Эмма Чейз Снова в школу Серия: Любовные истории Лейксайда. Книга первая

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Перевод: Виктория Горкушенко

Редактура: Елизавета Абсалямова, Виктория Горкушенко

Обложка: Ленчик Lisi4ka Кулажко

Вычитка: Виктория Горкушенко

Оформление: Виктория Горкушенко

Переведено для группы: https://vk.com/stagedive

18+ 

(в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера)

Любое копирование без ссылки

на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Глава первая Гарретт

У каждого города есть свои истории. Городские легенды, рассказы и герои, которые отличают его от окружающих районов. В Лейксайде, штат Нью-Джерси, с населением 8 437 человек, есть настоящие победители.

Тот дощатый кирпичный дом в конце Миллер-стрит? Ему триста лет, и в нем обитают чертовы привидения. Если вы встанете перед ним в полночь в пятницу 13-го, то увидите призраки двух жутких мальчиков 18-го века, которые смотрят на вас из чердачного окна. Правдивая история.

А еще есть Великая гусиная чума 1922 года. Гуси — не самые дружелюбные из пернатых существ, но у них есть яйца, надо отдать им должное. В Джерси, если вы нашли водоем, значит, вы найдете и гусей. А где есть гуси, то там в изобилии и гусиное дерьмо. Оно практически неуничтожимо — если когда-нибудь случится ядерная война, останутся только тараканы и гусиное дерьмо. Так или иначе, в 1922 году, то ли случайно, то ли в результате самой непродуманной шутки, эти какашки попали в водопровод Лейксайда и уничтожили почти полгорода.

Старожилы до сих пор хранят обиду, поэтому нередко можно увидеть, как маленькая седовласая леди приостанавливается на середине тротуара, чтобы показать средний палец стае, пролетающей над головой.

В 1997 году Лейксайд удостоился высокой чести быть названным городом с наибольшим количеством баров на душу населения во всех Соединенных Штатах Америки.

И в плане знаменитостей мы не так уж плохи. В этом городе родились пять героев войны, два бейсболиста высшей лиги, тренер НБА, один всемирно известный артист, член зала славы рок-н-ролла и олимпийский керлингист с золотой медалью.

О последнем мы умалчиваем, потому что... керлинг.

Парень, навстречу которому я сейчас бегу трусцой по Мэйн-стрит, знаменитость другого рода, местная.

— Олли, выглядишь бодро! — кричу я.

Он не смотрит мне в глаза, но улыбается и поднимает руку с подлокотника своего складного стула, чтобы я мог дать пять, как делаю каждое воскресное утро, когда пробегаю мимо.

Оливер Мансон. Каждый день с утра до позднего вечера он стоит на лужайке перед домом, машет машинам и людям на тротуаре. Словно зазывала из Уолмарта — для всего города.

Легенда гласит, что когда Олли был ребенком, он упал с велосипеда, ударился головой о бордюр и впал в кому. Когда он очнулся, то потерял способность говорить, и врачи сказали, что он уже никогда не будет "в здравом уме".

Вполне возможно, что эта история — полная чушь, просто поучительная история, которую придумали мамы, чтобы заставить детей носить шлемы. Но я так не думаю.

Хотя врачи рекомендовали поместить Олли в психиатрическую лечебницу — потому что общество в те времена было настоящей задницей, — миссис Мансон была против. Она привела своего сына домой, научила его необходимым навыкам и распорядку дня, которого он придерживается и по сей день. Его мама дала ему независимость, достоинство и, судя по всему, самореализацию.

Миссис Мансон уже нет, но соседи Олли присматривают за ним, а социальный работник приходит раз в месяц, чтобы убедиться, что он в порядке. Когда ему что-то нужно, никогда не бывает недостатка в добровольцах, потому что он здесь неотъемлемая часть — член семьи — такая же часть этого места, как озеро, давшее нам его название.

Позади меня три мальчика на велосипедах проносятся мимо Олли в один ряд.

— Эй, Олли!

— Подъем, Оллс!

— Оллимундус!

Видите? Это как в песне Бон Джови, где говорится, что твой родной город — единственное место, где тебя называют одним из своих.

А Олли Мансон — один из наших.

~ ~ ~

Мои кроссовки шлепают по тротуару, и я продолжаю бежать, наращивая темп, подгоняя себя, пока пот не пропитает мою футболку и не смочит пряди моих темных волос. Я верю в пот — он полезен для тела и души. Забудьте о Зумбе или Йоге, или Пила-надери-мою-задницу-тес. Хотите выглядеть и чувствовать себя хорошо? Попотейте раз в день — неважно, от бега, подметания или траханья. Хотя я предпочитаю трахаться.

Я — существо привычки, как и большинство парней.

Я также суеверен — как и все спортсмены. Вот почему в профессиональном спорте так много косматых бород и, если вы спросите игрока на победной полосе, когда он последний раз стирал свои трусы, надеюсь, он вам соврет.

Победа всегда важнее личной гигиены.

Последние пятнадцать лет моей жизни, по сути, были одной длинной победной полосой. Не волнуйтесь, я стираю свои боксеры каждый день, но другие составляющие моей жизни — Джип Вранглер, который я вожу, футболки, которые я ношу и которые придется отдирать от моего холодного, мертвого трупа, прежде чем я их выброшу, мой режим тренировок — все это ни хрена не меняется.

Каждый день я пробегаю один и тот же путь — мимо вереницы кирпичных домов и ранчо, с маленькими травянистыми двориками и подержанными Фордами и Шевроле.

Лейксайд, кирпичный городок, зародился еще в те времена, когда вокруг заводов, фабрик и отраслей промышленности возникали общины, предлагавшие работу. В Калифорнии на холмах было золото, в Джерси — красная глина. Демография с тех пор действительно не изменилась. Большинство людей здесь работают руками — гордые "синие воротнички", члены профсоюзов и владельцы малого бизнеса.

Это было удивительное место для взросления, и остается таковым до сих пор. Достаточно безопасное, чтобы быть наивным, достаточно большое, чтобы не было дико скучно, достаточно маленькое, чтобы каждая улица казалась своей.

Я заканчиваю свою пятимильную пробежку, как всегда, на углу Бейкер-стрит и прохожу последний квартал, чтобы остыть, размять подколенные сухожилия и вытереть пот со лба нижней частью футболки.

А потом я вхожу в дверь "Магазина рогаликов". Это место никогда не пустует — помимо того, что рогалики здесь потрясающие, это место, где старики целыми днями треплются о всяком дерьме, а молодые парни приходят, чтобы спрятаться от своих жен.

Я беру бутылку воды из холодильника, рядом со столиком, заполненным местными жителями.

— Дэниелс!

— Привет, тренер Ди!

— Доброе утро, тренер.

Не хочу показаться вам Роном Бургунди, но... Я здесь довольно крупная шишка. Думаю, я буду баллотироваться в мэры, когда выйду на пенсию, воздвигну свою статую перед ратушей, чтобы заменить старого мэра Шнобеля. Он тот еще уродливый сукин сын.

Короче говоря, я учитель истории в средней школе, но самое главное — я главный тренер лучшей футбольной команды в штате. Я знаю, что они лучшие, потому что я сделал их такими. Я был самым молодым главным тренером, которого когда-либо нанимали, и у меня лучший послужной список, чем у всех, кто приходил до меня.

Те, кто может, делают; те, кто не может, учат... Те, кто знает, как играть в футбол, как гребаный Бог, но у них больное колено — тренируют.

— Как дела, парни?

— Ты нам скажи, — отвечает мистер Зинке. Он владеет ювелирной компанией "Зинке Ювелирс", что позволяет ему быть в курсе почти всех отношений в городе. Кто обручается, у кого скоро юбилей, кому нужен браслет с извинениями "Я облажался" в два карата. Этот человек — хранилище: все, что продается в Зинке, остается в Зинке. Образно выражаясь. — В какой форме команда в этом году?

Я глотаю воду из бутылки.

— С Липински на позиции квотербека мы возьмем штаты — без сомнения.

Брэндон Липински — мое творение. Я тренировал его с тех пор, как он был маленьким игроком в команде поп уорнер... для тех, кто не из Нью-Джерси, это "мелочь" или молодежная футбольная лига. И как Бог создал Адама по своему образу и подобию, я создал Липински по своему.

— Джастин все лето пахал как проклятый, — говорит мне Фил Перез. — Он тренируется каждое утро, бросает по пятьдесят пасов каждый день.

Я веду мысленный каталог будущих талантов. Джастин Перез — семиклассник с приличной рукой и хорошими ногами.

— Последовательность — это ключ, — отвечаю я. — Нужно нарабатывать мышечную память.

Миссис Перкинс называет мое имя из-за прилавка, протягивая коричневый бумажный пакет.

— Твой заказ готов, Гарретт.

Семья Перкинсов владеет "Магазином рогаликов" уже несколько поколений — сейчас здесь хозяйничают миссис Перкинс и два ее брата. Ее старшая дочь, Саманта, была великолепной, влажной мечтой старшеклассника, когда я был первокурсником. Она взяла моего приятеля Дина на выпускной бал — они напились в лимузине и пропустили почти весь вечер, трахаясь в туалете, что навсегда закрепило за Дином статус игрока.

— Хорошего дня, ребята, — хлопаю по столу и иду оплачивать счет.

Миссис Перкинс протягивает мне мой пакет с углеводами и сдачу.

— Твоя мама собирается в клуб сегодня днем?

А, женский клуб — место, где женщины планируют распродажи выпечки, напиваются алкогольным пуншем с шербетом и ругают своих мужей.

— Она бы ни за что не пропустила это, — я подмигиваю ей и улыбаюсь. — Всего хорошего, миссис Пи.

— Пока, Гарретт.

~ ~ ~

С рогаликами под рукой я иду по Фултон-роуд и пересекаю Бэйгроув-парк, что приводит меня на Честнат, недалеко от дома моих родителей. Их дом — темно-синий колониальный дом с белыми ставнями... и практически неоново-зеленой лужайкой.

Выход на пенсию сильно ударил по моему старику.

В зимние месяцы он проводит часы в гараже, работая над классическими моделями автомобилей. Но как только морозы отступают, он начинает заниматься травой — подстригает ее, поливает, удобряет... разговаривает с ней.

Он провел с этим газоном больше времени, чем когда-либо со мной и моими братьями, а нас было четверо.

Я вхожу в парадную дверь, которая никогда не запиралась, и попадаю в хаос — потому что вся банда здесь.

По телевизору показывают воскресные утренние ток-шоу. Уровень громкости: крик — потому что у моего отца плохой слух и имеется слуховой аппарат, который он не носит. Жасмин, давно не уличная, но все еще злобная черная кошка моей матери, шипит, когда я закрываю за собой дверь, пресекая ее вечные попытки сбежать. Мой отец сидит в своем кресле, одетый в типичную августовскую униформу — клетчатые боксеры, белые носки до колена с сандалиями и футболку с надписью: "Если потерялся, возвращайся к Ирен". Моя мать стоит перед плитой, над ее головой грохочет вентилятор, на ней футболка с надписью: "Я — Ирен".

Я передаю рогалики маме и целую ее в щеку — потому что из нас четверых я ее любимчик. Конечно, если вы спросите ее, она скажет: "я люблю своих сыновей одинаково"... но мы все знаем правду.

Мой младший племянник, Спенсер, сын моего старшего брата Коннора, морщит нос из-за кухонного стола.

— От тебя пахнет, дядя Гарретт.

Щенки учатся быть собаками, резвясь с более крупными собаками. Мальчики действуют так же.

— Да, победителем, — я вытаскиваю его из стула, поднимаю и трусь влажной, потной головой о его лицо, — Вот, понюхай получше.

Он визжит, потом смеется, отталкивая меня.

По обе стороны от стула Спенсера сидят два его старших брата — тринадцатилетний Аарон, чьи каштановые волосы цвета Джона Траволты из "Лихорадки субботнего вечера" нуждаются в подравнивании, и средний ребенок, во всех смыслах этого слова, Дэниел.

Да, они назвали его Дэниел Дэниелс — я не знаю, о чем, черт возьми, думал мой брат — с таким же успехом они могли вытатуировать мишень на его лбу. Его второе имя — Брейден, поэтому мы все зовем его так.

На другом конце стола сидят мои племянницы — дочери моего брата Райана — красивые, идеальные, маленькие девочки, о которых моя мама всегда молилась. Тринадцатилетняя Джозефина и семилетняя кудрявая Франческа — также известные как Джоуи и Фрэнки.

Я наливаю себе чашку кофе, пока мама нарезает и намазывает маслом рогалики и раздает их детям.

Затем моя миниатюрная темноволосая невестка идет по коридору из ванной и хлопает в ладоши детям.

— Давайте, дети, ешьте быстрее. Мы собираемся на школьную ярмарку, и нам пора идти.

Она — жена Райана. Анджелина Беттина Констанция Мария, девичья фамилия Каравузио.

Она немного итальянка.

Анжела родом из Джерси — ее семья переехала сюда из Бруклина, когда она училась в младших классах средней школы. В том же году она и мой брат сошлись и с тех пор не расставались.

— Я не хочу ехать, — хнычет Брейден. — Я хочу остаться у бабушки и дедушки и поиграть в Xbox.

Анжела качает головой.

— У бабушки сегодня клуб. Твой папа заберет тебя из моего дома сегодня днем после встречи.

Это будет встреча Коннора с адвокатом по разводу.

Мой брат — лечащий врач скорой помощи в Лейксайд Мемориал. Последние несколько месяцев он жил в доме моих родителей — с тех пор, как его жена, Стейси, сказала ему, что больше не хочет быть за ним замужем. Ауч. Пятнадцать долбаных лет в пролете. Пока они живут раздельно, она владеет домом — особняком с пятью спальнями в новой, более роскошной части города, — а он занимается детьми каждые вторые выходные.

Мой младший брат, Тимми, заходит через раздвижную стеклянную дверь с заднего двора.

— Привет, папа, — ухмыляется он. — У тебя возле дерева растет крабовая трава. Тебе действительно стоит заняться этим.

Мой отец услышал это.

Он вскакивает со своего кресла и направляется в гараж за спреем от крабовой травы.

Между моим старшим братом, Коннором, и моим следующим старшим братом, Райаном, разница в возрасте два года. И еще два года разницы между мной и Райаном. Третий раз для моих родителей был определенно удачным, и им, откровенно говоря, следовало уйти от дел, пока они были на подъеме.

Но через семь лет моя мама решила попробовать в последний раз завести девочку. Так у нас появился Тимми.

Тимми немного придурок.

Не поймите меня неправильно — он мой брат, я люблю его. Но он незрелый, эгоистичный, в общем... придурок.

— Ты вроде, как придурок, мужик, — говорю я ему, потому что мы оба знаем, что на лужайке моего отца нет ни травинки крабовой травы.

Он смеется.

— Вот что он получил за то, что не позволил маме купить мне печь для легкого выпекания, которую я хотел, когда мне было десять лет.

Как и многие мужчины его поколения, мой отец твердо верит в раздельные проходы игрушек для мальчиков и девочек и в то, что эти двое никогда не встретятся. Он считает, что прогрессивность — это марка супа.

В отличие от моей племянницы Фрэнки, которая решительно смотрит на меня и заявляет:

— Я хочу играть в футбол, дядя Гарретт.

Для меня это не новость. Она говорит, что хочет играть в футбол, как ее дяди и двоюродные братья, с тех пор как начала говорить. Она одна из тех, кто смотрит игры в воскресенье с моим братом, надевая свою розовую джерси "Джайентс".

— О, да? Ты отрабатывала удары?

Она с энтузиазмом кивает и отходит от стола, чтобы продемонстрировать. И она неплоха — семейный футбольный ген не обошел ее стороной.

Я хлопаю в ладоши.

— Ты можешь играть в поп уорнер, когда тебе будет девять.

Фрэнки сияет, пока Анжела не врывается на наш парад будущих Хейсманов (мемориальный трофей Хейсмана, ежегодно вручается самому выдающемуся игроку студенческого футбола).

— Прекрати, Гарретт. Ты не будешь играть в футбол, Франческа. Я не буду тратить три тысячи долларов на брекеты только для того, чтобы ты могла выбить себе зубы.

Ну, это оскорбительно.

— Думаешь, я позволю, чтобы моей племяннице выбили зубы?

Анжела показывает на меня.

— Когда у тебя будет дочь, мы поговорим.

Тимми проверяет часы на своем телефоне.

— Эй, мам, мне пора идти. Ты можешь отнести мое белье?

Да, моя мама до сих пор стирает его белье каждую неделю. Как я и говорил — придурок.

Я уже собираюсь сказать ему, чтобы он сам занялся своей чертовой стиркой, но Анжела меня опережает.

— Какого черта? Занимайся своей гребаной стиркой сам!

— Ей нравится стирать мое белье! — спорит Тимми. — Это помогает ей чувствовать себя нужной.

Анжела усмехается.

— Никому не нравится стирать, Тим. И ты не попросишь шестидесятитрехлетнюю женщину таскать твое белье по ступенькам в подвал. Что ты за пожарный такой?

Тимми — пожарный в Хаммитсбурге, в двух городах отсюда.

— Ма! Мама, скажи Анжеле, что тебе нравится стирать мое белье!

Анжела делает шаг к нему.

— Я тебя сейчас по голове стукну, — Тимми делает шаг назад, потому что она это сделает. — Я отшлепаю тебя на глазах у твоих племянников и племянниц, если ты не спустишь свою задницу по ступенькам и не отнесешь свое белье.

Мой брат вскидывает руки вверх.

Затем он спускает свою задницу по ступенькам в подвал, чтобы отнести белье.

И это моя семья. Так всегда. Если они кажутся сумасшедшими... это потому, что они такие и есть.

Моя мама помогает Анжеле вывести детей из-за стола к их обуви. Когда Фрэнки проходит мимо меня, я приседаю рядом с ней и шепчу:

— Эй, милая. Продолжай работать над ударом, хорошо? Когда ты немного подрастешь, дядя Гарретт возьмет тебя к себе.

Она дарит мне широкую кривозубую улыбку, которая согревает меня. Затем целует меня в щеку и уходит через парадную дверь.

~ ~ ~

Самая крутая вещь, которую я когда-либо покупал — это мой дом на северной стороне озера. Двухэтажный, кирпичный, с полностью отремонтированной кухней. У меня большой огороженный задний двор с костровой площадкой рядом с дорожкой, которая спускается по ступенькам к моему частному причалу. У меня есть лодка для ловли рыбы, и я люблю кататься на ней пару раз в неделю. С одной стороны — живут мои соседи Альфред и Сельма, с другой — капитан армии в отставке Пол Кэхилл, но из-за елей и сосен, окаймляющих участок, я не вижу их, если не хочу. Здесь уединенно и тихо.

Я бросаю ключи на столик в прихожей и иду в гостиную, где на диване, свернувшись калачиком, спит мой лучший друг. Он мягкий, белоснежный, как тюлень, и весит около двадцати пяти фунтов. Он отличный слушатель, он срывается на телевизор, когда судья делает неправильный выбор, а его любимое занятие — вылизывать собственные яйца.

Я нашел его маленького и грязного на парковке супермаркета в выпускном классе средней школы. А может... он нашел меня.

— Снупи, — шепчу я, уткнувшись носом в его пушистый мех.

Его темные глаза открываются, он резко поднимает голову, как мой старик, когда ловит себя на том, что засыпает в кресле.

Я глажу его по спине и чешу ему уши.

— Как дела, дружок?

Снупи потягивается, затем забирается на подлокотник дивана, чтобы облизать мое лицо своим языком. Его хвост виляет в ровном, обожающем ритме. С такой преданностью ничего не поделаешь.

По человеческим меркам, ему семнадцать лет, так что он уже не так бодр, как раньше. Он также частично слепой и диабетик. Я делаю ему уколы инсулина дважды в день.

Снупи — мой мальчик. И нет ничего на свете, что я не сделал бы для него.

После душа я включаю игру "Стилерс", и когда беру телефон, чтобы заказать китайскую еду, входная дверь открывается, и в гостиную входит Тара Бенедикт.

— Худший день в жизни, — стонет она. — Если мне придется выслушать еще одну женщину, которая скажет мне, что размер ее новых сапог Гуччи ей не подходит, я вырву себе волосы. Сапоги в порядке, сучка — твои пухлые ноги Фреда Флинстоуна и близко не похожи на шестой размер!

Тара — представитель онлайн-сервиса по обслуживанию клиентов в Нордстроме. Она училась на год младше меня в школе, мы начали встречаться пару месяцев назад, когда она вернулась в город после развода.

Я поднимаю брови.

— Звучит грубовато.

Снупи запрыгивает на диван, вытягивает шею, выпрашивая внимание Тары.

Такой нуждающийся ублюдок.

— Прости, что не написала перед тем, как прийти. Ты занят?

Тара и раньше была симпатичной, но сейчас, в тридцать три года, она великолепна — заядлая теннисистка с длинными темными волосами и изящными изгибами.

— Нет. Я как раз собирался заказать китайскую кухню. Голодна?

Она расстегивает молнию на своей черной юбке и позволяет ей соскользнуть на пол, оставляя на ней чулки до бедер и блестящие черные туфли на каблуках.

— Позже. Сначала мне нужно вытрахать часть этого разочарования.

Тара — отличная девушка.

Я бросаю китайское меню, как будто оно горит.

— Ты пришла по адресу.

Она поднимается в спальню, оставляя за собой след из одежды, как потрясающая порноверсия хлебных крошек Гензеля и Гретель. Я начинаю следовать за ней, но останавливаюсь в коридоре, потому что Снупи лучший... но он также вуайерист.

Его глаза круглые и внимательные, когда я показываю на него.

— Оставайся здесь, приятель. И не подслушивай, я же говорил тебе — это чертовски странно.

~ ~ ~

Два часа спустя мы с гораздо менее расстроенной Тарой сидим за кухонной стойкой и едим отличную китайскую еду из контейнеров на вынос.

Тара вытирает губы салфеткой.

— Скоро окружная ярмарка.

Окружная ярмарка — это пиво, отличное барбекю, приличная живая музыка и аттракционы, ради которых стоит рисковать жизнью.

— Джошуа очень взволнован — каждый раз, когда мы проезжаем мимо вывески, он спрашивает меня, сколько еще дней осталось до ярмарки, — она берет кусок курицы на пару и подносит его к слюнявому рту Снупи. — Итак... Я хотела спросить, что ты думаешь о том, чтобы ты, я и Джошуа поехали вместе? — Она многозначительно смотрит на меня. — Мы втроем.

Я в замешательстве прищурился.

— Это...

— Я знаю, что это не то, о чем мы говорили, когда начали встречаться... мы не соглашались ни на что серьезное. Но... ты мне нравишься, Гарретт. Думаю, нам было бы хорошо вместе, — она пожимает плечами. — Я из тех, кто любит отношения, и, хотя мой брак рухнул и сожжен, я готова начать все сначала. Попробовать снова.

Мне нравится Тара — но даже если бы не нравилась, я бы не стал ее обманывать. В жизни человека наступает такой момент, когда он понимает, что честность — даже если это не то, что кто-то хочет услышать — это гораздо проще.

— Ты мне тоже нравишься. Но мне также нравится моя жизнь такой, какая она есть. Очень, — я жестом показываю в сторону соседней комнаты. — На прошлой неделе я купил стол для пинг-понга в столовую. Мне нравится, что мне не пришлось ни с кем это обсуждать, что мне не пришлось думать о чувствах других людей. Мне нравится, что единственное эмоциональное беспокойство, которое у меня есть, это вопрос о том, как, черт возьми, я собираюсь обойти защиту школы Северного Эссекса в этом сезоне.

— У тебя должны быть дети, Гарретт, — настаивает Тара. — Ты был бы замечательным отцом. Это грех, что у тебя нет детей.

— У меня есть дети. Тридцать из них, на шесть уроков в день и еще сорок, каждый день после школы во время футбольного сезона.

Заинтересованность — это ключ к подросткам, к тому, чтобы они слушали. Они должны чувствовать, что тебе не все равно. Что ты заботишься. Ты не можешь подделать это — они поймут.

Я не знаю, был бы я таким же хорошим учителем, как сейчас, если бы у меня были свои дети — хватило бы мне энергии, терпения. Это не единственная причина, почему я не женат и не имею детей, но это одна из них.

Как я уже сказал, не стоит сходить с победной полосы.

Тара отталкивается от стола и встает.

— Что ж. Тогда, похоже, мне нужен Матч.ком (сайт знакомств). И не думаю, что новый парень будет в восторге от того, что я держу на стороне кусочек горячего тренера.

Я аккуратно убираю прядь волос за ее ухо.

— Ага, не думаю, что это пройдет слишком хорошо.

— Это было весело, Гарретт, — она тянется вверх и целует меня в щеку. — Береги себя.

— Да, и ты тоже, Тара. Увидимся.

Еще раз улыбнувшись и кивнув головой, она берет свою сумочку, похлопывает Снупи на прощание и выходит за дверь.

Снупи смотрит, как она уходит, затем поворачивается ко мне — ждет.

Я наклоняю голову к стеклянным дверям, которые открывают вид на заходящее солнце, окрашивающее небо в розовые, серые и оранжевые цвета.

— Хочешь пойти полаять на гусей на озере?

Снупи навостряет уши и бросается к задней двери так быстро, как только могут его старые маленькие ножки.

Глава вторая Кэлли

Оглядываясь назад, я должна была понять, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Лучшие вещи в жизни обычно — это стойкая помада, Диснейленд и вибраторы двойного действия.

— Ладно, давай заценим тебя, — говорит Шерил, сгибая колени так, что она оказывается на уровне моих глаз. При росте 5,7 (~ 174 см) я не совсем маленькая, но Шерил похожа на женщину-воина из Спарты, ростом более 6 футов (~ 183 см) с привлекательными темно-рыжими волосами и широким, часто смеющимся, всегда громким ртом.

Шерил работает в подсобном помещении, здесь, в театре "Фонтан". Когда мы обе были студентками Университета Сан-Диего, мы столкнулись друг с другом — в буквальном смысле слова — на территории кампуса, в результате чего бумаги в ее руках разлетелись, как листья в ветреный день. Нам потребовалось двадцать минут, чтобы поймать их все — и к тому времени, как мы это сделали, это было началом прекрасной дружбы.

Я открываю глаза так широко, что глазные яблоки могли бы выпасть, если бы не были прикреплены к голове.

— Макияж не испортился?

— Ты в порядке, — подтверждает Шерил.

Я оттягиваю губы и спрашиваю:

— Зубы?

— Чистые и блестящие, как у младенца.

Я откидываю голову назад.

— Нос?

Настоящие друзья проверяют, нет ли в пещере летучих мышей.

— Все чисто.

— Хорошо, — я стряхиваю руки и делаю глубокий вдох. — Я готова, — закрываю глаза и шепчу слова, которые на протяжении многих лет всегда помогали успокоить мои нервы. Слова, которые не принадлежат мне.

— Визуализируй победу. Увидь, как это произойдет, а затем сделай это. У тебя получится.

— Что это? — спрашивает Брюс.

Я открываю глаза на светловолосого, долговязого, безупречно одетого мужчину в сером твидовом пиджаке, брюках бежевого цвета и красном галстуке, стоящего за правым плечом Шерил.

— Просто то, что говорил мой школьный парень, — я пожимаю плечами. — Он играл в футбол.

Брюс — актер театра "Фонтан", как и я много лет назад, до того, как перешла за кулисы ради более стабильной зарплаты и доросла до главного менеджера.

— Я не знаю, почему ты нервничаешь, Кэлли. Дорси — придурок, но даже он видит, что ты должна быть исполнительным директором. Ты это заслужила.

Люди театра — редкая порода. Для самых истинных из нас дело не в деньгах, не в славе, не в том, чтобы попасть на обложку журнала People — дело в спектакле. Шоу. Дело в Офелии и Эпонине, Гамлете и Ромео, или даже в девушке из хора №12. Это магическая связь со зрителями, запах пыли, грима и ткани костюмов за кулисами, теплое сияние прожекторов, взмах бархатного занавеса, грохот декораций и эхо клип-клап туфель по сцене. Это пронзительное волнение премьеры и душераздирающая печаль, которая приходит с заключительным выступлением. За кулисами или на сцене, актерский состав или команда, левая или правая сцена — нет ничего, что бы я не любила.

Но для нашего недавно ушедшего на пенсию исполнительного директора, мадам Лоралей? Не так уж и много из этого имело значение.

Ее больше заботила работа на телевидении на стороне и постоянная роль закадрового голоса в успешной серии рекламных роликов лекарств от воспалительных заболеваний кишечника, чем развитие театра. Она не вкладывала время и энергию в расширение нашей аудитории и выбор инновационных проектов, которые могли бы превратить нас в культурную достопримечательность Старого города Сан-Диего.

Но я могу все это изменить. Как исполнительный директор, я была бы равна художественному руководителю, выше только основатель Миллер Дорси, который наслаждается престижем владения театральной труппой, но имеет тенденцию не вмешиваться в реальное управление ею. У меня было бы право голоса в отношении бюджетов и расписаний, маркетинга и рекламы и того, как распределяются наши ресурсы. Я бы боролась за "Фонтан", потому что это часть меня, единственное место, где я работала после колледжа. Я бы бросилась в бой, как девчонка из Джерси, — набила бы морду, дала бы взятку, пошла бы на бартер и шантаж, если бы пришлось. У меня есть опыт, навыки и решимость сделать эту компанию таким мощным предприятием, каким, я знаю, она может быть.

Я хочу эту должность — очень хочу. И именно поэтому я так нервничаю. Потому что, чем сильнее ты тянешься к чему-то, тем больнее, когда в итоге ты ударяешься лицом об асфальт.

Миссис Эдельштейн, секретарь Миллера Дорси, выходит в коридор.

— Мисс Карпентер? Он уже готов принять вас.

Шерил показывает мне большой палец вверх, а Брюс улыбается. Я делаю еще один глубокий вдох, затем следую за Эдельштейн через дверь офиса, слыша в голове уверенный, сильный голос.

"Ты справишься, Кэлли".

~ ~ ~

— У-у-у-у-у! — мои губы морщатся, когда я выпиваю четвертую порцию лимонных шотов. — Не могу поверить, что у меня получилось!

— Конечно, у тебя получилось, подруга! — кричит Шерил, хотя мы стоим совсем рядом друг с другом.

Мы начали в модном, слишком крутом для школы винном баре — потому что именно туда должны ходить праздновать тридцатилетние. Но в итоге мы оказались в грязном захудалом баре в неблагополучном районе города, потому что именно там настоящее веселье.

Большой, грузный бармен с татуированными руками размером с мою голову улыбается Шерил из-под своей густой светлой бороды, наливая нам еще по одной порции. Шерил ловит его улыбку и хлопает накладными ресницами.

Но они слипаются, поэтому общий эффект не столько кокетливый, сколько судорожный.

Брюс в дальнем углу болтает с дружелюбной блондинкой средних лет в майке и кожаных штанах. Он очарователен и обходителен с дамами... но на нем также лежит проклятие "хорошего парня". Это ужасно и стереотипно, но это правда. Брюс слишком вежлив — в нем нет остроты, нет страсти. Уж мне ли не знать. Мы с ним пытались встречаться, когда только познакомились, много лет назад, но быстро выяснилось, что единственной искрой для каждого из нас был огонек дружбы.

Приоткрыв один глаз, Шер поворачивается ко мне, поднимая свою стопку.

— Я только что кое-что поняла! Это значит, что ты наконец-то сможешь переехать из этого захудалого здания, кишащего нищими аспирантами, и переехать в то место, о котором ты годами мечтала — то, где лежат тюлени!

Я до сих пор живу в той же квартире, в которой жила в выпускном классе колледжа. Но я откладываю деньги, год за годом, понемногу, на первый взнос за прекрасную квартиру с двумя спальнями на берегу океана в Ла-Джолле.

В частности, есть одна квартира с балконом и прекрасным видом на скалы, куда каждый день после обеда приходят погреться на солнце тюлени. Здесь спокойно и волшебно — дом моей мечты.

Волнение поднимается от пальцев ног, распространяется по всему телу, и я чувствую себя как Кейт Хадсон в фильме "Почти знаменит".

— Это все происходит! — я поднимаю свою стопку, выплескивая немного мутной жидкости, потому что я буквально подпрыгиваю.

И страшный человек-бармен поднимает свою стопку, произнося тост вместе с нами.

— За тюленей. Люблю этих пушистых маленьких ублюдков.

~ ~ ~

Пока длится ночь, я, Шерил и Брюс напиваемся так, как это делают в кино. Жизнь сводится к моментам — таким, как Брюс, размахивающий своим галстуком над головой, как лопастью вертолета, как Шерил, танцующая на стуле... прямо перед тем, как упасть с него, как мы втроем формируем персональный паровозик и кружимся вокруг бара, пока из динамиков играет "Давай прокатимся на поезде".

В конце концов, мы возвращаемся в мою крошечную квартирку с одной спальней. Я скидываю туфли в углу, а Шерил делает доверительное падение на диван.

Брюс расстилает свою спортивную куртку на бежевом ковровом покрытии, а затем ложится на нее, вздыхая.

— Ох! О, — кричит Шерил, забираясь в блузку, чтобы вытащить из лифчика свернутую салфетку. — Смотрите, что у меня есть! Номер Горного Человека!

— Горного человека? — спрашивает Брюс.

— Бармена, — она выдыхает, затем бормочет: — Я собираюсь взобраться на него, как на гору, — Шер заядлая скалолазка в свободное время. — Он может вонзиться в меня в любое время...

Ее голос затихает, и я думаю, что она заснула. Пока Брюс не вырвал бежевую подушку из-под ее головы.

— Эй! Какого черта, чувак? Мне нужна эта подушка.

— У тебя есть диван, Шерил. Если ты получила диван, я получаю подушку, — ворчит Брюс.

— Я не могу лежать ровно после выпивки. Мой кислотный рефлюкс прожжет дыру в моей груди.

И вот как вы узнаете, что вы стары.

— У тебя избирательный кислотный рефлюкс, — возражает Брюс. — Ты вспоминаешь об этом, только когда чего-то хочешь.

— Да пошел ты, Брюси.

Шерил и Брюс похожи на кошку и собаку, выросших в одном доме.

— Успокойтесь, дети. У меня есть запасные подушки и одеяла в шкафу.

Когда все хорошо, легко забыть о законе Мерфи — все, что может пойти не так, пойдет не так. Но именно тогда вам нужно помнить о нем больше всего. Потому что закон Мерфи — это как тихая змея в траве на пикнике. Когда ты повернут спиной, когда ты не ожидаешь его... вот тогда он тянется вверх и вонзает свои клыки в твою левую ягодицу.

Когда я делаю шаг в сторону прихожей, звонит мой телефон. Я пытаюсь достать его из своей захламленной сумочки, но маленький ублюдок прячется, и в итоге мне приходится вывалить всю сумку, забрасывая Брюса случайными конфетами "Тик-Так", которые отскакивают от кофейного столика.

Я смотрю на экран и вижу улыбающееся лицо моей старшей сестры, которая смотрит на меня, а вокруг нее, высунув языки, стоят мои очаровательные племянницы. Я сделала эту фотографию в прошлый День благодарения на озере Тахо, где мои родители, сестра и я сняли домик на время каникул.

Мне не приходит в голову, что она звонит мне в два часа ночи. Я просто отвечаю.

— Привет, Коллин! Что...

Ее слова вылетают в спешке. И я думаю... думаю, что она плачет. Что странно, потому что Коллин никогда не плачет. Моя старшая сестра непоколебима. Крутая. Она родила троих детей естественным путем... ничто ее не тревожит.

Только сейчас что-то определенно потревожило.

— Кол, помедленнее, я не могу тебя понять...

Между моим опьянением и ее икотой я едва могу разобрать ее слова.

— Мама... Папа. ...машина, а-а-авария.

О Боже. О. Боже. Боже.

Я поворачиваюсь к Брюсу и Шер, мгновенно протрезвев — все мысли о моем продвижении рассеиваются из моего сознания, как туман в утреннем свете. Есть только одна мысль, один фокус.

— Я должна ехать домой.

Глава третья Кэлли

Оказывается, Коллин не плакала.

Она смеялась.

И двенадцать часов спустя, пока я стою в строгом, белом, освещенном солнцем коридоре, возле палаты моих родителей на шестом этаже Мемориальной больницы Лейксайд... она все еще смеется.

— Ноги? — спрашиваю я врача, надеясь, что ослышалась. — Они сломали ноги?

Я не ослышалась.

— Верно, — доктор Чжэн устало откидывает назад свои темные волосы и поправляет очки, — по одной ноге каждый.

Моя сестра фыркает в свои руки позади меня, звуча как возбужденный гусь.

— Я хочу, чтобы они остались в больнице еще на день или два для наблюдения, однако, учитывая их возраст, ваши родители на удивление здоровы.

Да. Это их пороки сохраняют их молодость.

Мои родители отправили нас с Коллин в католическую школу, но не из-за этого мы росли "хорошими девочками". Это было потому, что ничто из того, что делают твои родители, никогда не может быть крутым. Именно поэтому некоторые модели поведения переходят через поколение. Если у твоих родителей есть татуировки, то татуировки — это не круто. Если у них длинные волосы, то короткая стрижка — это круче. Если они одеваются в топы с завязками и обтягивающие джинсы, монахини становятся твоими иконами моды.

Эпоха расцвета моих родителей пришлась на 70-е годы: дискотеки и брюки-дудочки, Вудсток и психоделические наркотики — они ели все это ложками... буквально. И в их сознании 70-е — это всегда будут 70-е. Рак легких? Это заговор жаждущего денег медицинского истеблишмента (власть имущие, правящие круги, политическая элита) — вперед, зажгите еще одну ментоловую сигарету. Болезнь печени? Она поражает только слабых — налейте мне еще виски с кислинкой. Моногамия? Это противоестественно — где следующая свингерская вечеринка? Да, до того, как мы с сестрой появились на свет, наши родители были свингерами.

По крайней мере, пожалуйста, ради Бога, пусть это будет "были".

Я вытесняю эту мысль из головы и сосредотачиваюсь на том, что говорит доктор Чжэн.

— Учитывая их преклонный возраст, кости будут заживать гораздо дольше. Им потребуется обширная физиотерапия — в течение нескольких месяцев. Я передал Вашей сестре все документы.

Я ошеломленно киваю.

— Хорошо. Спасибо, доктор.

Я поворачиваюсь и смотрю на Коллин, которая прислонила свою белокурую голову к стене.

— Как это вообще произошло? — спрашиваю я.

Моя сестра поднимает руки.

— Как это произошло? Это совсем другая история.

Я вздрагиваю.

— Хочу ли я ее слушать?

— Нет, — она злобно ухмыляется. — Но мне пришлось, так что и тебе придется.

Коллин фиксирует свой взгляд позади меня.

— Райан, ты вернулся. Как раз вовремя.

Я оборачиваюсь и смотрю на него — Райан Дэниелс — полицейский из Лейксайда. Я этого не знала. Он также старший брат моего школьного бойфренда — я практически жила в его доме все те четыре года. Помню, в последний раз я видела его, когда он рано вернулся из колледжа и застал нас с братом, совокупляющихся на диване в гостиной его родителей. Отлично.

Он тепло улыбается мне.

— Привет, Кэлли. Рад тебя видеть.

— Привет, Райан.

Ему сейчас, наверное, тридцать шесть или тридцать семь, но он выглядит почти так же, как я помню — только с новыми легкими морщинками вокруг глаз и несколькими прядями седины в его темных волосах. Но он по-прежнему широкоплечий, высокий и красивый, как и все парни Дэниелс.

— Итак... Я еще раз просмотрел отчет и, простите, но мне придется выписать вашему отцу штраф за аварию. Без этого никак не обойтись. Неосторожное вождение.

Коллин кивает, подавляя хихиканье.

— Все в порядке.

— Это не нормально! — кричит мой отец из больничной палаты. — Я никогда в жизни не получал штрафов, и я не собираюсь платить им сейчас!

Затем он начинает петь "Нахрен полицию" группы NWA.

— Папа! — кричу я. — Прекрати! Мне так жаль, Райан.

— Они накачали их большим количеством обезболивающих, — объясняет Коллин.

Он усмехается.

— Без проблем.

— Нахрен, нахрен, нахрен полицию...

Я сжимаю зубы.

— Откуда он вообще знает эту песню?

— Новый Бьюик, который он купил, был с бесплатной подпиской на спутниковое радио, — говорит моя сестра, — он слушал Urban Yesterday, там вся классика — NWA, Run-DMC... Vanilla Ice.

Мой отец перестает петь и снова переходит на крик.

— Я помню, Райан Дэниелс, как ты блевал в наших кустах роз после того, как выпил этот дерьмовый ликер, который ты принес на шестнадцатилетие Коллин! — затем он делает точную пародию на «Лицо со шрамом», — ты не выпишешь мне ни одного вонючего штрафа.

Розовый румянец ползет по шее Райана.

— Ого. У твоего отца очень хорошая память, — он заходит в палату: — Извините за те кусты роз, миссис Карпентер.

— Ничего страшного, милый, — отзывается хрипловатый голос моей матери, — ты можешь срыгивать в мои кусты в любой день — при условии, что после этого ты придешь в себя.

Я прикрываю глаза. Молюсь, чтобы разрыв пространственно-временного континуума поглотил меня целиком.

— Итак, штраф за неосторожное вождение? — спрашиваю я Райана. — Папа обычно отличный водитель, что случилось?

— Он не думал о дороге, это уж точно, — отвечает Коллин.

Румянец Райана горит ярче.

— Ваши родители были...любящими... во время аварии.

— Любящими? — повторяю я, счастливо ничего не понимая.

Пока Коллин не испортила все.

— Мама делала папе минет, — вырывается у нее, а затем она заходится от ужасающего смеха.

Мне кажется, я кричу. Потому что эти слова никогда, никогда не должны звучать в одном предложении.

— У нас была хорошая ночь на игровых автоматах в AC, — кричит в ответ моя мама. — Мы праздновали, — затем ее тон становится отвратительно гордым. — Я все еще могу это сделать. Хотя, думаю, что снятие зубных протезов могло бы помочь.

Я ошеломлена, потеряла дар речи — боюсь сказать что-нибудь, что могло бы сделать все еще хуже. С моими мамой и папой всегда может быть хуже.

— Твои родители намного забавнее моих, — говорит Райан, и теперь он смеется вместе с моей сестрой

— Да ну? — я поднимаю брови. — Хочешь поменяться?

