан и выезжает со стоянки.

— Я сказал ему, что позвоню, если он мне понадобится.

Должно быть, приятно иметь здоровяка по вызову.

— Бетани знает, что ты здесь?

— Нет, я хотел сделать ей сюрприз. — Он слегка съеживается.

— Перевод: если бы она знала, что ты приедешь, чтобы забрать ее домой пораньше, то надрала бы тебе задницу.

Он смотрит в окно с легкой усмешкой на губах.

— Да, в общем-то.

— Надеюсь, что она не задержалась ради меня. Эшли проделала отличную работу с Эллиот. С ней все будет в порядке, пока я не найду замену.

Он молчит, прежде чем повернуться ко мне.

— Это то, чего ты хочешь?

— Таков план.

— Я не об этом спрашивал.

— Я хочу как лучше для Эллиот.

— Тоже не то, о чем я спрашивал.

Что, черт возьми, он хочет услышать?

Я глубоко и тяжело вздыхаю.

— Я просто хочу прожить свою жизнь без осложнений.

— Осложнения... — Он снимает темные очки. — Теперь мы так называем оргазмы?

— Джес, — пытаюсь я сделать ему выговор, но сам тоже на грани смеха.

— Я говорю, навлеки на себя осложнения. — Он ерзает на сиденье. — Без шуток, братан, езжай быстрее. Я умираю от желания немного осложнить ситуацию.

— Ты же знаешь, что твоя жена была создана не только для удовлетворения твоих плотских потребностей, верно?

— Ха! Конечно, я это знаю. Но поверь мне, когда я говорю, что моей жене нравится удовлетворять мои плотские потребности так же сильно, как мне нравится удовлетворять ее.

Без всякой на то причины мой взгляд притягивается к простому черному обручальному кольцу на его пальце. Заходящее солнце успевает зацепиться за мое золотое обручальное кольцо, и я вспоминаю, что у меня больше нет жены. И все же я ношу память о том, что у нас было, как мемориал, на своем безымянном пальце.

Мы болтаем о Лос-Анджелесе, о новом доме, который они с Бетани закончили ремонтировать, и о новорожденном ребенке его барабанщика Райдера. Когда я въезжаю на подъездную дорожку, то вижу машины Эшли и Бетани, припаркованные перед домом. Мой желудок делает... что-то.

К тому времени, как я заглушаю двигатель, Джес выходит из машины и уже на полпути к двери. Радостный визг, доносящийся из-за входной двери, может означать только то, что Бетани рада его видеть.

— Дядя Джесси! — кричит Эллиот, когда я вхожу в открытую дверь. Она врезается в тело моего брата, обвивая руками его талию.

— Как дела, малявка? — Одной рукой он обнимает свою жену, а другой нависает над Эллиот. — Вы, дамы, хорошо проводите вечер? Черт, здесь так вкусно пахнет. Тако?

Как будто к моим глазам прикреплены магниты, они тянутся к коридору, где стоит Эшли, наблюдая за парой, и мой рот мгновенно наполняется слюной. Как всегда, она выглядит невероятно сексуально, одетая во все греховные виды облегающих и прозрачных тканей в комплекте с туфлями на каблуках, которые делают ее ноги невероятно длинными. Ее губы шевелятся, но девушка говорит не со мной — ее взгляд все еще прикован к Бетани и Джесайе, — поэтому я беру лишние секунды, чтобы впиться в нее взглядом.

Когда Эшли, наконец, переводит взгляд на меня, она выглядит изумленной и немного бледной.

— Что? — спрашиваю я всех в комнате, потому что Бетани и Джес теперь тоже смотрят на меня так, будто мне задали вопрос, которого я не слышал.

— Это отличная идея, — говорит Бетани, ее глаза блестят от возбуждения.

Мой брат целует голову своей жены, пряча улыбку в ее волосах.

— Что такое? — спрашиваю я.

— О, я даже не знаю, — говорит Эшли в то же время. — Не думаю, что Бену там понравилось бы.

— Где? — Почему я чувствую себя так, словно меня внезапно вырвали из моей жизни и бросили в чью-то другую?

— Джесайя предложил тебе пойти куда-нибудь. Сегодня вечер пятницы, так что тебе не нужно вставать утром, чтобы идти на работу, — объясняет Бетани. — Сходи в клуб Эшли, выпей чего-нибудь, а мы посмотрим за Эллиот.

— Я не знаю, — говорю я. Главным образом потому, что у меня нет веского предлога, чтобы не пойти.

— Это не значит, что ты должен оставаться допоздна, — говорит Бетани. — Просто поезжай на час. Немного расслабься. Понаблюдай за людьми.

— Я не могу. — Потом я понимаю, что сжимаю ключи так крепко, что у меня болит ладонь. — Я…

— О, давай же. — Джесайя мотает головой в сторону коридора. — Иди, переоденься во что-нибудь менее занудное и сходи выпить. Ты никогда никуда не выходишь.

Мой взгляд останавливается на фотографии Мэгги в футе от того места, где стоит Эшли.

«Что ты думаешь, Мэгги? Должен ли я пойти?»

Она не отвечает. Но, с другой стороны, она никогда этого не делает.

— Бен, — Эшли собирает свои вещи и перекидывает сумку через плечо, — ты не обязан. Честно говоря, тебе бы там не понравилось, со всей этой выпивкой, танцами и...

— Развлечениями. — Джес смеется. — Да, хорошая мысль. Бен, вероятно, будет большим старым гребаным занудой. — Он достает из кармана пачку денег и бросает ее в банку ругательств.

— Ты ведешь себя так, будто я никогда не развлекаюсь, — возражаю я своему брату. — Это не так.

— И когда? — Он бросает вызов.

— Мне не нужно перечислять все случаи, когда мне было весело…

— Самый последний?

Я с трудом сглатываю.

— Мы с Эллиот...

— Нет. — Он качает головой. — Детские забавы не в счет. Развлечения для взрослых.

Ладно, может быть, это было давно.

Я мог бы устроить перепалку, упереться и отказаться, но что-то подсказывает мне, что этого от меня и ждут, чем, если бы я просто пошел выпить и вернулся домой. Единственное, о чем мне пришлось бы беспокоиться — это о том, что НОЭЕ узнает, что я был там, но это невозможно.

— Отлично. Я пойду.

— Что? — громко выдыхает Эшли.

Я смотрю на нее и на замысловатые косы в ее волосах. Она выглядит как какая-то эльфийская принцесса.

— Я пойду. Если только ты не против.

— Как хочешь. Это свободная страна. — Она ведет себя так, будто ей все равно, пойду я или останусь, но девушка не смотрит мне в глаза.

— Тогда решено, — говорит Джесайя. — После того, как мы покормим его, и он превратится во что-то менее... мистер Роджерс, мы отправим его к тебе.

Он поворачивается к Бетани и наваливается на нее своим высоким телом, целуя ее в каждый доступный сантиметр кожи, бормоча, как сильно он ее любит и скучал по ней.

Мы с Эшли неловко переминаемся с ноги на ногу, пока она, наконец, не заговаривает.

— Мне нужно идти. Я уже опаздываю. — Она быстро прощается и, направляясь к двери, проходит мимо меня. Не глядя мне в лицо, она говорит: — Если ты передумаешь, я все пойму.

— Увидимся через пару часов.

— Круто.

Я слышу это слово, но что-то заставляет меня думать, что это совсем не круто, если я появлюсь там, где она работает.

ГЛАВА 13

ЭШЛИ

Пятничные вечера в «Клаб Краш» — это отдушина для перегруженных работой молодых управленцев, жаждущих потратить свои деньги на небольшую разрядку. Выпивка льется рекой, музыка заряжает атмосферу, а запреты остаются за дверью, что означает, что я зарабатываю безумную сумму денег на чаевых.

Энтони рукой касается обнаженной кожи моей поясницы, скользит немного ниже, когда тянется за мной, чтобы взять пару лаймов. У меня запарка от заказов в баре, и нет ни времени, ни сил, чтобы сделать ему выговор за блуждающую руку. Я потеряла счет времени — может быть, уже восемь или десять часов, — и не видела Бена, так что, полагаю, он решил не приходить. Или, может быть, пришел, но, увидев толпу, решил, что это того не стоит, и ушел.

Я тихо благодарю Бога.

Мне нравится наблюдать за Беном в его стихии, как за кафедрой проповедника, так и дома с его ребенком, но чтобы Бен наблюдал за мной? Эта мысль нервирует.

— Что я могу вам предложить? — кричу я паре парней, которые протиснулись сквозь толпу.

Они наклоняются, чтобы их было слышно сквозь музыку. Один заказывает скотч, другой — пиво.

Я киваю под техно-ремикс Поста Мэлоуна и наливаю их напитки.

— С вас двенадцать пятьдесят.

Поворачиваюсь к кассе, чтобы пробить чек и отдаю сдачу. Они оставляют пару купюр на стойке и снова растворяются в толпе.

Я наливаю пару напитков для официанток, включая Сторми. И возвращаюсь в бар. И на этот раз, когда оборачиваюсь, то натыкаюсь на темные глаза ухмыляющегося Бена Лэнгли.

— Ты пришел, — говорю себе под нос.

Должно быть, мужчина читает по губам, потому что слегка кивает, затем смотрит на барную стойку, как бы оценивая толпу, и снова переводит взгляд на меня.

Что я делаю? Я подхожу ближе и наклоняюсь над стойкой.

— Не думала, что ты придешь.

— Нет? — Его глаза сверкают в свете мигающих огней. — Почему?

Я складываю руки на стойке бара.

— Не твоя атмосфера.

Пара рядом с ним целуется, руки друг на друге, пьяно сплетаясь языками.

Бен смеется.

Я протираю и без того чистую столешницу перед ним.

— Хочешь выпить?

Он косится на светящуюся стену с выпивкой позади меня, затем встречается со мной взглядом.

— Я возьму пиво.

В окружении людей Бен кажется еще более мужественным, чем обычно. Его повседневная фланелевая рубашка закатана до локтей, пара верхних пуговиц расстегнута, открывая мощную, мускулистую шею, а его волосы взъерошены, в отличие от того, что было, когда он пришел домой с работы сегодня днем. От него исходят ароматы мыла и одеколона, пахнет кедром и свежесрезанными травами.

— Какой-то особый сорт?

Его игривый взгляд скользит вниз по длине моих косичек, которые спадают на грудь, но только на секунду, прежде чем возвращается к моему лицу.

— Удиви меня.

— Понято, будет сделано.

Я беру самый холодный пинтовый стакан в морозилке и наливаю ему пиво местного производства, чувствуя себя неуклюжей и нескоординированной, пока мужчина смотрит на меня. Кладу салфетку и ставлю перед ним стакан. Его бумажник у него в руке. Я поднимаю руку.

— Убери это. Это за мой счет.

Игривость исчезает из его глаз, и Бен хмурится.

— Ты не обязана этого делать. Я с удовольствием сам заплачу за свое пиво.

Я уже качаю головой.

— Ни за что. Это за мой счет.

Его бумажник все еще у него в руке, открытый, пальцы в прорези для наличных.

— Эш...

«Бесплатное пиво на всю жизнь, если ты продолжишь называть меня Эш в этой теплой, слегка укоризненной манере».

— Пожалуйста. Позволь мне угостить тебя выпивкой.

Бен обдумывает это, но, в конце концов, убирает бумажник.

— Спасибо. — Он делает глоток, облизывая верхнюю губу, когда убирает стакан, и, о, как бы мне хотелось попробовать вкус пива на его губах. — Никогда раньше женщина не угощала меня выпивкой.

— Добро пожаловать в современную эпоху, Бен. — Я подмигиваю ему и поворачиваюсь к двум женщинам, машущим наличными через два места от него у бара.

После того, как наливаю им порции «Файербола», я возвращаюсь к Бену, который словно находится в своей собственной стратосфере. Он — спокойствие в урагане шума и хаоса.

— Эш! — Сторми нетерпеливо машет мне рукой в ​​бар, где нужно приготовить длинный список выпивки. — Ты забыла о нас?

Вместо того чтобы ответить ей, я готовлю все десять напитков за две минуты и ставлю их перед ней.

Она наклоняется ко мне.

— Кто этот красавчик у стойки?

Мне не нужно смотреть — я знаю, что она говорит о Бене, — но просто, чтобы убедиться, я поворачиваюсь и ловлю взгляд Бена на нас. Я улыбаюсь, он улыбается в ответ, затем я перестаю улыбаться и смотрю на Сторми.

— Это пастор Бен из церкви Благодати.

Это должно отвлечь ее и перенаправить ее сексуальный взгляд на кого-то другого.

Она наклоняет голову, чтобы лучше видеть его из-за людей, загораживающих ей обзор.

— Он пастор?

Мне совсем не нравится, как она на него смотрит.

— Сторми! Твои напитки! — Я пододвигаю их ближе к ней.

Она медленно отводит взгляд от Бена, который теперь смотрит на Сторми, но он не улыбается, а смотрит скорее с любопытством. Я возвращаюсь к Бену, пока Сторми собирает напитки, чтобы отнести их.

— Все хорошо? — спрашиваю я, и он кивает. — Не обращай на нее внимания, она просто постоянно жаждущая, понимаешь?

— Жаждущая? — спрашивает он, пристально глядя мне в глаза. — Женщина, с которой ты разговаривала?

— Сторми, да. — Я притворяюсь, что занята протиранием бара и переставлением маленьких баночек со специями для «Кровавой Мэри». — Она моя соседка по комнате.

— А, так это новая Бетани. — Бен пьет пиво, положив локоть на стойку, и выглядит более расслабленным, чем я ожидала от такого парня, как он, в подобном месте.

— Даже близко нет. — Я закатываю глаза.

— Ты действительно хороша в деле. Как давно ты работаешь барменом?

— Всю мою взрослую жизнь. Я могу приготовить практически любой напиток с завязанными глазами.

— Серьезно? — Что такого в улыбке этого человека? И как ему удается изображать интерес к каждому моему слову?

— Абсолютно.

— Тебе придется продемонстрировать мне это как-нибудь.

Мое сердце бьется немного сильнее.

— С удовольствием.

Парочка проталкивается к барной стойке. Я готовлю им напитки и выполняю заказы официанток, но в промежутках у меня есть несколько минут, чтобы поговорить с Беном.

— Здесь всегда так? — спрашивает он.

— В выходные — да.

Он кивает и оглядывается, пока я улучаю момент, чтобы полюбоваться его шеей и сильной линией подбородка. Каким бы привлекательным ни был Джесси, Бен — более полная, объемная версия с более пухлыми губами и более крупным носом.

Теплая рука обвивается вокруг моего живота сзади, и горячее дыхание Энтони касается моего уха.

— Прекрати светскую беседу, детка.

Бен смотрит на руку Энтони на моей талии.

— Возвращай свою сексуальную задницу к работе. — Энтони отпускает меня, шлепнув по заднице.

Выражение лица Бена суровое, когда он следит за отступлением Энтони взглядом, который может вызвать пожар. Мои щеки горят от смущения. Бен переходит от пристального взгляда на Энтони к проверке своих часов.

Я прочищаю горло и пытаюсь вести себя нормально. Не хочу, чтобы он чувствовал, что уход должен быть неудобным, что он не может просто помахать мне рукой и уйти.

— Спешишь? Уверена, что Джесси и Бетани не терпится вернуться к своим...

— Я выпью еще пива. — Он пододвигает ко мне свой пустой пинтовый стакан.

— Серьезно?

Бен уже не улыбается так свободно, как раньше, но его смертельно хмурый взгляд немного смягчился.

— Конечно. Но за этот я заплачу.

Я беру новый стакан и наполняю его пивом. Он протягивает мне двадцатку и говорит оставить сдачу себе.

— Бен...

— Не спорь. Просто возьми это.

Мурашки бегут по моим рукам при звуке его твердого голоса.

Я засовываю сдачу в банку для чаевых и оставляю Бена, чтобы сделать заказы на напитки. В баре наступает небольшое затишье, и я смотрю на часы. Уже почти десять часов. Пиво Бена опорожнено на три четверти.

Я направляюсь к Энтони.

— Я беру пятнадцатиминутный перерыв.

Он хмурится.

— Прямо сейчас?

— Да. И если ты еще раз шлепнешь меня по заднице, я отправлю твои яйца тебе в грудную клетку.

Он хихикает.

— Ты же знаешь, я люблю, когда ты говоришь непристойности.

Я направляюсь в противоположный конец бара.

— Бен, у меня перерыв. Хочешь немного поболтать со мной?

Он отодвигает свой бокал.

— Конечно.

— Встретимся в переулке сзади.

Кажется, он с облегчением освобождает свое место в баре.

Я убегаю, прежде чем кто-нибудь может спросить меня о чем-то, и выскальзываю из пульсирующей музыки и стробоскопов в заднюю зону клуба с бетонными полами и люминесцентными лампами. Мимо шкафчиков, кладовых и технических помещений к задней двери. Нащупываю ключ в заднем кармане, затем выхожу на свежий воздух мягкой пустынной ночи.

Словно по зову моих мыслей, когда поднимаю глаза, Бен выходит из-за угла кирпичного здания. Черт, он выглядит даже лучше, чем я думала. Его фланелевая рубашка не заправлена поверх фантастически сидящих джинсов и коричневых ботинок. Он похож на модель рекламы «Олд Спайс», только сексуальнее.

— Как долго у меня будет звенеть в ушах после сегодняшнего вечера? — говорит он, подходя ко мне.

Я смеюсь, радуясь, что к нему возвращается игривость.

— По крайней мере, до утра. — Я не могу перестать улыбаться, и, без сомнения, он это замечает. Прислоняюсь к кирпичному зданию. — Спасибо, что пришел.

Бен прислоняется спиной к стене рядом со мной — недостаточно близко, чтобы коснуться, но близко.

— Спасибо, что пригласила. — Он смотрит в переулок, налево, потом направо. — Ты уходишь через эту дверь ночью?

— Да, моя машина вон там на стоянке. — Я указываю на стоянку немного дальше от того места, где мы стоим. Когда я вижу его суровую линию бровей и, зная его рыцарские манеры, я успокаиваю его. — Я работаю здесь много лет, и у меня никогда не было проблем с безопасностью.

— Это хорошо, — рассеянно произносит он, затем качает головой, как бы отгоняя все свои опасения. — Какое пиво ты мне налила?

— Местное, а что? Тебе понравилось?

— Понравилось. Оно крепкое. — Он застенчиво улыбается. — Это чувствуется.

— Наверное, мне следовало подумать о том, что ты мало пьешь. Это пиво может быть довольно коварным.

— Я в порядке. И спасибо за пиво.

— Спасибо за чаевые.

Он наклоняет голову в мою сторону.

— Не за что.

Несколько секунд между нами тянется тишина, пока мы смотрим друг на друга, решая, кто первым отведет взгляд. Бен проигрывает, моргает, глядя на свои ботинки, и засовывает руки в карманы.

— Так что, э-э... — Он смотрит на меня. — Кто этот парень?

Нет никаких сомнений в том, о ком спрашивает Бен.

— Энтони? — Я пожимаю плечами. — Никто.

Он поднимает брови.

— Парень знает об этом?

Я неловко хихикаю.

— Ему сказали, он просто не слушает.

Бен корчит гримасу, как будто кто-то ударил ему в глаза ослепительным светом.

— Хочешь, чтобы я с ним поговорил?

— О бож… я имею в виду, Бен, нет. — Я качаю головой. — Нет. В этом нет необходимости.

— Похоже, что есть, — бормочет он.

— Он просто дурачится.

Бен снова наклоняет голову в мою сторону.

— Тебе это не понравилось. — Опять же, это не вопрос.

— Нет.

Он хмыкает и смотрит на кирпичное здание напротив нас.

— Мне тоже не понравилось.

Это привлекает мое внимание. Я говорю себе не придавать этому значения. Говорю себе, что Бен просто хороший парень, и это связано не столько со мной, сколько с его чувствами к женщинам в целом.

— Не все люди так благородны, как ты, Бен Лэнгли.

Он качает головой и возвращается к изучению своих ботинок.

— Если бы ты только знала...

Теперь я наклоняю голову, чтобы увидеть его лицо.

— Хочешь сказать, что это не так?

— Ох, Эш... — Он слегка улыбается. — Я думаю, что от пива у меня развязывается язык.

— Мне нравится, как это звучит. — Я заговорщически потираю руки. — Рассказывай. Я хочу услышать все твои глубокие, темные секреты.

Мы немного смеемся, и мужчина откидывает голову к стене, чтобы посмотреть на беззвездное небо. Несмотря на то, что я на каблуках, он намного выше меня. В нем должно быть больше шести футов, может быть, шесть футов два дюйма.

Я поворачиваюсь к нему лицом, прижимаясь плечом к стене. Мужчина замечает это, и поворачивается ко мне, подражая моей позе. Я скрещиваю руки на груди, и он делает то же самое.

— Только один, Бен. Расскажи мне один свой темный секрет. Я должна знать, что за всей этой добродетелью скрывается немного бунтарства.

— Больше, чем немного.

Я чувствую, как у меня отвисает челюсть.

— Что?

Он смеется.

— Это тебя удивляет?

— Эм, да! Я имею в виду… ты — Бен Лэнгли. Ты — пастор Бен Лэнгли.

— Я все еще мужчина, — говорит он своим глубоким голосом.

Я втягиваю воздух, ожидая в бешеном предвкушении.

— О, ты должен мне рассказать. Только один. Или, еще лучше, дай мне угадать.

— Это должно быть интересно. — Его взгляд не отрываются от моего. — Попробуй это сделать.

— Хммм... — Я провожу языком по нижней губе. — Ты не ставишь свою продуктовую тележку обратно в загон после покупок.

— Что это за монстр, который не ставит тележку на место?

— Хорошо, значит, не это. Хм... О! У тебя есть неоплаченный штраф за парковку.

— Нет. Никогда не было штрафов за неправильную парковку.

Я закатываю глаза.

— Шокирующе.

— Ты ужасна в этой игре.

— Дай мне попробовать еще раз! Хм, давай посмотрим… ты прокрадываешься на другой фильмом после того, как тот, за который ты заплатил, закончился?

— Никогда этого не делал, нет.

— Даже в детстве?

— Особенно в детстве.

— Хм. Взял больше одного образца в «Костко»?

Бен качает головой.

— Украл полотенце из отеля?

— Я бы никогда этого не сделал.

— О боже, серьезно? Как ты вообще можешь называть то, чем живешь, жизнью, если никогда не нарушал ни единого правила?

Он не отвечает, просто задумчиво смотрит на меня.

Я опускаю руки по швам.

— Всё. Я сдаюсь. Ничего не могу придумать. Ты действительно святой, не так ли?

— Хочешь правду?

— Ты способен сказать ложь? Потому что, честно говоря, в этот момент я бы солгала. Ты просто такой... идеальный.

— Это не так.

— Так и есть!

— Эш... — Выражение его лица становится серьезным, и его взгляд опускается на мои губы.

— Что? — выдыхаю я.

— Ты бы все еще считала меня святым, если бы я сказал, что думаю о том, чтобы поцеловать тебя?

Я моргаю, уверенная, что неправильно его поняла.

— Нечего сказать, да? — Он не улыбается.

— Ты можешь эм… можешь, пожалуйста, повторить?

Мужчина придвигается ближе, или, может быть, я придвинулась ближе к нему. В любом случае, сейчас мы почти соприкасаемся.

— Я провел много часов, думая о том, каково было бы поцеловать тебя. Все еще считаешь меня святым?

— Почему бы тебе это не сделать?

— Что? — Кажется, он искренне удивлен этим. Глупый, глупый мужчина.

— Может быть, если ты это сделаешь, то поймешь каково это и тогда перестанешь думать об этом.

Он хмуриться, а взгляд твердо прикован к моим губам. Я подхожу ближе, пока не чувствую тыльной стороной ладоней его обтянутые джинсами бедра. Мой пульс учащается, страх перед его отказом — яркое предупреждение о том, что я никогда не забуду и не смирюсь с тем, что меня отверг такой красивый и хороший человек, как Бен.

— Ты такой высокий. — Откидываю голову назад, чтобы посмотреть на него снизу вверх. — Если хочешь поцелуя, тебе придется спуститься за ним.

Бен моргает и наклоняется. Опускает руки по бокам, и я ожидаю почувствовать его крепкую хватку на своих бедрах, но жар его ладоней так и не приходит.

— Я не должен, — шепчет он так близко, что я чувствую жар его дыхания, запах сладкого пива на его языке.

Я скольжу руками вверх и хватаю его за рубашку на талии. Мой разум кружится от пьянящего сочетания похоти и возбуждения. Облизываю губы. Его темные глаза вспыхивают огнем, и в этот момент я понимаю, что Бен потерялся в своих низменных инстинктах. Голос в его голове, говорящий, что он должен уйти, был заглушен этой связью между нами.

Он двигается. Опускает голову. Я закрываю глаза и чувствую прикосновение его губ к моим. Такое мягкое, нежное, словно перышко у моего рта. Сладкое. И даже близко недостаточное.

БЕН

Я сжимаю руки по бокам, чтобы они не дрожали. Не тряслись от страха или нервозности… или нужды. Я сдерживаю свое желание притянуть девушку к себе, прижать ее нежное тело к своему, пригвоздить ее к стене, чтобы она не ускользнула.

Мои вены наполняются опасным коктейлем желаний, и я уступаю, совсем немного, единственной вещи, о которой не мог перестать думать всю ночь. Целовать Эшли.

От ее собственнической хватки за мою рубашку у меня поднимается кровяное давление, а сочетание эйфории и пива мешает мне ясно мыслить. Тепло ее губ, знойный аромат ее волос — я человек на краю пропасти, изо всех сил пытающийся удержаться на ногах.

Целую ее сомкнутыми губами, прижимаюсь к ее губам. Тихий стон вырывается из ее горла, и я жажду почувствовать его на своем языке.

Это уже слишком. Я зашел слишком далеко. Перешел черту. Собрав все остатки самообладания, выпрямляюсь, но прежде чем успеваю выпустить воздух между нами, Эшли обхватывает одной рукой мою шею, другой — спину и приподнимается на цыпочки, крепко прижимая свое маленькое тело к моему.

Рычание удовольствия, которое вырывается из моего горла, застает меня врасплох, когда девушка облизывает мои сомкнутые губы. Ее скользкому язычку невозможно противиться, и я приоткрываю губы.

— Да, — шепчет она мне в рот, когда я отдаюсь под ее контроль.

Поцелуй не жесткий и не быстрый. Это медленно и обдуманно, каждый вкус, который мы получаем друг у друга, желанный, как будто будет последним. И он должен быть последним. Но даже когда эта мысль пронизывает меня, то же самое происходит и с твердым осознанием того, что я должен поцеловать ее снова. Столько раз, сколько мне сойдет с рук. Столько, сколько она мне позволит.

Эшли рукой скользит вверх по моей шее к волосам, царапая ногтями кожу головы. Наклоняюсь ближе. Я отказываюсь от борьбы, чтобы оставаться под контролем, и крепко обнимаю ее, почти отрывая от земли, чтобы получить больше, глубже, ощутить ее вкус полнее. Ее искусный язычок дразнит, заставляя меня гоняться за ним с мучительной потребностью в большем. Больше ее влажного рта, ее мягких изгибов, ее хриплых стонов.

Как мне удавалось жить без нее так долго?

Мэгги.

Ледяная волна вины гасит огонь, пылающий в моей душе, и я разрываю поцелуй. Эшли задыхается от неожиданности, и я опускаю ее, отступаю назад и провожу рукой по волосам, в то время как моя грудь вздымается.

— Эш… Мне очень жаль.

— Почему? — В ее голосе слышится улыбка, но я отказываюсь смотреть на нее. — Я не могу.

Золотое кольцо на моем пальце кажется слишком тугим, сжимающим, осуждающим.

— Я женат. Я не могу этого сделать.

— Бен… — Она произносит мое имя с такой любовью, что это только усиливает чувство вины. — Все в порядке, я знаю, как ты относишься к Мэгги. И не представляю угрозы для того, что было у вас, ребята.

Волна гнева поднимается у меня под ребрами. Как она может так говорить? Девушка представляет угрозу всему в моей уравновешенной жизни. Моему браку, воздержанию, контролю. Просто дыша, Эшли представляет собой ходячую угрозу всему, за что я твердо держусь.

— Эй, — окликает она меня, наклоняя голову, чтобы поймать мой взгляд. — Не делай этого, хорошо? Не кори себя. Это была моя вина. Я поцеловала тебя.

Уголки моих губ дергаются. Очень мило с ее стороны взять вину на себя, но она ошибается. Это я отпустил, поддался тоске, которая была у меня дольше, чем я даже в состоянии признаться себе.

— Я не должен был раскрывать тебе свой секрет.

Она кажется такой собранной, такой непринужденной, совсем не такой потрясенной, как чувствую себя я.

— Я очень рада, что ты это сделал. Время исповеди? Я надеялась получить шанс на твои губы в течение многих лет.

Я смотрю ей в глаза.

— Серьезно?

Она медленно кивает, как будто заново переживает поцелуй в своих мыслях.

— Твои губы оказались даже лучше, чем я себе представляла. А у меня живое воображение. — Она подмигивает. — Спасибо, что побаловал меня.

Это все, что было? Просто небольшое баловство? Я уверен, что Эшли воспринимает поцелуи, как рукопожатия — дружеские, но совсем не личные. Это единственное объяснение того, почему она ведет себя так, будто мы только и делали, что обнимались. Но мой пульс все еще колотится, ее вкус все еще на моем языке, мой член болезненно тверд, а мои намерения далеки от невинных, когда я смотрю, как ее соблазнительные голубые глаза сверкают в тусклом свете.

— Я должен идти, — говорю я. Почему? Потому что, если останусь здесь еще на секунду, то обязательно отброшу все остатки своего контроля и зацелую ее до чертиков у этой стены.

— Хорошо. — Она широко улыбается.

Мои губы горят от желания поцеловать эту лучезарную улыбку на ее великолепном лице. Вместо этого я отхожу в сторону.

— Спокойной ночи.

Она отворачивается. Все, что связано с тем, что я вижу ее удаляющуюся спину, кажется неправильным. Я хочу обнять ее сзади, как это сделал тот мудак в баре. Хочу уткнуться носом в ее шею, вдохнуть ее аромат, поцеловать каждый сантиметр ее шеи, избегая губ, пока девушка не начнет умолять меня поцеловать ее.

— Тебе тоже.

— Увидимся в воскресенье? — спрашиваю я, зная, что это делает меня полным придурком, ожидая, что она продолжит приходить в церковь после того, как я пересек такую интимную границу.

Эшли открывает дверь в клуб, поворачивается и улыбается так ярко, что это врезается мне в память, как будто девушка не ожидала, что я захочу увидеть ее в воскресенье.

— Ваша паства не может приветствовать саму себя. Увидимся, Бен.

— До встречи. — Я смотрю, как она исчезает за дверью. — Эш!

Она приоткрывает дверь, прежде чем та закрывается, и смотрит на меня.

— Да?

— Будь осторожна, хорошо?

Потому что, если кто-то прикоснется к ней, попытается причинить боль или проявить неуважение… Я стряхиваю с себя нелепое чувство собственничества, которое испытываю. Я виню пиво, или, может быть, это все пьяные мужчины в клубе, которые разглядывали ее, или то, как Энтони обращался с ней.

— Всегда.

Эшли закрывает дверь, и я остаюсь снаружи наедине с таким клубком противоречивых мыслей, что не знаю, с чего начать, чтобы распутать их все.

— Почему ты здесь?

Я слышу вопрос моего брата еще до того, как переступаю порог своего дома. Они с Бетани лежат на диване, телевизор включен, но если кто-то из них не покупает новый нож, который может разрезать металлическую банку так же хорошо, как помидор, я предполагаю, что они не смотрели на экран. Слава богу, они оба полностью одеты.

— Я живу здесь, — сухо говорю я, закрывая дверь.

— Как все прошло? — Бетани выпутывается из рук и ног моего брата, чтобы сесть.

В конце концов, он стонет и делает то же самое.

— Хорошо.

Джесайя хмурится.

— Хорошо? И это все?

Феноменально. Ужасающе. Я даже не помню, как ехал домой, потому что мой разум не переставал прокручивать тот поцелуй.

— Да. Это было мило.

— Мило? — Брат проводит рукой по лицу. — Он так и не сделал ни одного движения.

Бетани игнорирует его.

— Что ж, я буду считать это победой. — Она подходит ко мне. — Я просто рада, что ты ненадолго выбрался из дома.

— Час. Его не было всего час.

Она пожимает одним плечом.

— Было больше похоже на полтора часа.

Брат хлопает себя по обтянутым джинсами бедрам и встает.

— Ладно, чувак. Мы пытались. Теперь оставим тебя в покое, чтобы ты сам довел себя до оргазма.

— Джесайя! — Лицо Бетани ярко-красное.

Я качаю головой, потому что не могу отрицать, что это не плохой вариант. Но я бы никогда не признался в этом Джесайе и, конечно же, никогда не сказал бы этого перед Бетани.

— Спасибо, что остался.

— Все было хорошо. Эллиот все это время спала. — Бетани берет свою сумочку и останавливается передо мной. — Ты уверен, что не против, если я вернусь в Лос-Анджелес? Если тебе не на сто процентов комфортно с Эшли, дай мне знать, и я останусь.

«О, мне комфортно с Эшли, все в порядке. Даже слишком. Всего несколько минут назад, когда она прижималась ко мне. Мне скорее некомфортно без нее».

— С нами все будет в порядке. У тебя есть свой собственный ребенок, о котором нужно заботиться. — Я киваю подбородком в сторону моего младшего брата, по сути большого ребенка.

Бетани смеется, и они направляются к двери. Я провожаю их туда, что, фактически находится в двух шагах от того места, где я стоял.

— Не забудь о моем предложении тебе записаться с нами. — Джес обнимает свою жену. — Ты мог бы показать Аренфилду свои оригинальные вещи. — Он поднимает брови, как будто положил глазурь на торт, предложение, от которого я не могу отказаться.

— У меня нет никаких оригинальных вещей. — Не говоря уже о том, что мне наверняка пришлось бы уйти с поста главного пастора церкви Благодати, если бы я в конечном итоге официально работал с Джесси Ли.

— Придумай. Ты всегда был крутым автором песен.

— Джес, я не могу…

— Возьми еще недельку подумать об этом. — Он хлопает меня по спине.

— Надеюсь, ты ищешь кого-то другого. Мне бы не хотелось, чтобы твой следующий альбом зависел от меня, когда я снова и снова повторяю тебе, что мой ответ — нет.

Он прищуривается, изучая мои волосы.

— Просто мило, да?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Бетани, которая смотрит на лицо своего мужа, затем прослеживает за его взглядом на меня.

— Что? — спрашиваю я.

Мой брат ухмыляется.

— Знаешь, сколько женских рук было в моих волосах... Ай! — Он потирает живот там, где Бетани ударила его. — Черт. Прости, это просто... — Он снова смотрит на меня.

— О боже, — шепчет Бетани. — Ты же не думаешь...

— Я больше, чем думаю, детка. Я знаю.

— Но... ты... я имею в виду… Эшли?

— Да, черт возьми, кто еще?

— О чем вы, ребята, говорите? — устало спрашиваю я, уже отчаянно желая, что они уберутся из моего дома.

Мой брат, который никогда не ходит вокруг да около, выпаливает:

— Как вы двое умудрились потрахаться в клубе? Ты пробыл там всего час.

— Что? — шипит Бетани.

— Ты бредишь, — говорю я, жестом приказывая им уйти, пока выражение моего лица ничего не выдало.

— Ага. Конечно. — Джес хихикает. — Посмотри хорошенько в зеркало, братан. Волосы на затылке направлены не в ту сторону. Либо ты лежал на спине, в чем я сомневаюсь, либо в них были женские руки.

Я ощупываю затылок, и, конечно же, пряди направлены в разные стороны. Мне не следовало отменять стрижку несколько недель назад. Мой обычный укороченный стиль теперь длиннее. Волосы достаточно длинные, чтобы их можно было схватить, провести нежными пальцами…

— Это не наше дело. Пойдем домой. — Бетани практически вытаскивает руку Джеса из сустава, чтобы вытащить его на улицу.

Стараюсь оставаться бесстрастным, хотя инстинкт подсказывает мне, что я должен рассказать всем во всем штате, что я целовался с Эшли. Я хочу, чтобы весь мир знал, что мои губы были на ее губах. Хочу, чтобы весь мир знал, что она — моя.

Но она не моя.

Мэгги моя.

Мэгги — моя жена.

Что со мной происходит?

ГЛАВА 14

ЭШЛИ

— Доброе утро, добро пожаловать в церковь.

Я раздаю утренний бюллетень первым людям, вошедшим в двери Церкви Благодати, пока в животе порхают бабочки. Виню в этом «Ред Булл», отказываясь верить в то, что я действительно могла нервничать из-за встречи с Беном после нашего поцелуя в пятницу вечером. Категорически нет. Я не чувствую бабочек рядом с мужчинами. Конечно, Бен необычный мужчина. Но у меня есть опыт общения с красивыми, успешными парнями, который выходит далеко за рамки поцелуев, и ни один из них не потряс меня так, как этот.

— Привет, Эшли. — Голос Кэти сочится фальшивым подсластителем, когда она идет ко мне, а ее взгляд скользит по моему телу. — Рада видеть, что пастор Лэнгли последовал моему совету и поговорил с тобой о твоем выборе одежды.

— Выборе одежды?

Она вздергивает подбородок.

— Я предположила, что именно поэтому ты сегодня утром показываешь меньше кожи.

Я смотрю вниз на свой наряд. Мое черное платье обтягивающее, но не слишком короткое, доходящее до середины бедра, с длинными рукавами и маленькими пуговицами спереди, как у мужской рубашки, что я нахожу очень сексуальным. Я показываю немного декольте, и да, обычно я расстегиваю нижнюю пуговицу, чтобы показать свои бедра, когда иду. Мои замшевые ботильоны телесного цвета привлекают меньше внимания, чем высокие сапоги на шнуровке, которые я обычно сочетаю с этим платьем. Но мой выбор надеть именно этот наряд не имел никакого отношения к Бену. По крайней мере, несознательно.

— У нас с Беном состоялся долгий разговор о реакции прихожан на твой... стиль. Я рада видеть, что он смог убедить тебя одеваться скромнее.

— Он ни хрена меня не убеждал.

Она съеживается от моего выбора слов, затем оглядывается, чтобы убедиться, что никто больше меня не слышал.

— Если ты не будешь следить за своим языком…

— Ты и об этом поговорила с Беном? — Улыбаюсь, потому что, хотя она этого и не знает, но я знаю, что у Бена сложилось твердое мнение о моем языке. Я почувствовала это в его стонах в пятницу вечером.

Она фыркает и отходит в сторону, не оставляя мне выбора, кроме как повернуться вместе с ней.

— На самом деле, да.

Я прищуриваюсь, глядя на нее, все еще ухмыляясь. Интересно. Кэти жаловалась на меня Бену, но он ни словом не обмолвился мне об этом.

Выражение ее лица обостряется до предела.

— Пастор Лэнгли упорно трудился, чтобы создать репутацию в этой церкви, и я, например, не допущу, чтобы она была запятнана.

Слышу ее намек на то, что это я порочу репутацию доброй церкви. Она такая слепая.

— Это хорошо, потому что мне бы не хотелось, чтобы люди, впервые вошедшие в церковь Бена, чувствовали, что они должны выглядеть определенным образом, чтобы быть принятыми здесь. Я бы не хотела, чтобы кто-то чувствовал, что ему не рады просто потому, что он не вписывается в какой-то определенный образ

Кэти открывает рот, но недостаточно быстро.

— Разве ты забыла, какими людьми окружал себя Иисус?

Кэти снова пытается ответить, но час назад я заправилась «Ред Буллом» весом тридцать две унции, так что ей придется поторопиться, если она хочет вставить слово.

— Рыбаки с грязными руками и пропитанной потом одеждой, сборщик налогов, ограбивший невинных, проститутка... — Я замолкаю, потрясенная словами, слетающими с моих губ. Наверное, я все-таки обращала внимание на проповеди Бена. — Ни разу Иисус не выставлял себя совершенством перед другими.

— Ой! Пастор Лэнгли! — говорит она, заглядывая мне через плечо, и в ее голосе столько солнечного света, что у меня заболели уши.

Раздражение в моем животе быстро превращается в миллиард бабочек, когда понимаю, что Бен, должно быть, подошел ко мне сзади. Я прижимаю бюллетени к груди и оборачиваюсь, когда он останавливается, пристально глядя мне в глаза.

— Доброе утро, Эшли. — Его взгляд теплый, выражение лица мягкое и понимающее, когда он удерживает зрительный контакт со мной еще на несколько секунд. — Кэти? Все в порядке?

Никакого «доброго утра» для Кэти. Я внутренне ухмыляюсь.

— Да, все идеально. — Кэти подкрадывается ко мне, или, скорее, выходит немного впереди меня. — Я могу что-нибудь для вас сделать?

— Вообще-то, да, — говорит Бен, не глядя на меня. — Не могла бы ты сменить Эшли на минутку? Есть кое-что, о чем мне нужно с ней поговорить.

Со мной? О черт. Почему у меня такое чувство, что я в беде? Он слышал, как я ворчала на Кэти, когда подошел? Зная ее, она позволила бы мне разглагольствовать и выставлять себя идиоткой перед Беном.

— О-о, конечно.

Бен осторожно забирает у меня бюллетени и передает их Кэти, которая выглядит такой же растерянной, как и я.

— Она надолго не задержится.

Он сверкает своей сексуальной мегаваттной улыбкой, затем поворачивается и просит меня следовать за ним. Я так и делаю, стараясь не пялиться на его задницу, пока мы не оказываемся в коридоре, ведущем к церковным офисам. Он ведет меня в свой офис, который кажется официальным, и я боюсь, что Бен собирается меня выгнать. Бетани была права — если кого-то и могут уволить с волонтерской работы, так это меня. После того, как я прохожу через дверь, он закрывает ее, затем передумывает и приоткрывает ее. Я не осмеливаюсь пошевелиться, чтобы сесть, потому что если он собирается меня уволить, то мне лучше стоять и быстро уйти, пока он не заметил моего смущения.

Мужчина поворачивается ко мне, его великолепные карие глаза манят.

— Привет, — выдыхает он.

Мой взгляд мечется по комнате, гадая, не собирается ли кто-нибудь выскочить и закричать «сюрприз!». Когда этого не происходит, я настороженно смотрю на него.

— Привет?

Его губы подергиваются.

— Ты нервничаешь.

— Не совсем. Больше похоже на любопытство.

— О?

Мои брови поднимаются.

— Почему я здесь?

Он ухмыляется и подходит немного ближе, все еще на расстоянии вытянутой руки.

— Ну, правда в том, что я... — Он качает головой и пристально смотрит на меня. — Я хотел поговорить с тобой о том, что произошло в пятницу вечером.

— Ты хочешь поговорить об этом здесь?

— Хочу. Да. Я думал об этом весь субботний день и...

По обеспокоенному выражению его лица я могу сказать, что то, что он собирается сказать, не будет хорошим. Мне знакомо видеть сожаление в глазах противоположного пола. Я готовлюсь к удару.

— Я проснулся сегодня утром и отрепетировал речь в своей голове.

— Хорошо. Так давай. Я слушаю. — Бабочки в моем животе замирают и оседают на дно.

Бен не сводит с меня глаз.

— В этом-то и проблема. Я выследил тебя этим утром и услышал, как ты разговариваешь с Кэти, и внезапно все, что я собирался сказать, просто исчезло.

— Я не понимаю. — О чем он мне говорит?

— Знаю, я плохо объясняюсь. Сегодня утром увидев тебя и услышав твой голос, я понял, что скучаю по тебе. Знаю, что должен придерживаться плана и сказать тебе, что то, что произошло в пятницу, было ошибкой, и это не может повториться, но я понял, что хочу, чтобы это повторилось. Почему ты смотришь на меня вот так?

Я моргаю и пытаюсь привести в порядок свое лицо.

— Я доставляю тебе неудобства?

— Да. — Когда он хмурится, я ухмыляюсь. — Самым лучшим из возможных способов.

— Я не мог перестать думать о... — Он оглядывается на приоткрытую дверь, потом снова на меня. — Ты права, это не лучшее место для разговора. Давай встретимся после службы?

— Ты издеваешься надо мной?

Он хихикает, и этот звук подобен теплому меду на моей коже.

— Нет. На самом деле. — Он подходит ближе, и я думаю, что он может попытаться прикоснуться ко мне, но вместо этого мужчина засовывает руки в карманы своих брюк. — Ты сегодня прекрасно выглядишь.

— Заткнись, — говорю, толкая его в плечо, как будто я в восьмом классе, а не взрослая женщина.

— Не буду. Признание?

О боже, звук его шепота, вызывает в воображении образы, которые мне не следовало бы видеть в церкви.

— Да, пожалуйста.

— Я не могу перестать думать о том поцелуе.

— И? — Я задерживаю дыхание. Сможет ли он?

— Я хочу...

— Пастор Лэнгли? — Голос Кэти заставляет нас обоих сделать три больших шага назад как раз перед тем, как та распахнула дверь. Она игнорирует меня, но смотрит на него. — Ненавижу прерывать, но я должна собирать подносы для причастия, и мне нужно, чтобы мисс Кендрик вернулась к двери.

Спина Бена прямая, подбородок высоко поднят, ни капли нервной нерешительности, когда он обращается к Кэти.

— Конечно. Мы закончили.

Я воспринимаю это как сигнал к уходу, и, протискиваясь между ними в дверь, слышу, как Бен делает глубокий вдох, как будто вдыхает мой запах. Я выхожу с улыбкой, чтобы радостно приветствовать его прихожан.

За те годы, что посещала церковь Бена и слушала его проповеди, я никогда не желала, чтобы служба закончилась быстрее так, как сегодня. Что собирался сказать Бен? Я хочу… Чего ты хочешь, Бен?

К тому времени, как он произносит последнюю молитву, я ерзаю на своем месте, выпрыгивая из кожи вон. Каждый раз, когда тот говорил что-то хотя бы отдаленно сексуальное, у меня возникало ощущение, что Бен обращается непосредственно ко мне. Согнуться. Встать на колени. Подчиняться. Если раньше я не была приговорена к аду, то сегодня мои мысли купили мне билет в один конец.

После финального «аминь» я встаю на желеобразных ногах. Бен пожимает руки и разговаривает с людьми, и, по моему опыту, его беседы после службы могут занять некоторое время.

Я выхожу, когда слышу, как он зовет меня по имени. Оборачиваюсь и вижу, как тот бежит по проходу с Библией в руке.

— Ты ведь не уйдешь?

— Я собиралась пойти за Эллиот.

— О, хорошо. Но… ты э-э... — Он оглядывается, чтобы посмотреть, кто может быть в пределах слышимости. — Зайдешь на минутку?

— Да, конечно.

— Отлично, тогда я пойду с тобой за Эллиот.

Я выхожу вместе с Беном, но держусь на приличном расстоянии. Люди останавливают его, чтобы поздороваться, поблагодарить за проповедь, рассказать ему о миллионах проблем, с которыми они сталкиваются, и Бен с искренней заботой уделяет каждому минуту своего времени. Дорога до детского корпуса занимает пятнадцать минут, и к тому времени все дети уже ушли, кроме Эллиот. Она видит, как мы входим, и подбегает ко мне, а затем обнимает меня за ноги.

— Привет, коротышка. — Я провожу рукой по ее мягким волосам.

— Привет, как прошла воскресная школа? — спрашивает ее Бен.

Она смотрит на нас своими проникновенными карими глазами.

— Мы узнали о том, как Бог сказал Лоту взять свою жену и блоху и покинуть город, не оглядываясь назад. Но его жена оглянулась и превратилась в соляной столп! — Ее маленькие брови сходятся вместе, и она хмурится. — Но они так и не сказали, что случилось с блохой.

Бен хихикает, и я смотрю на него.

— Что? — спрашивает он.

— А что случилось с блохой? — спрашиваю я.

Он прочищает горло и стирает юмор с лица.

— Блоха перешла к Лоту, и они поселились в горах, где блоха завела новую семью и жила долго и счастливо.

— Хорошо. — Эллиот хватает отца за руку. — Я надеялась, что малышка выбралась оттуда целой и невредимой.

Мы выходим из здания, Бен и Эллиот впереди меня. Я удостоверяюсь, что следую за ними. Бен — знаменитость на территории церкви, и, если я подойду слишком близко, у людей может сложиться неправильное впечатление о нас.

Мы добираемся до стоянки, и Бен провожает меня до моей машины, но не останавливается и не задерживается. Он просто говорит приглушенным голосом: — Скоро увидимся.

Я не отвечаю, просто сажусь за руль, закрываю дверь и слепо смотрю вперед.

— Что, черт возьми, здесь происходит? Как это может быть моя жизнь?

У меня нет ответа, но я планирую это выяснить.

БЕН

«Ох, Мэгги, что, черт возьми, я наделал?»

Это первые слова, которые приходят мне в голову, когда я возвращаюсь домой из церкви после приглашения Эшли. После нашего поцелуя в пятницу меня переполняло чувство вины. Последней женщиной, к которой прикасались мои губы, была Мэгги. Через несколько секунд после того, как ее сердце перестало биться, я прижался губами к ее губам и пообещал ей, что этот поцелуй будет моим последним. И я сдержал это обещание. В течение шести жалких лет я без колебаний выполнял это обещание. До вечера пятницы.