~ ~ ~

Возвращение домой в Лейксайд всегда кажется каким-то странным — все кажется меньше и в то же время совсем другим. В этот раз прошло больше времени с тех пор, как я возвращалась... годы. Я смотрю в окно, когда моя сестра везет нас из больницы в дом моих родителей, проезжая мимо улиц, которые я так хорошо знаю, и милых призраков, которые живут на каждом углу. Коллин рассказывает мне о последних событиях в городе — у кого родились дети, кто разводится. Несколько месяцев назад в аптеке Брюстера случился пожар, но они ее восстановили и покрасили в уродливый оранжевый цвет.

Это не было моим сознательным решением — реже бывать дома... Просто жизнь так сложилась. Первые несколько лет учебы у меня не было денег, мои родители оплачивали учебу в колледже за двоих, а билет на самолет из Калифорнии в Нью-Джерси стоил недешево. В первые дни благодарения и весенние каникулы я работала официанткой в закусочной неподалеку от кампуса и возвращалась домой только на Рождество.

Все было неплохо, мне нравился Сан-Диего — новизна, солнечный свет. А моя мама когда-то давно проделала путь автостопом из одного конца страны в другой, поэтому она всегда подбадривала нас с Коллин выбраться, посмотреть мир, свить собственное гнездо и познакомиться с птицами на других ветках, полетать…

Летом я начала участвовать в театральных постановках, так что возвращаться в Джерси в мае, когда заканчивался семестр, не было никакой возможности. Мой третий год обучения стал поворотным. С деньгами стало лучше, так как Коллин выпустилась, и я сняла квартиру за пределами кампуса. Мои родители приехали в гости и познакомились с Снаппером, моим соседом, страдающим глаукомой и имеющим карточку на медицинскую марихуану. Он был им как родная душа — клянусь, они бы усыновили его, если бы ему не было сорок семь.

Сейчас он живет в Орегоне, и мои родители до сих пор посылают ему рождественские открытки.

После выпуска я вернулась домой, чтобы быть подружкой невесты на свадьбе моей сестры. Но потом, я как бы стала для моей семьи оправданием для ежегодного отпуска. Их поездки в Калифорнию в конечном итоге превратились в то, что каждый год мы выбирали разные места для проведения каникул. Иногда это было озеро Тахо, иногда — Миртл-Бич... но лишь изредка — Лейксайд, штат Нью-Джерси.

На Мейн-стрит моя сестра делает два быстрых гудка, и Олли Мансон машет нам рукой. Я улыбаюсь и, прижимая руку к стеклу, машу в ответ.

Мой голос становится мягким.

— Олли все еще здесь, да?

Коллин при этом делает недоуменное лицо.

— Конечно, он здесь. Я бы сказала тебе, если бы с Олли что-то случилось.

Через несколько минут мы уже у подъездной дорожки дома моих родителей — то самое коричневое ранчо, в котором я выросла, с аккуратным двором, белыми плетеными креслами на крыльце и мамиными ветряными колокольчиками — ловцами снов, висящими возле двери.

— Итак, — моя сестра глушит машину, — нам нужно обсудить расписание. Как мы будем заниматься восстановлением мамы и папы.

Это "мы" ударяет меня прямо между глаз. Большой красный флаг с быком прямо за ним, который сигнализирует о том, что моя жизнь скоро изменится.

— Я не подумала об этом.

После ее телефонного звонка это было похоже на торнадо — вихрь, в котором я побросала вещи в сумку, улетела первым же рейсом в Нью-Джерси и поймала такси до больницы.

Коллин разочарованно наклоняет голову.

— Кэлли, да ладно. Я понимаю, что у тебя есть вся эта блестящая, одинокая жизнь в Калифорнии, но ты же не думала, что я смогу сделать это в одиночку.

Смущение застывает в моей крови, потому что это именно то, о чем я думала. Может быть, это синдром младшей сестры, но Коллин всегда на высоте, суперженщина, и я никогда не думала, что есть что-то, с чем она не может справиться в одиночку.

— Можем ли мы нанять медсестру?

— Ах, нет. Страховка это не покроет. У Гэри все хорошо в страховой компании — достаточно хорошо, чтобы я могла оставаться дома с детьми, но мы не можем позволить себе частную сиделку.

Мой шурин, Гэри, хороший, обычный парень — во всех отношениях. Среднего роста, среднего телосложения, средне-каштановые волосы, даже тон его голоса средний — не слишком глубокий, не слишком высокий, он всегда говорит ровно и спокойно. И, как сказала Коллин, они не гребут бабки, но он зарабатывает достаточно хорошо, чтобы заботиться о своей семье, чтобы моя сестра могла оставаться дома, быть членом родительского комитета и мамой, которая всегда мечтала об ужине на столе в пять часов. Только за это я люблю этого парня гораздо выше среднего.

— Я могу позаботиться о маме и папе в течение дня, после того как посажу детей в автобус, — говорит моя сестра, — я могу возить их на приемы к врачам и на реабилитацию. Но ночью тебе придется быть здесь на случай, если им что-то понадобится, готовить им ужин, держать их подальше от неприятностей. Ты же знаешь папу — он будет пытаться выскочить за дверь с мамой на руках и втиснуть оба их чертовых гипса в Бьюик, чтобы покататься, в первый же день.

Я смеюсь. Это смешно, потому что это правда.

А потом я тру глаза, измученная, как будто на этот смех ушла вся энергия, оставшаяся в моих костях.

Я сообщаю сестре свои главные новости с гораздо меньшим волнением, чем вчера.

— Я получила повышение. Я новый исполнительный директор.

Она обнимает меня крепко и сильно, как умеет только Коллин.

— Это потрясающе! Поздравляю, я так рада за тебя, — затем радость тускнеет на ее лице, — а то, что ты возьмешь отпуск, может все испортить?

Сухожилия на моей шее напряжены и болят.

— Я так не думаю. Нужно изучить этот вопрос, но уверена, что они позволят мне взять срочный отпуск по семейным обстоятельствам и сохранят за мной должность. Но оплата за такой отпуск составляет лишь малую часть моей обычной зарплаты. Это не покроет мою арендную плату.

А если я начну тратить свои сбережения, то смогу навсегда распрощаться со своими тюленями.

Моя сестра проводит ладонями по рулю, размышляя.

— Джули Шрайвер, учительница театра в средней школе, беременна, и ее только что отправили на постельный режим.

— Джули Шрайвер ждет ребенка? — спрашиваю я.

Джули Шрайвер всегда была странной девушкой в городе. Ее хобби было пчеловодство и переписка с заключенными тюрьмы в Рахвее.

— Да! Один из заключенных, которому она писала, освободился в прошлом году и оказался очень хорошим парнем. Они поженились несколько месяцев назад — он играет в софтбольной команде Гэри и является новым дьяконом в церкви Святого Барта. Адам или Энди что-то в этом роде. Но дело в том, что мисс Маккарти отчаянно нуждается в театральном руководителе на этот год — она бы наняла тебя в мгновение ока.

Мисс МакКарти была ворчливой директрисой, когда я ходила в Лейксайд, и я не могу представить, что семнадцать лет, прошедшие с тех пор, сделали ее добрее.

— Преподавание? Не знаю, это было бы странно.

Моя сестра машет рукой.

— У тебя степень магистра в театральном искусстве, — ее голос приобретает дразняще-издевательский тон, — и ты теперь исполнительный директор, ла-ди-да. Театральный класс средней школы должен быть для тебя легким делом.

Примечание от Кэлли из прошлого для Кэлли из будущего: "Должен быть" — вот главные слова.

— Гарретт все еще преподает в средней школе?

— Конечно, да, — Коллин кивает, — и еще он тренер.

— Это может сделать все еще более странным.

— Да ладно, Кэлли, — говорит моя сестра, — это было целую вечность назад — не похоже, что вы расстались на плохой ноте. Неужели будет так плохо увидеть его снова?

Мой желудок делает небольшой кувырок, как Алиса, падающая в кроличью нору, потому что увидеться с моим школьным парнем снова, было бы совсем не плохо. Просто... все чудесатее и чудесатее.

Я выдыхаю.

— Хорошо. Это может сработать. Это может быть катастрофа, но это может сработать. Я сделаю несколько телефонных звонков первым делом утром.

Сестра похлопывает меня по руке.

— Давай, пойдем в дом, ты, наверное, устала. Я зашла в магазин за кое-какими припасами, я принесу их.

Я люблю запах дома моих родителей — он уникален, ни одно место на земле никогда не будет пахнуть так же, как это. Запах смягчителя ткани, апрельская свежесть из прачечной, и я снова становлюсь одиннадцатилетней, забирающейся под прохладные летние простыни в своей кровати. Запах сигар и Олд спайс в гостиной, и я мгновенно становлюсь семнадцатилетней, обнимающей отца, когда он кладет мне в ладонь ключи от своего дорогого Бьюика, мои свежезаламинированные водительские права лежат в заднем кармане джинсов, а голова гудит от предвкушения свободы. Запах жареной индейки из кухонной плиты, и в моей голове проносятся десятки лет семейных ужинов.

Это как машина времени.

Моя сестра проходит мимо меня на кухню и ставит коричневый бумажный пакет в своих руках на стойку. Затем она достает бутылку вина и ставит ее на винный стеллаж под шкафом. Потом еще одну бутылку.

И еще одну.

— Что ты делаешь? Я думала, ты сказала, что купила продукты?

Коллин ухмыляется.

— Я сказала, что купила припасы, — она протягивает бутылку "Пино нуар", — и мы с тобой обе знаем, что, если наш рассудок собирается пережить время, необходимое для заживления этих старых костей ног, нам понадобится каждая бутылка.

Моя сестра мудра.

И это правда, когда говорят, что жизнь стремительно настигает тебя. А потом сбивает с ног.

Глава четвертая Гарретт

— Ты хороший ребенок, Гарретт.

Мишель МакКарти. Она была сумасшедшей штучкой, когда я учился в Лейксайде, а теперь она мой босс. Я сижу напротив нее, в ее кабинете, за полчаса до того, как мне нужно будет выйти на футбольное поле, чтобы начать последнюю неделю августовских тренировок.

— Ты всегда был таким. Ты мне нравишься.

Она лжет. Я не был таким уж хорошим ребёнком, и я ей не нравлюсь. Мисс МакКарти никто не нравится. Она как Дарт Вейдер. Если бы Дарт Вейдер был директором средней школы, то ее ненависть придает ей силы.

— Спасибо, мисс МакКарти.

Хотя я уже взрослый человек, я не могу заставить себя называть ее по имени. Так было со всеми взрослыми, с которыми я рос в городе — это все равно, что называть мою маму Ирен.

Мишель... нет... слишком странно.

Тот факт, что она выглядит почти так же, как и тогда, когда я впервые ее встретил, только усугубляет ситуацию. У нее одно из тех нестареющих лиц — упругие, круглые щеки, ореховые глаза, копна рыжевато-коричневых волос — тип женщины, которая выглядит лучше с небольшим лишним весом, и которая выглядела бы как дряблый, сдувшийся воздушный шар, если бы была слишком худой.

Мисс Маккарти достает из верхнего ящика стола синюю пластиковую баночку Тамс от изжоги, откидывает голову назад и высыпает немного в рот.

— Ты лидер в этой школе, — говорит она мне, хрустя мелкими таблетками. — Другие учителя равняются на тебя.

Не каждый учитель держит свое дерьмо в узде, как я. На самом деле, большинство из них — это пугающе беспорядочные люди. Неразбериха в личной жизни, проблемы в отношениях со своими детьми, неуравновешенные личности, которые с трудом могут сохранять стабильность в течение семи часов в день, но время от времени появляются трещины в их облике. Об этих трещинах вы и читаете в газетах — когда учитель, наконец, сходит с ума от злости на ученика всезнайку или бросает стул в окно класса, потому что один ребенок пришел на урок без карандаша.

Именно так в прошлом году ушел наш бывший заместитель директора, Тодд Мелонс.

И именно поэтому я знаю, что Маккарти собирается сказать дальше.

— Именно поэтому я хочу повысить тебя до заместителя директора.

Она наклоняется вперед, смотрит мне в глаза, как стрелок с Дикого Запада на пыльной, заросшей травой главной улице в полдень, и ждет, когда я достану свой пистолет, чтобы выбить его у меня из рук.

Но у меня нет пистолета — или, в данном случае, отговорки. Слишком сложно — я хочу быть прямым стрелком.

— Я не хочу быть заместителем директора, мисс МакКарти.

— Ты амбициозен, Дэниелс. Позиция заместителя директора — это еще один шаг к тому, чтобы стать здесь главным. Ты можешь начать настоящие перемены.

Перемены переоценены. Если что-то не сломано, не надо это исправлять — и с моей точки зрения, в средней школе Лейксайд нет ничего сломанного.

Мне нравится быть главным, и нравится принимать решения. Но я не долбаный идиот.

Быть заместителем директора — отстой. Слишком много головной боли, мало плюсов. И дети тебя ненавидят, потому что ты — дисциплинарный работник, отвечающий за задержания, отстранения от занятий и соблюдение дресс-кода. По определению, работа заместителя директора заключается в том, чтобы высасывать все веселье из средней школы, и, хотя старшеклассники могут быть абсолютно эгоистичными, дерьмовыми, маленькими панками, иногда они могут быть очень смешными.

В прошлом году, второклассник принес петуха в школу в первый день. Он выпустил его в коридоре, а тот везде гадил и кукарекал. Уборщики были в ужасе. А я думал, что это было уморительно.

Но Тодд Мелонс не считал это уморительным. Он не мог — он должен был жестко наказать парня, сделать из него пример и нянчиться с ним в течение шести недель субботнего заключения. Если бы он этого не сделал, то каждый день в году по школьным коридорам бродили бы гребаные сельскохозяйственные животные.

Учителя, не являющиеся администраторами, все еще могут наслаждаться весельем. А в некоторые дни веселье — это единственное, что помогает нам пережить день.

Маккарти поднимает руки, жестом указывая на тесные стены бежевого цвета.

— И однажды, когда я выйду на пенсию, все это может стать твоим.

Она никогда не выйдет на пенсию. Она одинока, у нее нет детей, она не путешествует. Она умрет за этим столом, сжимая в руках баночку Тамс, вероятно, от обширного сердечного приступа, вызванного стрессом, к которому привели глупость моих коллег и дряхлость ее многолетней секретарши — милой миссис Кокаберроу.

Нет, спасибо.

— Я не хочу быть директором, мисс Маккарти, — я качаю головой, — никогда.

МакКарти хмурится, показывая мне раздраженное лицо директора, которое я помню со времен моей юности. Это заставляет меня снова почувствовать себя семнадцатилетним только что пойманным и получившим удовольствие в чулане уборщицы.

— Ученики уважают тебя. Они слушаются тебя.

— Мои игроки уважают меня, — поправляю я ее, — потому что знают, что я могу заставить их бегать до тех пор, пока их не стошнит. Ученики считают меня молодым и крутым, но это изменится, если я перейду в кабинет заместителя директора. Тогда они просто будут думать, что я придурок. Я не хочу быть придурком, мисс Маккарти.

Ее глаза сузились, а симпатичное пухлое лицо исказилось.

— Значит, нет?

Я киваю.

— Категоричное "нет".

И бам... вылетает огненно-красный световой меч.

— Ты наглый, маленький говнюк, Дэниелс. Ты всегда был таким. Ты мне никогда не нравился. Однажды тебе понадобится что-то от меня, и я рассмеюсь в твое самодовольное, красивое, мальчишеское лицо.

Я не обиделся. Простите, но мне не жаль.

— Я рискну.

Она отодвигает свой стул от стола.

— Кокаберроу! Принеси мне эти чертовы резюме.

Миссис Кокаберроу вбегает в кабинет, как Игорь из "Доктора Франкенштейна".

Затем МакКарти отмахивается от меня рукой.

— Убирайся к черту из моего офиса. Иди и подготовь команду, чтобы она выиграла несколько футбольных матчей.

— Это я могу сделать для Вас, мисс Маккарти, — я постукиваю по дверному косяку, проходя через него, — это я могу сделать.

~ ~ ~

— Отличная работа, Мартинез! Донбровски, я сказал налево! Ты идешь налево! Господи, тебя что, не было в тот день, когда все учили лево и право в гребаном детском саду?!

Времена изменились с тех пор, как я был футболистом на этом поле. Изменились и вещи, которые тренер может говорить и не может говорить. Например, мой тренер Лео Сейбер любил говорить нам, что он сломает нам ноги, если мы облажаемся. А если мы действительно облажаемся, он оторвет нам головы и помочится нам на шеи.

Сегодня это не одобряется.

В наши дни мы не можем назвать их тупицами, но мы можем сказать им, чтобы они перестали вести себя как тупицы. Это небольшая разница, но я и мой тренерский штаб обязаны ее соблюдать. Некоторые изменения были хорошими, важными, жизненно необходимыми. В те времена тренеры не были так осведомлены о проблемах со здоровьем, например, о многочисленных сотрясениях мозга. Не важно, было ли тебе больно, а нам всегда было больно, важно было, если ты был травмирован.

Я никогда не забуду день, когда летом перед моим выпускным курсом у Билли Голлинга случился приступ в середине игры. Тепловой удар.

Этого никогда не случится ни с одним из моих игроков. Я не допущу этого.

Но основы этой игры не изменились. Это братство, наставничество, поклонение героям, это грязь и трава, уверенность и боль. Это трудно... это требует настоящей самоотдачи и настоящего пота. Лучшие вещи в жизни всегда такие.

Мы проводим тренировки, ломая их, как в армии, а затем воспитываем из них чемпионов, которыми они могут стать. И детям это нравится. Они хотят, чтобы мы кричали на них, направляли их, тренировали их, черт возьми. Потому что в глубине души они знают, что если бы нам было все равно, если бы мы не видели их потенциал, мы бы не стали кричать на них.

Мы обращаемся с ними как с воинами, и тогда на поле они играют как короли.

Вот как это работало со мной, вот как это работает сейчас.

— Нет, нет, нет, черт возьми, О'Райли! Если ты еще раз уронишь мяч, я заставлю тебя заниматься самоистязанием, пока ты не перестанешь видеть!

Дин Уокер — мой тренер по нападению. Он также мой лучший друг на втором месте после Снупи. Он был моим основным приемником в старшей школе, и вместе мы были непобедимой комбинацией. В отличие от меня, он не играл в футбол в колледже, он специализировался на математике и сейчас является учителем математики в Лейксайде.

Дин — настоящий Кларк Кент, в зависимости от времени года. Он барабанщик в группе, и благодаря летнему отпуску он может гастролировать по всем местным заведениям вдоль и поперек побережья Джерси. Но с конца августа по июнь он кладет барабанные палочки, надевает очки и принимает образ мистера Уокера, учителя математики и выдающегося учителя.

Он хватает маску О'Райли.

— Ты сильно притягиваешь его, Ленни! Хватит сжимать этого щенка до смерти!

Некоторые игроки задыхаются — они замирают, когда наступает ответственный момент. Другие, как наш второкурсник Ник О'Райли, — те, кого я называю "сжимателями". Они слишком нетерпеливы, слишком грубы, слишком сильно сжимают мяч, что делает их легкой добычей в тот момент, когда другой игрок их коснется.

— Я не знаю, что это значит, тренер Уокер, — ворчит О'Райли в свой загубник.

— Ленни — это "О мышах и людях", читай хоть иногда чертовы книги, — кричит в ответ Дин. — Ты держишь мяч слишком крепко. Что будет, если слишком сильно сжать яйцо?

— Оно треснет, тренер.

— Вот именно. Держи мяч как яйцо, — Дин демонстрирует с мячом в руках. — Крепко и надежно — но не души ублюдка.

У меня есть идея получше.

— Снупи, иди сюда!

Снупи обожает футбольные тренировки. Он бегает по полю и пасет игроков, как овчарка. Белым пушистым пятном он бежит и прыгает ко мне на руки.

Потом я кладу его на руки О'Райли.

— Снупи — это твой футбольный мяч. Если будешь держать его слишком крепко или уронишь, он укусит тебя за задницу, — я указываю на поле. — А теперь беги.

На другом конце поля мой тренер по защите кричит на мою стартовую линию.

— Что это было, черт возьми?

Джерри Дорфман — бывший защитник всех штатов и награжденный морской пехотинец.

— Я мочусь сильнее, чем вы бьете! Шевелитесь! Хватит вести себя как киски!

Он также единственный в Лейксайде консультант по профориентации и наш психотерапевт по управлению эмоциями.

Так что... да.

~ ~ ~

Несколько часов спустя, когда воздух стал прохладнее, а солнце пошло на спад, команда пьет воду, а на поле стало тише, я смотрю, как мой квотербек Липински отдает длинные пасы моему ресиверу Ди Джею Кингу. Я проверяю их ноги, их осанку, каждое их движение — ищу слабости или ошибки и не нахожу их.

Наблюдение за ними напоминает мне о том, почему я люблю эту игру. Почему я всегда любил ее.

Это те секунды идеальной ясности, когда время замирает и даже сердцебиение останавливается. Единственный звук — это ваше собственное дыхание, отдающееся эхом в шлеме, а на поле только два человека — вы и ваш ресивер. Ваше зрение становится сфокусированным, и все встает на свои места. И вы знаете, чувствуете это в своих костях, что сейчас, сейчас самое время. Неистовая энергия, сила поднимается по позвоночнику, и вы делаете шаг назад, разворачиваете руку и бросаете.

И мяч летит, красиво вращаясь, не бросая вызов гравитации, а подчиняясь ей, приземляясь именно там, куда вы ему приказали. Как будто вы мастер, Бог воздуха и неба.

И все в этом идеально.

Идеальный бросок, идеальный хореографический танец, идеальная игра.

Я хлопаю в ладоши и похлопываю Ди Джея по спине, когда они подходят.

— Отлично! — я касаюсь шлема Липински. — Прекрасно! Вот как это делается.

А Липински закатывает глаза.

Это быстро и скрыто его шлемом, но я улавливаю это. И я делаю паузу, открываю рот, чтобы обозвать маленького засранца, а потом закрываю его. Поскольку Липински старшеклассник, он чувствует свое самоуверенное, подпитанное адреналином превосходство, которое приходит, когда ты лучший и знаешь это. Это не обязательно плохо. Я сам был высокомерным маленьким придурком, и это пошло мне на пользу.

Ребенок не может расти, если он круглосуточно ходит с ногой тренера на шее. Вы должны дать поводку немного ослабнуть, прежде чем сможете защелкнуть его обратно, когда это необходимо.

Мои игроки собираются вокруг меня и встают на колени.

— Хорошая тренировка сегодня, ребята. Завтра мы сделаем то же самое. Идите домой, поешьте, примите душ, поспите, — они коллективно стонут, потому что это последняя неделя лета, — не гуляйте с подружками, не пейте, черт возьми, не засиживайтесь до двух часов ночи, играя в Xbox со своими друзьями-идиотами с другого конца города, — некоторые из них виновато хихикают, — поешьте, примите душ, поспите — я буду знать, если вы этого не сделаете, и я сделаю так, что завтра будет больно, — я сканирую их лица. — А теперь дайте мне послушать.

Липински объявляет:

— Кто мы?

Команда отвечает в один голос:

— Львы!

— Кто мы?!

— Львы!

— Нас не победить!

— Не победить! Невозможно победить! Львы, львы, львы!

И это правда — особенно в этом году. Мы сделали из них хорошо отлаженную машину. Дисциплинированные, сильные, сплоченные — да, черт возьми.

~ ~ ~

Прежде чем отправиться домой, я посадил Снупи в джип и пошел в свой класс, где буду преподавать историю США через несколько дней. У меня хороший состав — особенно на третьем уроке — хорошая смесь умных, хорошо воспитанных детей и сообразительных, болтливых, чтобы не было слишком скучно. Они первокурсники, что является хорошим возрастом — они знают распорядок дня, знают, что делать, но все еще достаточно заботятся о своих оценках, чтобы не сказать мне и моим заданиям "идите в задницу". Это обычно происходит в выпускном классе.

Я кладу стопку перевязанных резинкой индексных карточек в верхний ящик стола. Это для задания, которое я всегда даю в первый день: я включаю песню "Мы не разжигали огонь" Билли Джоэла и развешиваю тексты песен по классу. Затем они выбирают по две карточки и на следующий день должны сделать устный доклад о двух людях или событиях, которых они выбрали. Это делает историю более актуальной для них и интересной, что очень важно для поколения детей, которые, по сути, являются наркоманами немедленного удовлетворения потребностей.

Детские психологи скажут вам, что человеческий мозг полностью развивается только к двадцати пяти годам, но не хочу вас обидеть, я думаю, что душа перестает расти в конце средней школы, и кем вы будете после окончания школы, тем вы и останетесь. Я видел это в действии: если ты стал мудаком в восемнадцать лет, то, скорее всего, останешься им на всю жизнь.

Это еще одна причина, по которой мне нравится эта работа, потому что у этих детей еще есть надежда. Неважно, откуда они родом, кто их родители, кто их друзья-дураки, мы заставляем их находиться в этом здании по семь часов в день. Поэтому, если мы будем делать то, что должны, подавать пример, слушать, учить правильным вещам, и да, образно говоря, время от времени бить их по голове, мы можем помочь сформировать их души. Изменить их — сделать их лучшими людьми, чем они были бы без нас.

Такова моя теория, во всяком случае.

Это будет отличный год.

Не все они отличные — некоторые годы просто отстой. Мои лучшие игроки выпускаются, и это год перестройки, что означает много неудач, или же иногда вы просто получаете дерьмовый набор учеников. Но этот год будет потрясающим — я чувствую это.

И тут что-то бросается мне в глаза за окном на парковке. Кто-то.

И мое душевное равновесие летит к чертям.

Я взмахиваю руками, как птица, зависаю в воздухе на полсекунды, а потом падаю назад. Не самое гладкое движение.

Но сейчас это не имеет значения.

Я поднимаюсь на ноги, перешагиваю через стул и иду к окну, все время глядя на блондинку в темно-синей юбке-карандаше, идущую через парковку.

И на задницу, которую, даже с такого расстояния, я узнаю где угодно.

Каллауэй Карпентер. Святое дерьмо.

Она выглядит потрясающе, даже красивее, чем в последний раз, когда я ее видел, чем в первый раз, когда я ее увидел. Ты никогда не забываешь свою первую. Разве не так говорят? Кэлли была моей первой, и долгое время я думал, что она будет моей единственной.

Когда я впервые взглянул на нее, это было похоже на удар трехсотфунтового лайнсмена с топором. Она выглядела как ангел. Золотистые волосы обрамляли мелкие, тонкие черты — лицо в форме сердца, изящная челюсть, милый носик и эти большие, круглые, немигающие зеленые глаза, в которых хотелось утонуть.

Подождите... вернемся назад... это неправда. Это ложь.

Мне было пятнадцать, когда я встретил Кэлли, а пятнадцатилетние мальчики — отъявленные извращенцы, поэтому первое, что я заметил в ней, было не ее лицо. Это были ее сиськи — они были полные, круглые и абсолютно идеальные.

Второе, что я заметил, это ее рот — блестящий и розовый, с пухлой нижней губой. В мгновение ока в моей голове пронеслись сотни фантазий о том, что она может сделать этим ртом, что я могу показать ей, как это сделать.

Потом я увидел ее ангельское лицо. Вот как это случилось.

И вот так я пропал.

Мы были "той самой" парой в школе — Бренда и Эдди из песни Билли Джоэла. Звездный защитник и королева театра.

Она была любовью всей моей жизни, еще до того, как я понял, что такое любовь... и потом, даже после того, как понял.

Мы расстались, когда она уехала в колледж, а я остался здесь, в Джерси и не смог выдержать расстояния. Это был тихий конец, когда я поехал навестить ее в Калифорнию, без драмы и истерик. Просто жестокая правда, слезы, последняя ночь вместе в кровати в ее комнате в общежитии и утро прощания.

После этого она больше никогда не возвращалась домой. По крайней мере, не настолько долго, чтобы мы могли столкнуться друг с другом. Я не видел ее несколько лет, целую жизнь.

Но сейчас она здесь.

В моей школе.

И можешь не сомневаться, Кэлли, я выясню почему.

Глава пятая Кэлли

Мне было четырнадцать, когда Гарретт Дэниелс впервые заговорил со мной. Я помню каждую деталь — могу закрыть глаза и снова оказаться там.

Это было после школы, через неделю после начала учебы, TLC пели "Водопады" из радиоприемника на полу рядом со мной. Я сидела на скамейке возле школьного театра, когда впервые увидела его черные парадные туфли, потому что футболисты носили костюмы в дни игр. Его костюм был темно-синим, рубашка — белой, галстук — темно-бордового цвета. Я подняла голову, и на меня посмотрели великолепные карие глаза с длинными, красивыми ресницами, которые должны были достаться девушке. Его рот был полным и мягким, и он легко улыбнулся. Его волосы были густыми и падали на лоб темными, небрежными прядями, что заставило мои пальцы дернуться, чтобы убрать их назад.

Затем он произнес самую гладкую вступительную фразу в истории вечности.

— У тебя не найдется четвертака, который я мог бы одолжить? Я собирался взять содовую из автомата, но мне не хватает.

У меня действительно был четвертак, и я протянула его ему. Но он не пошел за содовой — он остался на месте и спросил, как меня зовут.

— Каллауэй.

Я мысленно прокляла себя за то, что использовала свое полное имя, из-за его странности.

Но мистеру Уверенность оно не показалось странным.

— Это действительно красивое имя. Я Гарретт.

Я уже знала это — я много слышала о Гарретте Дэниелсе. Он был популярным парнем средней школы, потому что ходил в государственную школу Лейксайда, в отличие от меня, которая была девушкой "Святого Барта", потому что с первого по восьмой класс училась в единственной в городе католической школе. Он был первокурсником и уже играл в команде, потому что был очень хорош. Гарретт был третьим в семье Дэниелсов. Ходили слухи, что в восьмом классе он занимался сексом со своей тогдашней подружкой, хотя позже я узнала, что это были просто школьные сплетни.

— Ты идешь сегодня на игру?

Спросил он и, казалось, искренне заинтересовался моим ответом.

Я посмотрела на свою подругу по театру Сидни, которая наблюдала за всем этим молча, с широко раскрытыми глазами и открытым ртом. Затем я пожала плечами.

— Может быть.

Он медленно кивнул, глядя мне в лицо, как будто не мог отвести взгляд. Как будто он не хотел прекращать наблюдать за мной. И я была совершенно счастлива наблюдать за ним в ответ.

Пока в конце коридора группа старшекурсников не окликнула его по имени. И Гарретт начал идти к ним спиной вперед, не сводя с меня глаз.

— Ты должна прийти ко мне домой на вечеринку после игры.

После домашней игры всегда была вечеринка, обычно в доме старшеклассников. На той неделе по школьному коридору ходили слухи, что вечеринка будет проходить в доме Райана Дэниелса.

— Технически, это вечеринка моего брата, но я могу приглашать людей. Ты должна прийти, Каллауэй.

Еще одна вспышка сбивающей с ног улыбки.

— Будет весело.

Я пошла на игру. И на вечеринку.

Хотя моя сестра не совсем вхожа в круг общения Райана, у нее были друзья в группе поддержки, и она уже планировала пойти.

Мы пробыли там несколько минут, в подвале, где по стереосистеме играл Брюс Спрингстин, когда ко мне подошел Гарретт. Он протянул мне красный пластиковый стаканчик с пивом, которое было в основном пенным, и оставил один себе. В подвале было шумно, подростки стояли плечом к плечу и стена к стене, поэтому мы оказались на заднем дворе, только вдвоем. Мы сидели на ржавых качелях и болтали о всяких глупостях. О наших уроках; о том, какие у нас были учителя; о звездных созвездиях, которые мы могли видеть и назвать; о том, почему квотербека называют квотербеком.

Вот так мы и начинали. Вот как мы начинали.

Так мы стали теми, кем стали.

— Кэлли!

Хотя я не видела Гарретта много лет, я узнала бы его голос где угодно — я постоянно слышу его в своей голове. Поэтому, когда мое имя отскакивает от асфальта парковки в этом насыщенном, ровном тоне, я сразу понимаю, кто его произносит.

— Эй, Кэлли!

Гарретт высовывается из окна первого этажа на восточной стороне средней школы. Я машу рукой, и моя улыбка мгновенная и искренняя.

Он указывает на меня.

— Жди там.

Я жду. Его голова исчезает из окна, и через несколько мгновений он появляется из двери, бежит ко мне теми длинными шагами, которые я так хорошо помню, но в более крепкой и взрослой форме. Мои глаза узнают его, и мое сердце тоже. Он ускоряется, когда подходит ближе, и в моей груди раздается радостное приветствие.

Он улыбается, когда доходит до меня, той же самой, легкой улыбкой. Затем он обнимает меня, заключая в теплые, дружеские объятия. Его руки больше, чем я помню, но мы прекрасно подходим друг другу.

Всегда так было.

Мой нос прижимается к серому хлопку его футболки с надписью "Лейксайдские Львы". Он и пахнет так же.

Точно так же.

За эти годы я встречалась со многими мужчинами, художниками, актерами, бизнесменами, но ни от одного из них не пахло так фантастически, как от Гарретта: легкий запах одеколона и этот чистый, мужской, океанский аромат.

И вот так меня снова затягивает в прошлое, в семнадцать лет, стоящую на этой парковке после школы. Сколько раз он обнимал меня прямо здесь, на этом месте? Сколько раз он целовал меня — иногда быстро и мимолетно, иногда медленно, с тоской, обнимая мое лицо своими большими руками?

— Вау. Кэлли Карпентер. Рад тебя видеть.

Я наклоняю голову, глядя в те же великолепные глаза, с теми же красивыми ресницами.

Это странное ощущение — стоять перед кем-то, кого ты глубоко любила — перед тем, кого когда-то давно ты не могла себе представить, чтобы не видеть, не разговаривать с ним каждый день. Перед кем-то, кто когда-то был центром всего твоего мира, кого ты больше не знаешь.

Это похоже на то, как когда мне было восемь лет и умерла моя бабушка Белла. Я стояла рядом с ее гробом и думала: это она, бабушка, она здесь. Но та часть ее, которую я знала, та часть, которая делала ее той, кем она была для меня... этого больше не было.

Это было навсегда изменено. Навсегда исчезло.

Я знаю версию Гарретта так же близко, как и себя. Но разве эти интимные детали все еще актуальны? Он все еще любит содовую комнатной температуры без льда? Он все еще разговаривает с телевизором, когда смотрит футбольный матч, как будто игроки его слышат? Он все еще складывает свою подушку пополам, когда спит?

— Гарретт Дэниелс. Я тоже рада тебя видеть. Прошло много времени.

— Да, — он кивает, его взгляд скользит по моему лицу. Затем он дьявольски ухмыляется, — ты просто не могла больше держаться от меня подальше, да?

Я громко смеюсь — мы оба смеемся — потому что вот он.

Это он. Это тот милый, дерзкий парень, которого я знаю.

— Ты отлично выглядишь.

И, Боже, он всегда так выглядел. Гарретт всегда был милым, красивым, таким, от которого у девочек-подростков и мам средних лет текли слюнки, когда они смотрели, как он играет в футбол или стрижет газон без рубашки.

Но здесь, сейчас — мужчина-Гарретт? О, мамочка. Нет никакого сравнения.

Его челюсть более мощная, рельефная и точеная, с темной щетиной. В уголках его глаз и рта появились маленькие, слабые морщинки, которых раньше не было, но они только добавляют ему привлекательности, делая его еще более способным и авантюрным. Его плечи и грудь широкие, крепкие, а мышцы под футболкой с короткими рукавами рельефные и накачанные. Талия у него узкая, не видно ни сантиметра выпирающего живота. Его бедра упругие, а ноги мощные. То, как он держит себя, как он стоит — голова высоко поднята, спина прямая и гордая — излучает эту непринужденную уверенность, непоколебимую самоуверенность человека, который берет на себя ответственность.

Взрослый Гарретт — это слабеющие колени, пылающие трусики... горячий, дважды-черт возьми-горячий.

— Ты тоже прекрасно выглядишь, Кэл, как всегда. Что происходит? Что ты здесь делаешь?

Я жестом показываю в сторону кабинета директора и спотыкаюсь на словах, потому что все еще не могу собраться с мыслями.

— Я... устраиваюсь... на работу. Здесь. В Лейксайде. Я только что встретилась с мисс МакКарти... она ведь совсем не изменилась, правда?

— Нет. Все такая же сумасшедшая.

— Да, — ветер усиливается, треплет мои волосы. Я заправляю светлые пряди за ухо. — Итак... Я подменяю Джули Шрайвер — преподаю в ее театральном классе. Остаюсь с родителями на год, пока они восстанавливаются.

Его лоб нахмурился.

— Что случилось с твоими родителями?

— О Боже... Ты не поверишь.

— А ты попробуй.

Я чувствую, как мои щеки становятся розовыми и теплыми. Но... это Гарретт, поэтому только правда.

— Моя мать делала отцу минет по дороге домой из AC. Он съехал в канаву, сломав им ноги. По одной каждому.

Гарретт откидывает голову назад и смеется. Его смех ровный и глубокий. Затем он становится спокойным и ухмыляется.

— Да, мой брат уже сказал мне, я просто хотел услышать, как ты произносишь это вслух.

— Придурок, — я толкаю его в грудь, и она ощущается как теплый камень под моими пальцами. — Это так неловко.

— Нет, это круто, — он машет рукой. — Ты должна гордиться. Твоим родителям по семьдесят лет, а они все еще отрываются на полную катушку в большом, плохом Бьюике. Они официально победили жизнь.

— Это с какой стороны посмотреть, — я пожимаю плечами. — Как твои родители? Я видела Райана в больнице, но мы поговорили всего минуту. Как остальные члены твоей семьи?

— Они в порядке. Все довольно хорошо. Коннор разводится, но он получил трех мальчиков, так что это все равно победа.

— Три мальчика? Ого. Продолжает великую традицию одни лишь мальчики Дэниелс, да?

— Нет, — он покачал головой. — У Райана две девочки, так что мы знаем, кому досталась слабая сперма в семье.

Я закатываю глаза, смеясь.

— Мило.

— Я просто шучу — мои племянницы надирают задницы и делают себе имена. Твои тоже, как я слышал. Старшая Коллин — первокурсница в этом году, верно?

— Да. Эмили. Я сказала ей, чтобы она готовилась, средняя школа — это совершенно новый мир.

И все это кажется таким непринужденным. Таким легким. Разговаривать с Гарреттом, смеяться с ним. Как будто едешь на своем любимом велосипеде по гладкой, знакомой дороге.

— Ты все еще живешь в Калифорнии? — спрашивает он.

— Да, я исполнительный директор в театральной компании "Фонтан" в Сан-Диего.

— Без шуток? — его тон наполнен гордостью. — Это потрясающе. Рад за тебя, Кэл.

— Спасибо, — я жестом показываю в сторону футбольного поля за зданием школы. — А ты преподаешь здесь...и тренируешь? Главный тренер Дэниелс?

Он кивает.

— Это я.

— Должно быть, у тебя хорошо получается. Моя сестра говорит, что последние несколько лет команда была выдающейся.

— Да, это так. Но я их тренер, так что выдающихся результатов следует ожидать.

— Разумеется, — я улыбаюсь.

Затем наступает тихое затишье... комфортное... но все же затишье, которое всегда наступает к концу разговора.

Я жестом показываю в сторону моей арендованной машины.

— Ну, я, наверное, должна...

— Да, — Гарретт кивает, глядя на мои руки, как будто что-то ищет.

Затем его голос становится тверже — он приобретает тот четкий, решительный тон, который был у него всегда, даже когда мы были молоды.

— Нам стоит как-нибудь потусоваться. Поскольку ты собираешься остаться в городе на некоторое время. И мы будем работать вместе. Мы должны наверстать упущенное. Поужинать или выпить в "У Чабби»... хоть раз легально. Это будет весело.

Мой взгляд находит его взгляд — глаза, на любви к которым я выросла. И мой голос тих и искренен.

— Я бы очень хотела этого.

— Круто, — он протягивает руку. — Дай мне свой телефон. Я напишу мой номер, чтобы он у тебя был. Дай мне знать, когда освободишься.

— Хорошо.

Я кладу свой телефон ему в руку, и он минуту нажимает на кнопки, потом отдает его обратно. Я кладу его в свою сумочку. А потом останавливаюсь и просто смотрю на него. Потому что было так много раз, так много дней, когда я думала о нем, когда задавалась вопросом и хотела иметь возможность посмотреть на него снова, хотя бы еще один раз.

Мой голос нежный, с придыханием.

— Я... я так рада снова видеть тебя, Гарретт.

И он снова смотрит на меня, наблюдает за мной, как в первый раз.

— Да. Да, Кэлли, это действительно так.

Мы задерживаем взгляд друг на друге на мгновение, принимая друг друга, впитывая эти новые, более старые версии себя.

Затем он открывает для меня дверь машины, и я тоже это вспоминаю. Он делал это все время, каждый раз, потому что мальчики Ирен Дэниелс были шумными, грубыми и немного дикими, но она воспитывала их правильно — быть мужчинами. Джентльменами.

Ощущение того, что меня ценят, защищают и заботятся обо мне, согревает меня, когда я забираюсь в машину, так же как это было всегда. Гарретт закрывает за мной дверь и стучит по капоту. Он дарит мне последнюю восхитительную улыбку и отступает назад.

Затем он стоит, скрестив руки, и смотрит, как я выезжаю с парковки и благополучно уезжаю.

Позже, когда я припарковалась на подъездной дорожке родителей, я вспомнила о своем телефоне. Достаю его из сумочки. И когда читаю, что написал в сообщении на свой номер Гарретт, я громко смеюсь, оставшись одна в машине:

Гарретт, ты еще горячее, чем я помню.

Я хочу сорвать с тебя одежду зубами.

~Кэлли

Нет, Гарретт Дэниелс ничуть не изменился.

И это замечательно.

Гарретт

— Ты выкрикивал ее имя в окно и бежал через парковку, чтобы поговорить с ней? Господи, может ты еще и бумбокс над головой держал? — спрашивает Дин.

— Заткнись, придурок.

— Почему бы тебе не позаимствовать костюм киски, в котором Меркл была на женском марше в прошлом году?

Меркл — это Донна Меркл, мега феминистка, учительница рисования в Лейксайде.

Я показываю ему средний палец.

Позже в тот же день мы сидим на моей пристани, ловим рыбу и пьем пиво, пока я рассказываю ему о том, как снова увидел Кэлли, об истории с ее родителями и о том, что в этом году она будет работать в школе на замене.

Дин качает головой.