Этим утром я планировал извиниться перед Эшли, отвести ее в сторону и попросить прощения, поклявшись, что никогда больше не переступлю эту черту. Но потом увидел ее. И она защищалась от Кэти, защищала мою церковь, и когда я увидел ее сверкающие голубые глаза, то понял, что не могу не поцеловать ее снова. Знал, что должен попробовать еще раз. Я с трудом мог сосредоточиться на протяжении всей проповеди, чувствуя жар ее взгляда на своем теле, как физическое прикосновение. Каждый раз, когда встречался с ней взглядом во время своей проповеди, я почти забывал, что говорил.

Я больше не могу отрицать, что между мной и Эшли что-то есть. Каким бы неожиданным или нежелательным оно ни было, оно живое, дышит и притягивает меня ближе, и я не знаю, хватит ли у меня сил отрицать это.

Размышляя об этом, смотрю в холодные глаза моей жены, защищенные стеклянной рамкой. И снова я омыт позором. Насколько трудно может быть оставаться верным своей жене даже после смерти?

Пока смерть не разлучит нас.

Наши клятвы проносятся у меня в голове, как это часто бывает, когда я сомневаюсь в себе. Мы соглашались до самой смерти. Так почему же я не могу смириться даже с мыслью о том, чтобы двигаться дальше?

Раздается стук в дверь, и Эллиот бежит открывать. Эшли входит, выглядя так же сногсшибательно, как и в церкви. Это платье вызывает в воображении образы того, как она выглядела бы в одной из моих рубашек, ее светлые волосы спадают ей на плечи, и эти губы приоткрыты, когда она смотрит на меня. Губы, которые я пробовал на вкус. Губы, которые мечтал попробовать снова.

Эллиот ведет Эшли в свою комнату, и Эшли улыбается мне, пока ее тащат по коридору.

Я не могу позволить этим чувствам продолжаться. Или могу? Что подумает церковь, если я начну с кем-то встречаться? И относится ли Эшли к тому типу женщин, которые хотели бы быть в паре с кем-то вроде меня? Женатым мужчиной… вернее овдовевшим мужчиной. Я ненавижу, как это звучит.

Когда добираюсь до своей комнаты, я слышу, как Эллиот и Эшли говорят о бойз-бендах. Я закрываю дверь и переодеваюсь из своей церковной одежды. В своем шкафу я поворачиваюсь спиной к одежде Мэгги, потому что, глядя на нее, я буду чувствовать себя только хуже из-за того, где находятся мои мысли.

В нашем доме есть еще одна женщина. С нашей дочерью.

Что бы она подумала, если бы узнала?

Мой желудок кажется пустым… или, может быть, это моя грудь.

Надеваю поношенную футболку и джинсы, не парясь насчет обуви и ремня. Когда открываю дверь своей спальни, чтобы отправиться на кухню и приготовить что-нибудь на обед, Эшли чуть не сталкивается со мной в коридоре.

Не знаю, что она видит в выражении моего лица, но девушка хмурится. Неужели меня настолько легко прочитать?

— Могу я предложить тебе что-нибудь выпить? — Я направляюсь по коридору к кухне, чувствуя, что Эшли следует за мной.

Когда она не отвечает, я поворачиваюсь к холодильнику, задаваясь вопросом, может быть, мне показалось, что девушка стоит у меня за спиной. Но она там, уголки этих полных губ опущены вниз.

— Ты другой.

— Я переоделся…

— Не это, — говорит она, подходя ближе ко мне. — Ты отдалился.

Я знаю, что она имеет в виду. И тоже это чувствую.

— Мне очень жаль. — Я прислоняюсь плечом к холодильнику. — Мне не следовало приглашать тебя сюда.

— Бен, что происходит? Просто поговори со мной. Ты посылаешь так много противоречивых сигналов, что я не могу за тобой угнаться.

Словно призывая меня сказать правильные слова, лучшим из возможных способов попросить Эшли уйти, мой взгляд притягивается к фотографии Мэгги и меня в Гранд-Каньоне. Когда я вижу, как Эшли поворачивается, чтобы проследить за моим взглядом, то пытаюсь отстраниться, но слишком поздно.

Она грызет нижнюю губу в течение нескольких секунд, затем поворачивается ко мне, выражение ее лица немного замкнутое — не то, чтобы я мог ее винить.

— Я все понимаю. Тебе не нужно беспокоиться обо мне. Я точно знаю, как ты относишься к Мэгги, и, как сказала в пятницу, не представляю угрозы для того, что у вас двоих есть.

Было. Мне хочется поправить ее, потому что в глубине души знаю, что Джесайя прав. Я больше не женат, даже если мое сердце кричит об обратном.

— Я не должна была настаивать на поцелуе, — тихо произносит она. — Я воспользовалась тобой. Со мной это делали достаточно раз, чтобы я знала, что это ненормально.

— Пожалуйста…

— Ни для кого не секрет, что я была влюблена в тебя…

— Не надо…

— И у меня был момент слабости, и я не уважала твои границы.

— Эш, ты должна прекратить болтать. Потому что чем больше я слышу, как ты пытаешься взять на себя ответственность за вечер пятницы, тем больше мне хочется тебя поцеловать

— Ох. — Она отступает назад. — Я должна уйти…

Я хватаю ее за запястье и притягиваю к себе. Ее гибкое тело охотно падает мне на грудь, и я обнимаю ее, утыкаясь носом в ее макушку и закрывая глаза.

«Прости, Мэгги. Я так виноват».

Но не могу заставить себя разомкнуть объятия ни на секунду. Я должен держать Эшли против меня.

— Бен, что ты делаешь? — Тон ее вопроса противоречит ее рукам, которые скользят вокруг моей талии.

— Думаю... — Я чувствую на себе взгляд Мэгги. — У меня нет сил отказывать себе, когда дело касается тебя.

И это правда. В течение последнего года я говорил себе, что Эшли хорошая девушка — симпатичная, забавная, освежающая, — но отказывался от своих чувств, напоминая себе, что я женатый человек.

Но я не женат.

Уже нет.

— Что именно ты хочешь сказать? — Тепло ее щеки, прижатой к моей тонкой футболке, согревает мою кожу.

— Не уверен, но, по-моему, я хочу сказать, что хотел бы видеть тебя больше, желательно без Эллиот.

— У меня такое чувство, что говоря «больше», ты не подразумеваешь, что я должна раздеться, — говорит она с юмором в голосе.

Я не смеюсь. Не улыбаюсь. Я крепко зажмуриваюсь, надеясь выкинуть из головы образ обнаженной Эшли.

— Нет. — Но парень может помечтать. — «Больше» типа на свидание.

Эшли отстраняется, моим рукам и телу не хватает ее тепла, ее запаха, хотя она всего в нескольких сантиметрах от меня.

— Ты хочешь пригласить меня на свидание?

— Хочу. Да.

— Когда?

— На этой неделе. Как насчет завтра?

— Конечно, не должно быть проблемой найти замену на работе. — Ее лицо расплывается в улыбке. — Во сколько ты хочешь, чтобы я была здесь?

— Здесь? — Я качаю головой. — Свидание, Эш. Я заеду за тобой.

Она, кажется, удивлена.

— Ты издеваешься надо мной?

Я хихикаю.

— Это тебя удивляет?

— Не думаю, что я когда-либо была на свидании, где парень забирал меня у моего дома.

Мой смех затихает, и я хмурюсь.

— Если парень приглашает меня на свидание, я на сто процентов уверена, чего он хочет, поэтому не говорю «да», если мне не нужно то же самое. И в таком случае мне нужна моя собственная машина, чтобы потом я могла уехать.

Я отшатываюсь, мой желудок переворачивается.

— Это... для информации, но мне действительно не нужно слышать о твоих бывших парнях.

Ее глаза медленно расширяются.

— Ты ревнуешь. — Она ухмыляется и качает головой. — Ты именно такой, каким я тебя представляла, Бен Лэнгли.

— Это нехорошо. Сюрпризы — это весело.

— Я тебя раскусила. Никаких сюрпризов для меня.

Я наклоняю голову, изучая ее милое личико и сексуальные, как грех, губы.

— О, я уверен, что ты найдешь что-то, что тебя удивит.

— Вызов принят.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд в тишине, прежде чем она моргает и втягивает воздух.

— Мне пора идти. Передашь Эллиот, что я попрощалась?

— Ты только что пришла.

Она зевает.

— Знаю, но я не спала со вчерашнего утра, и если не уйду, то засну на твоем диване.

Я чувствую жар взгляда Мэгги с фотографии над кухонной раковиной, когда думаю о том, как бы мне понравилось смотреть, как Эшли спит на моем диване. Мне бы еще больше понравилось лежать позади нее, прижимаясь к ее спине, положив руку ей на талию и зарывшись носом во все эти мягкие волосы.

— Бен?

Мой взгляд встречается с ее.

— Да. Я провожу тебя.

Впервые я проклинаю свой крошечный дом, потому что прогулка от кухни слишком короткая. Когда открываю дверь, чтобы выпустить Эшли, я еще не готов смотреть, как она уходит. Поэтому вместо того, чтобы выпустить девушку, закрываю дверь и поворачиваюсь к ней спиной.

— Подожди. — Мужайся, Бен. — Прежде чем ты уйдешь.

Я обхватываю ее за тонкую талию и притягиваю к себе. Мои ноги слегка раздвинуты, девушка встает между ними, прижимаясь передней частью своего тела к моей. Я тихо стону от того, как хорошо она прижимается ко мне, ее мягкость к моей твердости, ее женственные изгибы к моим грубым краям. И делаю то, о чем думал весь день, — запускаю пальцы в ее волосы, обхватываю ее подбородок и поражаюсь тому, какой большой кажется моя рука на ее нежном лице. Как темна моя кожа на фоне ее бледной щеки.

Это слишком много, слишком рано? Неужели я недостаточно сдерживаюсь? Хотя даже если позволю себе эту маленькую уступку, мне кажется, что я все еще прикован к своей морали. Все мои вопросы стираются, когда Эшли сжимает мою футболку в кулаках и прижимается ко мне ближе, так близко, что мой член впивается в ее плоский живот.

Прикусываю нижнюю губу, чтобы не укусить ее. Я никогда не чувствовал себя таким неконтролируемым, таким животным, таким диким. Она переминается с ноги на ногу, потом обратно, трется обо меня, и я чувствую, как член твердеет между нами. Уголок ее рта приподнимается, как бы говоря, что она полностью осознает мою растущую потребность и благодарит меня за это.

— Ты собираешься поцеловать меня на прощание? — спрашивает она, и в ее голосе появляется хриплость, которая, как мне кажется, усиливается во время секса.

— Если ты мне позволишь.

— Позволить тебе? — Она тяжело дышит через приоткрытые губы, снова двигаясь и потирая. — Если ты не поцелуешь меня в ближайшее время, то я взорвусь.

Мне нравится, насколько она открыта, насколько ясно говорит о том, чего хочет.

— Ну, мне бы этого не хотелось.

Я наклоняюсь и подношу свои губы к ее губам. В отличие от нашего первого поцелуя, который начался медленно и осторожно, в этом поцелуе нет преамбулы. Наши губы приоткрываются при соприкосновении, и наши языки скользят вместе в медленном эротическом танце, от которого мой пульс колотится как молоток. Ее рот на вкус как сладкая мята, ее губы — самые мягкие рядом с моими. Ее зубы впиваются в мою нижнюю губу, а ее дыхание обдает мой подбородок.

— Ты такая вкусная, — шепчу я, отстранившись, прежде чем вернуться и углубить поцелуй.

Обе мои руки в ее волосах. Она сосет мой язык и проглатывает мой ответный стон. Моя хватка на ее волосах усиливается, и я оттягиваю ее голову назад. Девушка ахает. Я провожу губами по линии ее подбородка к шее.

— Мы должны остановиться. — Я так тяжело дышу, мой пульс учащается, если я сейчас не возьму себя в руки, то боюсь, что никогда не остановлюсь.

— Да.

Я зажмуриваюсь, ненавидя то, что она соглашается, но зная, что могу зайти слишком далеко. Эшли отступает, заставляя меня ослабить хватку на ее волосах. Опьяненный ее губами, я тяжело откидываю голову на дверь. Ее губы припухли, волосы немного спутались от моих рук, и довольное выражение ее лица заставляет меня улыбнуться.

— От тебя будут неприятности. — Это не вопрос.

Одна ее рука небрежно покоится на бедре.

— Если тебе повезет. — Она кивает в сторону дверной ручки. — Хочешь меня выпустить?

Нет. Не хочу. Чего я хочу, так это отвести ее в свою комнату, раздеть догола и исследовать каждый сантиметр ее кожи. Хочу найти те места, которые ей нравятся, когда целуют, те, которые щекочут, те, которые заставляют ее стонать. Я хочу погрузиться в ее тело и…

«Она не твоя жена».

Воздух покидает мои легкие в порыве утраченных фантазий и суровой реальности. Я хватаюсь за дверную ручку, поворачиваю и отступаю, чтобы выпустить ее.

— Иди, — говорю я, когда она проходит мимо меня к крыльцу. — Поспи немного

Она останавливается на полушаге и смотрит на меня через плечо.

— Ты что, командуешь мной? — То, как она спрашивает это со злой ухмылкой, заставляет меня думать, что ей бы понравилось, если бы так и было.

Я опираюсь плечом на дверной косяк, чувствуя, как джинсы натягиваются спереди, а кровь медленно возвращается к мозгу.

— Иди. Пока я не передумал.

Она смеется. Звук — это теплые, хриплые объятия.

— Увидимся завтра.

Я не возвращаюсь в дом, пока Эшли не съезжает с подъездной дорожки и не скрывается из виду. С ее отсутствием приходит жестокое осознание. Смотрю на свои ноги, стоя на пороге, через который перенес свою жену в ту ночь, когда мы поженились. В нашу первую ночь в этом доме, в нашу первую ночь в нашей постели, в первую ночь, когда мы занимались любовью. И теперь я стою здесь, на этом священном месте, и в моем теле неистово пульсирует вожделение к другой женщине.

Почему, когда Эшли рядом, все, что я чувствую, имеет смысл, а в ту секунду, когда она уходит, я не могу разобраться ни в чем из этого?

ГЛАВА 15

ЭШЛИ

— Ты себя наказала?

Отрываю взгляд от фотографии в углу столовой Бена, на которой он и Мэгги на каком-то тропическом пляже, с обручальными кольцами на пальцах. Предполагаю, что это был их медовый месяц. Эллиот смотрит на меня с пластиковым динозавром в одной руке и брюнеткой Барби в другой.

— Нет. Я смотрела на фотографию твоих мамы и папы.

Девочка смотрит на фотографию, затем на меня.

— Хочешь поиграть в «Ранчо динозавров»?

— Да, давай. — Я протягиваю руку. — Я динозавр или девушка с ранчо?

Она протягивает мне динозавра.

— Знаешь, Эллиот, ты так похожа на свою маму. Она красивая.

Малышка пожимает плечами.

— Я все расставила в своей комнате.

Очевидно, Эллиот не любит говорить о своей маме. Либо так привыкла к тому, что ей говорят, что она похожа на свою маму, что просто смирилась с этим.

Мы устраиваемся, скрестив ноги, на ковре в ее комнате, где у нее есть отгороженный участок пола, с горсткой пластиковых динозавров внутри забора. Я помещаю своего парня внутрь к его друзьями.

— Нет, он мясоед, поэтому должен оставаться в сарае, иначе он съест всех других динозавров.

— А мы не можем просто сказать ему, что он не должен есть своих друзей? — Я поднимаю большого пластикового ящера и подношу ее к лицу. — Мне будет одиноко в сарае, — говорю я голосом динозавра. — Я хочу остаться здесь со своей семьей.

Эллиот слегка улыбается, но качает головой.

— Он не может говорить.

— Ох. Но знаешь, поскольку это выдумка, мы могли бы притвориться, что он может говорить?

Малышка смотрит на меня в замешательстве.

— Как в мультфильмах.

— Наверное, да, — говорит она, растягивая второе слово. — Но он все равно должен жить в сарае.

— Хорошо, — произношу я своим голосом динозавра и заставляю его идти как можно медленнее к сараю, который на самом деле представляет собой старую коробку из-под обуви.

Мы играем, по ощущениям, часа три — хотя на самом деле максимум час, — когда я слышу, как открывается входная дверь. Проверяю время. Бена не должно быть дома еще сорок пять минут. Я вскакиваю на ноги, опасаясь, что вошедший вовсе не он. Направляясь в гостиную, останавливаюсь как вкопанная, когда вижу Бена — высокого, широкоплечего, в тренировочной одежде — стоящего у кухонного стола.

Мужчина оглядывает меня с головы до босых ног, и ухмыляется.

— Привет.

— Ты рано.

Он бросает стопку почты на стол и поворачивается ко мне.

— Да. Хотел принять душ и накормить Эллиот. У меня есть планы на вечер. — Его улыбка становится шире.

Тепло расцветает в моей груди.

— Думаю, мне следует пойти домой и сделать то же самое.

— Не спеши. — Он кивает на динозавра в моей руке. — Похоже, я чему-то помешал.

— Папа, хочешь поиграть с нами в «Ранчо динозавров»? — Эллиот пробирается к нему, пытаясь засунуть руку своей Барби в крошечную рубашку.

— Как я могу сказать «нет»? — спрашивает Бен.

Мы возвращаемся к загону на полу комнаты Эллиот. Присутствие Бена, кажется, высасывает весь воздух из комнаты. Его нога касается моей, когда мы садимся играть, и тепло его мощной ноги, прижатой к моей, опаляет мою кожу.

— Вот, возьми этого. — Эллиот протягивает своему отцу пластмассового динозавра гораздо большего размера и с большим количеством зубов, чем у моего.

Я стараюсь дышать не слишком глубоко, чтобы не застонать от запаха кожи Бена.

Он берет игрушку.

— Кто этот парень?

— Это папа, — говорит она.

— Кажется подходящим.

— Его зовут Джордж, и он женат на Филлис, — продолжает объяснять Эллиот. — А это их ребенок, Макс.

— Которая из них Филлис? — говорит Бен из своей непринужденной позы на полу, приподнявшись на локте и вытянув длинные загорелые ноги позади меня.

— Вот эта. — Эллиот указывает на животное в моей руке.

— Они даже не одного и того же вида. — Я подумываю о том, чтобы взять другого динозавра, потому что играть с Беном в воображаемых мужа и жену, даже в животном обличье, все равно, что переходить черту.

— Но они любят друг друга, — говорит она. — И они оба мясоеды, поэтому не ссорятся за обедом из-за того, что едят.

— Логично, — мягко говорит Бен.

— Я буду Максом, а ты можешь быть Филлис. — Я возвращаю фигурку Эллиот, но она отказывается ее брать.

— Я не могу. Я девушка ранчо. — Она выгуливает свою Барби, бросая животным воображаемую еду и угощая Джорджа и Филлис воображаемыми хот-догами.

— Сейчас ночь, так что все они должны идти спать. — Она укладывает животных на бок и укрывает их войлочными одеялами. — Вот одеяло для Джорджа и Филлис.

— Они должны его разделить? — спрашивает Бен, кладя игрушку в коробку из-под обуви.

— Мамы и папы спят под одним одеялом, пап.

Я грустно улыбаюсь тому, что Эллиот, похоже, действительно чувствует, что ее отец может этого не знать. Я кладу своего зверька рядом с подопечным Бена в коробку из-под обуви.

— У меня такое чувство, что Джордж будет тянуть одеяло на себя.

— Ни за что! — говорит Бен с притворной обидой. — Это Филлис, наверное, храпит с таким-то массивным носом.

Я ахаю.

— Как ты смеешь указывать на ее недостатки. Она уже много лет стесняется этого, но не может найти пластического хирурга, который бы исправил это.

— Это называется гребень, и он есть у всех дилофозавров. — Эллиот накрывает каждое животное одеялом, а мы с Беном улыбаемся друг другу.

— Называйте, как хотите, но она все равно храпит, поэтому Джорджу нужно собственное одеяло, чтобы закрыть уши, чтобы заснуть.

— Он все равно не сможет укрыться, только не этими крошечными ручками. Ему понадобится помощь Филлис, поэтому он должен извиниться и вернуть ее расположение.

Эллиот хихикает.

— Поцелуй!

Наши головы одновременно поворачиваются, но это Бен выдыхает:

— Что?

— Поцелуй! — радостно говорит она. — Ты женат, и тебе следует поцеловаться перед сном.

Чувствую на себе взгляд Бена. А также чувствую, как к моим щекам приливает жар, что просто смешно, учитывая то, что я натворила в своей жизни. Заставить двух динозавров поцеловаться — это наименее неловкая вещь, которую я когда-либо делала. Но что-то в том, что я делаю это с Беном, переворачивает все у меня внутри, и нахожу это очень нервирующим.

Он поднимает своего тираннозавра, и я следую за ним, проделывая то же самое со своим дилофозавром.

— Спокойной ночи, Филлис. Слава богу, у меня нет ушей, так что я смогу спать, пока ты распиливаешь бревна.

Я ухмыляюсь.

— Спокойной ночи, Джордж. Я очень, очень сожалею о твоих крошечных ручках. После комментария о храпе ты пожалеешь, что не можешь использовать их для чего-то большего, чем натягивание одеяла.

Бен заливается смехом.

Эллиот хлопает в ладоши и кричит:

— Поцелуй!

Мы складываем игрушки вместе и прижимаем друг к другу их открытые рты с острыми зубами.

— Ой! — вскрикиваю я. — Ты укусил меня!

Эллиот падает со смеху.

Бен ухмыляется, но в его глазах такой жар, что вызывает мурашки на моей коже.

— Поцелуй еще раз! — просит Эллиот.

Я засовываю своего динозавра в коробку из-под обуви и заставляю себя встать.

— Прости, коротышка. Мое время здесь истекло. — И это какая-то сумасшедшая прелюдия, которая, как ни странно, работает. Даже слишком хорошо.

— Я провожу тебя. — Бен встает. — Убери это, хорошо?

Эллиот ворчит, но соглашается. Я прощаюсь с ней и чувствую, как Бен следует за мной по пятам, когда иду по коридору, чтобы взять свою сумочку и туфли.

— Ты поспала хоть немного? — спрашивает он, когда я надеваю свои кроссовки, не развязывая шнурков.

— Да, спасибо. — Убираю волосы с лица, задаваясь вопросом, когда кто-нибудь в последний раз заботился о том, сколько я сплю. — По-моему, прошлой ночью я проспала часов пятнадцать.

— Хорошо.

— Так что, э-э... — Я вожусь со своими ключами. — Какой у нас план?

— Донна должна быть здесь в пять. Я заеду за тобой в пять тридцать.

— Куда мы отправляемся?

Он приподнимает бровь.

— Это, мисс Кендрик, сюрприз.

— Но как я узнаю, что надеть?

— Не имеет значения, что ты носишь. Надень то, в чем тебе будет удобнее всего.

— Ты должен знать, мне удобно на каблуках и в мини, так что, если твой план включает в себя прогулки, походы или какой-то другой вид физической активности, — клянусь, его глаза вспыхивают огнем, — тебе придется сказать мне.

Бен подходит на шаг ближе.

— Никакой физической активности. Одевайся, как хочешь.

Я складываю руки на груди и изучаю его.

— Не знаю, нравится ли мне вся эта секретность.

— Разве ты не говорила только вчера, что я не смогу тебя удивить?

Я киваю.

— Давай посмотрим, прав ли ты.

Мне приходится отвернуться от него, иначе могу совершить прыжок и обвиться вокруг его высокого, широкого тела, как обезьянка.

— Скоро увидимся, Эш.

Я подавляю дрожь при звуке моего имени на его губах.

— Увидимся, Бен.

БЕН

— Куда ты собрался?

Я намеренно не говорил Донне о своих планах на вечер, надеясь, что она не станет копать слишком глубоко или придавать слишком большое значение моему походу на свидание. Но она еще даже не положила свою сумочку, а уже задает вопросы.

— Ужин, а потом на концерт. — Я засовываю бумажник в задний карман джинсов и беру ключи. — Я должен быть дома около десяти, но напишу тебе и дам знать. — Я чувствую на себе ее взгляд, пока ищу свой телефон. — Я оставил наличные на пиццу, а номер указан на холодильнике. Эллиот терпеть не может пепперони.

— Ты идешь с коллегой по работе или...

Я смотрю на нее и пытаюсь удержаться от улыбки. Я не буду лгать Донне, но не могу сказать ей, что иду с Эшли. Ещё нет. Не тогда, когда вероятность того, что между нами ничего не произойдет после этого свидания, так высока. Как бы то ни было, я пытаюсь игнорировать стыд, который испытываю из-за того, что бросил свою жену. И трижды пытался снять обручальное кольцо, пока принимал душ и одевался, и каждый раз заканчивал тем, что надевал его обратно. Верю, что сегодня все пройдет хорошо, но есть большая вероятность, что это будет первое и последнее свидание, на которое я когда-либо пойду.

— Не совсем. Нет.

Выражение ее лица меняется на заинтересованное и возбужденное.

— Бен, ты встречаешься с женщиной? Кто она? — Ее голос становится выше, громче.

— Я еще не готов говорить о ней. Это просто свидание. — Почему это кажется ложью?

— Это же замечательно! У меня было такое чувство, когда я вошла и увидела тебя в таком наряде, — она указывает на меня, — и ты так хорошо пахнешь. У тебя другая прическа. Я так взволнована за тебя.

Я понижаю голос.

— Спасибо, но постарайся ничего не выдать Эллиот, хорошо? Я не жду, что ты будешь лгать, но не хочу расстраивать ее, говоря, что я... на свидании.

— Я понимаю, — шепчет она.

— Спасибо. Я у тебя в долгу.

Женщина отмахивается от меня.

— Иди. Повеселись. Видит бог, ты этого заслуживаешь.

Я обнимаю и целую свою дочь на прощание, но ее, кажется, почти не волнует, что я ухожу, поскольку Донна расставляет кучу предметов для рукоделия, которые принесла с собой. Потом выезжаю со своей подъездной дорожки немного раньше, чем планировал, поэтому останавливаюсь, чтобы заправиться, выпить пару бутылок воды, а затем направляюсь к Эшли.

На полпути я осознаю, что никогда не спрашивал у нее ее адрес, а она никогда его не упоминала. Эшли, должно быть, думает, что я знаю, где она живет, потому что они с Бетани раньше жили в одной квартире. Возможно, я сделал глупость, не спросив ее адрес, и когда нахожу место для парковки на ряду гостевых парковочных мест, я борюсь с волной неуверенности в том, что не получил от нее ее адрес.

Прихожу на десять минут раньше, и когда стою с поднятым кулаком, собираясь постучать в ее дверь, то задаюсь вопросом, должен ли был написать ей и сообщить, что я здесь. Решив, что уже слишком поздно, просто стучу. Человек, который открывает дверь, это не Эшли, а темноволосая женщина из клуба. Сторми. Она одета в спортивный бюстгальтер и обтягивающие тренировочные брюки, ее густые волосы убраны с лица, а кожа раскраснелась от — я полагаю, из-за ее одежды — физических упражнений.

— Привет, я — Бен. Ты, должно быть, Сторми.

Симпатичная девушка с большими карими глазами и резкими скулами, улыбается и отступает назад, пропуская меня внутрь.

— Я видела тебя в клубе.

Я улыбаюсь, проходя мимо нее в гостиную.

— Ты пастор, верно?

— Да.

Она приподнимает бедро и складывает руки под грудью, но я твердо смотрю ей в лицо. Обычно мне не требуется никаких усилий, чтобы смотреть выше женских плеч, я был мастером уважать женщин своим взглядом с тех пор, как учился в семинарии. В последнее время Эшли была редким исключением.

— Добрый пастор решил немного прогуляться по дикой стороне, да?

Я смеюсь.

— Если ужин и небольшой концерт считаются «дикими», то я выбыл из игры на гораздо дольше, чем думал. — Я тереблю пальцем тыльную сторону своего обручального кольца, как зуд, который не могу почесать.

Ее улыбка становится хищной.

— Дай мне знать, если когда-нибудь заинтересуешься заменой. — Она с важным видом проходит мимо меня. — Мы с Эш часто делимся игрушками.

Она подмигивает и исчезает в коридоре. Я остаюсь стоять, уставившись в никуда, с неприятным вопросом в голове о том, что, черт возьми, это значит. Я не тупой, и точно знаю, на что она намекала, просто мне это не нравится. Совсем не нравится.

— Ты рано!

Я резко поворачиваю голову и вижу, как Эшли прыгает на одной ноге, а на другую надевает замысловатую туфлю на каблуке с перекрещивающимися ремешками. Мой разум на мгновение отключается, когда я вижу, что на ней надето — простое бледно-розовое платье на тонких бретельках. Оно не слишком обтягивающее и выглядит мягким, как шелк. Ее волосы собраны сзади в низкий пучок, подчеркивающий нежные черты лица. Ее макияж не такой темный, как обычно, но достаточно, чтобы подчеркнуть ее голубые глаза и полные губы.

Надев туфли, девушка подходит ближе с озабоченным выражением лица.

— Как долго ты ждал?

— Не долго. — Я прочищаю горло и моргаю, чтобы мои глаза снова сфокусировались после того, как я провалился в туман по имени Эшли. — Ты сногсшибательна, Эш.

Выражение ее лица меняется, как будто мой комплимент пугает ее, но она стряхивает с себя все свои чувства и кивает в сторону моих джинсов.

— На тебе мои любимые джинсы.

— Я и не знал, что у тебя есть любимая пара моих джинсов. Что именно делает их твоими любимыми? — В ту секунду, когда этот вопрос слетает с моих губ, уже сожалею об этом, потому что, если я знаю Эшли, она ответит мне честно. А я не уверен, что готов к ее ответу.

— Твоя задница и мужское хозяйство выглядят в них фантастически.

Ага. Точно не готов. Жар ползет по моей шее к лицу.

Я благодарен, когда она смеется и отворачивается от меня.

— Дай мне взять свою сумочку, и мы можем идти.

К близости с такой честной женщиной, как Эшли, нужно привыкнуть. Конечно, это освежает, но это трудно принять, когда вся эта честность направлена на меня.

— Куда мы направляемся?

Я открываю перед ней дверь квартиры и выхожу вслед за ней.

— Ужин. Ты голодна?

Она останавливается на лестнице и оглядывается через плечо.

— Я всегда голодна.

Я притворяюсь, что не замечаю двусмысленности, потому что она вполне могла говорить просто о еде, а не о сексе. Интересно, учитывая историю свиданий Эшли, нужно ли нам поговорить о том, чего ожидать от сегодняшнего вечера. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то из нас закончил вечер разочарованным.

У машины я открываю для нее дверцу. Завожу двигатель, радио играет на низком уровне звука, и я направляю машину к 101-му шоссе, чтобы ехать в Северный Скоттсдейл.

— Надеюсь, ты любишь суши, — говорю я.

— Люблю. И хочу сказать, что сегодня ты действительно хорошо пахнешь.

— Спасибо. Эллиот выбрала для меня одеколон на День отца, и я никогда не пользуюсь им на проповеди. Только для особых случаев.

— Для меня это большая честь.

Я сжимаю руль и размышляю, в каком направлении направить разговор, когда она говорит:

— Итак, ты встретил Сторми.

— Да.

— Мне жаль, что она приставала к тебе.

— Откуда ты знаешь?

— Я предположила, что она так сделает. Возможно, ты этого не осознаешь, но ты своего рода маяк для таких девушек, как мы. — Эшли хмурится.

— Каких «таких»?

Она смотрит в окно.

— Неважно.

— Эш. Ну же, посмотри на меня.

Она так и делает, но на ее лице отражается беспокойство.

— Мы никогда не расслабимся настолько, чтобы насладиться сегодняшним вечером, если не будем честны в своих чувствах.

— Ну, и как ты себя чувствуешь?

Я хихикаю и пытаюсь ослабить напряжение в плечах.

— Эм... Ну, честно говоря? Я здесь не в своей тарелке. Никогда не думал, что снова буду на свидании. Мне хочется быть здесь, не пойми меня неправильно, но борюсь с некоторыми довольно сильными чувствами.

Она хмурится.

— Прости. Наверное, я слишком честен.

— Нет, нет, это хорошо. Мне нужно знать, о чем ты думаешь.

— А я хотел бы знать твои мысли. Знаю, в прошлом ты говорила, что у тебя были определенные ожидания от свиданий. Чего ты ожидаешь сегодня вечером? — Я готовлюсь к ее честности, потому что Эш абсолютно честна во всем.

— Я просто счастлива быть здесь. Никогда не думала, что у меня будет настоящее свидание с тобой. У меня нет никаких ожиданий, кроме приятного вечера. — Она наклоняется ко мне. — И я не имею в виду сексуально, чтобы ты мог ослабить мертвую хватку на руле.

Я смеюсь и делаю именно это, выпуская свое сдерживаемое беспокойство.

— Приятно это знать.

— Да. — Это нотку разочарования я слышу в ее голосе? — Теперь, когда с этим покончено...

Мы наслаждаемся двадцатиминутной поездкой, разговаривая о Джесайе и Бетани, забавных вещах, которые сказала Эллиот. Эшли задает мне вопросы о людях из церкви. Я замечаю, что она склонна избегать разговоров о себе. Так не годится.

Мне не нравится, как поворачиваются головы мужчин, когда Эшли входит в ресторан, или то, как женщины избегают смотреть прямо на нее. Мы садимся за угловым столиком в «Трю Суши», где тихо и уединенно. Одновременно скользим по дивану с противоположных сторон и двигаемся к середине, пока наши колени не соприкасаются. Тепло ее обнаженной кожи на моих джинсах немного утешает, но этого недостаточно.

Я заказываю пиво, а Эшли — мартини с личи.

Мы просматриваем меню, выбираем несколько роллов, и я удивляюсь, как легко быть с Эш. У нее такая же непринужденность, как у Бетани, что удивительно, потому что они такие разные почти во всем остальном.

— Ты выросла в Аризоне? — Я небрежно потягиваю пиво, притворяясь, что только что не спросил ее о том, чего, я знаю, она пыталась избежать.

— Нет. Я родилась в Далласе. Мы заказали эдамаме?

Хорошая попытка.

— Конечно. Родилась в Далласе и без акцента. Ты, должно быть, приехала в Аризону в довольно юном возрасте?

— Не совсем. Где-то в старшей школе. — Она потягивает свой напиток. — Я точно не помню.

Она лжет. Переезд в другой штат запомнился бы девочке-подростку надолго. Но я не хочу загонять ее в угол и заставлять лгать, поэтому меняю тему. Мы говорим о музыке, о ее работе, и она рассказывает мне некоторые истории о людях, с которыми работает.

— Я должна была знать после того, как вызволила девушку из тюрьмы, что как соседка по комнате Сторми будет кошмаром.

— Она кажется достаточно милой девушкой.

— О, я уверена, что она была очень мила с тобой. Что она тебе вообще сказала?

Я загипнотизирован ртом Эшли, ее ровными зубами и тем, как она облизывает верхнюю губу после каждого глотка коктейля. Не будет ли это слишком, если я скажу ей об этом?

— Э-э, ничего особенного.

— Ты лжешь.

Похоже, мы оба все еще немного скрываемся, Эш.

— Так и есть. Только потому, что я не хочу тебя расстраивать.

— О, теперь ты точно должен рассказать мне, что она сказала.

— Ничего особенного, честно. Думаю, это даже в какой-то степени лестно.

Она изучает мое лицо, как будто ищет правду в моих ресницах.

— Она сделала непристойное предложение, не так ли?

— Нет. Не совсем.

— О боже, видишь, с чем мне приходится иметь дело? Как я могу жить с человеком, который пытается увести моего кавалера? — Она наклоняется ближе. — Расскажи мне все, что она сказала.

— Не хочу.

— Бен!

— Хорошо, хорошо, но ты должна пообещать, что это не испортит наш вечер.

— Обещаю. — Ее челюсть тверда, а маленькие ноздри раздуваются.

Я смеюсь.

— Эш, да ну брось.

— Ладно, ладно... — Она выдыхает и встряхивает руками. — Хорошо. — Девушка прочищает горло. — Расскажи мне.

Эшли все еще выглядит слишком напряженной. Я наклоняюсь, и, словно повинуясь инстинкту, она делает то же самое, возможно, думая, что я собираюсь рассказать ей секрет. Вместо этого прижимаюсь губами к ее губам, приоткрывая их ровно настолько, чтобы ощутить сладость ее дыхания. Кровь бурлит в моих венах, но я сохраняю контроль, целуя каждый уголок ее рта, пока с ее губ не слетает тихий вздох.

— Лучше?

Она прерывисто втягивает воздух.

— Намного лучше.

Я увеличиваю расстояние между нами на шесть дюймов и прижимаю руку к боку, чтобы не положить ее на ее бедро.

— Возможно, она упоминала что-то о том, что вы с ней «делитесь своими игрушками». Вот и все. — В основном.

Не знаю как, но ей удается увеличить расстояние между нами, не двигаясь. Наши ноги больше не соприкасаются, и мне кажется, что она возвела вокруг себя стену.

— Эй, не расстраивайся.

Но я могу сказать, что она не слышит меня за своей защитной стеной.

— Эш, посмотри на меня.

Она моргает, глядя прямо перед собой.

— Пожалуйста, детка. — Я не знаю, откуда взялся этот термин, но он работает.

Эшли поворачивается ко мне лицом, ее кожа немного бледнее, чем всего несколько секунд назад.

Я придвигаюсь ближе, наши бедра соприкасаются, и хватаю ее за руку под столом.

— Ты действительно думаешь, что я недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы меня можно было убедить каким-то необдуманным комментарием, сделанным твоей соседкой по комнате?

Она не отвечает.

— Я не прикасался к женщине больше шести лет. У меня даже не было ни малейшего желания. До тебя.

Она ухмыляется, и холодное безразличие темнеет в ее глазах.

— Да, ну, это вроде как моя фишка. Я из тех девушек, которые заставляют мужчину хотеть потрахаться.

Я подавляю желание отшатнуться от того, как она говорит о себе.

— Я — секс на одну ночь и офигенный минет. Я не из тех, кто получает все это. — Она крутит рукой вокруг, указывая на пространство.

Я подношу ее руку к своим губам и целую костяшки пальцев.

— Ты заслуживаешь гораздо большего, чем все это. Поверь мне.

Эшли изучает место на своей руке, где я ее поцеловал.

— Знаешь, она права. Сторми. Наша сексуальная история пересеклась.

— Эта информация не имеет отношения ко мне. — Я стараюсь смотреть ей в глаза, чтобы она увидела, что я не вру.

Ее плечи слегка опускаются так, что я бы даже не заметил, если бы не следил за этим.

— Со сколькими женщинами ты был до Мэгги?

— Сексуально? Ни с одной.

— О, боже мой. — Эшли вытаскивает свою руку из моей. — Как ты можешь хоть в малейшей степени интересоваться мной? Черт возьми, ты же пастор, если уж на то пошло. Ты воплощение чистоты, а я, ну... — Она качает головой и допивает остатки своего напитка. — У меня было предчувствие, что это может случиться, — говорит девушка почти про себя.

— Что?

— Если буду с тобой, вот так, то только почувствую неуверенность в себе.

— И что? Лучше тусоваться с мужчинами, которые недостойны твоего присутствия, просто чтобы ты всегда чувствовала, что у тебя есть преимущество?

— Ну. Да.

— Послушай, прежде всего, не думай, что только потому, что я был женат и верен одной женщине всю свою жизнь, означает, что я в чем-то лучше тебя. Уверяю тебя, это не так. Поскольку это свидание, я бы предпочел не объяснять тебе, как я подвел себя, своего брата, свою жену... — Покойную жену. Я прочищаю горло. — Моего ребенка, мою церковь. Если ты не против, я бы хотел поделиться всеми причинами, по которым тебе не следует быть со мной на втором, может быть, на третьем свидании.

— Хочешь сказать, что будет еще одно свидание?

— Если не заставишь меня рассказать тебе все причины, по которым ты слишком хороша для меня, а потом решишь, что не хочешь иметь со мной ничего общего, тогда да.

Медленная улыбка, зарождающаяся на ее губах, достигает ее глаз.

— Это кажется справедливым.

— Хорошо. И еще кое-что. — Я обнимаю ее за шею и целую, как будто мы единственные люди в комнате.

Я облизываю ее рот, как будто мы одни в темноте и скрыты от посторонних глаз, от ожиданий и мнений других, спрятаны в пузыре, где мы свободны от осуждения и правил. Прямо сейчас есть только мы и то, что мы чувствуем, когда мы вместе. Ее рука сжимает мое бедро, сила ее ногтей притупляется джинсовой преградой. Я использую большой палец, чтобы приподнять ее подбородок, обнажая длинную колонну ее шеи, и чувствую ее трепещущий пульс под моими пальцами. Где-то на заднем плане я слышу, как на стол ставят посуду, но рев моего пульса в голове и ощущение ее скользкого языка на моем заставляют все остальное исчезнуть. Эшли поднимает руку выше по моей ноге, в опасной близости от моего члена, который твердеет все сильнее с каждой секундой. Как бы сильно мне ни хотелось, чтобы Эшли потрогала его, погладила, почувствовала, что она со мной делает, я хватаю ее за руку и сжимаю. Прижавшись лбом к ее лбу, мы тяжело дышим, переводя дыхание.

— Прости, — шепчу я, мои глаза все еще закрыты. — Не здесь. Не так. — Мое тело восстает против моих слов. Оно ревет: «да, здесь, да, вот так».

— Знаю. — Она целует меня еще раз, мягко, нежно, сладко прощаясь.

С силой, о которой и не подозревал, я отталкиваюсь от нее. Конечно же, на столе нас ждут длинные тарелки с рядами разноцветных суши.

— Мне показалось, я что-то слышал.

— О, да? Ну, ты более внимателен, чем я, потому что я ни хрена не слышала.

Я откидываю голову назад, громко смеюсь и чувствую, как напряжение от нашего предыдущего разговора рассеивается.

Напряжение в моих джинсах, ну… это совсем другая история.

ГЛАВА 16

ЭШЛИ

— Наверное, нам следует получить счет. — Бен смотрит на часы, наклоняется, чтобы достать бумажник из заднего кармана, и подзывает нашу официантку.

— Мы торопимся? — Я потягиваю остатки своего второго мартини, чувствуя себя расслабленной и желая, чтобы мы могли пойти куда-нибудь в уединенное место и продолжить поцелуй с того места, на котором остановились.

Тот поцелуй.

Я все еще чувствую его. От мужчины, у которого не было большой практики, я ожидала далеко неидеальных поцелуев. Или, по крайней мере, поцелуев с меньшим разнообразием. Но Бен целует мягко и глубоко, сдержанно и обдуманно, не влажно и не небрежно…

— Почему ты так на меня смотришь? — Он ухмыляется, протягивая свою карточку официантке, не глядя в счет.

— Как?

Его улыбка становится застенчивой.

— Неважно. И да, мы немного торопимся. То, что мы делаем дальше, имеет время начала.

Быть на свидании с мужчиной, у которого есть план, так сексуально. Никаких дискуссий о том, что мы хотим делать дальше, никаких предложений расслабиться под «Нетфликс»⁹, никаких нерешительных моментов, из-за которых мне хочется отменить вечер и вернуться домой в пижаму. Человек, который подготовился и продумал все до мелочей. Какое привлекательное качество.

— Кино?

Он качает головой.

— Не кино? — У чего еще может быть время начала в понедельник вечером?

— Не думай слишком много. Просто расслабься и позволь мне удивить тебя.

Официантка возвращается с нашим счетом.

— Мистер Лэнгли... — Ее взгляд скользит к его обручальному кольцу, а затем девушка напрягается. — Было приятно обслужить вас. — Когда поднимает взгляд, он полон осуждения, когда она смотрит между моим лицом и моим безымянным пальцем, на котором нет обручального кольца.

О, нет.

Тело Бена из расслабленного превратилось в твердое. Он смотрит на счет, но, похоже, на самом деле его не видит. Его руки лежат на столе, левая гордо демонстрирует золотое обручальное кольцо. Официантка считает, что я его любовница.

— Прости, — говорит он едва слышным шепотом.

— Здесь не за что извиняться. Это просто недоразумение. — Я не возражаю, что он носит свое обручальное кольцо. В конце концов, это только наше первое свидание.

Не поднимая глаз, он качает головой.

— Я не думал… Черт, Эш. Мне действительно жаль.

— Перестань извиняться, все в порядке. — Правда, я в порядке.

— Это не так. — Бен поворачивает голову, чтобы встретиться со мной взглядом, и я вижу битву, которую он ведет в своей душе. Война между его прошлым и настоящим. Борьба между тем, чтобы делать то, что он считает правильным, благородным и лояльным, и тем, что кажется хорошим в данный момент. — Ты не та другая женщина, Эш.

Я улыбаюсь, пытаясь успокоить его.

— Ну, в каком-то смысле так и есть. — И меня это устраивает, потому что я знаю, что сердце Бена всегда будет принадлежать Мэгги. Все женщины, которые придут после нее, будут другими.

— Черт, — бормочет он и нацарапывает чаевые и свое имя на счете. — Пойдем.

Я выхожу из кабинки, пока он ждет меня, затем тот кладет свою большую руку мне на поясницу, выводя меня из ресторана. Мы молчим, пока садимся в его машину, кроме того, что я благодарю его за ужин.

До места, куда мы направляемся дальше, рукой подать, и когда Бен паркуется перед «Музеем музыкальных инструментов», я понимаю, почему мы здесь. Я слышала, что они устраивают концерты в течение всей недели. Обычно это не супер известные люди, а скорее представители инди-сцены, невоспетые герои музыки, которые играют ее, потому что этого требует их душа, даже если они не зарабатывают этим на жизнь.

— Всегда хотела посмотреть здесь концерт. Кто выступает?

Его рот немного приподнимается с одной стороны.

— «Мэлэнкали Блy». Это ритм-н-блюз-группа из Нового Орлеана.

Я подкрашиваю губы блеском и прячу сорок баксов в лифчик, чтобы оставить сумочку в машине. Нет ничего хуже, будучи на концерте, хотеть потанцевать, попеть или попрыгать и быть отягощенной своими вещами. Бен обходит машину спереди и открывает для меня дверцу.

— Это было действительно круто с твоей стороны, спасибо, — говорю я.

— Спасибо, что согласилась пойти.

«О, Бен, если бы ты только знал, на что бы я согласилась, если бы ты только попросил».

Он берет меня за руку таким невинным прикосновением, но это творит с моим телом порочно восхитительные вещи. Его большая ладонь прижалась к моей, сильные пальцы обвились вокруг, заставляя мою руку казаться намного меньше. Я никогда не чувствовала себя такой маленькой и хрупкой, как рядом с Беном.

Он называет свое имя в билетной кассе, и нам вручают два билета. Я не знаю, сколько стоят наши места, но мы в пятом ряду по центру. Такие места на концерте Джесси Ли стоят по нескольку тысяч баксов.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спрашивает он.

— Нет, спасибо. Я в порядке.

Мы приходим как раз вовремя, потому что вскоре после того, как садимся, гаснет свет и зал взрывается аплодисментами. Звук барабанов начинает концерт, и вскоре к нему присоединяется гитара. Когда загорается свет, я вижу парня с саксофоном и парня с трубой. Солистка — привлекательная афроамериканка с косами, доходящими до бедер. Ее голос прокуренный и напоминает мне джазовую певицу. Все встают, и мы с Беном делаем то же самое.

На первых двух песнях я почти забываю, что Бен вообще здесь, поскольку погружаюсь в музыку и исполнение. Я раскачиваюсь в такт, хлопаю в ладоши, танцую так хорошо, как только могу в тесном пространстве.

— Они действительно хороши, — говорит Бен мне на ухо.

— Очень! — Я закрываю глаза, раскачиваюсь взад-вперед, поднимаю руки и растворяюсь в окружающем меня проникновенном звуке.

Еще пара песен, и я наклоняюсь к Бену. Он скользит рукой по моей спине, его ладонь на моем бедре. Единственное, что отделяет его кожу от моей, это тонкий шелк моего платья. Вскоре я оказываюсь перед ним, обе его руки сжимают мои бедра. Мои руки накрывают его, мои пальцы переплетаются с его — и я замираю. Никакого кольца. Он снял обручальное кольцо. Я собираюсь повернуться и сказать ему, что он не должен был этого делать, но Бен, должно быть, знает, что сейчас произойдет, и прижимается грудью к моей спине.

— Не надо, — говорит он, его губы так близко к моему уху, что я чувствую жар его дыхания. Я втягиваю воздух, когда ощущаю, как мужчина проводит носом по моей шее, слышу, как он вдыхает меня. — Ты так хорошо пахнешь.

Его губы касаются чувствительной кожи ниже мочки моего уха, и я беспомощна. Я наклоняю голову, давая ему доступ к моему горлу. Мужчина не упускает возможности и прокладывает поцелуями дорожку вниз к моему плечу. Наши руки соприкасаются, его губы на моей шее, его дыхание на моей коже, и я чувствую, как нарастает оргазм с каждым нежным прикосновением его рта, каждым нажатием его зубов. Когда он прикусывает мое горло, я стону. Музыка слишком громкая, чтобы меня кто-нибудь услышал, но я знаю, что Бен это чувствует, потому что чувствую его довольную улыбку.

Если бы он был кем-то другим, я бы спросила, можем ли мы убраться отсюда, найти ближайшую кровать и положить конец всему сексуальному напряжению, нарастающему между нами. Но это Бен. Пастор Бен. Прелюдия ощущается как эквивалент занятия сексом.

Его пальцы сжимаются на моих бедрах. Дразнящие прикосновения его губ, легкие, как перышко, к моей коже, возбуждают меня, пока я не начинаю задыхаться и не лишаюсь чувств. Моя грудь тяжелая, и я чувствую пульсацию между ног. Выгибая спину, трусь задницей о его полутвердую эрекцию, и мужчина стонет мне на ухо.

— Эш. — Мое имя — беспомощная мольба из его уст. — Больше так не делай.