— Просто будь осторожен с этим, Ди.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, я был здесь, чувак. Помню, каким ты был, когда вернулся из Калифорнии после того, как вы расстались. Это было жестко. И это еще преуменьшение.

Я тянусь вниз, туда, где Снупи лежит на причале, и чешу ему живот. Он переворачивается, чтобы дать мне полный доступ, бесстыжий ублюдок.

— Это было много лет назад, мы были детьми. Теперь мы взрослые. Мы можем быть друзьями.

Он снова качает головой.

— Понимаешь, это так не работает, чувак. Возьмем, к примеру, меня и Лиззи Эпплгуард. Мы были соседями, друзьями — одалживали чашки с сахаром, я помогал ей повесить телевизор, и все в таком духе. Мы трахались несколько недель, и это было хорошо, пока длилось. А потом мы снова стали друзьями. Я был сопровождающим на ее свадьбе. У вас с Тарой то же самое — вы знали друг друга в школе, проходили мимо друг друга в коридорах, трахались в течение нескольких месяцев, теперь вы снова друзья, проходите мимо друг друга в продуктовом магазине: "Привет, как дела? Как ты?"

Дин сматывает леску, слегка подтягивая удочку.

— Но ты и Кэлли... Я помню, какими вы были в те дни. Это было интенсивно. Тонна тепла, и была любовь, но я не помню ни одного дня, когда вы двое были хоть сколько-нибудь близки к друзьям.

Глава шестая Кэлли

Проходят дни, а я не могу написать Гарретту, чтобы наверстать упущенное. Потому что время действительно летит, когда у тебя десять тысяч дел: бумажная работа, снятие отпечатков пальцев, проверка биографии — все для того, чтобы я могла получить срочную сертификацию для преподавания в Нью-Джерси. Нужно было позвонить в отдел кадров, чтобы оформить срочный отпуск по семейным обстоятельствам, а также Шерил и Брюсу, которые доказывают свою ценность как лучших друзей, собирая весь мой гардероб и другие необходимые вещи и отправляя все это мне.

Возвращение моих родителей домой из больницы — это само по себе фиаско. Между сбором медицинского оборудования — подходящих инвалидных колясок и костылей — и стрессом от заказа и установки двуспальной больничной кровати посреди гостиной — мы с Коллин пропиваем половину ее "запасов" в течение первой недели.

Затем, прежде чем успеваю понять, что я даже близко не готова или не организована, наступает день перед первым учебным днем, и я должна явиться в среднюю школу ровно в 8 утра на собрание по повышению квалификации персонала.

Вхожу в боковую дверь актового зала на несколько минут раньше. Ряды темных кресел, тонкий черный ковер под ногами, тусклое освещение и тихая, пустая сцена, скрытая за драпировкой красного бархатного занавеса... все это возвращает меня на двадцать лет назад.

Как будто это просто ждало меня здесь, застыв во времени.

Я создала много воспоминаний в этом зале — на этой сцене, в тайных чердаках и подвалах за ней — и среди них нет ни одного плохого.

Тяжелая металлическая дверь с гулким лязгом захлопывается за моей спиной, поворачивая все головы на всех сиденьях в мою сторону.

Конечно.

Большинство лиц новые, но некоторые я узнаю — Келли Симмонс, которая была главной чирлидершей и главной злюкой нашего выпускного класса. Ее глаза пробегают по моему телу вверх-вниз, прежде чем она одаривает меня натянутой, недружелюбной улыбкой, а затем шепчет двум таким же блондинкам с длинными, накрашенными акриловым лаком ногтями по обе стороны от нее. Элисон Беллинджер поправляет очки в желтой оправе и энергично машет мне открытой ладонью. Она была президентом студенческого совета на класс старше меня, и, судя по ее непокорным каштановым вьющимся волосам, оживленному выражению лица и яркой толстовке "Лейксайд", она такая же буйная, как и тогда. И посмотрите-ка — мистер Ройдчестер, мой старый учитель биологии, все еще жив. Мы думали, что ему тогда было около ста лет, но его седая морщинистая фигура все еще бодра.

Очевидно, это вуду.

Сзади я замечаю темные волосы и красивое лицо Гарретта. Он поднимает подбородок в знак приветствия, затем наклоняет голову к свободному месту рядом с ним. Я улыбаюсь, испытывая облегчение, и направляюсь прямо к нему, как будто он — моя собственная горячая, персональная шлюпка в море с неспокойной водой.

Что-то, за что я могу держаться.

Прежде чем я дохожу до него, Дин Уокер встает с места позади Гарретта и встречает меня в проходе. В отношениях группы друзей обычно смешиваются, сливаются воедино. Когда мы были молоды, Гарретт знал гораздо больше людей, чем я — друзья его братьев, футболисты и их подружки, они были командой, стаей. За те годы, что мы встречались, мои старые друзья стали знакомыми, людьми, с которыми я общалась в школе и отмечала праздники на вечеринках после осенней драмы и весеннего мюзикла, но не общалась с ними в остальное время. Меня втянули в группу Гарретта, и его друзья стали моими.

— Привет, сладенькая, — мурлычет Дин, обнимая меня и поднимая в воздух. — Взрослая жизнь тебе очень идет.

— Спасибо, Дин. Рада тебя видеть.

Он совсем не изменился — все такой же высокий, светловолосый, в очках "горячий ботан", с развязностью в походке и озорной ухмылкой на губах. Дин был игроком с большой буквы И. Каждые несколько недель у него была другая девушка, и ни одной из них он не был верен — хотя это никогда не останавливало следующую девушку от желания приручить его. Но он был хорошим, верным другом для Гарретта — для нас обоих.

— И я тебя, Кэлли, девочка. Добро пожаловать домой, — он раскинул руки, жестом указывая на здание вокруг нас. — И добро пожаловать в джунгли, детка. Только ты думаешь, что выбралась... как минет твоих родителей втягивает тебя обратно, верно?

Мои глаза закатываются.

— Это никогда не закончится, да?

— Никогда. Это официально легенда Лейксайда — я так считаю.

— Прекрасно.

Дин садится на свое место, а я пересаживаюсь на место рядом с Гарреттом. Наши локти разделяют подлокотник, и наши бицепсы прижимаются друг к другу, посылая танцующие, смехотворно возбуждающие искры по моему телу.

— Как дела? — мягко спрашивает он.

Я вздыхаю.

— Все идет нормально.

— Как твои родители?

— Они дома, поправляются, но уже начинают действовать друг другу на нервы. Они торчат в постели рядом друг с другом практически каждый час каждого дня. Один из них может не выбраться живым.

Губы Гарретта растянулись в ухмылке.

— Ставлю на твою маму. Я могу представить ее в роли "Исчезнувшей".

Я смеюсь над этой мыслью, а затем спрашиваю:

— Почему Келли Симмонс и "Пластик" смотрели на меня так, будто они меня ненавидят?

— Потому что они ненавидят тебя. Разве ты не помнишь, каково быть новичком в школе?

— Но мы же учителя. Мы больше не дети.

Гарретт поднял палец.

— У Коннора есть теория на этот счет. Однажды он сказал мне, что учителя, живущие по школьному календарю — зимние каникулы, весенние каникулы, летние каникулы — никогда по-настоящему не покидали среднюю школу. Добавь к этому тот факт, что мы заперты в этом здании с тысячей подростков, и мы впитываем их энергию и черты характера — он считает, что наш мозг все еще частично застрял в подростковом возрасте. Что все мы по-прежнему подростки, просто ходим во взрослых телах, — Гарретт пожимает плечами, — что-то вроде "Похитителей тел", — он осматривает комнату, бросая взгляд на Келли и нескольких других учителей, — это многое бы объяснило.

Подождите. Подождите... на что, черт возьми, я подписалась?

Прежде чем я успеваю оспорить его теорию, мисс Маккарти идет по главному проходу, хлопая в ладоши.

— Давайте начнем, народ. Все садитесь.

Раздается шарканье и приглушенный шепот, затем все рассаживаются и обращают свое внимание на мисс МакКарти, стоящую перед сценой, а миссис Кокаберроу склоняет голову позади нее, как боязливая тень.

— С возвращением. Надеюсь, у вас у всех было приятное лето, — говорит она таким тоном, который показывает, что ей совершенно безразлично, было ли наше лето приятным или нет.

— Я бы хотела поприветствовать Кэлли Карпентер в Лейксайде — она берет на себя ведение театральных классов вместо Джули Шрайвер.

Мисс Маккарти просит меня встать, и я встаю, выпрямляюсь и улыбаюсь, чувствуя на себе тяжесть пятидесяти оценивающих взглядов.

— Привет, Кэлли, — бормочут в унисон некоторые в толпе, звучащей как группа без энтузиазма на собрании анонимных алкоголиков.

Кокаберроу передает МакКарти папку, и она протягивает ее мне.

— Кэлли, вот списки твоих классов на этот год, — она обращается к остальным в комнате: — Остальные должны были получить свои списки на прошлой неделе. Проверьте свою электронную почту.

Я подхожу и беру папку, затем возвращаюсь на свое место, пока мисс МакКарти рассказывает об изменениях в правилах парковки.

Гарретт опирается на мое плечо, а Дин прижимается ко мне сзади.

— Кого ты получила, кого ты получила?

И у меня дежавю — образ наших пятнадцатилетних "я", сравнивающих расписания второго курса. Прямо в этой комнате.

Гарретт смотрит на список и гримасничает.

— Тяжелый случай.

Дин качает головой.

— О, девочка.

Я смотрю туда-сюда между ними.

— Что? Что не так?

— Это Т и П на все сто, — говорит Дин.

— Т и П?

— Тупые и плохие, — объясняет Гарретт. — Видишь ли, некоторые дети тупые, а не умные, что бы ты ни делал.

— Господи, Гарретт, ты же учитель.

— Я честен. И не имею в виду, что это дерьмово. Мой отец не ходил в колледж — он был электриком. Миру нужны электрики, трубоукладчики, мусорщики и копатели канав. Ничего плохого в этом нет.

— Ладно, это Т. А что насчет П?

— Некоторые дети плохие. Они могут быть умными, у них может быть потенциал, но они все равно плохие. Им нравится быть плохими. Большая заноза в заднице, и не в веселом смысле.

— Эй! Вы трое сзади! — кричит МакКарти. — Мне нужно вас разделить?

И дежавю повторяется.

Я качаю головой.

— Нет, — говорит Гарретт.

— Извините, мисс Маккарти, — говорит Дин, откидываясь на спинку кресла. — Мы будем вести себя хорошо. Пожалуйста, продолжайте.

МакКарти сужает глаза до щелок и указывает на них двумя пальцами, а затем направляет те же пальцы обратно на нас.

И, Господи, если я не чувствую, что она может назначить нам наказание.

Настоящее веселье начинается, когда мисс Маккарти начинает говорить о дресс-коде для учеников. И рыжеволосая женщина поднимает руку к потолку.

— Это Меркл, — шепчет Гарретт мне на ухо, от чего у меня по коже бегут восхитительные мурашки, — учительница рисования.

— Мисс Меркл? — спрашивает МакКарти.

— Будем ли мы добавлять предметы с символикой ВАБВ (Вернём Америке былое величие) к запрещенной одежде в этом году?

Прежде чем Маккарти успевает ответить, квадратноголовый, глубокоголосый мужчина в бейсбольной кепке США спрашивает:

— Зачем нам запрещать одежду ВАБВ?

— Джерри Дорфман, — снова шепчет Гарретт. И я почти чувствую его губы напротив моего уха. Автоматически моя шея выгибается ближе к нему. — Советник по профориентации и помощник футбольного тренера.

Меркл смотрит через проход на Дорфмана.

— Потому что это оскорбительно.

Дорфман насмехается.

— В футболке ВАБВ нет ничего откровенно оскорбительного.

— В белом капюшоне тоже нет ничего откровенно оскорбительного, но все равно было бы плохой идеей позволять ученикам ходить в нем, — парирует Меркл.

— Кто-нибудь говорил тебе, что ты бредишь?

— Засунь это себе в задницу, Джерри.

— Хватит, вы двое! — Маккарти движется по проходу между ними. — Никаких разговоров о засовывании чего бы то ни было в задницы! Не как в прошлом году.

Мисс МакКарти делает глубокий, успокаивающий вдох. И мне кажется, что она считает до десяти.

— Одежда ВАБВ не будет запрещена — это банка с червями, которую я не хочу открывать.

Меркл показывает Джерри палец за спиной Маккарти. Затем он отвечает ей тем же.

И я чувствую, что нахожусь в сумеречной зоне.

— Кстати, об одежде, — с британским акцентом обращается к нам более молодой светловолосый мужчина в сером костюме-тройке, — не мог бы кто-нибудь посоветовать этим парням подтянуть брюки? Если я мельком увижу еще одни трусы от Кельвина Кляйна, мне станет плохо.

— Питер Дювейл, претенциозный засранец. Преподает английский, — говорит Гарретт, и я чувствую его дыхание на своей шее. Восхитительное тепло разворачивается низко и глубоко в моем животе.

— Господи Иисусе, Дювейл, у меня слишком сильное похмелье, чтобы слушать сегодня твой дерьмовый британский акцент. Пожалуйста, заткнись к черту.

— Марк Адамс, — тихо шепчет Гарретт, — физрук, только что из колледжа. Только не называй его физруком — он оскорбится. Теперь они учителя физического воспитания.

Я сглатываю, мою кожу покалывает от звука голоса Гарретта так близко.

Еще один мужчина поднимает руку. Этот — средних лет, с темными, густыми волосами, торчащими вверх под всеми возможными углами.

— Кстати, о дресс-коде, мы можем убедиться, что грудь Кристины Абернати в этом году прикрыта? В прошлом году были видны соски. Не то чтобы я смотрел — я не смотрел. Но если бы я смотрел, то увидел бы ареолы.

— Эван Фишлер — учитель естественных наук, — тихо говорит мне Гарретт, и я ерзаю на своем месте, потирая бедра друг о друга, — он проводит лето в Египте, исследуя пирамиды. Считает, что в детстве его похитили инопланетяне, — улыбка просачивается в тон Гарретта. — Он будет рассказывать тебе об этом часами и часами... ...и часами.

Я поворачиваю голову, и Гарретт Дэниелс оказывается совсем близко. Так близко, что наши носы почти соприкасаются. И вот оно, знакомое, волнующее ощущение падения, жесткого и быстрого. Нет ни одной клетки в моем теле, которая бы не помнила, что чувствовала подобное, когда он был рядом.

— Спасибо.

Он смотрит на меня, его взгляд скользит от моей шеи к подбородку и останавливается на моих губах.

— Не за что, Кэлли.

И тут момент обрывается.

Потому что Меркл и Джерри снова приступают к делу.

— Грудь — это не сексуальный объект, Эван, — говорит Меркл.

Джерри фыркает.

— Тот факт, что ты в это веришь, как раз и является твоей проблемой.

— Ты такая свинья.

— Я лучше буду свиньей, чем жалким.

— Нет. Жалкими можно назвать женщин, которые имели несчастье встречаться с тобой.

— Не суди, пока не попробуешь, — подмигнул Джерри.

Дин застонал.

— Господи, может, вы двое избавите нас от страданий и просто трахнетесь уже?! Я слышал, что в кладовке уборщика очень мило — там, наверное, еще осталась смазка с прошлогодней вечеринки старшеклассников.

Мисс МакКарти кричит:

— В кладовке уборщика нет смазки, Дин! Это просто злобный слух!

— В кладовке уборщика точно есть смазка, — говорит кто-то, — Рэй, уборщик, торчит там слишком долго, чтобы не смазывать его.

Затем весь зал вступает в спор о том, есть ли смазка в помещении уборщика или нет. Затем разговор быстро переходит к тайне до сих пор невостребованного фаллоимитатора, который, по всей видимости, был найден в учительской после шестого урока в мае прошлого года.

Среди этого хаоса мисс Маккарти вскидывает руки и говорит себе под нос.

— Каждый год. Каждый гребаный год с этими говнюками.

Вот это да.

В пятом классе в моей школе нам провели "беседу" — о птицах и пчелах, о том, откуда берутся дети, о биологии. Моя мама уже рассказала мне об этом, так что я не удивилась — в отличие от некоторых моих бедных одноклассников, которые выглядели так, будто им на всю жизнь оставили шрам.

Удивительным было мое эпическое осознание того, что мои учителя в какой-то момент своей жизни занимались сексом. Старая миссис Манди, библиотекарь, чей муж был школьным садовником, занималась сексом. Молодой, красивый мистер Кларк, который преподавал обществознание и в которого были влюблены девочки восьмого класса и несколько мальчиков, занимался сексом. Веселая, энергичная миссис О'Грейди, у которой было семеро детей... у нее была целая куча секса.

Это взорвало мой мозг.

Потому что это был первый момент, когда я поняла, что мои учителя были людьми.

Они ели, пили, занимались сексом, ходили в туалет, ссорились, возможно, ругались — совсем как настоящие люди. Как мои родители. Как любой человек.

Учителя тоже были людьми.

И, оглядывая комнату, я чувствую, как ко мне приходит еще одно осознание. Были ли мои учителя такими же сумасшедшими? Не знаю, хочу ли я получить ответ на этот вопрос.

Поэтому вместо этого, пока продолжаются споры и оскорбления, я наклоняюсь ближе к Гарретту.

— Это всегда так?

— Нет, в этом году все гораздо спокойнее, — он смотрит на бутылку с водой в своей руке. — Интересно, МакКарти подмешала в бутылки с водой ромашку.

И снова... вау.

Гарретт смотрит на меня, ухмыляясь.

— Это похоже на собрания вашей театральной труппы?

Все, что я могу сделать, это хихикнуть.

— Ах, нет.

Глава седьмая Гарретт

Двери открываются в первый учебный день в школе Лейксайд, и ученики наплывают, заполняя коридоры. Слышится шум, шарканье ног, металлический звон открывающихся и закрывающихся шкафчиков, шум разговоров. Я представляю, как звучит ад, когда через его ворота проходит поток душ — звуки проклятых, которые не хотят быть там, стонут и взывают об освобождении.

Не знаю, кто решил, что начинать учебный год в пятницу — хорошая идея, но они чертовы идиоты. Наверное, тот же гений, который думает, что отстранение от занятий — это реальное наказание. Болван.

Первый учебный день всегда напоминает День сурка — вы уже были здесь раньше, вы знаете, как это происходит, вы можете поклясться, что были здесь только вчера.

Первокурсники похожи на туристов, бредущих по большому, опасному городу и отчаянно пытающихся не выглядеть как туристы. Второкурсники неопрятны, напряжены и находятся на грани депрессии. Третьекурсники массово собираются в коридорах — смеются со своими друзьями, целуются со своими парнями и девушками, строят планы, где они будут проводить время этой ночью. Выпускники похожи на старых, умудренных жизнью людей — им все надоело, они уже все видели. Некоторые из них могут взять под свое крыло испуганного, уязвимого новичка, передать ему факел, показать пути силы, но большинство из них просто хотят уйти.

Я провел раннюю командную тренировку в комнате отдыха перед первым уроком, потому что игры выигрываются не только на поле. После этого я не увидел Кэлли в "Пещере" — так называется учительская, потому что там нет окон, — чтобы пожелать ей удачи в первый день.

И, если судить по выражению ее лица на вчерашнем собрании, она ей понадобится.

~ ~ ~

Первые два урока проходят средне, без происшествий, а потом наступает третий — мое сладкое время. Это похоже на "Клуб Завтрак" — фильм опережает свое время. Дети входят и занимают свои места. У нас есть Скайлар Мэйберри — отличница, тип А, мозговик из академического клуба.

А еще есть Нэнси Парадигма.

Нэнси — королева типа Б, симпатичная брюнетка, занимающая верхнюю ступеньку в пищевой цепочке социального статуса, одержимая последними тенденциями в макияже, прическах, музыке и одежде.

— Привет, Большой Ди. С возвращением, — она улыбается, проходя мимо моего стола.

Большой Ди.

Что касается прозвищ учителей, то это неплохо, но важно четко проводить границы между дружелюбными "ученик-учитель" и неподобающим беспорядком.

В противном случае вы просто напрашиваетесь на кучу проблем.

— Давай на этот год оставим "Тренер Ди" или "Мистер Дэниелс", хорошо, Нэнс?

Она хлопает ресницами.

— Все девушки так называют Вас за спиной, знаете ли.

— Да, пусть так и останется.

Нэнси пожимает плечами и садится за стол.

Ди Джей Кинг, мой стартовый ресивер, заходит следом.

— Все путем, тренер.

Я видел его всего два часа назад в тренажерном зале, но мы столкнулись кулаками. Дэймон Джон напоминает мне меня — хорошая семья, давняя подруга Ронда и хорошая голова на плечах. У него все получится.

После последнего звонка я закрываю дверь и начинаю урок, рассказываю им о проведенном лете, объясняю, как выставляются оценки, и объясняю задание по Билли Джоэлу.

А через десять минут входит Дэвид Берк. Низко посаженные джинсы, фланелевая рубашка, безразмерная темно-серая куртка — он бунтарь, недовольная молодежь, чья внеклассная деятельность включает мелкие кражи, торговлю травкой и иногда вандализм.

Из списка я увидел, что у Кэлли он посещает театральный кружок на пятом уроке.

— Извините за опоздание, тренер Ди, — он прижимает руку к животу, — мне не следовало есть тот буррито на завтрак, понимаете (двусмысленная фраза, намек на куннилингус)?

— Ты такой противный, — шипит Нэнси, ее лицо искажается со своего места в первом ряду.

Дэвид подмигивает ей, не смущаясь. Потому что девушки все еще охотятся за плохими парнями — это не изменилось. Но что самое странное в сегодняшних детях? Их круги менее определены, границы размыты. Гот может быть крутым спортсменом, тупица — королем бала, наркоман — президентом французского клуба, симпатичная чирлидерша — преступницей.

Дэвид умен, действительно умен — он мог бы учиться на отлично, если бы захотел. Вместо этого он использует свой интеллект, чтобы определить минимальный объем работы, который он должен сделать, чтобы его не выгнали из школы, и не больше.

— Садись, — говорю я ему. — Больше не опаздывай. Это неуважительно.

Он отдает честь и садится на место в задней части класса. Я продолжаю лекцию. Пока Брэд Рифер, сидящий в дальнем углу, не выглядывает в окно и не объявляет:

— Беглец! У нас есть беглец!

И весь класс перемещается к окнам, чтобы лучше видеть. Некоторые ученики хватают свои телефоны, наполняя комнату звуками щелкающих цифровых затворов и пиканьем записывающих камер. Они направляют свои устройства на худого, светловолосого мальчика — скорее всего, первокурсника, — который мчится через школьную лужайку в сторону Dunkin' Donuts на другой стороне улицы и делает это из рук вон плохо. Скрытность — недруг этого ребенка.

Он оглядывается назад.

Плохой ход. Когда бежишь, всегда смотри на цель — туда, куда ты хочешь попасть. Если не хочешь идти назад, не смотри туда.

Беглец не замечает полицейского, который выходит из-за дерева, поднимает руку и бьет парня по горлу, опрокидывая его на задницу.

— Черт.

— Ауч!

Когда я был здесь студентом, у нас была охрана, в основном, на уровне охранника торгового центра. Но сегодня все по-настоящему. Вооруженные офицеры патрулируют территорию и коридоры — если вы с ними столкнетесь, вам грозит обвинение в нападении на офицера как минимум. И есть разные типы полицейских. Уравновешенные, спокойные реалисты, как мой брат Райан. И агрессивные, властные, как офицер Джон Тирни, который сейчас тащит беглеца за рубашку, надевает на него наручники и тащит обратно в здание.

Помните мою теорию о душе? О том, что она не меняется после школы? Тирни — доказательство. Он был на класс старше меня в школе — он был мудаком тогда, и он мудак со значком сейчас.

— Ладно, ребята, — говорю я классу, — шоу окончено. Вернитесь на свои места.

В середине урока моя дверь открывается, и в нее вваливается Джерри Дорфман, школьный консультант и помощник тренера.

— Что случилось, Джерри?

Он протягивает мне листок бумаги.

— Мне нужен Дэвид Берк.

— Я не виноват, — Дэвид поднимает руки в знак того, что сдается, и класс смеется.

Насколько я слышал, Дэвид живет со своей бабушкой. Его мамы нет, отец все еще рядом, но ситуация не очень хорошая.

— На ноги, Берк! — кричит Джерри. — Я не спрашивал тебя об этом. Шевелись, обезьяна, шевелись!

Джерри большой и управляет с жесткой любовью, которой он научился в морской пехоте. Он жесткий, но не придурок. Я бы не позволил ему тренировать мою команду, если бы он был им.

В завершение, с обязательным закатыванием глаз, Дэвид встает и выходит из класса вместе с Джерри.

Двадцать минут спустя звенит звонок, и начинается безумная, достойная Голодных игр борьба за дверь. Я даю им те же наставления, что и каждую пятницу.

— Хороших выходных. Не будьте идиотами.

Вы будете поражены тем количеством дерьма, от которого можете уберечь себя, следуя этим простым словам.

~ ~ ~

Мой четвертый урок свободен — подготовительный урок — спасибо, профсоюз учителей. Я планирую провести его в своем кабинете рядом с раздевалкой. Но по дороге меня останавливает вид трех футболистов — моего квотербека Липински и двух игроков младших курсов, Мартина и Коллинза, которые окружают еще одного ученика — Фрэнка Драммонда. Фрэнк — ученик с особыми потребностями в специализированном классе.

Липински держит в руке кепку Фрэнка "Янкиз", убирая ее на расстоянии вытянутой руки — то позволяя ей приблизиться, то отдергивая ее, как игрушку йо-йо. Мартин и Коллинз смеются, пока Липински издевается над ним.

— Эй! — кричу я, подходя к ним. — Прекратите это, сейчас же.

Лицо Мартина бледнеет, когда он видит меня, а глаза Коллинза меняются, как будто он ищет выход. Я выхватываю кепку из рук Липински и кладу ее в руки Фрэнку.

— Извинитесь.

— Извини, Фрэнк.

— Да, извини.

— Просто шучу с тобой, Фрэнки, — Липински усмехается. — Ты не должен выходить из себя из-за этого.

Я смотрю на него, упорно готовясь оторвать голову этому маленькому дерьму.

— Вот ты где, Фрэнк, — Келли Симмонс подходит к нам, протягивая руку своему ученику.

Келли прекрасна, в светло-коричневом платье, которое доходит ей только до середины бедра, и высоких замшевых коричневых "трахни меня" сапогах — она определенно звезда в фантазиях большинства учеников мужского пола.

— Извини за это, Келли, — говорю я ей, когда она хмуро смотрит на трех игроков. — Я позабочусь об этом.

— Спасибо, Гарретт, — и уходит с Фрэнком по коридору.

— Мой кабинет, — рычу я на оставшихся придурков. — Сейчас же.

Как только все трое оказываются внутри, я захлопываю дверь.

— Что, черт возьми, я только что увидел? — огрызаюсь я.

— Мы пошутили, — пискнул Коллинз, опустив глаза в пол.

Липински выпячивает подбородок.

— Ничего важного.

Я подхожу ближе. Брэндон почти достиг в росте меня, но у меня все еще есть два дюйма над ним, и я использую их в своих интересах.

— Для меня это очень важно.

Мартин покорно поднимает плечо.

— Парни задирают друг друга, тренер. Мы подшутили над Фрэнком, вот и все.

Мой голос резок, отрывист и обвинитилен.

— Парни задирают друг на друга, да, но Фрэнк в этой шутке не участвовал. Только засранцы бьют сверху вниз — не ведите себя как засранцы.

— Бьют сверху вниз? — Липински бросает вызов. — Звучит так, как будто Вы считаете Фрэнка не таким способным, как все мы. Довольно запутанно, не находите?

— У Фрэнка есть проблемы, которых нет у тебя, — отвечаю я, — я не могу понять, почему, во имя всего святого, вы из кожи вон лезете, чтобы сделать его жизнь еще тяжелее. Вы меня услышали?

— Да, тренер, — пробормотал Мартин.

— Да, мы Вас услышали, — добавляет Коллинз, — извините.

Липински ничего не говорит. И его молчание звучит громко.

Первое правило работы с ребенком, который ведет себя неадекватно? Лишить его аудитории. Он легче отступит, если рядом не будет никого, кто мог бы посмотреть, как он это делает.

Я выписываю два пропуска и вручаю их Коллинзу и Мартину.

— Возвращайтесь в класс. И, если вы еще раз повторите это дерьмо, это будет последний раз, когда вы надеваете шлем в этой школе. Понятно?

— Да, понятно.

— Хорошо, тренер.

Я показываю на Липински.

— Ты — сядь.

Коллинз и Мартин выходят за дверь, закрывая ее за собой. Липински опускается на тул и откидывается назад, раздвинув колени, без всякой заботы.

Я обхожу свой стол и сажусь.

— Ты капитан команды — каждый твой шаг является отражением команды, и, что более важно, отражением меня, — я указываю на дверь, — это дерьмо и твое отношение ко мне сейчас ни хрена не сработает — ты это знаешь. В чем, черт возьми, твоя проблема, Брэндон?

Он ухмыляется.

— У меня нет проблем, Гарретт…

Гарретт?

Я мысленно поперхнулся.

Этим летом я смотрел "Головоломка" со своей племянницей, и если этот мультфильм является хоть каким-то подтверждением, голова моего маленького красного парня только что взорвалась огнем в моем сознании.

— . . . Я только что выяснил несколько вещей.

— Да ну? И что же ты выяснил?

— У Дилана мононуклеоз, у Леви штифты в руке...

Дилан и Леви — мои второй и третий квотербеки, которые оба находятся в списке травмированных на этот год.

— . . . Я — все, что у тебя есть. Без меня у тебя не будет сезона. Так что... Мне надоело прыгать, когда ты щелкаешь пальцами. С меня хватит твоих дерьмовых правил. Я делаю то, что хочу, когда хочу... и ты ни хрена об этом не скажешь.

Хм.

Интересно.

Уверенность в себе — сложная вещь для спортсменов. Им нужно верить, что они непобедимы, лучшие из лучших — это делает их лучшими игроками. Но это не высокомерие. Это не какой-то маленький засранец, проверяющий границы, потому что в глубине души он хочет, чтобы его вернули в строй. Это вызов моей власти. Мятеж.

Я говорю твердо, ровно, потому что истина на моей стороне.

— Все будет не так, Брэндон. Либо ты исправишься и умеришь свой пыл, либо, обещаю, ты не ступишь на это поле.

Не знаю, когда Липински изменился. Когда он превратился из блестящей звезды в монстра Франкенштейна.

Он наклоняется вперед и смотрит на меня.

— К черту это.

Суровые уроки всегда усваиваются тяжелым путем.

— Я собираюсь сказать тебе кое-что, что, надеюсь, ты запомнишь — жизнь сложится для тебя лучше, если ты это сделаешь.

— Что именно?

— Никто не незаменим. Никто, — мой тон окончательный, однозначный. Последний удар молотка, который вбивает гвоздь. — Ты не в команде.

Секунду он не отвечает. Он сглатывает и моргает, пока слова оседают в нем. Затем он качает головой, начиная смеяться.

— Ты… ты не можешь этого сделать.

— Я только что сделал.

Я нацарапал на блокноте и протянул листок между пальцами.

— Возвращайся в класс, мы закончили.

Он вскакивает со стула.

— Ты не можешь этого сделать!

Спокойно смотрю на него.

— Закрой дверь, когда будешь уходить.

— Пошел ты! — его голос становится звуковым ударом, а лицо приобретает радиоактивный красный цвет, глаза выпучиваются, возможно, лопнул кровеносный сосуд.

Он идет к книжной полке вдоль стены, опрокидывает ее, рассыпая рамки, книги и трофеи на пол с металлическим треском, который эхом отдается в моих ушах.

Я не реагирую. Даже не встаю. Я не придаю его истерике много энергии или одобрения, словно он двухлетний ребенок, брыкающийся и кричащий на полу, потому что он не хочет спать.

Пнув напоследок книжный шкаф, Липински выходит из кабинета.

Медленно я подхожу к своему столу и облокачиваюсь на него, глядя на беспорядок на полу. Я обхватываю руками затылок и потягиваюсь.

Черт возьми.

Светловолосая голова Дина появляется в дверном проеме. Он смотрит на опрокинутую полку и заходит в кабинет, поправляя очки.

— Похоже, у тебя интересный день.

Я складываю руки на груди — мои мысли кружатся, перебирая варианты.

— Я только что выгнал Брэндона Липински из команды.

Он принимает это, делая медленный вздох, который звучит как имитация взрыва атомной бомбы.

— Ну, Ди, это... бл*дь.

Ага, точно мои мысли.

~ ~ ~

После школы я говорю помощникам тренера, чтобы они начали тренировку без меня, и иду на поле для новичков.

— Скажи, что у тебя есть что-то для меня, Джеффри. Чудо-новичок, который только что переехал в город... иностранный студент по обмену с золотыми руками.

Джеффри О'Дул — тренер новичков и мой старый товарищ по команде с тех времен. Он просматривает список команды на планшете в своих руках, затем смотрит на игроков, выполняющих упражнения на поле.

Для меня это выглядит не очень хорошо.

— Ты знаешь всех детей так же хорошо, как и я, Дэниелс. Дилан был моим новичком в прошлом году, когда он переехал, я знал, что это будет год восстановления.

Я откидываю голову назад, проклиная небо и ненавидя слова "год восстановления" со страстью, способной расплавить сталь.

Но, когда я открываю глаза, то вижу на другом конце поля маленького, тощего ребенка, который отступает назад и бросает пас своему приемнику. Он был коротким, всего несколько ярдов, но это было здорово, и его форма не была плохой.

— Кто это? — я указываю в его направлении.

Джерри следит глазами за моим пальцем.

— Паркер Томпсон. Вторая линия, молодой новичок, хороший парень, но вроде как коротышка из помета — у него еще не было скачка роста, и не знаю, будет ли он. Его брат уже был монстром на первом курсе.

Томпсон, Томпсон... Томпсон.

— Младший брат Джеймса Томпсона?

Джеймс Томпсон был моим игроком шесть-семь лет назад. Он стал квотербеком Нотр-Дам, пока его не вывели из строя многочисленные сотрясения мозга.

— Один из них, да.

— Я думал, Мэри не разрешала другим мальчикам играть после того, как Джеймс получил травму?

Джеффри пожимает плечами.

— Видимо, она передумала ради Паркера. Он самый младший.

Нельзя недооценивать силу генетики — природный спортивный дар, который невозможно повторить только с помощью тренировок. А отчаянные времена требуют работать с тем, что есть.

Я смотрю, как парень бросает еще один пас. И еще один. Затем я наблюдаю за ним следующие пятнадцать минут — его ноги в порядке, его позиция хорошая — он задиристый, быстрый, и очевидно, что он любит игру. Я могу с ним работать.

Джеффри подзывает Паркера.

Вблизи он еще меньше ростом — симпатичный мальчик с мягким телосложением, умными глазами и светло-коричневыми волосами.

Когда я говорю ему, что хочу, чтобы он был моим стартовым квотербеком на первой игре через две недели, его губы становятся серыми, а лицо — белым.

— Я не... Я не мой брат, тренер Дэниелс.

— Ты не обязан им быть. Ты просто должен делать то, что я говорю. Величайший навык, которым обладают лучшие спортсмены в мире — это умение слушать. Я буду работать с тобой. Если ты будешь слушать меня, Паркер... я позабочусь обо всем остальном. Хорошо?

Он обдумывает это, затем рывком кивает.

— Хорошо.

Я кладу руку ему на плечо и стараюсь говорить с энтузиазмом.

— У тебя все получится. Я верю в тебя.

Он снова кивает, заставляя себя улыбнуться.

А потом он наклоняется... и блюет мне на ботинки.

~ ~ ~

Вычистив обувь, я выхожу из туалета в "Пещере" и замечаю Кэлли, идущую по коридору. И она выглядит... очень похожей на Паркера Томпсона до того, как его стошнило. Потрясенная, осунувшаяся, локоны на концах ее длинных светлых волос примяты и рассыпаны по плечам.

— Кэл? — спрашиваю я неуверенно. — Ты в порядке?

Ее рот открывается и закрывается.

— Я... они...

Ее грудь быстро поднимается и опускается, а с губ срывается икота.

— Они были такими злыми, Гарретт. Я не думала, что дети могут быть такими злыми.

— Да. Прости, — я гримасничаю, — старшекурсники — те еще засранцы. Кто-то должен был тебе сказать.

Она качает головой, прикрывая свое милое лицо одной рукой.

— Они были... они были полными засранцами! Они знали, в какую школу я ходила, какие роли играла в школьных спектаклях — у них были фотографии! Та очень неловкая фотография из четвертого класса, когда мама сделала мне завивку волос, и я выглядела как пудель, которого ударили током! Они передавали ее по кругу. И у них была фотография с вечеринки по случаю развода моей подруги Шеридан — я целовала секс-куклу! Они назвали меня извращенкой!

Вот это фотография, которую я хотел бы увидеть.

Я обнял ее и похлопал по плечу.

— Социальные сети — это зло. Тебе нужно окончательно и бесповоротно удалить свои аккаунты, если ты хочешь выжить.

Голос Дина раздался с середины пустого коридора крыла Д.

— Да! У нас слезы — плати, Меркл.

— Черт побери, — ругается рядом с ним Донна Меркл, затем сует ему в руку купюру. Она качает головой в сторону Кэлли. — Я верила в тебя, Карпентер. А ты подвела команду.

Меркл уходит, а Кэлли бросает взгляд на Дина.

— Ты ставил против меня? Ты поставил на то, что мой первый день будет плохим?

— Конечно.

— Ты... козел.

Он держит сложенную купюру между пальцами, ухмыляясь.

— Самый легкий полтинник в моей жизни.

— Это не круто, Дин, — говорю я, как будто читаю лекцию одному из детей.

Он закатывает глаза, а затем шевелит бровями на Кэлли.

— Если ты уволишься в первую неделю, Эван должен будет выложить сотню.

И моя грудь сжимается, гораздо сильнее, чем следовало бы.

— Она, бл*дь, не бросит, — я смотрю на нее сверху вниз. — Ты не бросишь. Ты справишься, Кэлли.

Она качает головой, и кулак, сжимающий мое сердце, ослабляет свою хватку.

— Я не ухожу. Но мне бы не помешало выпить.

Я киваю.

— Нам всем не помешает. В "У Чабби» каждый год действует специальная акция — если покажешь удостоверение учителя, получишь двойную скидку.

~ ~ ~

В Лейксайде много баров, но "У Чабби» — фаворит среди старожил и местных жителей, желающих выпить пива после работы. Он тусклый, без окон, тихий, за исключением старого музыкального автомата в углу и одного маленького телевизора над барной стойкой, который всегда был настроен только на ESPN. Мой брат Райан работал здесь барменом летом, когда приезжал из колледжа, и поскольку мы были не против, он ставил мне и моим друзьям пиво. Теперь это место принадлежит старой театральной подруге Кэлли, Сидни. Она разведена, у нее двое детей, и она великолепна — далеко не та бабушка в очках, с вьющимися волосами, которой она была раньше.

Ни один из моих нынешних учеников не пришел бы сюда — они предпочитают пробовать свои фальшивые удостоверения в новом, более молодом, более нью-йоркском клубе "Колизей", вниз по улице.

Я, Кэлли, Дин, Меркл, Джерри, Эван и Элисон Беллинджер отправились в "У Чабби» и за столиком в дальнем углу за несколькими кувшинами пива выражали сочувствие.

— Две недели. Я не улыбаюсь первые две недели в школе.

Элисон Беллинджер — одна из самых милых и счастливых людей, которых я знаю. Если бы вы сказали мне, что она какает радугой и мочится солнечным светом, я бы вам поверил. Очевидно, она также неплохая актриса.

— Они все считают меня сукой высшего сорта, — говорит она Кэлли, вытирая рукавом пену с верхней губы. — Злая, противная, холодная и бессердечная.

По ее виду этого не скажешь, но малышка Элисон тоже умеет пить, как гребаный чемпион. Я видел, как она выпивает за столом с парнями вдвое больше нее и не уступает. Это впечатляет.

— Но это то, что я должна делать, чтобы напугать их. Я молодая, маленькая, если я буду милой с самого начала, они подумают, что им сойдет с рук убийство. В мой первый год преподавания никто не делал уроки, никто не приносил ручки в класс — все время были походы в туалет и к медсестре. Хаос.

Она покачала головой, вспоминая.

— Если они боятся меня, они меня уважают или, по крайней мере, делают вид, что уважают. Потом, в течение года, я могу постепенно расслабиться — позволить им узнать меня настоящую. Но уважение остается.

Кэлли проводит пальцем по стенке своей кружки.

— Думаю, меня нужно учить, как учить, — она фыркает, возможно, только полушутя. — Ребята, вы знаете каких-нибудь доступных репетиторов?

Не менее трех потрясающих фантазий о репетиторе и ученике-неумехе возникают в моей голове одновременно, и в каждой из них фигурируют я, Кэлли... и ее старая католическая школьная форма.

Я наклоняюсь вперед и начинаю.

— Приходи ко мне домой завтра вечером. Я приготовлю тебе ужин и расскажу все, что знаю о преподавании. У меня это потрясающе получается — спроси любого. Когда я закончу с тобой, ты тоже станешь потрясающей.

Элисон переводит взгляд с меня на Кэлли, которая разглядывает свое пиво.

Улыбка Кэлли застенчивая, а голос немного задыхающийся. Хороший знак. А потом... она меня отшивает.

— Я бы с радостью... но мои родители... Я не могу их бросить.

Я протягиваю руку.

— Дай мне свой телефон.

Кэлли смотрит, как я набираю номер ее сестры.

— Коллин, привет, это Гарретт Дэниелс. Я в порядке, спасибо. Слушай, мне нужно одолжить твою сестру завтра вечером. Можешь прикрыть ее перед родителями?

Коллин начинает мне впаривать, что у нее уже есть дневные родительские обязанности и что у ее ребенка по субботам тренировки по баскетболу.

— Ладно, я все это понимаю, но ей нужно время от времени отдыхать. Ты хочешь, чтобы она сорвалась?

Зеленые глаза Кэлли сверкают на меня, заставляя мое сердце биться быстрее, сильнее, потому что она такая чертовски красивая. И я не могу вспомнить, когда в последний раз мне так сильно хотелось проводить время с кем-то — просто разговаривать, смеяться, слушать, смотреть на кого-то. Наверное, не хотелось, со времен средней школы.

Не после нее.

— Отдай ей субботние вечера, и я буду давать твоим детям уроки вождения, бесплатно. Эмили осталось всего несколько лет до получения прав, верно? Это хорошая сделка для тебя, Кол.

Она думает об этом секунду... и потом соглашается. Потому что даже по телефону никто не может устоять передо мной.

— Круто. Отлично, спасибо.

Я кладу трубку и передаю телефон обратно Кэлли.

— Ты свободна. Я заеду за тобой к твоим родителям в шесть.

Яркая, красивая улыбка растягивается на ее лице — лице, о котором я мечтал больше раз, чем могу вспомнить.

Ее глаза темнеют, а голос становится сладким.

— Это свидание.

У меня свидание с Кэлли Карпентер.

Черт возьми, я согласен.

Я подмигиваю.

— Да, так и есть.

Глава восьмая Кэлли

Мне очень нравятся мои сиськи.

У каждой женщины есть одна часть тела, которой она особенно гордится. Коллин всегда говорила, что из нее получилась бы отличная модель ног, потому что у нее потрясающие пальцы на ногах. Для меня это мои сиськи — красивые, полные C-чашки — упругие, задорные, счастливые груди.

Я поворачиваюсь боком в зеркале ванной комнаты и разглаживаю простую белую футболку поверх темных джинсов. Я тренируюсь несколько раз в неделю, стараюсь высыпаться, правильно питаться, пить много воды. Я использую увлажняющий крем и крем вокруг глаз — после того, как мне стукнуло 30, это было необходимо, — но мне повезло с цветом лица.

Наклоняюсь ближе и оттягиваю кожу на висках. Затем я делаю то же самое со своими щеками, стирая морщинки от смеха вокруг рта, делая меня похожей на сумасшедшую, голодную рыбу.

Кажется, все эти годы я держалась довольно хорошо. Но, интересно... Гарретт тоже так думает?

Я бьюсь головой об облицованную известково-зеленой плиткой стену, пытаясь подавить разочарование.

— Прекрати, — я хмуро смотрю на себя в зеркало, — не имеет значения, что думает Гарретт. Сегодня вечером дело не в этом.

Он согласился, что это свидание. Он подмигнул, — шепчет Плохая Кэлли.

Я закатываю глаза, и зеркальная Умная Кэлли делает то же самое.

— Гарретт — кокетка, очаровашка, он не знает, как быть кем-то другим.

Гарретт одинок, ты одинока. Вы могли бы быть восхитительно, грязно одинокими вместе. Парень хорошо двигается... Ты помнишь. Держу пари, став мужчиной, он двигается еще лучше.

Умная Кэлли качает головой.

— Я не могу усложнять это. Я здесь на десять месяцев, а потом все вернется к реальной жизни. Тюлени — помни о тюленях!

Десять месяцев — долгий срок. И ты видела его со своими учениками и игроками на поле? Признайся, у тебя спонтанная овуляция при виде него!

— Работа моей мечты ждет меня на другом конце страны. Гарретт только даст мне несколько советов, чтобы меня не уволили или я не сошла с ума.

"Советы" на самом деле не то, на что ты надеешься, что Гарретт даст тебе сегодня вечером.

— Мы будем коллегами, — настаивает Умная Кэлли, как практичная девушка, которой она и является, — друзьями, хорошими друзьями.

С преимуществами. Мы обе знаем, что "полный пакет" преимуществ Гарретта относится к высшему классу.

Черт, Плохая Кэлли умеет убеждать.

Я слышу стук в парадную дверь, и мой шурин впускает Гарретта — ровный гул их светской беседы доносится сквозь стены. Его голос становится яснее, когда он входит в гостиную, где мои родители играют в Dance-Dance Revolution, 70-го года выпуска, со своей больничной койки.

— Привет, мистер и миссис Карпентер.

— Гарретт! Я так рада тебя видеть, — прокуренный голос моей матери пронзителен от волнения. Она всегда любила его.

— Как вы себя чувствуете?

— Не так уж плохо, — присоединяется мой папа, — где гонка на трех ногах, когда она так нужна? Мы были бы чемпионами.

— Я счастлива, что ты проведёшь время с Кэлли сегодня вечером, — говорит моя мама, — в последнее время она была очень напряжена. Ты всегда был хорошим.

Я выскакиваю из ванной и мчусь по коридору быстрее, чем Флэш Гордон (персонаж комикса).

— Хэй!

Гарретт поворачивается и встречает мой взгляд с веселой ухмылкой. Его тело заполняет прихожую, и он одет в светло-голубую рубашку на пуговицах и поношенные джинсы, которые идеально обтягивают его фантастическую задницу. Во рту у меня пересыхает, и дыхание вырывается из легких.

— Готова?

Его взгляд скользит по мне, ненадолго останавливаясь на моих сиськах. Они всегда нравились Гарретту.

— Конечно.

Он наклоняется и, понизив голос, говорит:

— Отлично выглядишь, Кэл.

— Спасибо.

Моя мама машет нам своими длинными красными ногтями.

— Повеселитесь!

Выйдя на лужайку, Гарретт кладет руку мне на поясницу, направляя меня к своему джипу. И снова возникает дежавю.

Это было другое время и другой джип. Но у нас с Гарреттом было много воспоминаний в одном точно таком же. Мы были молоды и не обузданы и не могли насытиться друг другом. Забраться на пассажирское сиденье вместе с ним за рулем так же знакомо, как и волнующе.

— Как долго твои родители должны оставаться в этой кровати? — спрашивает он. — Они напоминают мне бабушку и дедушку из "Вилли Вонка".

Я смеюсь.

— Не очень долго. Врачи хотят, чтобы они начали потихоньку вставать и выходить, чтобы предотвратить пневмонию или пролежни. Это будет интересно.

~ ~ ~

Мы подъезжаем к дому Гарретта на другом конце города минут через десять, сразу после того, как солнце село и небо стало голубовато-серым. Здесь, на озере, очень красиво — тихо, если не считать нежного хора сверчков и жужжания стрекоз.

Я стою на посыпанной гравием подъездной дорожке и смотрю на величественный дом из красного кирпича. Он подходит Гарретту, напоминает мне о нем — простой, красивый, солидный и крепкий.

— Вау, — выдыхаю я, поддразнивая, — на северной стороне озера, да? Когда ты стал мистером Крутым?

Если ты рос в здешних краях и жил на северной стороне, все думали, что ты богат.

Гарретт тоже посмотрел на дом.

— Подписание ипотеки на это место было одним из самых страшных дней в моей жизни. Даже с дополнительным заработком от тренерской работы и уроков вождения на стороне, я придал новый смысл термину "бедняк". Но... все получилось.

— Да, так оно и есть, — нежность и тепло поднимаются к моему горлу, — я рада за тебя, Гарретт. У тебя есть все, что ты всегда хотел.

Его взгляд скользит от его дома ко мне, задерживаясь.

— Не все, — затем он пожимает плечами, ухмыляясь, — но это отличный гребаный дом.

Внутри легко сказать, что человек живет здесь один. Здесь чисто, уютно — со стенами нейтрального цвета, хорошей, но подержанной мебелью и столом для пинг-понга там, где должен быть обеденный стол. Там есть занавески, которые, готова поспорить на свою левую грудь, купила и повесила миссис Дэниелс для него. На стенах несколько семейных фотографий в рамках, а в стеклянной витрине в углу гостиной — десятки футбольных трофеев и наград, которые Гарретт заработал за эти годы — сначала как игрок, а затем как тренер.

С кресла на нас прыгает лающий комок белого меха, его нос принюхивается, а хвост виляет со скоростью около ста километров в час.

— Снупи! — я ахаю. — О Боже мой... Это Снупи?

Я наклоняюсь и глажу его милую маленькую головку, его знакомые висячие уши. Он взволнованно скулит, ерзает и извивается, как будто не может подобраться достаточно близко.

В голосе Гарретта слышится улыбка — радость.

— Чертовски верно, это Снупи. Все еще силен.

Снупи немного писает на пол — самый высший комплимент, который может сделать взволнованная собака.

— В последний раз, когда я тебя видела, ты был щенком, — воркую я, — и посмотри на себя сейчас, ты, красивый, серебристый лис, — я смотрю на Гарретта, когда счастливая, скулящая серенада Снупи достигает крещендо, — думаю, он меня помнит.

— Конечно, он помнит тебя, — резко говорит Гарретт, — ты назвала его.

Я помню тот день, как он выглядел, пах, на что это было похоже. Гарретт, появляющийся в моем доме с клубком пуха, завернутым в его футболку. Как мы отвезли его в клинику для домашних животных, купили товары в зоомагазине, купали его вместе, а потом, той же ночью, обнимали его между нами посреди кровати Гарретта, как будто он был нашим ребенком.

Я продолжаю тереться руками о его мягкий мех. Моя улыбка становится такой широкой, что на глаза наворачиваются слезы, и Снупи слизывает их.

— Я скучала по тебе, хороший мальчик.

И впервые, насколько помню, я с глубоким уколом тоски осознаю, что здесь есть много вещей, по которым я скучала.

~ ~ ~

— Хочешь вина? — спрашивает Гарретт с островка на своей кухне, где он приправляет два стейка. Я нарезаю спаржу, которая будет завернута в фольгу с небольшим количеством масла и сыром пармезан, а затем выложу на гриль.

— Конечно.

Гарретт подходит к небольшой винной полке рядом с холодильником, его движения плавны и грациозны.

— Красное или белое?

— Белое, пожалуйста.

Когда он ставит наполовину наполненный бокал рядом со мной, я фыркаю от смеха — ничего не могу с собой поделать.

— Что? — спрашивает Гаррет.

— Ничего, это просто забавно. Такое чувство, что вчера ты приносил мне пиво в пластиковом стаканчике, и самое романтичное, что, как я думала, ты мог бы сделать, это приготовить мне миску рамена. А потом — бум, и вот мы здесь. — Я подношу свой бокал к свету. — У тебя настоящие бокалы для вина, и ты такой... Рико Суаве. Как мы сюда попали?

Гарретт приподнимает одно широкое плечо.

— Мы выросли.

— Да, наверное.

— Хотя, — Гарретт открывает дверцу шкафа, на второй полке лежат знакомые оранжево-белые пакеты, — я все еще потрясающе готовлю рамен.

Я смеюсь.

— Все дело в добавлении дополнительных специй.

Он возвращается к стойке, берет поднос и одаривает меня самой грязной из улыбок.

— Но это ничто по сравнению с моими стейками. Как только ты попробуешь мое мясо, детка, это единственное, что ты захочешь взять в рот.

~ ~ ~

— Итак... Почему история? Преподавание? Как именно это произошло?

Мы едим на заднем дворе, за маленьким столиком с тусклым фонарем между нами и цепочками оголенных лампочек, висящих над забором, обрамляющим двор. Озеро потрясающе ночью, неподвижное, как стекло, сияющее в лунном свете.

— Это интересная история.

Гарретт откусывает кусок стейка с вилки. И меня поражает то, как он жует — это горячо. Не думаю, что его жевание заводило меня раньше, но сейчас то, как двигаются его губы и сжимается челюсть, просто раздражает меня всеми правильными способами.

Или, возможно, я действительно странная.

То, как Гарретт режет свою еду, тоже сексуально. То, как его скульптурные предплечья сжимаются с этими выпирающими венами, выставленными напоказ, просто просящими, чтобы их лизнули. И у него отличные руки, длинные пальцы — то, как они обхватывают столовые приборы, заставляет меня представить, как они выглядели бы, обхватывающие его член. Как бы он обхватил себя, если бы мы занимались любовью, и двигался между моих ног, жаждущий войти в меня. Я бы приподняла бедра, чтобы встретиться с ним — мы оба испытывали бы безумную, настойчивую, потную потребность.

— Тебе жарко? — спрашивает Гарретт.

Потому что я раскраснелась и обмахиваюсь веером.

Я делаю большой глоток вина.

— Нет, я в порядке. Итак... преподавание?

Он кивает, вытирая рот салфеткой. Это тоже горячо.

Срань господня, у меня неприятности.

— Я поступил в колледж, не определившись с профессией, ты же знаешь. Я думал, что буду специализироваться на футболе, — шутит он, — а потом это было... весной на втором курсе сразу после моей второй операции на колене…

Гарретт был назван игроком года и получил Национальную награду квотербека в свой первый год в Рутгерсе. Но затем, в начале своего второго сезона, он получил удар, который раздробил ему колено, и ему пришлось завершить свою карьеру. Я смотрела игру по телевизору, а потом меня вырвало в ванной.

—... Я изучал историю США. В первый день занятий профессор — Малком Форрестер — вошел со всей серьезностью и достоинством, одетый в костюм. Он кивнул нескольким из нас, но не сказал ни слова, пока не поднялся на трибуну, чтобы прочитать свою лекцию. И когда он это сделал, это была не просто лекция, это была речь — и это было завораживающе. Как будто Авраам Линкольн был прямо там, разговаривал с нами. Он сделал это так ярко, Кэл, сражения, политика, он сделал это таким интересным.

Тон Гарретта тоже завораживает, и я как будто чувствую волнение, которое он испытал тогда.

— Я обычно приносил в класс диктофон — это было до смартфонов, — чтобы потом делать заметки с лекции, потому что, когда профессор Форрестер говорил, я просто хотел слушать. Чтобы впитать каждое слово истории, которое он произносил. — Гарретт делает глоток вина, его глаза находят мои. — И вот тогда я понял, что хочу сделать. Если я не мог играть в футбол, я хотел тренировать, и я знал, что хочу, чтобы это было в Лейксайде. Но почти так же сильно я хотел сделать то, что делал профессор Форрестер. Я хотел оживить прошлое для детей в моем классе, по-настоящему научить их чему-то. Чему-то, что они могут взять с собой, что изменит их жизнь. — Он пожимает плечами. — А остальное уже история.

Я положила свою руку поверх его руки на столе.

— Я сожалею о твоем колене. Этого не должно было случиться, только не с тобой.

В его глазах нет боли, он не вздрагивает — я знаю, что для него это, должно быть, была глубокая рана, но я с облегчением вижу, что она зажила. Что это не оставило на нем шрама, не изменило его, не ту его часть, которая имеет значение.

— Жизнь случается, Кэлли. Иногда она хороша, иногда — полный отстой. Но жизнь случается со всеми нами.

— Я послала тебе открытку, когда ты пострадал, — говорю я ему тихо, как признание. — Я записала в ней свой номер на случай, если могу что-нибудь сделать. Не знаю, понял ли ты это.

— Да, я понял.

— О. Почему ты мне не позвонил?

Он снова приподнимает одно плечо.

— Подумал, что это была открытка жалости. Что тебе было жаль меня. Мне не нужна была от тебя чертова открытка с жалостью.

— Это не была, черт возьми, открытка жалости! Я была опустошена из-за тебя!

Я шлепаю его по руке.

Гарретт хватает меня за руку, держа ее между двумя своими.

— Осторожно, ты сломаешь руку об эту сталь.

Я отдергиваю руку от идиота, качая головой.

— Я думала о том, чтобы навестить тебя, но тогда я все еще общалась с Сидни. Она сказала, что слышала, что ты встречаешься с кем-то. Не хотела усложнять это для тебя. Сделать все сложнее, чем оно уже было. Я отправила открытку, чтобы ты знал, что мне не все равно. Я хотела тебя подбодрить.

Он криво улыбается, и у меня в груди становится тесно, я задерживаю дыхание.

— Сидни ослышалась, я ни с кем серьезно не встречался. Жаль, что ты не навестила меня в больнице. Минет взбодрил бы меня — ты всегда была очень хороша в этом.

Я ударила его снова.

— Придурок.

Он только посмеялся.

~ ~ ~

После ужина мытье посуды — это командная работа: Снупи вылизывает тарелки, Гарретт моет, а я вытираю. Как только это сделано, Гарретт снова наполняет мой бокал и берет воду для себя, и мы возвращаемся на улицу, сидя в низких мягких креслах у костра. Воздух пропитан орехово-дымным ароматом, и все вокруг имеет это красивое, яркое, оранжевое свечение.

— Хорошо, мистер Мияги, наставляй Дэниэла (речь идет о фильме "Парень-каратист").

Гарретт широко улыбается, и я чувствую покалывание и слабость в коленях. Затем он прочищает горло и начинает учить меня.

— Ключ к управлению твоим классом — это выяснить, чего хочет или в чем нуждается каждый ребенок, и дать им это. Но в то же время дать им понять, что в зависимости от того, какой выбор они сделают, у тебя есть власть отнять это. Для некоторых детей это оценки — это просто. Для других это внимание или одобрение — знание того, что тебе не все равно, что ты наблюдаешь за ними. Для других это значит быть слушателем, авторитетной фигурой, которая безопасна, тем, к кому, как они знают, они могут обратиться, если они действительно облажались. И некоторые из них это сделают.

— Это звучит так, как будто ты говоришь о том, чтобы быть психотерапевтом.

Он наклоняет голову.

— Я занимаюсь этим уже тринадцать лет, Кэлли. Все учителя — терапевты и социальные работники, друзья, надзиратели, исповедники. Просто зависит от дня.

— Не помню, чтобы я была такой требовательной, когда мы учились в средней школе. Учителя были учителями — некоторые из них едва были допущены к работе.

Гарретт качает головой.

— Эти дети — не мы, они никогда не будут нами. Они больше похожи на молодого Лекса Лютера (персонаж комикса, враг Супермена). Они никогда не знали мира без Интернета. Электронной почты. Текстовых сообщений. Социальных сетей. Лайки и просмотры — это их все, издевательства придурков неизбежны, а подлинного социального взаимодействия можно почти полностью избежать. Это делает их действительно чертовски умными технологически и действительно чертовски глупыми эмоционально.

— Господи, когда ты так говоришь, мне их жалко, — вздыхаю я. — Даже Брэдли Бейкера, а вчера он посмотрел мне в лицо и сказал, чтобы я пошла и трахнула козла.

— Брэдли — придурок, хвастун. И это нормально — чувствовать себя плохо из-за них — Господи, я бы ни за что не поменялся местами ни с одним из них. Даже если бы это означало, что я снова смогу играть в футбол. — Затем его голос становится тверже, настойчивее. — Но не расстраивайся слишком сильно, не позволяй им наступать на тебя. Наша работа состоит не в том, чтобы защитить их от их собственных глупых решений, а в том, чтобы научить их принимать лучшие решения. Научи их, как не быть неудачником в этом испорченном мире.

Я смотрю на огонь, позволяя суровой, логичной правде его слов глубоко проникнуть в мой разум. Затем я делаю еще один глоток вина и бросаю взгляд на мужчину рядом со мной. В отблесках пламени карие глаза Гарретта сверкают, великолепный теплый бренди, а его лицо — скульптура красавца.

— Знаешь, это действительно глубоко, Гаррет. Взрослый ты — это глубоко.

Он злобно ухмыляется.

— Это тебя заводит, не так ли?

— Не буду лгать. Это довольно горячо.

Он вытягивает руки над головой, напрягая все эти мышцы.

— Да, я знаю.

И так будет продолжаться в течение следующих нескольких часов. Мы дразнимся и смеемся над преподаванием и над жизнью.

— Как мне заставить детей думать, что я бомба.ком?

— Никогда не говорить "бомба.ком" было бы хорошим началом.

Я вспоминаю, как закатывала глаза каждый раз, когда мои родители говорили модные словечки из своей молодости. Какими древними они казались. Мое лицо искажается, когда я пытаюсь угадать нынешний подростковый жаргон.

— Хорошо, тогда каково новое крутое слово для "крутого"?

Он наклоняется вперед, расставляет ноги, опершись на локти.

— "Круто" — это все еще круто. И если ты действительно хочешь подняться на ступеньку выше, добавь "привлекательно".

Я прищуриваюсь на него.

— Привлекательно не звучит круто.

— Не переоценивай это... Просто поверь мне. Привлекательно — это круто.

Я делаю глоток вина и тоже наклоняюсь вперед — пока наши руки не оказываются всего в нескольких дюймах друг от друга.

— Что еще?

— Толстый, — уверенно говорит Гаррет.

— Толстый — это хорошо?

Он кивает.

— Толстый — это очень хорошо. Попробуй выразить это в предложении.

Я подключаюсь к своему внутреннему грязному доктору Сьюзу (писатель).

— У Гарретта толстый член.

Он показывает мне большой палец вверх.

— Я одобряю это сообщение.

И мы оба смеемся.

Немного погодя Гарретт спрашивает:

— Почему ты до сих пор не замужем?

Я фыркаю, приподняв одну бровь.

— Моя сестра поговорила с тобой, не так ли?

Из горла Гарретта вырывается смешок.

— Почему ты до сих пор не женат?

— Нет веской причины. — Он легко пожимает плечами, как и всегда. — Я просто не встретил той, на ком хотел бы жениться. Или ту, которая хотела бы выйти за меня.

— То же самое.

— Значит, никаких серьезных отношений?

Теперь моя очередь пожимать плечами.

— У меня были отношения. Не знаю, можно ли назвать их серьезными.

— Значит, ты хочешь сказать, что я все еще нравлюсь тебе больше всех? Я все еще парень номер один?

— Это имеет для тебя значение?

— Ты знаешь меня с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать лет. Когда это быть номером один не имело для меня значения, Кэлли?

Я закатываю глаза, уклоняясь от вопроса. Потому что Гарретт итак достаточно самоуверен... И да, он все еще номер один в моей книге жизни.

~ ~ ~

А потом, позже, мы сидим в своих креслах, лицом друг к другу. Воздух стал тише, как и наши голоса. Снупи спит на земле между нами, пока я глажу его длинными, медленными движениями.

Гарретт поднимает руку, проводит большим пальцем по моей верхней губе, по маленькому белому шраму над ней.

— Это что-то новенькое. Что произошло? Безумная ночь с девчонками?

— Нет. На меня напали.

Гарретт замирает и напрягается.

— Что? Когда?

Я поднимаю подбородок к звездам, вспоминая.

— М-м-м. Это был мой последний год в аспирантуре. Я шла домой из кампуса ночью, и тот парень просто появился из ниоткуда, ударил, разбил мне губу, забрал мою сумку и мой компьютер.

Гарретт хмуро смотрит на шрам, как будто хочет его отпугнуть.

— Могло быть и хуже. Мне понадобилось всего четыре шва.

— Господи, твою мать, Кэлли.

А потом я говорю ему то, о чем никогда не думала, что скажу.

— Я хотела позвонить тебе, когда это случилось.

Слова оседают между нами в течение тихого мгновения, тяжелые и многозначительные.

— Я не сказала своим родителям или Коллин, они бы взбесились. Но после того, как это случилось... Мне так сильно захотелось позвонить тебе. Чтобы услышать твой голос. На самом деле, я взяла свой телефон и начала набирать твой номер.

Взгляд Гарретта пристально скользит по моему лицу. И голос у него был хриплый, но нежный.

— Почему ты этого не сделала?

Я качаю головой.

— Прошло шесть лет с тех пор, как мы в последний раз разговаривали. Я не знала, что ты скажешь.

Он судорожно сглатывает, затем прочищает горло.

— Хочешь знать, что бы я сказал?

И это похоже на то, что мы находимся в пузыре машины времени — как будто все наши версии, прошлое и настоящее, юные и взрослые Кэлли и Гарретт, сливаются воедино.

— Да, расскажи мне.

Большой палец Гарретта снова скользит по шраму, затем вниз, касаясь моего подбородка.

— Я бы спросил тебя, где ты находишься. И тогда, я бы сел на самолет, или поезд, или лодку, или, черт, пошел бы пешком, чтобы добраться до тебя, если бы мне пришлось. И когда я был бы рядом с тобой, я бы заключил тебя в свои объятия и пообещал, что ничто и никто никогда больше не причинит тебе боли. Не тогда, когда я рядом.

Мои глаза становятся влажными, но я не плачу. Эмоции пронзают мою грудь, это чувство заботы, защиты и желания. И кости в моей грудной клетке становятся мягкими и жидкими от всей нежности, которую я испытываю к нему.

— Ты всегда была моей девочкой, Кэлли, даже после того, как тебя больше не было рядом. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Я киваю.

— Да, я точно знаю, что ты имеешь в виду.

Мы продолжаем говорить о важных и глупых вещах. Мы заполняем трещины, годы и все недостающие части между тем, где мы были, и тем, где мы сейчас.

И вот так мы начинаем. Вот как мы начинаем.

Как мы снова становимся самими собой....

Глава девятая Гарретт

Я должен был поцеловать ее.

Проклятье.

Я хотел этого больше, чем хотел своего следующего вздоха — и каждого последующего. И был момент, когда я отвез Кэлли домой, и мы посмотрели друг на друга при тусклом свете крыльца ее родителей, когда я понял, что она хотела, чтобы я ее поцеловал. Я почувствовал это притяжение.

Но я, черт возьми, колебался.

Это величайший грех, который может совершить квотербек — самый верный способ получить по заднице. Сдерживаться. Сомневаться.

Это на меня не похоже. Я действую инстинктивно — на поле и вне его, — и мои инстинкты никогда не ошибаются. Я играю, потому что даже плохая пьеса лучше, чем никакой игры вообще.

Но не прошлой ночью.

Прошлой ночью я ждал — слишком много думал — и момент был упущен.

Черт возьми.

Это невероятно раздражает меня на следующий день, все воскресное утро. Это жужжит в моем мозгу, как назойливый комар во время пробежки. Это отвлекает меня в "Магазине рогаликов", и это повторяется в моей голове за завтраком на кухне моей матери.

Нежный, розовый язычок Кэлли, словно ягода просто ждет, когда я попробую.

Интересно, так ли она хороша на вкус, как раньше?

Держу пари, так и есть.

Держу пари, она еще вкуснее.

Дважды проклятье.

Ближе к вечеру я заставляю себя перестать думать об этом. На самом деле у меня нет выбора, потому что у меня урок вождения, и эта студентка требует моего полного внимания.

Старая миссис Дженкинс.

И когда я говорю "старая", я имею в виду, что ее правнуки пришли и купили ей уроки на ее девяносто второй день рождения.

У миссис Дженкинс никогда не было водительских прав — мистер Дженкинс был единственным водителем в их доме, пока не скончался в прошлом году. И в Нью-Джерси нет никаких возрастных ограничений для лицензий. До тех пор, пока ты можешь сдать экзамен на зрение, они вложат тебе в руку эту ламинированную маленькую карточку и сделают тебя воином дороги. Это ужасающая мысль, на которой я стараюсь не зацикливаться.

— Привет, Коннор. Хороший денек для поездки, не правда ли?

Да, это наш шестой урок, и она все еще думает, что я — это мой брат. Я поправлял ее первую дюжину раз. Теперь я просто соглашаюсь с этим.

— Привет, миссис Дженкинс.

Я открываю водительскую дверцу ее блестящего темно-зеленого Линкольна Таун Кар, и миссис Дженкинс кладет свою подушку на сиденье — ту, благодаря которой она может видеть поверх руля. Обычно я вывожу своих студентов на прогулку в служебной машине, той, с двойными педалями и рулевыми колесами, на которой по бокам ярко-желтым цветом красуется надпись "Учебная машина", но миссис Дженкинс и правнуки подумали, что для нее будет безопаснее учиться на машине, на которой она на самом деле будет ездить, чтобы она не запуталась. Думаю, что это было обоснованное замечание. Кроме того, она не демон скорости.

После того, как мы оба пристегнулись, миссис Дженкинс включает радио. По ее словам, фоновая музыка помогает ей сосредоточиться. Она не играет с кнопками во время вождения, она заранее выбирает одну станцию и придерживается ее. Сегодня это канал 80-х, на котором Jefferson Starship поют о том, как они построили этот город на рок-н-ролле.

А потом мы едем.

— Вот так, миссис Дженкинс, Вам нужно включать поворотник примерно за тридцать метров до поворота. Хорошо.

Я делаю пометку в своем блокноте, что она хорошо сигнализирует другим водителям, а затем мне приходится сдерживаться, чтобы не перекреститься. Потому что мы собираемся свернуть направо на въездную рампу на Нью-Джерси-Парквей, где живут самые большие придурки и самые дикие водители в стране. Когда мы выезжаем на правую полосу, движение небольшое — поблизости находятся только две другие машины.

А спидометр держится на отметке 35.

— Вам придется ехать немного быстрее, миссис Дженкинс.

Мы достигаем 40.... 42... если бы за нами ехала машина, нам бы сейчас сигналили.

— Немного быстрее. Ограничение скорости пятьдесят пять.

По левой полосе мимо проносится машина со скоростью около 80 км\час. Но старая миссис Дженкинс не пугается — она похожа на черепаху из книги "Заяц и черепаха"... едет медленно и размеренно, напевая "Забери меня домой сегодня вечером" Эдди Мани по радио.

Мы разгоняемся до 57.

— Вот так, миссис Джей! Вы справитесь.

Она улыбается, ее морщинистое лицо довольное и гордое.

Но это длится всего секунду, а затем выражение ее лица становится пустым — ее рот открыт, глаза широко распахнуты, а кожа серая.

— О Боже!

Потому что прямо перед нами на дороге что-то есть. Это гусь с несколькими крошечными гусятами позади него — мертвая точка посреди нашей полосы. Прежде чем я успеваю дать ей направление или схватиться за руль, миссис Дженкинс резко дергает нас влево, заставляя мчаться по разделительной и левой полосе гребаного бульвара.

— Тормоз, миссис Дженкинс! Жмите на тормоз — тот, что слева!

— О Боже, о Боже, о Боже...

Мы летим через разделительную полосу, зеленая и коричневая трава разлетается вокруг нас и цепляется за ветровое стекло. А потом мы оказываемся на северной стороне, на трех полосах встречного движения.

Святое дерьмо, я собираюсь умереть... под песню Эдди Мани.

Насколько это хреново?

Я не готов уходить. Слишком многого я не успел сделать.

И в самом верху этого списка: снова поцеловать Кэлли Карпентер.

Не один раз, а десятки, сотни раз. Снова прикасаться к ней. Обнимать ее. Сказать ей... есть так много гребаных вещей, которые я хочу ей сказать.

Если я не выберусь отсюда живым — это будет моим самым большим сожалением.

Под градом визжащих тормозных колодок и крутящихся шин мы пересекаем шоссе, не будучи разбитыми вдребезги другой машиной. Мы ныряем и резко подпрыгиваем над травянистым оврагом за обочиной и, наконец, останавливаемся в густой линии кустов.

Я тяжело дышу, оглядываясь по сторонам — чертовски счастливый, что мы не умерли.

Ну... я не умер.

Срань господня, неужели старая миссис Дженкинс умерла?

Я поворачиваюсь к ней, надеясь, что у нее не случился инсульт или сердечный приступ.

— С Вами все в порядке?

С почти дзенским спокойствием она похлопывает меня по плечу.

— Да, Коннор, со мной все в порядке. — Затем она с отвращением качает головой. — Проклятые гуси.

~ ~ ~

Почти смерть действительно меняет вашу точку зрения.

Нет более быстрого способа разжечь большой, пылающий огонь под твоей задницей, чем чуть не словить удар. Поэтому, как только парамедики осмотрели миссис Дженкинс, просто на всякий случай, и я поговорил с полицейскими штата, заполнил отчет, увидел миссис Дженкинс снова дома и вернулся в свою машину, у меня на уме только одна мысль.

Только в одно место я собираюсь.

Только один человек имеет для меня значение в данный момент.

Я выхожу из машины перед домом родителей Кэлли еще до того, как успеваю припарковаться. Я бегу трусцой через лужайку перед их домом, открываю сетчатую дверь и стучу в дубовую. И я не останавливаюсь, пока она не открывается.

А потом она оказывается там. Она стоит в дверном проеме, красивая блондинка, ее окружает аромат роз и ванили. Это то, чем пахнет моя юность, моя любовь. Ее улыбка сладка, и удивленный блеск сияет в этих зеленых глазах, в которых я хочу утонуть снова и снова.

— Гарретт... Я как раз...

На этот раз я не колеблюсь. Не жду.

Я подхожу ближе, обнимаю ее и целую всем своим существом и всем, чем я когда-либо был.

Ее рот такой чертовски теплый и мягкий — незнакомый и знакомый одновременно. Губы Кэлли двигаются вместе с моими, податливые, но нетерпеливые. И эта связь, та искра под напряжением, которая всегда была между нами, вспыхивает снова, яркая и сильная. Я обхватываю ее подбородок ладонью, поглаживаю большим пальцем ее гладкую щеку, наклоняюсь ближе, пробуя ее глубже.

И я был прав. Она стала еще вкуснее — как теплый мед, растопленный сахар.

Медленно, смакуя, я вырываюсь из поцелуя, в последний раз прижимаясь губами к ее губам. Глаза Кэлли закрыты, наши лбы прижаты друг к другу, и наше дыхание вырывается в унисон.

— Ты думала обо мне?

Ее глаза медленно открываются, моргая на меня так, что мне хочется поцеловать ее снова — а потом сделать, черт возьми, намного больше, чем просто поцеловать.

— Что?

— Все эти годы, все это время ты думала обо мне? Потому что я думал о тебе, Кэлли, каждый гребаный день. Я слышал песню или проходил мимо какого-нибудь места в городе, и какое-нибудь прекрасное воспоминание о нас возвращалось. И я задавался вопросом, где ты была, как ты. И я думал о тебе каждый божий день.

Она не закрывает глаза, встречает мой пристальный взгляд, облизывает губы своим маленьким розовым язычком и кивает.

— Я слышала тебя в своей голове, когда ты мне был нужен. А иногда и без всякой причины. И я все время думала о тебе.

И вот оно — то же самое чувство, которое я испытываю на поле после действительно отличной игры — волнующее, наэлектризованное волнение от того, что я именно там, где должен быть, делаю именно то, для чего я был рожден.

— Я скучал по тебе, — шепчу я. — Я даже не знал, на сколько сильно, пока ты не вернулась.

Она улыбается, ее глаза блестят от слез. Потому что Кэлли плакса, счастливая или грустная, иногда и то и другое одновременно, она всегда была такой.

— Я тоже скучала по тебе, Гарретт.

И она тоже не колеблется. Она протягивает руку, обнимает меня за шею и целует горячо, жестко и влажно, с многолетним желанием. Это почти полноценный сеанс поцелуев прямо там, на крыльце родителей Кэлли. Ее пальцы скользят по моим волосам, а мои руки скользят вниз по ее рукам, хватая ее за талию, притягивая ее ближе, заново открывая для себя ощущения.

Ощущение нас.

И мы чувствуемся потрясающе.

Глава десятая Кэлли

Школьные парковки — одно из самых опасных мест на Земле. У меня нет статистики, подтверждающей это, но я знаю, что это правда.

В понедельник утром я въезжаю на школьную стоянку на гигантском, недавно отремонтированном мятно-зеленом Бьюике моего отца, из динамиков которого доносится "Назад в черное" AC/DC. Я чувствую себя сильной — как будто я веду танк.

Я крутой учитель — Я тебя выгоню, даже если ты ученик — У меня в классе еще двадцать девять таких же, как ты.

Наряд тоже помогает — кожаные ботинки, синие джинсы, накрахмаленная белая блузка и черная кожаная куртка. Это моя броня. Утренний воздух сегодня прохладный и свежий, но я его почти не чувствую. Я заперта, заряжена и готова к отправке.

Направляясь к главному входу, я замечаю за дверями Гарретта, Дина и Элисон Беллинджер. Они останавливаются, когда видят меня, и ждут.

— Черт, — усмехается Дин. — Кэлли надела свои дерьмовые джинсы. Ты выкопала их из помойной ямы 1993 года?

Гарретт скрещивает руки на груди.

— Кто-то копирует Мишель Пфайффер из "Опасные умы".

Он выглядит фантастически. Его волосы взъерошены ветром и целуют лоб, на нем темно-синий свитер, плотно облегающий бицепсы, и мягкие, поношенные светло-голубые джинсы. Я помню, как он обнимал меня вчера на крыльце моих родителей. Удивление и восторг этого момента.

Его.

Напряженность в его глазах, желание и собственничество в его руках. Обжигающее ощущение его рта, его влажного, талантливого языка, от которого у меня скрутился желудок и закружилась голова.

Вот тебе и ничего не усложнять.

Но я не собираюсь играть в игры с самой собой или Гарреттом — мы слишком стары для этого дерьма.

У меня есть чувства к нему — всегда были — наш разрыв не имел ничего общего с тем, что мы оба отчаянно не хотели друг друга. Но это не просто отголоски сладкой первой любви — это что-то новое. Пульсирующее, захватывающее дух влечение к удивительному мужчине, которым он стал. Я хочу быть рядом с ним. Я хочу узнать его изнутри и снаружи, снова и снова.

И он чувствует то же самое. Гарретт хочет эту версию меня так же сильно, как и всегда, может быть, даже больше. Я услышала это в его шепчущих словах и почувствовала это в его поцелуе.

Не знаю, есть ли у нас будущее, может ли оно куда-нибудь привести. У нас разные жизни на разных концах страны. Но я не собираюсь беспокоиться об этом — сейчас я собираюсь принимать каждый день таким, какой он есть, и наслаждаться каждым моментом, которым мы можем.

Но не прямо сейчас. Сейчас не время для наслаждения, беспокойства или построения отношений... сейчас самое время сосредоточиться. Сейчас самое время быть ледяной и стальной — не улыбаться, не колебаться.

— Маленькие ублюдки не знают, с кем, черт возьми, они имеют дело, — рычу я.

Элисон сжимает кулак.

— Вот это настрой.

Гарретт открывает мне дверь.

— Покажи им "Гангстерский рай".

~ ~ ~

Первые несколько уроков проходят отлично. Это дерьмо с суровым учителем действительно работает.

Я хмурюсь, насупливаюсь и устанавливаю правила. Я заставляю их делать заметки о режиссуре и знаменитых драматургах — скучная штука. Веселые, драматичные, глупые упражнения? Не сегодня, детки... Может быть, никогда. Я подражаю Суповому нацисту (прозвище персонажа) из "Сайнфелд" — и не до шуток!

Я вешаю на стену домашние задания, которые будут выдаваться по моему усмотрению. На самом деле в театре нет никакой домашней работы — единственное домашнее задание, которое мой учитель драмы в средней школе, мистер Пеллегрино, когда-либо давал нам, было отработка ошибок. Но эти дети, похоже, этого не понимают. Они реагируют на мое отношение, на роль, которую я играю — я колокольчик Павлова, а они собаки.

До... пятого урока. Мой класс Т и П (тупые и плохие).

Они другие.

Это не только потому, что они самые подлые. Я вижу что-то в них, в каждом из них. Артистка во мне чувствует это. В этой комнате кипят эмоции, талант только и ждет, чтобы его задействовали.

Дэвид Берк — сутулый мятежник, он как Гамлет, вожак. Другие дети подчиняются ему, ждут его, даже если они этого не осознают. Если я завоюю его, я завоюю их всех.

Лейла Мартинес — она Джульетта — тихая, трагически красивая, с самыми выразительными глазами, которые я когда-либо видела.

Майкл Салимандер — темноволосый, умный парень, который, вероятно, посещал этот урок только для того, чтобы повысить свой средний балл. Он напоминает мне Пака, в нем есть блеск, и если комические каракули, которые покрывают его блокнот, являются каким-то признаком, то и творчество тоже есть.

Симона Порчески — Медея, с ее иссиня-черными волосами и кроваво-красной помадой, обиженная и раздраженная.

Они могли бы проявлять эмоции. Они могли бы выступить. Они привлекли бы к себе всеобщее внимание.

Они могли бы быть великолепны.

— Чего вы хотите?

Я не выкрикиваю вопрос, а проецирую свой голос через прямоугольную комнату, привлекая их внимание с расставленных где попало стульев, на которых они сидят. Когда они не отвечают, я снимаю куртку, вешаю ее на спинку стула, подхожу к своему столу и складываю руки на груди.

— Мы хотим стриптиз! Я хочу увидеть сиськи! — кричит Брэдли Бейкер из дальнего конца комнаты.

Гарретт был прав — он полный придурок.

Я игнорирую его.

— Вы должны быть здесь, я должна быть здесь. Итак, чем вы хотите заняться, пока мы здесь?

— Мы хотим, чтобы Вы снова плакали, — усмехнулась Симона.

Я киваю. И обращаюсь за ответами к остальным из них.

— Мы хотим сделать что-то, что не отстойно, — предлагает Тоби Гесслер, вытаскивая наушник из одного уха.

— Мы хотим выбраться из этой комнаты, — говорит Майкл.

— Ладно. Кто-нибудь еще?

— Нам нужны деньги, — ухмыляется Дэвид. — Вам платят за то, что Вы пришли сюда, мы тоже должны получать за это деньги.

Шестеренки в моем сознании крутятся, соединяя советы Элисон и систему жетонов, которую моя сестра использовала со своими детьми, когда они были маленькими, и слова Гарретта.

"Ключ к контролю над твоим классом — это выяснить, чего хочет каждый ребенок... и дать им это... дать им знать ... у тебя есть власть отнять это".

— Вы знаете, чего хочу я? — спрашиваю я.

— Нам все равно, — Брэдли смеется, но никто больше не присоединяется к нему.

— Я хочу поставить пьесу. К концу года. Только со студентами театра.

Джули Шрайвер уже много лет не ставила пьес в Лейксайде. Я быстро прокручиваю в голове сценарии — что-то с небольшим актерским составом, с запоминающимися песнями, что-то с неудачником... что-то, что им понравилось бы.

— "Магазинчик ужасов". Вы, ребята, знаете о чем это?

Некоторые из них качают головами. Остальные не отвечают.

— Речь идет о растении из космоса. И парень, флорист, которым всю жизнь помыкали, находит его и заботится о нем. Затем... Он режет на куски всех, кто когда-либо был с ним груб, и скармливает их своему растению.

Они смеются.

— Черт! Прямо как "Пила" на Бродвее, — говорит Тоби.

— Ужасно. — Дэвид кивает. — Там есть кровь?

— Есть, — киваю я.

— Я ни за что не выйду на сцену, — усмехается Симона. — Я бы предпочла, не срывать мое кольцо в пупке с тела. И кольцо в носу тоже.

Брэдли вздрагивает и прикрывает нос.

— Тебе и не придется, — отстреливаюсь я в ответ. — Не все из вас будут актерами. Нам понадобится... помощник режиссера — кто-то, кто будет следить за тем, чтобы все шло гладко. Сценическая команда для изготовления и перемещения декораций. Звуковая команда, световая команда. Нам понадобятся гримеры и художники по костюмам.

— Я буду в Вашей пьесе. — Брэдли поднимает руку. — Но только, если я смогу поцеловать действительно горячую цыпочку.

Я была на достаточном количестве сцен, чтобы знать, когда моя аудитория очарована. Прямо сейчас это так, так что я продолжаю в том же духе.