— Что именно? Танцы? — Я ухмыляюсь. Положив свои руки на его, я поднимаю их вверх по своей грудной клетке, пока его ладони не касаются нижней части моих грудей.

Бен рычит и кусает меня за плечо, затем целует то же самое место и отступает. Я покачиваюсь на ногах, голова кружится от эйфории. Он обнимает меня сильной рукой за спину, поддерживая с гордой улыбкой.

Группа играет без перерыва, и мы все время стоим. Бен не танцует, но, кажется, получает огромное удовольствие, наблюдая за мной. Когда последняя нота разносится по залу, мне жаль, что все закончилось.

Загорается свет, и Бен хватает меня за руку, показывая дорогу, раздвигая людей своими широкими плечами. Я не могу перестать улыбаться. Не могу перестать чувствовать руки Бена на себе, его губы на моей шее. У меня мелькает короткая мысль о том, чтобы никогда больше не мыть шею.

— Это было потрясающе, — говорю я, как только мы оказываемся на парковке. — Спасибо, что спланировал это.

— Я рад, что тебе понравилось. — Он сжимает мою руку.

Как только мы оказываемся в машине, он достает свой телефон и набирает быстрое сообщение, прежде чем завести двигатель.

— Все в порядке?

— Да, просто сообщаю Донне, когда буду дома.

Интересно, как долго он ей сказал его еще не будет? Достаточно долго для продолжительного поцелуя на ночь? Надеюсь, что это так.

— Сколько тебе было лет, когда ты начал заниматься музыкой?

Мужчина олицетворяет мужскую уверенность, немного ссутулившись на сиденье, широко расставив колени, одна рука на руле. Уличные фонари быстрыми вспышками освещают его идеальную линию подбородка, сильный лоб и соблазнительные губы, а его темные волосы кажутся почти черными. Невероятно красивый мужчина.

— Наши родители начали обучать Джесайю и меня, когда мы были маленькими детьми. Может быть, четыре или пять лет. У нас не было особого выбора.

— Поэтому ты перестал играть? Я даже не знала, что ты умеешь играть, пока ты не сыграл то шоу с Джесси. Ты очень хорош.

— Спасибо. Да, музыка была коньком Джесайи, служение было моим. Я играл до тех пор, пока... — Его кадык подпрыгивает. — Я не играл около десяти лет до концерта Джесси.

— Десять лет! Вау, ну, я точно не могла бы этого сказать.

Он пожимает плечами, как будто его огромный талант не имеет большого значения.

— А как насчет тебя? Ты когда-нибудь играла на каком-нибудь инструменте?

— Родители заставляли меня брать уроки игры на фортепиано в течение нескольких лет, но это было не мое. — Это было больше, чем не мое. Это была пытка. У меня это получалось ужасно, а мои родители были убеждены, что если я буду работать над этим достаточно усердно, то добьюсь успеха. Мне приходилось играть до тех пор, пока мои пальцы не сводило судорогой, и когда это случалось, они наказывали меня за неаккуратность. — Ты играешь на чем-нибудь, кроме гитары?

Он бросает на меня взгляд краем глаза, но лишь мельком.

— Я могу, но предпочитаю гитару. Были ли у тебя в детстве какие-нибудь другие увлечения?

Если бы целоваться с половиной студентов мужского пола можно было считать хобби…

— Нет. Эллиот играет?

Он не отвечает, просто задумчиво смотрит на меня, пока мы стоим на красном сигнале светофора.

— Что?

— Ты не любишь говорить о себе.

— Да! — Мой голос звучит слишком оборонительно. — Не люблю, — говорю я гораздо более спокойным тоном.

— Расскажи мне что-нибудь, чего я еще не знаю о тебе.

— Я не знаю, что еще сказать. — Я ерзаю на сиденье, перекрещивая ноги. — Ты уже все знаешь. Я бармен, работаю уже целую вечность, так и не окончила школу, переехала сюда из Техаса миллион лет назад.

— Это вся информация, которая тебя охватывает?

— В значительной степени. — Я смотрю в окно, потому что, конечно, это не вся информация, которая охватывает меня. Просто не хочу рассказывать ему остальное.

Он газует на светофоре и выскакивает на автостраду.

— Ты слишком сложна, чтобы это было все.

— Жаль разочаровывать.

— О, я не разочарован. Отнюдь нет.

Это заставляет меня улыбнуться.

— Хорошо.

Именно поэтому я буду держать своих демонов крепко запертыми в шкафу, где им самое место.

К тому времени, как подъезжаем к моей квартире, мы обсудили все общие темы. Вместо того чтобы остановиться у обочины, он паркуется, обходит машину, чтобы выпустить меня из машины, и провожает до моей двери.

— Знаю, что говорила это уже миллион раз, но я действительно отлично провела время сегодня вечером.

Он берет меня за руку.

— Я тоже. Мы должны как-нибудь повторить это снова.

Не могу сдержать широкой улыбки, которая появляется на моем лице.

— Я бы с удовольствием.

Остальная часть нашей прогулки проходит в молчании, пока мужчина следует за мной вверх по лестнице к двери. Я поворачиваюсь, чтобы попрощаться, а он все еще держит меня за руку. Обручального кольца на его пальце по-прежнему нет.

— Я бы хотел поцеловать тебя на ночь. Если ты не против, — говорит он.

— Я была бы разочарована, если бы ты этого не сделал.

Бен подходит ближе, наклоняет голову и прижимается своими губами к моим. Прикосновение слишком мягкое, слишком быстрое, и когда мужчина отстраняется, я тянусь за его губами и с трудом удерживаюсь, чтобы не прижаться к нему лицом.

— Спокойной ночи, Эш.

Моя рука падает на бок после того, как он отпускает ее.

— Спокойной ночи, Бен.

Его большое тело плавно спускается по лестнице, но вместо того, чтобы направиться к своей машине, он останавливается, поворачивается и смотрит на меня. Его брови сведены вместе.

— Ты не собираешься зайти внутрь?

— Я хотела посмотреть, как ты уходишь.

Он расставляет ноги.

— Я никуда не уйду, пока ты не окажешься внутри.

— Обещаешь?

В его взгляде вспыхивает жар, но он не двигается, не говорит.

— Увидимся завтра. — Я все еще не могу пошевелиться. Не могу оторвать ноги от земли, не опасаясь, что буду перепрыгивать через две ступеньки за раз и брошусь в его объятия.

— Иди внутрь, Эш. — Глубокий рокот его требования скользит по моему позвоночнику. — Сейчас.

С этими словами я врываюсь в свой дом, закрывая и запирая дверь. В оцепенении иду в свою комнату, гадая, что, черт возьми, со мной происходит.

Я хочу Бена во всех смыслах этого слова — в том числе и не только для того, чтобы затащить его в свою постель. Мне хочется, чтобы его глаза были на мне, его рот на мне. Мне нужен его разум, его разговор, его внимание, его властные требования.

Да… это дерьмо с Беном Лэнгли может быстро осложниться.

И боюсь, что результат не будет стоить такого риска.

ГЛАВА 17

БЕН

— Доброе утро, Донна. — Я врываюсь в офис во вторник утром, измученный, но чувствующий себя лучше, чем когда-либо за последние годы.

Войдя в дом после свидания с Эшли, я почувствовал чувство вины, когда меня встретила фотография Мэгги и меня в рамке в день нашей свадьбы, гордо выставленная у двери. Я сказал себе, что не буду смотреть на неё, но мой взгляд инстинктивно переместился на изображение. Я потер пустое место, где раньше было мое обручальное кольцо, и почувствовал, как оно прожигает мой карман.

Я лежал в постели в кромешной темноте, думая не о Мэгги, а об Эшли и о том невероятном времени, которое мы провели. Заново переживал каждое мгновение прикосновения ее кожи к моей, каждое прикосновение моего рта к ее нежной шее, ощущение ее пульса, бьющегося у моих губ, и не мог заснуть. Я был болезненно тверд и так измучен разочарованием, что моя кожа стала липкой. У меня не было выбора, кроме как просунуть руку в боксеры и принести своему телу облегчение, в котором оно так отчаянно нуждалось. Иначе я бы никогда не смог заснуть. Я довел себя до оргазма, думая о другой женщине, лежа в своей супружеской постели. Слава богу, свет был выключен, так что я не мог видеть все фотографии Мэгги в моей комнате, смотрящей на меня разочарованным взглядом.

У меня был беспокойный ночной сон, но я проснулся с обновленным взглядом на жизнь. Я больше не муж Мэгги. Я вдовец. И хотя могу любить ее вечно, это не значит, что в моей жизни, в моем сердце недостаточно места для чувств к кому-то другому.

— Вау, у тебя хорошее настроение. — Донна откидывается на спинку стула и показывает на мое лицо. — Это как-то связано с твоим свиданием?

— Я думаю, что это так. Да.

— Забавно, ты не казался таким веселым, когда вернулся домой.

— Ты же знаешь, как говорят, радость приходит утром. — Оргазмы определенно пошли мне на пользу.

Не то чтобы я не мастурбировал с тех пор, как умерла Мэгги. Конечно же, я удовлетворял себя. Просто не так часто, как можно было бы подумать. Мне потребовались годы, чтобы вернуть хотя бы малейший намек на сексуальное влечение. Потом я почувствовал себя ужасно, дроча на воспоминания о ней. Я делал это, а потом чувствовал себя отвратительным человеком. Так что научился эмоционально отстраняться от самого действия, думал о нем как о чем-то, что мне нужно было сделать, чтобы выжить, например, как есть здоровую пищу. Никому это по-настоящему не нравится, но все делают это, потому что знают, что это должно быть сделано.

Но прошлая ночь была другой. Я разрешил своему разуму блуждать, а фантазиям разыграться. Вероятно, мне следует признаться и извиниться перед Эшли за то, что использовал ее красивое лицо, тело, губы и язык в качестве топлива для выпуска пара, но у меня такое чувство, что если бы раскрыл свои карты, то девушка могла бы попросить меня показать ей. И боюсь, я бы не смог ей отказать.

— О, звонили из службы няни!

Я замираю на полпути к своему кабинету и оглядываюсь через плечо.

— Звонили?

— Да, они отправили по электронной почте двух кандидатов для Эллиот. Я просмотрела их, и они кажутся идеальными. Я переслала тебе их информацию.

Я улыбаюсь, хотя и чувствую укол разочарования.

— Я посмотрю, спасибо.

— Вот прогнозы на следующий месяц для… Где твое обручальное кольцо? — Ее глаза округляются, когда она переводит взгляд с моей левой руки на мое лицо.

Я сжимаю и разжимаю руку, чувствуя вопиющее отсутствие обручального кольца.

— Думаю, что пришло время.

Ее улыбка начинается с маленькой и быстро распространяется на все лицо.

— Умираю от желания узнать, с кем ты встречаешься. Она оказывает на тебя положительное влияние.

Я уже качаю головой.

— Это не она. А сочетание нескольких факторов. Эллиот, мой брат кое-что сказал… прошло почти шесть лет.

Она хмурится и кивает.

— Я буду в своем кабинете, если понадоблюсь.

Я складываю свои вещи, беру чашку кофе, пока мой компьютер включается, затем открываю свою электронную почту.

— Хорошо, давайте посмотрим, есть ли у них няня, которая превзойдет ту, которая у меня уже есть. — Сомнительно.

Моя последняя консультация закончилась, когда я, наконец, смог заставить мужчину, с которым встречался, перестать плакать достаточно долго, чтобы взять себя в руки и уйти. Он попросил о встрече со мной на прошлой неделе после того, как переспал с женой своего брата. Теперь он испытывает угрызения совести, и в довершение всего считает, что влюблен в нее.

Не возжелай жены своего ближнего или брата!

Затем я получил электронное письмо от НОЭЕ, в котором говорилось, что расследование находится на рассмотрении, и я должен получить от них ответ через шесть-восемь недель. Я едва ли задумался над этой информацией из-за своей радости от того, что Джонс и Гантри больше не будут шнырять вокруг моей церкви. Какую бы информацию они ни получили обо мне, она, скорее всего, будет отброшена в сторону. Учитывая уровень сексуального насилия в церквях, у них есть дела поважнее, чем я.

Без десяти пять я собираю свои вещи, расстроенный тем, что не смогу провести немного времени с Эшли, прежде чем она отправится на свою вторую работу.

— Хорошего вечера, — говорю я Донне, быстро проходя мимо ее стола.

— Подожди, ты спешишь?

— Пройдись со мной.

Она обходит стол, и ей приходится делать в два раза больше шагов, чтобы не отстать от меня, когда я направляюсь к своей машине.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— У тебя завтра собеседование с одной из двух нянь, а с другой — в четверг, обе во второй половине дня. Я включила их в твое расписание.

— Спасибо.

Она останавливается у входной двери церкви, и я направляюсь к своей машине, в последний раз помахав ей на прощание.

Я нарушаю скоростной режим, добираясь домой, и вздыхаю с облегчением, когда вхожу и вижу Эшли и Эллиот за кухонным столом. В ту секунду, когда наши глаза встречаются, мы оба улыбаемся. Эшли встает, как бы приветствуя меня.

— Чем занимаетесь? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от Эшли.

Она так хорошо выглядит в футболке с длинными рукавами и крошечных шортах, что кажется, будто на ней нет ничего, кроме футболки. Ее ноги босые, волосы ниспадают на плечи — те самые плечи, которых я касался губами менее суток назад.

— Мы играли в «Горки и лесенки»! — Эллиот приподнимается со стула, ее локти на столе, а лицо нависает над игровой доской.

— О, да? — Я перевожу взгляд с одной девушки на другую. — Кто выигрывает?

— А ты как думаешь? — Эшли закатывает глаза, затем убирает со стола два стакана и тарелку, унося их на кухню.

Ныряя на кухню, подальше от Эллиот, я хватаю Эшли за футболку и притягиваю к себе. Она не оказывает никакого сопротивления, падая мне на грудь, обвивая руки вокруг моей талии.

— Я думал об этом весь день, — шепчу я.

— Только об этом? — дразнит она с озорной ноткой в голосе.

Я тихо хмыкаю себе под нос.

— Во сколько тебе нужно уходить?

Она откидывается назад и смотрит на микроволновку, ее губы так близко, что поцеловать ее почти не составит труда. Но я этого не делаю.

— Скоро. Мне нужно переодеться.

Я крепко целую ее в лоб, а когда отстраняюсь, вижу, что ее глаза закрыты. Черт возьми, если это не вызывает у меня в груди всевозможных неясных чувств.

— Иди.

Она приподнимает бровь, затем хихикает, но, в конце концов, идет переодеваться.

Тем временем помогаю Эллиот убрать игру и расспрашиваю ее о школе. Мы обсуждаем наши варианты ужина. Она говорит мне, чего хочет, но я перестал слушать. На самом деле, я задаюсь вопросом, не потерял ли я слух полностью, потому что единственный звук, который слышу — это учащенное биение моего пульса, когда Эш появляется в конце коридора. На ней обтягивающее черное платье, которое заканчивается чуть ниже ее задницы, и пара армейских ботинок. Никаких колготок в сеточку. Ничего. Только несколько дюймов длинных, загорелых, подтянутых ног.

Девушка, кажется, не замечает моего пристального взгляда, когда наклоняется и засовывает свои вещи в сумку. Я прикусываю губу и надеюсь, что не застонал вслух, когда мельком увидел ее черные кружевные трусики.

— Эм... Эш, мне нужно поговорить с тобой минутку о расписании на следующую неделю.

Ее глаза, теперь сильно подведенные черным, прищуриваются на мне.

— Прямо сейчас?

— Это займет всего минуту.

Затем прохожу мимо нее по коридору и направляюсь в свою спальню. Она практически спотыкается, когда я закрываю дверь, как только ее ноги переступают порог. И хватаю ее за бедра, прижимаю к своей двери и зарываюсь лицом в ее шею.

— Что говорят мужчины, когда видят тебя в этом? — рычу я, мои руки трясутся, и у меня возникает необоснованное желание укусить ее.

— То же дерьмо, что и всегда. — Ее голос звучит немного запыхавшимся, ее руки на моем поясе на бедрах. — А что, Бен? Что ты хочешь сказать, увидев меня в этом платье?

Я отстраняюсь, чувствуя себя сумасшедшим, иррационально собственническим и очень возбужденным. С трудом подавляю желание сказать то, что мне действительно хочется.

— От тебя захватывает дух.

На ее щеках появляется румянец.

Я обхватываю ее подбородок, целую в обе стороны ее рта, чтобы не испортить помаду, затем в кончик носа.

— Если кто-то будет относиться к тебе неуважительно, я хочу знать имена.

— И что ты будешь делать? — Она вздергивает подбородок. — Сообщить о них парню на небесах?

— Вообще-то, да.

Она смеется, и этот звук омывает мое тело, как теплая вода.

— Ты лучший из лучших, Бен Лэнгли. — Она скользит рукой по моим волосам, затем проводит большим пальцем по моим губам. — Я должна идти.

— Знаю. — Я отступаю назад, открываю перед ней дверь и смотрю ей в затылок, пока девушка выходит из моего дома и идет к своей машине.

Только когда возвращаюсь внутрь, то понимаю, что ни разу с тех пор, как вернулся домой, я не смотрел на фотографию Мэгги.

ЭШЛИ

— Стой!

Я убираю телефон от уха, когда Бетани практически разрывает мне барабанную перепонку.

— Вы, ребята, ходили на свидание? Как ты могла не сказать мне об этом раньше?

— Все произошло так быстро. Он пригласил меня в воскресенье, и мы встретились в понедельник.

— Сегодня среда. Среда, Эш. У тебя больше нет права злиться на меня, когда желтая пресса получает информацию раньше тебя!

Голос Джесси приглушен на заднем плане.

— Я не знаю, — отвечает она ему. — Я только сейчас услышала об этом. Расскажи мне все, Эшли Роуз Кендрик. Каждую. Мелкую. Деталь.

Я вздыхаю.

— Хорошо, но я сижу возле школы Эллиот, ожидая, когда она выйдет, так что у меня мало времени. — Я знала, что предоставление подробностей будет частью сделки, и хотела убедиться, что моя лучшая подруга услышит это от меня, прежде чем услышит от Бена через Джесси. — Что я могу сказать? Все было прекрасно. И я имею в виду, что было все. Ну, все за вычетом… ну, ты знаешь, все.

— Ты мне абсолютно ничего не сказала, — сухо говорит она.

— Он повел меня в суши, а потом на концерт. Он был таким вежливым, таким... — Как я могу выразить словами свое свидание с Беном? — Он мне действительно нравится.

Пронзительный визг в очередной раз пронзает мои барабанные перепонки.

— Каждый раз, когда он целует меня, я чувствую себя опьяненной...

— Целует тебя? Джесайя, они целуются!

— Между нами вообще осталось что-то личное?

— О, да. Извини. Продолжай.

— Мне больше нечего сказать, я просто… Боже, он мне очень, очень нравится. Но... тьфу.

— Не делай этого, не зацикливайся на своей голове.

— Я знаю, ты права. Но не могу не думать, что такой парень, как он, ни за что не выбрал бы кого-то вроде...

— Ла-ла-ла-ла, я не слышу этого ла-ла-ла! Ты более чем достойна такого человека, как Бен Лэнгли. Поверь мне. Я знаю вас обоих, и да, вы разные, но не в том смысле, который имеет значение. Ваши личности дополняют друг друга. Ты заполняешь его пробелы, а он заполняет твои.

Джесси смеется на заднем плане.

— Он действительно хочет заполнить твой пробел.

— Не обращай на него внимания.

— Как бы это ни было весело — делиться самыми личными и интимными подробностями своей жизни с тобой и твоим мужем, я должна идти за Эллиот.

— Обними ее и поцелуй за нас! И звони мне с новыми новостями!

Я вешаю трубку, выпрыгиваю из машины и направляюсь к школе, когда толпа карликов со слишком большими рюкзаками выстраивается в очередь, ожидая родителей. Эллиот появляется из-за угла, и в тот момент, когда я смотрю на эти великолепные темные кудри, в моей груди теплеет, и мы улыбаемся друг другу. Она машет, и я глупо машу в ответ. Она обнимает мои ноги, и я улучаю момент, чтобы насладиться ощущением ее крошечных рук, обнимающих меня.

— Привет, коротышка. Как прошел твой день? — Я беру ее крошечную ручку и ловлю на себе пристальный взгляд директора. Пока Эллиот занята разговором, я показываю женщине язык и смеюсь, когда она с отвращением качает головой.

— А потом Джейден назвал Тайлера стояком.

Я спотыкаюсь в своих шлепанцах.

— Что такое стояк?

Открываю заднюю дверь своей машины и помогаю ей сесть. Пристегивая ее к креслу-бустеру, я надеюсь, что на моем лице не отразится то, что, черт возьми, чувствует мой мозг. Ее большие карие глаза не отрываются от моего лица. Она ждет ответа, а я понятия не имею, как ответить на этот вопрос!

— Ты голодна? — Я лучезарно улыбаюсь. — Хочешь зайти в «Макдоналдс»?

Ее маленькие брови сведены вместе.

— А в «Макдоналдсе» есть стояки?

— Нет. Их там нет. — Я закрываю дверь и отворачиваюсь от машины, молясь, чтобы она забыла вопрос к тому времени, как я сяду в машину, а если нет, то пожалуйста, Боже, дай мне правильные слова, чтобы объяснить.

Я забираюсь на водительское сиденье и успеваю проехать два квартала, прежде чем она трубит с заднего сиденья.

— Стояк — это ругательство?

— Черт, — ворчу я. Встречаю ее пытливый взгляд в зеркале заднего вида. И решаю сделать все, что в моих силах, или она никогда не перестанет спрашивать. — Может быть, да. То, как твой друг Джейден использовал его, да. — Когда девочка выглядит смущенной, я делаю глубокий вдох и продолжаю. — Ты знаешь, что задница — это часть твоего тела? Но, если ты называешь кого-то задницей, это вроде как плохое слово?

Она обдумывает это.

— Значит, стояк — это часть моего тела?

Я поджимаю губы, чтобы скрыть смех, и представляю, как бы Бен справился с этим разговором, если бы был здесь.

— Не твоего тела, нет. Они есть только у мальчиков.

— У них в задницах?

Ладно, теперь я не могу этого скрыть и давлюсь смехом.

— Нет. — Ну, у некоторых конечно есть, но я оставлю разговор о гомосексуальном сексе на гораздо более позднее время. — Стояк — это другое название для, эм, интимных частей тела мальчика.

Ее милое личико морщится от отвращения.

— Ой.

— Да.

Мне удается проехать четыре светофора, проехать «Макдональдс», и как раз в тот момент, когда я думаю, что она удовлетворена, Эллиот говорит:

— Я думаю, что Джейден — стояк.

Я улыбаюсь в зеркало заднего вида, когда въезжаю на подъездную дорожку к дому Бена. Если бы жизнь сложилась по-другому и судьба сложилась бы в мою пользу, Эллиот легко могла бы быть моей дочерью.

— Я согласна. Но давай не будем произносить это слово при твоем отце, хорошо?

— Хорошо. — Она отстегивает ремень безопасности, и я несу ее рюкзак.

— Или ком-либо еще, если уж на то пошло.

— Но я могу сказать это тебе, верно?

Я вспоминаю свое детство и то, как я никогда не могла говорить свободно во имя чести и уважения к своим родителям.

— Ты можешь говорить все, что захочешь, когда ты со мной. Нет ничего запретного, когда мы вместе. Поняла?

— Поняла! — радостно говорит она и бежит в дом.

Я приглядываю за Эллиот с момента окончания занятий в два часа до пяти. Бен обычно заезжает в четыре сорок пять. Сегодня он появляется в половине пятого. Я слышу, как подъезжает его «Чероки», и мой желудок переворачивается от взрыва бабочек. Интересно, что на нем надето — синяя рубашка на пуговицах, которая делает его волосы особенно черными, или зеленая, которая делает его глаза карими?

А потом наступает тот момент, когда мужчина входит в дверь, и наши взгляды встречаются и цепляются друг за друга. Его медленная улыбка. Возможно ли быть полностью влюбленным в одно мгновение?

Дверь открывается, и я поднимаю взгляд со своего места на полу, где мы с Эллиот играли в «Ранчо динозавров». Мой пульс учащается, когда наши глаза встречаются.

На нем белая рубашка на пуговицах, подчеркивающая его оливковую кожу. Его рукава закатаны до локтей, демонстрируя мускулистые предплечья. Широкоплечий и высокий, Бен излучает ощутимую мужественность.

Он не сводит с меня глаз.

— Привет.

— Привет, — говорю я едва слышным вздохом.

— Привет, папа! Джордж и Филлис делают детей!

Его брови поднимаются над этими небесно-темными глазами.

— Серьезно?

— Не смотри на меня. — Я поднимаю руки вверх, чтобы показать свою невиновность. — Думаю, она слишком много смотрела «Планету животных».

Он подходит ближе и садится на корточки рядом со мной, его бедро задевает меня в движении, которое далеко не случайно. Он целует свою дочь в макушку.

— Сколько у них будет детей?

— Четыре. — Она указывает на динозавров поменьше. — Две девочки и два мальчика.

— Похоже, они были заняты. — Бен так мило улыбается мне, что я ловлю себя на том, что тянусь к нему, желая, чтобы он обнял меня, поцеловал — черт возьми, я бы согласилась на поцелуй в макушку.

О чем я думаю? Бен все еще любит свою жену. Я падаю все глубже и глубже в свои чувства, и это никак не может закончиться для меня хорошо. Последнее, что мне нужно делать — это испытывать к Бену чувства, выходящие за рамки простого увлечения.

— Мне пора идти. — Я встаю.

— Так скоро? — говорит он, тоже вставая.

Я не смотрю ему в глаза.

— Да. Я все время опаздывала в клуб на пять и десять минут. Мне действительно нужно попасть туда вовремя, иначе меня уволят.

Не совсем так, но мне нужно убираться отсюда.

Я хватаю свою сумку и исчезаю в ванной, чтобы быстро переодеться в узкие джинсы и короткий топ. Наношу более яркий макияж, собираю волосы в высокий хвост и засовываю ноги в пару ботинок. Когда выхожу, то притворяюсь, что не вижу прищуренных глаз Бена, устремленных на меня.

— Увидимся завтра, коротышка! — Я практически выбегаю за дверь — убегаю от своих чувств, убегаю от комфорта, который я нашла в доме Бена с его дочерью. Изгнав себя из чувства безопасности в его объятиях, под его пристальным взглядом.

— Эш. — Голос Бена так близко, когда я спускаюсь с крыльца. Он следует за мной до моей машины.

— Да? — Я бросаю свою сумку на заднее сиденье, а когда поворачиваюсь, то почти врезаюсь в его твердое тело.

Его ноги широко расставлены, а руки скрещены на груди. Его глаза напряжены, когда он изучает мое лицо.

— Что случилось?

— Ничего. Я просто не хочу опаздывать.

Он делает полшага ко мне, возвышаясь надо мной. Мне приходится запрокинуть голову назад.

— Ты лжешь. Что происходит?

— Бен, пожалуйста. Мне нужно идти на работу.

— Ты убежала от меня, как будто ад гнался за тобой по пятам.

Он прав.

— Я знаю, мне жаль. — Но я не могу влюбиться в тебя.

— Поговори со мной, — тихо просит он. Его нежный взгляд умоляет меня. Мужчина сжимает руки, как будто сдерживается от желания прикоснуться ко мне.

Как мне сказать ему то, о чем я думаю? Мы были на одном свидании! Я буду звучать как псих.

— Поверь мне, все в порядке. У меня в голове много всего происходит, и я не готова говорить об этом. Пока нет.

Он изучает меня.

— Эти мысли в твоей голове? О нас?

Нас. Как одно слово может снять все напряжение в моем теле?

— В основном, да.

Ему требуется минута, чтобы переварить это. Как раз в тот момент, когда я думаю, что он собирается давить сильнее, требовать большего, Бен кивает и отступает назад, освобождая меня от невидимой хватки, которой удерживал меня.

— Я уважаю это.

Серьезно?

— Просто пообещай мне, чтобы ты ни думала, ты поговоришь со мной об этом, прежде чем принимать какие-либо решения, хорошо?

Смогу ли я поговорить с ним честно?

— Да, конечно.

Он на это не купился.

— Увидимся завтра. — Быстро оббегаю вокруг машины и притворяюсь, что не замечаю Бена в зеркале заднего вида, наблюдающего за тем, как я уезжаю.

ГЛАВА 18

БЕН

— У тебя есть сертификат по сердечно-легочной реанимации, степень бакалавра в области развития детей и пятилетний опыт работы.

Будущая няня сидит напротив меня в моем кабинете. Ей лет двадцать с небольшим, и она похожа на девушку, c которой у меня вчера было собеседование. Одета в брюки, туфли на плоской подошве, блузку в цветочек, застегнутую до самого горла, а ее невинные глаза сияют сквозь очки в тонкой оправе. Если та и накрашена, то минимально. У нас было крепкое рукопожатие, когда я встретил ее за десять минут до назначенного собеседования, и девушка ясно дала понять, что пунктуальность для нее важна. У нее добрая улыбка, мягкий голос, а в резюме указано, что она работала волонтером в нескольких организациях, помогающих бездомным и детям-сиротам.

— Твое резюме впечатляет.

— Спасибо, сэр. — Ее руки остаются аккуратно сложенными на коленях, спина прямая.

Я задаю ей несколько вопросов о ее свободных часах. Она берет больше, чем я привык платить Бетани, Колетт и Эшли, но это того стоит, чтобы знать, что Эллиот будет в хороших руках.

— Спасибо, что пришла, Эбби. Я подумаю над этим и позвоню тебе через день или два, если ты не против?

— Конечно. — Она пожимает мне руку, и я провожаю ее до выхода.

— И что? Что ты думаешь? — спрашивает Донна из-за своего стола.

— Они обе идеальны. — И все же…

— Ты так говоришь, как будто это плохо.

Смотрю на свою помощницу. Я не могу сказать ей, что изо всех сил пытаюсь не уволить свою нынешнюю няню, потому что мне будет не хватать ее лица в конце каждого дня. Но после того как Эшли повела себя вчера, когда ушла из моего дома, если она действительно рискует потерять работу, то я должен поступить правильно, бескорыстно и отпустить ее. Это не значит, что никогда больше ее не увижу. Я твердо намерен пригласить ее на другое свидание. Хотел спросить ее об этом вчера, но по нерешительности, которую увидел в ее глазах, понял, что мне нужно дать ей пространство.

— Они мне понравились. — И меня ни в малейшей степени не привлекает ни одна из них. Но с другой стороны, меня никто не привлекал после Мэгги. До Эшли.

Когда возвращаюсь домой в тот вечер, я не упоминаю о собеседованиях при Эшли. Она выглядит более расслабленной, чем накануне, но все равно быстро переодевается и мчится на работу.

В пятницу я твердо намерен вернуться домой пораньше, отвести Эш в сторону и пригласить ее на второе свидание, но старейшины созвали собрание в последнюю минуту, чтобы принять решение о церковных средствах. К тому времени, как я вернулся домой, она уже переоделась и практически проскользнула мимо меня в дверях.

Суббота тянулась медленно, и в воскресенье в церкви я отвожу Эллиот на занятия в воскресную школу и направляюсь в святилище, чтобы выследить Эшли.

Вместо Эш я нахожу Кэти.

— Доброе утро, пастор Лэнгли, — весело говорит она, прижимая к груди сегодняшние бюллетени. — Что вы делаете по эту сторону кафедры?

Мой взгляд блуждает в поисках ярких светлых волос Эшли, но ее нигде нет.

— Вам не хватает волонтеров?

— Да. — Она хмурится. — Мисс Кендрик сказала, что заболела, если можете в это поверить. — Она закатывает глаза. — Некоторые люди такие безответственные.

— Я бы не стал считать ее болезнь безответственностью. — Она действительно больна?

— Я не пытаюсь судить. — Кэти наклоняется и прикрывает рот ладонью, как будто собирается рассказать мне огромный секрет. — Но она не казалась больной.

— Ты говорила с ней сегодня утром?

— Нет, она оставила сообщение на моей голосовой почте вчера вечером.

Странно. Я удивлен, что она не написала мне.

— Хорошо. Спасибо.

— Хорошей проповеди! — кричит она, когда я иду к святилищу.

Я благодарю ее, или, по крайней мере, думаю, что благодарю. Эш действительно заболела? Стала бы она лгать только для того, чтобы не встречаться со мной лицом к лицу?

Есть только один способ выяснить это. Я отправляю короткое сообщение семье Бакхэм, у которой есть дочь возраста Эллиот, спрашивая, не согласятся ли они взять ее с собой домой после церкви. Они немедленно соглашаются.

Я провожу свою проповедь как в тумане, чувствуя щемящую пустоту в первом ряду без Эшли, смотрящей на меня. После заключительного «аминь» прошу своего помощника пастора пообщаться с молитвенными просьбами, потому что мне нужно быть кое-где еще.

Подъезжаю к квартире Эшли всего через тридцать минут после окончания проповеди, поднимаюсь по лестнице и стучу в ее дверь. Упираюсь руками в дверной косяк, и меня охватывает странное чувство паники. Насколько она может быть больна? Заметит ли ее соседка по комнате, если Эш не встанет с постели? Придет ли ей в голову спросить, как у нее дела? Что, если ей нужно в больницу?

Я стучу снова, на этот раз сильнее.

Уже собираюсь вытащить телефон и позвонить, когда щелкает замок и дверь медленно открывается.

Эшли прислоняется к приоткрытой двери. Ее волосы растрепаны, лицо в основном чистое, за исключением небольшого количества темного макияжа, все еще окружающего глаза. Ее лицо немного бледное, но я не могу сказать, связано ли это с отсутствием макияжа, с тем, что девушка больна, или с тем, что она удивлена, увидев меня у своей двери. На ней тонкая майка и пижамные штаны с низкой посадкой, и я могу сказать, даже не глядя, что на ней нет лифчика.

— Бен? Что ты здесь делаешь?

— Я слышал, ты заболела. Почему ты мне не сказала?

— Зачем мне говорить тебе, что я больна?

Она не выглядит больной — ее голос не скрипучий, и нет ни намека на заложенность носа. Хотя ее глаза действительно выглядят немного налитыми кровью.

— Не знаю, наверное… Я имею в виду, что думал... — Что я думал? Что она мне должна? Что мы... вместе? Чувствуя себя неловко и немного отвергнуто, я отступаю от двери. — Думаю, ты не обязана мне говорить. Прости. Мне не следовало приходить.

— Все в порядке. — Она говорит это, но не делает ни малейшего движения, чтобы открыть свою дверь или пригласить меня внутрь.

— Я сделал что-то, что тебя расстроило?

— Нет. — Ее взгляд опускается в пол. — Ты действительно великолепен.

Я усмехаюсь, но не потому, что Эшли сказала что-то смешное. То, как она это сказала, совсем не смешно. Словно отшивает меня.

— Я думал, что между нами... — Я замолкаю, потому что понятия не имею, что у нас было и достаточно ли у нас этого, чтобы считать это чем-то особенным.

Эшли ничего не говорит, но я словно слышу, как она прощается.

— Мне нужно идти за Эллиот. Надеюсь, ты скоро почувствуешь себя лучше...

Чья-то рука скользит по ее обнаженному животу.

— Прости, детка.

Эшли отпихивает руку, когда дверь открывается, чтобы показать бармена из ее клуба. Того, который распускал руки в тот вечер в баре. Он смотрит на нее с тайной усмешкой на лице.

— Мне нужно бежать. — Он замечает меня, и его ухмылка становится шире. — Выстраиваешь их в очередь, а, Эш?

— Пошел ты, Энтони.

Он проходит мимо меня и трусцой спускается по лестнице, посмеиваясь всю дорогу.

Больна. Теперь понятно. Тошнит, как с похмелья. Больна, как будто провела прошлую ночь, трахаясь с каким-то мудаком, и не смогла заставить его уйти достаточно быстро, чтобы добраться до церкви.

Теперь я болен.

— Бен, — тихо говорит она.

— Я должен был послушаться тебя.

Эшли хмуриться, и я смотрю в пространство между нами, чтобы не встречаться с ней взглядом.

— Ты говорила мне, какие отношения предпочитаешь, и я должен был тебя выслушать.

Девушка сжимает челюсть.

— Так это все?

— Я не создан для случайных отношений. — Я качаю головой. — Я не такой, как ты.

— Ты не тот человек, за которого я тебя принимала.

— То же самое.

Я притворяюсь, что не вижу, как тускнеют ее глаза, потому что как, черт возьми, Эш может быть грустной? Она не имеет права расстраиваться. У меня есть полное право злиться. Эшли обманула меня, заставила поверить, что между нами что-то есть, только для того, чтобы бросить меня ради какого-то мудака, который ее не заслуживает, который ее не уважает.

— К черту это, — говорю я, разворачиваюсь и спускаюсь по лестнице.

— Бен!

Я игнорирую ее, направляюсь домой и делаю пометку нанять Эбби первым делом утром.

ЭШЛИ

Слепо смотрю на телевизор в гостиной Бена, в то время как Эллиот исчезла, чтобы собрать вещи для игры в переодевание. Когда Бен вчера появился у меня дома и застал Энтони выходящим из постели Сторми, я увидела выражение его глаз, прежде чем он заговорил. Бен предположил, что я переспала с Энтони, и, черт возьми, это было больно. Больно не только потому, что тот ни капли не усомнился в этом, но и потому, что у него было полное право делать такое предположение. Я не поправила его, потому что думала, что он одумается. Ждала, что Бен спросит. Верила, что того, что у нас было, каким бы новым и уязвимым оно ни было, будет достаточно, чтобы заслужить его веру в меня.

Но это было не так.

— У меня есть вещи, — говорит Эллиот, выходя с охапкой одежды в руках. На голове у нее большая шляпа, такую я могла бы увидеть на женщине с юга в жаркий день. Она сбрасывает шарфы, ожерелья из бисера, солнцезащитные очки и боа из перьев.

— Где ты все это взяла?

— В моей коробке для переодевания! — Она накидывает мне на голову шарф, а затем обматывает его вокруг шеи. — Я собираюсь надеть это. — Она надевает длинное платье в цветочек, которое свисает с ее маленького тела.

— Очень красиво.

Вся одежда немного устарела. Интересно, Бетани брала ее с собой в «Гудвилл», чтобы выбрать все эти вещи для переодевания? Эллиот надевает мне на лицо солнцезащитные очки, затем требует, чтобы я надела джинсовую жилетку, которая на самом деле очень милая.

— И кто мы такие?

— Мы, леди, идем на чай, — говорит она сквозь толстый слой боа из перьев, накидывая его на шею.

— Да, дорогая, ты выглядишь великолепно, — говорю я со своим лучшим английским акцентом.

Она хихикает и надевает мне на голову длинную нитку искусственного жемчуга. У нее по кольцу на каждом пальце одной руки, а на лицо надеты настоящие очки для чтения.

— Мы будем ожидать королеву?

— Я королева, — говорит она.

Мы наливаем воду из мерного стаканчика (чайника) в пластиковые стаканчики (чайные чашки) и едим наши канапе сэндвичи (крекеры рыбки). Раньше, чем ожидала, я слышу характерный звук машины Бена на подъездной дорожке. Я смотрю на часы. Сейчас только четыре.

Мне удается снять солнцезащитные очки, но больше ничего, прежде чем он входит в дверь. Бен, не смотрит на меня, не говорит своего обычного «привет».

Эллиот, кажется, тоже что-то замечает, поскольку ее глаза за стеклами очков расширяются.

— Какого хрена ты делаешь? — требует он.

Мои глаза устремляются к нему, а Эллиот тут же начинает плакать. Я вскакиваю на ноги, замечая ярость в глазах Бена, когда он рассматривает мою одежду, одежду Эллиот и ее заплаканное лицо. В его глазах нет мягкости, только пламенный гнев.

— Сними это. — Его голос дрожит от едва скрываемой ярости. — Сейчас же.

Я все еще пытаюсь понять, что происходит, переводя взгляд с Эллиот на ее отца.

— Сейчас же!

Эллиот пытается снять платье, очки, кольца.

— Ты знаешь, что это запрещено, Эллиот. Ты знаешь, что нельзя трогать вещи твоей матери.

Мой желудок опускается до колен.

— Бен...

— Сними это, Эшли, — рычит он, но я слышу полное горе и опустошение в его голосе. — Прямо сейчас, блядь.

Я снимаю жилет, шарф и жемчуг.

— Папа, прости меня, — рыдает Эллиот.

Тело Бена напряжено, мускулы челюсти пульсируют, как будто он сдерживает бешеную ярость.

— Я не знала, — говорю я, помогая Эллиот собрать вещи ее матери с пола.

Должно быть, мы делаем это недостаточно быстро, потому что Бен подбирает оставшиеся вещи, прижимая их к своему телу, и рявкает Эллиот, чтобы она шла в свою комнату. Девочка убегает, рыдая.

— Успокойся, Бен. Она не хотела...

Он разворачивается так быстро, что от этого движения у меня перехватывает дыхание.

— Убирайся из моего дома.

Мои глаза наполняются слезами, но я сдерживаю их, потому что, если есть одна вещь, которой я научилась в юном возрасте, так это никогда не показывать слабость. Хватаю свою сумку, когда Бен исчезает в коридоре в свою комнату, полагаю, чтобы убрать одежду. Я хочу сказать ему, что никогда бы не согласилась играть с вещами Мэгги и что думала, что это одежда для игры, но не хочу доставлять Эллиот еще больше неприятностей.

Когда он выходит, то останавливается в коридоре и огрызается:

— Что?

— Эллиот не виновата. Не сердись на нее.

Он сокращает расстояние между нами так быстро, что я вздрагиваю.

— Это была твоя идея?

Я не отвечаю.

— Ты залезла в шкаф моей жены, достала ее вещи, порылась в ее драгоценностях, чтобы поиграть в гребаное переодевание?

Я поднимаю руки, пытаясь успокоить дикое животное.

— Не злись…

— Не злись? О, я не сержусь, Эшли, — шипит он сквозь зубы. — Мне противно, что ты думаешь, что можешь носить одежду моей жены.

Удар точно в цель. Как удар в грудину. Я отступаю назад.

— Я думал, ты другая. Ты ведешь себя так уверенно, так свободно, но все это притворство. Ты такая же неуверенная в себе и нуждающаяся, как и все остальные.

— А ты не чувствуешь себя неуверенно? Боже мой, Бен, ты носишь свой траур по Мэгги, как броню. Легче держать людей подальше, когда все еще хранишь одежду своей жены...

— И это я слышу от женщины, у которой никогда не было отношений, которые длились бы дольше ночи? — Его глаза блестят от слез, когда мерзкие слова срываются с его губ. — Убирайся вон из моего дома.

Я с трудом сглатываю и поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Ты уволена.

Первая слеза падает, но я стою к нему спиной, и он этого не видит.

— Мы все облажались, Бен. Не тебе решать, кто облажался хуже.

Я выхожу из его дома, надеясь, что Бен продолжит злиться на меня и оставит Эллиот в покое.

По дороге домой думаю, что как бы это ни было больно, что так будет лучше. Я была глупа, думая, что мы с Беном можем быть вместе.

Он заслуживает того, чтобы быть счастливым.

Но когда мы вообще получаем то, что заслуживаем?

БЕН

После того, как Эшли ушла, я спокойно убрал вещи Мэгги в ее шкаф. Ее духи когда-то слегка прилипли к нескольким предметам ее одежды. В частности, то, что было на Эллиот, когда я вошел. Прижимаю шелковую одежду к носу, но она пахнет пылью и кедром. Ее запах испарился, как призрак.

Не могу поверить, что Эшли пришла в мою спальню и рылась в моих вещах. Я уже был разочарован тем, что она переспала с этим гребаным мудаком из своего клуба. Но это совершенно другой вид разочарования.

Я приношу Эллиот сэндвич с сыром на гриле и молча обнимаю ее. Она знает, что вещи ее матери под запретом. Не могу себе представить, чтобы она не сказала Эшли положить вещи обратно.

— Я люблю тебя. — Это все, что я могу сказать прямо сейчас, когда гнев все еще так близко к поверхности.

Ее лицо распухло и покрыто красными пятнами.

— Прости.

Я целую ее в лоб.

— Ешь. Сегодня рано ложимся спать.

Я оставляю Эллиот в ее комнате и сажусь за кухонный стол, отодвигая свой собственный жареный сыр. У меня пропал аппетит. Ослепительная улыбка Мэгги сияет мне из рамки в другом конце комнаты.

— Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть, милая, — говорю я, чувствуя, как на меня наваливается новый слой стыда и вины.

Неужели я настолько плохо разбираюсь в людях, что не видел, каким человеком на самом деле была Эшли? Я мог бы поклясться, что она была другой. Моя невестка никогда бы не посоветовала мне встречаться с кем-то, кто так мало уважает себя и других. Как я мог так неправильно все понять?

Как я мог быть таким наивным, думая, что когда-нибудь найду женщину, которую снова смогу полюбить?

ГЛАВА 19

БЕН

— Я дома! — кричу, когда вхожу в свой дом в шесть часов.

С Эбби в качестве новой няни Эллиот я смог продлить свой рабочий день, и в качестве бонуса в доме пахнет тушеным мясом.

Эллиот бежит по коридору.

— Слава богу, ты пришел!

Я подхватываю ее на руки.

— Ух ты, какое приветствие.

Эллиот крепко обнимает меня за шею.

— Эбби заставляет меня делать математические карточки и говорит, что телевидение вредно для моего мозга.

Я целую ее в висок.

— Звучит весело.

Довольно напряженно, но обучение тоже может быть увлекательным.

— Мистер Лэнгли. — Эбби собирает свои вещи. Это что, портфель? — Ужин в мультиварке. На холодильнике список продуктов, которые мне нужно будет купить завтра, если хотите, можете оставить мне немного денег, или я выставлю вам счет за расходы.

— Это здорово, спасибо. Я оставлю деньги.

Она не улыбается. Никогда не видел, чтобы двадцатилетняя девушка была такой серьезной.

— Отлично. Увидимся завтра, мисс Эллиот.

Мы с Эллиот смотрим, как она идет к своей консервативной «Киа».

— Могу я теперь, пожалуйста, посмотреть телевизор? — говорит Эллиот, как только она отъезжает.

— Конечно. — Я ставлю дочь на пол.

Она указывает на верхнюю часть книжной полки.

— Пульт там, наверху. Эбби сказала: «С глаз долой, из сердца вон», что бы это ни значило.

Я беру его и протягиваю ей.

— Вы с ней хорошо ладите?

— Наверное. Она была бы лучшей учительницей, чем няней.

— Возможно, ты права. Но, по крайней мере, она оберегает тебя.

— Я скучаю по Эшли, — говорит она в основном сама себе.

Что-то сжимается у меня в груди, и я отступаю. Да, я тоже немного скучаю по ней.

— Бен? — Донна заглядывает ко мне в кабинет в пятницу сразу после полудня. — Твой брат звонит.

С тех пор как Эбби начала работать во вторник, дома все было тихо. Эллиот хандрила из-за отсутствия Эшли. Я погрузился в работу на всю неделю, оттачивая свою воскресную проповедь и игнорируя тупую боль в груди, когда думал о предательстве Эшли.

Я не поднимаю голову от компьютера, чтобы ответить Донне.

— Скажи ему, что я перезвоню позже.

— Я пыталась, когда он звонил последние четыре раза. Он продолжает настаивать.

— Скажи ему, что я занят.

— Сказала. Он продолжает звонить.

Я замечаю свой телефон на столе. Тридцать пять пропущенных звонков от Джесайи до полудня.

— Не знаю, что тебе сказать. Сними трубку с телефона.

— Почему бы тебе просто не поговорить с ним? Он говорит, что это важно. Что, если что-то случилось?

Что-то явно случилось. Я совершил ошибку, прочитав текстовые сообщения, которые он отправил мне прошлой ночью. Очевидно, Бетани и Эшли поговорили. Не знаю, что точно он знает, но его многочисленные сообщения, в которых он называл меня «трусливым идиотом», дали мне понять, что он не одобряет то, что наши с Эшли пути разошлись.

Я вздыхаю и смотрю на Донну, которая выглядит обеспокоенной.

— Попробуй еще раз, пожалуйста.

Она ныряет за дверь. Я слышу, как она что-то бормочет, прежде чем раздается звук ее шагов по ковру, и она снова просовывает голову внутрь.

— Он сказал, и я цитирую с небольшими изменениями: «Скажи этому тупому ублюдку, что я приеду к нему домой и вырублю его, черт возьми, если он не ответит на мой звонок прямо сейчас». — Она поднимает брови.

Я хватаю телефон и нажимаю первую линию.

— Что?

— Ты тупой ублюдок.

Я закатываю глаза и откидываюсь на спинку стула. Донна отступает и закрывает дверь, как будто каким-то образом голос моего брата может быть услышан через приемник кем-либо поблизости.

— Я тоже рад тебя слышать, Джесайя.

— Что это за дерьмо, которое я услышал от Бетани…

— Не вмешивайся.

— Не вмешиваться? Ты это мне говоришь? Не вмешивайся? Моя жена в полном беспорядке!

— Почему? Это моя жизнь, а не ее. Не твоя. Моя.

— Ты когда-нибудь задумывался хотя бы на минуту о том, что ты далеко не так умен, как думаешь?

— Все время. — Моя глупость и легковерие — вот что привело меня в эту переделку.

— Тебе нужно поговорить с Эшли.

— Мне ни хрена не нужно делать. — Я откидываюсь на спинку стула. — Это она тебя подговорила на это? — Она хочет поговорить со мной? Волна трепета пробегает у меня по животу.

— Нет, я почти уверен, что она не хочет иметь с тобой ничего общего после того дерьма, которое ты натворил.

— То дерьмо, которое я натворил? — Я смеюсь. — Ты понятия не имеешь, что она сделала.

— У меня больше идей, чем у тебя, поверь мне.

— Что это значит?

— Просто поговори с ней. Выслушай ее версию событий.

— Мне не нужно выслушивать ее версию. Я видел это своими собственными глазами. Она не та женщина, за которую я ее принимал.

— Нет, тупица. Она та женщина, за которую ты ее принимал, и это пугает тебя до чертиков, поэтому ты обманул себя, заставив поверить, что она такая женщина, какой она себя считает.

Я моргаю и пытаюсь понять, что, черт возьми, он только что сказал.

— Если ты не поговоришь с ней, то проживешь остаток своей жизни, сожалея о том, что у тебя могло бы быть.

— Даже если бы я хотел поговорить с ней, чего я не желаю, не думаю, что она будет говорить со мной.

— Наверное, ты прав. Я собираюсь отпустить тебя. Развлекайся, проживая остаток своих дней в собственной могиле, идиот.

Телефон отключается.

Я смотрю на него, затем вешаю трубку и пытаюсь понять, что именно сказал Джес.

Она такая женщина, какой я ее считаю, и это пугает меня до чертиков, поэтому обманул себя, заставив поверить, что она такая женщина, какой она себя считает.

Беру свой мобильный телефон, открываю контакт Эшли, и мой большой палец зависает над кнопкой вызова.

Скучает ли часть меня по ней? Да.

Жизнь слишком тихая, слишком черно-белая без нее? Да.

Легче ли жить без нее? Да.

Я кладу телефон и возвращаюсь к своей проповеди.

ЭШЛИ

— Черт, сегодняшний вечер был безумным. — Билли, один из вышибал в «Клаб Краш», сидит рядом со мной в баре, пока я убираю свой ящик и считаю чаевые. — Восемь поддельных удостоверений личности, три драки. — Он качает головой. — Влияние полной луны?

Я складываю последние пару купюр и кладу наличные в инкассаторскую сумку.

— Нет, но это выпускной уик-энд.

Билли — приличный парень. Днем он работает личным тренером, а ночью подрабатывает здесь в несколько смен. Его тело выглядит так, словно его вырезал сам Да Винчи, но это не лучшее качество Билли. Он действительно хороший человек. Глядя на него сейчас, на его грязно-светлые волосы, ярко-голубые глаза, ямочку на щеке, удивительно, что я никогда не преследовала его.

Слишком чистенький. Я западаю только на грязных парней.

— Что не так? — спрашивает он. — Выглядишь так, будто кто-то только что украл твое единственное печенье.

Понимаете, что я имею в виду? Слишком милый. Вот почему я бы никогда не позволила себе влюбиться в него. За последние несколько дней после того, как меня уволил Бен, я провела много самоанализа, чтобы понять, где что-то пошло не так, и кое-что поняла о себе. Я сплю только с мужчинами, которые не привязываются. Славные парни? Из тех, кто, возможно, ищет отношений, как вот этот Билли? Эти мужчины не попадают на мой радар.

Бен Лэнгли был единственным исключением.

Не знаю, почему позволила событиям зайти так далеко, как они зашли. Я была довольна тем, что сохранила свою влюбленность на всю оставшуюся жизнь, наблюдая за ним и оценивая его на расстоянии. Если быть честной с самой собой, я, возможно, позволила событиям зайти дальше, потому что знала, что он все еще любит Мэгги. Знала, что независимо от того, сколько у нас было свиданий или поцелуев, он никогда не позволит, чтобы все зашло слишком далеко. Поэтому позволила себе увлечься идеей быть с ним. Моя ошибка. Бен относится к тому типу мужчин, к которым такая женщина, как я, может быстро пристраститься. И я это сделала. Вот почему не сопротивлялась, когда он выгнал меня и уволил. Он поступил правильно.

Я должна была знать лучше, чем связываться со своим пастором, потому что теперь потеряла не только Бена, но и свою церковь. И Эллиот. Эта маленькая коротышка была чертовски крутой. Теперь единственные люди, которые есть у меня в жизни — это Сторми и гребаный Энтони.

— Я в порядке, — отвечаю Билли. — Долгая ночь. Я готова убраться отсюда. — Собираю свои вещи. — Работаешь завтра?

У него на лице появляется милая улыбка, как будто парень польщен тем, что я спрашиваю. О, нет, Билли, не пойми меня неправильно. Я покончила с хорошими людьми. Усвоила свой урок.

— Да. — Он встает рядом со мной. Его рост, по меньшей мере, шесть футов три дюйма, а телосложение как у амбала. — Может быть, завтра вечером после работы мы могли бы выпить или перекусить?

Я вздыхаю и смотрю на свои ноги.

— Черт.

Он хихикает.

— Или нет.

Я смотрю на него, и он явно чувствует себя неловко и немного смущается.

— Прости, дело не в тебе. Я совсем недавно рассталась кое с кем и собираюсь взять небольшой перерыв.

Парень потирает затылок.

— Понятно. Но, если ты передумаешь...

Никогда.

— Ты будешь первым, кто узнает. — Я сжимаю его массивное предплечье и ухожу.

Энтони стоит за стойкой, хмуро переводя взгляд с Билли на меня.

— Класс.

— Что, черт возьми, это должно означать? — Я должна уйти, но к черту его.

Энтони лапал меня всю ночь за стойкой бара, обращаясь со мной так, будто я его собственность. У меня руки чешутся надрать кому-нибудь задницу, а Энтони нажимает на все мои кнопки.

Он ухмыляется.

— Здесь работает хоть один парень, с которым ты не трахалась?

Волна нежелательных эмоций накапливается в моей груди и поднимается к горлу.

Он смеется, но я не могу его винить. Я бы, наверное, тоже посмеялась, даже отпустила какое-нибудь ехидное замечание о том, что остался один Билли, но не после Бена. Он увидел меня. Черт, не знаю, как тот это сделал, хотя не знал моего прошлого, знал только Эшли, стоящую перед ним. Бен доверил мне своего ребенка, пригласил меня на свидание. Его невинное прикосновение было более эротичным, чем мой самый дикий сексуальный опыт, но, в конце концов, мужчина увидел меня такой, какая я есть на самом деле. Недостаточно хорошей.

— Только те, кто слишком хороши для меня, — грустно говорю я и ловлю хмурый взгляд Энтони, когда прохожу мимо него.

Я в тумане усталости, когда бросаю выручку и документы, хватаю сумочку и машу охране, пока они смотрят, как я иду к своей машине. Забираюсь внутрь, достаю из сумки ключи и телефон и вижу, что у меня новое сообщение.

От Бена.

Мой пульс учащается. Я боюсь его открывать. Я все еще ранима, и одно неверное слово от Бена способно уничтожить меня. Сначала подумываю, что оставлю его непрочитанным, пока не вернусь домой, но я никогда не смогла бы сосредоточиться настолько, чтобы вести машину, поэтому, как срывая пластырь, я нажимаю на значок текста и читаю.

«Я должен перед тобой извиниться. Позвони мне, когда получишь это сообщение. Мне все равно насколько будет поздно».

Я никак не смогу справиться с разговором с Беном прямо сейчас, но знаю, что он увидит, что я прочитала сообщение, поэтому вместо того, чтобы позвонить, печатаю ответ.

«Никаких извинений. Ты поступил правильно».

Хочу попросить его передать Эллиот, что я скучаю по ней, но решаю, что лучше оставить его дочь в покое, и нажимаю «Отправить». Кладу телефон в подстаканник, завожу двигатель и еду домой. Я еще не выехала со стоянки, когда звонит телефон.

Дерьмо! Это Бен. И он знает, что телефон у меня под рукой, поэтому я не могу отправить его на голосовую почту.

В панике я отвечаю.

— Алло?

— Эш, привет. — У него усталый голос. Его голос тихий, как будто он либо только что проснулся, либо, возможно, не хочет будить Эллиот. — Ты дома?

— Нет, еду с работы.

— Как дела?

Я закатываю глаза. От него было гораздо легче отделаться, когда он вел себя как придурок, и даже тогда было трудно уйти.

— Ты не должен этого делать, хорошо? Я же сказала, что меня устраивает то, как обстоят дела между нами. — Не совсем, но… — Это к лучшему.

— Приезжай.

— Что? — Он что, сошел с ума? — Сейчас два часа ночи.

— Знаю, и мне действительно нужно поговорить с тобой, но я не хочу делать это по телефону. Я бы приехал к тебе, но не могу оставить Эллиот. Пожалуйста, это займет всего несколько минут.

— Бен...

— Тебе даже не нужно заходить внутрь. Я подожду тебя на крыльце.

— Почему ты не можешь сказать все, что хочешь, по телефону? — Так будет проще, потому что в присутствии Бена я теряю все функции клеток мозга.

— Я не могу тебе этого сказать.

— Эм, ладно, робкий парень, нет, спасибо.

— Эш. Приезжай. Пожалуйста.

Меня нужно держаться подальше, но я чувствую, как становлюсь податливой под его твердым командованием.

— Хорошо, но сделай это быстро. Я устала.

— Это не займет много времени.

— Буду через пять минут.

— Хорошо.

— Увидимся.

— Не вешай трубку. Давай поговорим, пока ты не приедешь.

Поговорим, пока я не приеду?

— Бен, ты уверен, что все в порядке?

— Я в порядке, просто... — Он выдыхает, и я слышу тихий щелчок двери. — Я скучаю по твоему голосу.

Слава Богу, я единственный человек на дороге в это время ночи, потому что его признание заставляет меня свернуть с дороги.

— Чем ты занималась последние полторы недели?

— На самом деле ни чем особенным. Все то же самое. — Хандрила. Оглядывалась назад на свою жизнь и сожалела почти о каждом решении, которое когда-либо принимала. — Как Эллиот?

— Она... с ней все в порядке.

— Это хорошо. — Конечно, с ней все в порядке. У нее, наверное, лучшая няня, какую только можно купить за деньги. — Слушай, извини за то, что отказалась от волонтерства. Нужно было предупредить тебя, что я со странностями. Мне вообще не следовало записываться.

— Это ты? Я вижу фары.

— Да, — говорю я, подъезжая к его дому.

Я смотрю, как он заканчивает наш разговор и засовывает телефон в задний карман. Выключаю двигатель и выпрыгиваю, когда Бен подходит к машине. На нем спортивные штаны и выцветшая футболка. Его волосы в беспорядке, как я себе представляю, какими были бы его волосы, если бы он лег спать с мокрыми волосами или всю ночь проводил по ним пальцами.

— Спасибо, что приехала, — благодарит он.

Когда его лицо не освещается ничем, кроме далекого уличного фонаря и тусклого свечения от его единственной круглогодичной рождественской гирлянды вокруг входной двери, мужчина выглядит более зловещим, чем я когда-либо его видела. Или, может быть, это потому, что в последний раз, когда я видела его, Бен был так зол. В любом случае, я готовлюсь к тому, что он скажет.

— Я действительно устала. О чем ты хотел со мной поговорить?

Он скрещивает руки на груди.

— Я поговорил с Эллиот о том, что случилось с вещами ее матери.

Я не осмеливаюсь сказать ни слова, чтобы опровергнуть ту ложь, которую Эллиот, возможно, сказала ему.

— Ты не лазила в шкаф Мэгги в тот день. Ты даже не заходила в мою комнату.

— Нет. — Я слишком устала, чтобы спорить. — Ты заставил меня приехать сюда ради этого?

Он подходит ближе, и я отступаю, пока не упираюсь спиной в машину.

— Мне нужно смотреть в твои глаза, когда мы разговариваем. Хочешь — верь, хочешь — нет, Эшли, но твои глаза ничего не скрывают.

— Здесь темно, ты даже не можешь их разглядеть. — Почему у меня такой запыхавшийся голос?

— Я их прекрасно вижу. — Он наклоняет голову. — Почему ты солгала насчет одежды?

— Я не лгала. Просто не исправила твое предположение. Ты хотел, чтобы это была я. Легче оттолкнуть меня, если я совершу что-то непростительное.

— Прости.

Я отворачиваюсь, глядя на темную соседнюю улицу.

— Ты был так зол, а Эллиот плакала. Я не хотела, чтобы ты наказывал ее больше, чем она сама себя наказывала.

— Но ты позволила мне наказать тебя. — Когда я не отвечаю, он опускает взгляд в землю и бормочет: — Ты права. Я был в бешенстве.

— Не переживай. — Я нерешительно пожимаю плечами. — Это было к лучшему.

Его взгляд останавливается на мне и мужчина прищуривается.

— В то воскресенье, когда я появился на твоем пороге...

Вот черт. Если буду избегать его взгляда, то он поймет, что я что-то скрываю. Остается надеяться, что глаза не выдадут меня, когда я смотрю на него.

— Вы с Энтони были вместе в ту ночь?

Я не говорю ни единого слова, но он фыркает, как будто мое молчание было достаточным ответом.

— Ты хотела, чтобы я поверил, что вы двое были вместе.

— Ты создал свою собственную историю. Я просто не поправила тебя.

— Почему? — Он делает сердитый шаг вперед. — Почему ты не объяснила мне? Ты говоришь, что это я ищу предлог, чтобы оттолкнуть тебя, но ты делаешь то же самое. — Его глаза ищут мои. — Ты хочешь, чтобы я поверил в худшее о тебе. — Легче заставить его ненавидеть меня, чем признать, что я влюбилась в него, и рисковать неизбежным отказом. Он продолжает вглядываться в мои глаза, и когда набухает моя первая слеза, выражение его лица меняется. — Ты оттолкнула меня. Энтони был неожиданным, но сработал на благо твоего дела.

— Бен...

— Почему? — Немного гнева, который я видела в нем в прошлый раз, вернулось. Мускул на его челюсти пульсирует, руки крепко сжаты в кулаки.

Тяжело выдыхаю и приваливаюсь спиной к своей машине. Это то, чего мне хотелось, так какого хрена я так стараюсь не плакать?

— Эшли, поговори со мной. Ты обещала, что, чтобы ни надумала, ты поговоришь со мной, прежде чем принимать какие-либо решения, но не сделала этого, не так ли?

Я не отвечаю.

— Вместо того чтобы прийти ко мне, как гребаный взрослый, ты сделала выбор, позволив мне думать о тебе худшее...

— О, пожалуйста, не притворяйся, что это потребовало долгих уговоров. Ты никогда не давал мне презумпции невиновности. Ты сразу же решил, что я из тех девушек, которые будут целовать тебя днем, трахать Энтони ночью и рыться в шкафу твоей покойной жены.

Губы Бена плотно сжаты.

— Я понимаю, ясно? И, честно говоря, даже не виню тебя. — Мои плечи опускаются под тяжестью поражения. — Я увязла в... в... — Мой голос срывается. Я качаю головой, не в силах продолжать.

Мужчина входит в мое пространство и обнимает меня обеими большими руками, притягивая к своей груди. Хочу быть жесткой, дважды похлопать его по спине и заставить его отпустить меня, но я не настолько сильна. Поэтому обнимаю его за талию, толкаюсь глубже в его объятия. Наши тела соприкасаются от бедер и выше, но я не сосредоточена на частях его тела или на том, как они прижимаются к моим. Все, о чем я могу думать, это то, что я никогда не чувствовала себя в большей безопасности, более принятой, осмелюсь сказать, даже любимой, как сейчас, в объятиях Бена.

Я уверена, что это пастор в нем. Бена учили любить всех людей, независимо от их истории, и у него это хорошо получается, так что приму это короткое время, которое он мне предлагает.

Его лицо прижато к моей макушке, его дыхание согревает мою кожу головы. Он нежно целует мои волосы, и последний кусочек контроля, который у меня был над своими эмоциями, рушится под тяжестью его принятия.

— Ох, Эшли, — говорит он, когда мои плечи сотрясаются от беззвучных рыданий. — Мне так жаль. Я все испортил. — Еще один поцелуй в голову. — Все это так ново для меня. Я знаю, что смогу все сделать правильно, если ты дашь мне еще один шанс.

Мне хочется этого. Я в ужасе, но хочу дать ему еще один шанс. Но так чертовски боюсь, что мне будет больно, а у Бена есть сила разрушить мое сердце.

Шмыгаю носом и сосредотачиваюсь на своем дыхании, стараясь взять себя в руки, насколько это возможно, но даже когда успокаиваюсь, мужчина не отпускает меня.

— Прости, что я не была честна с тобой насчет одежды Мэгги.

Его мышцы слегка вздрагивают при упоминании имени жены.

— Для меня гораздо важнее то, что ты думала об Эллиот. Но можем ли мы заключить договор, что с этого момента в наших в отношениях больше не будет лжи, хорошо?

Наших? Опять это слово.

— Эш, детка, поговори со мной. Почему ты снова плачешь? — На этот раз Бен отпускает меня достаточно, чтобы видеть мое лицо, но продолжает обнимать меня.

— Ты сказал... — Я заикаюсь сквозь слезы. — Н-наших. — Я качаю головой и выдавливаю из себя слова. — Между нами не может быть никаких отношений, Бен.

Он смотрит мне в глаза, прежде чем я моргаю и опускаю взгляд.

— Дашь мне шанс изменить твое мнение?

Собираюсь умолять его не пытаться, потому что это сработает, и я передумаю, соглашусь передать ему свое сердце и предложу раздавить, растоптать и разорвать его на части, как только он обнаружит, что никогда не сможет никого полюбить так сильно, как любит Мэгги, и я останусь позади, без сердца, сломленная и полная сожалений.

Я не могу вымолвить ни единого слова.

Его губы на моих.

Его руки в моих волосах.

Бен Лэнгли целует меня так, будто мои стоны несут в себе ответ на оставшиеся без ответа вопросы вселенной.

Мое дыхание вырывается из легких с каждым мощным движением его языка. Каждый поцелуй растворяет еще один протест, пока я не остаюсь без единой защиты и во власти его внимания. Мужчина возвышается надо мной, прижимается своим большим телом к моему, как будто пытается поглотить меня. Мои колени подгибаются, и я держусь за него, чтобы удержаться на ногах — не то, чтобы я далеко упала, если бы у меня подкосились ноги. Его мускулистая фигура пригвоздила меня к месту.

Мужчина отрывает свои губы от моих, делая глоток воздуха, затем целует меня от подбородка до горла.

— Не уходи. — Одна рука в моих волосах, другая скользит вниз по моей шее к груди, где располагается поверх моего черного кружевного топа. — Останься.

Он облизывает мою шею, большим пальцем мягко, едва заметно касается моего соска, и я застываю на месте. Прикосновение Бена парализует. Я не смогла бы уйти, даже если бы захотела. А я не хочу.

— Могу я отвести тебя внутрь?

— Да.

Бен быстро приседает и поднимает меня на руки. Мои ноги обвиваются вокруг его талии, а его руки держат меня за бедра, надежно прижимая к себе. Я ныряю вниз, целуя его в губы, и он стонет у моих губ.

— Если продолжишь целовать меня, мы никогда не войдем внутрь.

Я останавливаюсь и позволяю ему нести меня вверх по лестнице, через парадную дверь и дальше по коридору. Оказавшись внутри, он закрывает дверь, погружая свою комнату в темноту. Затем садит меня на свою кровать. Простыни сбиты и смяты, что заставляет меня думать, что он спал или, по крайней мере, был в постели, когда я отправила ему ответное сообщение. Он проводит большими, тяжелыми ладонями по моим голым ногам к ботинкам и расстегивает их, снимая сначала один, потом другой. Затем идут мои носки, пока я не остаюсь в одном черном кружевном мини-платье. Мой пульс учащается, кожа горит, а мышцы дрожат от прилива желания, смешанного с адреналином.

Кровать прогибается, и тело Бена накрывает мое.

ГЛАВА 20

БЕН

Я не был уверен, что, если до этого дойдет, смогу уложить Эшли в свою постель. Но, держа ее в своих объятиях, пока девушка плакала, и будучи вынужденным признать, что она хочет уйти, понял, что, если хочу получить шанс с ней, мне придется принять решительные меры.

Я не хочу, чтобы Эшли видела во мне женатого мужчину. Или пастора. Хочу, чтобы она знала, что я теплокровный самец, который положил на нее глаз, и что я способен быть тем мужчиной, который ей нужен.

Перенося ее через порог, я вспомнил о Мэгги.

Укладывая Эшли на кровать, я на мгновение вспомнил свою брачную ночь.

Затем прогнал эти мысли и в темноте ночи, с крепким, теплым телом Эшли подо мной, я остаюсь в настоящем моменте, чтобы не было никого, кроме нас. Никаких призраков из прошлого, ни вины, ни стыда, ни единого сожаления.

Обхватываю ее подбородок, нащупываю большим пальцем ее губы, только для того, чтобы девушка засосала кончик в свой горячий, влажный рот. Низкий гул вырывается из моего горла.

— М-м-м, так приятно.

Я дразню, вводя и выводя большой палец из ее пухлых губ, пока она обводит языком кончик и засасывает его как можно глубже в горло. Я не единственный, кто получает удовольствие от ее имитации минета. Эшли мурлычет от каждого поглаживания и от ощущения меня у себя во рту.

Сажусь на пятки, оседлывая ее бедра, и опускаю верх ее платья, обнажая грудь. Я почти ничего не вижу в темноте, но нащупываю лифчик, которого там нет. Высвободив большой палец, я обхватываю ее грудь обеими руками, потирая влажным пальцем ее твердый сосок. Эшли хватает меня за бедра, так сильно впиваясь ногтями, что это чувствуется даже сквозь мои спортивные штаны. Потом наклоняюсь вперед, чувствуя тяжелый вес моего стояка в мешковатых штанах. Мои бедра изгибаются сами по себе, отчаянно нуждаясь в трении, и я облизываю ее обнаженную грудь.

— Да, — стонет она.

— Тссс. — Последнее, что мне нужно, это чтобы Эллиот постучала в дверь.

— Сильнее, пожалуйста. Я хочу почувствовать это.

Я даю ей то, что она хочет, и ее спина выгибается над кроватью с диким стоном.

— Да!

Я улыбаюсь, наслаждаясь звуком ее хриплого от желания голоса, и дую на ее теперь влажную плоть.

— Если не сможешь сдержаться, я буду вынужден остановиться.

Я не собираюсь останавливаться, но разочарованное рычание Эшли заставляет меня усмехнуться. Девушка успокаивается, и я продолжаю сосать, лизать и покусывать ее чувствительную грудь. На вкус она так же хороша, как и на запах — мед и полевые цветы, — и я теряюсь в ней. Теряюсь в каждом хриплом стоне, в ее руках в моих волосах, прижимающих меня ближе, в ее двигающихся бедрах, которые касаются моего члена и заставляют меня хотеть того, чего я не могу иметь.

— Бен, пожалуйста. — Ее руки тянутся к моему поясу. — Мне нужно прикоснуться к тебе.

Я не могу перестать целовать ее груди и говорю против них:

— Не сегодня, детка.

Ее руки меняют направление и тянут меня за рубашку. Это я могу ей дать. Стягиваю и бросаю свою рубашку на пол, прежде чем вернуться к ее груди. Она не торопясь ощупывает мои плечи, ее ладони гладкие, как шелк, когда девушка проводит по моим плечам, вниз по бицепсам, к груди, где царапает ноготками мои соски. Мои бедра дергаются вперед, а мой член вклинивается между ее бедер.

— Мне жаль. — Я отстраняюсь, чтобы удержаться над ней.

— А мне нет, — говорит она, сексуально царапая ногтями по моей спине.

Закрываю глаза и пытаюсь обрести контроль над своим телом. Нет ничего, чего бы мне хотелось больше, чем погрузиться в ее сладкое тело и дать ей облегчение, от которого она задрожит в моих объятиях, но я не могу.

Чем больше я посасываю ее грудь, тем более беспокойной Эшли становится.

— Бен, пожалуйста. — Похоже, она близка к слезам.

Ее ноги пытаются высвободиться между моими, и хотя я знаю, что должен отстраниться, остыть, быть разумным, но я не могу выносить ее страданий.

— Ш-ш-ш, детка. — Я падаю рядом с ней. Тянусь к ее бедру, и ее ноги раздвигаются от моего прикосновения. — Шире. — Она подчиняется. — Хорошая девочка.

Ее обтягивающее платье задралось до бедер, выставляя ее напоказ в темноте комнаты. Я сопротивляюсь желанию включить свет, потому что знаю, что вместе со светом придет осознание того, где мы находимся и что делаем. На данный момент мне нужно, чтобы все оставалось только между мной и Эшли.

Ее тонкие шелковые трусики — не что иное, как крошечная полоска ткани, которая исчезает между ее ягодицами. Я тру мокрую ткань, и ее бедра отрываются от кровати.

— Чувствительно? — спрашиваю я и снова обхватываю губами ее сосок.

— Дай мне кончить, пожалуйста. Или я сделаю это сама.

Я почти кончаю при мысли об Эш и о том, как бы она выглядела вот так: платье задрано вокруг талии, голые сиськи, раздвинутые ноги, а ее красивые пальчики погружаются внутрь, когда она доводит себя до оргазма. Отодвигая едва заметную ткань, я стону от ощущения ее скользкого тепла, когда скольжу пальцами вверх, вниз и обратно.

— Бен, прекрати дразниться.

— Тише. — Я посасываю ее груди, пока она не начинает извиваться. Погружаю в нее два пальца и тру клитор большим пальцем, тем же пальцем, который она сосала. — Это все, что я могу тебе дать, Эш.

Единственный звук в комнате — ее затрудненное дыхание.

— Если это все, что я могу предложить, будет ли этого достаточно для тебя? — Я сворачиваю и толкаю пальцы глубже, и девушка ахает. — Скажи мне, что этого будет достаточно.

— Да, пожалуйста... не останавливайся.

Я облизываю ее сосок, прикусываю зубами и увеличиваю темп пальцев. Ее стоны становятся громче, поэтому тянусь к ее рту и накрываю его своим. Ее поцелуй словно отчаянье, так меня никогда не целовали, и мой стояк бьется под моими спортивными штанами. Ее оргазм достигает моего языка у нее во рту, и я проглатываю ее вздох. Ее тело сжимается вокруг моих пальцев, пульсирует вокруг костяшек, когда волна за волной омывает ее. Зарываюсь лицом в ее шею и стону, когда мой член решает, что он не хочет оставаться в стороне. Я жестко кончаю в своих спортивных штанах, пропитывая ткань и чувствуя, как сперма стекает по моему бедру.

Запыхавшийся. Потный. Истощенный. Я притягиваю ее к себе и держу, пока девушка не перестает дрожать и ее дыхание не выравнивается.

— Эш, — шепчу я в темноте.

— Да?

— Останешься еще ненадолго?

Я не смог бы смириться с тем, что девушка, спотыкаясь, бродит по комнате в темноте в поисках своей обуви, чтобы поскорее сбежать. Не хочу, удерживать ее здесь против воли, но, боюсь, что сделаю это, если Эшли попытается уйти.

— У меня нет выбора. Я не чувствую своих ног.

Я хихикаю и провожу пальцами по ее позвоночнику, впитывая ее тепло и мягкость кожи.

— Запомню это, когда в следующий раз не буду готов к тому, что ты уйдешь.

Несколько минут тишины тянутся между нами, ее щека на моей груди, рука закинута на мой живот, а моя рука рисует невидимые узоры на ее коже.

— Я собираюсь ненадолго закрыть глаза. Не позволяй мне оставаться до утра, хорошо? — просит она.

— Почему нет?

— У Эллиот будут вопросы, на которые, думаю, никто из нас не готов отвечать.

Я ворчу. Хороший довод.

— Я рада, что ты пригласил меня, — сонно говорит она.

Я улыбаюсь в темноту.

Как только она засыпает, я выскальзываю из-под нее и иду в ванную, чтобы привести себя в порядок. Не включаю свет и не смотрюсь в зеркало, когда переодеваю штаны. Не позволяя себе слишком много думать, я забираюсь обратно в постель, заключаю Эшли в объятия и засыпаю.

Я нахожусь в середине сна без сновидений, когда чувствую, как моя рука опускается на бок. Я моргаю, открываю глаза и вижу белокурый затылок, когда Эшли пытается очень-очень-медленно выскользнуть из моей кровати.

— Хорошая попытка. — Я снова обхватываю ее рукой, подтягиваю под себя и втискиваюсь между ее ног. — Тайком убегаешь?

Ее глаза немного припухли от сна, волосы в великолепном беспорядке вокруг лица, и она улыбается мне, обвивая руки вокруг моей шеи.

— Ты не должен был просыпаться.

Мне не нужно смотреть, чтобы знать, что ее платье все еще вокруг талии, потому что ее обнаженная грудь теплая под моей грудью. Внезапно я чувствую себя полным придурком из-за того, что не предложил ей что-нибудь более удобное для сна. Она заснула так быстро, что надеюсь, она не возражала.

— Я чутко сплю. — Я наклоняюсь к ее губам, слегка целуя ее. — Доброе утро, Эш.

— Доброе утро, — говорит она, выражение ее лица расслаблено, когда ее голубые глаза смотрят на меня. — Который сейчас час?

Я поворачиваюсь к окну и пытаюсь угадать, основываясь на ограниченном освещении снаружи.

— Должно быть, где-то около шести?

— Облом. — Она надувает губы. — Я лучше пойду.

Я знаю, что она права. Мне нужно разбудить Эллиот и отвезти ее в школу, принять душ и идти на работу.

— Бен. — Она извивается подо мной, пытаясь освободиться. Я стону, ощущая, как ее мягкое тело прижимается к моему. Девушка перестает пытаться сбежать. — Ты понимаешь, что для того, чтобы я ушла, тебе придется встать, верно?

Я зарываюсь лицом в ее шею, вдыхаю ее восхитительный аромат и закрываю глаза.

— В ту секунду, когда ты уйдешь, я буду скучать по тебе. — Честность слетает с моих губ так легко, что у меня нет шанса сдержаться.

Ее руки обвиваются вокруг меня, и она ничего не говорит, пока мы крадем еще несколько минут, впитывая друг друга. Я наваливаюсь на нее всем своим весом, и когда она вздыхает, улыбаюсь ей в шею. Что, черт возьми, она со мной делает? Когда солнце встает за окном, мой здравый смысл берет верх, и я отрываюсь от нее.

— Хорошо, я отпущу тебя до тех пор, пока... о, черт, Эш. — Я сажусь на пятки, а соблазнительное тело Эшли лежит передо мной. Впервые вижу ее пухлые, круглые груди, но у меня нет ни секунды, чтобы оценить их красоту, потому что они покрыты темно-фиолетовыми пятнами. Засосы. Я провожу обеими руками по волосам и изучаю ее изуродованную кожу. — Мне так жаль. Не могу поверить, что я это сделал.

Тошнота бурлит у меня в животе. Подумать только, прошлой ночью я был настолько обезумевшим от страсти, что оставил синяки на ее нежной коже своим ртом? Она никогда меня не простит.

Эшли приподнимается на локтях и смотрит на свою грудь.

— Вау! Пожалуйста, не извиняйтесь за это. — Она обхватывает руками свои сиськи, приподнимает, изучает их и... ухмыляется? — Отличная работа, Бен.

— Прости, я понятия не имел…

Ее взгляд устремляется на меня.

— Прости? Ты что, спятил? Это сексуально. Мне нравится, как это выглядит.

— Серьезно?

Она хихикает.

— Не говори с таким отвращением.

— Я не говорил так, ну, вернее говорил, но отвращение не к тебе, а к своему поведению. — Я указываю на ее обнаженное тело. — Ты выглядишь так, будто тебя растерзал зверь.

Эшли садится и встает на колени, чтобы подползти ко мне.

— А разве нет?

Она целует мой пупок, пресс, грудину, и вскоре мы стоим колено к колену на кровати, ее губы на моей шее. Я тяжело дышу, член набухает.

— Никогда не извиняйся за то, что пометил меня своим ртом. — Она облизывает мое горло до уха, и я хватаю ее за бедра, прижимая к себе. — Мне это нравится.

К черту школу. К черту работу. Сегодняшний день я провожу в постели с этой сексуальной, замечательной женщиной.

Эшли спрыгивает с кровати так быстро, что я чуть не падаю лицом вперед.

— Хорошо, я собираюсь убраться отсюда, чтобы ты мог заняться своим днем.

Она обыскивает тускло освещенную комнату в поисках своих туфель и носков.

— Стой, дай мне зажечь свет. — Я включаю лампу на прикроватном столике и решаю лечь на спину и наблюдать, как она поправляет платье и надевает туфли.

Но Эшли не двигается. Она стоит неподвижно, глядя прямо перед собой, как будто увидела привидение.

Я прослеживаю за ее взглядом и съеживаюсь.

Она выглядит так, будто увидела привидение, потому что смотрит прямо на него. На стене висит фотография Мэгги размером восемь на десять, сделанная за несколько недель до ее смерти. И это еще не все. Когда Эшли поворачивается, чтобы осмотреть остальную часть моей спальни, то останавливается, чтобы задержаться на каждой фотографии моей жены — мертвой жены. И их много. Блядь.

Я подскакиваю к краю кровати.

— Эшли.

Ее имя звучит как мольба. Так много за что нужно извиниться, так много слов утешения, которых она заслуживает, но я не могу найти ни одного из них. Поэтому делаю следующую лучшую вещь и подхожу к ней, прижимаю девушку к своей груди и держу так крепко, как только могу.

«Пожалуйста, Мэгги, дай мне это. Позволь мне оставить ее. Не заставляй ее убегать».

— Уже поздно, — говорит Эшли печальным шепотом.

Я целую ее в макушку и бормочу что-то в знак согласия.

— Отпусти меня, Бен.

— Нет.

Я ожидаю, что она отстранится, но вместо этого Эшли крепче обнимает меня, и чувствую, как она немного расслабляется.

— Прости...

— Перестань извиняться, — говорит она.

— Приходи сегодня вечером.

— Я не могу. Мне нужно работать.

— Приходи после работы. Я буду ждать тебя.

— Будет поздно. Я буду измотана.

Мой пульс учащается, когда я чувствую, как она ускользает все дальше и дальше.

— Я увижу тебя завтра в церкви?

Она, кажется, обдумывает это, затем кивает.

— Я буду там.

Я немного выдыхаю напряжение, которое держал в себе, но все равно чувствую, что отпустить ее — ошибка.

— Выбрось все из головы, хорошо? Если есть что-то, о чем ты хочешь поговорить, пожалуйста, поговори со мной. Я справлюсь с этим, обещаю. — Откидываюсь назад и стараюсь смотреть ей в глаза, когда говорю: — Дай мне слово, что ты больше не сбежишь.

Ее улыбка дрожит.

— Обещаю.

Я отпускаю ее, отступаю назад, и девушка не тратит время на то, чтобы надеть туфли и носки. Эшли выбегает из комнаты, как будто та охвачена огнем. Не то чтобы я винил ее.

ГЛАВА 21

ЭШЛИ

Не знаю, почему я удивляюсь, когда в воскресенье утром прихожу в церковь и обнаруживаю, что Кэти ждет меня с хмурым выражением на слегка накрашенном лице. После того, как провела ночь с Беном в пятницу и была напугана миллионами фотографий Мэгги в его спальне в субботу, я решила, что мне будет полезно оставить некоторое пространство между нами на двадцать четыре часа.

Я была неправа.

Я пошла прямо домой и не смогла уснуть, думая о его руках на моем теле, его рте на моей груди и его языке у меня во рту. Беспокойная, я убирала всю нашу квартиру и стирала, пока моя смена не началась в субботу днем. Бен написал мне дважды: один раз, чтобы спросить, как прошел мой день, и второй, чтобы пожелать мне спокойной ночи, как раз за три часа до окончания смены, так что я знала, что не смогу забрать назад свой отказ пойти к нему домой, даже если мне этого хотелось. Плохо.

Я пришла домой с работы в три часа утра, приняла душ, вздремнула два часа, затем встала, как следует напившись кофеина, и вот я здесь, чертовски нервничаю, чтобы посмотреть на Бена, и сталкиваюсь с гребаной Кэти.

— Вижу, ты решила объявиться?

— Это мое стояние здесь выдало это? — Тупица.

Она сжала челюсть.

— Ну, у нас новый встречающий, так что ты нам сегодня не нужна.

— Меня это устраивает. — Я пожимаю плечами и направляюсь к святилищу, чтобы занять свое место, хотя и на тридцать минут раньше.

— Не забудь свой бюллетень. — Ее голос полон сладости злой девчонки.

Я закатываю глаза и поворачиваюсь, чтобы взять предложенный бюллетень, но как раз перед тем, как мои пальцы касаются его, она роняет его на пол.

— Это лучшее, что у тебя есть? — Я наклоняюсь, чтобы поднять его.

— Я подумала, что на коленях тебе удобнее всего, — шипит она.

Я смотрю на нее снизу вверх. С этого ракурса у нее прямой обзор спереди моего свободного топа. По широко раскрытому, шокированному выражению ее лица я точно знаю, что она видит — мое декольте, усеянное засосами.

С понимающей усмешкой я встаю в полный рост. С моими каблуками я на добрых десять сантиметров выше ее.

— Думаешь, это оскорбление? Мне нравится сосать член. Я не стыжусь этого. Возможно, и ты захочешь вытащить член из своей задницы и засунуть его в свой вечно орущий рот. Может тебе это понравиться. Ты окажешь миру услугу, если займешь свою глотку, доставляя удовольствие мужчине, вместо того, чтобы нападать на другую женщину за это.

— Ты называешь себя женщиной. — Она с отвращением оглядывает меня с ног до головы. — Меня от тебя тошнит.

— Потому что я так одеваюсь, у меня грязный рот или потому что я сосу член?

Она подходит ближе и шепчет, что странно, потому что мы единственные люди в комнате:

— Я тебя раскусила. Я знаю, почему ты здесь.

Я смеюсь.

— О, это должно быть интересно.

— Ты послана Сатаной, чтобы запутать и ввести в заблуждение пастора Лэнгли.

— Вау. — Признаю, что быть обвиненной в сотрудничестве с Сатаной больнее, чем когда меня называют грязной за то, что я наслаждаюсь минетом.

— Я раскусила тебя, и скоро он тоже.

«О, он уже отлично продемонстрировал на мне свои зубы».

Я поджимаю губы, чтобы удержаться от смеха.

— Если бы у тебя была хоть капля уважения к нему и этому заведению, ты бы убралась отсюда прямо сейчас.

— Что здесь происходит?

Глаза Кэти расширяются при звуке голоса Бена. Я тоже оживляюсь, радуясь возможности увидеть его после целого дня разлуки. Это так нелепо, но я слишком счастлива видеть его, чтобы беспокоиться.

Бен подходит ближе, и его близость заставляет меня дрожать от жара его сильного тела рядом с моим. Но он не смотрит на меня. Мужчина стоит рядом со мной, хмуро глядя на Кэти, что говорит о том, что он слышал, что она сказала.

— Ответь мне, пожалуйста.

Она опускает взгляд злой ведьмы и сверкает своей самой правдоподобной милой улыбкой.

— Доброе утро, пастор Лэнгли. Я только что объясняла мисс Кендрик, что, к сожалению, из-за того, что она пропустила последние два воскресенья, мы были вынуждены пригласить нового встречающего и что ее волонтерство больше не потребуется.

Он все еще не смотрит на меня.

— Это правда? — Похоже, он ей не верит.

Она хмурится, и этот милый взгляд настолько преувеличен, что кажется издевкой.

— Боюсь, что да.

— Прекрасно. Я могу придумать несколько различных областей, где Эшли могла бы быть здесь полезной. — Слава богу, он не смотрит на меня и не видит, как я сдерживаю полноценную глупую улыбку. — На самом деле, больше, чем несколько.

Кэти, кажется, не улавливает легкого юмора в его голосе, но я улавливаю. И опускаю взгляд в пол, чтобы она не увидела моей улыбки.

— Я была бы более чем счастлива помочь вам, пастор. — Злобная ревность в ее голосе настолько сильна, что опаляет волосы у меня на руках.

— В этом нет необходимости. Но все же спасибо за предложение. — Он, наконец, смотрит на меня, но очень быстро. — Мисс Кендрик?

Он уходит, и я послушно следую за ним, прекрасно зная, что Кэти смотрит в мою удаляющуюся спину. Как и в прошлый раз, когда Бен забрал меня от кипящей Кэти, тот ведет меня в свой офис, но на этот раз, как только я переступаю порог, он закрывает дверь.

— Значит, я могу многое для тебя сделать, да?

Его глаза становятся хищными, и он делает шаг ко мне. Я не знаю, на что смотреть — на его сверкающие карие глаза, на темно-синие брюки, которые плотно облегают его мускулистые бедра, или на его белую рубашку, которая так и просится, чтобы ее сняли.

— Достаточно, чтобы занять тебя на несколько месяцев.

Я приподнимаю бровь.

— Месяцы? И это все?

Теперь мы стоим лицом к лицу, и я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на него. Его взгляд скользит вниз по моей шее к груди, и я знаю, что он может видеть темные следы, которые оставил на мне.

— Годы. Может быть, дольше, — шепчет он. — Если бы ты мне позволила.

Я с трудом втягиваю воздух, стараясь не придавать слишком большого значения его словам. Мужчины скажут все, что угодно, когда столкнутся с возможностью сексуального контакта. И имею в виду все, что угодно. Я никогда не цепляюсь к тому, что говорится в порыве страсти.

Мужчина большими руками обхватывает меня за талию, и грубо сводит наши бедра вместе. Его член не твердый, но ощутим, и я облизываю губы в предвкушении его рта.

— Я скучал по тебе прошлой ночью. — Признание удивляет меня, но Бен проявляет честность, к которой я не привыкла.

Ему приходится немного согнуть колени, чтобы приблизить свой рот к моей шее.

— А ты?

Я наклоняю голову, давая ему доступ к моему горлу.

— Я тоже скучала по тебе.

Я таю, когда он осыпает мою челюсть и шею благоговейными поцелуями. Его губы скользят вверх по линии моего подбородка, и он целует уголок моего рта.

— Ты привел меня сюда, чтобы поцеловать или помучить? — Я тяжело дышу.

Он не отвечает, если не считать глухого гудения у меня над ухом.

В эту игру могут играть двое. Я расстегиваю его рубашку, скользя руками вверх по животу к соскам.

Он втягивает воздух, приближает свои губы к моим и говорит:

— Ты выиграла.

Бен облизывает мою нижнюю губу, и это действие такое горячее, такое возбуждающее, что я теряю всякий контроль и атакую его рот. Он зарывает руки в мои волосы и сжимает кулаки до боли. Наш поцелуй неистовый. Мой блеск для губ создает дополнительное ощущение, когда наши губы скользят друг по другу.

Он опускает одну руку на мою задницу, грубо притягивая меня к себе, сильно сжимая и рыча мне в горло.

— Ты сводишь меня с ума.

У меня нет возможности ответить, потому что он прикусывает мои губы, целуя меня так, будто хочет оставить на мне отметину, как на груди. И мне это чертовски нравится.

Я целую его в ответ с такой же самозабвенностью. Прикусываю его нижнюю губу зубами, царапаю ногтями его грудь и соблазняю его стать грубым.

Он отрывает свой рот от моего, его тяжелое дыхание касается моего лица.

— Что мне с тобой делать?

— Все, что захочешь.

Он стонет и крепко обнимает меня, так крепко, что трудно дышать, но я делаю неглубокие вдохи и прижимаюсь ближе.

— Приезжай сегодня. Проведи день со мной и Эллиот.

— Хорошо.

Бен отстраняется, и, о, какой вид. Его рубашка расстегнута и демонстрирует его точеные грудные мышцы и пресс, покрытые идеальным количеством мягких темных волос, его губы влажные и припухшие, а глаза остекленели от желания.

— Правда?

— Да. Я скучаю по Эллиот.

— Останешься со мной на ночь? — Его вопрос звучит почти нервно. Не то чтобы я винила его после того, как я сбежала в субботу утром.

— Все было немного неловко. Твоя комната…

— Фотографии, я знаю. — Он целует меня в лоб. — Я все исправил.

— Бен, ты не должен...

— Нам нужно о многом поговорить, но не могли бы мы отложить это? — Он смотрит на часы. — Мне пора идти, прежде чем кто-нибудь придет за мной.

— Конечно. — Я поправляю юбку и топ, пока Бен застегивает рубашку. — Прежде чем ты уйдешь. — Я провожу пальцем по розовому блеску на его губах.

Раздается стук в дверь, но прежде чем Бен успевает спросить, кто это, дверь распахивается, и появляются Кэти и Шейла.

Мы с Беном отпрыгиваем друг от друга, и он пялится на Кэти в дверях.

— У меня встреча.

От твердости его голоса Шейла чуть не трясется в своих благоразумных туфлях на плоской подошве, но Кэти свирепо смотрит на меня.

— Не знала, что эта встреча требует закрытых дверей.

Если Бен и догадывается, что Кэти нас раскусила, ему, похоже, наплевать, когда он обходит свой стол и хватает папку с проповедями в кожаном переплете.

— Полагаю, вы пришли сюда по какой-то причине?

Кэти моргает, глядя на него.

— Да. Дон Юл спрашивает вас.

— Хорошо. — Он жестом показывает мне идти впереди него.

Кэти издает тихий звук, похожий на мурлыканье, когда я прохожу мимо нее.

— Пастор, подождите.

Я поворачиваюсь на звук ее голоса и смотрю, как она тянется к его рубашке.

— Вы пропустили пуговицу.

Его улыбающиеся глаза встречаются с моими, пока Кэти поправляет его рубашку.

Ненавижу то, как она разглаживает ткань ладонью, когда заканчивает.

— Намного лучше.

— Спасибо, — говорит он без особого чувства.

Кэти проходит мимо меня с довольной ухмылкой с Шейлой на буксире. Я выхожу вслед за ними, поворачиваю направо, к святилищу, но меня хватают за локоть и останавливают. Бен смотрит, пока Кэти и Шейла не сворачивают за угол, затем нежно целует меня в губы.

— Если не будешь осторожен, нас поймают, — шепчу я.

— Пусть поймают. Мне все равно. — С этими словами он целует меня в последний раз и оставляет тупо стоять в коридоре с широкой, глупой улыбкой на лице.

БЕН

Эшли Кендрик — воплощенное искушение. Сидя на передней скамье, где не за чем спрятаться, она умудряется придать сидению эротичный вид. Я стою за кафедрой, следуя своим записям, когда проповедую перед аудиторией в пару сотен человек, но мой разум работает в режиме многозадачности.

Она раздвигает и скрещивает свои длинные стройные ноги, одетые в черные кожаные леггинсы. Ее белая блузка свободно свисает, обнажая шею. Знание того, что если сдвинуть ткань на пару сантиметров, то увижу следы, оставшиеся от моего рта на ее безупречной груди, заставляет мою кровь пульсировать сильнее. Наши глаза встречаются, и она ухмыляется, как будто может прочитать мои мысли.

— Искушение повсюду. Дух желает этого. — Я не могу оторвать глаз от Эш, когда она наклоняется вперед, чтобы смахнуть невидимую ворсинку со своей обуви, и перед ее рубашки открывается моему взору. — Плоть действительно слаба.

Из-за нее я словно заблудший. Ослаблен до такой степени, что становлюсь зависимым. Я стою здесь и проповедую о вещах, на которые сам не способен. Как я могу продолжать сопротивляться Эшли и всему, что она предлагает? Ее юмор, освежающая свобода, поддержка Эллиот, это тело и все способы, которыми она меня поддерживает.

Я прочищаю горло и заставляю себя посмотреть в конец комнаты.

— Давайте завершим молитву.

После заключительного «аминь» я киваю своим сотрудникам. Вместо того, чтобы спуститься в прихожую для молитвенных просьб и бесед, я пробираюсь за кулисы и достаю свой телефон, чтобы написать Эшли.

«Можешь забрать Эллиот и встретиться со мной дома?»

Она сразу же отвечает мне.

«Да, все в порядке?»

«Я собираюсь улизнуть. Потому что действительно хочу побыть с тобой и не хочу ждать сорок пять минут, чтобы сделать это».

«Увидимся минут через пятнадцать».

Я улыбаюсь, когда вхожу в коридор, ведущий к задней парковке, но хмурюсь, когда вижу, что Кэти ждет меня. Одна.

— Пастор Лэнгли. — Она складывает руки вместе и делает шаг ко мне.

Несмотря на то, что мы находимся в открытом коридоре без видимой закрытой двери, я не могу не чувствовать себя слишком наедине с ней.

— Прости, Кэти, я спешу.

— Это займет всего секунду. — Она придвигается еще ближе. — Могу я называть тебя Беном?

Я борюсь с желанием закатить глаза.

— Конечно.

— Бен, — тихо произносит она и краснеет.

Тошнота шевелится у меня в животе. Я видел этот взгляд у женщин, но они обычно не поддаются ему. Что-то подсказывает мне, что Кэти собирается действовать в соответствии с этим, отсюда и уединенность опустевшего коридора.

— Я заметила, что ты больше не носишь обручальное кольцо.

Я прищуриваюсь, молясь, чтобы она передумала, молясь, чтобы она не выставила себя напоказ, чтобы ее отвергли.

— Мы работаем вместе уже много лет, и я наблюдала, как ты растишь Эллиот в одиночку. — Она смотрит на меня с надеждой в глазах. — Она такая милая маленькая девочка.

— Кэти, мне действительно нужно идти. Мы можем поговорить об этом на...

— Тебе нужен кто-то, на кого можно опереться, кто-то, кто может... — Она с трудом сглатывает. — Думаю, что я могла бы быть именно тем, что нужно вам с Эллиот, Бен.

Я борюсь с желанием отшатнуться от ее слов. Я предполагал, что это будет неудобная просьба о ночном свидании или свидании за чашкой кофе, но от того, как она это сформулировала, у меня мурашки пошли по коже.

— Я ценю твою заботу обо мне и Эллиот, но у нас все в порядке.