— Второй мальчик, которого я когда-либо целовала, был в пьесе, сценический поцелуй. Он засунул свой язык мне в горло, хотя не должен был этого делать, перед аудиторией, полной людей.

— Это неправильно, — говорит Симона.

— Так и было. После выступления мой парень вышиб из него все дерьмо.

Голос Лейлы тихий и мелодичный, но я ее слышу.

— Это был тренер Дэниелс, верно? Вы, ребята, встречались, когда учились в средней школе?

Я слегка усмехаюсь.

Откуда они все это знают?

Нет смысла отрицать это сейчас.

— Верно.

Затем я хлопаю в ладоши.

— Итак, как насчет этого? Вы работаете со мной, а я буду работать с вами. Мы начинаем работать над пьесой, и я буду вручать подарочную карту на сто долларов лучшему студенту театрального факультета в конце каждого семестра.

— Вы можете это сделать? — спрашивает Майкл.

Я пожимаю плечами.

— Мы назовем это стипендией. Я не буду говорить мисс Маккарти, если вы не будете. Если мы не знаем, что нарушаем правила, значит, на самом деле мы их не нарушаем, не так ли?

— Пятьсот долларов, — говорит Дэвид со спины, бросая на меня дерзкий взгляд.

Я поднимаю подбородок и резко киваю.

— Договорились.

Мой голос бодр и властен, даже без усилий, когда я возвращаюсь за свой стол.

— Майкл, я бы хотела, чтобы ты был моим помощником. Прослушивания начнутся на следующей неделе, и нам нужно будет вывесить списки участников. Ты хорошо с этим справишься?

— Э-э... — его глаза за очками круглые, как у совы, которая понятия не имеет, как он оказался на этой конкретной ветке. — Да. Конечно.

— Хорошо. Что касается остальных из вас, то перед прослушиванием нам нужно изучить некоторые основные актерские приемы. — Я щелкаю пальцами и указываю на небольшую приподнятую платформу в углу — импровизированную сцену. — Дэвид, ты первый.

Он расправляет плечи и поправляет свои светлые волосы, затем встает и запрыгивает на сцену. Он поднимает одну ногу, как фламинго, держит правую руку над головой, а левую вытягивает в сторону.

Я откидываюсь на спинку стула и складываю руки на груди.

— Что ты делаешь?

— Я становлюсь деревом. — Он хитро ухмыляется. — Разве не в этом суть театра? Прочувствуй дерево, будь деревом.

Дети смеются, и я присоединяюсь к ним.

— Театр заключается в том, чтобы взять то, что делалось тысячу раз раньше —Шекспира, Оскара Уайльда, Артура Миллера — и заставить это снова чувствоваться чем-то новым. Сделать это по-своему. Так что забудь о дереве... Вместо этого будь листьями.

Ты справишься, Кэлли.

И я думаю, что смогу.

Глава одиннадцатая Гарретт

Медленно, но уверенно я захватываю теплый, ожидающий рот Кэлли. Ее губы мягки, как лепестки розы, и с каждым вдохом я вдыхаю ее сладкий, восхитительный аромат.

Я и забыл о поцелуях. Простых поцелуях.

Как хорошо это может быть — как горячо — само по себе. Так горячо, что кажется, будто мое сердце вот-вот выскочит из груди, а мой член вот-вот прорвется сквозь молнию.

Я забыл. Но каждое прикосновение губ Кэлли напоминает мне об этом.

Чувствую как кончик ее влажного языка ласкает мой и стону. Я наклоняюсь над ней, мои руки притягивают ее ближе, мои руки скользят по шелку ее волос, баюкая ее голову — удерживая ее там, где я хочу ее. Там, где мне нужно, чтобы она оставалась — крепко прижатой ко мне, грудь к груди, дыхание к дыханию. Прямо здесь.

Одна рука остается сжатой в кулак в ее волосах, в то время как другая скользит вниз, касаясь ее шеи, где ее пульс бьется под моими пальцами.

За эти годы я прикоснулся ко множеству грудей. Сотням. Вероятно, даже тысячам, если считать их по отдельности. Я знаток грудей, эксперт. Если бы сиськи были ресторанами — я был бы круче, чем Загат (исследование Zagat Survey, обычно называемое Zagat, основанное Тимом и Ниной Загат в 1979 году, представляет собой способ сбора и сопоставления оценок ресторанов посетителями).

Но это... это грудь Кэлли.

И это делает все другим. Больше. Лучше.

Кончик моего пальца обводит ее сосок, дразня, заставляя его напрячься под хлопком ее блузки. Я зажимаю затвердевшую горошину между большим и указательным пальцами, сначала мягко, затем сильнее. А потом я раскрываю ладонь и обхватываю ладонью грудь Кэлли, массируя и потирая.

Привет, милая подруга, как я скучал по тебе.

Она идеальна, чертовски идеальна в моей руке — мягкая и полная, теплая и твердая. Я хочу упасть на колени и поклоняться ей. Облизывать ее живот, засасывать твердый, обжигающий кончик ее соска в свой рот и наслаждаться ею, пока она не выкрикнет мое имя.

Бедра Кэлли вращаются, трутся об меня, ища нужное трение, и из ее горла вырывается самое сексуальное мурлыканье.

Вот так, детка. Дай мне эти звуки. Трахни меня, это так хорошо. Это безумие.

Тррррр.

Звонок вопит за тяжелой дверью, нарушая идиллию в нашем счастливом месте — в гребаной кладовке уборщика. Вот до чего мы опустились, вот кто мы такие — два похотливых подростка, крадущие поцелуи и трахающиеся на сухую при первой же возможности.

Между Кэлли, заботящейся о своих родителях и их доме, моей оценкой контрольных работ — что, черт возьми, отнимает больше времени, чем когда-либо узнает мир, — футбольными тренировками и дополнительными тренировками один на один с Паркером Томпсоном, наша доступность после школы практически равна нулю. Мы разговариваем по телефону каждую ночь — долгие, хорошие, глубокие разговоры, которые заканчиваются, когда мы больше зеваем, чем говорим. Секс по телефону пока не обсуждается, так что я довольствовался дрочкой при воспоминании о знойном, сонном голосе Кэлли после того, как мы заканчивали разговор. Я также ужинал у родителей Кэлли во вторник. Мы все смотрели "Рискуй" (американская телевикторина) и вместе ели еду из KFC, пока я ощупывал гладкую голую ногу Кэлли под обеденным столом.

Это просто смешно. Как в школе, снова. Я серьезно подумываю о том, чтобы пробраться сегодня ночью через окно спальни Кэлли.

Интересно, у мистера Карпентера все еще есть тот дробовик?

— Дерьмо, — выдыхаю я, прижимаясь лбом к ее лбу, пытаясь отдышаться и взять под контроль стальной член.

Мне нужно найти учебник, за которым можно спрятаться. Учителя-мужчины, прогуливающиеся по коридорам со слишком очевидными промахами, чтобы их можно было пропустить, как правило, не одобряются школьным советом.

— Черт возьми, мне нужно идти. — Кэлли поправляет одежду и приглаживает свои волосы. — Мне нужно быть в аудитории до позднего звонка, а движение в крыле С всегда ужасное.

Я киваю, медленно выдыхая.

— Да, хорошо. Значит, ты точно не придешь сегодня на игру?

— Нет, не могу. У моего отца простуда. Моя мама может пораниться, пытаясь позаботиться о нем, потому что, конечно, он говорит, что умирает. — Она качает головой, бормоча: — Мужчины.

— Эй, полегче с нами. Простуда поражает нас сильнее, чем женщин, это всем известно. Наша иммунная система хрупка, как и наше эго. За исключением присутствующих, конечно.

— Конечно. — Она улыбается и целует меня в последний раз. — Но я буду слушать игру по радио. Удачи тебе сегодня вечером, Гарретт.

— Спасибо. Нам это чертовски понадобится.

Я приоткрываю дверь и быстро выглядываю в коридор, чтобы убедиться, что он пуст. Но я видимо смотрю недостаточно пристально — потому что, когда мы с Кэлли выходим, мы оказываемся прямо на пути мисс Маккарти. И с ней Дэвид Берк, тащит свою задницу в офис, вероятно, только что пойманный за курением в туалете.

Маккарти прищуривает глаза, как змея.

И мне больше не нужно беспокоиться об учебнике — мой стояк уже борется за жизнь.

— Что здесь происходит?

— Мы просто искали...

— Шпаклевку. — Заканчивает Кэлли, ее глаза широко распахнуты, как четвертаки.

Она театральная актриса, так что можно было бы предположить, что она хорошо умеет врать. Но на самом деле это не так. Никогда не умела.

— Шпаклевку? — спрашивает мисс Маккарти.

— Да, — Кэлли сглатывает так громко, что мне кажется, я слышу, как она это делает. — Там... трещина... в... полу... в моем... классе. И Гарретт помогал мне найти шпаклевку, чтобы... заполнить ее. Не хочу рисковать судебным процессом.

Дэвид фыркает.

— Вау, это было неубедительно. Вы уверены, что вы двое учились в колледже?

Маккарти поднимает палец на Дэвида.

— Заткнись. — Затем она поворачивает палец на нас. — Ты уже в моем дерьмовом списке, Дэниелс. — Она пронзает Кэлли своими глазами-бусинками. — И теперь ты тоже на моем радаре, кексик. На территории школы не будет никаких трещин, я ясно выразилась?

— Кристально ясно.

— Да, мисс Маккарти, — Кэлли кивает.

Она отмахивается от нас рукой.

— А теперь идите в классы.

Бросив последний взгляд друг на друга, мы с Кэлли расходимся в противоположных направлениях.

И думаю, что я только что открыл источник молодости — быть пойманным твоим директором средней школы. Потому что, будь я проклят, если снова не почувствовал себя шестнадцатилетним.

~ ~ ~

Вот в чем особенность подростков — у них есть способность превратить даже самое простое событие в масштабное мероприятие. Драма на тему жизни или смерти.

Пример: два капитана моей команды, Джон Уилсон и Энтони Бертуччи, и мой приемник, Деймон Джон, подходят ко мне в коридоре сразу после четвертого урока. На них костюмы и галстуки — и чертовски серьезные выражения лиц.

— У нас проблема, тренер, — говорит мне Уилсон.

Я захожу в класс, и парни собираются вокруг меня в кучку.

— В чем дело?

Бертуччи наклоняет голову в сторону Деймона Джона, и его голос становится тихим.

— Ди Джею надо посрать.

Я моргаю, глядя на них.

Затем я бросаю взгляд на Ди Джея.

— Поздравляю. Почему это проблема?

— Мне надо домой, — говорит Ди Джей.

— В этом здании в каждом коридоре есть туалет.

Ди Джей уже качает головой.

— Я не могу пойти сюда. У меня что-то вроде... страха публики... Трубы закрываются, понимаете?

— Ну... попробуй, — говорю я ему.

— Я пытался. — Он печально вздыхает. — Это не работает и мне кажется, что у меня в животе бетон. Как я должен играть сегодня вечером с бетоном в животе?

Да, это может быть проблемой.

— А как насчет туалета для преподавателей? — предлагаю я. — Я могу провести тебя туда.

— Нет, тренер, ни одно другое место не кажется подходящим. Это должен быть мой дом. Вот где происходит волшебство.

Проклятье, в наши дни дети чертовски беспомощны.

— Ты можешь подождать с этим до окончания занятий? — спрашиваю я. — Тогда тренер Уокер может отвезти тебя домой.

Опять же, ответ отрицательный.

— Это через несколько часов. Черепаха поднимает голову — как только она вернется в свой панцирь, может возникнуть мышечное напряжение...

Я поднимаю руку.

— Да, да, спасибо... Я понял.

Уилсон поджимает губы.

— Но у нас есть план.

О Боже.

— Какой?

— Я выхожу и разговариваю с офицером Тирни на стоянке. Мой брат учился с ним в академии. — Уилсон жестикулирует руками, и, если бы у нас была белая доска, он бы иллюстрировал на ней свою игру. — Я закрываю Тирни вид на южный выход, в то время как Ди Джей выходит из окна ванной в раздевалке, а Бертуччи стоит на стреме, чтобы убедиться, что он может вернуться.

Ди Джей добавляет:

— Я могу сбегать домой за десять минут, сделать дело и вернуться сюда через пятнадцать.

Очевидно, Ди Джей срет так же быстро, как и бежит — есть кое-что, о чем я мог бы не знать всю свою чертову жизнь.

Я сжимаю переносицу.

— И почему вы мне это рассказываете?

— Мы хотели убедиться, что Вы справитесь с этим, — говорит Уилсон. — На случай, если что-то пойдет не так и нас схватят. Мы не хотели, чтобы Вы злились.

Вот это и есть уважение. Да, технически они должны быть в состоянии посрать без моего благословения, но все же, как тренер — я тронут.

— Напиши мне, если тебя арестуют. Я тебя прикрою. — Я указываю на Ди Джея. — Не выверни лодыжку, когда будешь идти домой. И побереги немного энергии для поля — не беги и не выкидывай все это.

Они все кивают, и мы ударяем кулаками.

— Круто.

— Спасибо, тренер Ди.

— Вы крутой мужик.

— Удачи, парни. Идите. Когда они идут по коридору, я не могу не думать... это моя работа, это моя жизнь, это то, что я делаю. Это то, о чем вам никто не говорит, когда вы учитесь в колледже и получаете степень преподавателя.

~ ~ ~

Операция "Ди Джей срет" прошла успешно, и несколько часов спустя моя команда переодевается в раздевалке. Музыка важна — она помогает настроиться, — поэтому я включаю много Металлики, немного Бон Джови и "Спокойной ночи, Сайгон" — Билли Джоэла, чтобы привить чувство братства, мы все-в-этом-вместе.

Паркер Томпсон выглядит маленьким и дрожащим в своих наплечниках, когда стоит перед старым шкафчиком Липински — его новым шкафчиком.

Я двигаюсь в центр комнаты, Дин выключает музыку, и все взгляды обращаются ко мне, ожидая, что я скажу слова, которые вдохновят их, смогут вывести на поле и привести к победе.

Речи — это серьезное дело для меня. Я целую неделю пишу их, потому что они важны для этих детей. Некоторые писать легче, чем другие.

— Я горжусь вами, — я смотрю на каждое юное лицо. — Каждым из вас. Вы много работали, потратили время, вложили всю душу в эту команду. Для некоторых из вас, старшекурсников, это может быть последний сезон, когда вы выходите на поле... И за последние несколько недель произошло совсем не то, о чем вы думали.

Я медленно поворачиваюсь, встречаясь с ними глазами.

— И я знаю, что вы, ребята, сплетничаете как моя мама и ее клубные дамы...

Приглушенные, виноватые смешки разносятся по раздевалке.

—...и я знаю, что некоторые из вас думают, что я позволил своему эго встать на пути — что Липински здесь нет из-за какого-то дурацкого соревнования между нами двумя.

Я качаю головой.

— Но это не так. Гордость — это хорошо, она заставляет вас усердно работать, стремиться быть лучше. Но я бы пожертвовал своей гордостью ради любого из вас. Я бы согнулся и сломался в мгновение ока, если бы думал, что это сделает нас лучшей командой, более сильной командой.

Я указываю на шкафчик Липински.

— Брэндона здесь нет, потому что он решил не быть здесь. Это был его выбор. Он не думал о себе, и он, черт возьми, точно не думал о команде, когда сделал это. И это на его совести. Легко много работать, гордиться, когда все идет по-твоему... когда все части встают на свои места перед тобой. Но истинное испытание человека — команды — это то, что происходит, когда приходят эти неожиданные удары. Если вам выбьют зубы, и вы упадете на колени... Вы будете лежать и ныть, что так не должно было быть? Или вы собираетесь встать, высоко подняв голову, и двигаться вперед? Соберите всю свою энергию, всю свою силу и сделайте это, черт возьми, — протолкните мяч по этому полю.

Я наблюдаю, как их взгляды напрягаются, а головы кивают, когда слова проникают в них. Я подхожу к Паркеру и хлопаю его по плечу.

— Паркер тоже сделал выбор. И это было нелегко. Мы о многом его просили — на его плечах лежит огромная ответственность. Но он сделал шаг вперед за себя, за эту школу, за эту команду!

Мой голос повышается, и мои игроки встают на ноги.

— Итак, мы собираемся пойти туда вместе и будем играть от всей души — вместе. Я буду гордиться вами, и вы будете гордиться собой, и мы выложимся на поле, потому что мы такие! Вот что мы делаем!

— Черт возьми, да! — кричит кто-то.

А потом они все начинают кричать, топать ногами и хлопать в ладоши —возбужденные, как гладиаторы в недрах Колизея.

Уилсон кричит:

— Кто мы такие?

И ответ отскакивает от стен и сотрясает шкафчики.

— Львы!

— Кто мы такие? — ревет Бертуччи.

— Львы!

— Чертовски верно! — я указываю на дверь раздевалки, которая ведет на поле. — А теперь идите и будьте гребаными героями.

~ ~ ~

Они в конечном итоге становятся героями, это точно. Такими героями, которых убивают — героями, типа "300 Спартанцев". Это была кровавая баня.

Девяносто процентов футбола — это ментальное, и из-за потрясений с перестановкой в нашей команде у них в голове все перепуталось. У Паркера Томпсона было всего два завершения, и даже наша защита играла как собачье дерьмо.

Я ненавижу проигрывать. Это оставляет черное, скручивающее чувство в моем животе — ужасная смесь разочарования и смущения. Тренер Сейбер часто говорил нам: "Неудачники проигрывают и говорят — я не могу этого сделать. Победители проигрывают — и выясняют, что они сделали не так, чтобы в следующий раз сделать лучше".

Это принцип, по которому я стараюсь жить, но он все равно не всегда работает.

На следующий день, в субботу днем, я лежу на диване с закрытыми шторами, выключенным светом, а Снупи свернулся калачиком в унылой луже меха у моих ног.

Он тоже ненавидит проигрывать.

Раздается стук в дверь, и я сразу понимаю, что это не член моей семьи — они знают, что лучше не беспокоить меня в период моего траура. Я подтаскиваю себя к двери и открываю ее... Чтобы найти Кэлли на моем крыльце, грациозную и сияющую, похожую на солнечный луч, ставший плотью.

Я отправил ей сообщение, когда вчера вечером вернулся домой с игры, и оно даже не было развратно-грязным. Мне стыдно.

— Эй! — ее блестящие, клубничные губы улыбаются.

Кэлли всегда была красивой, она не знает, как быть кем-то другим, но сейчас есть что-то особенное — смелость, женская уверенность, которая меня чертовски заводит. Даже в моем печальном пузыре неудачника — мой член оживляется. У него есть всевозможные идеи о том, как милая Кэлли могла бы нас утешить, каждая из которых грязнее предыдущей.

Я наклоняюсь, приветственно чмокая ее в губы.

— Привет.

Она проводит рукой по щетине на моей челюсти.

— Как у тебя дела?

На ней обтягивающие джинсы, облегающие бедра, высокие коричневые сапоги, бордовый свитер с V-образным вырезом, подчеркивающий ее кремовую шею, а ее светлые волосы собраны сзади толстой черной повязкой — это придает ей сексуальный, модный вид 60-х годов.

— Отлично.

Да, я ворчу. И, наверное, еще и дуюсь.

Она кивает головой.

— Ладно.

Кэлли смотрит на Снупи сверху вниз.

— Он все еще дуется после проигрыша, да? Я так и думала.

Я оставляю дверь открытой для нее, поворачиваюсь и возвращаюсь в свою гостиную, уткнувшись лицом в мой надежный диван. Он никогда меня не подведет.

Я не вижу ее, но чувствую это, когда Кэлли следует за мной в комнату.

— Итак, очевидно, мои родители никогда не удосуживались заменить матрас в моей спальне, никогда. И потребуется всего одна ночь, чтобы пружины действительно прокололи мой позвоночник.

Я хмыкаю в ответ.

— Коллин сейчас с ними, и, хотя я уверена, что тебе есть на что дуться, я подумала, может быть, ты захочешь на несколько часов покинуть бездну отчаяния и... пойти со мной за покупками? Это тебя взбодрит.

Я переворачиваюсь на другой бок.

— Подожди, дай-ка я проверю.

Я засовываю руку в штаны, обхватывая свое барахло.

— Да, у меня все еще есть член. С чего бы мне радоваться походу по магазинам?

Глаза Кэлли закатываются за густыми длинными ресницами.

— Потому что, Ворчун, я подумала, что ты, возможно, захочешь помочь мне опробовать новую кровать, после того как мы установим ее в моей комнате? — она разводит руки в стороны и насмешливо вздыхает. — Хотя-я-я, если ты предпочитаешь остаться здесь...

Я заинтригован.

— Кровать, говоришь?

Кэлли кивает.

— В твоей комнате? Той, что с дверью? И без твоих родителей?

— Да, — ее "да" заставляет меня смотреть на ее губы, ее рот. Я чертовски люблю рот Кэлли. — Что думаешь, Гарретт?

И она выглядит такой охренительно милой, сексуальной и милой. Мой член уже чертовски взбодрился. И мой хмурый взгляд превращается в ухмылку.

— Я думаю, мы купим тебе классную кровать, детка.

~ ~ ~

Я звоню на мобильный своему брату, чтобы мы могли одолжить его пикап. Когда меня перебрасывает на голосовую почту, мы направляемся в дом моих родителей. По дороге я бросаю взгляд на Кэлли, ее волосы развеваются на ветру от открытого окна, ее глаза загораются, когда я подаю сигнал, и она машет Олли Мансону. Есть что-то такое хорошее, такое чертовски правильное в том, чтобы видеть ее в машине рядом со мной — после всего этого времени — что наполняет мою грудь умиротворяющим ощущением. Я переплетаю наши пальцы вместе, держа ее за руку до конца поездки.

— Кэлли! — моя мать заключает ее в объятия.

Когда-то они были близки — сидели вместе на моих футбольных матчах, болтали о Бетти Крокер (бренд и вымышленный персонаж, используемый в рекламных кампаниях, посвященных еде и рецептам) на кухне. Моя мама была очень расстроена, когда мы расстались. В течение многих лет каждая новая девушка, с которой я начинал общаться, получала печать неодобрения — не так (заполните пробел), как Кэлли.

— Посмотри, какая ты красивая! Ты ничуть не изменилась. Разве она не прекрасна, Рэй?

— Красивая, — ворчит мой папа, уставившись на пульт от телевизора в своих руках, как будто он обезвреживает бомбу, меняя батарейки. — Рад тебя видеть, милая.

— Спасибо, мистер Дэниелс.

Затем он устремляет на меня свой суровый, неодобрительный взгляд.

Начинается.

— Твоих парней раздавили прошлым вечером, сынок.

Моральная поддержка никогда не была его сильной стороной.

— Да, папа, спасибо. Я был там. Знаю.

— Твой квотербек выглядел испуганным. У него нет уверенности в себе.

— Я работаю над этим, — вздыхаю я, потирая затылок. Я смотрю на свою маму. — Коннор где-нибудь поблизости? Нам нужно одолжить его пикап.

— Нет, он хотел увидеться с мальчиками. Это не его выходные с детьми, но у него был выходной, поэтому он хотел провести с ними немного времени.

Пока моя мама наливает Кэлли чашку кофе, и они начинают говорить обо всем, что происходит в Сан-Диего, я снова набираю номер телефона брата. Все равно провал — сразу на голосовую почту.

Итак, немного позже мы с Кэлли подъезжаем к огромному дому Коннора с каменным фасадом. Его пикап стоит на подъездной дорожке, голубая ель, которую он посадил в первый год, когда они переехали, растет во дворе перед домом, а его немецкая овчарка, Рози, лает сзади.

Но внутри... Весь ад вырывается на свободу.

Прежде чем мы добираемся до входной двери, я слышу, как Стейси и мой брат спорят, кричат, их голоса перекрываются резкими, сердитыми словесными выпадами. Но их слова заглушает рев...

Бензопила? Это что, бензопила?

Я смотрю на окно наверху, почти ожидая увидеть Кожаное Лицо, уставившееся на меня.

В фойе мои племянники выглядят так, словно не знают, куда себя деть, — как три медвежонка, потерявшие маму.

— Дядя Гарретт! — подбегает ко мне Спенсер. — Папа сходит с ума — он рубит дом!

И звук плюющейся бензопилы становится громче.

— Что, черт возьми, происходит? — спрашиваю я своего старшего племянника Аарона.

— Папа повел нас за мороженым, — объясняет он, его лицо напряжено и раскраснелось. — Мы должны были пойти в парк после, но у Спенсера заболел живот, поэтому мы пришли домой пораньше. А мама была здесь... с мистером Лоусоном.

— Он ее новый друг, — говорит Спенсер, невинно округлив глаза.

— Он тренер Брейдена по баскетболу, — тихо добавляет Аарон. — Они были наверху.

— Он выбежал через заднюю дверь, когда папа достал бензопилу из гаража, —заканчивает Брейден.

Иисус. Из нас четверых... Коннор, бл*дь, самый спокойный.

— Подождите здесь, — говорю я мальчикам, затем поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

В спальне мой брат только что закончил отпиливать последнюю стойку кровати с балдахином и приступает к ножкам.

Стейси машет руками, ее темные волосы развеваются вокруг лица.

— Прекрати это! Ты ведешь себя как псих, Коннор!

Мой брат просто щурится за защитными очками.

— Хочешь трахнуть кого-то другого — вперед. Но это будет не в нашей постели. Вот где я провожу черту.

Зззззз.... бум... и кровать падает.

— Эй! — я подношу ладони ко рту. — Вы, два гения, понимаете, что у вас внизу трое детей?

Только они больше не внизу. Они шаркают через дверной проем, уставившись на то, что осталось от кровати их родителей, и садятся в первом ряду на семейную драму уровня Джерри Спрингера.

Мой брат выключает бензопилу. Но Стейси все равно визжит, потому что она всегда так делает.

— Скажи это своему брату! Он вдруг решил стать суперпапой, хотя его никогда не было рядом со мной!

— Я. Был. На работе! — мой брат проводит руками по волосам, заставляя их торчать во все стороны. — Я врач. Когда меня вызывают — я должен идти, даже если у тебя эта чертова ночь для девчонок!

И они швыряют друг в друга грехи и обиды, как теннисный мяч на Уимблдоне.

Пока тихие, смертоносные слова Аарона не прорезали воздух.

— Ты такая шлюха.

И весь кислород высасывается из комнаты. Как тем пищевым вакуумным консервантом, которым пользуется моя мама. Никто не двигается, никто не произносит ни слова, все тихо.

Пока не раздается шлепок ладони Стейси по лицу Аарона, резкий и трескучий.

— Никогда больше не говори со мной так. — Она указывает на него, ее голос дрожит от ярости и душевной боли.

Мой брат срывает с лица защитные очки.

— Аарон. Ты не можешь так разговаривать со своей матерью.

Глаза тринадцатилетнего Аарона мечутся между родителями, наполняясь слезами.

— Ты сейчас серьезно? У тебя в руках бензопила.

Мой брат бросает взгляд на электроинструмент в своих руках, как будто только сейчас осознает, что держит его в руках.

— Посмотрите на себя... вы оба... — голос Аарона срывается. — Посмотрите, что вы с нами сделали.

И именно поэтому у меня нет собственных детей. Почему я, вероятно, никогда этого не сделаю.

Помните те задания по яйцам, которые мы все получали в средней школе? Те, где нам приходилось носить яйцо в течение недели, заботиться о нем, как о настоящем ребенке? Так вот это полная фигня.

Дети гораздо более хрупки. Их так легко испортить. С нашим собственным эгоизмом. С нашими ошибками и сожалениями.

Я вижу это все время. Каждый день.

Мой племянник грубо вытирает щеки и смотрит на двух людей, которые дали ему жизнь.

— Вы оба придурки. Я ухожу отсюда.

И он выбегает из комнаты.

— Не уходи, Аарон! — Спенсер плачет.

Стейси всхлипывает в свои руки, и мой брат собирается бежать за Аароном, но я останавливаю его.

— Позволь мне. Дай мне с ним поговорить.

Коннор кивает, и я поворачиваюсь, встречаясь взглядом с Кэлли. Одна из лучших вещей в том, чтобы быть рядом с кем-то, кто знает тебя всю жизнь, это... что не нужны слова.

Она обнимает одной рукой Спенсера, а другой Брейдена, ероша их волосы.

— Эй, ребята, я заметила, что у вас на заднем дворе есть домик на дереве. Я люблю домики на деревьях — вы можете мне его показать?

Выйдя на улицу, я застаю своего племянника посреди двора. Он резко разворачивается, замахиваясь на меня. Я по-медвежьи обнимаю его, прижимая его руки к бокам.

— Отпусти меня! Отпусти меня! — борется он.

— Полегче... Давай, Аарон, прекрати. Ты должен остановиться.

Он дерется и еще немного извивается. Но в конце концов выдыхается, тяжело дышит и обмякает в моих объятиях, прислоняясь ко мне.

— Они отстой, — он утыкается в мою рубашку.

— Знаю.

— Я их ненавижу.

— Так не будет всегда. — Я откидываюсь назад, глядя ему в глаза. Аарон так похож на моего брата — умный, хороший, уравновешенный, когда ему не больно. — Это не будет продолжаться вечно, Аарон. Я обещаю.

Он вытирает щеки тыльной стороной ладони, шмыгает носом и кивает.

Я обхватываю его рукой за шею, привлекая к себе.

— Давай-ка, я отвезу вас, ребята, к бабушке и дедушке. И вы останетесь там на ночь.

~ ~ ~

После того, как моя квота на семейную драму на сегодня заполнена, мы с Кэлли наконец добираемся до мебельного магазина мистера Мартинеса и находим ей белую кованую железную кровать. Затащить матрас королевских размеров в ее комнату — это целое путешествие, в основном потому, что отец Кэлли настоял на том, чтобы помочь мне затащить этого ублюдка. Со своего инвалидного кресла. С его правой, загипсованной ногой, торчащей прямо, как рыцарское копье.

— Ты идешь не в ту сторону, Стэнли! — кричит мама Кэлли из открытой задней двери, с сигаретой, свисающей с ее губ.

— Я не иду не в ту сторону! — кричит он в ответ.

Но, да, он вроде как идет.

Тем не менее, нам удается перетащить матрас в коридор, который, к счастью, слишком узок для его инвалидной коляски.

— Спасибо за помощь, мистер Карпентер. Дальше я сам.

Комната Кэлли ничуть не изменилась. Те же розовые стены, те же цветастые занавески, висящие на окне, через которое я пробирался после ее комендантского часа, чтобы мы могли спокойно завалиться на ее одеяло на полу.

Хорошие были времена.

Ее старый проигрыватель компакт-дисков тоже все еще здесь — играет ее любимая группа.

— Господи, Кэлли, ABBA? Я вижу, что жизнь в Калифорнии не улучшила твой музыкальный вкус.

Она шлепает меня по заднице, свирепо хмурясь и защищая свою плохую музыку. Это действительно чертовски мило.

— Оставь мою ABBA в покое. Они классика, и они делают меня счастливой. — Под "SOS" в качестве фоновой музыки Кэлли берет гаечный ключ и открывает инструкцию по сборке, наклоняя голову так, что мне хочется укусить ее за бледную, изящную шею. — А теперь давай соберем это. Мы теряем время, тренер.

Полчаса спустя я надвигаю матрас на каркас кровати и отодвигаю ее в угол. С озорным выражением лица Кэлли проскальзывает мимо меня к двери своей спальни, приоткрывает ее и прислушивается. Единственный звук из гостиной — это гул телевизора. Она закрывает дверь, встречается со мной взглядом и запирает ее с решительным щелчком.

Затем она прыгает на свою кровать — ее сиськи красиво подпрыгивают под свитером, — и у меня пересыхает во рту. Она откидывается на локти, одна нога опирается на матрас, а другая свисает с края.

— У нас есть около пятнадцати минут, прежде чем они начнут пытаться передвигать инвалидные кресла по кухне, чтобы приготовить ужин для себя. А до тех пор... Хочешь поцеловаться?

Это просто безумие, как сильно меня заводят эти слова. Вся кровь в моем теле устремляется на юг, к паху, отчего у меня кружится голова и тяжелеют яйца. Я хочу ее. Даже в экстазе наших самых возбужденных, гормональных подростковых дней, я не думаю, что хотел ее так сильно.

Зеленые глаза Кэлли скользят по мне, как будто она представляет все, что мы можем сделать друг с другом за это время — и мы можем сделать многое. Я очень эффективен.

И я не думаю ни о вчерашней игре, ни о проблемах моего брата этим утром — они даже не шепчутся у меня в голове. Все, что есть; все, что я вижу, — это мы с Кэлли одни в этой ужасной розовой комнате, с ABBA, играющей по радио, и она манит меня к кровати своими улыбающимися губами и танцующими глазами.

Она издает хриплый смех, когда я практически набрасываюсь на нее, прижимаясь к ее таким приветливым бедрам. Я беру этот прелестный ротик в глубокий поцелуй и медленно и крепко прижимаюсь к ней, чувствуя, как она горяча для меня через наши джинсы. Ощущение пробегает по моему позвоночнику, и Кэлли задыхается мне в рот.

Все меняется от игривого до серьезного чертовски быстро. Кэлли прижимается к моей груди, и я хватаю ее за талию, крепко прижимая нас друг к другу, когда мы переворачиваемся. Мы сидим грудь к груди, ее длинные ноги седлают мои бедра, а ее горячая, сладкая киска сидит на моем напряженном члене.

Идеально... она чувствуется такой чертовски идеальной.

— Гарретт, — выдыхает она с легким стоном.

И я низко стону в ответ:

— Кэлли. Господи, Кэлли.

Ее бедра раскачиваются, взад и вперед, сначала медленно, потом быстрее, более отчаянное скольжение, от которого у меня закатываются глаза к моему гребанному затылку. Мои пальцы впиваются в плоть задницы Кэлли, и я быстро и сильно прижимаюсь к ней.

— Трахни меня...

Грубо я оттягиваю ворот ее свитера вниз, обнажая одну грудь, прикрытую бледно-розовым лифчиком. Я отрываюсь от губ Кэлли и прокладываю дорожку из облизывающих поцелуев по ее груди. Кэлли посасывает мое плечо, покусывает основание моей шеи, вращая бедрами восхитительными кругами, потирая свой клитор о мой толстый член, принося удовольствие нам обоим от давления.

Я опускаю голову и обхватываю ее губами, набирая полный рот нежных кружев и великолепных сисек. Я сильно посасываю ее, потом еще сильнее, безжалостно проводя языком по ее идеальному соску-камешку. Спина Кэлли выгибается, открывая мне больше своей груди. Чертовски вкусно. Она дергает меня за волосы, крепко прижимая к себе, извиваясь в совершенной, бесстыдной самозабвенности.

Но время летит быстро. И жизнь — это не просто сука... это членоблокиратор.

Потому что как только Кэлли начинает повторять мое имя своим красивым, высоким, пронзительным голосом — всегда верный признак того, что она вот-вот развалится в моих объятиях... Скрипучий голос миссис Карпентер пробивается сквозь стены спальни.

— Кэлли! Гарретт останется на ужин? — раздается грохот кастрюль и сковородок, как будто полный набор тарелок упал на землю. — Я приготовлю Неряху Джо!

Мы застываем. И огненная похоть, соединяющая нас вместе, заливается большим ведром арктической морской воды.

— Трахни меня, — выдыхает Кэлли, прижимаясь к моим волосам.

Я отпускаю ее грудь, приоткрыв губы.

— Таков и был замысел.

Она смеется, но это скорее болезненный, сдавленный звук.

— Это ужасно.

Я медленно дышу рядом с ней, стараясь взять свое дерьмо под контроль.

— Нет. Нет, все в порядке. Так будет лучше. — И я пытаюсь заставить себя поверить в это, что трудно, когда твой член до боли... ну... твердый.

Я касаюсь пальцами ее щеки.

— Я хочу быть в состоянии не торопиться с тобой, Кэлли. — Мой голос становится резким, низким, когда я обличаю фантазии в слова, разворачивающиеся в моей голове. — Я не хочу, чтобы одежда была между нами или твои родители по ту сторону стены. Я хочу чувствовать все, когда ты будешь рядом со мной. И когда я окажусь внутри тебя, мне захочется остаться чертовски надолго, намного дольше, чем на пятнадцать минут.

Глаза Кэлли остекленели, опьяненные похотью, и я задаюсь вопросом, смогу ли я заставить ее кончить вот так одними словами и обещаниями.

— Я хочу быть над тобой, под тобой, позади тебя... Хочу, чтобы ты была слабой, истощенной от оргазмов, охрипшей от крика моего имени. Мне понадобятся часы, детка, чертовы дни.

Ее бедра приподнимаются, трутся об меня, заставляя нас снова разгорячиться.

— Да... Боже, Гарретт, я тоже этого хочу.

— Кэлли! — снова кричит миссис Карпентер. — Ты меня слышала?

Я сдаюсь. И снова падаю на кровать.

— Да! — кричит Кэлли в стену. — Да, я иду.

А потом она стонет, улыбаясь и глядя на меня сверху вниз.

— За исключением того, что я не кончила (игра слов, coming имеет два значения идти и кончать).

Я смеюсь, хотя мне и больно. И мой член начинает думать о новых, изобретательных способах убить меня за то, что я так с ним играю.

Кэлли делает глубокий, успокаивающий вдох. Затем она отстраняется от меня, становясь рядом со своей блестящей новой кроватью.

— Ты хочешь остаться на ужин?

— Нет, спасибо, — я опускаю взгляд на массивную выпуклость, натягивающую мои штаны. — Я собираюсь просто отправиться домой и подрочить разок. Или, может быть пять.

Она наклоняется, ее волосы падают вокруг нас, когда она целует меня в губы.

— Аналогично.

Глава двенадцатая Кэлли

В понедельник я начинаю уроки с показа фильма "Магазинчик ужасов" 80-х годов своим классам, — как будто одного подкупа было недостаточно — и теперь кажется, что я им нравлюсь больше. Думаю, что день видео в классе никогда не устареет.

Затем мы начинаем прослушивания. Я вывожу их всех на большую сцену в зрительном зале, потому что на сцене, с прожектором на твоем лице и бесконечными рядами сидений, смотрящих на тебя... весь мир выглядит по-другому.

Я сижу за столиком, сразу за оркестровой ямой, рядом со мной Майкл, а другие студенты собираются сзади, тихо разговаривают и смотрят в свои телефоны. Я вызываю их одного за другим — каждого студента, который записался на место в команде. Джеймс Таунден, выпускник, планирующий поступить в Джульярд в следующем году, освобождается от занятий, чтобы сопровождать прослушивания на фортепиано. Как только они окажутся на сцене, я заставлю их спеть "С днем рождения". Это быстро, все ее знают, и это дает мне отличное представление об их вокальном диапазоне.

Брэдли Бейкер идет первым.

— Я хочу быть Одри 2, — заявляет он с центральной сцены. — Он звезда шоу, и у него большая голова — я был рожден, чтобы играть эту роль.

— Принято к сведению, — говорю я ему, складывая руки на столе.

Затем Брэдли начинает прыгать по сцене, размахивать руками, выкрикивать песню о дне рождения. У него ужасный голос... но он забавный. Даже чересчур.

— Дантист, — говорю я Майклу. — Орин Скривелло. Брэдли идеально подходит для этого.

Следующий — Тоби Гесслер. Судя по всему, он рэпер в "SoundCloud" со сценическим псевдонимом "Merman". Недавно я узнала, что "SoundCloud" — это площадка для самостоятельной публикации музыки: дети публикуют свои песни на сайте в надежде создать базу поклонников, может быть, их обнаружит студия. Большинство из них... не очень хороши. И Тоби ничем не отличается. Он стоит на сцене в бейсбольной кепке задом наперед, с огромными белыми солнцезащитными очками на лице и толстыми золотыми цепями, звенящими на шее, и поет песню о дне рождения.

Это... специфично. Некоторые сказали бы: смело. И я знаю идеальную роль для Тоби.

— Он будет хором. Кристал, Ронетт и Шифон, — говорю я Майклу.

Он записывает это на свой айпад, но почесывает за ухом.

— В фильме они были девушками. Разве они не должны быть девочками?

— Помнишь, что я говорила о театре? Мы накладываем на это свой отпечаток. — Я оглядываюсь на Тоби, когда он ныряет в какие-то движения брейк-данса. Они тоже не очень хороши. — Может быть, мы заставим его читать рэп по песням.

Я подношу руку ко рту и начинаю свой собственный бит-бокс. Затем я читаю рэп "Ма-ма-магазинчик ужасов", заканчивающийся классическим хип-хоп жестом рукой.

— Что ты об этом думаешь? — поддразниваю я. — Это работает?

Майкл выглядит так, как будто он напуган.

— Ни... никогда больше так не делайте, мисс Карпентер.

Я смеюсь, потом думаю о кое-чем другом, щелкая пальцами.

— Мы должны заставить Тоби надеть смокинг. У мистера Рэмси, отца Кайлы, есть место в торговом центре, где берут напрокат смокинги, верно? Может быть, он сдаст его нам бесплатно в обмен на рекламное место в афише.

— Это умно, — он кивает.

— Вот почему я зарабатываю большие деньги, — я постукиваю себя по виску. — В ближайшие месяцы я также возьму Симону, чтобы проверить местные благотворительные магазины на предмет возможных костюмов.

А Тоби все еще читает рэп.

— Спасибо, Тоби, — кричу я.

Он подает знак мира пустому залу.

— С вами был Merman! Юху! Увидимся в следующем туре!

— Следующая... Лейла Мартинес, — объявляю я.

И, как ниндзя, Дэвид Берк опускается на пустой стул рядом со мной.

— Это место занято? — он подмигивает.

Затем его бледно-голубые глаза останавливаются на Лейле, пока она медленно, напряженно поднимается по боковым ступеням, как будто идет на гильотину. Дэвид ободряюще кивает, и она смотрит на него в ответ, как будто его взгляд — единственное, что удерживает ее на ногах. Как только она оказывается в центре сцены, по залу разносятся бодрые ноты пианино. Но Лейла упускает свой момент. Она облизывает губы, ее лицо бледнеет, как будто ее сейчас стошнит.

Джеймс прекращает играть, затем снова начинает песню.

Лейла крепко зажмуривает глаза.

— Я передумала. Я не могу этого сделать.

— Она просто напугана, мисс Карпентер, — тихо говорит Дэвид. — Но она хороша, Вы должны ее услышать. Лейла действительно хороша.

Я встаю и протягиваю руку в сторону Джеймса, чтобы он прекратил играть.