Она хмурится.

— Но твое кольцо… Я полагала, ты готов двигаться дальше?

Не могу поверить, что собираюсь это сказать, но я представляю улыбку Эш, ее игру в динозавров с Эллиот, ее беготню по моему заднему двору с простыней, свисающей сзади из штанов, и улыбаюсь.

— Да. Я готов двигаться дальше.

— Это здорово! — Она тянется вперед, как будто хочет положить руку мне на грудь, но я отступаю назад, качая головой. — Ох...

— Мне жаль, Кэти. Между нами никогда ничего будет.

Она, кажется, искренне смущена.

— Если не я, то... — Выражение ее лица меняется, но только на секунду, прежде чем ее челюсть застывает. — О, я понимаю.

Знает ли она об Эшли и обо мне? Застать нас наедине в моем кабинете было бы недостаточно, чтобы заподозрить нас, не так ли?

— Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. — В ее словах нет ни капли чувства.

— Спасибо. Теперь мне действительно нужно идти. — Я иду так быстро, как только могу, надеясь добраться домой раньше Эш и Эллиот.

Когда думаю о них, то легко забываю о Кэти.

ГЛАВА 22

БЕН

Я уложил Эллиот спать час назад и был благодарен, что она быстро заснула.

Проведенный день с Эшли, ее смех, ее заразительная непринужденность и то, как просто она ладит с моей дочерью, сделали почти невозможным держать руки при себе. За обедом я просунул руку под стол и проводил ею вверх и вниз по ее бедру, каждый раз поднимаясь немного выше. Дома мы включили фильм, и хотя Эллиот настояла, чтобы я лег с ней на диван, Эшли села на пол, откинувшись назад, чтобы я мог проводить пальцами по ее шелковистым волосам так, чтобы моя дочь этого не видела. Мы ходили за бургерами на ужин и играли в аркадные игры, пока у меня не кончились деньги.

День был долгим и веселым, и впервые за долгое время Эллиот, казалось, почувствовала вкус семьи.

Я так благодарен Эш за все, что она сделала сегодня для меня и моей дочери, что не мог дождаться, чтобы вернуться на диван и выразить свою признательность. Что подводит меня к настоящему моменту: мой рот на ее губах, моя рука под ее рубашкой, обхватывает ее грудь и теребит возбужденный сосок.

Девушка выгибается над диваном.

— У тебя такие умелые руки.

— Ты, кажется, удивлена. — Я смотрю на нее сверху вниз в темной гостиной, свет телевизора отбрасывает на нее голубое сияние. Ее рубашка расстегнута, лифчик спущен, груди выставлены на показ. — Ты самое великолепное создание, которое я когда-либо видел, Эш.

Я игнорирую укол вины, который испытываю, делая такой искренний комплимент другой женщине, кроме Мэгги, но это правда.

— Тебе не нужно льстить мне, чтобы залезть ко мне в штаны.

Я припадаю ртом к ее груди, на этот раз стараясь не оставлять никаких следов.

Она втягивает воздух и вздыхает.

— И умелый рот.

Я бы все отдал, чтобы попробовать ее на вкус, помимо всего прочего.

— Я хочу тебя в моей постели.

Ее тело напрягается рядом со мной, и я отрываю рот от ее плоти. Я знал, что нам придется разобраться с неловкостью, вызванной ее внезапным побегом в прошлый раз. Я засовываю ее груди обратно в чашечки лифчика и застегиваю несколько пуговиц на ее рубашке.

Встаю с дивана и протягиваю руку.

— Давай же.

— Мы можем остаться здесь…

Я хватаю ее за руки и поднимаю на ноги.

— Вау… или нет.

Она немного сопротивляется, когда я тащу ее в холл и мою спальню. Открываю дверь, включаю яркий верхний свет и провожу ее внутрь. Эшли замирает прямо посреди комнаты.

— Бен... — Ее взгляд обшаривает пространство, и я следую за ним, тоже оглядываясь, наблюдая, как ее глаза ищут фотографии Мэгги и не находят ни одной. Она поворачивается ко мне с печальным выражением лица. — Почему ты это сделал?

Я засовываю руки в карманы.

— Для тебя.

— Я не просила тебя делать это. — Почему у нее такой сердитый голос?

— Я знаю. Я сам хотел. — Еще раз оглядываю комнату. — Пришло время.

— Бен... — Она смотрит в пол. — Это неправильно. Тебе необязательно отказываться от Мэгги, чтобы повеселиться со мной.

Я отшатываюсь назад в обиде.

— Повеселиться с тобой? Это то, что, по-твоему, я делаю?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Нет. Не знаю. — Я веду ее к кровати, застеленной чистыми простынями, и сажаю ее. — Объясни, что ты имеешь в виду.

— Я не хочу, чтобы ты видел во мне угрозу тому, что было у вас с Мэгги.

— Почему нет? — Моя кожа нагревается, а спина напрягается. — Я хочу, чтобы ты видела во мне угрозу для каждого мужчины, с которым ты когда-либо была.

— Это другое дело. Мэгги — любовь всей твоей жизни. — Удар в живот. — Мать твоего ребенка. — И еще один. — Женщина, с которой будут сравниваться все другие женщины до тех пор, пока ты жив. Я не могу с этим конкурировать.

— Для такой чувственной натуры, как ты, ты очень невысокого мнения о себе.

Она этого не отрицает.

Я опускаюсь перед ней на корточки и кладу руки ей на колени. Раздвигаю их и опускаюсь на колени между ними. Обеими руками я держу ее лицо.

— Послушай меня, Эшли. Ты прекрасна как внутри, так и снаружи. Ты не можешь конкурировать с Мэгги, потому что она мертва. — Черт, было больно говорить это вслух, но это нужно было сказать. — Я хочу тебя. И мне все равно, сколько раз в день мне придется напоминать тебе, я буду продолжать это делать, пока ты тоже в это не поверишь.

Ее глаза блестят от слез, но она позволяет мне свести наши губы вместе, и мы долго целуемся. Не спешим переходить к другим вещам, просто погружаемся в объятия друг друга и впитываем принятие.

— Где они? — говорит она мне в губы.

— В коробке.

Ее глаза закрыты, и она кивает.

— Все?

— Одна в ящике в моей ванной. — И мне стыдно это признавать, но она заслуживает правды.

Ее улыбка дрожит.

— Могу я теперь уложить тебя в свою постель?

Уже скинув туфли в гостиной, девушка в своей белой рубашке на пуговицах и черных кожаных леггинсах, которые я отчаянно пытался снять с нее весь день.

— Могу я предложить тебе что-нибудь более удобное для сна? — спрашиваю я.

— Ты настолько убежден, что я соглашусь, да?

— На самом деле, как раз наоборот. — Я достаю из ящика пару боксерских трусов и старую футболку и протягиваю их ей. — Я очень... не уверен в этом.

— Значит, все эти поцелуи и прикосновения — просто одно большое массированное поддразнивание? — Она улыбается, снимая рубашку и расстегивая лифчик.

Время останавливается, когда она поднимает руки, и ее тяжелые груди колышутся, когда девушка натягивает на них мою футболку. Я моргаю и качаю головой.

«Самоконтроль, Бен».

— Став пастором, я дал несколько довольно важных и конкретных обетов. — Я беззастенчиво смотрю, как она стягивает свои кожаные штаны с ног. Позаимствованная футболка спадает до колен, так что я не вижу, какого цвета у нее трусики и надеты ли они вообще.

— Воздержание?

— Хм? — Я тупо смотрю на нее.

Она хихикает.

— Ты не можешь заниматься сексом, если не женат?

— Верно. — Если бы я мог заглянуть в будущее тогда, я бы отказался от работы пастора и занялся строительством. Никогда бы не подумал, что окажусь в своей комнате с сексуальной, почти голой женщиной, которая не является моей женой. Когда давал свои пасторские обеты, я был женат и думал, что буду женат вечно. — Никакого секса.

Эшли ложится на мою кровать, подсовывая мою подушку себе под голову.

— Так вот почему ты спросил меня, не против ли я, если наши поцелуи — это все, что ты мог мне дать?

Я сажусь на край кровати, повернувшись к ней.

— Да.

— Разве я тогда недостаточно ясно ответила тебе?

— Нет, ты выразилась довольно ясно.

— Так в чем проблема?

— Я хочу убедиться, что мы приступаем к этому с четкими и реалистичными ожиданиями.

Она берет меня за руку и целует костяшки пальцев, прежде чем переплести наши пальцы.

— Что мы можем делать?

— Все, кроме секса.

— Это касается и орального секса?

Мой взгляд поднимается на нее, и я киваю один раз.

— Облом. Я действительно надеялась, что у меня будет шанс попробовать тебя на вкус.

Мой пах напрягается, и я смеюсь немного неловко.

— Ненавижу разочаровывать тебя, поверь мне, но, если тебе от этого станет легче, я все равно не знаю, что упускаю.

— Что?

— Ш-ш-ш. — Я смотрю на дверь, ожидая, что Эллиот ворвется в любую минуту.

— Бен, — она садится так, что мы бедро к бедру, ее взгляд на одном уровне с моим, — ты хочешь сказать, что у тебя никогда не было минета?

— Нет. Никогда.

— Какого хрена? — Она открывает рот и слепо смотрит в другой конец комнаты.

— Я был воспитан в строгом религиозном культе, который верил, что оральный секс исходит от дьявола.

Ее взгляд устремляется на меня.

— Бедная твоя мама.

— Отвратительно.

— Прости. — Она качает головой. — Я не могу в это поверить. Не думала, что эти архаичные верования все еще существуют.

— О, они существуют. Я пронес эти взгляды во взрослую жизнь, а Мэгги… ну, ее воспитывали не так, как меня, но она считала, что заниматься оральным сексом с мужчиной унизительно.

— Придерживалась ли она тех же взглядов на оральный секс с женщиной?

Это неловко.

— Нет. А после того, как женился, я изменил свои взгляды на оральный секс, но она так и не согласилась с моим взглядом на вещи.

— Ха. Как удобно. — Похоже, она обижена за меня, и это согревает меня изнутри. — Это объясняет, почему Джесси такой помешанный на сексе. В ту секунду, когда ушел из дома, он, должно быть, выкинул на ветер все, чему ваши родители научили вас, ребята.

В этом она права.

— Могу я быть честным с тобой кое в чем? — спрашиваю я.

— Всегда.

— У меня в постели сексуальная, великолепная женщина, одетая в мою одежду. Последнее, что я хочу с ней делать — это обсуждать свое сексуальное прошлое, сексуальное прошлое моего брата или сексуальные пристрастия моих родителей.

Она смеется.

— Понимаю твою точку зрения.

— Может быть, мы продолжим этот разговор за кофе? Или никогда?

Ее губы сливаются с моими, и она тянет меня на себя.

— Хорошо, Бен, давай поцелуемся и сделаем все, что есть в твоем утвержденном списке.

— Договорились.

ЭШЛИ

Забавная штука в сексе. Когда появляется возможность получить его, я нахожу, что большинство людей спешат воспользоваться ею. Я поняла, что когда такой возможности нет, есть так много творческих способов поиграть. Конечно, это не спешка к финишу, но так даже лучше — медленное нарастание, наполняющееся до предела.

Даже сейчас, когда большое тело Бена у меня между ног, моя позаимствованная футболка где-то в другом конце комнаты, а его губы на моих губах, я остро осознаю, насколько эротичным может быть соглашение о запрете секса.

Когда между нами нет ничего, кроме его боксеров и моих позаимствованных шорт, он прижимается ко мне бедрами. Его локти лежат на кровати по обе стороны от моих плеч, мои руки на его спине. Я чувствую грубую силу его мышц спины, напрягающихся с каждым толчком вперед.

Если он так талантлив в одежде, то могу только представить, насколько хорош он был бы без нее.

— С тобой так хорошо, — признается он мне в губы, делая еще один долгий, твердый толчок вперед. — Даже сквозь шорты я чувствую, как ты промокла.

Я возбуждена. Мы касались, целовались, лизали и сосали все, начиная от талии и выше, уже большую часть часа. Если я не найду освобождение в ближайшее время, то потеряю сознание. Поэтому выгибаю спину и делаю все возможное, чтобы работать с его поглаживаниями, потирая самую сладкую часть себя о самую толстую, твердую часть его.

— Это нормально?

— Серая зона. — Он втягивает воздух сквозь зубы. — Мы играем с огнем.

Обхватываю упругие округлости его задницы и стону от того, как хорошо он чувствуется под моими руками. Сколько раз я представляла, каково было бы чувствовать его задницу в своих руках? Реальность в миллион раз лучше, чем самая лучшая моя фантазия.

— Хочешь остановиться?

Его ответ — еще один грубый выпад вперед.

— Никогда. Не смог бы, даже если бы попытался. Ты неотразима, — признается он с таким значением, что я чувствую это в своей груди.

Эти темные глаза остаются прикованными к моим на несколько секунд, прежде чем он целует меня с таким чувством, что на глаза наворачиваются слезы. Что, черт возьми, со мной не так?

Я никогда не плакала во время секса. Хотя слышала о женщинах, которые так делают, и удивлялась, как что-то настолько физическое может превратиться во что-то настолько эмоциональное, чтобы заставить человека плакать. Но теперь понимаю. Может быть, это мое напряженное тело замыкает мои эмоции? Или нежность в том, как он прикасается ко мне, как будто я та, кого можно сломать или напугать? Что бы это ни было, я пытаюсь сдержать слезы, но недостаточно быстро. Одинокая слеза скатывается по моему лицу. Я прерываю поцелуй, чтобы отвернуться и вытереть слезу о подушку Бена, прежде чем он заметит.

Мне следовало бы знать лучше, чем думать, что он что-то пропустит. В отличие от большинства мужчин, Бен, кажется, прекрасно понимает мои чувства.

Его тело застывает на моем.

— Черт, Эш, я делаю тебе больно? — Бен двигается, чтобы скатиться с меня, но я обхватываю его ногами. Он наклоняет голову и смахивает дурацкую слезу с моего виска большим пальцем. — Поговори со мной.

Я качаю головой.

— Это глупо.

— Ничто вышедшее из этих пленительных губ не может быть глупостью. — Он подкрепляет свои слова быстрым и нежным поцелуем.

Я закатываю глаза и чувствую, как скатывается еще одна слеза.

Вместо того чтобы вытереть дорожку, он наклоняется и высушивает её поцелуями.

— Если хочешь, чтобы я взяла себя в руки, тебе придется перестать быть таким милым.

Бен отстраняется, его брови сведены вместе.

Я закрываю лицо руками.

— Прости, я все порчу. Не знаю, что со мной не так. Наверное, скоро месячные.

Он убирает мои руки, и когда я смотрю на него, мужчина ухмыляется.

— Эй, ты можешь поплакать в моей постели.

Я убираю ноги с его талии, и, упираясь пятками в матрас, он позволяет мне опрокинуть его на спину. Потом сажусь на него верхом, мои груди так близко к его лицу, что все, что ему нужно сделать, это слегка приподняться и прижаться к ним ртом, но он этого не делает. Бен не сводит с меня глаз.

— Ты такой хороший человек, Бен Лэнгли.

Он заправляет мои волосы за уши.

— Ты всегда так говоришь.

Его слова прерываются стоном, когда я трусь об него. Его эрекция — толстый, твердый гребень, лежащий на животе, и я сосредотачиваюсь на кончике, волнообразно двигая бедрами.

— Тебе не нужно быть таким нежным. — Я прикусываю его губу и тяну, заставляя его задыхаться.

В его глазах мерцает огонь.

— А как тебе нравится?

— Грубо.

Его руки в моих волосах напрягаются, и он тянет достаточно сильно, чтобы заставить мою спину выгнуться дугой, а мою грудь выпятиться вперед. Это собственнический жест, и у меня такое чувство, что мужчина делает это не только потому, что я об этом попросила. Его губы накрывают мой сосок. Всасывание настолько мощное, что оно посылает ударные волны вниз по моему животу. Я прижимаюсь к нему сильнее, наслаждаясь тем, как тот тянет меня за волосы, ощущая жжение его рта на моей груди, и когда он кусает, я кончаю.

Чтобы не разбудить Эллиот, я прикусываю собственную губу, когда на меня обрушивается оргазм, который накатывал уже час. Я трусь об него до тех пор, пока волны удовольствия, прокатившиеся по мне не ослабевают. Клянусь, прошло несколько минут, а я все еще раскачиваюсь на нем, когда внезапно Бен садится, прижимается своими губами к моим и стонет мне в рот. Ткань между нами пропитывается жаром, когда он приподнимает свои бедра, встречая мои удар за ударом, пока мы оба не замираем и не падаем бок о бок на кровать.

Тяжело дыша, я ухмыляюсь сквозь восхитительные толчки давно назревающего релиза.

— Хорошо, что у меня есть ограничения. Настоящий секс с тобой может убить меня. — Его голос ворчливый и такой сексуальный.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, его предплечье прикрывает глаза, его широкая мускулистая грудь поднимается и опускается быстрее, чем обычно.

Бен убирает руку и ловит мой пристальный взгляд.

— Ты нехарактерно тихая.

«Я боюсь, что влюбляюсь в тебя».

Он перекатывается на бок, приподнимается на локте и убирает волосы с моего лица.

— Эй, что случилось?

Я улыбаюсь, потому что это все, что я могу сделать с тем, что чувствую.

— Ничего.

Его глаза темнеют, словно он не убежден.

— Я тебя пугаю? — спрашиваю я.

Он хмурится.

— Немного. Только потом что я боюсь, что ты подумываешь о побеге.

На самом деле все совсем наоборот. Я стараюсь не сводить с него глаз.

— Я никуда не уйду, пока ты мне не скажешь.

Его плечи немного расслабляются.

— Обещаешь?

— Обещаю. — Я прижимаю его руку к своему все еще колотящемуся сердцу. — Оно не замедляется.

В его глазах пляшет удовлетворение.

— Мое тоже.

— Как думаешь, что это значит?

Он этого не говорит.

Я тоже.

Мы смотрим друг другу в глаза, говоря миллион вещей, не произнося ни слова.

Я поставила будильник на телефоне на пять часов, чтобы быть уверенной, что встану и выйду из дома до того, как проснется Эллиот. Когда он срабатывает, на улице все еще почти темно, и я одна в постели. Я стараюсь не паниковать и соскальзываю с кровати, чтобы найти Бена.

Мне не нужно далеко ходить. Раздвижная стеклянная дверь из его спальни на задний дворик приоткрыта, и я слышу тихое бренчание гитары. Улучаю момент, чтобы понаблюдать за ним. Его обнаженный торс склонился над инструментом, пальцы перебирают струны, когда мужчина смотрит на задний двор, ничего не видя в тусклом утреннем свете. Я пытаюсь понять, какую песню он играет, но мрачная, навязчивая мелодия не похожа ни на одну из песен Джесси или на что-либо, что я слышала раньше. Его губы слегка шевелятся, но мне не слышно его голоса, словно он произносит слова одними губами.

Не знаю, сколько проходит времени, но, в конце концов, солнце выглядывает из-за горизонта, и боюсь, что если я не выберусь отсюда в ближайшее время, то Эллиот застанет меня за ночевкой. При звуке открывающейся двери взгляд Бена устремляется на меня, и он прекращает играть. Я мельком вижу его проникновенные глаза за несколько секунд до того, как этот взгляд исчезает из-за его ослепительной улыбки.

— Доброе утро, красавица. — Он откладывает гитару, чтобы раскрыть мне объятия, и я замечаю, что на нем пара мягких, поношенных джинсов, без обуви.

Я стараюсь не пялиться слишком долго на его обнаженный торс и сажусь ему на бедро.

— Доброе утро.

Он поднимает мои ноги, чтобы прижать меня к своей груди, и я пользуюсь этим в полной мере, прижимаясь щекой к его сердцу.

— Хорошо спалось?

— Скажи мне, я была в твоих объятиях всю ночь.

Он хихикает и целует меня в макушку.

— Ты вырубилась.

— Хорошо, что я завела будильник, иначе я бы все еще спала, и нам пришлось бы объяснять Эллиот, что такое взрослые ночевки. — Я ожидаю, что он рассмеется, но он не смеется.

Бен прочищает горло.

— Да, об этом.

Вот черт. Я задержалась слишком долго. Он скажет мне, что нам нужно притормозить, или мне нужно идти домой, или попросит меня выскользнуть через заднюю калитку. Не то чтобы я его винила — в прошлом мужчины просили вещи похуже. Но Бен совсем другой. С ним все кажется другим, включая его способность сломить меня одним словом.

— Я тут подумал... — начинает он.

Мое тело напрягается.

— Мы должны обнародовать это.

Я сажусь прямо и смотрю на него.

— Что?

— Я думал об этом, и больше не хочу тайком встречаться с тобой.

— А как насчет церкви? Тебе можно...

— Встречаться? — Он улыбается. — Я пастор, а не священник.

Я покрываюсь холодным потом и яростно натягиваю футболку, чтобы прикрыть кожу.

— А Эллиот?

Он засовывает руку мне под футболку сзади и проводит успокаивающими кругами по моей коже.

— Она любит тебя. Все будет хорошо.

— Это кажется действительно серьезным шагом. Ты уверен?

Он выпрямляется.

— Думаешь, я бы заговорил об этом, если бы не был уверен на сто процентов?

Меня тошнит, но я не знаю почему. Это то, чего я хочу. Не так ли? Пытаюсь ободряюще улыбнуться ему.

— Нет.

— Давай подумаем об этом пару дней, хорошо? Сегодня нам не нужно делать никаких громких публичных заявлений. Я просто хочу, чтобы ты знала, что именно к этому я стремлюсь.

«А твое сердце? Как насчет твоего сердца, Бен?»

— Мне лучше идти.

— Подожди, еще кое-что, прежде чем ты уйдешь. — Он хлопает меня по бедру, чтобы я встала, и хватает свою гитару. — Я проснулся с песней в голове, если ты можешь в это поверить.

— Какой песней?

— Я еще не знаю. — Он бренчит на своей гитаре. — У неё пока нет названия.

— Подожди. — Я моргаю, не веря своим глазам. — Песня, которую ты здесь наигрывал, написал ты?

— Я еще ничего не написал, но это собственное сочинение, да. — Он снова наигрывает меланхоличную мелодию. Вблизи я слышу, что она еще более сложная, чем я сначала подумала. И все же Бен играет ее так легко.

— У меня есть стихи, но…

— Спой.

Его щеки розовеют, он опускает подбородок и качает головой.

— Не думаю, что готов к этому. — Он продолжает играть.

— Бен. — Я присаживаюсь на корточки, чтобы заглянуть ему в глаза. — Не могу поверить, что ты сам это написал.

Мелодия немного набирает обороты, но в целом звучание мрачное и немного сексуальное. Или, может быть, это наблюдение за тем, как сгибаются его предплечья, как его пальцы перебирают струны, когда воспоминания о его руках на мне наводняют мой разум.

В середине песни он двигает гитару, обхватывает меня за шею и сводит наши губы вместе.

— Как я могу играть, когда ты так на меня смотришь?

— Как?

— Как будто отсчитываешь секунды до того, как сможешь прикоснуться ко мне.

— Ты так хорошо меня понял.

Он рычит и снова целует меня, сильно и быстро.

— Хочешь кофе?

Солнце уже поднялось над горизонтом.

— Нет, мне действительно нужно идти, а тебе нужно собрать Эллиот в школу, а себя на работу.

— Кто теперь командует? — Он встает и помогает мне подняться на ноги.

Мы возвращаемся в его спальню, где простыни в беспорядке. Я улыбаюсь, думая о том, как он обнимал меня всю ночь. Хватаю свою одежду и тянусь к подолу одолженной футболки только для того, чтобы он схватил меня за руки и остановил.

— Оставь её себе, — говорит он.

— Ты хочешь, чтобы я оставила твою футболку?

— Да. — Он отпускает меня и отступает назад, его взгляд скользит по мне от шеи до лодыжек. — Мне нравится знать, что ты заберешь частичку меня домой. Знаю, это звучит примитивно, но поскольку мы не можем заниматься сексом, и я не получаю удовлетворения от осознания того, что ты уходишь от меня с частью меня, с болезненностью в определенных частях от меня, мне нравится знать, что таким образом ты носишь частичку меня.

Я сжимаю ноги вместе и прерывисто втягиваю воздух.

— Продолжай так говорить, и я повалю тебя на кровать и сделаю с тобой все, что захочу.

Он стонет и, не сводя с меня глаз, поправляет свой член в джинсах.

— Как долго мне придется жить, не видя тебя?

— Я сегодня не работаю, но...

— Могу я пригласить тебя на ланч?

— Я никогда не была на свидании за ланчем.

— Это означает «да»?

— Да.

С охапкой вчерашней одежды я совершаю позорную прогулку от дома пастора Бена, но не чувствую ни капли стыда, только волнение оттого, что скоро снова вижу его.

ГЛАВА 23

БЕН

Я остался один на кладбище души,

Без надежды на будущее, но она нашла меня.

Я толкался, боролся, брыкался и кричал.

Так и не найдя освобождения.

А она рвалась сквозь тьму и искала, пока не нашла меня.

Ее тело залечивает мои болезненные раны.

Ее губы сокрушают надгробие моей души.

Изящные руки извлекают удовольствие из моей плоти.

Ее огонь разгорается в моей груди.

Моя любовь к ней всегда будет на первом месте.

Мне следовало бы заняться благотворительными пожертвованиями церкви, но я не могу перестать думать о песне, которая пришла мне в голову сегодня утром. С Эшли в руках я проснулся, практически напевая припев, и в ту секунду, когда сыграл его на своей гитаре, слова полились из какого-то неиспользованного источника в моем сознании.

Я смотрю на текст песни, понимая, что слова отражают то чувство, с которым я боролся последние несколько дней.

Моя любовь к ней.

К Эшли.

Черт. Я так сильно влюбился в нее, что возврата нет.

Я набрасываю следующие несколько строк текста, не уверенный, принадлежат ли они этой песне или другой, но чем больше я думаю об Эшли, тем больше слов выливается на страницу.

Мой телефон жужжит, и я смотрю на него, прежде чем вспоминаю, что я на работе, а не один в какой-то пещере, где могу самозабвенно сочинять песни.

Я нажал кнопку внутренней связи.

— Привет, Донна.

— Бен, тебе звонит мистер Гантри.

— Соедини его.

— Я сбегаю в магазин канцелярских товаров за кое-какими мелочами, а потом пообедаю. Если только ты не хочешь, чтобы я осталась для моральной поддержки.

— Нет, уверен, что это просто обновление. Если бы у них был вердикт, они бы явились лично.

— Вернусь через час.

Я закрываю свой блокнот и убираю его в верхний ящик своего стола, как будто каким-то образом НОЭЕ может увидеть его через телефон. Я благодарю Донну, затем беру трубку и нажимаю на мигающий индикатор.

— Это Бен Лэнгли.

— Пастор Лэнгли, как поживаете?

— Хорошо. — Я откидываюсь на спинку офисного кресла, чувствуя укол раздражения от того, что он вообще спросил, учитывая расследование. — Чем я могу вам помочь, мистер Гантри?

— Я хотел сообщить вам, что вердикт по жалобам на вас почти вынесен. Мы ждем еще нескольких человек для перепроверки, и как только придем к окончательному вердикту, я назначу вам встречу, чтобы мы могли обсудить.

— Обсудить что? Меня либо признают виновным и попросят уйти в отставку, либо признают невиновным и разрешат продолжить мое пасторство. Что еще здесь можно обсуждать?

— Есть и другие варианты, в зависимости от вердикта.

— Например, что?

— Вас могут просто понизить в должности. Возможно, мы сможем перевести вас в другую церковь, если вы подпишете письменное соглашение о воздержании от общения с Джесси Ли.

— Вы хотите сказать, что, если я соглашусь не общаться со своим братом?

— С профессиональной точки зрения, да. Хотя я тоже не понимаю, почему вы хотели бы участвовать лично.

— У вас есть брат, мистер Гантри?

— Нет, но у меня есть две сестры.

— И вы бы так легко отвернулись от них, если бы это означало продолжение карьеры?

Кажется, он обдумывает это с минуту.

— Если бы то, что они делали, было неправильным и аморальным, да.

— Представьте, насколько отличались бы Евангелия, если бы Иисус не проводил свое время с людьми, которых считали «неправильными и аморальными».

— Мы здесь не для того, чтобы переписывать правила христианства, пастор. Мы здесь только для того, чтобы обеспечить их соблюдение.

— Может быть, в этом и проблема. Когда вы в последний раз читали Библию? — спрашиваю я. — Служение Иисуса шло вразрез с законом и предписаниями религиозных лидеров того времени.

Именно тогда появляется мой старый знакомый друг — сомнение, и я начинаю задаваться вопросом, почему посвятил большую часть своей жизни церковной системе, которая часто может быть коррумпированной и небиблейской.

— Я не призывал к теологическим дебатам, позвонил только чтобы сообщить вам, что я свяжусь с вами, как только мы получим известие.

— Отлично, — говорю я, и это единственное слово наполнено раздражением.

Мы вешаем трубку, и я достаю свой блокнот.

Перепишите историю по своим правилам.

Уничтожьте свободу сломанным инструментом.

Сокрушите любовь жадностью и ненавистью.

Разбитые сердца лежат на вашем пути.

Тоска разделяет людей.

Духовный геноцид…

— Есть ли шанс, что я смогу попасть на частную встречу с пастором?

Я ухмыляюсь в свой блокнот и поднимаю глаза, чтобы увидеть Эшли, прислонившуюся к двери моего кабинета, выглядящую как всегда прекрасно. Оставляю ручку на страницах и закрываю блокнот, затем откидываюсь назад, чтобы рассмотреть ее.

— Думаю, что смогу его уговорить.

— Донны здесь нет.

— Я знаю.

Она с важным видом входит внутрь, двигаясь как кошка.

— Ты это спланировал?

— Нет. Просто удача. — Я киваю в сторону двери. — Закрой дверь и иди сюда.

Она прикусывает губу и улыбается, затем закрывает дверь и смотрит.

— На этой штуке нет замка.

— Знаю, так что иди сюда быстрее, чтобы я мог хорошенько тебя поцеловать.

Она практически подбегает ко мне. Я отодвигаюсь от стола, ожидая, что она сядет мне на бедро, как сегодня утром, но она делает лучше и садится верхом.

— Знаешь, — признается она, когда я провожу ладонями вверх и вниз по ее бедрам, — у меня было много фантазий о том, как я буду с тобой в точно такой же позе, только на мне было гораздо меньше одежды. — На ней свободная майка с голубым кружевным бюстгальтером, который имеет замысловатые бретельки, похожие на сексуальную упаковку, просящую, чтобы ее развернули. — Но и так сойдет.

Я запускаю одну руку в ее волосы и слегка сжимаю.

— Если только ты не хочешь перебраться на диван или…

— Аккуратнее, Эш. — Мой голос звучит не так, как мой собственный.

— Или нет. — Она наклоняется и целует меня так, будто мы не виделись шесть дней, а не шесть часов. Скользит руками вверх по моей шее, в волосы, и наклоняет мою голову, углубляя поцелуй, как будто она изголодалась.

Девушка отстраняется со вздохом. Я пользуюсь моментом и целую ее шею до ключицы, затем провожу языком между ее грудей, выставленных в предложении. Она стонет мое имя, и звук отдается прямо у меня между ног.

— Мы не можем слишком увлекаться здесь.

Я закрываю глаза и прижимаюсь лбом к ее груди, тяжело дыша.

— Знаю. Ты права. Рядом с тобой, я теряю всякий здравый смысл.

Она целует меня в макушку и спрыгивает с моих колен.

— Что у нас на обед?

То, что она может думать об обеде прямо сейчас, доказывает, что у нее гораздо больше опыта в этой области, чем у меня. Я в нескольких секундах от того, чтобы выбросить все клятвы, которые дал, а также мою карьеру, в окно, чтобы очистить свой стол и уложить ее на него.

Я прерывисто втягиваю воздух.

— Эм...

— Сосредоточься, Бен. — Она опускается на стул напротив меня с понимающей улыбкой на губах.

Я хихикаю.

— Я пытаюсь. Просто нужно вернуть немного крови к моему мозгу.

Она откидывает голову назад и смеется, и этот звук успокаивает мое разгоряченное либидо.

Десять минут спустя мы сидим во внутреннем дворике в месте, о котором я читал, когда искал рестораны для нашего с Эшли первого свидания. Прошло две недели с нашего первого свидания? Кажется, что прошли дни и целая жизнь одновременно.

Мы уделяем минуту просмотру меню, затем размещаем наши заказы, чтобы отдать меню и сосредоточиться исключительно друг на друге.

Она наклоняется через стол и шепчет:

— Это странно, правда?

— Что?

Ее глаза расширяются.

— Быть вместе на публике.

— Мы и раньше бывали на людях.

— Да, но это было в тридцати милях от Сюрпрайза. — Она оглядывается по сторонам. — Многие люди знают тебя в этом городе. Если увидят нас вместе…

— Они будут удивляться, как такому обычному старому болвану, как я, посчастливилось пообедать с такой очаровательной женщиной, как ты.

Ее щеки краснеют, и это так мило смотрится. Нечасто Эшли смущается из-за чего-либо.

— Тебе действительно все равно?

— Мне действительно все равно. — Я беру ее за руку через стол. — На самом деле, ты кажешься слишком далеко.

Я не подвергаю сомнению проблеск беспокойства в ее глазах, списывая это на ее миллион забот о том, как нас будут воспринимать как пару. У меня есть свои вопросы, но ни один из них не относится к этой трапезе, когда светит солнце и дует прохладный ветерок. Пока мы будем жить настоящим моментом.

ГЛАВА 24

ЭШЛИ

Я не видела Бена с нашего обеда в понедельник. Во вторник меня вызвали на работу пораньше после того, как уволилась одна из официанток. Всю неделю я работала в длинные смены, от открытия до закрытия, как за стойкой, так и в зале. К окончанию смены, мое тело болит, и я еле держусь на ногах.

Вечер пятницы оказался одним из самых оживленных вечеров, которые у нас когда-либо были. Благодаря постоянному ди-джею, приехавшему из Лас-Вегаса, заведение было переполнено, а нам не хватало персонала. О, и великолепие Матери-природы проявилось, ударив своим большим кровавым кулаком по моей матке, что не только сделало меня более стервозной, чем обычно, но и усилило боль в пояснице и ногах.

Схватив сумочку после того, как заканчиваю смену в субботнее утро, горя желанием упасть лицом в кровать на следующие десять часов, я проверяю свой телефон.

«Позвони мне, когда пойдешь к своей машине».

Я прочитала сообщение Бена. То же самое, которое он отправлял каждую ночь на этой неделе, настаивая, чтобы я оставалась с ним на телефоне, пока не окажусь дома в безопасности и под одеялом, еще раз доказывая, что он хороший человек. Нажимаю на его контакт и прижимаю телефон к уху.

— Привет, Эш.

То, как он произносит мое имя, особенно поздно ночью, когда, вероятно, поспал всего пару часов — это звук, ради которого я, блядь, живу.

— Привет, Бен. — Уверена, что мой голос звучит так же сонно и мечтательно, как я себя чувствую.

— Идешь к своей машине?

— Как раз собираюсь уходить, да.

В понедельник за обедом он спросил меня, иду ли я к своей машине одна. Я сказала ему, что у нас есть охрана, но они держатся внутри. Он был недоволен этим и настоял, чтобы с этого момента я звонила ему перед тем, как покинуть здание.

— Как прошла твоя ночь? — спрашивает он.

— Напряженно. Не знаю, как долго еще смогу заниматься этим в моем возрасте.

Он тихо хмыкает наполовину весело, наполовину задумчиво.

— Ты когда-нибудь думала о том, чтобы заняться чем-то другим?

Выхожу за дверь и направляюсь в переулок, где мы с Беном целовались у стены. Я не могу смотреть на эту часть кирпичной кладки без улыбки.

— Я даже не знаю, с чего бы мне начать. Не могу придумать ничего, в чем бы была хороша.

— Я могу.

— Ну, да, — я смотрю себе под ноги, пряча нелепую ухмылку, пока иду к стоянке, — есть название для женщин, которым за это платят.

Он хихикает, звук такой хриплый и восхитительный, что я вздрагиваю.

— Забавно, но я больше думал о твоих навыках общения с людьми.

— Ты так это называешь?

— Эш, ты намного больше, чем то, что можешь сделать со своим телом. Ты забавная, умная, сообразительная, и ты фантастически ладишь с Эллиот. И все это даже не касается поверхности твоего потенциала.

— Ты говоришь так уверенно. Что, если ты ошибаешься на мой счет? — Я пробираюсь между машинами, опустив голову, поэтому не вижу Энтони, который прислонился к капоту моей машины и курит сигарету, пока я не оказываюсь в футе перед ним. — Черт возьми, Энтони, ты напугал меня до чертиков!

— Эш? — Это Бен, который, должно быть, слышит страх в моем голосе.

— Да, я здесь. Подожди. — Я кладу телефон в ладонь, прижатую к боку, несмотря на ворчание Бена, говорящего мне оставаться на телефоне. — Почему ты ждешь меня, как какой-то псих?

Энтони пускает кольца дыма и улыбается.

— Выпей со мной.

— Не сегодня. — Я пытаюсь добраться до двери своей машины, но он проскальзывает передо мной, блокируя мою дверь.

Его веки тяжелеют, и он теряет равновесие, когда слишком сильно приваливается спиной к моей машине.

— Не будь такой зажатой, Эш.

В отличие от Бена, когда Энтони произносит мое имя, у меня на затылке словно ползает миллион пауков.

— Что ты делаешь? Сторми занята сегодня вечером или что-то в этом роде?

— Я не хочу Сторми. — Его взгляд скользит по моим бедрам, животу и груди. Он облизывает губы.

— Меня это не интересует.

— Давай же, детка. У нас есть история и химия. — Его глаза остекленели, но я не чувствую от него запаха алкоголя. Хотя он определенно под чем-то.

— Прошло и то, и другое, так что, если уберешься с моего пути…

— Раньше ты позволяла мне входить в эту киску. Почему теперь строишь из себя недотрогу?

Мое лицо вспыхивает яростным румянцем. Даже с телефоном, прижатым к бедру, возможно ли, что Бен это слышал? Если бы я не нервничала из-за того, что Энтони сделает какую-нибудь глупость, я бы повесила трубку.

— Нет, значит нет, Энтони. А теперь отвали от моей машины, или я вызову полицию, и что-то мне подсказывает, что ты не хочешь, чтобы у тебя сегодня брали кровь.

Он невесело смеется.

— Раньше с тобой было весело.

— Да, ну, а ты всегда был мудаком.

Он пристально смотрит на меня несколько секунд, прежде чем выражение его лица меняется с расслабленного на напряженное.

— Пошла ты.

Он делает еще одну затяжку сигаретой, затем щелкает ею в мою сторону. Я пытаюсь двигаться, но недостаточно быстро. Она попадает мне в горло и скользит под рубашку прямо между сисек.

— Ай, черт! — Я пытаюсь выбить пылающие искры, боль дает мне понять, что они уже оставили свой след. В конце концов, я освобождаюсь, сдерживая поток проклятий.

С телефоном в руке я сильно размахиваюсь и трескаю ублюдка по носу. Он закрывает руками лицо, и, спотыкаясь, идет вперед. Я нажимаю на брелок, запрыгиваю в машину и запираю двери.

— Ты гребаная сука! — Его слова приглушены руками и стеклом.

Я чувствую себя больной, гадая, что же все-таки услышал Бен. Жму на газ и выезжаю со стоянки, при этом чуть не наезжая на Энтони.

— Бен...

— Что, черт возьми, только что произошло, Эш? Ты в порядке? Приезжай, прямо сейчас, блядь, или я приеду к тебе.

— Бен, успокойся.

— Успокоиться? Ты только что сказала «успокойся»?

— Все в порядке. — Я дышу сквозь прилив адреналина, надеясь стереть дрожь в своем голосе. — Я обо всем позаботилась.

— Это был Энтони? Что он с тобой сделал? Это звучало так, будто там была борьба. Он все еще там? Я звоню в полицию...

— Бен, пожалуйста. Все кончено, хорошо? — Место между моих грудей горит, и слезы наворачиваются на глаза. — Я справилась с этим.

— Справилась с чем?

— Я имею в виду... — Я не могу сказать ему правду, что Энтони, мужчина, которого я впустила в свою жизнь, которого несколько раз пускала в свою постель, обращался со мной как с мусором. Это слишком стыдно признавать. — Ничего. Он просто не хотел убираться с дороги, поэтому я оттолкнула его в сторону.

— Приезжай.

— Нет. — На светофоре я проверяю, не следует ли за мной Энтони. Затем смотрю вниз и съеживаюсь, увидев волдыри, образующиеся на моей груди. — Я очень устала. Я просто хочу домой и поспать. — Может ли он услышать, что я плачу?

— Эш, пожалуйста. Мне нужно убедиться, что с тобой все в порядке.

— Я говорю тебе, что со мной все в порядке. — Мне нужно попасть домой и оказаться за запертой дверью.

— Я сейчас приеду.

— С Эллиот? В три часа ночи?

— Да.

— В этом нет необходимости. — Слезы текут из моих глаз, глупые гормоны смешиваются с отвращением, стыдом и болью. Внезапно я больше не чувствую себя женщиной, достойной Бена и его доброты.

— Это звучало так хреново, Эш.

— Я знаю, мне жаль, что тебе пришлось это услышать.

— Жаль, что мне пришлось это услышать, или жаль, что так получилось? — Ярость в его голосе неоспорима.

— И то, и другое.

— Уверена, что с тобой все в порядке?

— Я справлялась с гораздо худшим, чем Энтони, поверь мне

— Например, что?

Я ни за что не скажу ему.

— Я дома. — Нет, я все еще в нескольких минутах езды.

— В самом деле? Это было быстро.

— Да, ну, улицы пусты, и я, возможно, превысила скорость.

— Ты внутри?

— Ага.

— Скажи Сторми, что ни при каких обстоятельствах этому придурку нельзя входить в твою квартиру.

— Ее здесь даже нет. — Ненавижу лгать ему. Я прочищаю горло. — Она, э-э-э… пошла домой с каким-то парнем, с которым познакомилась в клубе.

— Как предсказуемо, — говорит он с отвращением в голосе.

Я прикусываю губу. Неужели он не понимает, что я ничем не отличаюсь от Сторми? Что перед ним была длинная череда бессмысленных сексуальных контактов, некоторые из которых я едва помню?

Я прочищаю горло.

— Я иду спать.

— Хорошо, детка. Я еще не закончил с этим, но знаю, что ты устала и, похоже, не в настроении говорить об этом сегодня.

— Да. Спасибо.

— Эш...

— Да, Бен?

Он не говорит этого, но я слышу «я люблю тебя» в тишине.

— Спокойной ночи.

Я не отвечаю, потому что в этот момент никогда не чувствовала себя так далеко от того, чтобы быть женщиной, которую заслуживает Бен.

Не знаю, который час, когда просыпаюсь в субботу, но у меня такое чувство, будто я проспала сто лет. После нескольких дней двойной смены и хаоса, а также дополнительного бонуса в виде психа Энтони, мне потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться настолько, чтобы заснуть. Но когда у меня это получилось, то была словно в отключке. Когда, моргая, открываю глаза, моя спальня наполнена солнечным светом, который пробивается сквозь щели в жалюзи.

У меня нет возможности дотянуться до телефона и проверить время, прежде чем я чувствую тепло большого тела за спиной и мускулистое предплечье на талии.

— Какого хрена! — Я вскакиваю с кровати, столкновение с Энтони все еще так же свежо в моей голове, как и волдыри размером с четверть дюйма на моей груди. Я оборачиваюсь, готовая защищаться, и замираю, когда вижу, как теплые карие глаза смотрят на меня. — Бен, ты напугал меня до чертиков!

У него хватает приличия выглядеть смущенным, и он садится, проводит рукой по своим растрепанным волосам и садится на край кровати.

— Думаю, ты не помнишь, как я пришел сегодня утром.

— Как ты сюда попал?

Он смотрит на меня, но не изучает мое тело, как это сделало бы большинство мужчин. Несмотря на то, что на мне нет ничего, кроме укороченной футболки и трусиков, он не сводит взгляд с моих глаз.

— Сторми впустила меня.

Я смотрю на свою закрытую дверь, пытаясь привести свою уставшую голову в порядок и собрать все воедино.

— Донна с Эллиот. Я пришел довольно рано, чтобы проведать тебя. У Сторми была подруга, так что она не спала и впустила меня. — Он выглядит так, будто хочет дотянуться до меня, но не делает этого. — Мне не хотелось тебя будить, но, когда лег с тобой в постель, ты произнесла мое имя, поэтому я предположил, что ты знала, что я здесь.

Я назвала его имя? Во сне? О, это чертовски замечательно.

— Это было эгоистично.

Я моргаю, глядя на него.

— Хм?

— Ты сказала мне, что с тобой все в порядке, но я должен был увидеть своими глазами. — Проникновенные темные глаза изучают мои, и мне требуется все, что у меня есть, чтобы не опустить взгляд на свои ноги. Мне нужно, чтобы он поверил, что со мной все в порядке, потому что так оно и есть. Или будет.

— Что случилось прошлой ночью?

— Я рассказала тебе, что произошло. — Опуская те части, которые не хочу, чтобы ты знал.

— Иди сюда. — Он раскрывает объятия.

Я охотно подхожу к нему, сажусь на его бедра, и он прижимает меня к своей груди, зарываясь носом в мои волосы. Я слышу, как он вдыхает меня.

— Расскажи мне.

— Я шла к своей машине. Энтони ждал меня. Он выглядел не так, как обычно, как… он не был пьян, я видела достаточно, чтобы знать это, но был под чем-то. В любом случае, он попросил меня потусоваться с ним. Я сказала «нет», он надавил, я оттолкнула его, но он не двигался, поэтому я ударила его, и тот убрался с дороги. Я уехала. Вот и все.

Его руки крепче обнимают меня.

— Ты должна рассказать своему менеджеру, что произошло. Тебе больше нельзя с ним работать. Его нужно уволить.

Его глубокий голос — ровный, стабильный, спокойный — омывает меня, и я ловлю себя на том, что жалею, что не могу заползти в него.

— Да, ну... — Я утыкаюсь лицом в его грудь, наслаждаясь тем, как его запах успокаивает мой учащенный пульс. — Я сомневаюсь, что они что-нибудь предпримут. У нас не хватает персонала, и это его слово против моего.

— Уходи.

Я смотрю на него снизу вверх. Он, должно быть, шутит.

— Я не могу уйти. Мне нужно оплачивать арендную плату и счета.

— Ты можешь переехать ко мне.

Я встаю с его колен и смотрю на него сверху вниз, как будто вижу его впервые.

— Ты пьян?

Когда он смотрит на меня, я удивляюсь, что не вижу ни капли юмора в его глазах.

— О боже, — шепчу я. — Ты серьезно.

Его взгляд непоколебим.

— Я не хочу, чтобы ты возвращалась туда.

— Я должна. Это моя работа!

— Если этот гребаный придурок Энтони там, то нет. — Бен прищуривает глаза. — Если только ты не хочешь продолжать работать с этим мудаком.

— Это не вопрос желания. Это вопрос необходимости.

— Я только что дал тебе выход. Тебе необязательно возвращаться.

— Мой «выход» — переехать к тебе? Разве сожительствовать с женщиной не входит в твой список пасторских ограничений?

— Я думал об этом всю ночь. Мы скажем, что ты моя соседка по комнате. Нам не нужно давать им больше информации.

— Ты бы солгал. В церкви.

— Ради тебя? Да.

Что, черт возьми, я сделала с этим человеком?

— Бен, это не ты. Не поступайся своими ценностями ради меня.

Он наклоняется вперед, упираясь локтями в бедра, запустив руки в волосы, и стонет.

— Меня не так-то легко напугать. Я боюсь только того, что с Эллиот что-то случится, по крайней мере, я так думал до вчерашнего вечера. — Он наклоняет голову, чтобы встретиться со мной взглядом. — Думать, что с тобой что-то случилось? И быть слишком далеко, чтобы помочь? Это напугало меня до усрачки. И я с ужасом спрашиваю себя, почему это так.

Что-то внутри меня щелкает, и я, наконец, узнаю этот взгляд в глазах Бена. Это не имеет ко мне никакого отношения. Он переживает какой-то посттравматический эпизод, обезумев от страха. Страха потерять кого-то неожиданно, как он потерял Мэгги.

Ну, черт.

Я приседаю перед ним, проползаю между его ног, заставляя его сесть, и обнимаю его. Он держит меня так крепко, что я могу только неглубоко дышать, но я даю ему время, которое ему нужно.

Когда его хватка ослабевает, я сажусь на пятки, держа его руки в своих.

— Я поговорю со своим менеджером.

— Сегодня?

— Да, сегодня.

Он скрежещет зубами.

— Каждый вечер охрана будет провожать тебя до машины, и ты будешь держать меня на связи, пока не вернешься домой в безопасности.

— Да.

— Ты хотя бы подумаешь о том, чтобы найти новую работу?

Отчаянная мольба заставляет меня улыбнуться.

— Я подумаю об этом.

Он тянется ко мне, но ему не нужно далеко тянуться, потому что я иду ему навстречу и падаю в его объятия. Потом закрываю глаза, когда мне кажется, что стены смыкаются вокруг меня, угрожая перехватить дыхание.

Я увязла слишком глубоко.

Пути назад нет.

Разбитое сердце неизбежно.

ГЛАВА 25

БЕН

Как бы мне ни хотелось покидать дом Эшли, но она настаивала, что ей нужно кое-что сделать, прежде чем та уйдет на работу пораньше, чтобы поговорить со своим менеджером. Она ясно дала понять, что они с Энтони будут работать сегодня вечером, с чем я, черт возьми, не согласен, но Эш поклялась, что будет игнорировать его, если его немедленно не уволят после ее разговора с боссом.

Она сказала все правильные вещи, чтобы успокоить меня настолько, чтобы я мог уйти. Я взял бутерброды и вернулся домой, чтобы посидеть на заднем крыльце, пока Донна и Эллиот устраивали пикник на траве. Я отодвигаю еду в сторону, у меня нет аппетита.

Мне не хватает сна, и я теряю терпение, когда дело доходит до того, что Эшли не воспринимает свою безопасность всерьез. Неужели она не понимает, как быстро у нее могут отнять жизнь? Как она может быть так небрежна с такой ценной вещью, как ее жизнь?

Эшли не считает свою жизнь ценной.

И почему это так?

Если с ней что-то случится, если она пострадает каким-нибудь глупым способом, которого можно было бы избежать, я никогда ее не прощу.

Мой телефон звонит, и идентификатор вызывающего абонента говорит, что это Бетани.

Я отвечаю на него.

— Как раз вовремя.

— Ты оставил мне сообщение тридцать минут назад.

Неужели прошло всего тридцать минут?

— Мне нужна кое-какая информация.

— У тебя странный голос, — осторожно замечает она. — Все в порядке? Что-то не так с Эллиот?

Я стараюсь расслабиться настолько, чтобы мой голос не дрожал.

— С ней все хорошо. Расскажи мне об Энтони.

— Энтони? А почему ты спрашиваешь? Он подонок.

— Да, я понимаю, но что у него за история с Эшли?

Я думал, что худший ответ, который я мог бы получить от Бетани — это то, что она скажет, что когда-то они были парой, что были безнадежно влюблены, пока этот ублюдок не изменил ей или что-то в этом роде. Я был неправ. Ее молчание еще хуже. Потому что в ее молчании я прочитал, что история между Эшли и Энтони глубже, чем то, что можно суммировать в телефонном разговоре.

— Ты не собираешься мне рассказывать. — Это не вопрос.

Она вздыхает.

— Это не моя история, чтобы ее рассказывать.

— Но там есть история?

— Да. И не думаю, что Эшли будет говорить об этом.

— Она говорила с тобой об этом?

— Никогда. Единственная причина, по которой я это знаю — это то, что мы жили вместе, и я довольно наблюдательна.

Я откидываю голову назад и смотрю на пухлые белые облака, которые покрывают небо.

— Ты должна мне дать какую-нибудь информацию. Пожалуйста.

— Почему ты спрашиваешь? Какое отношение Энтони имеет к тебе и Эш?

Если бы я знал.

— Ты говорила с ней сегодня?

— Нет, но она звонила около часа назад. Я планирую перезвонить ей, но сначала хотела связаться с тобой.

— Перезвони ей, а потом позвони мне.

— Почему ты не можешь сказать мне, что происходит? — спрашивает она. — Я начинаю немного волноваться. Не столько из-за Энтони, хотя он скользкий ублюдок, сколько потому, что я чувствую, что ты скрываешь от меня секрет о моей почти сестре.

— Нет, ничего подобного. — Я слепо смотрю на смеющихся Эллиот и Донну. — Я просто… У меня такое чувство, что ей нужно с кем-то поговорить, и как бы мне ни хотелось, чтобы она поговорила со мной, я знаю, что она что-то скрывает.

— Я позвоню ей, но, Бен?

Я ворчу.

— Энтони с Эшли были много лет назад. Тебе не о чем беспокоиться.

Я надеюсь, что она прав.

— Знаю. Просто позвони ей.

— Так и сделаю. Пока.

ЭШЛИ

После того, как Бен ушел, я попыталась снова заснуть, но просто пялилась в потолок с тяжелым случаем паралича чрезмерного анализа. Чего именно я надеюсь достичь, став частью жизни Бена? Полагаю, что часть меня чувствовала себя в безопасности, проводя с ним время, потому что я знала, что он никогда не влюбится в меня. С Эллиот и Мэгги в его сердце нет места еще для одного.

На что я не рассчитывала, так это на то, что влюблюсь в него.

Тошнота, которая пронзает меня изнутри при мысли о том, что Бен действительно может увидеть меня, настоящую меня, выходит далеко за рамки похоти или какого-то временного увлечения. Впервые за всю свою жизнь я хочу быть тем, кого он заслуживает. Я сожалею о каждой связи на одну ночь, о каждом неосторожном сексуальном контакте, которые привели меня к выбору, который я не могу вернуть. Выбор, который такой человек, как Бен, с его религиозными убеждениями, никогда не смог бы принять.

И что теперь?

Должна ли я терпеть это так долго, как смогу, брать то, что могу получить, потому что знаю, что такой мужчина, как Бен, встречается только раз в жизни, и как только он уйдет, я останусь с разбитым сердцем и серией отношений, в которых я вынуждена смириться? Или мне покончить с этим сейчас и избавить себя от дальнейшей душевной боли? Потому что с каждой минутой, проведенной с Беном, я все больше привязываюсь к нему. Больше переплетаюсь. Больше влюбляюсь. И я должна подумать об Эллиот. Что будет с ней, когда я уйду? Будет ли она чувствовать себя брошенной?

Я сворачиваюсь калачиком на боку, прижимая подушку к груди, чтобы попытаться заглушить боль в моих обстоятельствах. Ожоги от сигарет Энтони причиняют боль, но физические следы, которые он оставил на мне, и близко не так разрушительны, как эмоциональные.

День ускользает, пока я барахтаюсь в омуте, который сама же и создала, и когда прыгаю в душ, чтобы подготовиться к работе, я убеждена в том, что мне нужно сделать. На автопилоте я выполняю все действия по подготовке, следя за тем, чтобы надеть рубашку с декольте повыше, где мазь от ожогов скрыта пластырем. На секунду я ценю раны, благодарная за напоминание о том, почему я должна делать то, что лучше для Бена. Что лучше для меня.

По дороге на работу я звоню Бетани, зная, что она свяжется с Беном, если я не отвечу на ее звонки.

Подруга отвечает после второго гудка.

— Привет, Эш. Что случилось?

— Ты мне скажи. — Я выезжаю со стоянки у своего комплекса, солнце садится вдалеке. — Я отвечаю на твои звонки.

— О да, я подумала, что ты, вероятно, спишь. Я знаю, ты была безумно занята.

Я мычу в ответ.

— С тобой все в порядке? Ты сама на себя не похожа.

Ни хрена со мной не в порядке.

— Просто устала. — От своих мыслей. Сомнений. Копаний в своей собственной голове.

— Как Бен?

— Хорошо.

— Хорошо, и все? Теперь я знаю, что что-то происходит. Что случилось?

Дело не столько в том, что случилось, сколько в том, что должно произойти. Могу ли я доверить своей лучшей подруге правду? История доказывает, что не могу. Все, что я говорю, рано или поздно доходит до Бена.

— Я в порядке, правда. Поговорим позже, хорошо? — После того, как эта история с Беном останется позади, я расскажу ей все. — Мне нужно идти.

— Что случилось с Энтони?

Рукой крепче сжимаю мобильный телефон.

— Ты говорила с Беном.

— Да, но он мне ничего не говорит. Я беспокоюсь о тебе.

— Ну, не стоит. Я в порядке…

— Я знаю, — тихо говорит она. Нежно. — Мы никогда не говорили об этом, но я знаю. Два года назад?

Я останавливаю свою машину, ставлю ее на стоянку и закрываю глаза.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь…

— Ты была так счастлива, а потом однажды перестала. Я не была уверена, что случилось, но однажды Энтони привел тебя домой, и ты выглядела такой больной, что пролежала в постели пять дней.

— Черт…

— Ты сказала, что у тебя грипп, но так и не приняла ни одного лекарства от гриппа, которое я тебе принесла. И я слышала, как ты плакала в своей комнате, когда думала, что я сплю...

Между нами воцаряется тишина.

Она прочищает горло.

— Мне не потребовалось много времени, чтобы понять это.

Я откидываю голову назад, пытаясь сдержать слезы.

— Почему ты ничего не сказала?

— Подумала, что, если ты захочешь, чтобы я знала, ты бы мне сказала.

Падает первая слеза.

— Все это время ты знала? И ты все еще, ты...

— Ты моя лучшая подруга. И всегда ей будешь. Ничто не может этого изменить.

— У тебя сильные чувства по поводу... этого. Твои религиозные убеждения. Я думала, ты возненавидишь меня.

— Никогда. — Ее ответ приходит так быстро и мощно, что на первый план выходит еще больше слез. — Я никогда не смогла бы ненавидеть тебя. И Бен тоже не стал бы.

Я качаю головой, хотя она меня не видит.

— Ты этого не знаешь. Если бы он знал, если бы знал все...

— Он все равно будет любить тебя. Может быть, даже полюбит еще больше, потому что ты должна знать, Эшли Кендрик, чем больше людей знают о тебе, чем больше ты впускаешь людей, тем больше тебя невозможно не любить.

Вот и все. Я теряю контроль. Рыдание вырывается из моего горла, и слезы текут по моему лицу.

— О, нет... — говорит она с таким сочувствием, что у меня болит в груди. — Что случилось? Поговори со мной.

— Я... я... — Еще один всхлип прорывается сквозь меня.

— Расскажи мне, позволь мне помочь тебе.

И поэтому, в своей слабости, я рассказываю все своей лучшей подруге и молюсь, чтобы она сохранила мои секреты.

ГЛАВА 26

ЭШЛИ

После разговора с Бетани и необходимости переделывать макияж в машине я опоздала на работу на двадцать минут. Я проскользнула в клуб незаметно для моего менеджера и сказала ему, что была на складе, когда он спросил, где я была.

Я так и не поговорила с ним об Энтони.

Когда вижу Энтони, он достает стеклянную посуду из посудомоечной машины. Он замирает и смотрит на меня извиняющимся взглядом, но я игнорирую его и протискиваюсь мимо, придерживаясь своей стороны бара. На минуту мне кажется, что я смогу его игнорировать. Похоже, он также стремится держаться от меня подальше.

Когда занимаюсь заправкой бумаги в кассовый аппарат, он подходит ко мне сзади. Не прикасается ко мне, но я чувствую его присутствие у себя за спиной.

— Мне правда жаль, детка…

— Не надо. — Я спокойно поворачиваюсь и смотрю ему в глаза, замечая небольшой синяк вокруг его носа. Хорошо. Я рада, что оставила след. — Не разговаривай со мной. Мы не друзья. Никогда ими не будем. И не называй меня деткой. Даже не называй меня Эшли. Просто оставь меня в покое.

Он переминается с ноги на ногу, на его лице боль.

— Ты в порядке? — Он кивает в сторону моей груди.

— Оставь. Меня. В покое.

Энтони вздыхает и кивает.

— Хорошо. Мне действительно очень жаль...

Отворачиваюсь от него, кипя от гнева. Мне хочется кричать. Понимает ли он, что я потеряла из-за него? Человека, от которого я должна отказаться из-за того, что он сделал? Из-за того, что мы сделали?

Но ничего из этого я не говорю, потому что Энтони в этом не виноват. Не совсем. Я единственный человек, ответственный за свои обстоятельства.

Погружаюсь в работу и говорю себе, что отзову своего менеджера в сторону во время перерыва, но это время приходит и уходит, а я не могу заставить себя сделать это. Дело в том, что Энтони работает в клубе дольше, чем я. Если поставлю менеджера перед выбором, то не совсем уверена, что он решит оставить меня.

Сначала нужно поискать новую работу, а потом рассказать руководству, что произошло. Если они захотят меня уволить, то найдут для этого законную причину — меня ловили на том, что я слишком много пила на работе, и у меня было бесчисленное количество опозданий. Я возвращаюсь на свою смену пораньше, мне нужно быть занятой, чтобы не думать о том, что мне нужно сделать.

Пульсирующей музыки достаточно, чтобы заглушить мой внутренний голос, который говорит мне, что это моя жизнь, и мне лучше привыкнуть к ней. Наливаю себе двойную порцию текилы и проглатываю, прежде чем успеваю передумать. Посетители бара подбадривают и заказывают себе коктейли, а я улыбаюсь и смеюсь, притворяясь той девушкой, которой была до встречи с Беном. Девушкой, которая все еще может находить радость в своей несчастной жизни.

Держась подальше от Энтони, я нахожу маленький кусочек покоя в своем углу бара.

Когда поднимаю взгляд и вижу Бена, упершегося локтями в стойку, его глаза кажутся черными в свете ламп, а челюсть такая твердая, что кажется, она вот-вот треснет, я замираю на месте. Его взгляд становится жестче. Он наклоняет голову. А потом делает то, что большинство мужчин делают каждую ночь. Он рассматривает меня, изучает, как образец под микроскопом, раздевает меня жаром своего взгляда, и я бессильна против этого. Я молча стою, наблюдая, как мужчина разглядывает меня, и чувствую прилив похоти от жара, вспыхивающего в его глазах.

Меня притягивает ближе какая-то невидимая нить, которую он дергает силой своего взгляда, пока я не оказываюсь прижатой к стойке напротив него. Мужчина наклоняется ко мне. Я следую его примеру, не в силах сопротивляться его молчаливому требованию. Наши рты близко, и мы еще не сказали друг другу ни единого слова. Я закрываю глаза, ожидая нежного прикосновения его губ. Затем чувствую рывок, простое потягивание за ворот моей рубашки, чтобы притянуть меня еще ближе. Я так потерялась в своем желании поцеловать его, что двигаюсь недостаточно быстро, и мои глаза распахиваются, когда он быстро расстегивает мой топ.

Бен уже над стойкой бара. Затем я вижу его спину. И его поднятую руку.

— Бен, остановись! — кричу я.

Но уже слишком поздно.

Энтони поворачивается направо на левый хук Бена, который отправляет бармена назад в стопку чистой стеклянной посуды. Разрушение происходит за несколько секунд до следующего удара. На этот раз сильнее, чем в первый. Голова Энтони падает набок, глаза закатываются, и он обмякает. Парень без сознания. Но Бен тянется к нему, либо не замечая, что Энтони нокаутирован, либо ему все равно.

Прикрываю рот руками, не могу вдохнуть воздух настолько, чтобы закричать.

Из толпы выскакивают два вышибалы.

Они оттаскивают Бена назад как раз в тот момент, когда он наносит свой третий удар, который едва задевает челюсть Энтони. Эти парни огромны, но Бену удается сбросить их с себя, чтобы снова броситься на Энтони.

Я проскакиваю между вышибалами и хватаю Бена за рубашку.

— Бен, пожалуйста, не надо!

Его тело вздрагивает при звуке моего голоса. Эта секундная пауза дает вышибалам достаточно времени, чтобы схватить его и вытащить из-за стойки. Я следую за ними, пока они не добираются до задней двери и не выталкивают его наружу.

— Остынь на хрен, придурок, — говорит Билли, один из вышибал.

Бен не ругается, не кричит. Он пугающе молчалив, когда сцепляет руки на затылке и идет по переулку, тяжело дыша.

— Ребята, вы не могли бы оставить нас на минутку? — спрашиваю я Билли.

Он изучает меня и Бена в течение минуты, а затем кивает.

— Сделай это быстро. Если он сбежит, это дерьмо на твоей совести.

— Не сбежит. — Я наблюдаю, пока вышибалы не оказываются вне пределов слышимости, и смотрю на Бена, его руки на бедрах, спиной ко мне. Я подхожу к нему, и его плечи напрягаются при звуке моих приближающихся шагов. Останавливаюсь в нескольких футах от него.

— Бен... — Я хочу спросить, почему он это сделал, но у меня такое чувство, что я уже знаю.

Он опускает голову.

— Я должен был.

— Нет, не должен.

Мужчина резко оборачивается, его свирепый взгляд заставляет меня ахнуть. Он плохо контролирует свой гнев, и я чувствую, что мне нужно действовать осторожно.

— Он. Сделал. Тебе. Больно.— Взгляд Бена устремляется на мою грудь. — Я должен был причинить ему боль в ответ.

Я сдуваюсь от надломленного звука его голоса.

— Бетани.

— Да. Бетани. — Он делает пару шагов вперед, не обращая внимания на двух вышибал, которые окружают нас. — Потому что ты мне ничего не рассказываешь.

— Что еще она тебе рассказала? — Она бы не выдала меня... не так ли?

Бен отшатывается.

— О, черт, это еще не все? — Он запускает руки в волосы.

— Бен, нам нужно поговорить...

— Теперь ты хочешь поговорить? — Бен хихикает, но звук мрачный и полный гнева.

Я качаю головой.

— Это несправедливо.

— Несправедливо? Хочешь поговорить о несправедливости? — Теперь он кричит. — Несправедливо то, что моя жена умерла в ту же минуту, когда родилась моя дочь, Эшли! Надевать широкую, блядь, фальшивую улыбку на каждый ее день рождения, притворяясь, что я не оплакиваю смерть женщины, которую поклялся любить вечно, это, блядь, несправедливо. Сталкиваться лицом к лицу с ее смертью снова и снова, каждый божий день, потому что Эллиот улыбается, как она, смеется, как она, и каждый раз, когда я смотрю в ее глаза, то вижу Мэгги, вот это чертовски несправедливо.

Мое сердце разрывается на части с каждым словом.

— Но я это делаю. Каждый день. Потому что, какой у меня есть выбор? Какой у меня есть выбор, кроме как идти по жизни изможденным и задыхающимся?

— Бен...

— Потом появляешься ты, и я как будто снова могу дышать. Сначала это были всего лишь минуты. Ты была рядом, и я не думал обо всем, что потерял. Ты была в моем доме, и проходили часы, а я не скучал по ней. Потом дни. — Его глаза блестят от слез. — Я открыл тебе свою гребаную душу. Держал свое сердце в руках и предлагал его тебе, разбитое, кровоточащее и такое потрепанное, но я отдал тебе все это. А ты... — Он качает головой. — Ты мне ничего не даешь. Твои стены прочно стоят на месте, в то время как я истекаю кровью у твоих ног. — Его измученные глаза встречаются с моими. — Насколько это, блядь, справедливо?

Я кусаю губы, чтобы он не увидел, как они дрожат.

И ничего не говорю.

Потому что Бен прав.

Но я не знаю, как это исправить.

БЕН

Эшли изо всех сил старается не заплакать. Ее лицо — маска безразличия, только глаза говорят о том, что она вообще что-то чувствует. Даже сейчас, после всего, что я ей сказал, обнажая свою душу здесь, в переулке, где мы разделили наш первый поцелуй, девушка все еще отгораживается от меня.

Я поворачиваюсь к вышибалам.

— Что вам от меня нужно? Я бы хотел поскорее покончить с этим, чтобы вернуться домой к своей дочери.

— Копы сейчас там разговаривают с Энтони и свидетелями, — говорит тот, что покрупнее.

Взгляд вышибалы задерживается на Эшли в дальнем конце переулка, заставляя меня задуматься, есть ли у них история помимо их профессиональной дружбы. Не то чтобы это уже имело значение. Она ясно дала понять, что даже сейчас не открывает мне свое сердце. И есть одна вещь, в которой я уверен — я не могу поддерживать отношения между нами в одиночку.

— Уверен, что Энтони захочет выдвинуть обвинения, — говорит здоровяк.

Я не отвечаю, потому что не ожидал меньшего. Это то, чего я заслуживаю. После того, как поговорил по телефону с Бетани, и она рассказала мне, что сделал этот ублюдок, я понял, что готов быть арестованным, чтобы нанести хотя бы один удар. Мне повезло, у меня было два с половиной.

Я прислоняюсь к кирпичной стене и сползаю на задницу, упираясь руками в колени, когда мой адреналин резко падает. Дверь за ней захлопывается.

Здоровяк вздыхает, затем смотрит на меня.

— Ты в порядке?

— Нормально.

Он кивает, скрещивает руки на груди и хмурится.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что вырубил этого ублюдка. — Он качает головой. — Ненавижу этого парня.

Я изучаю его и то, как он выглядит после того, как закрылась дверь, за которой скрылась Эшли.

— Она тебе нравится. — Вступай в клуб.

— Что в ней может не нравиться? — Он смотрит на меня. — Но я попытался слишком поздно. Она не хотела иметь со мной ничего общего. Теперь я знаю почему.

— Почему?

Он хихикает.

— Ты не можешь быть настолько глуп, чувак.

О чем, черт возьми, он говорит?

— Давай притворимся, что это так.

— Она влюблена в тебя.

Я моргаю, впитывая его слова и переставляя их в голове, думая, что явно ослышался.

— Что?

— Если то, как она смотрит на тебя, не выдает этого, тогда ты, должно быть, глупее, чем я думал.

— Я этого не вижу.

— Хорошо. Может быть, ты все испортишь, она тебя бросит, и я получу свой шанс. — Он ухмыляется. — Просто продолжай игнорировать очевидное.

Я свирепо смотрю на него.

— Очевидное? Она не очевидна.

— Думаешь, она трахалась с Энтони за твоей спиной? Из-за этого весь сыр-бор? Потому что ты ошибаешься. Он ей даже не нравится.

«Он нравился ей настолько, что она переспала с ним».

Тяжело смотреть на этого подонка, зная, что он поделился с Эшли чем-то, чем я не могу.

— Она влюблена в тебя. Ты явно зациклен на ней. Так в чем, черт возьми, проблема?

Она не хочет открыться мне! Я почти ничего о ней не знаю! Она хранит секреты и рискует своей безопасностью, и я не могу потерять ее, потому что я... потому что…

Потому что, что?

— Мистер Лэнгли, вам выписывается штраф за мелкое правонарушение, нападение и нанесение побоев. — Офицер Гарольд, который пришел разобраться в нашей ситуации, прячет свой маленький блокнот обратно в карман. Все это я вижу боковым зрением, пока смотрю на Энтони и Эшли, которые ведут бурный разговор в нескольких метрах от меня.

— Что это значит? — спрашиваю я.

— Вам нужно будет явиться в суд, заявить о признании вины, и судья, скорее всего, назначит штраф. — Полицейский прищуривает глаза. — Мисс Кендрик, похоже, намерена отстаивать ваше дело. Сказала, что мистер Норман спровоцировал вас.

— Я рассказал, как все произошло. — Правду. — Он не видел, как я подошел.

Полицейский подходит ближе.

— Между нами? Я провел с этим парнем двадцать минут, и он — высокомерный придурок. Возможно, он это заслужил, но я связан законом. Мы не можем просто ходить и бить придурков.

Киваю, потому что он прав. Я все еще не могу найти в себе силы пожалеть об этом.

Уже почти два часа ночи, а я все еще стою в переулке, ожидая, когда все это закончится. Энтони прижимает к лицу пакет со льдом, но оживленно машет рукой и подходит ближе к Эш, заставляя мои мышцы напрячься.

Я киваю в сторону Энтони и Эш.

— Вы не могли бы сказать ему, чтобы он отстал от нее?

Офицер Гарольд оборачивается.

— Мистер Норман!

Голова Энтони резко поворачивается к нам.

— Мы с вами закончили, — говорит он. — Идите домой, или я привлеку вас за... что-нибудь.

Энтони топает обратно в клуб.

— Вот ваши документы, и вы можете быть свободны, — говорит мне офицер Гарольд, прежде чем уйти.

— Спасибо. — Я смотрю ему вслед, затем встречаюсь взглядом с Эшли. Когда я это делаю, девушка подходит ближе. Смотрю на нее несколько секунд, отмечая ее красные глаза, бледные щеки и осунувшееся выражение лица. — Вам двоим, кажется, было, что сказать друг другу?

— Я пыталась заставить его взять на себя ответственность.

Я невесело усмехаюсь.

— Еще одна ложь.

— Извини меня за то, что я пыталась убедить его не выдвигать обвинений.

Я отталкиваюсь от стены.

— Пожалуйста, не лги ради меня. Мне не нужно, чтобы ты спасала меня. Я знаю, что я сделал, и сделал бы это снова.

— Послушай, Бен…

— Не сегодня. — У меня нет сил сказать все, что нужно сказать. — Мне нужно вернуться домой.

Девушка отходит в сторону с печальным кивком.

Я прохожу мимо нее и останавливаюсь, мой рот открывается, чтобы что-то сказать. «Спокойной ночи» кажется слишком неформальным. «Прощай» слишком навсегда. «Мне жаль» — это была бы ложь.

Довольствуясь тишиной, я направляюсь к своей машине и отказываюсь от попыток разобраться в своих беспорядочных мыслях. Возможно, моя жизнь была тихой и унылой без Эшли, но с ней можно было справиться.

Моя жизнь с ней может свести меня с ума.

ГЛАВА 27

ЭШЛИ

В воскресенье утром я наблюдала за восходом солнца со ступеней церкви Благодати. После того, как Бен покинул клуб этим утром, я встретилась со своим менеджером и рассказала ему, что Энтони сделал прошлой ночью. Сказала ему, что не могу работать с Энтони, затем вышла из клуба, поехала домой и открыла новую бутылку водки. Мой план состоял в том, чтобы выпить столько, сколько потребуется, чтобы перестало болеть в груди.

Оказывается, одной бутылки было недостаточно.

Вместо этого я отрепетировала все, что мне нужно было сказать Бену. Водка решила, что эти вещи нужно сказать немедленно.

Что возвращает меня к настоящему моменту: солнце встает над далекими горами, мои волосы собраны в беспорядочный узел на макушке, рваные джинсы, укороченный топ, шлепанцы и макияж со вчерашнего вечера. Я потягиваю свой дорогой кофе, но это мало помогает рассеять алкогольный туман.

Подумываю о том, чтобы пойти к своей машине и отоспаться, но потом вспоминаю, что я приехала сюда на такси. Слава Богу. Я мыслю более ясно, чем мне кажется.

Я оживляюсь, когда первая машина въезжает на стоянку, затем резко оседаю, когда понимаю, что это не джип Бена. Проверяю свой телефон, чтобы узнать, пытался ли он позвонить мне. В конце концов, я звонила ему несколько раз между глотками выпивки.

— Эшли? — Язвительный тон Кэти окрашен разочарованием. — Что ты здесь делаешь?

Я смотрю на нее снизу вверх.

Что бы она ни увидела, ее разочарование превращается во что-то похожее на удовлетворение.

— О, вау, ты выглядишь ужасно.

— Хорошо. Я чувствую себя ужасно.

Она кривит губы, пока изучает мою одежду, волосы и лицо.

— Ты не можешь приветствовать прихожан в таком виде.

Я прищуриваюсь на нее.

— Ну, на фиг. Я здесь не для того, чтобы приветствовать. — Я толкаюсь, чтобы встать, немного спотыкаясь, когда гравитация толкает меня назад.

Ее маленький носик шевелится, когда она вдыхает один раз, потом второй.

— Ты что... пьяна?

Я ухмыляюсь.

— Завидуешь?

— Тебе следует уйти. Пока тебя никто не увидел. — То, как Кэти оглядывается, словно пытаясь спрятаться от копов, я думаю, что она больше боится, что кто-нибудь может увидеть, как та разговаривает со мной.

— Отличная идея. Я должна идти, но эм... — Я наблюдаю, как ее образ становится волнистым, разделяется на две части и снова соединяется в одну Кэти. Прищуриваюсь, чтобы удержать фокус. — Ты можешь впустить меня внутрь, чтобы я могла воспользоваться ванной?

Похоже, она думает, что впустить меня было бы лучшей идеей, чем оставить здесь, чтобы запятнать дверной проем и репутацию церкви. Тупица.

Я направляюсь внутрь и прямиком в ванную. Щурюсь от флуоресцентных ламп. Проходя мимо зеркал, мельком вижу свое отражение.

— Не твой звездный час, Эш.

Я вижу, как шевелятся мои губы, слышу свой голос, но не чувствую ничего похожего на себя. Виню в этом выпивку и занимаюсь своими делами, затем мою руки и смотрю на потекшую подводку и тушь вокруг глаз. Наверное, мне следовало бы привести себя в порядок перед тем, как прийти сюда, но Бену лучше увидеть меня, настоящую меня, когда он услышит, что я хочу сказать.

Убив, по ощущениям, несколько часов в ванной, я выхожу и удивляюсь, что не вижу Кэти, которая ждет, чтобы проводить меня через заднюю дверь к ожидающему такси. Я на цыпочках прохожу через коридор в офис, раздраженная тем, что мои шлепанцы шлепают по кафелю, несмотря на то, что я иду на цыпочках. В кабинете Бена нет замка, так что я могу легко проскользнуть внутрь, не включая свет.

В комнате пахнет старой библиотекой, смешанной с одеколоном Бена. Солнце светит сквозь едва приоткрытые занавески, и я тяжело падаю на диван. Если бы мои мысли не двигались так быстро, я бы, наверное, заснула. Я считаю медленное тиканье настенных часов и слышу бормотание голосов по другую сторону стены. Люди начали приходить в церковь.

Я чувствую его раньше, чем вижу. Мое тело ощущает его присутствие на духовном уровне, кожа покрывается мурашками, когда его знакомые шаги приближаются. Мое сердце колотится, а горло сжимается от эмоций.

Сначала он не видит меня, но когда включает свет, его взгляд останавливается прямо на мне, и Бен замирает. Если бы не тени у него под глазами, я бы никогда не догадалась, что это тот самый человек, который слетел с катушек и перепрыгнул через стойку прошлой ночью. Его застегнутая на все пуговицы рубашка накрахмалена и выглажена. Он свежевыбрит, волосы идеально уложены. Бен выглядит чистым. Полная противоположность тому, что чувствую я.

— Что ты здесь делаешь?

Мой взгляд перебегает с его аккуратно уложенных волос на прищуренные глаза.

— Я пыталась до тебя дозвониться.

Он наклоняет голову, изучает меня в течение короткого мгновения, и ни одна эмоция не отражается в его глазах.

— Я знаю.

— Ой. — Я скорее смеюсь, чем плачу. Спасибо, водка.

Между нами воцаряется тишина.

— Хорошо, так что... — Я пытаюсь произнести свою отрепетированную речь, но слова расплываются и вылетают у меня из головы. — Я, э-эм... — Я выдыхаю и решаю сохранить лицо и бежать изо всех сил. Поднимаясь на ноги, смотрю в пол. — Мне не следовало приходить. Прости.

Я слышу щелчок двери и поднимаю глаза, когда Бен поворачивается, закрывая свою дверь. Он подходит ко мне, но останавливается слишком далеко и скрещивает руки на груди.

Мой пульс учащается.

— Мы не должны делать это сейчас.

— Думаю, будет лучше, если мы покончим с этим.

— Ты злишься на меня, я понимаю.

— Я не сержусь на тебя, — говорит он ровным голосом. — Я только что понял, что на самом деле не знаю тебя.

Я облизываю губы, жалея, что у меня нет стакана воды или жвачки.

— Ты поверишь, если я скажу тебе, что ты знаешь больше, чем большинство мужчин, с которыми я встречалась?

— Больше чем Энтони?

Я чувствую, как кровь отливает от моего лица.

Он изучает ковер, затем качает головой.

— Так я и думал.

Меня захлестывает беспричинная волна гнева.

— Чего ты хочешь от меня, а? Хочешь всю подноготную? Образец крови?

Его глаза метнулись к моим и вспыхнули гневом.

— Все, чего я хотел — это ты.

— И я дала тебе то, что могла дать!

— Этого недостаточно! — Он делает шаг вперед, затем отшатывается назад. — Я хотел всего. Равноценная сделка!

Я уже качаю головой, на глаза наворачиваются слезы.

— Я не могу тебе этого дать.

— Ладно. — Он кивает. — Тогда мы закончили.

— Почему ты не можешь просто быть со мной и уважать тот факт, что есть некоторые вещи... — Рыдание подкатывает к моему горлу, и слезы стекают по моим щекам.

— Эш. — Он кладет руки мне на плечи. — Не плачь. Есть вещи, которыми ты не можешь поделиться со мной, и это твой выбор. Я понял. Но ты должна понять, что я не могу иметь случайных отношений, и не хочу иметь никаких отношений только с половиной тебя. Если я собираюсь вложить всего себя, мне нужно, чтобы ты тоже вложила всю себя. Полная прозрачность — это единственный способ, которым эти отношения будут работать.

— В этом-то и проблема. — Я смотрю на него и чувствую, как меня физически охватывает сострадание в его глазах. — Если я не скажу тебе, то потеряю тебя. Но если все-таки скажу? Я потеряю тебя.

— Ты этого не знаешь.

О, но я знаю. Поднимаю подол рубашки, чтобы вытереть щеки, и мужчина убирает руки с моих плеч. Как я это вижу: я могла бы выйти из этой комнаты, и Бен всегда будет видеть во мне ту Эшли, с которой когда-то встречался, ту, которая не смогла дать ему то, что ему было нужно. Я смогу жить с этим. Но если расскажу ему, то уйду отсюда, потеряв не только его, но и его уважение.

Цена, которую я не готова платить.

В любом случае, я останусь без него.

Я беру его за подбородок, благодарная, что он не отстраняется. Бен слегка наклоняется в ответ на мое прикосновение.

— Ты замечательный человек, Бен Лэнгли. — Я подхожу ближе и приподнимаюсь на цыпочки.

Он, должно быть, чувствует, что сейчас произойдет, потому что наклоняется и позволяет мне этот единственный поцелуй. Я закрываю глаза, чувствуя, как новый поток слез пробивается сквозь ресницы. Его губы, такие мягкие на моих, говорят «прощай», но его руки скользят вокруг моей талии и прижимают меня к себе. Я снова касаюсь губами его губ, затем прижимаюсь к его груди.

— Спасибо тебе за то, что заставил меня почувствовать... — Важность. Достойность. Я с трудом сглатываю. — Совершенство.

Он прижимается губами к моим волосам, вдыхая.

Высвобождаюсь из его объятий, пока не стало слишком поздно, и я не передумала.

— Прощай, Бен.

— До свидания, Эшли.

Эшли.

Не Эш.

С опущенной головой я выхожу из его кабинета, прежде чем разразиться неконтролируемым потоком слез. Не могу поверить, что ухожу от единственного мужчины, которого, как мне казалось, я могла бы полюбить.

Лучше уйти, чем быть оставленной позади.

БЕН

Не знаю, как долго я стою на том месте, где поцеловал Эшли на прощание. Не могло быть больше пары минут, но вскоре раздается стук в дверь, который вырывает меня из моих мыслей. Когда поворачиваюсь и вижу Кэти, заглядывающую в приоткрытую дверь, реальность обрушивается на меня.

Эшли ушла.

Когда ей дали выбор открыться мне или уйти, она предпочла уйти. И я должен принять это. Должен уважать это.

Не так ли?

— Пастор Лэнгли. — Взгляд Кэти бегает по комнате, как будто она ищет Эшли. — К вам пришел мистер Гантри.

Как раз вовремя.

Я поворачиваюсь обратно к дивану, где была Эшли, когда я вошел, ее глаза остекленели от того, что я предполагаю, было алкоголем, судя по вкусу на ее губах. Как она может так расстраиваться из-за того, что выбрала сама?

— Я сейчас буду. — Я не слышу, как закрывается дверь, поэтому оборачиваюсь и вижу, что Кэти вошла в мой кабинет. — Есть что-то еще?

Она складывает руки вместе.

— Ненавижу быть навязчивой в этом вопросе, но я собираюсь настоятельно призвать вас избавиться от Эшли Кендрик. Она появилась сегодня утром в состоянии алкогольного опьянения.

Я киваю.

— Тебе больше не нужно беспокоиться о мисс Кендрик. Мы ее больше не увидим. — Мысль о ее отсутствии заставляет пустую дыру в моей груди пульсировать.

— Думаю, что это к лучшему. — Кэти, похоже, слишком обрадовалась уходу Эшли.

Если бы только я чувствовал то же самое. Вместо этого я ломаю голову над миллионом способов, которыми мог бы отреагировать на ее скрытность, кроме как оттолкнуть ее.

Чувствуя, что Кэти не планирует уходить в ближайшее время, я хватаю свои записи проповеди и поворачиваюсь, чтобы уйти. Дверь за ней закрыта. Когда она это сделала? Мне все равно, и у меня нет времени расспрашивать ее. Я хватаюсь за ручку, и Кэти хватает меня за запястье.

— Подожди. — Ее голос звучит по-другому, легче, мягче.

Я убираю руку от двери, и она отпускает меня, но теперь нас разделяет всего один фут.

— Я не могу быть с тобой за закрытой дверью, Кэти. — Я снова тянусь к ручке, и она встает у меня на пути.

— Но ты был с Эшли. — Она наклоняет голову, прищуривая глаза. — Почему?

Она спрашивает меня прямо, потому что знает, что я не буду лгать.

Я расправляю плечи.

— Потому что я был вовлечен в романтические отношения с ней.

Выражение ее лица мрачнеет.

— У тебя были физические, романтические отношения с одним из наших волонтеров?

Я вижу ее насквозь.

— Да. Если извинишь меня, у меня встреча с мистером Гантри.

Я почти задеваю ее бедро по пути к дверной ручке, и она отпрыгивает в сторону, прежде чем дверь ударит ее. Гантри стоит у стола Донны, его взгляд скользит от меня к Кэти, когда мы выходим из моего кабинета через ранее закрытую дверь.

— Спасибо, что пришли так быстро, — говорю я.

Он пожимает мне руку.

— Вы сказали, что это срочно.

— Ты собираешься рассказать ему о своих неподобающих отношениях с одним из наших волонтеров? — говорит Кэти, ее голос дрожит от гнева.

Я останавливаюсь как вкопанный, отказываясь поворачиваться и смотреть на нее.

— Да. А также об обвинении в нападении и избиении.

Рот мистера Гантри приоткрывается.

Кэти подходит ближе, в поле зрения появляется ее напряженное выражение лица.

— Я ухожу с поста пастора Церкви Благодати…

— Не могу поверить, что ты это сделал! — Лицо Кэти из розового становится красным. — Какой мужчина откажется от Бога ради своего брата-язычника и безнравственной женщины?

— Мисс Уотсон, — бормочет Гантри, — достаточно.

Фамильярность в его голосе заставляет меня задуматься.

— Кэти?

Она вздрагивает при звуке своего имени.

— Это была ты. Ты подала жалобу в НОЭЕ. — Предательство скручивает мои внутренности. — Почему?

— Я не хотела терять тебя… церковь, я не хотела, чтобы церковь потеряла тебя. — Она потирает шею. — Ты ускользал от меня последний год с тех пор, как твой брат снова появился в твоей жизни, и я не хотела смотреть, как ты отказываешься от своего служения ради кого-то вроде него.

Провожу рукой по волосам и вздыхаю.

— Вау. Ты уволена. Собирай свои вещи и убирайся.

— Но... но...

— Сейчас, мисс Уотсон.

Пока она стоит там, заикаясь, я смотрю на мистера Гантри, который на самом деле выглядит немного смущенным из-за Кэти.

— Я ухожу, прямо сейчас, — говорю я.

Он, кажется, собирается с силами и говорит:

— Я бы сказал, что это само собой разумеющееся.

— Отлично. Надеюсь, у вас есть что-нибудь приготовленное для проповеди, потому что через сорок пять минут прихожане будут ожидать ее. — Я иду к двери, но останавливаюсь и поворачиваюсь, прежде чем выйти в коридор. — О, и мистер Гантри, никогда не заставляйте человека выбирать между людьми, которых он любит, и церковью. Рано или поздно, это лишит вас работы. В конце концов, если есть выбор, церковь всегда проиграет.

ГЛАВА 28

Две недели спустя

ЭШЛИ

— Если мы еще немного постоим здесь, держась друг за друга, то желтая пресса сообщит, что ты сменила ориентацию. — Независимо от своих слов, я крепче обнимаю Бетани, кладу голову ей на плечо, а она кладет свою на мое.

— Мне все равно. Еще минутку.

Я стою, заключенная в объятия своей лучшей подруги, у открытой дверцы своей машины, пока нас согревает южнокалифорнийское солнце. Делаю глубокий вдох, вдыхая полусладкий осенний воздух Калабасаса, и чувствую, как уходит немного больше грусти, которую я носила с собой.

— Как прошла твоя поездка?

— Довольно хорошо. Компанию мне составили Адель, Аланис и Эми Уайнхаус. — Триада после расставания.

— Звучит удручающе. — Она вздыхает.

Так и было.

— Ты уверена, что Джесси не против, если я останусь?

Бетани отпускает меня, но только настолько, чтобы отстраниться и посмотреть в мои глаза.

— Конечно. У нас достаточно места, и он даже освободил место для твоей машины в гараже. Он счастлив, что мне будет с кем пообщаться, пока он записывается. Давай возьмем твои сумки.

Хватаю свою сумочку, и мы идем к багажнику, чтобы взять два чемодана, которые я привезла с собой. По сути это все немногое, что у меня есть, то что я не оставила новому соседу по комнате Сторми. У нее не было проблем с тем, чтобы уговорить какого-то парня переехать к ней. Я заплатила свою часть арендной платы две недели назад, так что он будет жить там бесплатно в течение месяца.

Мы катим мои чемоданы по подъездной дорожке к огромному гаражу, заполненному машинами и мотоциклами. Как только подходим к двери, ведущей в прихожую, меня обдает ароматом цитрусовых и морепродуктов.

— Шеф-повар Рене готовит обед. Надеюсь, ты проголодалась.

Я пытаюсь поднять челюсть с пола, когда мы проходим через огромную кухню к чертовски горячему парню, одетому во всю черную одежду шеф-повара, который что-то рубит на островке.

— Это, должно быть, та самая Эшли, о которой я так много слышал, — произносит он с легким французским акцентом. Мужчина кладет нож, вытирает руки и подходит, чтобы поприветствовать меня. Его широкие плечи, загорелые руки, золотисто-светлые волосы и кристально-голубые глаза привлекают внимание, но невозможно определить, какая из его черт самая красивая. Чертов Голливуд. Здесь все привлекательны?

Я пожимаю ему руку.

— Приятно познакомиться.

Его кривая улыбка — само очарование и развязность, то, что обычно приводит мои гормоны в овердрайв и заставляет меня выкрикивать свои лучшие реплики. Не сегодня. Кто бы мог подумать? Кроме восхищения его красотой, я не чувствую абсолютно ничего. Ни единой бабочки. Ни малейшего покалывания. Никакого тепла.

— Я буду готовить для тебя во время твоего пребывания здесь. Дай мне знать, если у тебя будут какие-либо особые пожелания. — Он подмигивает.

— Спасибо. — Бетани хватает меня за руку и снова заставляет двигаться. Как только мы оказываемся вне пределов слышимости, она говорит: — Я знала, что он будет флиртовать с тобой. Развлекайся с ним на свой страх и риск. Если дела пойдут наперекосяк, и он уйдет, Джес будет в ярости. Рене — единственный шеф-повар, который готовит настоящий гамбо так, как любит Джесайя. Он бы не хотел, чтобы его уволили.

— Не заинтересована. Воу! — Я врезаюсь в спину Бетани.

Она медленно поворачивается, сверля меня взглядом.

— Что ты сказала?

Я знаю, что она имеет в виду, поэтому выражаюсь ясно.

— Меня совершенно не интересует Рене. — Или кто угодно, если уж на то пошло. — Я чувствую к нему то же самое, что и к тостеру. Думаю, полезная вещь, если ты любишь тосты, но я отказалась от углеводов.

— Ты отказалась от углеводов?

— Да.

Она изучает меня мгновение, прежде чем повернуться к лестнице, которая выглядит как лестница в «Титанике», но белого цвета и более современная. Я следую за Бетани вверх и налево, по длинному коридору, мимо ряда комнат, к двойным дверям, которые, как я знаю, ведут в апартаменты, которые обычно зарезервированы для родителей Бетани, когда они приезжают.

Оставляю свой чемодан у двери и захожу в спальню хозяйского размера, оборудованную мини-кухней и полноразмерной ванной комнатой с джакузи и огромным душем.

— Ты уверена?

— Заткнись, конечно, я уверена. — Она ставит мой второй чемодан рядом со встроенным шкафом. — И я знаю, ты сказала, что хочешь остаться только на пару недель, но ты знаешь, что можешь оставаться столько, сколько захочешь.

Плюхаюсь на кровать, толстое пуховое одеяло окутывает меня теплом и уютом.

— Не искушай меня.

Подруга запрыгивает на кровать рядом со мной.

— Я серьезно.

Перекатываюсь на бок и подпираю голову рукой.

— Знаю, но мне действительно нужна всего пара недель, чтобы обдумать свой следующий шаг.

Бетани убирает длинную прядь волос с моего лица.

— Возьми столько времени, сколько нужно. Джесси все время репетирует, а я просто буду сидеть здесь и ничего не делать. Может быть, ты сможешь предугадать и мой следующий шаг. — Она со вздохом падает рядом со мной.

— Мне жаль, что с преподаванием ничего не вышло.

Бетани действительно хотела стать школьной учительницей, но быть женой единственного и неповторимого Джесси Ли слишком сложно. Ни одна школа не приняла бы ее из-за медийности, и по той же причине она не могла заниматься дома. На данный момент она отложила свою мечту на потом.

— Все в порядке. Я помогала Джейд с Кэти, пока она работала несколько смен в больнице. Это было весело. В конце концов, я вернусь к занятиям.

— Может быть, мне тоже стоит вернуться к учебе.

— Это неплохая идея. — Она перекатывается на бок. — Какие занятия ты бы хотела посещать?

— Это та часть, которую мне нужно выяснить. А пока нужно найти работу. Что-то большее, с девяти до пяти, с целью, выходящей за рамки простого спаивания людей.

— Ты разберешься с этим.

Между нами тянутся минуты молчания.

Бетани прочищает горло.

— Ты говорила с ним?

Я не нуждаюсь в пояснениях. Она говорит о единственном человеке, который что-то значит для меня.

— Нет.

— Он связывался с тобой?

— Не после тех первых нескольких дней. — Охваченная волной печали, я отправляла все его звонки на голосовую почту, жалея, что не могу взять трубку, но зная, что пережила худшее горе в своей жизни. Зачем подвергать себя еще большим пыткам?

— Ты скучаешь по нему?

Я пожимаю плечами.

«Черт возьми, да, каждую секунду каждого дня».

— Уходя без сожалений, поступаешь правильно.

— Да. — Вот только я всегда буду задаваться вопросом, что бы произошло, если бы я рассказала ему все. Если бы я только доверяла ему достаточно. Смог бы он увидеть что-то за моими шрамами и ошибками?

— Да, — повторяет Бетани.

Она мне не верит.

Я тоже себе не верю.

БЕН

Сидя на плюшевом диване многомиллионной студии звукозаписи, я наблюдаю, как мой брат бренчит на гитаре и поет текст новой песни, над которой мы работаем. Мои стихи. То, как Джес может вложить столько эмоций в историю другого человека, является свидетельством его таланта. Хриплый, навязчивый звук его голоса, когда он воплощает мои слова в жизнь, вызывает во мне трепет, которого я не испытывал... ну, с тех пор, как в последний раз целовал Эшли.

Музыка резко обрывается, когда Джесайя смотрит на своего продюсера.

— Отличная песня, верно?

Эдгар выдыхает и смотрит на меня.

— Хочешь сказать, что написал это прошлой ночью?

— Не мог уснуть.

Мой брат ухмыляется.

— Бенджи — лирический гангстер. И это всего лишь одна из пары дюжин, написанных им.

Эдгар смотрит на блокнот в кожаном переплете в моих руках. Я сжимаю эту штуку крепче.

— Сколько из них вы хотите записать?

Мой брат откладывает гитару.

— Я хочу пять штук. — Он улыбается мне. — Пока.

— Давай все это запишем, а потом реконфигурируем альбом. — Эдгар смотрит на меня. — Я подготовлю контракты на права на песни.

Мой брат улыбается мне, в основном потому, что знает, что продажи этого альбома изменят мою финансовую ситуацию.

— Как скоро, по-твоему, они будут готовы к записи? — спрашивает Эдгар.

Из мягкого кресла в дальнем конце комнаты доносится хихиканье. Мы все оглядываемся и видим Эллиот, занятую своим iPad и ярко-розовыми наушниками с шумоподавлением.

Мы поворачиваемся обратно к Эдгару, и Джесайя отвечает:

— Райдер сейчас направляется сюда. Мы работали с Итаном допоздна прошлой ночью. — Он смотрит на меня так, словно спрашивает моего мнения. Я киваю. — К завтрашнему дню мы будем готовы записать несколько песен. Послезавтра, самое позднее.

Лицо Эдгара загорается.

— Отлично. — Он хлопает себя по бедрам и встает. — Я позабочусь о том, чтобы перекрыть неделю, и мы начнем послезавтра. — Он покидает комнату, немного подпрыгивая в своей походке.

Я смотрю, как он уходит, почесывая недельную щетину.

— Я же говорил тебе, что ему понравится. — Улыбка растягивается на лице Джеса. — Как, черт возьми, ты это делаешь?

— У меня много свободного времени.

Он смотрит на Эллиот, как будто хочет убедиться, что она нас не слушает, затем наклоняется вперед, упирается локтями в колени и пристально смотрит на меня.

— Ты скучаешь по этому? Насчет церкви?

— Нет, — не медля, отвечаю я, потому что это правда.

Уход из церкви был правильным шагом. Мне пришлось признаться в том, что я сделал, и я знал, что мои отношения с братом по-прежнему будут проблемой. Однажды я предпочел институт веры своему брату и с тех пор сожалел об этом. Я бы никогда не повторил эту ошибку снова.

Чувствую ли я угрызения совести? Не о том, чтобы уволиться с работы, нет.

Сожалею ли я о том, что позволил Эшли уйти из моего офиса? Каждый. Божий. День.

Я пытался дозвониться до нее. Она не отвечает на мои звонки.

Я появился в ее квартире. Никто не открыл дверь.