— Эй, — окликаю я Лейлу. Она устремляет на меня свои измученные глаза. — Все в порядке. Это страх сцены, это случается со всеми. Когда я училась в средней школе, меня тошнило перед каждым выступлением.

— По-настоящему? — спрашивает Лейла.

— Да. Я всегда держала при себе зубную щетку и зубную пасту. — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно и уверенно. — Но я знаю один трюк. Это помогло мне, и уверена, что это поможет и тебе тоже. Я хочу, чтобы ты повернулась и закрыла глаза. Блокируй все, так чтобы остались только ты и песня.

Взгляд Лейлы метнулся к Дэвиду, затем снова ко мне.

— Вы сможете услышать меня, если я буду смотреть в другую сторону?

— Это не имеет значения. Все, что имеет значение, — это то, что ты способна встать там и пройти через это. Шаг за шагом. Ты попробуешь это для меня, Лейла?

Она прикусывает нижнюю губу.

— Ладно. Да, я постараюсь.

— Хорошо.

Лейла оборачивается, и я киваю Джеймсу, который снова начинает играть.

Затем, через несколько мгновений, Лейла начинает петь.

Срань господня, она что, умеет петь?

Она колеблется, сначала колючая, но потом ее голос выравнивается и повышается. У нее идеальный слух, ее голос дымчатый и мягкий, как густой мед. У нее есть диапазон, охват, скрытая сила — это так ясно, даже в нескольких простых нотах песни. Но более того, каждое слово наполнено эмоциями, таким пением, которое рассказывает свою собственную историю, таким голосом, который может разбивать сердца и открывать души.

— Вау, — шепчу я.

Дэвид улыбается мне, все его лицо светлеет, он выглядит моложе.

— Я же Вам говорил.

Когда Лейла заканчивает, я аплодирую — все аплодируют — даже дети сзади, которые не обращали внимания, прежде чем она начала петь.

Вьющиеся волосы Лейлы развеваются, когда она оборачивается и смеется.

— Я сделала это!

— Одри, — говорю я ей, волнение взрывается в моем животе, как сумасшедшая шипучка. — Ты наша Одри.

И тут же на лицо Лейлы возвращается неуверенный взгляд.

— Я... не могу делать это при людях, мисс Карпентер.

— Еще нет, — согласилась я. — Но к тому времени, когда я закончу с тобой работать, ты это сделаешь.

Такого рода талант заслуживает того, чтобы его услышали.

— Я хочу быть Сеймуром.

Я поворачиваюсь к Дэвиду — на самом деле не удивлена. Мы с Гарреттом говорили о нем прошлой ночью. Мы оба согласились, что у него есть потенциал, что он мог бы делать удивительные вещи, если бы только у него была мотивация... если бы только его заботило что-либо.

Дэвиду плевать на театр, пьесу или школу. Он заботится о Лейле.

Он просит одолжить очки Майкла, и мой темноволосый помощник протягивает их мне, любопытство исказило его черты.

Дэвид Берк надевает их на лицо, затем вздрагивает.

— Черт возьми, чувак, да ты слепой.

Затем он вскакивает на сцену, его серая куртка развевается, как плащ супергероя. Он приглаживает свои светло-русые волосы... А затем начинает петь "Расти для меня", одну из песен Сеймура. Я не знаю, запомнил ли он тексты песен, когда я показывала фильм в классе, или он посмотрел их и попрактиковался, но он знает каждое слово. Его голос не такой чудесный, как у Лейлы, но он приятный. Что еще более важно, Дэвид обладает этой недоступной, но существенной характеристикой любой звезды. Харизма. Сценическое обаяние. Индивидуальность.

Я оглядываю зал — все глаза в зале устремлены на него, пока он поет капеллу и... заставляет Лейлу улыбнуться рядом с ним.

И, черт возьми, у меня есть свой каст.

~ ~ ~

В последующие дни начинает происходить что-то невероятное. Это настоящее рождественское чудо в конце сентября. Мои ученики начинают веселиться. Они интересуются, вкладываются — в декорации, костюмы, музыку... в саму идею шоу. Они начинают хотеть, чтобы это было хорошо — и это первый шаг к величию.

Это заставляет меня чувствовать себя Дэвидом Копперфилдом и Кхалиси в одном лице.

Это заставляет меня чувствовать себя... учителем.

— Больше! — кричу я, взбираясь на сцену и указывая на задний ряд. — Все на сцене должно быть преувеличено, ярче — грим, ваши движения. Они должны видеть вас с самого начала.

Мы проводим наше первое чтение сценария и блокировку (это точная постановка актеров для облегчения исполнения пьес, балета, фильма или оперы) за один день. Обычно они были бы отдельно, но, поскольку моя доступность после школы ограничена, мне приходится удваивать это во время занятий.

— И громче! — я повышаю голос и топаю ногой, стряхивая пыль со стропил. — Я же говорила вам, ребята, проекция — это ключ. Если вы говорите своими обычными голосами, никто в аудитории вас не услышит. — Я смотрю на Лейлу. — Не бойтесь быть громкими. В любое время. На сцене или вне ее.

— Это хороший совет, — говорит Гарретт, идя по главному проходу в сопровождении нескольких своих игроков. — Громче всегда лучше.

И мне приходится прилагать сознательные усилия, чтобы мой язык не вывалился изо рта. Сегодня он выглядит стильно — рубашка с воротником, на пуговицах под небесно-голубым свитером. Мое сердце колотится, а кожу покалывает, когда я вспоминаю ощущение его веса на мне, на этом новом матрасе, звук его стонов, эти сильные руки, обнимающие меня, твердую безжалостную выпуклость его члена между моих ног.

Неужели это было всего несколько дней назад? Кажется, что прошли месяцы, годы.

Кладовка уборщика была запретной зоной с тех пор, как Маккарти поймала нас. На этой неделе я каждый вечер водила родителей на сеансы физиотерапии, так что мы с Гарреттом были вместе только по телефону, по СМС, а также было несколько горячих и сильных поцелуев в его джипе, когда он подъехал к дому моих родителей поздно вечером в понедельник, просто чтобы увидеть меня наедине в течение нескольких минут.

Это так странно, как жизнь может меняться, как быстро. У вас есть свой пятилетний или десятилетний план, и затем, за одну ночь, все, что вы думали, что хотели, меняется, и все места, куда вы планировали отправиться, больше не кажутся такими важными.

Я не помню, как я продержалась шестнадцать лет без Гарретта Дэниелса в моей жизни. Теперь, когда он вернулся в нее, я как наркоманка — жажду его, думаю о нем все время.

— Тренер Дэниелс? — я стараюсь говорить профессионально, в то время как каждая клеточка моего тела кричит о неуместности.

Наши взгляды встречаются, затем взгляд Гарретта незаметно и медленно опускается на мою черную водолазку, темно-синие узкие джинсы и кожаные туфли-лодочки. Это всего несколько секунд, но, когда его взгляд возвращается ко мне, его глаза горят — голодные — и я знаю, что он думает о том же, о чем и я: Вытащи меня, нас, из этой гребаной одежды.

— Мисс Карпентер, Рэй сказал, что тебе нужно было вытащить из хранилища несколько тяжелых предметов? — он указывает большим пальцем за плечо. — Это мой свободный урок, поэтому я подумал, что мог бы помочь... со всем что тебе нужно.

Он мог бы помочь мне рукой, хорошо помочь... Рукой, пальцами... Два пальца Гарретта всегда были моими любимыми.

— Спасибо, да. Это было бы...

Чертовски горячо? Невероятно? Так умопомрачительно, что мои волосы поседеют?

— ...отлично.

Гарретт ухмыляется, приподнимая бровь — как будто он может читать мои мысли — и в этот момент я не сомневаюсь, что он может.

Я смотрю на Майкла.

— Ты можешь показать им, что нам нужно из хранилища?

Гарретт и его парни следуют за Майклом из театра.

Затем Тоби листает сценарий в своих руках, качая головой.

— Я больше не уверен в этом. Идея делать что-то из этого довольно странная — они будут смеяться над нами. Я не хочу выглядеть гребаным идиотом.

Классический случай трусости. Они хотят, чтобы пьеса была хорошей... но они не доверяют мне, чтобы я показала им, как сделать ее хорошей. Не полностью, пока нет.

— Вы будете выглядеть идиотами только в том случае, если будете сдерживаться, если попытаетесь притвориться, что вы слишком круты для этого, — я сутулюсь и пожимаю плечами, как иногда делает Дэвид, вызывая тихое хихиканье в классе. — Но если вы отпустите все это, погрузитесь в свою роль — единственное, что кто-нибудь увидит, это то, насколько вы удивительны. Вот почему так важно доверие между режиссером и исполнителями. Если вы мне доверитесь, обещаю... я не позволю вам выглядеть идиотами. — Я встречаюсь с ними глазами и клянусь: — И я чертовски уверена, что никогда никому не дам повода посмеяться над вами. Никогда.

— Ты должна показать им ту штуку. — Голос Гарретта эхом отдается в театре, удивляя меня. Я оборачиваюсь и вижу, что он прислонился к стене слева от сцены —завораживающий, уверенный в себе.

Я знаю о какой "штуке" он говорит. Это был трюк, который я обычно проделывала для него, чтобы похвастаться — после нашей поездки со второкурсниками на Манхэттен, чтобы посмотреть "Отверженные".

Я качаю головой.

— Не хочу этого делать. Я даже не знаю, могу ли я еще это.

Он усмехается.

— Конечно, ты все еще можешь.

— В чем дело? — спрашивает Симона.

— Дело в причине, — отвечает Гарретт, — почему вы должны слушать мисс Карпентер. Почему вы должны ей доверять. Она знает свое дело.

Дэвид криво усмехается.

— Хорошо, теперь Вы точно должны показать нам эту штуку.

Я драматически вздыхаю.

— Хорошо. Но это было давно, так что будьте милосердны.

Я встряхиваю руками и разминаю шею — и делаю несколько вокальных разминок.

Гарретт обхватывает руками свой великолепный рот.

— Перестань тянуть время.

Я показываю ему язык, и весь класс смеется.

И тогда я начинаю. Я исполняю полную версию "Еще один день" "Отверженных" — я делаю шаг в сторону, поворачиваюсь влево или вправо, скрещиваю руки, ударяю кулаком в ладонь, меняю позу, тональность голоса, выражение лица — чтобы отличить каждого персонажа. Я всего лишь один человек, но с каждой строкой я становлюсь — Жаном Вальжаном, Козеттой, Мариусом, Эпониной, инспектором Жавером — я становлюсь ими всеми. Я смотрю не на своих зрителей, а мимо них, в заднюю часть театра, пока не закрываю глаза на самой последней волнующей ноте.

Медленно я открываю глаза, и все мои дети смотрят на меня так, словно у меня четыре головы. Пока Дэвид не начинает хлопать — громко и быстро — и, как маленькие утята, остальные следуют за ним, пока не раздаются бурные аплодисменты. Гарретт подносит пальцы к губам и свистит.

И это в десять раз лучше, чем любая овация стоя, которую я когда-либо получала.

— Святое дерьмо. — Брэдли встает. — Это было ужасно!

Все в порядке, у подростков слово "ужасно" означает "обалденно" — это хорошо.

— Вы можете научить нас, как это сделать? — спрашивает Тоби.

— Да, — киваю я. — Да, на самом деле, я могу.

Из коридора доносится пронзительный звонок, и дети хватают свои вещи и направляются к двери.

— Мы закончим это завтра, — кричу я им вслед. — И никогда не бывает слишком рано начинать заучивать свои реплики!

Посреди этой суматохи я направляюсь туда, где Гарретт все еще стоит у стены, скрестив руки на груди, и ждет меня. Я наклоняюсь к нему, насколько могу, не поджигая вереницу школьных сплетен... или не набрасываясь на него.

— Это было чертовски сексуально, — тихо рычит Гарретт, заставляя меня краснеть, как девственницу, которой я была до того, как встретила его.

— Ты всегда питал слабость к "Отверженным", — поддразниваю я его.

И его улыбка попадает мне прямо в центр груди, заставляя чувствовать головокружение, глупость и легкость, как будто мои ноги не стоят на земле.

— Спасибо, что помог мне с ними — за то, что пытался заставить их доверять мне.

Он заправляет непослушную прядь волос мне за ухо.

— В любое время.

Гарретт пристально смотрит на мой рот, его карие глаза напряжены и полны плотских мыслей и отчаянных, восхитительных идей.

— Приходи сегодня вечером, Кэл. Даже если это всего на час или десять минут, мне все равно. Я буду кормить тебя раменом и делать с тобой грязные вещи.

Я смеюсь.

Как может девушка отказаться от такого предложения?

Глава тринадцатая Гарретт

Нет, нет, нет.

Как будто этот сезон уже не был пылающим мешком собачьего дерьма... как будто 0:3 не было достаточно унизительным, чтобы заставить меня захотеть сжечь школу дотла ... теперь это, в день игры.

— Уходи, чувак, — шепчет себе под нос Дин, потому что он тоже это понимает. — Держи рот на замке и уходи.

Деймон Джон — мой звездный приемник и его давняя подружка Ронда ссорятся — громко, публично, прямо посреди гребаного крыла Д, своего рода спор. В толпе около шести студентов, но мы с Дином слышим каждое слово.

— Ты разбил мне сердце. Ты можешь сделать это только один раз.

Мне нравится Ронда, она хорошая девушка для Ди Джея — милая, умная, не терпит его глупостей. Но, похоже, Деймон Джон забыл об этом факте.

— Как скажешь, детка, — он пожимает плечами, глядя прямо сквозь нее. — Уже был там, сделал это. Я покончил с этим.

Какой маленький засранец.

Но таковы уж школьники — загоните их в угол, и они превратятся в уродливых гремлинов, которых кормят после полуночи.

Ронда поднимает подбородок, сдерживая слезы.

— Не пиши мне, не звони мне, не появляйся у меня дома. Ты для меня мертв.

Когда Ди Джей тяжело сглатывает и в его глазах появляется неуверенность — я это улавливаю, но, вероятно, я единственный, кто это делает. Для остального мира он смеется, отмахивается... Но я его знаю — изучил каждое его движение, так что мне виднее.

— Это работает на меня. Через несколько часов я даже не буду помнить твое имя.

Дин прикрывает глаза.

— Тупица.

С этими словами Ронда разворачивается и уходит, не оглядываясь. Прозвенел поздний звонок, и толпа разошлась.

Я бросаю взгляд на Дина.

— Ди Джей и Ронда были вместе два года, чувак.

В старшие школьные годы это как двадцать.

— Да, — он качает головой. — Это будет плохо.

~ ~ ~

И это было плохо.

Я слышу много всего, когда иду по коридору в раздевалку после занятий. Смесь отчаяния и сожаления, которая звучит как смертельно раненое животное, но на самом деле это семнадцатилетний мальчишка, которого бросили на его жалкую задницу.

Я открываю дверь и, конечно же, вижу Ди Джея, который лежит на спине поперек скамейки, закрыв лицо рукой и прикрывая глаза.

Плачет.

Даже для самых убежденных сторонников правила "мальчики не плачут" —раздевалка является исключением. Здесь была пролита тысяча разочарованных, убитых горем слез.

Шесть моих новичков окружают Ди Джея, не имея ни единой подсказки о том, что делать. Если бы он подвернул лодыжку или у него свело мышцу, они бы знали. Но разбитое сердце? Это им не по зубам.

— Я не понимаю, — говорит Сэм Чжэн. — Если она тебе все еще нравится, почему ты сказал ей всю эту чушь в коридоре? Почему ты просто не извинился?

Ах... Сэмми, он второкурсник — все еще невинен.

— Не знаю, — стонет Ди Джей. — Я не это имел в виду. — Он поворачивается на бок, простонав: — Как я должен играть сегодня вечером? Как я буду жить без моей девочки?

— О, черт, — выдыхает Кайл Лэниган. — Что, если она трахнет кого-нибудь другого, чтобы отомстить тебе? Или двоих... секс втроем? Чувак, она могла бы делать это прямо сейчас! Прямо сейчас!

Лицо Ди Джея морщится.

Я подхожу к скамейке, передвигаю его ноги и сажусь.

Потом я вздыхаю.

— Ты облажался, Дидж.

— Я облажался, — шмыгает он носом. — Я так сильно облажался, тренер.

Я оглядываюсь на лица своих игроков.

— Но может быть это и хорошо. Будет лучше, если вы все узнаете правду сейчас, пока вы еще молоды.

Они придвигаются ближе, собираются вокруг, смотрят на меня так, словно я Иисус Христос на горе, собирающийся проповедовать.

— В чем правда, тренер Ди? — спрашивает Уилсон, широко раскрыв глаза.

Я наклоняюсь вперед и понижаю голос.

— Правда в том, что, когда дело доходит до парней и девушек, мужчин и женщин, мы нуждаемся в них больше, чем они когда-либо, когда-либо, будут нуждаться в нас.

Я передал этим мальчикам много жизненных уроков, но этот, возможно, самый важный из них всех.

Я имею в виду, Стейси даже не была такой уж замечательной женой, но мой брат без нее — гребаная корзина для мусора. Райан без Анджелы? Я даже не хочу знать, на какую катастрофу это будет похоже. Черт возьми, мой старик даже не может приготовить попкорн в микроволновке без того, чтобы моя мама не сказала ему, на какие кнопки нажимать.

И я... прошло всего несколько недель... И мысль о том, что Кэлли снова уйдет из моей жизни, заставляет мой желудок сжиматься и скручиваться в животе.

Я в такой невероятной заднице.

— Святое дерьмо, — шепчет Уилсон, его подростковый разум совершенно взорван. — Вы правы.

Я киваю головой.

— Чертовски прав.

Ди Джей садится, вытирая глаза.

— Я должен вернуть ее, тренер. Я люблю ее по-настоящему. Знаю, мы молоды, но... она единственная... единственная для меня... Вы понимаете, что я имею в виду?

Я думаю о зеленых глазах, мягких губах и милом смехе. Думаю о голосе, который мог бы слушать вечно, — как я очарован каждой мыслью, желанием и идеей в ее очаровательном уме. Я думаю об ощущении ее рук, прижимающихся ко мне, желающих меня — сильных и нежных, и аромате роз и ванили.

О да... Я точно знаю, что он имеет в виду.

— Хорошо, тогда вот что ты собираешься сделать...

Он съеживается, на его лице такое же выражение, как когда я разбираю игру.

— Во-первых, ты надерешь задницу сегодня вечером на поле — покажи ей, что ты победитель. Девушкам нравятся победители. А потом ты признаешь, что вел себя как придурок, и скажешь ей, что сожалеешь. Потому что это то, что делают настоящие мужчины, когда они лажают — они признают это.

— Может быть, стоит сделать широкий жест, — предлагает Дин, прислоняясь к стене возле двери.

Лицо Ди Джея морщится в глубокой задумчивости.

— Какого рода жест?

Господи, неужели эти дети никогда не видели фильм Джона Хьюза?

В такие моменты я беспокоюсь о будущем нашей молодежи.

— Сделай что-нибудь важное, чего она не ожидает — посвяти ей песню, или пост в Facebook, или одну из тех Snapgram историй в Snapgram — что бы вы, дети, ни делали сейчас.

— Ты получаешь дополнительные очки, если это связано с попрошайничеством и унижением, — добавляет Дин.

Я положил руку ему на плечо.

— И тогда... Может быть, Ронда даст тебе второй шанс.

Он вытирает нос.

— А что, если она этого не сделает? Что, если я действительно потерял ее?

Я похлопываю его по спине.

— Это будет чертовски больно, лгать не буду. Но ты справишься с этим. Ты будешь знать, что отдал ей все свои силы и что ваши отношения с ней были моментом в твоей жизни, который ты никогда не забудешь. Ты научишься на этом, позволишь этому сделать тебя лучше. И, может быть, в будущем ты встретишь кого-нибудь другого, с кем не совершишь той же ошибки. Или, может быть, однажды, если этому действительно суждено случиться... у тебя будет еще один шанс с ней. И если это произойдет... — Даже если это произойдет двадцать лет спустя... — убедись, черт возьми, что снова не облажаешься.

~ ~ ~

Домашние игры по пятницам всегда проходят в Лейксайде с размахом — и не только потому, что на них присутствуют родители игроков и просто студентов. Появляется весь чертов город. Мои родители здесь, мои братья, Кэлли здесь со своими родителями и сестрой.

Я видел Кэлли у своего офиса перед игрой. Она позволила мне почувствовать удачу. А потом я вышел на поле со своей командой.

Неважно, сколько мне лет — четырнадцать или тридцать четыре, — все футбольные матчи звучат одинаково. Хруст щитков, ворчание, боевой клич, злобная болтовня, которая довела бы взрослых мужчин до слез, барабанный бой, скандирование чирлидерш и крики толпы. Они выглядят одинаково — отблески огней, пар от нашего дыхания, полосы темной грязи на белой униформе. Они пахнут одинаково — травой и грязью, попкорном и хот-догами, адреналином и победой почти в пределах досягаемости.

Но не каждая игра ощущается одинаково. На самом деле, каждая из них чувствуется по-разному.

Сегодня вечером происходит что-то особенное — в воздухе витает электричество, и кажется, что жизнь вот-вот изменится. Давление давит мне на плечи, и поток возбуждения разливается по моим венам.

Мы играем со средней школой Северного Эссекса. Их защита на высшем уровне, но сегодня мои парни надирают задницы. Они монстры — неудержимые — они уже потерпели три поражения, и больше не собираются этого делать. Ничто и никто не пройдет мимо них. К четвертой четверти, когда на часах осталось всего двадцать секунд, на табло все еще 0: 0. Это лучшая игра, в которую мы играли за весь год. Мяч наш, и, если мы сейчас не зафиксируем его голом на поле или приземлением, мы перейдем в овертайм.

— Да! Отличный удар, Думбровски!

Паркер спрыгивает со скамейки ко мне, когда нападение выходит на поле. Но, прежде чем я открываю рот, чтобы рассказать ему ход игры, он называет ее сам.

— Поперечная кость сорок два.

Ну, ты знаешь, что делать.

— Верно. Хорошее решение. — Я ободряюще хлопаю его по шлему. — Ты сегодня выглядишь по-другому, ребенок — ты вырос прошлой ночью или что-то в этом роде?

Он фыркает, приподнимает плечо и застенчиво улыбается.

— Не знаю.

Он действительно выглядит по-другому, но это не потому, что он вырос. Все дело в том, как он себя ведет, в том, как он ходит. Тяжелая работа и сосредоточенность сделают это с вами. Паркер стоит прямее, выше подняв голову, с твердой уверенностью в своих шагах. Наши дополнительные тренировки начали приносить плоды — то, что ему доверили роль стартового квотербека школьной команды, начинает действовать.

Вокруг него витает атмосфера, которой раньше не было — Паркер Томпсон знает, куда он идет, и, что более важно, он точно знает, как он туда доберется.

— Нет? Что ты ел на завтрак этим утром?

Он снова пожимает плечами.

— Хлопья, я думаю.

Для некоторых детей направление — это все, что им нужно. Кто-то, кто поможет им сосредоточиться, вывести их таланты на передний план. Как карандаш — грифель уже внутри, его просто нужно заточить.

— Ну, продолжай в том же духе, — я хлопаю в ладоши. — Давай, иди.

Паркер кивает, его лицо напряжено и серьезно. Он вставляет свой мундштук, надевает шлем и кричит нападающим, когда они выбегают на поле:

— Давайте, ребята, ловите мяч!

Игроки выстраиваются в линию, и мяч поднимается, но линия Северного Эссекс начеку, и Паркер приспосабливается, отступая назад, уклоняясь, сканируя поле в поисках лазейки. Предвидит нашу игру. Последние несколько недель мы вели активную игру, поэтому захват наших принимающих слаб. Я знаю, что должно произойти, практически вижу это до того, как появится шанс... Но что еще более важно, Паркер тоже это видит.

Время тянется, секунды тянутся, и все движется как в замедленной съемке. Как будто я вижу поле глазами Паркера — каждый маршрут, каждый угол. А потом все это щелкает, жестко встает на свои места.

— Подожди, подожди... — шепчу я, пока игроки толкаются и сталкиваются.

Вниз по полю Ди Джей срезает влево на тридцатиярдовой линии, освобождаясь от углового, который идет прямо за ним по пятам.

— Сейчас, — мой голос низкий и настойчивый. Мои глаза перебегают с Паркера на Ди Джея и обратно. — Давай, Паркер, ты все понял. Бросай его.

Он смотрит налево, делает шаг назад, замахивается рукой, тянется назад и бросает.

И, черт возьми, это красиво.

Мяч закручивается по спирали в воздухе, высоко, длинно и прямо, прежде чем выгнуться дугой вниз... прямо в руки Ди Джея Кинга.

Раздается шум — одобрительные возгласы толпы позади меня — и моя собственная кровь шумит в ушах.

— Да! Давай, давай, черт возьми, беги!

Я прыгаю по полю, как идиот — это дело тренера — размахиваю руками, приказывая Ди Джею бежать. Но мне и не нужно этого делать — он уже тащит свою задницу в нужном направлении.

И всего через несколько секунд он вбегает в конечную зону.

Он бросает мяч и указывает на меня.

Господи, я люблю этого ребенка.

Я указываю прямо на него. И судья поднимает руки, как раз когда время заканчивается, сигнализируя о гребаном тачдауне Львов.

Первая в сезоне... наша первая победа. Черт возьми, да.

Можно подумать, мы только что выиграли Суперкубок — вот каково это. Дети сходят с ума, носятся по полю, обнимают друг друга, ударяются грудью и бьют шлемами.

Ди Джей срывает шлем, перепрыгивает через забор, взбегает по трибунам к ложе диктора. Раздается треск обратной связи, а затем его запыхавшийся голос кричит из динамиков.

— Я люблю тебя, Ронда! Прости, что я такой придурок, но я люблю тебя, детка! Это было для тебя!

Справа от меня появляется Дин и хлопает меня по плечу.

— Вот как мы это делаем! Снова в седле, Ди!

И я хлопаю его по спине.

— Чертовски верно, чувак.

Я выбегаю на поле и жму руку Тиму Дейли, тренеру средней школы Северного Эссекса. И когда поворачиваюсь и бегу обратно к скамейке, я замечаю Кэлли, которая наблюдает за мной с другой стороны забора.

Она стоит рядом с инвалидным креслом миссис Карпентер. На ней черная футбольная футболка с надписью "Лейксайд" под пышным серым пальто. На ее светлых волосах белая вязаная шапочка, которая чертовски сексуальна в очень милом смысле. Ее глаза похожи на два блестящих изумруда в ярком свете полевых фонарей, и когда она поднимает руку и машет мне, ее красивые губы растягиваются в радостной улыбке.

И вот так просто... Я снова потерян.

Я не прекращаю бег трусцой, пока не оказываюсь у забора.

— Привет.

Кэлли наклоняет голову.

— Хорошая игра, тренер.

— Да... да, это было хорошо. — Я улыбаюсь маме Кэлли сверху вниз. — Миссис Карпентер, могу я пригласить Кэлли куда-нибудь сегодня вечером? Вы можете взять мой мобильный телефон, держать его рядом с собой и звонить нам, если возникнут какие-либо проблемы.

Если это не сработает, я готов предложить своему младшему брату тысячу долларов, чтобы он посидел с ними всю ночь.

Миссис Карпентер машет рукой.

— Мы будем в порядке. Вы, дети, слишком много волнуетесь. Идите развлекайтесь, приведи ее завтра домой к обеду.

Как раз в тот момент, когда я подумал, что эта ночь не может стать лучше — она отправляет меня своими словами на седьмое небо от счастья.

— Я могу это сделать, — киваю я.

Вот тогда маленькие ублюдки, которых я тренирую, решают вылить мне на спину кулер с "Гаторейдом". Это холодно, как будто тысяча сосулек пронзают мой позвоночник одновременно, и у меня есть ощущение того, что чувствовал Цезарь, когда его выгнал Сенат. Но, я отношусь к этому как мужчина. Я провожу влажной рукой по волосам и слизываю немного жидкости с верхней губы.

Я указываю большим пальцем за плечо, удерживая пристальный взгляд Кэлли.

— Я должен пойти заняться футболом, — она смеется, кивая. — Заберу тебя через некоторое время.

И она машет рукой, улыбаясь. Такая красивая, что на нее почти больно смотреть.

— Буду ждать.

Глава четырнадцатая Кэлли

Еще в старшей школе, после хороших футбольных матчей — Гарретт всегда был... ну... перевозбужден. Он был подростком, поэтому возбуждение было в значительной степени настройкой по умолчанию, но после крупной победы он становился более горячим, голодным, агрессивным. Я практически чувствовала запах тестостерона на его коже, что возбуждало уже меня. Помню, когда мы появлялись на вечеринке, он всегда держал меня рядом, всегда прикасался ко мне... Его рука в моей, его большой палец гладит мою ладонь, обнимает меня за плечо, потирает мою спину. Если мне приходилось отойти от него, его глаза следили за мной по комнате поверх края его стаканчика с пивом, как будто я была единственным человеком, который имел значение. Как будто я была сердцем, центром всего его мира.

Мы никогда не оставались на вечеринках надолго.

То же знакомое предвкушение наполняет меня сейчас, пока я жду на крыльце родителей, когда Гарретт заберет меня. Я расхаживаю взад-вперед, тереблю вязаную шапочку на голове и играю с молнией на пальто. Мои мышцы напряжены от возбуждения так сильно, что я чувствую себя резинкой, готовой порваться.

Я все еще не знаю, к чему это приведет с Гарреттом, и это меня немного пугает. Потому что Гарретт Дэниелс вернулся в мою жизнь так, как я никогда не ожидала, прокладывая свой путь вокруг моего сердца. И это похоже на трагедию — как Ромео и Джульетта — мы уже знаем, чем это закончится. Прощанием. У нас обоих есть эти замечательные, потрясающие, отдельные жизни — далеко-далеко друг от друга. У нас есть карьера, друзья, дома, и никто из нас не собирается переворачивать все с ног на голову. Знаю, что веду себя безрассудно — глупо — я выхожу на этот трамплин для прыжков в воду, собираясь прыгнуть в самую глубину боли и душевных страданий. Но постоянно растущей части меня просто все равно — и это пугает меня еще больше. Эта часть возьмет то, что она сможет получить, так долго, как сможет, и будь проклята душевная боль.

Уже больше одиннадцати, поздновато для этого района. Жители улицы моих родителей уже легли спать, в окнах темно, а в воздухе тишина. Я слышу, как джип едет по улице, прежде чем вижу его, и к тому времени, как он останавливается у обочины, я уже бегу через лужайку, чтобы встретить его.

Я не жду, пока Гарретт откроет дверь, я делаю это сама и забираюсь внутрь. Его волосы влажные, а кабина наполнена его чистым океанским ароматом после душа.

Глаза Гарретта — черный бархат, а его голос — темный шелк, ласкающий меня.

— У тебя розовый нос. Как долго ты там ждала? — он держит мои руки в своих, дует на них, согревая их и заставляя мое сердце биться быстрее.

— Не слишком долго. Мои родители уже легли... И я была взволнована встречей с тобой.

Его взгляд скользит по моему лицу, касаясь шапки на моей голове, моих глаз, моего рта.

— Я тоже не мог дождаться, когда доберусь до тебя.

Он удерживает мой взгляд еще на мгновение, а затем кивает, переводя взгляд на дорогу.

— Ты голодна? — спрашивает Гарретт, когда мы едем по пустым, освещенным уличными фонарями дорогам.

— Нет.

Я смотрю на его руки, лежащие на руле. У Гарретта красивые руки — сильные, изящные — руки защитника. Они свободно держат кожаное рулевое колесо, и его поза на сиденье расслаблена и легка. Уверенный. Я испытываю неописуемо успокаивающее ощущение в присутствии такой уверенности. Я всегда знала, что, если бы я когда-нибудь была не уверена или смущена, это было бы нормально — потому что Гарретт знал бы, что делать. Я могла бы отдать себя в эти умелые руки, последовать его примеру, и все обернулось бы прекрасно.

Мы подъезжаем к его дому и выходим из джипа, не говоря ни слова. Гарретт держит меня за руку, пока мы идем по дорожке, медленно потирая большим пальцем внутреннюю сторону моего запястья взад и вперед. В гостиной полумрак, единственное освещение — свет над чистой кухонной раковиной. Снупи поднимает голову с того места, где он свернулся калачиком в кресле, но через секунду снова опускает ее. Гарретт бросает ключи на угловой столик, затем поворачивается и смотрит на меня. Его рот — тот великолепный рот, о котором я мечтала, — расплывается в небрежной улыбке.

— Хочешь чего-нибудь выпить, Каллауэй? — тихо спрашивает он.

У меня перехватывает дыхание, когда он произносит мое имя. Никто не говорит так, как он, — об этом я тоже мечтала.

— Нет.

Мое сердцебиение учащается, и то напряжение во всем теле, которое началось на крыльце, давит на меня сильнее. Как будто мои мышцы истончаются, растягиваются, тянутся. Для него. Проходит еще секунда, а Гарретт продолжает смотреть на меня, наблюдая. Он знает, что должно произойти; мы оба знаем. Это не высказано, но густо витает в воздухе между нами.

Он тянется ко мне, обхватывает мои щеки своими большими руками и притягивает ближе. Я закрываю глаза и прислоняюсь к нему, утыкаясь носом в его горло, чувствуя, как грубая щетина царапает мою щеку. И я хочу чувствовать его прикосновение повсюду... на животе, груди, между ног.

— Я скучал по тебе, Кэлли. — Гарретт целует меня в лоб, в висок, в волосы, вдыхая меня. — Боже, я так скучал по тебе.

Все внутри меня сжимается от потребности, заключенной в его признании. И я киваю, потому что я чувствую то же самое.

Гарретт снимает с моей головы шапку, расстегивает молнию на пальто, стягивает его вниз и сбрасывает на пол. Его руки скользят по моим рукам, и он шепчет:

— Нервничаешь?

Быстрый, легкий смех срывается с моих губ, и я наклоняю голову, чтобы найти его глаза.

— Я не нервничала в первый раз, с чего бы мне нервничать сейчас?

Я помню ту ночь... каждую деталь.

Мое любимое воспоминание.

Это не было запланировано — не было ни свечей, ни цветов. Но все равно это было романтично... Все равно красиво. Мы вдвоем, в джипе Гарретта, припаркованном в неподвижной темноте на берегу озера. Я помню запах кожаных сидений и запах нашего желания — я чувствовала сильное желание к нему. Я помню горячее, твердое прикосновение обнаженного члена Гарретта к моему бедру и грубый, царапающий звук его голоса у моего уха.

— Кэлли...

Это была молитва и мольба — вопрос, просьба о разрешении. Ты со мной? Ты чувствуешь это? Ты хочешь этого так же сильно, как и я?

И я прильнула к нему.

— Да... да, да, да...

Он был нежен, медлителен, так боялся причинить мне боль. Но когда он был похоронен глубоко внутри, когда мы наконец соединились, мы слишком далеко зашли в том, как хорошо это было, чтобы двигаться медленно. Это было необузданно, дико и идеально — и я наконец поняла, почему все называли это "заниматься любовью".

Прикосновение руки Гарретта возвращает меня к этому моменту, к его глазам.

— Ты дрожишь, — шепчет он.

И я дрожу.

Я кладу руку ему на грудь, ощущая биение его сердца.

— Я просто... просто так сильно хочу тебя.

И тогда больше нет слов.

Гарретт целует меня глубоко, жадно. Он поднимает меня, и мы соединяемся, мои лодыжки сцепляются на его пояснице. Его пальцы сжимают мою задницу, жадно прижимая меня к себе, крепко и надежно удерживая, пока он несет меня вверх по лестнице в свою спальню.

Наши головы поворачиваются, наши языки погружаются в рты друг друга, не прерывая обжигающего поцелуя, когда мои ноги соскальзывают с его бедер на пол. Я просовываю обе руки ему под футболку, ощущая всю эту восхитительную, гладкую, горячую кожу и рельефные мышцы. Он хватает подол моей футболки, наши рты отрываются друг от друга ровно настолько, чтобы он мог поднять ее над моей головой. Затем мой лифчик падает, опытные пальцы Гарретта легко расстегивают заднюю застежку. Я дергаю его за футболку, и он срывает ее. А потом наши обнаженные груди сталкиваются, и ощущение — это ощущение — нашей обнаженной кожи, моих тяжелых грудей на его твердой, горячей груди восхитительно. Захватывающе.

Он оттягивает пояс моих леггинсов и наклоняется, чтобы стянуть их с моих ног. Мои пальцы работают над пуговицей его джинсов, стягивая их вниз по бедрам, мы оба все еще целуемся — покусывая и наслаждаясь ртами друг друга.

В этом нет ни неловкости, ни колебаний. Мы уже бывали здесь раньше. Наши губы, наши руки и наши сердца помнят.

Мы вместе двигаемся по комнате, пока я не чувствую, как кровать упирается в ноги. Руки Гарретта мнут мою грудь, скользят вниз по животу, проскальзывают между моих ног, потирают и гладят мои мягкие, скользкие губы.

— Кэлли, — стонет он, — черт, ты такая мокрая. — Он крепко целует меня, прикусывая мою губу, а затем бормочет. — Такая горячая.

А затем мои пальцы обвиваются вокруг него, скользя и накачивая горячую, шелковистую сталь его эрекции в моей руке. Он такой твердый, такой возбужденный. Мой большой палец ласкает головку его члена, потирая горячую влагу на кончике.

И это заставляет меня чувствовать себя красивой. Сексуальной и сильной... и желанной.

Мы падаем на кровать. Я широко раздвигаю для него ноги, открываюсь и предлагаю ему все.

Возьми меня, люби меня...

Все, что он захочет, между нами всегда было так.

Его губы скользят по моему горлу к соску, и моя голова зарывается в подушку, а спина выгибается, пока Гарретт сильно сосет меня. Его волосы шелковисты между моими пальцами, и у меня кружится голова от ощущений. Мой пульс учащается от тяжелого удовольствия от его горячего рта на мне.

Мои воспоминания о любви к Гарретту бледны и непрочны по сравнению с этим. Это реально и прочно... и это мы.

Как я дышала без этого? Как я буду существовать без него?

Эта мрачная мысль улетучивается, когда Гарретт поднимается на колени, между моих бедер. Он протягивает свою длинную руку к тумбочке, хватая презерватив. Я провожу руками вверх и вниз по его торсу, пока он вскрывает квадратный пакетик из фольги — мне нравится, как мои руки смотрят на нем. Гарретт берет свой член в руку — и мне также нравится и этот вид — как он прикасается к себе, натягивая презерватив на свою толстую эрекцию, сжимая латекс на кончике и проводя рукой по своим тяжелым яйцам. Каждое движение уверенное и такое эротично-мужское.

Я облизываю губы — хочу его везде и сразу. Хочу взять его в рот, проглотить его глубоко до самого горла. Я хочу, чтобы он погрузился в меня, толкаясь жестко и грубо — я хочу чувствовать его горячую сперму на своей коже, груди, животе и заднице. Для нас нет запретов, нет ничего плохого — есть только ненасытное и отчаянное, грязное и глубокое — больше и хорошо.

Гарретт хватает меня за бедро, дергает вниз, и скользит тупой головкой своего члена по моим нижним губам, где я скользкая и горячая. Мои мышцы сжимаются. Он трется о мой клитор, кружа и поглаживая, посылая волны блаженства, вверх по моему позвоночнику.

Я упираюсь ногами в кровать и приподнимаю бедра, без слов умоляя его о большем.

О нем.

— Кэлли.

Его грубый голос вытаскивает меня из тумана похоти, заставляя взглянуть ему в глаза. Его челюсть сжата в предвкушении, а грудь поднимается и опускается от прерывистого дыхания.

— Кэлли, детка, смотри. Смотри на меня...

Я отрывисто киваю. Я сделаю все, что угодно, дам ему все, что он попросит, до тех пор, пока он не перестанет прикасаться ко мне.

Он прижимается к моей дырочке, и я стону, мои колени раздвигаются шире, жаждая его глубже. Я маленькая, узкая, и есть что-то такое завораживающее в том, чтобы смотреть, как руки Гарретта лежат на его большом члене, — смотреть, как он медленно входит в меня.

Он резко вдыхает от ощущений, чувств.

И, Боже милостивый, я тоже это чувствую.

Мои напряженные мышцы сжимаются вокруг него, освобождая как раз достаточно места, когда он скользит внутрь — такой горячий и твердый.

Так хорошо.

Наши тела встречаются, и подбородок Гарретта опускается на грудь, когда он уютно устроился, полностью погрузившись в меня.

— Бл******, — стонет он. — Трахни меня...

А потом он опускается на локти по обе стороны от моей головы, грубо целуя меня. Он отводит бедра назад, а затем полностью скользит внутрь. И мы стонем вместе. Он начинает ритмично двигаться — плавное, толкающее скольжение внутрь и наружу. Постоянное движение вперед и назад.

Я выдыхаю отрывистые, бессмысленные слова в его губы.

— Гарретт... Гарретт... это так хорошо.

— Знаю, — стонет он, выгибая бедра, касаясь меня так глубоко внутри. — Я знаю, детка.

— Это так правильно. — Я хватаюсь за сильные, напряженные мышцы его спины, скольжу руками вниз, прижимаясь к его твердой, сжимающейся заднице. — Так... правильно.

Каждое прикосновение, каждый поцелуй, который не был его, казался... другим. Не плохо, не неудобно — но по-другому. Не то же самое. Не так.

Это всегда казалось правильным только с ним.

Время перестает существовать. Надо мной только Гарретт, внутри меня только Гарретт, он окружает меня. Мои руки вытягиваются над головой, и его пальцы обхватывают мои запястья. Я приподнимаю бедра, отдаваясь ему, отдаваясь удовольствию, которое пульсирует по моему телу с каждым толчком его бедер.

Взгляд Гарретта горячий и веки прикрыты от того, как хорошо это ощущается. Он двигается сильнее, быстрее, грубее, подталкивая меня выше. Как будто моя душа поднимается и поднимается.

— Гарретт... Гарретт... — кричу я хнычущим голосом, который едва узнаю.

А потом я падаю, выгибаясь навстречу ему, когда мой оргазм овладевает мной, скручивает меня и срывает его имя с моих губ. Я сжимаюсь вокруг его твердости, запирая его внутри себя, никогда не желая отпускать, никогда не желая, чтобы это закончилось. Лицо Гарретта прижимается к моей шее, и он жестко трахает меня, постанывая, пока не испытывает собственное удовольствие и не кончает горячими пульсирующими струями внутри меня.

Несколько долгих мгновений мы лежим вот так, переводя дыхание, держась друг за друга тяжелыми, пресыщенными конечностями. Я провожу пальцами по его волосам, по спине, влажной от напряжения. Гарретт целует меня в ухо, в челюсть, в губы — теперь нежно, — и мое сердце переполняется нежностью к нему.

— Мы так чертовски хороши в этом, — шепчет он.

— У нас всегда это хорошо получалось, — говорю я ему.

Его губы медленно расплываются в дерзкой, высокомерной улыбке, которая также оказывается великолепной.

— Мы стали лучше.

Я смеюсь. Он просовывает руки мне под голову, баюкая меня в своих объятиях.

И это прекрасно.

~ ~ ~

Есть что-то невероятно сексуальное в том, чтобы наблюдать за мужчиной, идущим голым по комнате. Особенно за таким мужчиной, как Гарретт Дэниелс — с его самообладанием, с его контролем над каждым длинным, мускулистым движением. Наблюдать за человеком, который знает свое тело — знает, на что оно способно и как им пользоваться.

Я перекатываюсь на бок и наслаждаюсь видом твердой скульптурной задницы Гарретта, пока он идет в смежную ванную и заботится о презервативе. И я наслаждаюсь шоу еще больше, когда он возвращается. Он все еще полутвердый — его член представляет собой потрясающий выступ толстой плоти на фоне темных волос. Я хочу поцеловать его там, облизать каждый сантиметр. Мои глаза скользят вниз по его ногам, к широкому белому шраму, который пересекает его колено. Я хочу поцеловать его и там тоже — тысячи поцелуев — по одному за каждый день, который я пропустила с тех пор, как появился этот шрам.

Гарретт перекатывается на спину на кровати рядом со мной — грациозный лев, возвращающийся в прайд. Он притягивает меня к себе, его рука обнимает меня за плечо, мой подбородок на его груди, наша влажная кожа сливается. Мы не перестаем прикасаться друг к другу — лаская кончиками пальцев, скользя ладонями и касаясь губами. Мы разговариваем тихими, тайными голосами.

— Какое твое любимое воспоминание? — спрашиваю я его. — Кое-что, о чем я еще не знаю.

Гарретт, прищурившись, смотрит в потолок, размышляя.

— Однажды, когда мне было двадцать семь, это была последняя игра сезона, мы не вышли в плей-офф. Бейли Фаулер, выпускник с синдромом Дауна, был в команде. За весь год он получил всего несколько секунд полевого времени — я относился к нему, как к любому другому игроку третьей линии. Я подумал, что важно относиться к нему так же. В любом случае, в последней игре был Бейли, и... Джеймс Томпсон, наш квотербек, передал ему мяч. Должно быть, они разобрались с другой командой, потому что несколько детей бросились за ним, но никто его не тронул. И он довел этот мяч до самой конечной зоны. Бейли был так чертовски счастлив; все на трибунах аплодировали. Это был такой хороший момент.

Он смотрит на меня сверху вниз.

— А как насчет тебя?

Мое не такое воодушевляющее, но это радостное воспоминание. Я рассказываю ему о "Двенадцатой ночи", первой постановке, в которой я участвовала после окончания школы, в театре "Фонтан". Как я готовилась к прослушиванию, как сильно этого хотела и получила роль.

— Я наконец-то научилась играть на альте (смычковый музыкальный инструмент с 4-мя струнами).

— Это была роль твоей мечты.

Я наклоняю голову, глядя на него снизу вверх.

— Ты помнишь это?

— Я помню все, Кэлли. — Он берет прядь моих волос, пропуская ее сквозь пальцы. — Все твои мечты, твой смех, — он гладит меня по щеке, — и слезы тоже.

В моей голове всплывает воспоминание — дождливый день, выпускной год, в спальне Гарретта, — когда он обнимал меня, укачивал в своих объятиях, а я пропитывала его кожу слезами.

Я закрываю глаза, отмахиваюсь от этого. Не хочу идти по этому пути, не тогда, когда мы создаем это новое, драгоценное, счастливое воспоминание. Вместо этого я сворачиваю с этой темы.

— Какая твоя любимая песня? — спрашиваю я, желая впитать в себя каждую деталь.

— "Undone — The Sweater Song" — группы Weezer по-прежнему моя любимая. Это была наша песня.

Мое лицо морщится.

— Ах... это была не наша песня, Гарретт.

— Конечно, так и было. Это произошло в моем джипе, прямо перед тем, как мы в первый раз занялись сексом. Мы обсудили это позже. Полностью наша песня.

Я закатываю глаза.

— Не-е-ет... Нашей песней была — "Heaven" Брайана Адамса. Это была наша песня на выпускном.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

Я смеюсь, поддразнивая его.

— Думала, ты все помнишь?

— Я помню. И не могу поверить, что ты все эти годы ты ошибалась в нашей песне. Это ознаменовало фантастический гребаный момент в наших отношениях.

Я кусаю его за грудь.

Он двигается быстро, заставляя меня задохнуться — переворачивая меня на спину, нависая надо мной со злым взглядом в глазах.

— Твою память нужно освежить, детка. Давай начнем с наших ртов.

— Наших ртов? Думала, мы должны вернуться по своим следам прошлого.

— Нет. — Гарретт скользит влажным ртом по моей шее, по моей груди, облизывает мой живот, устраивая свою темную голову между моих бедер. — Когда в джипе звучала наша песня... Я делал это ртом...

Он проводит кончиком языка по моей щели, обводя мой клитор, посылая дрожь кипящего тепла по моему телу.

— А твой рот был занят стонами.

Он облизывает меня, ласкает своим влажным языком. И я стону.

— Да, именно так. Что-нибудь напоминает?

— Нет. — Мне удается покачать головой, мое сердце бешено колотится.

— Хм. — Он ласкает меня, и я вижу звезды. — Думаю, мне придется постараться.

Он целует меня между ног — влажные, обжигающие поцелуи. Он ест меня, пожирает меня, поклоняется мне. Он стонет напротив меня, говорит мне какая я вкусная и как сильно я его возбуждаю.

— Это возвращает к тебе воспоминания, Кэлли? — горячо поддразнивает Гарретт.

Он пронзает меня своим языком, снова и снова. Он посасывает мой клитор, трахает меня пальцами.

Пока я не задыхаюсь, соглашаясь на что угодно — на все.

— Да... да... да...

И я разбиваюсь, разбиваюсь на тысячу осколков удовольствия. И когда я становлюсь бескостной — возможно, мертвой, — Гарретт целует мою лобковую кость и скользит вверх по моему телу, самодовольно ухмыляясь.

— Так я и думал.

~ ~ ~

После этого... все становится диким. Мы используем еще три презерватива, прежде чем ночь заканчивается.

И Гарретт был прав — сейчас у нас это получается лучше.

Я езжу на нем со смелостью, которой не обладала, когда мы были молоды. Я двигаю бедрами и царапаю ногтями его спину, заставляя его умолять, стонать от удовольствия.

Он ставит меня на четвереньки и толкается сзади — грубее, чем когда-либо осмеливался, когда мы были подростками. Он тянет меня за бедра, запускает руку в мои волосы и шепчет темные, грязные обещания и слова.

Последний раз — медленно и неторопливо. Грудь к груди, сплетаясь, мы погружаемся друг в друга, сливаемся и теряемся в глазах друг друга. После этого Гарретт обнимает меня в нежной безопасности своих объятий, зарывается лицом в мои волосы, и мы проваливаемся насытившиеся и измученные в сон.

~ ~ ~

Я открываю глаза на звук вдоха и выдоха — легкое урчание — дыхание, которое мне не принадлежит. Это не храп твоего дедушки, сдувающего крышу с дома, скорее приятное раскатистое эхо.

Ха — взрослый Гарретт храпит. Это что-то новенькое.

Мне это нравится. Мужественно, но в то же время мило.

Он лежит на спине, а я прижимаюсь к нему, моя голова у него на груди, его рука у меня за спиной.

И мы не одни.

На другой его руке, уткнувшись носом в изгиб шеи Гарретта... Снупи, его глаза закрыты в мирной, щенячьей дремоте. Солнечный свет льется в окно, и я на секунду оглядываю спальню — прошлой ночью меня не особо интересовал декор. Это хорошая комната. Как и остальная часть дома она напоминает мне Гарретта — аккуратная, простая, в холостяцких синих и бежевых тонах.

Я также наслаждаюсь возможностью посмотреть на Гарретта, пока он спит. Его сильная челюсть, расслабленный лоб, такой красивый — Греческий бог с грязным ртом. Мои глаза опускаются на темные волосы, покрывающие его грудь, и след ниже пупка, уходящий под простыню — грубый и убийственно мужской. Мне это очень нравится.

Я слегка пододвигаюсь, мягко потягиваясь, не потревожив других обитателей кровати. У меня все болит — руки, бедра, слегка ноет между ног — мои мышцы переутомились от такого тщательного использования. И я не могу перестать ухмыляться.

Но если бы мои ученики не следили за мной на Facebook, я бы определенно изменила свой статус отношений на "все сложно".

Это чертовски сложно.

На протяжении многих лет, когда я представляла, что снова столкнусь с Гарреттом — потому что все воображают, что столкнутся со своим бывшим, — я всегда думала, что он будет женат. На супермодели, с детьми — полудюжиной мальчиков, на пути к созданию собственной футбольной команды. И этот образ всегда сопровождался огромной порцией душевной боли. Он был настоящей находкой. Я знала это. Он был слишком потрясающим, чтобы его не подхватила какая-нибудь счастливая, недостойная сучка.

Я решила, что он будет под запретом. Больше не мой.

Но вот мы здесь.

Это не было частью плана — не то, что я думала, произойдет, когда я вернулась домой несколько недель назад. Но я не сожалею об этом — ни капельки.

Мне просто нужно придумать, что делать. Как это будет работать, когда я вернусь в Сан-Диего.

Если это сработает.

Или, может быть... может быть, я бегу впереди своих сисек.

Я снова оглядываю комнату — комната холостяка, насквозь, и не случайно.

Гарретт вообще хочет, чтобы это сработало?

Конечно, мы разговаривали, переписывались, зажимались, в надежде потрахаться как кролики в пыльной кладовке... но мы не говорили о будущем. О том, что произойдет, когда я вернусь в свою настоящую жизнь... а он останется здесь.

Может быть, для него это просто удобная связь?

Временная, как курортный роман — такая, которая была забавной, но забывается, как только вы покидаете остров.

Господи, у меня сейчас свое собственное "Morning-After" с Опрой.

До вчерашнего вечера было легко не думать об этом. Было легко, кокетливо — просто продолжить знакомство с Гарреттом снова. Но здесь, сейчас, лежа рядом с ним, между нами не было ничего, кроме теплых простыней... Дерьмо только что стало реальным.

Мне больно, когда я смотрю на него. Мне так хочется остаться, так хочется, чтобы он последовал за мной... Так хочется сохранить то, что было между нами еще долго после окончания учебного года. Но хочет ли он этого тоже? И если он этого хочет... Как это вообще будет выглядеть с Гарреттом в Нью-Джерси и со мной в Калифорнии?

Фу... мне нужен кофе. Слишком много размышлений без кофе.

Я сползаю с кровати и поднимаю с пола футболку Гарретта, но, прежде чем надеть ее... Я чувствую ее запах. Глубоко вдыхаю, практически втягивая ткань в ноздри.

Затем я открываю глаза... и обнаруживаю, что Снупи смотрит на меня. Он наклоняет голову в той собачьей манере, которая говорит: "Девочка, какого черта ты делаешь? "

— Не осуждай меня, — тихо говорю я ему, затем натягиваю футболку через голову.

Снупи спрыгивает с кровати, его маленькие когти стучат по деревянному полу. И Гарретт ерзает, бормоча, закидывая руку за голову, прежде чем снова погрузиться в сон.

Боже... Даже волосы у него подмышками возбуждают.

Я смотрю на Снупи сверху вниз.

— Хорошо, ты прав... У меня есть проблемы. Пошли.

Я поднимаю его, потому что Гарретт сказал, что у него не очень хорошо с ногами и у него проблемы с лестницей, и я несу его вниз на кухню. Я выпустила Снупи через заднюю дверь, оставив ее открытой, прохладный утренний воздух обдувал мои ноги и футболку Гарретта, отчего у меня мурашки побежали по коже. Я наполняю кофеварку из нержавеющей стали водой, гущей и завариваю ее. Проверяю свой телефон, чтобы убедиться, что не пропустила ни одного сообщения или звонка от родителей.

К тому времени, когда Снупи возвращается и я высыпаю ложку сухого собачьего корма в угловую миску с его именем на ней, кофе готов. Я наливаю себе дымящуюся чашку, осторожно дую и смотрю в кухонное окно на золотые, сияющие полосы солнечного света, поднимающиеся над озером, и стаю из пяти гусей в форме V, летящих по утреннему серому небу, гогочущих, как капризные пассажиры в час пик.

И все это время одна мысль проносится у меня в голове, и одно чувство пронзает мое сердце — снова и снова: Было бы так легко привыкнуть к этому.

Я оборачиваюсь, чтобы взять кружку для Гарретта, и тут же кричу.

— Срань господня!

Потому что в свое время я видела слишком много фильмов ужасов, похожих на "Дети кукурузы", а пара больших карих глаз уставилась на меня прямо над стойкой, на другой стороне центрального островка.

Это глаза пятилетнего племянника Гарретта — Спенсера.

— Привет!

Я прижимаю руку к груди, пока мой мозг передает эту информацию и предупреждает о надвигающемся сердечном приступе.

— Привет.

— Ты подруга дяди Гарретта, верно?

— Верно. Я Кэлли. Мы встречались на днях у тебя дома.

— Да. Папа сожалеет, что чуть не снес дом. — Он пожимает плечами. — Взрослые иногда выходят из себя, в этом никто не виноват.

— Это правда. — Я ухмыляюсь.

Пока он не выглядывает из-за прилавка и не хмурит свой маленький лобик.

— Почему на тебе нет штанов?

Я почти говорю ему, что взрослые также иногда теряют штаны, но боюсь, что это может привести к неправильному пути. Поэтому вместо этого я хлопаю себя по лбу.

— Я забыла их надеть! — я указываю большим пальцем за плечо. — Пойду и надену их.

Затем я натягиваю футболку Гарретта, чтобы убедиться, что прикрыта, и выхожу из кухни… Прямо к Коннору Дэниелсу и еще двум его сыновьям.

— Привет, Кэлли. — Его глаза скользят вниз, изучая мою голую нижнюю половину. Он застенчиво потирает шею. — Прости.

— Не беспокойся! — я пробегаю мимо них, покачивая сиськами, потому что на мне нет лифчика.

Упс.

Гарретт выходит из своей спальни — без футболки, в черных спортивных штанах, низко и восхитительно свисающих на бедрах, когда я ныряю в комнату.

Я слышу, как он разговаривает со своим братом и племянниками внизу, пока я ищу свою одежду.

— Извини, Гар, меня вызвали в больницу, а маме было не хорошо.

— Что не так с мамой? — спрашивает Гарретт.

— Просто недомогание, но я хотел дать ей отдохнуть. Мальчики могут сегодня потусоваться с тобой?

— Да, без проблем.

— Мы можем пойти на рыбалку? — взволнованно спрашивает Брейден.

— Конечно, приятель.

— У твоей девушки классная задница. — Комментирует старший — Аарон.

— Осторожнее, — предупреждает Гарретт.

— Ты бы предпочел, чтобы я сказал, что ее задница была некрасивой? — спрашивает подросток.

— Я бы предпочел, чтобы мы вообще оставили ее задницу в стороне от разговора.

Открывание и закрывание шкафов и ящиков заполняет паузу в разговоре. Затем я снова слышу голос Гарретта.

— Возьми себе немного хлопьев, я сейчас вернусь.

Я сижу на краю кровати, как раз застегивая лифчик, когда открывается дверь спальни. Гарретт подходит прямо ко мне и забирается на кровать — на меня — отталкивая меня назад, оседлав мою талию, удерживая свой вес на коленях, свободно держа мои запястья над головой и глядя мне в глаза.

— Привет.

— Привет.

Он наклоняется и целует меня, посасывая мою нижнюю губу.

— Ты на вкус как кофе.

Он на вкус как мята и пахнет как... дом.

— Я приготовила и тебе.

Он откидывается назад, наблюдая за мной, его глаза скользят по моему лицу.

— Перестань сходить с ума, Кэлли.

— Я не схожу с ума.

— Я слышу, как ты сходишь с ума прямо отсюда. — Он наклоняет голову, его темные волосы падают на глаза. Это не симпатичный наклон, как у Снупи. Это сексуальный, горячий мужской наклон. — Вопрос в том, почему?

Я сглатываю, поднимаю подбородок и просто... выкладываю все это.

— Я из Канкуна?

Гарретт смеется.

— Что?

— Я та девушка из Канкуна, которую ты цепляешь, ходишь в клубы и занимаешься сексом на пляже... а потом никогда больше не видишь и не думаешь о ней?

Он косится на меня.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? Ты пила что-нибудь еще, кроме кофе?

Я качаю головой и вздыхаю.

— Я не останусь в Лейксайде, Гарретт.

Тень падает на его черты.

— Я знаю это.

— У меня есть своя жизнь. Целая жизнь в Сан-Диего, к которой я планирую вернуться.

— И это я тоже знаю. — Он протягивает руку и проводит большим пальцем по моей нижней губе. — Но в этом году твоя жизнь здесь.

— И что произойдет, когда я вернусь в Сан-Диего?

— Не знаю. Но я знаю, что хочу разобраться в этом. И мы это сделаем, Кэл, мы во всем разберемся.

Это хорошие ответы. Мне нравятся эти ответы. Но я должна знать, я хочу, чтобы между нами все было ясно — никаких недоразумений или ошибок.

— Что это для тебя... Что мы делаем? Чего ты хочешь?

Гарретт улыбается той непринужденной улыбкой, от которой мне хочется облизать каждый сантиметр его кожи.

— Это ты и я — перезагрузка. Мы будем разговаривать, смеяться и трахаться до тех пор, пока не сможем двигаться, и, возможно, в какой-то момент даже поссоримся. И мы просто будем.

Я тянусь к нему. Он отпускает мои руки и перекатывает нас в сторону, мои руки обвивают его шею, моя нога перекинута через его бедро.

— Что касается того, чего я хочу... Я хочу тебя, Кэлли. До тех пор, пока ты здесь, до тех пор, пока ты позволишь мне обладать тобой. Я хочу тебя всю.

Глава пятнадцатая Гарретт

В понедельник утром я забираю Кэлли, чтобы мы могли вместе поехать в школу. Не знаю, почему я не подумал об этом раньше — все эти пост-фантастические эндорфины, циркулирующие в моей крови, должно быть, наводят меня на блестящие идеи. Хотя никто не видит, как мы въезжаем на парковку или входим вместе, к середине утра в школьных коридорах уже вовсю идут разговоры. Как будто дети чуют в нас влечение.

Любопытные маленькие ищейки.

Они шепчутся и указывают на нас пальцами, а ко вторнику спрашивают меня об этом, потому что личная жизнь и личные границы ничего для них не значат.

"Вы с мисс Карпентер встречаетесь? "

"Мисс Карпентер ваша ЕНП? "

"Мисс Карпентер горячая штучка, тренер. Но Вы должны быть поаккуратней. Дайте цыпочке палец, и она всю руку откусит, понимаете, о чем я говорю? "

"Боже, тренер Ди! Вы с мисс Карпентер должны обязательно пойти на выпускной! Это о-о-о-очень мило, когда старики встречаются! "

Кстати, ЕНП — это Единственная Настоящая Пара. И я ненавижу себя за то, что знаю это.

К среде они придумывают для нас одно из тех прозвищ знаменитостей, где смешиваются имена.

— Дарпентер, — говорит мне Дин, с трудом сохраняя невозмутимое выражение лица.

Я откидываюсь на спинку своего офисного стула.

— Ты издеваешься надо мной.

В прошлом он выкидывал довольно странные розыгрыши.

Он поднимает пустые руки.

— Боюсь, что нет. Келли Симмонс сказала мне, что это повсюду в женских туалетах, и Меркл сказала, что двое ее детей-художников выгравировали это на брелоках.

— Брелоки для ключей?

— Да, ваши с Кэлли отношения официально являются главной новостью. — Он делает знак хэштега пальцами. — Поздравляю.

А потом он начинает смеяться.

— Отлично, спасибо.

Дарпентер...

Звучит как химическое вещество, которое вы используете для снятия краски.

— Могло быть и хуже, Ди. Могло быть Кэрретт. — Он переосмысливает: — На самом деле Кэрретт довольно симпатично.

Я показываю ему средний палец.

— Значит, это официально? — спрашивает мой лучший друг, слегка отрезвляясь. — Вы, ребята, даете этому еще один шанс? Я потерял своего второго пилота?

Все это время, все эти годы, когда дело доходит до свиданий, я был зациклен на том, чтобы сохранить свою жизнь такой, какая она есть, — простой и свободной от драм. Но с Кэлли все по-другому — так легко соскользнуть в эту устойчивую канавку, потому что мы сливаемся... идеально подходим друг другу. Всегда так было. Она знает меня, она понимает меня — и в ней нет ни одной вещи, которую бы я не обожал.

Моя жизнь по-прежнему проста, по-прежнему легка... но с ней она просто намного лучше.

— Да, чувак. Я имею в виду... Это ведь Кэлли, понимаешь?

И мне не нужно больше ничего говорить. Дин тоже меня понимает.

— Я рад за тебя. Надеюсь, что все получится… — затем он усмехается: — ... Галли.

Придурок.

~ ~ ~

— Ты единственный человек, которого я знаю, кто не ест фрукты, чтобы быть здоровым, а на самом деле наслаждается ими.

Это своего рода безумие — то, что ты находишь привлекательные черты в ком-то из ниоткуда, когда он тебе действительно нравится. Кэлли всегда была любительницей фруктового салата, даже когда мы были детьми. Прямо сейчас мы находимся в "Пещере", в учительской, так как наши классы посещают первое антинаркотическое собрание в аудитории. И она кладет в рот гигантские зеленые виноградины радиоактивного размера. Наблюдение за тем, как она просовывает их между своими великолепными пухлыми губами, заводит меня не на шутку.

Она хихикает, пожимая плечами.

— Фрукты — это хорошо. — Она протягивает мне одну. — Хочешь?

Мои глаза метаются между виноградиной и ее ртом.

— Нет. Я просто хочу продолжать смотреть, как ты их ешь.

Ее красивые зеленые глаза злобно прищуриваются. Она берет следующую виноградину и медленно облизывает ее, и я не могу не представить, как она делает то же самое с моими яйцами. Затем она закрывает глаза, издает легкий голодный стон, прежде чем сделать прекрасное, широкое "О" ртом и пропустить большую круглую виноградину через свои сочные губы.

Я подавляю стон. Похоже, поход в туалет для преподавателей на некоторое "личное время" — это мое будущее.

Господи, сколько мне лет?

— Снимите комнату, вы двое, — поддразнивает Донна Меркл, садясь за стол рядом с Кэлли. А потом я ловлю ее на том, что она пялится на задницу Джерри, пока он наливает себе чашку кофе в другом конце комнаты. Они были заметно менее злобны друг с другом во время собраний сотрудников, хотя все еще ненавидят друг друга глазами.

Это не редкость, когда отношения развиваются между учителями — независимо от того, насколько странно или несовместимо это может выглядеть со стороны. Это как коллеги по съемочной площадке или солдаты на дислокации — мы все застряли в этом здании вместе на несколько часов в день, и только другие учителя действительно понимают, каково это. Что-то должно случиться. И что-то определенно происходит с Меркл и Джерри. Кэлли тоже это видит.

— Сначала ты и Джерри, Донна.

— Я ухожу, — говорит Меркл, поднимаясь. И Джерри провожает ее взглядом до самой двери.

Я наклоняюсь вперед, упираясь локтями в стол.

— Итак, ты придешь сегодня вечером после игры, верно?

Родители Кэлли добились некоторого хорошего прогресса на фронте восстановления. Больничную койку убрали — теперь они передвигаются на ходунках и костылях. Им все еще нужна Кэлли, чтобы выполнять любую тяжелую работу, но их прогресс дал ей немного больше времени вне дома... и со мной.

— Определенно. — Она кивает. — Нельзя испортить белую полосу.

Черт возьми, она идеальна.

Мы выиграли все игры с тех пор, как мы с Кэлли провели первую ночь вместе, и я не сомневаюсь, что сегодня вечером мы снова победим. Ее киска — мой великолепный талисман на удачу, и я чертовски уверен, что воздам этой красотке благодарность и поклонение, которых она заслуживает.

~ ~ ~

Позже в тот же день, на третьем уроке, мисс Маккарти объявляет по громкоговорителю номинации на звание королевы выпускного вечера, которая будет коронована на следующей неделе. Когда она читает имя Симоны Порчески, Нэнси, Скайлар и больше половины остального класса заливаются смехом.

Нэнси вскрикивает и хватает свой телефон.

— Боже, Симона готовится стать королевой бала выпускников! Умора!

Я знаю Симону — она учится в театральном классе Кэлли. Голубые волосы, пирсинг, татуировки — она разрабатывает декорации и костюмы для спектакля Кэлли.

— Почему это так смешно? — спрашиваю я.

Но у меня внутри все сжимается от подозрения, что я уже знаю почему.

— Это шутка, — говорит мне Нэнси. — Мы собрались вместе и в шутку упомянули ее имя. Я написала об этом, но на самом деле не думала, что ее действительно номинируют! Это потрясающе.

Я думаю о той сцене из "Клуба Завтрак", где спортсмен Энди рассказывает об унижении, которое, должно быть, испытал ребенок, чьи ягодицы он заклеил скотчем. Я думаю о Кэлли, о заботе и привязанности, которые она испытывает к своим ученикам, о том, как известие об этом раздавит частичку нее.

И я думаю о Симоне, простой девушке, пытающейся разобраться в себе, об изоляции, и о смущении, и о той долбаной боли, которую она будет чувствовать. Потому что дети знают, когда вы смеетесь над ними, даже если они этого не видят. Они знают, когда они в центре внимания. И это разрывает душу.

— Зачем ты это сделала?

Нэнси пожимает плечами.

— Не знаю.

Я верю ей — и это ужасно, что она могла причинить такую жестокость кому-то другому без какой-либо реальной причины.

Ее губы кривятся.

— Симона ненормальная — Вы ее видели? Она слишком старается привлечь к себе внимание, чтобы ее заметили. Итак, мы дали ей то, что она хотела. Мы заметили ее.

— Это гениально! — кричит кто-то сзади, я даже не знаю, кто кричит.

Дэвид Берк не смеется, но он единственный. Даже Ди Джей присоединяется к вечеринке — они усмехаются и хихикают — комната, полная безжалостных маленьких монстров.

Я стучу кулаком по столу.

— Достаточно!

Болтовня быстро обрывается, когда они видят, что я зол, когда они понимают, что это, бл*дь, не нормально для меня. Они сидят с широко раскрытыми глазами и молчат.

— Я никогда не был так разочарован в вас, как сейчас. — Я качаю головой. — Во всех вас.

Они должны быть лучше нас. Более восприимчивыми, более открытыми, более понимающими — "зеленое" поколение, руки которого тянутся к миру и любви, которое всегда побеждает. У них больше преимуществ, больше ресурсов, чем у любого из тех, кто был до них, и они все еще вкладывают так много энергии в то, чтобы разорвать друг друга в клочья.

Иногда это кажется бессмысленным — как будто мы пытаемся удержать плотину, которая рушится под нашими пальцами. Потому что дети есть дети — независимо от века. Они всегда будут такими. Слишком молоды, чтобы знать, что важно, что имеет значение и как быстро все происходит. Слишком молоды, чтобы не быть эгоистичными и глупыми, а иногда просто откровенно подлыми. Они не прожили достаточно долго, чтобы знать, как быть кем-то другим.

Но это не значит, что я перестану пытаться. Пытаться сделать их лучше — все, чем, как я знаю, они могли бы быть. Любыми необходимыми средствами.

Итак, я опускаю молоток.

— Исследовательская работа.

И они стонут.

— Тема — "Пропаганда и другие группы в преддверии Второй мировой войны". Пять страниц — минимум.

— Отличная, твою мать, работа, Нэнси. — Дуган, одетый во фланель, длинноволосый член толпы фигуристов, бросает в нее скомканный листок бумаги.

— Прекрати, — говорю я ему.

Тогда я повышаю ставку.

— И я хочу, чтобы вы написали это от руки.

Рука Скайлар Мэйберри взлетает, как ракета.

— Я не понимаю. Что это значит?

Я беру ручку и блокнотный лист и демонстрирую.

— Я хочу, чтобы вы написали... исследовательскую работу... от руки.

Она косится на меня.

— Почему?

— Потому что я хочу, чтобы вы действительно подумали о том, что пишите. Слова и идеи, которые вы записываете.

Следующей поднимается рука Дэвида Берка.

— В моей начальной школе письму не учили.

— В моей тоже, — присоединяется Брэд Рифер.

— Вы можете писать печатными буквами. — Я указываю на них. — И используйте штрих или карандаш. Если вы отдадите мне задание, заполненное каракулями, я верну его и заставлю вас написать десять страниц.

Они снова стонут в агонии.

И это музыка для моих ушей. Рост болезненен, перемены трудны. Так что, если они недовольны — это значит, что я правильно делаю свою работу.

~ ~ ~

В воскресенье мы с Кэлли вместе идем в продуктовый магазин — потому что даже такая скучная вещь, как покупка продуктов, лучше, если я смогу смотреть на задницу Кэлли, делая это.

— Свиные шкварки? — спрашиваю я, когда она кладет массивный мешок в тележку.

— Мой папа их обожает. Мы с Коллин постоянно прятали их, иначе он ел бы их, пока у него не лопнул бы живот.

Сегодня она выглядит особенно сексуально, с волосами, собранными в высокий хвост, с легким розовым блеском на губах, в облегающих черных джинсах и ярко-синем свитере, который подчеркивает ее кремовую кожу и идеально облегает ее круглые сиськи.

Я подхожу к ней сзади, когда она наклоняется над тележкой, и потираю мой постоянно твердеющий член о ее задницу.

— У меня есть немного свинины для твоей шкварки прямо здесь, детка.

И я только наполовину шучу.

Она поворачивается, ее лицо морщится, и она отталкивает меня.

— Фу, ты отвратителен.

Я хватаю ее за бедра и прижимаю к себе.

— Ты же знаешь, что тебе это нравится.

Она смотрит на меня, прикусив нижнюю губу.

— Да, может быть.

Она протягивает руку и чмокает меня в губы — и я чувствую вкус обещания большего. Если мы когда-нибудь закончим, бл*дь, ходить за продуктами.

Я подхожу к задней части тележки, чтобы мы могли продолжить, и чуть не врезаюсь в другую тележку.

Тележку, которую толкает Тара Бенедикт.

Тара переводит взгляд с меня на нее и обратно.

— Привет, Гарретт. И... Кэлли... привет...

— Привет, Тара.

— Тара, привет. Как у тебя дела? — Кэлли улыбается.

И поскольку Тара классная, в этом есть только намек на неловкость.

— Хорошо. Я слышала, ты вернулась в город. Добро пожаловать домой.

Темноволосый маленький мальчик подходит к ней сзади, Джошуа, держа за руку светловолосого парня в очках.

Тара указывает на мужчину рядом с ней.

— Мэтт, это Гарретт и Кэлли — старые школьные друзья.

Я пожимаю Мэтту руку, и мы вчетвером несколько минут разговариваем о пустяках. В конце концов мы прощаемся, и мы с Кэлли идем к следующему проходу.

— Итак ... — говорит Кэлли, идя рядом со мной. — Ты и Тара Бенедикт, да?

Я бросаю коробку кукурузных хлопьев в тележку.

— Это была случайная связь. Ничего серьезного.

— Точно.

— Это было так очевидно?

Она пожимает плечами.

— Женщина определенным образом смотрит на парня, с которым переспала. Я это знаю.

Я просовываю руку ей за спину, сжимая ее пухлую, симпатичную попку.

— Ты ревнуешь, Каллауэй?

Она на секунду задумывается об этом. Затем она качает головой.

— Ты знаешь, что я не такая. Лейксайд — маленький городок, мы обязательно должны были столкнуться с кем-то, с кем ты встречался — вероятно, это не в последний раз. Что бы ни случилось за эти годы, это привело нас обоих сюда. И мне здесь нравится. — Она вынимает мою руку из кармана ее джинсов и держит ее в своей маленькой. — Здесь хорошо.

Я наклоняюсь и целую ее, на этот раз мягче, дольше.

— Здесь очень-очень хорошо.

Кэлли улыбается, затем продолжает толкать тележку. Через минуту она смеется.

— Кроме того, ты же не связался с Беккой Сейбер или что-то в этом роде.

Бекка Сейбер...

Моя шея сзади начинает зудеть и гореть.

Бекка — дочь тренера Сейбера, она училась в том же классе, что и мы, и была занозой под ногтем у Кэлли всю среднюю школу. Она терлась об мой член и не скрывала этого. Она заходила в раздевалку после тренировки, всегда убеждаясь, что я знаю, что она свободна и готова ко всему. Ей нравилось делать это на глазах у Кэлли. Я сказал ей, чтобы она прекратила, что я даже отдаленно не заинтересован, но это не помешало ей пытаться снова и снова.

И Кэлли в значительной степени просто приняла это, отпустила, проигнорировала и держала рот на замке. Ради меня.

Чтобы не создавать проблем между мной и футбольным тренером, которого я боготворил, который считал свою дочь ангелом прямо с небес.

— Это была бы совсем другая история. — Кэлли пожимает плечами, все еще улыбаясь.

Я открываю рот, чтобы сказать ей, потому что — как я уже говорил раньше — парень достигает того момента в своей жизни, когда он знает, что прямая, жестокая честность проще.

За исключением... когда это не так.

Я снова смотрю на Кэлли — и она так счастлива — смотрит на меня с идеальным сочетанием игривости, нежности и тепла.

Здесь, где мы сейчас находимся, действительно хорошо. И все это может исчезнуть в конце года, когда Кэлли вернется в Сан-Диего. Расстояние было причиной, по которой мы расстались в первый раз... во всяком случае, одной из причин. И если история повторится... Ну, черт возьми, оставшийся год будет единственным временем, которое я смогу провести с ней.

Я думаю о том, что говорю своим детям каждую пятницу: "Не будьте идиотами. " — И я следую своему собственному совету. Потому что только идиот стал бы тратить минуту — секунду — на то, чтобы объяснять и пересказывать Кэлли дерьмо, случившееся много лет назад. Это не должно никак повлиять на нас здесь, сейчас, в этот момент.

Поэтому я киваю.

— Да, совершенно другая история.

Затем я обнимаю ее, целую в макушку, и мы вместе направляемся в отдел замороженных продуктов.

Глава шестнадцатая Гарретт

Миссис Карпентер с помощью Коллин и Кэлли решила приготовить эпическое блюдо на День благодарения. Друзья Кэлли из Сан-Диего, Брюс и Шерил, приезжают в Лейксайд на праздники. За день до Дня благодарения я отвез Кэлли в Ньюарк, чтобы забрать их из аэропорта.

Мы ждем возле пункта выдачи багажа, когда раздается пронзительный боевой клич, и из-за угла появляется пятно бежевого свитера и темно-рыжих волос, едва не сбивая с ног Кэлли.

— Подруга! — визжит пятно. — Я скучала по тебе! Черт возьми, ты выглядишь великолепно — воздух Джерси пошел тебе на пользу.

Это, должно быть, Шерил. Кэлли рассказывала мне о ней — шумном, изворотливом бухгалтере театра, в который Кэлли вернется в конце года.

Она подпрыгивает от восторга в объятиях своей высокой подруги, обнимая ее в ответ. Затем она представляет меня Шерил, и меня тоже обнимают, отбрасывая на шаг назад.

Шерил была бы отличным игроком на линии.

Затем рыжеволосая пожимает мне руку в энергичном рукопожатии.

— Так здорово наконец-то встретиться с тобой, Гарретт! Кэлли мне все о тебе рассказывала. — Она начинает пристально рассматривать меня. — Вау, ты действительно красивый, не так ли? Здравствуйте, мистер Адонис.

Мне уже нравится Шерил.

Брюс — высокий блондин в темно-синей спортивной куртке и бежевом жилете, подходит к Шерил. Признаю — я не так зрело отношусь к истории знакомств Кэлли, как она, кажется, относится к моей. Я парень и это моя чертова прерогатива — хотеть оторвать член любому другому мужчине, который приблизился на расстояние удара к моей девушке.

Кэлли и Брюс обнимаются — более спокойное, нежное объятие, чем те, которые раздает Шерил. По словам Кэлли, Брюс — актер, и да, меня до чертиков бесит, совершенно неразумным образом, что их объединяет общая любовь к театру. Кэлли сказала, что они недолго встречались, но сексом не занимались, так что, думаю, я оставлю его в живых. Даже буду с ним мил, ради Кэл, но он мне никогда, бл*дь, не понравится.

Шерил возвращает внимание Кэлли к ней.

— Итак, прежде чем мы получим сумки, у меня есть новости!

Она хлопает в ладоши, прямо вибрируя в своих черных ботинках.

— В чем дело? — спрашивает Кэлли.

Шерил протягивает левую руку — ту, на безымянном пальце которой сверкает большой бриллиант.

— Мы помолвлены!

И это похоже на короткое замыкание в мозгу Кэлли. Замешательство искажает ее красивые черты, а глаза танцуют между двумя улыбающимися друзьями.

— Помолвлены с кем?

Брюс смеется и обнимает Шерил за плечи.

— Друг с другом.

— Подожди, что-о-о? — Кэлли указывает на них пальцем. — Ты и Брюс? Шерил и ты?

Счастливая пара кивает в унисон.

— Вы, ребята, вообще нравитесь друг другу?

Брюс усмехается.

— Оказывается, мой пенис любит ее вагину, и это чувство взаимно. Как только эти сумасшедшие дети собрались вместе, наши сердца тоже отправились в путь.

— Ух ты. Я... — она проводит руками по волосам, откидывая их назад. — ... так растеряна. Когда это случилось?

— Это случилось, когда мы упаковывали твои вещи, чтобы отправить сюда, —говорит Шерил. — Только что мы спорили о том, использовать ли пузырчатую пленку или газету, чтобы упаковать обувь... А в следующую минуту мы срывали друг с друга одежду. И это было великолепно — прямо как в любовном романе!

Брюс подхватывает рассказ.

— Это было так хорошо, что мы продолжали встречаться, чтобы делать это, каждый день. В течение нескольких недель.

Глаза Кэлли расширяются.

— В моей квартире?

— Да. — Голова Шерил виновато покачивается. — Возможно, ты захочешь купить новый диван, когда вернешься домой.

Я смеюсь.

Шерил классная.

— Почему никто из вас ничего мне не сказал?

Последние несколько месяцев были для Кэлли настоящим торнадо с точки зрения времени, но я знаю, что она пару раз в неделю общалась со своими друзьями.

— Вначале это было так ново, что мы почти не говорили об этом друг с другом. И было что-то захватывающее в том, чтобы держать это на низком уровне. Тайно. — Брюс шевелит бровями. — Как будто мы делали что-то неправильное, что казалось таким правильным.

— А потом, на прошлой неделе, Брюс положил свои яйца на стол и позволил всему выйти наружу.

Кэлли морщится.

— На какой стол?

Шерил машет рукой.

— Я имею в виду, в переносном смысле. — Она поворачивается к Брюсу, ее голос становится мягким и загипнотизированным. — Он сказал мне, что любит меня, и попросил меня выйти за него замуж.

— И она сказала "да". — Брюс пристально смотрит на Шерил, убирая волосы с ее лица, — картина полного и абсолютного поклонения киске. Влюбленность и преданность практически сочатся из его глазных яблок.

И я понимаю это — уважаю это. Именно так я представляю себя в своей голове каждый раз, когда смотрю на Кэлли Карпентер.

Ладно... Может быть, в конце концов Брюс мне понравится. Немного.

Они оба поворачивают головы к Кэлли.

— И вот мы здесь, — говорит Брюс.

— Мы хотим, чтобы свадьба была весной, так что... так как ты все еще будешь здесь, тебе придется обновить свой тарифный план, потому что мне понадобится помощь с цветами и платьем... и всем остальным. — Затем, немного нерешительно, потому что мнение Кэлли, очевидно, имеет для нее значение, Шерил спрашивает: — Что ты думаешь, Кэлли?

Взгляд Кэлли скользит туда-сюда между ними. А потом она обнимает их обоих одновременно.

— Я думаю, что это потрясающе! Я так рада за вас!

После того, как объятия и поздравления стихли, мы хватаем сумки Брюса и Шерил и возвращаемся в дом родителей Кэлли. В тот вечер "У Чабби" играет группа Дина — необычное для него выступление в середине учебного года, — так что мы вчетвером идем туда выпить.

На следующий день я ужинаю на День благодарения у Карпентеров — отец Кэлли ковыляет, но все равно умудряется нарезать индейку. Брюсу и Шерил комфортно с родителями Кэлли, ее сестрой и шурином, поэтому после ужина она оставляет их дома и заходит к моим родителям на десерт. Мы делим праздник между нашими семьями... как это делают пары.

~ ~ ~

Лейксайдские Львы заканчивают свой сезон со счетом 8:4. Это совсем не похоже на то, как я представлял себе сезон, но, учитывая все обстоятельства, это неплохо. Я чертовски горжусь своими мальчиками и обязательно дам им это понять.

В первый вторник декабря я сижу в своем кабинете после школы и просматриваю записи с последней игры. На столе появляется текстовое сообщение от Кэлли на моем телефоне.

Кэлли: Подойди в аудиторию. Хочу тебе кое-что показать.

Я встаю из-за стола и отправляю ей ответное сообщение на ходу.

Я: Нечто обнаженное?

Кэлли: Лол, нет. Проходи на чердак слева от сцены — будь незаметен.

Ах, чердак.

Легендарное место для свиданий студентов. Наш собственный маленький кусочек семи минут на небесах — Кэлли сделала мне там первый минет. Хотя вы никогда бы не догадались, что это был ее первый раз — даже тогда у девушки были навыки, которые могли снести мне чертову башку.

Я: Хорошие времена были на этом чердаке — мы собираемся повторить?

Я знаю, что она точно знает, о чем я говорю, когда она отвечает.

Кэлли: Не сегодня, но, может быть, в другой раз ;) Ты придешь?