Принятие было самой трудной частью нашего расставания. Тот факт, что я заботился о ней больше, чем она заботилась обо мне. Это горькая пилюля, которую нужно проглотить. Именно поэтому я решил взяться за работу над альбомом Джесси. Мне нужно было уехать из города, проветрить голову, понять, как снова жить в мире без красок.

Мы с Эллиот приехали в дом Джеса десять дней назад. Через три недели мы вернемся, и у меня будет более чем достаточно денег, чтобы жить, пока я не решу, чем буду заниматься всю оставшуюся жизнь. Одно можно сказать наверняка: я продаю свой дом. Пришло время оставить призраков там, где им самое место — в прошлом.

Чувствуя испытующий взгляд моего брата, я беру гитару и работаю над припевом песни, которая пришла мне в голову этим утром. Я напеваю, затем бормочу слова песни.

«Я столкнулся с горем, лицом к лицу с болью.

И снова прошел сквозь огонь.

Она умерла, и я не мог отпустить.

А теперь ушла и ты. Но я хочу быть с тобой.

Слова исчезают. Не о чем говорить.

Я выгораю, существую, нуждаясь... в... в…»

— Эшли.

Перевожу взгляд на брата, который смотрит на меня с большей мягкостью в глазах, чем я когда-либо видел.

Он кивает в сторону моей гитары и моего песенника, лежащего передо мной открытым.

— Думаю, что это то слово, которое ты ищешь.

Чувствуя себя так, словно сотни прожекторов освещают мою открытую грудную полость, я прочищаю горло и начинаю песню сначала.

После первых нескольких тактов Джесайя говорит достаточно громко, чтобы я мог услышать, но так, будто это секрет.

— Как она называется?

— «Обретая надежду».

Уголок его рта приподнимается, но брат не смотрит на меня.

— Как раз самое время.

Джесайя достает свой телефон, давая мне перерыв в разговоре. Я продолжаю работать над песней, мое горло сжато, а сердце пусто, как никогда.

В конце концов, дверь распахивается, и входит Райдер, направляясь к Эллиот, чтобы взъерошить ей волосы, прежде чем присоединиться к нам. Он выглядит усталым, но таким счастливым, каким я его никогда не видел.

— Ты ужасно широко улыбаешься для чувака, который поспал пару часов между кормлением из бутылочки и сменой подгузников, — замечает Джес.

Райдер зевает сквозь улыбку.

— Джейд работала в ночную смену. Кэти уже живет как рок-звезда — типа, не спит всю ночь, ест и гадит в штаны.

Джесайя хмурится.

— Я возмущен этим.

Райдер ухмыляется.

— Но ты этого не отрицаешь.

Мой брат пожимает плечами.

Райдер смотрит на меня.

— Быть отцом — это лучшее, что я когда-либо делал. Ты помнишь, когда родилась Эллиот, как наблюдение за ее сном заставляло тебя улыбаться?

Нет. Когда родилась Эллиот, я в основном плакал и оставался в постели, проклиная Бога за то, что он забрал мою жену и оставил меня одного растить новорожденную без матери, но я не говорю ему об этом.

— Да. — Я возвращаюсь к игре на гитаре.

— Звучит круто. К какой это песне? — спрашивает Райдер.

— Бенджи только что написал её, это чертовски круто. Называется «Обретая надежду».

— Сыграй это еще раз. — Глаза Райдера сосредоточены на моих руках, его голова слегка покачивается в такт, когда я играю. — У меня есть идея.

Он вскакивает и направляется к ударной установке. Играет, а я слушаю, подхватываю то, что он начал, и снова играю припев. Джес встает, стоя между тем местом, где играет Райдер, и мной в кресле с моей акустикой. Его глаза закрыты, когда он что-то напевает.

И именно так мы пишем первый сингл Джесси Ли для его нового альбома.

ГЛАВА 29

БЕН

— Рене приготовил ужин, — говорит Джесайя, когда мы подъезжаем к его дому сразу после восьми вечера.

Бетани занималась с Эллиот через день, поддерживая ее в учебе, прежде чем они проводили остаток дня, занимаясь веселыми вещами. В те дни, когда Бетани присматривала за Эллиот, мы работали допоздна и возвращались далеко за полночь. В те дни, когда я беру Эллиот с собой, мы стараемся вернуться достаточно рано, чтобы поужинать и, возможно, поплавать в бассейне с подогревом.

— Я умираю с голоду! — щебечет Эллиот с заднего сиденья внедорожника.

— Хорошо, малышка. — Джес ведет машину по кольцевой подъездной дорожке к входной двери, глядя на Эллиот в зеркало заднего вида. — Я слышал, Рене приготовил для тебя свои фирменные макароны с сыром.

Мы все выпрыгиваем из машины. Я хватаю рюкзак Эллиот с динозаврами и тащу свои измученные ноги к двери позади болтающих Джесайи и Эллиот.

В доме тусклый свет, и Джес кричит:

— Дорогая, я дома!

Я ожидаю, что Бетани присоединится к нам на кухне, как она делает каждый вечер, но ее пока нет. Эллиот стоит рядом с Джесом, когда тот открывает духовку и с помощью прихваток достает тарелки, покрытые фольгой.

— Пойду, отнесу вещи Эллиот.

Джесайя смотрит на меня со странным выражением — полуулыбкой, полу извинением.

— Не торопись. Я покормлю ребенка.

Я направляюсь к лестнице, думая, что, может быть, я просто устал и мне чудиться, что мой брат ведет себя странно. Наверху лестницы находится спальня Эллиот, первая дверь справа. Она оформлена для принцессы, в комплекте с кроватью с балдахином и хрустальной люстрой. Я бросаю ее рюкзак на кровать и направляюсь через ванную комнату, соединяющую две комнаты, в комнату для гостей, в которой я остановился. Падаю на кровать, измученный и гадающий, когда же это всепоглощающее опустошающее чувство пройдет. Чувство, что я потерял что-то неотъемлемое от своего существования.

Как бы мне ни хотелось принять душ и лечь спать, я не могу оставить своего брата заботиться об Эллиот, поэтому поднимаюсь с кровати и иду в коридор. Делаю шаг и замираю, когда слышу женский смех, доносящийся позади меня.

Он доносится из гостевой комнаты в конце коридора. С чего бы Бетани, чья спальня находится на другой стороне дома, находиться с кем-то в гостевой спальне? С кем-то женского пола?

Это не могла быть Джейд, жена Райдера, потому что он собирался домой, чтобы повидаться с ней, когда мы вышли из студии тридцать минут назад. Родители Бетани в круизе по Аляске, так что это не они.

Мой пульс бьется немного быстрее. Надежда разрастается у меня под ребрами, и я говорю себе, что веду себя глупо, думая, что другой голос может принадлежать Эшли. Конечно, Джес сказал бы мне, если бы она приехала. И, конечно же, Бетани сказала бы Эшли, что я остановился здесь на несколько недель. Если бы она это сделала, Эш не приехала бы сюда. Она так старательно избегала меня.

Из комнаты доносится музыка, затем еще один короткий взрыв смеха, сопровождаемый грохотом голоса, от которого у меня по рукам бегут мурашки. Я узнаю этот голос, если не по словам, то по тону и интонациям. Ее голос записан в моей душе. Я бы узнал его из миллиона других.

Дрожащими пальцами я толкаю дверь. Они не сразу замечают меня, и я пораженно молчу, глядя на Эшли. Она стоит на кровати спиной ко мне, в мешковатых красных фланелевых пижамных штанах в клетку и майке с вырезом, демонстрирующей нежную кожу и узкую талию, переходящую в женственные бедра. Ее волосы собраны в конский хвост, который выглядит растрепавшимся, вероятно, из-за того, что она прыгала на кровати. Бетани смеется, швыряя подушкой в ноги Эшли.

Бетани замечает меня, и ее смех затихает. Она резко садится и нажимает что-то на своем телефоне, что останавливает музыку. Эшли замечает это и оборачивается, ее большие голубые глаза становятся еще больше. Когда девушка шепчет мое имя, я ловлю себя на том, что улыбаюсь ей.

— Привет, Эш, — говорю я сквозь улыбку, которую отказываюсь скрывать.

— Что ты здесь делаешь? — Эшли пытается отвести от меня взгляд, но не может, и я отказываюсь бороться с притяжением между нами.

Вхожу в комнату.

Бетани пододвигается к краю кровати.

— Бен, ты уже вернулся.

Я не отвечаю ей, потому что моего присутствия достаточно для ответа.

Бетани бросается к двери.

— Я собираюсь спуститься вниз и…

— Ты знала, что он здесь. — Слова Эшли адресованы ее лучшей подруге.

Бетани вздрагивает.

— Я не сказала тебе, потому что ты не спрашивала.

Ноги Эшли подгибаются, и она садится на кровать, обхватив голову руками. И бормочет что-то, чего я не могу разобрать, но это звучит примерно так: «Это так плохо».

— Я буду внизу. — Бетани выбегает из комнаты, закрыв за собой дверь.

С тихим щелчком закрывшейся двери глаза Эшли поднимаются, остекленевшие от слез, вид которых сжимает мою грудь.

— Я не хочу расстраивать тебя, Эш. Если хочешь, чтобы я ушел...

Девушка не говорит мне уходить, и это хорошо, потому что я не смог бы заставить себя выйти из этой комнаты, даже если бы попытался.

— Что ты здесь делаешь? — Она звучит измученной, уставшей.

Она говорит именно так, как я себя чувствую.

Я прочищаю горло и оглядываюсь в поисках места, где можно было бы присесть. Мне кажется, что мои ноги весят миллион килограмм, когда я тащу их к зоне отдыха в углу комнаты. Эшли соскальзывает с кровати, и я стараюсь не пялиться на ее пупок, когда она подходит ко мне и садится рядом со мной. От ее красоты у меня захватывает дух. Как я мог забыть, какая она великолепная? Или тот факт, что она больше не моя, делает ее еще более привлекательной, чем когда-либо?

— Бен?

— Я скучаю по тебе. — Вот так. Я сказал это.

— Ты здесь ради меня? — Ее брови сходятся вместе.

Жаль, что я не могу наклониться вперед и провести большим пальцем между ними, чтобы снять напряжение.

— Я работаю с Джесайей над его альбомом.

Эти нахмуренные брови становятся более суровыми.

— А как насчет церкви?

— Я ушел.

— Что? — Ее лицо бледнеет, а губы приоткрываются. — Почему?

Я выдыхаю, пытаясь сообразить, какую из сотен причин должен ей назвать.

— Потому что быть пастором означало оттолкнуть людей, которых я люблю. Потому что предпочел иметь отношения со своим братом церкви. Меня тошнит от того, что мне пришлось выбирать между этими двумя вещами.

— Но… ты всегда проповедуешь о любви и благодати и...

— Атрибуты Бога, а не человека. Моя преданность Богу не изменилась, но мне не нужно возглавлять церковь, чтобы быть преданным как Богу, так и людям, о которых я забочусь.

Выражение ее лица расслабляется.

— Рискуя показаться снисходительной, я действительно горжусь тобой.

Ее слова согревают меня и немного заполняют пустоту в моей груди.

— Это много значит для меня.

Эшли складывает руки на коленях, ее женственные костяшки пальцев белеют, как будто она удерживает свои руки от дрожания.

— Думаю, твой брат и моя подруга договорились о том, чтобы мы были здесь в одно и то же время.

Я ухмыляюсь, наслаждаясь легкостью, которую ей удается привнести в то, что может быть напряженным разговором.

— Ты так думаешь?

Легкий смешок срывается с ее губ.

— Я должна была догадаться, что Бетани что-то замышляет, когда она предложила мне приехать и остаться, пока я не разберусь со своей жизнью.

— Разберешься со своей жизнью? — Вспышка беспокойства и вины вспыхивает во мне. — Тебя уволили из клуба? Это из-за того, что случилось с Энтони?

— Нет, нет. — Она кладет руку мне на колено, обтянутое джинсовой тканью, и я замираю, глядя на ее красивую руку. — Пришло время двигаться дальше.

Я не могу оторвать взгляд от того места, где она прикасается ко мне. Эшли, должно быть, заметила, потому что убирает руку, но я хватаю ее за запястье и кладу ее руку обратно на себя, оставляя свою ладонь на ее руке. Потом закрываю глаза, смущенный своей потребностью чувствовать, как Эшли прикасается ко мне, чувствовать ее тепло под своей ладонью.

— Бен...

— Я знаю, мне жаль. — Я сжимаю ее руку, не в силах отпустить. — Я сожалел каждый день, вспоминая, как ты выходишь из моего кабинета. Теперь, когда прикасаюсь к тебе… Я не хочу отпускать тебя.

Между нами тянутся безмолвные секунды. Единственный звук — это наше дыхание. Она не убирает руку, позволяя мне это маленькое одолжение своим присутствием и прикосновением.

Я никогда не хочу отпускать ее.

ЭШЛИ

Бен изменился.

Он измучен. И почему-то кажется старше.

Это не темные волосы на его подбородке, который обычно чисто выбрит, или тени под глазами, которые говорят о бессонных ночах. Это нечто более глубокое. Какая-то часть его души, кажется, постарела на годы с тех пор, как я видела его в последний раз. Неужели прошло всего две недели с тех пор, как я появилась в его офисе воскресным утром, пьяная и отчаянно желающая, чтобы он умолял меня остаться?

Его широкие плечи наклонены вперед, когда мужчина склоняется над своими бедрами, его рука на моей. Знает ли он, что успокаивающе поглаживает мои костяшки пальцев? Его длинные черные ресницы веером ложатся на оливковую кожу, и он никогда не выглядел более разбитым или более великолепным чем в этот момент.

Я не хочу отпускать тебя.

— Тогда не надо, — шепчу я так тихо, что не ожидаю, что он меня услышит, но его глаза резко открываются, а мышцы на ноге напрягаются.

— Что ты сказала? — шепчет он в ответ.

— Не отпускай меня.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты принял, что есть части моей жизни, которой я, возможно, никогда не смогу поделиться с тобой. — Я должна быть унижена отчаянной мольбой в моем голосе.

Мужчина наклоняет голову, его взгляд, кажется, проникает в меня, как будто он может прочитать мои мысли, чтобы понять, что я имею в виду.

— Ты хочешь быть со мной, Бен?

— Больше всего на свете.

Я закрываю глаза и опускаю подбородок, его слова омывают меня успокаивающей лаской. Он тянет меня за руку, стаскивая со стула к себе на колени. Сжимает мои бедра, и он тянет меня на себя, что я оседлала его бедра. Провожу руками по его рукам до плеч, наслаждаясь его прикосновением и думая, что прошла целая жизнь с тех пор, как я прикасалась к нему. Его руки на моих бедрах, он не сводит с меня глаз, пока я обвиваю руками его шею.

— Это то, чего ты хочешь? — Его руки сжимают мои бедра, словно понимая, что мне нужны его прикосновения. В его голосе нет сарказма, лишь искреннее любопытство.

— Нет. — Я провожу руками по его волосам сзади, наслаждаясь тем, как длинные пряди ощущаются между моими пальцами. — Мне также нужен твой разум. — Я подношу свои губы к его лбу и оставляю там поцелуй, прежде чем перейти к его глазам. — Я хочу, чтобы они были только на мне. — Я целую каждое веко по очереди. — Мне нужны твои слова поддержки, твоя мудрость, твои советы, когда я все испорчу. — Я целую его в подбородок, наклоняюсь и целую его шею, затем пробегаю губами к его уху, где шепчу: — И хочу, чтобы ты услышал меня, когда я говорю, что могу отдать тебе мое будущее, но боюсь отдать свое прошлое.

Бен руками скользит вокруг моей талии, чтобы сомкнуть их у меня за поясницей. Он подталкивает меня ближе, пока мы не оказываемся бедро к бедру.

— Эш. — Мое имя, произнесенное с такой тоской, сорвавшееся с его губ, заставляет кровь быстрее бежать по моим венам. — Что я могу сделать? Чтобы заставить тебя доверять мне во всем, в каждой детали? — Он проводит своими губами по моим. — Я хочу знать тебя всю, даже те части, которые ты отказываешься показывать миру.

Балансируя на грани того, чтобы поделиться своим сердцем, я закрываю глаза, чтобы избежать безоговорочного принятия, отраженного на нем. Он бы никогда не простил бы меня, если бы узнал.

— Я так боюсь того, что ты обо мне подумаешь.

Его большие руки обхватывают мое лицо, и Бен приподнимает мой подбородок.

— Открой глаза. — Когда я этого не делаю, он снова командует. — Посмотри на меня.

Неохотно я делаю это.

— Я видел, как отец избивал моего младшего брата больше раз, чем могу сосчитать…

— Бен.

— И я ничего не сделал, чтобы остановить его. — Его руки дрожат на моей челюсти. — Когда Джесайе было двенадцать, они усадили его перед всей церковной паствой и сказали им, что он одержим демоном и что единственный способ прогнать демона — сделать это с помощью гремучих змей. Брат так сильно плакал, что намочил штаны. — Он хмурится, но смотрит мне в глаза. — Я ничего не сделал, чтобы помочь ему.

Мои глаза наполняются слезами от боли и сожаления в голосе Бена.

— Потребовалось много времени, чтобы простить себя за то, что я отвернулся от Джеса, когда он нуждался во мне больше всего. Думаешь, что то, что ты сделала, может быть хуже этого? Потому что я так не думаю. Тому, что я сделал, не может быть оправдания. И даже убийство иногда может быть оправдано.

Его слова застают меня врасплох, и я высвобождаю свое лицо из его хватки. Его мышцы напрягаются, и я проклинаю свою прозрачную реакцию. Я была так поглощена его признанием, что не подумала защитить себя от того, что он может сказать дальше.

— Убийство? — шепчет он.

Я заглядываю в его глаза, зная, что выдала себя, и пути назад нет.

Его большие, теплые ладони опускаются на мои бедра и твердыми движениями скользят вверх по бедрам.

— Что случилось?

Теперь слезы текут быстрее. Я качаю головой, надеясь, что каким-то чудом он прекратит разговор.

Вместо этого Бен кладет руки мне на поясницу и тихо спрашивает:

— Кто?

— Я... — Я действительно собираюсь это сделать? Я ведь только что вернула его!

— Все в порядке, — успокаивающе говорит он. — Ничто из того, что ты скажешь, никогда не изменит моих чувств к тебе. — Он повторяет одни и те же слова снова и снова, успокаивающий напев, который медленно проникает в мое сердце. Бен притягивает меня ближе, так что моя грудь прижимается к его груди, мое лицо утыкается в его шею. Его одеколон окутывает меня, как теплое одеяло. — Ш-ш-ш, все в порядке. Я с тобой.

Только когда осознаю его слова, то понимаю, как сильно я сейчас плачу. Мои плечи вздрагивают с каждым сдавленным всхлипом. И все же Бен ничего не делает, только держит меня в своих сильных, исцеляющих руках. Я не знаю, сколько проходит времени, но, в конце концов, слезы высыхают, и у меня заканчиваются силы. Прислонившись к Бену, я чувствую, как мои слезы пропитывают его футболку, пока его руки пробегают по моей спине. Он целует меня в макушку снова и снова.

Я шмыгаю носом и прочищаю голос.

— Я забеременела, когда мне было семнадцать.

Я ожидаю почувствовать какую-то физическую реакцию — напряжения в его мышцах, его руки перестанут успокаивать меня, у него перехватит дыхание, — но нет ничего, кроме его спокойных, медленных, успокаивающих прикосновений и ровного пульса.

— Мои родители были строгими — никакого телевизора в течение недели, сладости только по праздникам, физические наказания за оценки ниже пятерки. Моя мама никогда не разговаривала со мной о сексе. Всему, что знала, я научилась у старших ребят. Когда я поняла, что беременна, то знала, что не могу сказать об этом своим родителям. Они отреклись бы от меня и выставили на улицу. Парень, который обрюхатил меня, потерял ко мне интерес. Когда я сказала ему, что беременна, он отказался мне помочь, сказал, что это, вероятно, даже не его ребенок.

— Это ужасно. Мне так жаль, что тебе пришлось столкнуться с этим в одиночку. — Его слова были бы просто словами, если бы не то, как успокаивающе его руки прижимают меня ближе, или то, как мягко его губы продолжают касаться моих волос.

— Я бросила школу, чтобы сделать аборт.

Его объятия сжимаются и остаются крепкими, как будто мужчина пытается удержать меня вместе. Я жду, когда он отпустит меня, скажет, что не может переступить за черту прерванной беременности. В конце концов, верующие люди рассматривают аборт как убийство, а Бен — рукоположенный пастор! Как он мог простить меня в свете всего, что он потерял? У него отняли жену. Я добровольно отказалась от своего шанса на материнство.

— Я не могу поверить, что ты…

За миллисекунды я заканчиваю его предложение.

… сделала это.

…убила ребенка.

…не та, за кого я тебя принимал.

— …сама прошла через это. Ты невероятно сильная, Эш.

Я несколько раз моргаю, не уверенная в том, что правильно его расслышала. Затем отстраняюсь достаточно, чтобы увидеть его лицо, и его теплый взгляд удерживает мой. Золотые искорки мерцают в его карих глазах, когда мужчина наблюдает за мной.

— Я не чувствовала себя сильной, — признаюсь я. — Я была напуганной и растерянной. И искала самый простой и быстрый выход из той передряги, в которую сама себя втянула.

— Ты сделала то, что должна была сделать. Ты была ребенком без нормальной поддержки и...

— Пожалуйста, перестань говорить так, будто я должна получить приз за то, что сделала. — Я закрываю лицо руками. — Все становится намного хуже.

Бен не отпускает меня, но и не говорит ни слова, оставляя меня барахтаться в тишине и двигаться дальше на свой страх и риск. И я слышу стук молотка о последний гвоздь в мой гроб.

БЕН

Эшли, кажется, съеживается, даже когда возвышается надо мной на моих коленях. Ее голова опускается, плечи сгибаются вперед, и впервые с тех пор, как я ее знаю, она кажется больше девочкой, чем женщиной.

Я понимаю, почему она боялась рассказать мне об аборте. Люди склонны видеть меня через единственную призму — пастора, который проповедует о праведности и благочестии. Как мог такой человек, как я, когда-либо понять человеческое состояние, которое приводит к отчаянному выбору с трудными последствиями и невозможными эмоциональными препятствиями? Что люди склонны забывать, так это то, что, хотя я, возможно, и не испытывал того же, что и некоторые из них, но я даю им советы. Я часами молился с женщинами, у которых была незапланированная беременность и которые чувствовали потерю после аборта или усыновления, или они оставили ребенка и боролись с обидой из-за того, что им пришлось стать мамой-подростком. Жизнь трудна. Но от чрезмерной любви не может быть ничего плохого. Где-то на этом пути я не смог полюбить Эшли настолько, чтобы она могла увидеть во мне безопасное место для падения.

После нескольких минут молчания я задаюсь вопросом, не передумала ли Эшли и не решила ли, что с нее достаточно. Если это так, я буду уважать ее желания и дам ей время, необходимое для того, чтобы почувствовать себя со мной в безопасности. Но сначала…

— Эш, посмотри на меня, пожалуйста.

Она шмыгает носом, вытирает глаза и смотрит на меня.

Я обхватываю ее щеку, большим пальцем смахиваю слезы, которые все еще текут.

— Я хочу извиниться за то, что не был тем человеком, которого ты заслуживаешь. Я не идеален, у меня есть свои собственные демоны, с которыми я борюсь каждый день, но знай... с этого момента я всегда буду твоим безопасным местом.

— Перестань быть таким милым. Ты не знаешь всего. Ты же не можешь иметь в виду...

— Я серьезно. — Я наклоняю голову, чтобы снова встретиться с ней взглядом. — Нет ничего такого, что ты могла бы мне сказать, из-за чего бы я не любил тебя до конца.

Ее тело содрогается.

Я продолжаю смотреть ей в глаза.

— Нет ничего, что ты могла бы сказать или сделать, за что я не буду любить тебя.

Я наблюдаю, как эмоции исчезают с ее лица, а челюсть твердеет под моей ладонью.

— Ты не знаешь, о чем говоришь.

— Знаю. — И это правда. В ту секунду, когда несколько недель назад увидел, как Эшли выходит из моего офиса, я понял, что влюблен в нее и совершаю самую большую ошибку в своей жизни. Каждый день, который я прожил без нее, был жалким напоминанием о моей неудаче.

Я не позволю ни одному из нас идти по жизни без другого.

— Я забеременела от Энтони три года назад.

Мои пальцы сжимаются на ее коже, и по тому, как девушка вырывает свое лицо из моих объятий, я знаю, что она это почувствовала. Эшли пытается слезть с моих колен, но я сцепляю руки на ее пояснице и прижимаю девушку к себе.

— Останься. Пожалуйста.

Она вздыхает и хмурится.

— Я думала, что почувствую себя сильнее, пройдя через это раньше. Думала, что сделаю лучший, более взрослый выбор, но внезапно я снова почувствовала себя тем семнадцатилетним ребенком, который всего боялся и был одинок.

— А Энтони знает?

Ее красивые светлые брови сведены вместе.

— Конечно. Оставить его даже не было вариантом. Через секунду после того, как я сказала ему, он заверил меня, что позаботится об этом. — Она грустно улыбается. — В некотором смысле, было приятно не проходить через это в одиночку. Он привел меня в клинику, заплатил за все, отвез домой, и все. Мы больше никогда не говорили об этом. Я никогда никому не рассказывала, даже Бетани. — Ее взгляд становится задумчивым. — До тебя.

Она, кажется, удивлена, когда я сажусь прямо и притягиваю ее лицо к своему плечу, держа и баюкая ее тело, которое кажется таким хрупким в моих руках.

После нескольких минут поиска правильных слов я бормочу ей в волосы:

— Спасибо, что доверилась мне.

Эшли отстраняется.

— Так это все? Ты не разочарован или не испытываешь отвращения?

— Конечно, нет. Я ненавижу, что ты так долго хранила эти секреты, боясь, что если кто-то узнает, то сочтет тебя непривлекательной или недостойной в каком-то смысле. Жизнь — это путешествие, болезненное и коварное путешествие, полное ловушек, и мы все в этом участвуем. Единственный способ пройти через это — окружить себя людьми, которых мы любим. Чтобы наслаждаться каждым шансом испытать что-то хорошее. И когда дела пойдут плохо, а они пойдут плохо, я надеюсь, что мы будем держаться друг за друга, пока вода снова не успокоится.

Она не отвечает мне словесно, но делает лучше, прижимаясь своими губами к моим.

— Ты великий человек, Бен Лэнгли.

Прежде чем я успеваю сказать ей, что она ошибается, Эшли снова целует меня, на этот раз глубже. Я провожу руками по ее спине и волосам, сжимая золотые локоны в кулаках, наклоняю ее голову и целую ее за каждую секунду, которую мы потратили впустую порознь, за каждое мгновение ее сомнений и каждый час сна, потерянный из-за сожалений.

Наши руки не ощупывают друг друга. Мои бедра не двигаются, чтобы создать трение, которого мы оба обычно жаждем. Вместо этого мы тонем друг в друге, позволяя этому поцелую передать то, что слова никогда не смогли бы передать должным образом.

У меня кружится голова от осознания того, что Эшли моя и что Бог дал мне еще один шанс на любовь, которая бывает раз в жизни.

Она прерывает поцелуй и соскальзывает с моих колен, но я не отпускаю ее так легко. Эшли берет меня за руку и ведет к кровати, откидывает одеяло и заползает на матрас. Я сбрасываю туфли и следую за ней, где прижимаю ее к своей груди.

Мои руки сжимаются вокруг нее.

— Есть ли что-нибудь еще, о чем нам нужно поговорить сегодня вечером?

Напряжение в ее мышцах исчезает. Она прижимается ближе, закидывая свою ногу на мою, а руку кладет мне на живот.

— Мне больше нечего сказать. Теперь ты все знаешь.

Я благодарен, что девушка не может видеть моего лица, иначе увидела бы нерешительность и нервозность, которые я испытываю, когда спрашиваю:

— Уверена, что больше ничего не хочешь мне сказать?

Возможно, я и скрыл неуверенность в выражении своего лица, но не смог скрыть ее в своем голосе. Я ожидаю, что она будет дразнить меня, говоря: «Да, я уверена».

Но Эшли шокирует меня, когда ползет по моему телу, прижимаясь губами к моим, но не целуя меня. Вместо этого она трется своим носом о мой.

— Я люблю тебя. Ты первый мужчина, в которого я когда-либо была влюблена, и я планирую любить тебя вечно. — Она скрепляет свои слова поцелуем на моих застывших губах. Она отстраняется, изучает меня и ухмыляется. — Не ожидал этого услышать?

Я провожу руками по ее спине и, наконец, обретаю дар речи.

— Ты дала мне гораздо больше, чем я надеялся. А теперь иди сюда, чтобы я мог поцеловать тебя в ответ.

Она так и делает, и мы целуемся, пока наши губы не немеют, и ни один из нас не может стереть улыбку с наших лиц.

— Я тоже люблю тебя, Эш.

ГЛАВА 30

ЭШЛИ

В доме все еще темно, когда я на цыпочках прохожу мимо закрытых дверей, за которыми, как я предполагаю, спят Бен и Эллиот, затем спускаюсь по лестнице на кухню.

Прошлой ночью мы с Беном целовались несколько часов, прежде чем он выключил свет, прижал меня к своей груди и сказал мне спать. Я была удивлена, что после нашего эмоционального воссоединения он не попытался продвинуться дальше. Он не трогал грудь и не просунул руку мне между ног. Самое большее, что сделал, это сжимал мой зад и стонал, что мне очень понравилось. А когда я потянулась к поясу его штанов, он накрыл мою руку своей и прошептал: «Не сегодня».

Сначала я была разочарована. Я имею в виду, Бен мог бы обогревать весь этот особняк всю зиму огнем, который разжигают его поцелуи. Все мое тело практически вибрировало от желания. Но по мере того, как он продолжал целовать меня, это безумное желание пустило корни и превратилось во что-то более тяжелое и волнующее. В отчаянную тоску и предвкушение того, что должно произойти.

В какой-то момент я заснула, а когда проснулась, другая сторона кровати была холодной. Бен ушел. Знаю, что он должен был присматривать за Эллиот, но я подумала, что, может быть, он вернется, когда она уснет. Если только он не подумал хорошенько о том, что я ему сказала, и не передумал?

Нисходящая спираль этих мыслей не давала мне спать большую часть ночи и, в конце концов, привела меня на кухню, где я жду, когда закончит вариться кофе. Беру теплую чашку и направляюсь к мягким креслам с видом на Лос-Анджелес. Я хотела бы сосредоточиться на том, как утреннее солнце освещает город, но вместо этого слишком много думаю обо всем.

Бен сказал, что любит меня.

Бен не хочет заниматься со мной сексом.

Он сказал, что никогда не отпустит меня.

Но встал с кровати и больше не возвращался.

Я закрываю глаза и надеюсь, что не напугала его рассказом о своих абортах. Казалось, он действительно смирился с моим прошлым. Если бы только я могла читать его мысли, тогда бы знала, что…

— Что, черт возьми, здесь происходит? — шепчет-шипит Джесси у меня за спиной.

Я поворачиваюсь, кладу подбородок на спинку кресла. На нем черные пижамные штаны и нет рубашки, его черные волосы растрепаны на голове. Его высокое, худощавое, покрытое татуировками тело отличается от мощного, мускулистого торса Бена без чернил.

— И тебе доброе утро, солнышко.

Он упирает руки в бедра.

— Предполагалось, что тебя затрахали до комы прошлой ночью, а ты сидишь здесь ни свет, ни заря без единого ожога от ковра. Если только… они у тебя на заднице?

— Нет.

Он прищуривается и изучает мои руки.

— Хм, локти не красные, подбородок без царапин. Какого хрена вы, ребята, делали всю ночь? — Он охает. — Подожди, вы же помирились, верно?

Я делаю глоток кофе.

— Да.

Джесси заваривает себе чашку кофе, затем встречается со мной у окна, садясь на кресло рядом со мной. Он откидывается назад, кладет лодыжку на противоположное колено и ждет, когда я продолжу.

— Я влюблена в твоего брата.

— Ясный перец. Так почему ты не выглядишь разбитой и обезвоженной после всего того секса, который у вас двоих был прошлой ночью?

— У нас не было секса.

— Почему нет?

Я не могу не улыбнуться его очевидному замешательству.

— Не знаю. Я была бы готова к этому, но он не подавал сексуальных сигналов, поэтому я последовала его примеру.

Он откидывает голову назад.

— Этот гребаный парень.

— Возможно, он не может смириться с тем, что я ему сказала.

— Насчет аборта?

Теперь моя очередь поднимать челюсть с пола.

— Как ты узнал об этом?

Он поднимает брови.

— Бетани, — ворчу я.

— В ее защиту, мне пришлось догадаться, и у нее ужасное бесстрастное лицо.

— Да уж. Что верно, то верно. — Тогда до меня доходит, что я открыто говорю о том, из-за чего мне было стыдно и мучительно с тех пор, как мне исполнилось семнадцать лет. Может быть, это потому, что из нас четверых Джесси больше всего похож на меня. Если бы мы открыли наши шкафы и сравнили скелеты, думаю, у нас было бы равное количество сожалений.

— Но ты влюблена в него?

Долгий вздох срывается с моих губ.

— Очень сильно. Да.

Рок-звезда сияет своей мегаваттной улыбкой, которая очень напоминает мне улыбку его брата.

— Хорошо.

Звук шагов по деревянному полу заставляет нас обоих обернуться как раз вовремя, чтобы увидеть Бена, восхитительно свежего после сна, входящего в кухню. Мой пульс учащается, а в животе порхают бабочки. На нем спортивные штаны (обморок) и тонкая белая майка, которая выглядит на полразмера меньше, в основном вокруг его бицепсов, плеч и груди. Он замирает при виде нас с Джесси. Взгляд Бена останавливается на мне, и на его лице появляется ухмылка.

Я с трудом сглатываю.

— Доброе утро.

Его босые ноги снова двигаются, приближая его высокое тело ко мне. Мужчина обхватывает меня за шею, чтобы поднять мое лицо к своему, и запечатлевает на моих губах самый нежный, самый сладкий, самый медленный поцелуй.

— Доброе утро, Эш. — Большим пальцем рассеянно скользит по моей щеке. — Как спалось? — Его глаза сверкают в розовом свете раннего утра.

Я подношу его руку к своему лицу и улыбаюсь.

— Отлично, пока не проснулась одна.

Мой ответ, кажется, ему нравится. Он снова целует меня.

— У меня серьезные сомнения в том, что у тебя вообще есть член, братан.

Бен хихикает, отпускает меня и направляется к кофеварке.

— Я никогда и не ожидал, что ты поймешь ценность воздержания, Джес.

Джесси отхлебывает кофе.

— Чертовски верно. Мне кажется, это пустая трата времени.

Бен поворачивается, прислоняет свою идеально круглую задницу к шкафам и отхлебывает кофе. Его взгляд не отрывается от меня.

— Это то, что вы двое обсуждали за утренним кофе?

— Нет, — говорю я.

— Да, — одновременно говорит Джесси.

Я прячусь за своей кофейной кружкой.

— Я имею в виду, это не единственное, о чем мы говорили.

Бен смеется. Темный рокочущий звук омывает меня и… вау, прямо между моих ног. Я ерзаю на своем сиденье. Бен наклоняет голову, изучая меня, и ухмыляется. Знает ли он, как я возбудилась? Как будто прочитав мои мысли, он подходит ко мне, протягивает руку, чтобы вытащить меня из кресла, затем садится и нежно притягивает меня к себе на колени. Я слегка покачиваю задницей, заставляя его тихонько стонать, и теперь я одариваю его понимающей ухмылкой.

— И что? Она любит тебя. Ты, очевидно, любишь ее. Ты больше не пастор. — Джесси смотрит на нас так, будто мы какой-то эксперимент, который он использует для проверки теории. — Что за зацикленность на воздержании?

Я не знаю ответа на этот вопрос. Мне также не терпится услышать, что скажет Бен, поэтому выжидающе смотрю на него.

Он прочищает горло, и легкий румянец заливает его щеки.

— Не думаю, что это тот разговор, в который тебе нужно вмешиваться, Джес.

Его брат встает, направляется, чтобы наполнить свою чашку, и наливает вторую, я полагаю, для Бетани.

— Меня это устраивает. Я подожду, чтобы услышать это из вторых рук, после того, как Эш расскажет Бетани, а она мне. — Он поднимает свою кружку. — Ваше здоровье.

Джесси скрывается за углом, и его тяжелые шаги раздаются на лестнице.

Мы с Беном потягиваем кофе, его свободная рука скользит вверх и вниз по моей спине. Я хочу свернуться калачиком у него на коленях и остаться там навсегда. Он наклоняется надо мной, чтобы поставить свою кружку, затем берет мою кружку и ставит ее рядом со своей. Не имея ничего, чем занять руки, я складываю их на коленях.

— Ты удивляешься, почему я нажал на тормоза в твоей постели прошлой ночью.

— Я не жалуюсь, но это не... — Как мне это сказать? — То, к чему я привыкла.

— Я знаю. — Он кладет свою большую теплую ладонь мне на бедро. — И какие чувства оставили у тебя эти сексуальные контакты?

Я приподнимаю бровь.

— Пастор Лэнгли, вы меня лечите?

Он улыбается, но не смеется.

— Я больше не пастор. И да, отчасти.

Я выдыхаю и пытаюсь вспомнить, когда у меня в последний раз был секс.

— Удовлетворенность. Пустоту. — Я хмурюсь. — Вроде как... одиночество. Чувство использованности. Но также и контроль.

Он кивает.

— Эшли.

Я не осознавала, что мой взгляд упал на мои колени, пока он не произнес мое имя. Мои глаза встречаются с его глазами, которые полны принятия.

— Когда мы с тобой займемся любовью, я хочу, чтобы ты чувствовала себя обожаемой, наполненной и желанной. Я хочу, чтобы наш первый раз был новым и свежим, как ни один другой сексуальный опыт, который у тебя был раньше.

Его слова не должны меня заводить, и все же… Я прикусываю губу, чтобы не застонать.

— Я хочу, чтобы ты чувствовала себя полностью неконтролируемой — твои эмоции, твой пульс, твое дыхание. Я безумно хочу тебя, но еще больше хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности в моих объятиях, была свободна отпустить и утешалась знанием того, что тебе не придется тайком убегать посреди ночи, нуждаться в собственной машине, убегать спать в другую кровать...

У меня перехватывает дыхание.

— Ты понимаешь, о чем я говорю? — спрашивает он. — Когда мы займемся любовью, а мы займемся любовью, мы сделаем это как…

— Муж и жена. — Я прикрываю рот, удивляясь, что слова слетели с моих губ, и немного нервничая на случай, если я ошибаюсь.

Выражение его лица смягчается. Бен притягивает меня ближе, пока наши губы почти не соприкасаются, наши глаза не встречаются.

— Да. Как муж и жена.

Проходят секунды, может быть, даже минуты, и все, что я чувствую, это его горячее, мятно-кофейное дыхание на моих губах, его твердое тело, прижимающееся к моему.

— Позволь мне любить тебя так, как ты заслуживаешь, чтобы тебя любили, с честью, уважением и терпением. Это не значит, что я не хочу заняться с тобой любовью сейчас. — Он закрывает глаза. — Я действительно очень хочу. — Когда он открывает их, то полностью сосредоточен на мне. — Но мне хочется показать тебе, что ты стоишь того, чтобы ждать. Что, в отличие от других мужчин, я влюблен в твое сердце, твой разум и твою душу, а не только в удовольствие, которое твое тело может доставить моему. Я хочу заслужить твое доверие, заслужить честь погрузиться в тебя и получить от тебя удовольствие. Я влюблен в тебя, Эш. И хочу, чтобы когда-нибудь ты вышла за меня замуж.

Мне даже не нужно думать об этом, мой ответ приходит незамедлительно.

— Да.

Я оказываюсь в его сильных руках, и Бен зарывается лицом в мою шею.

— Это был быстрый ответ. — Его голос срывается от эмоций.

Я очень стараюсь не плакать, но мои глаза горят, когда обнимаю его в ответ.

— Прости, это просто вырвалось.

Он сжимает меня крепче.

— До тех пор, пока ты это имеешь в виду.

— Я имею это в виду. Я хочу выйти за тебя замуж. — Я отстраняюсь и вытираю лицо. — Подожди, а как насчет Эллиот?

— Эллиот любит тебя. Она будет в восторге. Но давай оставим наши планы при себе, пока я не смогу спросить тебя как следует.

— Ты шутишь? — Я провожу рукой по щекам. — Это было идеально.

Он качает головой.

— Ты такая невежественная, когда дело доходит до того, чего ты заслуживаешь. Все в порядке. Я тебе покажу.

— Итак, эм, у нас есть, типа, временная шкала? Я отказалась от своей квартиры. У меня нет планов возвращаться в Сюрпрайз, и я уверена, что ты...

Его палец прижимается к моим губам, заставляя меня замолчать.

— Мы разберемся с этим. А пока давай просто наслаждаться тем, что мы вместе.

ГЛАВА 31

БЕН

Пять дней спустя мы с Эллиот преклонили колено на камнях пляжа Эль-Матадор на глазах у Бетани и Джесайи и попросили Эшли навсегда стать частью нашей жизни. Конечно, моя женщина плакала и обнимала Эллиот, пока они обе плакали у меня в объятиях.

Наша временная шкала оказалась короткой.

Через двадцать четыре дня после того, как я попросил Эшли стать моей женой, мы стояли перед священником на обширном заднем дворе Джесайи с несколькими десятками наших любимых людей. Родители Эшли отклонили приглашение, заявив, что это было слишком короткое уведомление, хотя я предложил оплатить им перелет в обе стороны и отель. Я решил, что будет лучше, если их не будет, иначе я, возможно, потерял бы самообладание и испортил наш особенный день. Но были Донна и Сторми, а также группа моего брата, с женами и детьми. Появился даже Крис, все еще ходивший с тростью, но выглядевший лучше, чем когда я видел его в последний раз.

Мы произнесли наши клятвы, Эллиот держала Эшли за руку, а затем нас объявили мужем и женой.

Во второй раз в моей жизни у меня была жена.

И когда смотрел на ее слегка накрашенное лицо, распущенные волосы, ниспадающие на обнаженные плечи, и белое свадебное платье, облегающее ее изгибы, у меня на мгновение возникло чувство вины. От осознания того, что для того, чтобы заполучить Эшли, я должен был потерять Мэгги. В жизни Мэгги отдала мне свое сердце до тех пор, пока оно билось. На последнем издыхании она подарила мне нашу дочь. И годы спустя она принесла мне мою Эшли.

На свадебном приеме рука Эшли находит мою под столом и сжимает ее. Я поворачиваюсь к ней и наклоняюсь, целуя ее и используя свой язык прямо здесь, на глазах у всех.

Эшли прерывает поцелуй, ее щеки пылают.

— Не пытайся отвлечь меня мыслями о сексе, когда мы еще даже не разрезали торт.

Я снова целую ее, на этот раз глубже, и люди вокруг нас смеются и подбадривают.

— Прости, ничего не могу с собой поделать. Я хочу тебя.

— С тобой все в порядке? — тихо спрашивает она. Ее глаза сияют любовью и заботой.

— Лучше не бывает, детка.

И это правда. Я знал, что сегодня будет тяжело, и знал, что это будет горько-сладко, что воспоминания о Мэгги нахлынут, когда я меньше всего этого ожидал, но Эшли была потрясающей. Она держала меня за руку, предлагая мне свою силу, постоянно демонстрируя любовь и поддержку. Я не мог бы выбрать более идеального человека, чтобы разделить с ним остаток своей жизни.

— Не могу дождаться, когда останусь с тобой наедине, — говорю я.

Мы использовали каждый шанс, который у нас был, но нам удавалось держать руки выше пояса, и напряжение чуть не убило нас обоих.

— Мы могли бы улизнуть ненадолго.

Мысль о том, чтобы раздеть свою жену только для того, чтобы снова одеть ее — более удручающая мысль, чем вообще никогда не раздевать ее.

— Как только я затащу тебя в постель, то никогда тебя оттуда не выпущу.

— Обещаешь?

Я стону и думаю о гитарных аккордах, чтобы не представлять нас голыми вместе.

— Альбом выходит в следующем месяце, а затем мы отправляемся в турне. Надеюсь, вы, ребята, готовы. — Брент, тур-менеджер группы Джесси, поднимает свой стакан с виски.

Ах, да, и есть еще одно развитие событий. Я новый гитарист-слэш-автор песен для Джесси Ли. После того, как «Аренфилд Рекордз» услышали мои песни, они предложили мне работу. Я много думал и еще больше молился и решил официально присоединиться к группе. Оказывается, теперь, когда мы с Джесайей стали проводить больше времени вместе, я не могу представить, как прожить годы, не видя его.

А Эшли, что ж, она поняла, чем хочет заниматься в своей жизни. Она хочет работать в информационном центре по беременности и родам. Я предложил ей открыть один из них. Центр, который будет предлагать бесплатные консультации, дородовой уход, а также консультации по абортам и усыновлению, где она сможет использовать свой опыт, чтобы помочь молодым одиноким девушкам без поддержки. Я предложил помочь финансировать организацию, но моя жена настаивает на сборе средств с помощью Бетани.

Моя жена.

— Я готов. — Я поворачиваюсь к новой миссис Лэнгли. — А ты?

— Чертовски готова. — Она подмигивает. — Я уже упаковала свою одежду для распутной поклонницы.

— Ты поклонница Джесси Ли?

— Я неравнодушна к его гитаристу.

Я притягиваю ее к себе и крепко целую.

— Он тоже неравнодушен к тебе.

Она поднимает безымянный палец, демонстрируя винтажное кольцо, которое выбрала в одном из высококлассных антикварных магазинов Лос-Анджелеса.

— Да, я вроде как догадалась.

Мы, наконец, разрезаем торт, и остаемся на танцполе до конца вечера. Мы с Эшли медленно танцуем под последние несколько песен, независимо от темпа. Мои руки на ее спине, ее руки на моей шее, а ее пальцы перебирают мои волосы, мы двигаемся вместе в такт соблазнительному биению наших сердец.

Потерявшись в глазах Эшли и мягкости ее тела, я теряю счет времени. И почти рычу, когда Джес хлопает меня по плечу.

— Твоя машина здесь, — говорит он.

Я практически чувствую, как пульс Эшли учащается вместе с моим собственным.

— Вы готовы убраться отсюда, миссис Эшли Лэнгли?

Она закрывает глаза и тает у моей груди при звуке своего нового имени.

— Я бы последовала за тобой куда угодно.

Я убираю ее руку со своей шеи, сжимая ее в своей, и мы направляемся к выходу, чтобы обнаружить, что все гости выстроились в два ряда, а дорожка между ними ведет к черному лимузину. Мы идем рука об руку под радостные возгласы наших гостей и салют из мыльных пузырей. У двери машины стоит Бетани, держа Эллиот за руку.

Я опускаюсь на колени и обнимаю свою дочь, приближая губы к ее уху.

— Как у тебя дела?

— Я в порядке. Бетани позволила мне съесть два куска торта и сказала, что мы не будем спать всю ночь, смотря фильмы Диснея. — Последнее слово процеживается сквозь зевок.

Я отстраняюсь, беру ее за руки и смотрю ей в глаза. Они сверкают усталостью и угасающим энтузиазмом.

— Будь послушна с тетей Бетани и дядей Джесом.

Она закатывает глаза.

— Конечно, папа. Тебя не будет всего одну ночь. Я не ребенок.

— Я знаю. — Я стараюсь не хмуриться, потому что, глядя на нее в белом кружевном платье, с завитыми волосами и румянцем на щеках, она выглядит скорее на двенадцать, чем на семь. — Позвони мне, если я тебе понадоблюсь.

— Не нужно, — говорит Бетани. — С ней все будет в порядке.

Я смотрю на свою невестку, затем встаю и быстро обнимаю ее.

— Спасибо.

Она улыбается мне, прежде чем ее взгляд переходит на Эллиот, которая сейчас находится в объятиях коленопреклоненной Эшли.

— Я буду скучать по тебе, — говорит Эш, прежде чем поцеловать Эллиот в лоб. — Не будь слишком послушна с Бетани. — Она подмигивает. — Держи ее и Джеса в напряжении, хорошо?

Эллиот подмигивает в ответ.

— Так и сделаю. — Она снова обнимает Эшли. — Я люблю тебя.

Мое сердце разлетается на миллион осколков. Когда Эшли закрывает глаза, утыкается носом в волосы Эллиот и говорит: «Я люблю тебя больше», все кусочки моего сердца соединяются в узы, которые кажутся сильнее, чем когда-либо.

ЭШЛИ

Я целую Эллиот в миллионный раз, затем проскальзываю на заднее сиденье лимузина, наблюдая, как мой муж заползает следом за мной. Он сбросил пиджак, и теперь я могу лучше видеть его мускулы сквозь тонкую рубашку и беспрепятственно любоваться его круглой задницей. Бен устраивается рядом со мной, и в тот момент, когда водитель закрывает заднюю дверь, я тут же оказываюсь рядом с ним.

Запускаю руки в его волосы, когда набрасываюсь на его губы. Бен посмеивается, но не оказывает никакого сопротивления. На вкус он как сладкий пирог и шампанское. Его язык горячий и жадный, когда исследует мой рот. Муж сжимает руки на моих бедрах и легко притягивает меня к себе на колени. Мне нравится, что его размер и сила заставляют меня чувствовать себя маленькой.

Я устраиваюсь у него на коленях и нахожу его член твердым под своей задницей, но он был твердым уже несколько недель. Никогда не видела мужчину с таким железным контролем над своим сексуальным влечением. Я всегда думала, что переход сразу от поцелуев к половому акту — лучший, самый эффективный способ приблизиться к сексу, но Бен научил меня, что в ожидании есть своя красота. Романтика в отсроченном удовлетворении. Тренировка самоконтроля в пылу поцелуев была самой трудной вещью, которую я когда-либо делала, но теперь воздержание — это дымящийся поезд, мчащийся вниз по склону с обещанием множества потрясающих оргазмов.

Лимузин резко останавливается.

Я отрываюсь от губ Бена и улыбаюсь, когда он легко целует меня в последний раз.

— Мы на месте?

— Самая быстрая поездка на лимузине в истории свадебных ночей, — бормочет Бен, усаживая меня обратно рядом с собой и застегивая пуговицы на рубашке.

Я расстегнула его рубашку? Мои щеки пылают, и я поправляю лиф своего платья, который перекрутился в безумии нашего поцелуя.

Дверь открывается, и Бен хватает меня за руку, чтобы помочь выйти на дрожащих ногах. Я улыбаюсь, немного смущенная тем, насколько возбужденно себя чувствую от простого поцелуя. Если что-то можно сказать о месяце с лишним, прошедшем с момента нашего с Беном примирения, так это то, что мы научились целоваться. Я узнала, что у него чувствительная шея всего в нескольких сантиметрах ниже ушей, и ему нравится, когда я посасываю, кусаю и облизываю его там. Он сходит с ума, когда я посасываю его нижнюю губу или использую его большой палец, имитируя минет, который я не могу дождаться, чтобы сделать ему в нашу первую ночь супружеского блаженства. Мне просто необходимо попробовать его на вкус.

Снаружи почти темно, если не считать света, отбрасываемого кострищем перед небольшим современным домом.

— Где мы находимся? — спрашиваю я. Смотрю сквозь стеклянные стены, как водитель лимузина вносит наши сумки и ставит их на скамейку в изножье большой кровати.

Бен обнимает меня, находя губами мою шею.

— Я не хотел ни с кем делить свою жену сегодня вечером. Даже с персоналом отеля. Хочу, чтобы ты была только моей и никого вокруг.

Я оглядываюсь на темную пустыню вокруг и не вижу ничего, кроме ночи, ближайшие огни за много миль отсюда.

— Здесь даже можно увидеть звезды.

Когда задираю подбородок, Бен пользуется этим и целует меня в шею.

— Мы находимся посреди пяти акров частной земли, совершенно одни. Нам даже не нужно носить одежду, если мы этого не хотим.

— Мистер Лэнгли, вам еще что-нибудь нужно? — Водитель лимузина вежливо отводит взгляд, когда Бен отрывает свой рот от моей шеи, чтобы ответить.

— Нет. Спасибо.

Мужчина кивает.

— Шеф-повар приготовил для вас блюда. Они в холодильнике. Напишите мне, если вам что-нибудь понадобится.

И с этими словами он уходит.

Мы с Беном целуемся под звездами, пока не начинаем хватать друг друга за одежду.

— Не могу больше ждать. — Одним мощным взмахом он хватает меня на руки. Топает по бетонной дорожке к открытой двери спальни и осторожно ставит меня на ноги. Лихорадочно всматривается в мое лицо, с невысказанным вопросом в глазах, пока я наблюдаю, как он теряет контроль.

— Я сейчас вернусь, — говорю я.

Хватаю свою сумку и запираюсь в ванной, которая на удивление просторная для такого скромного дома. Здесь есть кафельный душ, ванна, достаточно большая для двоих, большая раковина и туалетный столик, а также множество пушистых белых полотенец. Я улучаю минуту, чтобы понюхать масла для ванн, лосьоны и мыло.

Стягиваю с себя свадебное платье и вешаю его у раковины, затем расстегиваю лифчик без бретелек и снимаю трусики. Бен был бы рад увидеть меня в чем угодно, но я действительно хочу сделать сегодняшний вечер особенным. Достаю сумку, наполненную нижним бельем, которое я купила для нашей первой ночи вместе, сплошь черные бретельки и кружева. Я предпочитаю черное белому, хотя и не совсем понимаю почему. Одевание занимает несколько минут, и, убедившись, что все надето правильно и на месте, я смотрю на себя в зеркало и делаю глубокий вдох.

Беспокойство покалывает мою кожу.

Что, если ему не понравится?

Что, если он захочет увидеть меня в чем-то более девственном?

Сейчас я ничего не могу с этим поделать.

Стираю косметику с лица, встряхиваю волосами и возвращаюсь в спальню. Когда открываю дверь, то нахожу Бена без рубашки, в расстегнутых штанах и с босыми ногами. Я задерживаю дыхание и жду его реакцию.

Его глаза расширяются, а челюсть отвисает.

Я опираюсь плечом на дверной проем, чувствуя прилив уверенности.

— Приму твое ошеломленное молчание за одобрение.

Его рот приоткрывается, и меня привлекает более чем очевидная выпуклость за его молнией.

— Эш... — То, как Бен произносит мое имя, наполовину шепот, наполовину стон. — Ты... — Он тяжело сглатывает, его взгляд, кажется, спорит о том, на какой части ему остановиться. — Я не знаю, что... — Он запускает руку в волосы, его взгляд, наконец, останавливается на моих глазах.

— Это самая милая вещь, которую кто-либо когда-либо говорил мне.

Он смеется, но быстро трезвеет, когда его взгляд снова переходит от моих сисек к бедрам, между ног и обратно. Я решаю, что сексуальные пытки моего мужа — это слишком весело, поэтому прохожу дальше в комнату и медленно поворачиваюсь.

— О, черт... — Бен стонет.

Я покачиваю задницей и оглядываюсь через плечо.

— Что ты там говорил?

Когда его глаза встречаются с моими, в его взгляде больше нет шока и признательности. Там неконтролируемый пожар. Испепеляющее пламя желания.

Он подходит к краю кровати, но вместо того, чтобы подойти ко мне, садится. Его ноги широко расставлены и демонстрируют впечатляющий шатер под расстегнутой ширинкой и черными боксерскими трусами, доходящей до пупка. Я облизываю губы.

— Иди сюда. — Не нежная просьба, а лающая команда.

Звук прокатывается по моей обнаженной коже, заставляя меня дрожать. Я подхожу к нему, слегка покачивая бедрами, и останавливаюсь между его бедер. Бен не прикасается ко мне, но наклоняется, раздувая ноздри. Он вдыхает меня. Такой простой, на первый взгляд несексуальный поступок, но в то же время настолько животный, что заставляет меня стонать.

Я не жду его следующей команды. Вместо этого опускаюсь на колени между его раздвинутых ног. Моя грудь вздымается от возбуждения, когда я скольжу руками по его штанинам, по коленям и напряженным, мускулистым бедрам к поясу его трусов. Прежде чем снять их, провожу большим пальцем по его длине до кончика, который уже проглядывается сквозь хлопок.

Бен наклоняет голову и с любопытством изучает меня, прежде чем опустить подбородок и наблюдать, как я потираю его длину большим пальцем. Не в силах больше сдерживаться, он упирается ладонями в кровать позади себя и толкает бедра вперед, мягко прося о большем. Его пресс из шести кубиков напрягается, а грудная клетка поднимается и опускается в быстром темпе.

— Я так долго хотела попробовать тебя на вкус. — Я смотрю, как он наблюдает за мной, его губы приоткрыты, брови сведены вместе. Он самый совершенный мужчина, которого я когда-либо знала, и я ношу его кольцо. Владею его телом, его стонами, каждым вздохом удовольствия, все это мое. Но думать, что я владею его сердцем? Это знание вызывает у меня трепет и делает меня смелее. Я наклоняюсь и облизываю его через мокрую ткань. От солености у меня слюнки текут, хочется еще.

— Эш, детка, я...

— Ш-ш-ш... — Я улыбаюсь так широко, как только могу, но мне трудно это сделать из-за жгучего желания в груди и между ног. — Вверх.

Бен приподнимает бедра, чтобы я могла стянуть брюки и трусы с его ног, и немного отодвигаюсь, чтобы он мог отбросить их в сторону.

Я была близко и лично знакома со многими членами в своей жизни, но мне трудно вспомнить детали любого из них, когда смотрю на толстую длину Бена. Должно быть, я смотрю слишком долго, потому что мужчина обхватывает меня за шею и притягивает мое лицо к своему и крепко целует. Чтобы дать ему пример того, что должно произойти, я втягиваю его язык в свой рот, обводя языком кончик и облизывая нижнюю часть.

— Да, — стонет он и отпускает меня.

Я устраиваюсь между его ног и беру его длину в кулак. Не могу больше откладывать это ни на секунду. Одним движением беру в рот член любимого мужа.

Он отрывает бедра от кровати со стоном проклятий, и даже с набитым ртом я ухмыляюсь.

— Ты будешь моей погибелью, — говорит он между тяжелыми вдохами.

Я не отвечаю, но смерть от минета звучит не так уж плохо. Я показываю Бену все свои лучшие трюки, и, судя по его вздохам и стонам, а также по частоте ругательств, слетающих с его губ, я чувствую, что должна выиграть что-то вроде медали за ораторское мастерство. Его руки сцеплены за спиной, и я знаю, что он близко, но не готова к тому, чтобы это закончилось. Отрываю свой рот от него и сажусь прямо между его ног. Наклоняясь вперед, касаюсь своими сосками кончика его члена. Это ощущение вызывает гул удовольствия из моего горла. Тянусь к его рукам, и он находит мой рот и целует меня, высасывая свою соль с моего языка и постанывая.

— У меня приятный вкус на твоем языке. — Его глаза ищут мои, когда я подношу его руки к своей голове. — Я хочу большего.

— Держи свои руки в моих волосах. Покажи мне, насколько тебе это нравится. — Я не двигаюсь, пока он не оказывает мягкое давление, возвращая мою голову обратно между своих ног.

Когда я не открываю рот, он рычит.

— Возьми меня в свое горло.

Я ухмыляюсь, прежде чем сделать то, о чем он просит.

— Положи руки на мой ствол и сильно сожми.

Я так и делаю, и Бен крепче сжимает мои волосы. Мои глаза закрываются, и я одобрительно напеваю вокруг него. Мне всегда нравилось, когда это немного грубо.

— Сильнее, детка. Да, вот так. — Он качает бедрами вперед, удерживая мою голову на месте, беря под контроль свое собственное удовольствие. — Используй язык. Да… о, да, вот так.

Его дыхание вырывается с хрипами, бедра толкаются вперед. Он ударяет мне в горло, и у меня текут слюни, покрывая его плоть.

— Я люблю тебя, Эшли. Я так сильно тебя люблю. — Его голос дрожит. — Не останавливайся.

БЕН

У меня случается внетелесный опыт.

Я не чувствую ни своих рук, ни ног, ничего, кроме того, что Эшли делает у меня между ног. Вся кровь отлила от моего мозга к моему стояку, потому что я даже не знаю своего собственного имени. Я не контролирую свое тело, кроме ритмичного покачивания бедрами. Знаю только, что вот-вот испытаю оргазм, от которого, боюсь, моя прекрасная жена может подавиться.

Напряжение скручивается в основании моего позвоночника. Мои руки дрожат.

— Эш, детка. — Она не отпускает, а ее рот сжимается все сильнее. — Нет, не надо. Я собираюсь...

Она сжимает свой кулак вокруг меня, обрывая мои слова, и, как будто она нажала большую красную кнопку, я взрываюсь. Я отпускаю ее голову, чтобы опереться на кровать, иначе мог бы упасть с нее, когда волна за волной экстаза накатывает на меня. Звезды танцуют перед глазами, комната кружится, и я не чувствую своей головы, как будто она оторвалась и улетела на многие мили во вселенную.

Падаю назад на кровать. Сначала предполагаю, что мои руки, должно быть, подкосились, но когда Эшли заползает на меня сверху, понимаю, что она оттолкнула меня, и я не оказал никакого сопротивления. В поле зрения появляются ее ярко-светлые волосы и еще более яркая улыбка. Не знаю, каким я ожидал увидеть конец — может быть, ее надутые щеки, сжатые губы, когда она делает безумный рывок в ванную, чтобы выплюнуть. Ее красивые белые зубы и умиротворенная улыбка с розовыми, припухлыми губами были совсем не тем, как я думал, что все это закончится.

— Привет. — Ее улыбка становится ярче.

Я не могу составить связное предложение, поэтому говорю в ответ: «Привет», но это выходит хрипло и едва слышно.

Эшли оседлала мои бедра. Трение кружева о мое обнаженное тело действует как призыв к моей крови, которая собирается и возвращается между моих ног. Я изучаю свою жену, возвышающуюся надо мной. Ее золотисто-загорелая кожа, гладкая, мягкая и эластичная, заключена в то, что больше похоже на произведение искусства, чем на нижнее белье. Черные бретельки пересекают ее торс, как будто она была искусно завязана на шее, спускаясь по груди, со стратегически расположенными кусочками кружева, которые едва прикрывают ее соски. Бондаж продолжается вниз по ее животу, вокруг спины и бедер. Между ее ног больше кружев, но там, где обычно прикрывают трусики, голо. Без промежности. Без задницы. Сексуальная, немного опасная и стопроцентная Эшли.

Я прочищаю горло и провожу руками по ее бедрам, успокаивающе поглаживая кожу.

— Ты выглядишь потрясающе.

— Тебе нравится? — Она проводит рукой с розовыми ногтями между грудей. — Считай это своим свадебным подарком.

— Могу ли я рассчитывать на подобные подарки на годовщины, дни рождения, День отца, День благодарения…

Она откидывает голову назад и смеется.

— У меня в запасе есть еще много чего. — Она падает вперед, ее грудь прижимается к моей, и мы целуемся.

Лениво, медленно и с невероятной любовью. Наши языки работают вместе, и вскоре Эшли начинает тереться об меня. Я переворачиваю ее на спину и заползаю между ее ног. В комнате тишина, если не считать потрескивания огня прямо за открытыми дверями. Я так счастлив, что Эшли нравится это место. Мне потребовались недели, чтобы найти что-то уединенное, чтобы мы могли быть настолько свободными и шумными, насколько захотим.

Я целую ее шею и посасываю соски сквозь крошечные кружевные треугольники. Она выгибает спину над кроватью, ногтями царапая мою спину. Я никогда не знал, что боль может усилить удовольствие, но пульсация между моих ног при каждом уколе ее ногтей неоспорима. Провожу губами по ее животу и устраиваюсь между ее ног. Облизываю внутреннюю поверхность ее бедра и смотрю на нее, широко раздвинувшую ноги, обнаженную и открытую для меня. Моя жена. Моя. Только моя.

Затем я целую ее.

Я знаю, как ей нравится, когда ее целуют, поэтому использую свои зубы, свой язык и потягиваю ее губами точно так же, как делаю, когда целую ее в рот. Я уже забыл, как это сексуально — доставлять женщине удовольствие, или, может быть, Эшли просто чувствует удовольствие глубже, чем большинство. На мгновение я задаюсь вопросом, кто из нас достигнет оргазма первым. Она отвечает на этот вопрос, когда садится, хватает меня за голову и ближе прижимает мою голову к себе между ног. Я стону от ее напористости, от вида ее приоткрытых губ, и того, как она откидывает голову назад. Погружаю свой язык внутрь нее, чтобы почувствовать прилив ее оргазма на своем языке.

В этот момент меня поражают две вещи.

Во-первых, я самый счастливый человек в мире.

Во-вторых, я хочу завести ребенка со своей женой.

Не сегодня, но я добавляю это к списку вещей, о которых хотел бы с ней поговорить. Никогда не думал, что снова женюсь после того, как потерял Мэгги. И, конечно, не думал, что когда-нибудь снова подвергну себя страху, который приходит вместе с беременной женой. Но вот я здесь, хочу увидеть, как тело Эшли наполняется жизнью, которую я вложил в нее.

«Притормози, Бен. В конце концов, мы еще даже не занимались любовью».

Я ползу вверх по ее телу. Она целует меня долго, медленно и глубоко, словно смакуя свой вкус у меня на губах.

Я снова возбужден. Вот это сюрприз! Но она все еще опускается на землю, поэтому я двигаюсь, чтобы скатиться с нее — только для того, чтобы она обхватила ногами мои бедра.

Я опираюсь на локти и улыбаюсь.

— Такая нетерпеливая.

Эшли смотрит на меня ярко-голубыми глазами с раскрасневшимися щеками.

— Ты даже не представляешь.

— У меня есть довольно хорошее представление. — Я немного приподнимаюсь и смотрю вниз между нами. — Я не знаю, как снять с тебя эту штуку.

Она двигает бедрами, прижимаясь своей наготой к моей.

— Нет необходимости. Там нет промежности.

Я смотрю на нее сверху вниз и улавливаю проблеск неуверенности в ее взгляде. У меня такое чувство, что этот сексуальный наряд предназначен не только для моего удовольствия. Не поймите меня неправильно, мне это нравится, но я чувствую, что она почувствует себя незащищенной, если я его сниму. Вот в чем фишка Эшли и ее сексуальной одежды. Иногда она носит ее как броню. Чтобы отталкивать людей, которые, как она знает, все равно отвергнут ее.

Мне нравится, как Эшли одевается. Я бы ничего не изменил в женщине, в которую влюбился. Но когда занимаюсь с ней любовью в первый раз, я не хочу, чтобы между нами была какая-либо ее броня, ни одна полоска ткани.

Я снова становлюсь на колени. Когда вижу ее там, на белом одеяле, ее длинные стройные ноги раздвинуты, все эти восхитительные изгибы обтянуты черными ремешками, которые так и просятся, чтобы их натянули и использовали, чтобы прижать ее к земле или поднять, я фантазирую о том, как весело нам будет в будущем.

Но не сегодня.

— Сядь, — говорю я.

— Что? Зачем? Я же говорю, все, что тебе нужно сделать, это…

— Эш, детка, сядь.

В ее глазах мелькает беспокойство, но она все равно садится. Я ползу вокруг нее к ее спине, ища застежки. Откидываю ее волосы в сторону и целую в плечо один, два, три раза, пока напряжение в ее мышцах не спадает. Расстегиваю застежку у нее на шее, и она вдыхает и напрягается.

— Моя великолепная жена, со мной тебе не о чем беспокоиться, — шепчу ей в кожу и расстегиваю следующую застежку на ее спине.

Провожу пальцами вверх и вниз по ее обнаженной спине, пытаясь успокоить ее, пока снимаю бретельки с ее плеч. Она опускает подбородок вниз, как будто пытается спрятаться за волосами. Я знаю, что это должно быть тяжело для нее, Эшли всегда использовала свою сексуальность, чтобы скрыть самую уязвимую часть себя. Свое сердце.

— Я никогда не причиню тебе боль. — Целую ее между лопаток. — Я всегда буду принимать тебя такой, какая ты есть. — Стягиваю лифчик и бретельки и бросаю их на пол, затем снова обхожу ее, чтобы поработать с низом. Зацепляюсь пальцами за резинку и спускаю бретельки и ткань вниз по ее ногам, но застреваю на коленях, которые она сжала вместе. — Поговори со мной.

Несколько секунд она ничего не говорит, глядя куда-то в сторону. Наконец закрывает глаза и говорит:

— Я боюсь того, что ты увидишь.

Броня.

Так не пойдет.

За последний месяц она рассказала мне все о своем жестоком детстве, о своей сексуальной истории (потому что я спрашивал обо всем этом), и об обоих своих абортах более подробно. Я хотел заверить ее, что в ней нет ничего такого, чего бы я не любил. Что нет такой части ее жизненного пути, которую я не понял бы и не принял. Я знаю, что люблю Эшли безоговорочно, но потребуется время, чтобы убедить ее в этом.

— Мне нравится то, что я вижу. Дай мне шанс показать тебе это. — Я поглаживаю ее бедра, уговаривая ослабить мертвую хватку коленей, и, в конце концов, она это делает. Я бросаю на пол остатки ее нижнего белья.

Поскольку мы оба сдали анализы крови с ускоренными результатами, благодаря медицинским связям Джесайи, а Эшли все еще принимает таблетки, я заползаю между ее ног и вздыхаю, устраиваясь в теплой колыбели между ее бедер. Толкаю ее нос своим, ее глаза наполняются слезами, когда они фокусируются на мне.

— Нет такой части тебя, в которую я не был бы отчаянно влюблен. — Она шмыгает носом, и я нежно целую ее, прежде чем провести губами по ее шее к плечу. — Я люблю твое сердце, твою страсть, твою силу и настойчивость.

Ее колени раздвигаются, и она приглашающе двигает бедрами. Я продвигаюсь вперед, медленно вдавливаясь внутрь, давая ей время привыкнуть, продолжая осыпать ее благоговейными поцелуями

— Чем больше я узнаю о тебе, чем больше ты делишься, тем больше я влюбляюсь, все глубже и глубже. — Еще пара сантиметров. Целую ее в губы и шепчу: — Я буду любить тебя всю оставшуюся жизнь. — Я двигаю бедрами вперед. — Ничто из того, что ты скажешь или сделаешь, этого не изменит.

Целую ее дрожащую нижнюю губу и толкаюсь до упора, пока мы не соединяемся самым интимным образом, лицом к лицу, губы к губам, сердцебиение к сердцебиению. Душа к душе.

— Хочешь знать, что я чувствовал сегодня вечером, когда держал тебя за руки и смотрел в твои глаза, давая клятвы любить тебя вечно? — спрашиваю я.

— Что?

Я медленно двигаю бедрами, сохраняя размеренный темп, проникая глубоко, пока с ее губ не срываются тихие всхлипы.

— У меня мелькнула мысль, что я благодарен... — Мое горло сжимается от эмоций, и я борюсь со слезами.

Эшли обхватывает мой подбородок, ее глаза блестят, и она целует меня.

— Все в порядке, ты можешь сказать мне.

Прижимаюсь своим лбом к ее, закрываю глаза и киваю, зная, что если ожидаю, что она откроется и раскроет передо мной свои самые темные секреты, то я должен быть готов сделать то же самое.

— Я был благодарен за смерть Мэгги.

Эшли втягивает воздух.

Я держу глаза закрытыми.

— Потому что, если бы она была все еще жива, я бы никогда не встретил тебя.

Она заключает меня в свои объятия, обхватывает ногами мою талию и прижимает меня так близко, что я не могу пошевелиться внутри нее.

Я зарываюсь лицом в ее шею и стону.

— Это ужасно, я знаю, но это правда. Я не могу представить себе жизни без тебя. Ты считаешь себя утешительным призом или кем-то, на кого я соглашаюсь. — Я отодвигаюсь назад, чтобы заглянуть ей в глаза. — Для меня ты — все. Мое сердце. Моя душа. Моя жизнь. Воздух, которым я дышу, кровь, которая питает мое тело. Ты дала мне повод надеяться, радоваться каждому новому дню и относиться к каждому удару сердца как к подарку, а не как к шагу ближе к могиле.

Не знаю, кто двигается первым, но вскоре мы снова целуемся, и я двигаюсь внутри нее. Длинные, глубокие, протяжные толчки, темп которых увеличивается, пока наша кожа не становится влажной от пота и не охлаждается только пустынным бризом, проникающим снаружи.

Мы шепчем слова любви, извлекаем друг из друга звуки, которые не пытаемся скрыть, и вскоре оба балансируем на краю, только чтобы столкнуть друг друга в одном потрясающем оргазме, который оставляет нас бездыханными и опьяненными.

Я провожу губами по ее щеке, шее, плечу и шепчу:

— Я люблю тебя. Я люблю тебя... — Боясь, что задушу ее, я перекатываюсь на бок и обнимаю ее. Мы оба обнажены, сердца колотятся, легкие борются за воздух, я целую ее в макушку и говорю ей в миллионный раз за сегодня: — Я люблю тебя.

ЭШЛИ

Я всегда думала, что заниматься любовью — это еще один синоним траха. Знаю, знаю, люди ведут себя так, будто занятие любовью отличается от секса, или траха, ебли, совокупления, чпока или перепихона, но у меня в жизни было много секса, так что я знала, что все это чушь собачья.

Я думала, что все это чушь собачья.

Бен доказал, что я ошибалась.

То, что мы только что сделали, соединение наших тел и раскрытие наших душ, было намного больше, чем секс. Гораздо больше, чем даже любовный, осмысленный обмен оргазмами.

Теперь я понимаю.

Заниматься любовью — значит становиться уязвимым. Значит чувствовать себя неуправляемым в максимально безопасной обстановке. Это означает удовольствие во всех аспектах — уме, теле и духе.

И неудивительно, что лейбл Джесси нанял моего мужа в качестве автора песен, потому что этот человек умеет обращаться со словами — я дважды чуть не испытала оргазм от его громыхающих слов в моем ухе. Я даже не знала, что такое возможно.

Я собираюсь добавить это в список вещей, которые нужно попробовать.

И в этом прелесть быть любимой таким человеком, как Бен Лэнгли. Нет ни стыда, ни беспокойства о том, что тебя не примут или ты не будешь достаточно хорош. Впервые в своей жизни я решаю поверить ему из-за того, как сильно он любит меня. С открытым сердцем и принимая истину с благодатью. Я верю, что Бен любит меня безоговорочно, и именно его любовь вдохновляет меня любить себя также.

ГЛАВА 32

БЕН

— Нет. — Я качаю головой, потому что, судя по ее нахмуренному лбу и наклоненной голове, Эш, кажется, смущена этим односложным словом из трех букв.

— Что значит «нет»? — спрашивает она с полным ртом шоколадного круассана.

Наша первая ночь вместе в качестве мужа и жены была намного больше, чем я когда-либо ожидал. С ненасытным аппетитом Эшли к сексу в сочетании с моими шестью с лишним годами воздержания, мы могли бы поджечь холмы от количества трений, возникших между нами.

Мы бесчисленное количество раз занялись любовью. На кровати, в душе, снова на кровати, у стены по пути на кухню, где мы отказались от еды и пировали друг другом. В ванной, когда первые лучи солнца пробились сквозь окна. Потом мы уснули. После нескольких часов сна я проснулся от прикосновения ее губ ко мне. Это привело к тому, что она наклонилась над матрасом, чтобы я мог взять ее сзади. Незадолго до полудня мы, наконец, добрались до кухни, где нашли большое разнообразие выпечки, фруктов и кофе.

Мы превратили кровать в одеяло для пикника. Имея только тонкую белую простыню, чтобы прикрыть важные места, которые хотели защитить от пролитого кофе, мы ели, пили и смеялись над вещами, которые не должны быть смешными, но жизнь кажется намного легче с Эшли в ней.

Именно тогда она спросила меня, готов ли я заняться сексом на улице, средь бела дня. Конечно, я готов. Она просунула руку под простыню, натянутую на мой член, и мотнула головой в сторону все еще открытой двери.

Я накрыл ее руку своей. Вот тогда я и сказал: «Нет».

Сжимаю ее руку и улыбаюсь. Ее волосы прямые и немного спутанные после душа, ванны и засыпания с мокрыми локонами. На ее коже нет макияжа, а ее хмурый взгляд чертовски сексуален.

Я добавляю:

— Как бы мне этого ни хотелось, я хочу дать твоему телу перерыв.

— Моему телу не нужен никакой перерыв. — Последнее слово она произносит так, как будто оно непристойное.

Я изо всех сил стараюсь не улыбнуться, но это невозможно. Она такая чертовски милая.

— Думаю, что нужен.

— Как ты можешь знать больше о том, что нужно моему телу, чем я?

Я убираю поднос с едой с кровати и ставлю его на приставной столик, затем придвигаюсь к ней и целую вдоль ее ключицы.

— Теперь это и мое тело тоже, жена.

Она дрожит и наклоняет голову, чтобы я мог дотянуться до ее шеи.

— Я собираюсь очень хорошо позаботиться о нем. — Низкий гул вибрирует в ее горле напротив моих губ, и я закрываю глаза, вдыхаю ее чистый аромат и провожу носом по мягкости ее шеи к уху. — Прошлой ночью нам пришлось довольно туго. Много раз. Шесть, если быть точным.

— Только четыре были жесткими. — Ее дыхание прерывается. — Я могу выдержать больше.

Я хихикаю, и она дрожит.

— Уверен, что можешь, но я собираюсь отложить то, что мы хотим, ради того, что, я знаю, тебе нужно.

— И что, по-твоему, мне нужно?

— Горячий душ.

Она ворчит.

— И сон.

Она зевает, но пытается скрыть это.

Я поднимаю брови.

— Хорошо, ладно, я немного устала.

Я поднимаю Эшли с кровати и несу ее благословенно обнаженное тело в ванную. Воспоминания о прошлой ночи с рейтингом 18+ проносятся в моей голове, и мой член мгновенно реагирует. Но потребности Эшли смывают это желание. Хотя она и говорит, что с ней все в порядке, я знаю, что моя жена всегда будет ставить свои сексуальные потребности превыше всего остального. Я не позволю ей этого делать. Опускаю ее на пол, но продолжаю держать в своих объятиях. Мягкость ее тела рядом с моим — сладчайший бальзам для моей израненной души.

— Ты должен позвонить и проверить Эллиот, — говорит она мне в грудь.

— Хорошая идея. — Я ухмыляюсь, думая о том, как повезло Эллиот, что у неё есть мачеха, которая беспокоится о ней так же сильно, как и я.

Целую Эшли в лоб, зная, что если осмелюсь поцеловать ее в губы, то никогда не выйду из ванной, затем выхожу, закрывая дверь. Надеваю чистую пару боксеров и выискиваю в шкафу свежий комплект простыней. Затем хватаю свой телефон, радуясь, что не вижу ни одного пропущенного звонка или сообщения от Бетани, что означает, что с Эллиот все в порядке. Но я скучаю по своей дочери, поэтому все равно звоню.

Расстилаю простыню на кровати, когда мой брат отвечает на звонок.

— Пожалуйста, скажи мне, что твой член все еще работает, и твоя брачная ночь не была полным провалом.

Я качаю головой, хотя он меня не видит.

— Почему ты отвечаешь на звонки Бетани?

— Тот факт, что уже почти час дня, а ты звонишь Бетани, а не по самые яйца в своей жене, не сулит ничего хорошего для здоровья твоего члена, чувак.

— Как Эллиот? — спрашиваю я с усмешкой, потому что мой брат невозможен, но я все еще люблю его.

— Хорошо. Рене дает ей несколько уроков кулинарии. Сегодня она готовит для нас ужин.

— Могу я поговорить с ней?

Он говорит мне подождать, и Бетани берет трубку.

— Прости. Он схватил телефон, когда увидел, что это ты. Итак, как прошла брачная ночь?

— Лучше, чем я мог себе представить. — Гораздо лучше. — Я хотел проверить Эллиот. — Поворачиваюсь к двери ванной, где Эшли принимает душ с другой стороны, ее обнаженное тело покрыто пеной, и… Втягиваю воздух. — Как думаешь, ты могла бы присмотреть за ней еще одну ночь?

— Безусловно, — говорит Бетани с улыбкой в голосе.

— Спасибо.

— Папа! Рене научил меня готовить шоколадное печенье с нуля, а сегодня он учит меня готовить ризотто с морепродуктами! Где Эшли? Могу я поговорить с ней? Дядя Джесайя говорит, что, если тебе повезет, Эш будет ходить в раскорячку, а Бетани сказала, что это потому, что вы скачете верхом. Вы что там, катаетесь на лошадях?

Когда я так мало сплю, то заикаюсь и запинаюсь в своих словах.

— Рене сказал мне, что вегетарианцы едят только овощи. Означает ли это, что человеколюб ест людей? Дядя Джесайя сказал «да», и что я ужасно умная. Можем ли мы остаться здесь навсегда?

Я щиплю себя за переносицу и проклинаю своего брата за все то, что мне придется заново объяснять Эллиот, когда я вернусь, но когда Эшли выходит из ванной мокрая и завернутая в белое полотенце, мой разум отключается.

— Увидимся завтра, я люблю тебя.

— Пока, папа!

Я вешаю трубку и бросаю телефон на свою спортивную сумку, не сводя глаз с Эш. Она улыбается мне, прижимая полотенце к груди. Солнечный свет освещает бриллиант на ее пальце, тот, который говорит, что она принадлежит мне, и я спешу заключить ее в свои объятия.

Должно быть, она неправильно поняла мой агрессивный ход, потому что спрашивает:

— С Эллиот все в порядке?

— Она прекрасно проводит время, многому учится у своего дяди.

— Ты сказал «завтра». Мы останемся еще на одну ночь?

— Я бы хотел, если ты не против?

— Если бы это зависело от меня, я бы хотела остаться подольше.

Я ухмыляюсь и отстраняюсь, чтобы она могла меня видеть.

— О, да? Тебе здесь нравится, да?

Мы с Эшли обсуждали, хотим ли вернуться в Сюрпрайз или остаться в Лос-Анджелесе. И оба согласны, что теперь, когда я официальный член группы, что Лос-Анджелес станет нашим новым домом. И она считает, что информационный центр по беременности будет более полезен в Лос-Анджелесе, учитывая количество бездомных подростков, сбежавших из дома. Но нам еще предстоит найти дом.

— Очень. Это место достаточно уединенное, я даже не чувствую, что мы в Лос-Анджелесе, но мы всего в пятнадцати минутах езды от Бетани и Джеса. Это в некотором роде идеально.

— Завтра я первым делом позвоню риэлтору и посмотрю, сможем ли мы его купить.

— Правда? — По моему кивку она прыгает в мои объятия, обнимая меня за шею и роняя полотенце.

Скольжу руками по ее обнаженному телу, и мне приходится поправить нижнее белье, чтобы освободить место для роста.

— Знаешь что? — говорит она с ноткой дерзости в голосе. — Я думаю, ты прав. Я так устала, что мне не помешало бы вздремнуть. — Эшли подходит к свежезастеленной кровати и на четвереньках ползет к подушкам.

Звук, который вырывается у меня из горла, совершенно животный. Вскоре я начинаю двигаться, накрывая ее маленькое тело своим большим. Она подчиняется и прижимается щекой к подушке, задрав задницу в воздух.

— Черт возьми, Эш, ты играешь нечестно, — рычу я.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

Хотел бы сказать, что я человек с хорошей репутацией, что сдержал свое слово, и заключил Эш в объятия и держал ее, пока она спала.

Хотя и пытался, я, в конце концов, все еще мужчина.

Я целовал ее, потом дал ей то, что она хотела, а затем мы уснули.

ЭПИЛОГ

Пять недель спустя

ЭШЛИ

Самое замечательное в браке — это компромисс. Дай немного, получи немного. Встретимся посередине, и все такое дерьмо.

Через месяц после того, как мы с Беном поженились, он должен был отправиться в турне. Хотя я нахожусь в самом разгаре стадии планирования центра для беременных, я ни за что не собиралась упускать шанс поехать вместе с ним.

Перед нашим отъездом Бен созвал встречу с группой и представителями Аренфилда и предложил, чтобы в свете текущих проблем со здравоохранением в нашей стране и учитывая, что поклонники Джесси в основном молодые женщины, наш информационный центр по беременности стал бы отличным поводом для поддержки Джесси теперь, когда он завязал с наркотиками и пытается провести ребрендинг. Звукозаписывающий лейбл согласился.

Так что на каждом месте проведения тура Джесси Ли «Искупление» есть пункт сбора пожертвований, где фанаты могут пожертвовать деньги для центра. «Аренфилд» даже выставляет на аукцион официальные брендированные вещи Джесси Ли и VIP-билеты на каждое шоу. Бен нанял съемочную группу, чтобы снять шестидесятисекундный видеоролик о центре, включающий фрагменты показаний женщин, которые оказались беременными и без средств к существованию. Теперь видео воспроизводится перед выходом группы на сцену каждый вечер.

В обмен на все это мы с Бетани ездим в турне с нашими мужьями и наблюдаем за пожертвованиями. Удивительно, правда?

Джесси, Бетани, Бен и я путешествуем в роскошном туристическом автобусе с двумя люксами с отдельными ванными комнатами, в то время как Райдер и Итан путешествуют вместе. Когда Джейд и Кэти встречают нас в туре, Итан остается на нашем диван, чтобы дать им уединение, если мы не в отеле.

Сейчас о Бене говорят в музыкальной индустрии. Он написал песни для некоторых известных исполнителей и стал любимцем фанатов, но вы никогда не узнаете об этом, поговорив с ним. Если бы вы столкнулись с ним за кулисами и не знали, кто он такой, вы бы предположили, что это обычный роуди или мальчик на побегушках. Бен всегда помогает другим, приносит ли еду для команды или выслушивает гитарного техника, борющегося со своенравным сыном-подростком, или роуди, переживающего неудачу в браке. Нередко можно встретить его за кулисами, молящимся вместе с фанатом или сотрудником любого заведения, в котором мы находимся.

Теперь я понимаю, почему Бену пришлось покинуть церковь и двигаться дальше. Целью Бена всегда было распространять послание любви и служения, а церковь Благодати была слишком ограничена для Божьего плана жизни и служения Бена.

Я уже упоминала, что Бенджамин Лэнгли — великий человек?

В данный момент я спешу с нашего гастрольного автобуса за кулисы площадки в Чикаго, где Бен в настоящее время прислоняется плечом к стене и внимательно слушает одного из охранников. Взгляд Бена мягкий, брови слегка сдвинуты, как будто он действительно впитывает все, что говорит мужчина. Мой муж кивает, его губы шевелятся через равные промежутки времени, и я представляю, как он говорит что-то вроде: «Мне так жаль», и «Тебе, должно быть, очень тяжело», и «Всегда есть надежда. Могу я помолиться за тебя?». С его растрепанными волосами рок-звезды, белой футболкой с Джеймсом Дином, выцветшими джинсами, которые обтрепались по краям вокруг черных конверсов, он выглядит как рок-звезда, но его сердце принадлежит сердцам людей.

Должно быть, он чувствует, что я смотрю на него, потому что смотрит на меня, и выражение его лица смягчается. Как будто не в силах сопротивляться притяжению, Бен извиняется перед мужчиной, похлопывая и сжимая его руку.

Что еще хорошего в Бене? Как бы сильно он ни любил и ни отдавал людям, он всегда любит и отдает мне больше.

— Посмотри на себя, такая секси. — Он протягивает руку, и я с радостью беру ее, чтобы он мог притянуть меня к себе. С моими смехотворно высокими каблуками мы почти нос к носу. Его сильные руки обвивают мою спину, прижимая мою грудь к своей. Он целует уголок моего рта, чтобы не размазать ярко-красную помаду. — Как долго ты наблюдаешь за мной?

Я провожу руками по его могучим плечам и улыбаюсь.

— Недолго. Мы с Бетани застряли на телефоне с агентом по недвижимости, обсуждая здание на 5-й улице. Вышли из автобуса только десять минут назад.

— Этот парень собирается продавать?

— Ты действительно хочешь поговорить о бизнесе прямо сейчас?

Его взгляд опускается с моего рта на шею, к ложбинке между грудями, открывающейся над бюстье. Он облизывает губы.

— Нет, не хочу.

— Хорошо, потому что есть кое-что, о чем я хотела с тобой поговорить. Видишь ли, — я прижалась губами к его уху, — у меня всегда была фантазия о поклонницах. Я на коленях в темном углу за кулисами и сексуальная рок-звезда в расстегнутых черных кожаных штанах.

Он отстраняется, его рука крепче обнимает меня.

— Фантазия, да? — Его взгляд обшаривает комнату. Джесси и Бетани уютно устроились на мягком диване, Итан и Эллиот играют в «Гоу фиш», а Райдер проводит фейстайм с Джейд. — Не могу предложить кожаных штанов или темного угла, но подойдет ли джинсы и ванная комната?

Медленная усмешка изгибает мои губы.

— Пойдем.

Девичий смешок вырывается у меня, когда он тащит меня в ванную.

— Опять? — кричит Итан.

— Оставь их в покое, — говорит Бетани.

Итан возвращается к своим картам.

— Они делают это каждую ночь.

— Завидуешь? — говорит Джесси с ухмылкой.

— Черт возьми, да! — отзывается Итан.

Эллиот хмуро смотрит на него.

— Извини, — говорит он ей. — Продолжаем игру.

— Что они там делают каждую ночь? — спрашивает Эллиот.

Бетани спешит на помощь, как делает с большинством трудных вопросов Эллиот.

— Делают твоему отцу массаж перед выступлением. Это помогает справиться со стрессом.

Комната взрывается смешками, но все они исчезают, когда Бен закрывает нас в комнате и тянется к своему ремню.

БЕН

Эшли отлично справляется с ролью поклонницы. Это трюк, который она выкидывает каждый вечер, когда у нас шоу. Надев свои самые обтягивающие брюки, самые короткие юбки и бюстгальтеры с эффектом пуш-ап, она одевается так, как может только она. Ее ярко-голубые глаза выглядят еще светлее в обрамлении черного макияжа, а белокурые волосы собраны высоко на затылке, обнажая длинную, восхитительную линию шеи. Полные губы, накрашенные красным, соблазняют меня, но я достаточно раз выходил из ванной за кулисами с размазанной по лицу помадой, чтобы знать, что эта штука так просто не смывается, поэтому стараюсь избегать этого.

Прижимаясь губами к ее шее, я бормочу:

— Где ты взяла этот топ? — Шарю руками повсюду, ища любую застежку или завязку, чтобы освободить ее грудь для моего рта.

Она отстраняется, оставляя меня тянуться к ней с расстегнутым ремнем и пустыми руками. Покачивая бедрами, она отступает назад и смотрит на меня, тяжело, отчаянно дыша.

— Это моя фантазия, помнишь?

Я отступаю назад, прислоняюсь к стене и стону от голода в ее глазах.

— Я самый счастливый человек в мире. — Она подходит ближе и собирается опуститься на колени, но я хватаю ее за талию. — Подожди. — Я беру два сложенных полотенца и кладу их на пол между ног.

Эшли очаровательно морщит свой носик.

— Это не то, что сделал бы рок-звезда, когда получает минет от поклонницы.

Я пожимаю плечами, нежно целую ее в губы, чтобы не размазать помаду, и улыбаюсь.

— Может, и нет, но ты моя жена. Если настаиваешь на том, чтобы отсосать мне в туалете перед выступлением, то я настаиваю на заботе о коленях, которые я так люблю.

— Тебе нравятся мои колени?

— Какую часть «все в тебе» ты не понимаешь? Да, мне нравятся твои колени.

Она закатывает глаза и медленно опускается между моих ног. Эш касалась меня ртом больше раз, чем дней, что мы женаты, и все же, когда она облизывает губы, вытаскивая член из штанов, мой пульс колотится так, будто это происходит впервые.

Моя жена — мастер своего дела.

Я прикусываю губу, чтобы не издавать ни звука. Хотя все взрослые знают, что мы здесь что-то замышляем, нет необходимости подтверждать их предположения. Поскольку я знаю, как сильно ей это нравится, я наматываю ее конский хвост на кулак и беру все под контроль. Эшли стонет вокруг меня, ее горло напрягается, чтобы сглотнуть, и эта комбинация толкает мои бедра вперед, и я взрываюсь. Шипя сквозь зубы, я сдерживаю стон, пока она продолжает посасывать, пока мои ноги почти не подкашиваются.

— Хватит, детка, — мягко говорю я, потому что, если она не остановится, я упаду.

Она садится на пятки и улыбается мне.

— Было даже лучше, чем я себе представляла.

Я поднимаю ее на ноги и прижимаю к своей груди.

— Ты говоришь это каждую ночь.

— Это правда каждую ночь.

Хмыкаю и смотрю на часы.

— У нас еще есть время.

Снова натягиваю штаны, затем меняю позу так, чтобы Эшли оказалась спиной к стене. Я заметил, что молния на ее обтягивающих брюках сзади, но у нас немного времени. Вместо этого я протягиваю руку между ее ног и сильно тру ее.

— У меня тоже есть фантазия. — Я увеличиваю давление. — Могу я показать тебе?

— Пожалуйста. — Ее дыхание становится тяжелее, грудь поднимается и опускается быстрее.

Я тянусь сзади и расстегиваю молнию на ее брюках, освобождая достаточно места, чтобы я мог засунуть руку спереди, чтобы... Я стону.

— Никакого нижнего белья.

Я чувствую ее улыбку на своей шее.

Она уже влажная, поэтому я просовываю пальцы внутрь, и у нее перехватывает дыхание.

— Помню, как в первый раз, когда прикоснулся к тебе здесь, я задавался вопросом, будет ли у меня когда-нибудь шанс сделать это снова. — Я целую ее подбородок до самых губ и замираю. Добавляя палец, я просовываю его глубже и растираю ее так, как ей нравится. — Никогда не думал, что однажды стану твоим мужем и смогу прикасаться к тебе, пробовать тебя на вкус и любить тебя в любое время, когда ты мне позволишь.

К черту размазанную помаду, я не могу избегать ее рта ни на секунду. Открываю рот, и наши языки скользят вместе в отчаянном порыве. Мы лижем, покусываем и сосем губы друг друга, пока не приходим в неистовство, и я готов отыграть все шоу как можно быстрее, чтобы скорее войти в нее. Я собираюсь предложить нам сделать именно это, когда ее бедра сжимаются вокруг моего запястья, она впивается зубами в мое плечо и стонет от облегчения.

— Ш-ш-ш, я держу тебя, — говорю я, медленно возвращая ее на землю. Ее веки отяжелели, на лице размазана красная помада, и она безвольно приваливается спиной к стене. — Ты в порядке?

— Это должно меня успокоить, пока мы не вернемся в автобус.

Я хихикаю, крепко целую ее и вытаскиваю руку из ее штанов. Мы приводим себя в порядок. Она делает все возможное, чтобы поправить макияж, пока я безуспешно пытаюсь стереть помаду с губ и подбородка.

Когда выходим из ванной, все взгляды устремляются на нас, и, слава богу, Эллиот в комнате, иначе кто знает, что бы они все сказали. Джесайя смотрит на меня с самодовольным выражением лица, Бетани выглядит счастливой, Итан хмуро смотрит на нас, а Райдер просто ухмыляется и говорит:

— Черт, я скучаю по своей жене.

Шесть месяцев назад эти слова заставили бы меня вспомнить о Мэгги. Я бы изо всех сил старался не хмуриться, задвигая пустоту и безнадежность в дальние уголки своего сознания и притворился бы, что не чувствую сокрушительного горя, как будто оно не было свежим каждый раз.

Сейчас?

Теперь я смотрю на подарок, который мне преподнесли, живой, дышащий подарок в туфлях на шпильках и бюстгальтере пуш-ап, и все, что чувствую — это животворящую, изменяющую душу, вечную благодарность за то, что Эшли решила провести свою жизнь со мной.

ИТАН

Я придурок, знаю. Мне не нужно напоминать себе об этом снова и снова. Как будто я мог забыть.

Завидую ли я счастью Бена?

Черт возьми, да, завидую.

Эшли горячая штучка. Я говорю не об обычных секси девушках. Я говорю о Памеле Андерсон в расцвете сил в сериале «Спасатели Малибу». Или Анджелине Джоли до того, как она украла Брэда Питта. Я говорю о ходячем сексе, сногсшибательной, с лицом модели «Victoria's secret» и сексуальным телом модели журнала «Плейбоя».

Жалею ли я, что не успел трахнуть Эшли до того, как ворвался Бен и надел ей на палец кольцо?

Да, жалею.

Я пытался переспать с Эш в ночь нашего шоу в Лос-Анджелесе, но она отказала. Она флиртовала, конечно. Заставила меня почувствовать себя самым привлекательным парнем в комнате. Нелегкая задача, когда Джесси рядом. Я был уверен, что она даст мне шанс, но нет. Эшли отшила меня.

Неважно, верно? Никаких обид.

Я поклялся, что у меня будет еще один шанс, а потом бум! Она, блядь, замужем.

Да, что ж, Бен — счастливый сукин сын.

Райдер издает звуки «агу-гу-гу-гу» по телефону со своей горячей женой, Джесси облизывает миндалины своей жены, а у Бена красная помада на шее и шов его футболки прямо над молнией.

Некоторым парням всегда везет.

Знаю, что его жена умерла, и ему пришлось растить Эллиот одному, но я не в том положении, чтобы испытывать сочувствие. Ко мне не прикасалась женщина... двенадцать плюс двадцать четыре… тридцать восемь часов! Это чертовски неслыханно во время тура.

Я возбужден, одинок и устал от жалости к себе.

Когда я, наконец, остепенюсь, моя женщина будет невероятно горячей. Самая сексуальная и красивая женщина в комнате, даже женатые парни будут завидовать. И я буду единственным мужчиной, который сможет назвать ее своей.

КОНЕЦ

Notes

[

←1

]

PG-13 (Parents strongly cautioned, усиленный родительский контроль), в американском рейтинге подразумеват 13+, в российском скорее соответстует 16+, так как может содержать сцены употребления наркотиков, насилия, наготы, грубые ругательства и сексуальный подтекст.

[

←2

]

Coming – в переводе «приходить», «прибывать», но также можно перевести как «кончать», «испытывать оргазм».

[

←3

]

Period – в переводе «период», «точка», «срок», но так же и «менструация».

[

←4

]

Название города Сюрпрайз — Surprise в переводе с англ. «сюрприз».

[

←5

]

Ram (Рэм) – похотливый. Сock (кок) – член.

[

←6

]

Irish Spring — американский бренд дезодорантного мыла.

[

←7

]

Kahlúa (Калу́а) — мексиканский кофейный ликёр, (содержание алкоголя — 20—36 % в зависимости от разновидности и рынка продаж.

[

←8

]

Имеется в виду фильм «Тельма и Луиза» («Thelma and Louise»), который заканчивается тем, что подруги на машине срываются в пропасть Большого Каньона.

[

←9

]

Netflix and chill – это устоявшееся выражение, которое переводится как «посмотреть Netflix и расслабиться». По смыслу аналогично русскому «зайти на палочку чая», используется, чтобы пригласить женскую особь на свою территорию, с обязательным продолжением в виде интимной связи.