Я: Не в данный момент, но надеюсь, скоро. И только после того, как ты кончишь первой. (игра слов, с англ. come — приходить и кончать)

Я представляю, как этот сладкий румянец разливается по ее щекам, когда она качает головой, глядя на свой телефон.

Кэлли: У тебя однонаправленный ум.

Я: Нет, у меня три направления. Твой рот, твоя задница и эта хорошенькая-хорошенькая киска — всегда на ней.

Я иду по боковому коридору, тихо выхожу через боковую дверь театра, которая ведет за кулисы. Верхний свет горит, и у входа происходит какая-то студенческая болтовня. Я поднимаюсь по черной металлической лестнице на чердак, где меня ждет Кэлли.

Она протягивает мне руку, когда я поднимаюсь на последнюю ступеньку, мягко улыбаясь.

— Привет.

Сегодня на ней черная облегающая водолазка, гладкая черная юбка и высокие черные сапоги.

Великолепно.

— В чем дело? — шепчу я.

У задней стены чердака стоит черный диван. Бетонные стены также выкрашены в черный цвет, с тоннами граффити, оставленных студентами на протяжении многих лет, мелом и белым маркером. Это тихое, уединенное место.

На этом старом диване, вероятно, больше телесной жидкости, чем я когда-либо хотел, бл*дь, созерцать.

Кэлли ведет меня за руку к перилам, с которых открывается вид на сцену внизу.

— Дэвид и Лейла работают над своей песней. Они так усердно репетируют.

За последние несколько недель Кэлли действительно продвинулась в учебном плане. Она прирожденный учитель, и я так горжусь ею.

Мягкие фортепианные ноты плывут вокруг нас, и она переводит взгляд на сцену внизу.

Дэвид и Лейла находятся в центре внимания. Он начинает первым, поет за Сеймура, предлагает Лейле руку и говорит ей стереть разводы туши — поет о том, как все было плохо, но теперь все будет хорошо. Лейла смотрит на него снизу вверх, как будто он ее герой, музыка нарастает, и ее потрясающий голос повышается. Они хорошо звучат вместе — сильные и мягкие, дополняющие друг друга голоса.

— Посмотри на них, Гарретт. Разве они не потрясающие?

Но все, на что я могу смотреть — это на нее. То, как блестят ее волосы, и сияет ее лицо в ореоле огней сцены; как ее розовые губы приоткрыты, а глаза широко раскрыты и полны удивления и благоговения.

От нее у меня перехватывает дыхание.

Я провожу рукой по ее спине, накрываю бедро, прижимаю ее к себе.

— Они потрясающие, Кэлли, потому что ты такая. Ты сделала их такими.

Она слегка вздыхает, обнимает меня за талию и кладет голову мне на бицепс, и мы смотрим, как поют ее ученики.

Некоторые парни забеспокоились бы, что могут слишком сильно и быстро влюбиться в женщину, с которой они технически встречаются всего несколько месяцев. Но не я. Потому что я знаю неопровержимую правду.

Слишком поздно — я уже пал перед ней, давным-давно.

~ ~ ~

Кэлли не смогла прийти ко мне в тот вечер — ее мама одержима идеей принести все праздничные украшения из подвала и подготовить дом к Рождеству. Это не должно быть большим делом, но сегодня вечером я волнуюсь из-за этого. Просто... изголодался по ней. Может быть, это осознание того, что она на другом конце города, так близко, когда в течение стольких лет я думал о ней, но она была далеко за пределами моей досягаемости. Или, может быть, это все последнее, милое сообщение, которое она послала по поводу украшения:

Кэлли: Похоже, я эльф на эту ночь.

И это наводит меня на горячие, извращенные мысли о сексуальных, рождественских нарядах — белых чулках, красных бархатных стрингах, шелковых бантах и наручниках, отделанных мехом — это несколько моих любимых вещей.

Незадолго до полуночи я сижу на своем диване, все еще полностью заряженный мыслями о ней.

Я смотрю на Снупи. Он смотрит на меня в ответ.

— К черту все это, верно, приятель? Я должен просто поехать туда?

Он задирает нос и издает три пронзительных, раскатистых лая.

Перевод: Чертовски верно, чувак. Почему ты все еще здесь, со мной?

Моя собака-гений.

Я глажу его живот и целую в голову, а затем хватаю свои ключи. На улице льет дождь, и холоднее, чем член белого медведя, но это не мешает мне запрыгнуть в свой джип и поехать к родителям Кэлли. В доме темно, за исключением лампы на крыльце, которая освещает вечнозеленый венок на двери.

Интересно, повесила ли его туда Кэлли своими красивыми руками.

И эта мысль заставляет меня улыбнуться. Я припарковываюсь у обочины, немного дальше по улице, чтобы не разбудить ее родителей, и бегу трусцой под дождем через лужайку. Я перепрыгиваю через сетчатый забор на задний двор и подкрадываюсь к окну спальни Кэлли. Этот маршрут мои ноги хорошо помнят.

Лампа с розовым абажуром на ее тумбочке горит, и Кэлли отвернута от окна, наклонилась, убирая белье в нижний ящик комода.

И даже несмотря на то, что чертовски холодно, великолепного вида ее кремовой, пышной задницы, выглядывающей из этих крошечных спальных шортиков, более чем достаточно, чтобы согреть меня — от промежности и выше. Я постукиваю по окну костяшками пальцев, тихо, чтобы не напугать ее. Но Кэлли все равно подпрыгивает, срывая со стены медаль, которую получила в десятом классе, и поворачивается, держа ее над головой, как оружие. Ее глаза широко раскрыты, а рот округлен в напряженной, удивленной О.

Да, мне хочется засунуть туда свой член, просто чтобы почувствовать, как она задыхается и мычит вокруг него.

Когда она понимает, что это я, ее лицо искажается от облегчения, и она хватается за грудь. Ее светлые волосы рассыпаются по плечам, когда она подносит свою маленькую, тугую попку к окну и распахивает его.

— Ты только что отнял у меня пять лет жизни! Ты что, спятил? Какого черта ты здесь делаешь?

Я пожимаю плечами.

— Хотел тебя увидеть.

Щеки Кэлли раскраснелись, а глаза такие яркие, искрящиеся зеленым — она будто становится чертовски красивее каждый раз, когда я ее вижу.

— Ты бы увидел меня завтра утром.

— Нет, не мог ждать так долго.

Она отступает, когда я влезаю в ее окно, и закрывает его за мной. Затем я встаю, капая на ее кремовый ковер.

Кэлли тянет меня за футболку.

— Сними это. У тебя губы посинели.

Вместе мы поднимаем ее над моей головой, и Кэлли ахает, когда прикасается к моей ледяной груди. Звук идет прямо к моему члену.

— Гарретт, ты замерз!

Я подхожу ближе, обнимаю ее, ощущая все ее сладкое, мягкое тепло, прижимаюсь носом к ее носу, чертовски сильно желая ее.

— Тогда согрей меня, детка.

Ее руки скользят по моим волосам, вниз по шее и плечам, втирая тепло в мою кожу.

Ее голос хриплый.

— Мои родители в своей комнате. Мы должны вести себя тихо.

Сколько раз она говорила мне эти слова в этой комнате?

Дюжину раз, может быть, сотню.

— Я могу вести себя тихо, — напоминаю я ей. — Ты самая крикливая в группе.

Я провожу руками вверх по ее грудной клетке, забирая с собой ее пижамную футболку, обнажая ее бледные, идеальные груди. Если бы я ослеп в этот момент и эти красавицы были последним зрелищем, которое когда-либо увидят мои глаза? Я бы с этим справился.

Я веду нас назад, пока Кэлли не оказывается прижатой к своей двери — зажатой между стеной и моим твердым членом.

Я целую ее губы, шею, между ее грудей, опускаясь перед ней на колени. Она играет с моими мокрыми волосами, пока я стягиваю эти крошечные шорты с ее ног, обнажая еще более крошечные белые трусики бикини под ними.

Трахни меня.

Хлопок на Кэлли так же сексуален, как кожа или кружево — возможно, даже сексуальнее. Я касаюсь носом ее киски, ее трусиков, чувствую ее жар, у меня кружится голова от ее запаха.

Затем я также спускаю эти трусики вниз по ее ногам, оставляя ее голой.

Кэлли смотрит вниз, наблюдая за мной, ее веки полуоткрыты, а дыхание тяжелое.

Я поднимаю ее ногу и перекидываю ее через свое плечо, открывая ее для меня. А потом я наклоняюсь и облизываю ее медленно, твердо и обдуманно, точно так, как я думал... мечтал весь вечер. Я поглаживаю ее языком, вверх и вниз, неторопливо. Мне чертовски нравится ее вкус. Мне нравится гладкое, мягкое, влажное ощущение ее прикосновения к моему языку. Мне нравятся все ее звуки, ее дыхание, каждое ее движение. Особенно когда она такая горячая, умоляющая и извивающаяся от моего прикосновения.

Я снова облизываю ее — на этот раз глубже, скользя между ее пухлыми, сочными губами.

Чертовски вкусно.

Голова Кэлли откидывается к двери, глаза закатываются, она слишком громко стонет надо мной.

Я шикаю на нее, поддразнивая, потому что иногда я могу быть настоящим ублюдком.

— Ты должна вести себя тихо, милая. — Я щелкаю кончиком языка по клитору Кэлли. — Мне придется остановиться, если ты не будешь вести себя тихо. Ты хочешь, чтобы мне пришлось остановиться?

Она всхлипывает, качая головой.

Я засунул свой язык внутрь нее, трахая ее им, медленно входя и выходя. Ее бедра приподнимаются в такт моему языку, и она тяжело, резко, со стоном выдыхает.

— Я могу заставить тебя кончить вот так, Кэлли, — тихо говорю я ей, не отрывая рта от ее идеальной плоти. — Ты хочешь, чтобы я заставил тебя кончить, детка?

Из глубины ее горла вырывается пронзительное мурлыканье.

Я открываю рот и посасываю ее губы, втягивая их, облизывая каждый гребаный сантиметр, как будто я владею этой киской — как будто я владею ею. И какая-то темная, собственническая часть меня хочет услышать, как она скажет, что это так и есть.

— Скажи мне, что ты моя.

Я просовываю в нее два пальца, насаживая ее и постанывая от того, какая она горячая, влажная и идеально уютная.

— Я твоя, Гарретт, — тихо стонет она. — О Боже... Я твоя.

Я поднимаю ногу Кэлли выше, добавляю третий палец и задеваю зубами ее набухший, твердый, маленький клитор.

— Всегда? — мой голос требовательный, резкий.

Кэлли медленно открывает глаза и смотрит на меня сверху вниз.

— Всегда, — шепчет она, касаясь моей щеки, моей челюсти. — Я всегда была твоей.

И я улыбаюсь, прижимаясь к ее коже.

— Хороший ответ.

Затем я даю ей то, что ей нужно, то, чего мы оба хотим — я сосу и наслаждаюсь ею, трахая ее пальцами и потирая языком — твердые, ритмичные круги на ее клиторе. Она сильно кончает, прижимаясь ко мне, ее голова прижата к двери, спина выгнута, рот открыт, она беззвучно задыхается.

Когда все заканчивается, я благоговейно целую ее бедро, живот. Я встаю и целую ее пухлые губы. Она смеется, звучит немного глупо, но очень удовлетворенно.

Поцелуй становится глубже, и она издает тот мурлыкающий звук в глубине своего горла, который сводит меня с ума. Мы поворачиваемся вместе, как будто танцуем, и падаем на матрас, покусывая друг друга, смеясь, потому что это так приятно.

Кэлли встает на колени, стягивая мои спортивные штаны вниз по ногам. Мой член подпрыгивает, толстый и такой готовый.

— Твоя очередь.

Она шевелит бровями и ползет по мне, подняв задницу в воздух, и я шлепаю ее. Кэлли хихикает, опускает голову и облизывает мой член, как будто это ее любимое фруктовое мороженое. Она сосет головку и помогает рукой, заставляя мое зрение чертовски белеть за веками. Она берет меня в рот, толкаясь до задней стенки горла, и качает своей хорошенькой головкой вверх и вниз — небрежно сосет и это так чертовски хорошо.

Нет… нет… слишком хорошо.

Я поднимаю ее, подхватываю подмышки, прижимая ее лицо к своему.

— Не хочу кончать тебе в рот сегодня вечером. — Я резко целую ее. — Хочу трахнуть тебя, детка. — Я снова целую ее. — Могу я трахнуть тебя, Кэлли? — Я хочу вонзиться в нее, оседлать ее киску, пока она не забудет свое имя и не будет помнить только мое. — Ты позволишь мне трахнуть тебя, детка?

Она стонет, тяжело дыша.

А потом она улыбается.

— Ну... раз ты так любезно попросил.

Я перекатываю ее под себя. Ее ноги раздвинуты, а сладкие губы блестят от того, как сильно она хочет меня. И мой член прямо там, у ее щелки, готовый толкнуться и скользнуть во всю эту тесноту. Но я останавливаюсь. Потому что мой член голый... и нам действительно нужен презерватив. И поскольку я точно не думал мозгами выше моих плеч, я оставил свой бумажник в джипе.

— Черт возьми, — рычу я. — У тебя есть презервативы?

Она качает головой.

Выйти на улицу полуголым под ледяным дождем будет тяжело для моего стояка. Но, в конце концов... оно того стоит.

— Я оставил свой бумажник в джипе. — Я прижимаюсь губами к ее лбу. — Сейчас вернусь.

Я пытаюсь пошевелиться, но Кэлли удерживает меня за запястье.

— Или... или мы могли бы ничего не использовать.

Я замираю. Потому что для нас это большое дело. Мы были здесь раньше, тысячу лет назад, когда были молоды и глупы. Это плохо кончилось.

— Кэлли?

— Я принимаю таблетки, Гарретт. — Ее глаза большие и уязвимые. Это заставляет меня дрожать от необходимости защищать ее от всего и всегда. — И я доверяю тебе.

И вдруг то, что было игривым и грязным, становится чем-то другим. Чем-то большим и значимым, и наполненным большим количеством эмоций, чем я могу назвать.

Все, что я чувствую к ней, написано у меня на лице. Как сильно я хочу этого, что я умер бы, прежде чем сделал что-нибудь, что причинило бы ей боль, как мне нужно знать, что она говорит серьезно.

— Ты уверена, Кэл?

— Я хочу... — шепчет она, беря мою руку и поднося ее к своей груди. — Я хочу снова быть так близко к тебе. Чувствовать тебя, только ты и я.

— Это всегда была только ты.

Она мягко, понимающе улыбается.

— Всегда был только ты.

Кэлли тянет меня за руку, и я накрываю ее своим телом. Скольжение нашей кожи подобно чирканью спички, разжигающей весь этот жар — заставляющей нас гореть еще жарче. Но теперь есть и мягкость.

Мне нужно, чтобы она знала, как много она значит для меня, хочу, чтобы она чувствовала это с каждым моим движением.

Я обхватываю ее лицо ладонями, потом целую нежно и долго. Бедра Кэлли поднимаются и вращаются, скользя влажной киской по всему моему твердому стволу, взывая ко мне. Я отодвигаюсь назад, затем подношу головку своего члена к ее отверстию. Я наблюдаю за ее лицом, когда толкаю свои бедра вперед, погружаясь полностью, одним резким толчком, пока не погружаюсь по самую рукоять. Рот Кэлли открывается, хватая ртом воздух, и она сжимается вокруг меня.

И ощущение от нее... Господи... она так уютно обнимает меня, такая влажная и горячая. Я чувствую все — каждый вздох и биение ее сердца. Я толкаюсь бедрами, сначала неглубоко, затем более длинными движениями.

И это так чертовски хорошо.

Как будто я теряю способность складывать предложения, и остаются только слова и вздохи.

Глубже, да, сильнее и больше... всегда больше.

Есть только ее захватывающее тепло, мои двигающиеся бедра и наши стонущие, целующиеся губы.

Я толкаюсь быстрее, резче, наши тела шлепаются друг о друга — и Кэлли принимает все это, цепляясь за мои плечи, пока не обхватывает меня со всех сторон. Сжимаясь и пульсируя — она кончает, шепча мое имя в мое ухо. И это все, что нужно, чтобы подтолкнуть меня. Я толкаюсь в нее в последний раз, а затем глубоко наполняю ее густыми, горячими импульсами.

Несколько мгновений мы молчим, просто держась друг за друга, содрогаясь от толчков.

Медленно я поднимаю голову, нахожу ее глаза, пытаюсь подобрать слова, чтобы передать их ей.

— Кэлли, я... я...

— Я тоже люблю тебя, Гарретт. — Слезы подступают к ее глазам, заставляя их блестеть. — И никогда не переставала. Думаю, я буду любить тебя вечно.

Я уже киваю, целуя ее. И мой голос хриплый от всего, что я чувствую к ней.

— Я люблю тебя, Кэлли, и всегда любил. Всегда.

Позже мы лежим тихие и довольные — я включил будильник на своем телефоне, так что могу уйти через несколько часов, до утра. Я уже почти засыпаю, когда Кэлли царапает зубами мое плечо.

— Эй, знаешь, о чем я только что подумала?

Я не открываю глаза.

— Как ты счастлива, что я не мог дождаться завтрашнего дня, чтобы увидеть тебя?

— Да, это правда. — В ее голосе звучит очаровательная улыбка. — И знаешь, что еще?

— Что?

— Мы должны были купить мне новую кровать много лет назад. Так гораздо удобнее, чем на полу.

Я усмехаюсь.

— Боже, благослови кровати с пружинами, которые не скрипят.

Кэлли устраивается рядом со мной, теплая и томная, целуя меня в грудь.

— Аминь.

Глава семнадцатая Кэлли

В декабре дни, кажется, ускоряются — летят, размываются, сливаются друг с другом, чудесный водоворот школы, моих родителей и Гарретта.

Гарретт.

Наши отношения становятся прочнее — с каждым днем мы все больше вливаемся в жизнь друг друга. Это волнующе, — фантастично — я люблю его, хочу его, думаю о нем все время. Иногда по ночам я вижу его во сне — страстные, влажные сны, где, клянусь, я чувствую прикосновение его губ, прикосновение его рук и горячее давление его тела. А когда я просыпаюсь, то вижу его и воплощаю каждый момент этих снов.

Я знаю, что мы должны поговорить о том, что произойдет в конце года, но мы этого не делаем — пока нет. Прямо сейчас мы просто наслаждаемся друг другом — наслаждаемся этим прекрасным моментом сейчас, без сожалений.

Дети действительно погружаются в шоу. А поскольку мои родители более мобильны и идут на поправку, у меня немного больше времени, чем в начале учебного года. Я включаю музыку для детей, когда мы работаем над росписью декораций — саундтрек к "Mamma Mia" и еще одному из моих вечных фаворитов, "Бриолин 2". Я слышу, как они разговаривают друг с другом, но более того, они разговаривают со мной — рассказывают о своей домашней жизни, своих друзьях, своих мечтах, своих страхах.

У родителей Лейлы проблемы с деньгами, и она беспокоится, что их мебельный магазин обанкротится и им придется переехать. Она не могла смириться с тем, что будет новенькой в другой школе, где она никого не знает. Бабушка Дэвида выгнала его из дома — в любом случае у него там не было настоящей комнаты, только диван, говорит он мне, пытаясь притвориться, что это его не беспокоит, как будто это не больно. Но его глаза говорят о другом. Он клянется, что ему повезло — у него есть хорошие друзья, которые позволяют ему ночевать у них, друзья, которые относятся к нему больше как к семье, чем когда-либо его собственная семья.

После объявления номинации "Королева выпускного вечера" для Симоны это были трудные несколько дней — она закрылась в себе, перестала участвовать в постановке. Однажды в классе я отвела ее в сторону и сказала, что опустошена из-за нее, вне себя от ярости из-за нее. Я сказала ей, что отдала бы все, чтобы поменяться телами со случайной семнадцатилетней девушкой — в стиле "Чумовой пятницы", — чтобы я могла отомстить каждому из маленьких дерьмовых ублюдков, которые пытались пошутить над ней. И, думаю, что этот разговор помог, потому что Симона сказала мне, что она знает, что собирается делать, что она собирается на бал выпускников. Я отвезла ее в комиссионный магазин в Хаммитсбурге, где мы нашли черное кружевное платье, красивое и крутое... совсем как она. Тоби "Merman" Гесслер сопровождал ее на выпускном — и каждый из моих учеников был там со мной, кричал, хлопал и подбадривал ее. Симона не выиграла корону в ту ночь, но она завоевала уважение каждого студента в Лейксайде — даже тех, кто пытался сломить ее.

В эти дни Симона посещает занятия по косметологии по вечерам в местном профессионально-техническом училище, и она планирует посещать там бизнес-классы в течение лета. Она не хочет поступать в колледж, но надеется работать и в конечном итоге иметь свой собственный салон здесь, в городе, когда окончит среднюю школу. Старшему брату Майкла пришлось бросить колледж, чтобы отправиться на реабилитацию — это его второе пребыванием там. Его любовь-ненависть к героину началась прямо здесь, в школе, потому что, по крайней мере, по словам моих учеников, в этом здании нет наркотиков, которые они не могли бы достать в течение пяти минут. Вам просто нужно знать, кого спросить, и, по-видимому, все студенты, похоже, знают, кто эти люди.

Меня поражает, что существует другая подростковая вселенная, которая действует в тени осознания взрослых. Это школа, но это также и свое собственное общество, со своими собственными правилами и ритуалами — зеркальным отражением внешнего мира.

~ ~ ~

Однажды ночью, когда я осталась у Гарретта, нас разбудил звук ревущих пожарных и полицейских машин. Это было на другом конце города, но Лейксайд достаточно мал, чтобы шум ощущался близко. Снупи бегал по кругу и предупреждающе лаял в панике у двери. Я позвонила своим родителям, а Гарретт своим. Оказывается, в Бэйгроув-парке начался пожар — большой пожар. Парк, качели и окружающие деревья превратились в пепел. Пожар не распространился на близлежащие дома, но был близко.

К утру все уже слышали новости... Пожар не был несчастным случаем. Это было сделано специально — кто-то в Лейксайде поджигатель.

Через два дня после пожара я нахожусь в главном офисе с миссис Кокаберроу, которая помогает мне сделать дополнительные копии сценария "Магазинчика ужасов" для моего класса. У детей есть айпады, и в округе действует политика "Охрана окружающей среды", но для блокировки и заметок действительно подойдет только сценарий на бумажном носителе.

— Спасибо, миссис Кокаберроу, — говорю я.

Она улыбается и шаркает обратно за свой стол, разглядывая закрытую дверь кабинета мисс Маккарти так, как исследователи наблюдают за вулканом, которому давно пора извергнуться.

Я возвращаюсь в аудиторию как раз в тот момент, когда офицер школьной полиции Джон Тирни подходит к двери. Я помню Джона со средней школы — не с любовью.

— Джон? Что происходит?

Он останавливается в дверях, окидывая меня взглядом, заставляя вспомнить медицинские шоу, которые смотрит моя мать, те, где пациенты всегда заканчивают тем, что какой-нибудь экзотический червь ползает у них под кожей.

— Дэвид Берк в этом классе?

Я встаю перед ним, перекрывая ему дверь.

— Да. А что?

— Нужно привести его на допрос по поводу пожара.

Мой желудок превращается в свинцовый шарик в животе.

— Ты арестовываешь его?

— Еще нет. Пока я просто хочу его расспросить.

Я глубоко погружаюсь в свои юридические знания, большая часть которых приходит из наблюдения за "Законом и порядком" на протяжении многих лет.

— Он несовершеннолетний... У тебя есть разрешение его бабушки на допрос? Она его опекун.

Челюсть Тирни дергается от раздражения.

— Кто ты, его адвокат?

Я расправляю плечи и поднимаю подбородок.

— Нет. Я его учитель. А Дэвид сейчас в классе, так что ты не можешь его забрать.

— Это полицейское расследование, Кэлли. Не говори мне, кого я могу и не могу забрать. Убирайся с моего гребаного пути.

Я не двигаюсь, лишь наклоняюсь.

— Я знаю тебя. Помню тебя. Я помню, как ты, будучи выпускником, пытался подсыпать "Рогипнол" в напитки первокурсниц на вечеринках после уроков. — Я оказываюсь прямо у него перед носом, шипя, как мама-змея кобра. — Я знаю тебя.

Его рот кривится, и он смотрит на меня сверху вниз.

— Ух ты. Думаю, можно вытащить девушку из Джерси, но нельзя вытащить сучку из девушки, ха.

— Эй!

Я поворачиваюсь на звук голоса Гарретта. Его яростный голос. Он стоит в коридоре, в нескольких метрах от меня, а за ним группа студентов.

— Следи за своим языком, Тирни.

Гул шепота, несколько смешков и одно "О черт" исходят от подростков позади него.

— Гарретт, все в порядке.

Он качает головой, стиснув челюсть и сверкая глазами.

— Нет, не в порядке. Ни капельки.

— У нас какие-то проблемы? — спрашивает Тирни, выпячивая грудь, как тупоголовая обезьяна.

О, ради всего святого.

— Да, ты говоришь с ней так, что для меня это большая проблема.

И тут появляются детские телефоны. Какофония щелкающих кнопок записи эхом разносится по коридору. Вполне возможно, что мы в прямом эфире на Facebook.

— Прекратите. — Я свирепо смотрю на них. — Уберите свои телефоны!

Тирни делает шаг к Гарретту.

— Мне не нравится твой тон. Ты угрожаешь полицейскому?

Гарретт не в силах отступить — он не так устроен.

— Только если ты хочешь спрятаться за своим значком. В противном случае... Я просто угрожаю тебе.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — кричит мисс Маккарти, подходя к нам, преодолевая напряжение одним своим присутствием.

Тирни отступает от Гарретта, его плечи немного опускаются.

— Я хочу расспросить Дэвида Берка о пожаре в Бэйгроув-парке. Мисс Карпентер возражает против того, чтобы я вытащил его из ее класса.

— У него нет ордера, — объясняю я. — У него нет разрешения от опекуна Дэвида.

Мисс Маккарти кивает.

— Я приведу Дэвида в свой кабинет. Мы поговорим там. — Она пристально смотрит на Тирни. — Все мы.

— Но, мисс Маккарти...

— Кэлли, — обрывает она меня. — За все годы, что ты меня знаешь, я когда-нибудь создавала у тебя впечатление, что я слабовольная?

— Нет. Нет, Вы не создавали такого впечатления.

— Ты действительно думаешь, что я позволила бы плохо обращаться с одним из моих детей? Кем-нибудь? — ее взгляд скользит по коридору, затем возвращается ко мне. — Эти маленькие засранцы — вся моя жизнь.

Я делаю вдох и медленно выдыхаю.

— Хорошо.

Я открываю дверь аудитории, и мы втроем идем по проходу. Я осматриваю сиденья.

— Где Дэвид?

Глаза Лейлы широко раскрыты и встревожены.

— Он... он ушел.

~ ~ ~

И вот так начинается охота на Дэвида Берка — собственного Билли Кида Лейксайда. Звонят родителям, выдается ордер на обыск в доме бабушки Дэвида, хотя он там больше не живет. В школе появляется еще больше офицеров, которые тащат друзей Дэвида в офис, чтобы допросить их. Слухи вспыхивают, распространяются и разрастаются — как огонь.

В социальных сетях появились сообщения о том, что Дэвида заметили в Нью-Йорке, когда он притворялся бездомным, а также, что он убил кого-то в парке и разжег огонь, чтобы сжечь тело. Были подзаголовки и ретвиты, подозрения по поводу слежки полиции и проникновения полицейских под прикрытием в школу. Но уже несколько дней — Дэвида нет.

В следующую субботу я остаюсь ночевать у Гарретта, а утром мы идем завтракать в дом его родителей. Там все трое братьев Гарретта.

— Ты что-нибудь слышала, Кэлли? Дэвид в твоем классе, верно? Ты знаешь, где он? — спрашивает меня Райан через кухонный стол.

— Она ничего не слышала, — отвечает за меня Гарретт.

— Кэлли? — Райан в данный момент меньше похож на старшего брата Гарретта и больше похож на полицейского, чем когда-либо прежде.

Жена Райана, Анджела, тоже это чувствует.

— Ты не на дежурстве, детка.

— Оставь ее в покое, Рай, — снова отвечает Гарретт, держа меня за руку под столом. — Она заботится о ребенке. Она расстроена.

— Если он ей небезразличен, она должна сказать мне, где он, — парирует Райан. — Это серьезное дерьмо. Вся улица могла сгореть дотла... дома... люди могли пострадать.

— Я не знаю, где он, Райан, — говорю я ему просто, потому что это правда. — Я ничего не слышала.

Райан откусывает кусочек рогалика и переводит свои карие глаза на Гарретта.

— Твои игроки знают, где он находится?

Гарретт пожимает плечами.

— Возможно. Но я не собираюсь их спрашивать.

— Почему нет?

— Потому что я не собираюсь заставлять их лгать мне.

Гарретт наклоняется вперед над столом.

— Ты уже не тот старый Райан, но должен помнить, как это было в школе. "Они против нас. Отрицай до самой смерти, кодекс чести подростка". Я гарантирую тебе, что каждый ребенок в этой школе знает, где сейчас Дэвид Берк... и я также могу гарантировать, что ни один из них не расскажет нам. Точка.

~ ~ ~

Уже вечером, после того как мои родители легли спать, около десяти часов, я получаю сообщение. Я дала всем детям свой мобильный, потому что они мои исполнители — я сказала им, чтобы они написали мне, если что-то случится, если они не смогут репетировать или им понадобится помощь.

Это Дэвид. Я на заднем дворе. Выйдете на улицу?

Я не шокирована тем, что он знает адрес моих родителей. Я вернулась достаточно давно, чтобы помнить, что все знают, кто и где живет в маленьких городах. Я выхожу через раздвижные стеклянные двери во внутренний дворик, и Дэвид появляется из темноты кустов, которые окаймляют двор. Он выглядит усталым, его светлые волосы слегка развеваются, и слишком сильное напряжение для человека его возраста отражается в его глазах.

— Дэвид... — вздыхаю я. — С тобой все в порядке?

Он пожимает плечами, заставляя себя улыбнуться.

— Со мной все в порядке. Но послушайте, мне нужна услуга. Я не могу доверять своим друзьям... они идиоты. Но, я собираюсь уехать на некоторое время... так что... могу я оставить своего ежика Вам? Вы позаботитесь о ней для меня?

Дэвид поднимает переноску в руке — клетку для хомяка — и ставит ее на столик во внутреннем дворике. Я замечаю комок черных и бежевых иголок в углу, выглядывающий из кучи разорванных газет.

— Ее зовут Писсер. (с англ. Зассанка)

— Писсер? — спрашиваю я.

Дэвид приподнимает одно плечо.

— Это казалось правильным. Она писает на меня каждый раз, когда я ее обнимаю.

— О. — Я киваю. — Ладно. Да, конечно, я позабочусь о ней для тебя. — Я сажусь в кресло и жестом приглашаю его сесть рядом со мной. — Ты хочешь что-нибудь поесть?

— Нет, я в порядке.

— Куда... куда ты отправишься?

— Там, где они не смогут меня найти. Может быть, в Северную Каролину или...

— Нет. Нет, послушай меня, ты не должен этого делать. Я останусь с тобой, хорошо? Мы пойдем вместе и объясним полиции, что ты этого не делал. Мы заставим их понять.

Дэвид смотрит на меня, и прожектор над ним придает его лицу бледное, землистое сияние, отчего он кажется еще более хрупким. Совсем ребенком.

— Но я сделал это, мисс Карпентер, — тихо признается он. — Я устроил пожар.

И такое чувство, будто меня ударили в живот. Потому что... мне это никогда не приходило в голову. Я была так уверена, что они ошиблись, просто окружив обычного подозреваемого. Дэвид, которого я узнала, добрый и талантливый, он защищает своих друзей. Я не могу представить его таким... разрушительным.

— О. — Я качаю головой. — Дэвид, но почему?

Он смотрит вниз, пиная камешек носком кроссовка, выглядя маленьким и потерянным.

— Я не знаю. Лучше бы я этого не делал. Я не знаю, почему иногда делаю то, что делаю.

И я просто хочу обнять его. Уберечь его, сказать ему, что все будет хорошо, и пусть это не будет ложью.

Он встает.

— Мне пора идти.

Я вскакиваю со стула.

— Нет, подожди, послушай меня. Дэвид, после... Это пройдет. Но выбор, который ты сделаешь прямо сейчас, повлияет на всю твою оставшуюся жизнь. — Я протягиваю ему руку, умоляя. — Пожалуйста, доверься мне. Мы можем нанять тебе государственного защитника или бесплатного адвоката — это означает, что они будут работать бесплатно. Я могу тебе помочь. Позволь мне помочь тебе.

— Они отправят меня в тюрьму, мисс Карпентер.

— Я знаю, что ты напуган, но ты не можешь бежать. Ты не сможешь убежать. От этого будет только хуже.

Он качает головой.

— Мисс Карпентер...

— Ты можешь быть кем-то, Дэвид. Так много ты можешь сделать со своей жизнью. Еще не слишком поздно, клянусь. Пожалуйста, не выбрасывай это. Другие дети смотрят на тебя снизу вверх — я увидела это в самый первый день. Они верят в тебя... И я тоже верю в тебя.

Его глаза смотрят в мои. И мне интересно, говорил ли ему кто-нибудь в его жизни когда-нибудь эти слова. Кто-нибудь остался с ним, поддержал его, или они все просто сбежали?

— Вы верите в меня?

Я киваю. И мой голос тверд, настойчив... Я хочу, чтобы он тоже в это поверил.

— Верю. Я думаю, что ты способен делать замечательные вещи. Какие-то невероятные вещи в твоей жизни. Тебе просто нужно... подождать, перевести дух... и сделать правильный выбор. Чтобы сделать лучше. И я буду рядом, чтобы помочь тебе.

— Вы обещаете? — нерешительно спрашивает Дэвид. С надеждой.

Я беру его за руку.

— Обещаю.

После этого Дэвид заходит внутрь. Я делаю нам бутерброды и чай, и мы разговариваем. А потом, час спустя, я звоню Гарретту. Он приезжает за нами, и мы вместе едем в полицейский участок.

~ ~ ~

Гарретт звонит своему брату, и Райан встречает нас в вестибюле полицейского участка. Прежде чем Райан забирает его, Дэвид поворачивается ко мне.

— Мисс Карпентер?

— Да?

— Я просто хочу, чтобы Вы знали... Вы действительно хороший учитель.

В моей груди такое давление, что мои кости прогибаются, как будто я могу разорваться в любой момент.

Я обнимаю его, желая сделать больше.

— Спасибо тебе, Дэвид.

— Берегите Лейлу, хорошо? — говорит он мне в плечо. — Она иногда грустит.

Я киваю.

— Я так и сделаю.

Потом мы расстаемся. Гарретт кладет руку на плечо Дэвида, сжимая его.

— Ты поступаешь правильно, Дэвид, и я знаю, что это нелегко. Я горжусь тобой.

Дэвид кивает, его лицо напряжено.

Райан хлопает брата по плечу, и Гарретт кивает.

— Я скоро с тобой поговорю.

Я делаю шаг в сторону Райана, понижая голос, чтобы только он мог слышать.

— Ты убедишься, что с ним все будет в порядке.

У него добрые, понимающие глаза.

— Сделаю для него все, что смогу.

Затем он поворачивается, берет Дэвида за руку и ведет его через дверь.

Я смотрю на то место, где только что стоял Дэвид, и мое зрение затуманивается. Гарретт прямо за мной — я чувствую жар его груди, его присутствие... его силу.

— Кэлли?

— Не думала, что это будет так. — Мое горло сжимается, мой голос хриплый и сдавленный.

— Что именно? — мягко спрашивает Гарретт.

— Я думала, что преподавание будет просто работой. Я бы отсидела год и вернулась в Калифорнию. Все просто. — Моя грудь сжимается. — Я не думала, что буду так сильно заботиться о них.

Гарретт держит меня за руку, переплетая наши пальцы вместе.

— Дети подкрадываются к тебе. У них есть сверхъестественная способность быть удивительными, когда ты меньше всего этого ожидаешь. О них легко заботиться.

Затем появляются слезы, обжигающие и тяжелые за моими веками. И мои легкие раздуваются от слишком сильных ощущений. Потому что Дэвид неплохой ребенок. Он хороший ребенок... который сделал действительно плохую вещь. И он даже не знает, почему.

И это намного сложнее. Гораздо печальнее.

— Я не… я не думала, что они разобьют мне сердце.

И я рыдаю, горе от всего, что случилось, вырывается на свободу и вытекает из меня.

Гарретт притягивает меня к себе, прижимая мое лицо к своему плечу, потирая мою спину и целуя мои волосы.

— Да. Да, они это умеют.

~ ~ ~

На следующее утро я вхожу в аудиторию, и меня встречают тридцать мрачных, удрученных лиц. Новость о том, что Дэвид сдался, что в этот самый момент он сидит в тюремной камере, уже разнеслась по школе. Я кладу свою сумку на стул в первом ряду, и моя грудная клетка наполняется бетоном.

— Мы должны закончить блокировку сегодня. Обратитесь к сцене семнадцать в ваших сценариях.

Мгновение никто из них не двигается. Они просто смотрят на меня.

— И это все? — тихо спрашивает Майкл. — Это все, что Вы собираетесь сказать?

Я прочищаю горло, перебирая страницы сценария в руках.

— Эм... Брэдли, ты дублер Сеймура. Тебе нужно начать изучать эти строки. Мне придется выбрать кого-нибудь из других театральных классов, чтобы кто-то сыграл дантиста.

— Нет. — Лейла встает, ее голос необычно тверд. — Я не собираюсь делать это с ним. Я не собираюсь его целовать.

Брэдли усмехается.

— Я тоже не хочу обмениваться с тобой слюной, неудачница.

— Заткнись, придурок!

— Да пошла ты!

— Прекратите это! — я швыряю сценарий на стул. — Не делайте этого.

— А как насчет Дэвида? — тихо спрашивает Симона. — Неужели он Вам совсем безразличен?

Этот тихий вопрос пронзает меня до костей. И вся печаль, которую я заперла, крепко заперла прошлой ночью, поднимается, грозя выплеснуться наружу.

— Шоу должно продолжаться. — Я смотрю на их грустные маленькие лица. — Вы когда-нибудь слышали это выражение? Это правда — и в театре, и в жизни. Шоу больше, чем любой из нас — больше, чем ты или я... или Дэвид. Он больше не может быть частью этого, но мы продолжим и сделаем это без него.

Тоби смотрит на меня так, словно никогда раньше не видел.

— Это жестоко, мисс Карпентер.

— Жизнь жестока, Тоби.

И я стараюсь, я так стараюсь быть жестокой — быть сильной. Но у меня горят глаза и болит сердце.

— Жизнь собьет вас с ног, каждого из вас. Каким-то образом, в какой-то момент произойдет что-то неожиданное и ударит вас прямо по коленям. Вышибет из вас дух. — Воспоминания обо мне и Гарретте пронизывают меня, насыщают меня — погружают меня в незабываемое ощущение того, что весь мой мир перевернулся с ног на голову и встряхнулся. — И я хотела бы защитить вас от этого, — мой голос срывается. — Я бы сделала это для вас — для каждого из вас, если бы могла. — Я качаю головой. — Но я не могу. — Я вытираю влагу, наполняющую мои глаза, глубоко дыша. — Итак, если я больше ничему вас не научу в этом году — позвольте сказать следующее: шоу продолжается. Вы должны продолжать, потому что жизнь продолжается. Даже когда больно, даже когда это тяжело — нужно взять себя в руки, опереться на окружающих и идти дальше.

Они неподвижны и подавлены в течение нескольких долгих мгновений после этого. Впитывая слова.

— Я сделаю это. — Майкл поднимает руку. — Я могу сыграть роль Дэвида. Я уже знаю блокировку и линии. — Он пожимает плечами, самоуничижительно улыбается и поправляет очки. — В любом случае, я практически настоящий Сеймур.

Моя улыбка Майклу благодарная... и гордая. Я бросаю взгляд на Лейлу.

— Тебя это устраивает?

Она смотрит на Майкла, а затем ее глаза поднимаются на меня.

— Да. Да, это меня устраивает.

— Хорошо. — Я киваю. — Ладно. Сцена семнадцатая.

И вместе... мы идем дальше.

Глава восемнадцатая Гарретт

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду, говоря, что не ставил елку?

Сегодня днем мы отправились на ферму Фостера "Сруби-свое-дерево" и заметили красивую 2,5 метровую дугласову ель для дома родителей Кэлли. Потом Кэлли поцеловала меня рядом с ней, одно привело к другому — и позже мы вышли оттуда с деревом, в промокших куртках и с сосновыми иголками в волосах от возни в только что выпавшем снегу.

Сейчас мы прогуливаемся по Мейн-стрит, рассматриваем столы с выпечкой и поделками на ежегодном Рождественском базаре на берегу Озера — говорим о ее каникулах в Сан-Диего. Она искоса смотрит на меня из-под своей красной вязаной шапочки — кончик ее носа такой милый и розовый от холода. Мне хочется его укусить.

— Ну, был только я — казалось, что для одного человека много работы. Я ставил настольную елку.

— Настольную елку? Какая у тебя была печальная, маленькая жизнь. Слава Богу, теперь у тебя есть я, чтобы спасти тебя от этого.

Она закатывает глаза. Затем тянет меня к столу с романами, основанными на классике. Она покупает "Графа Монте-Кристо" и несколько других для Дэвида. Я везу Кэлли, чтобы навестить его завтра — за три дня до Рождества — в Джеймсбургском доме для мальчиков. Она несколько раз разговаривала с ним по телефону, и он, похоже, чувствует себя хорошо — сидит спокойно, пока его государственный защитник договаривается о сделке о признании вины за него.

— Привет, тренер Ди, привет, мисс Карпентер!

— Привет, ребята.

— Все путем, тренер Дэниелс! Хорошо выглядите, мисс Карпентер!

— Привет, дети.

Это происходит каждые несколько минут — нас замечают и приветствуют толпы наших студентов, пока мы пробираемся сквозь толпу. Это профессиональная опасность — как и быть загнанным в угол чересчур нетерпеливым родителем и подвергнутым импровизированной конференции.

— Дарпентер навсегда! — раздается безликий голос позади нас. И мы с Кэлли оба смеемся.

Она на мгновение останавливается на тротуаре, берет меня под руку, прислоняется ко мне и смотрит вниз по улице. Украшенные венками уличные фонари и цепочки мерцающих белых огней создают звезды в ее глазах.

— Я и забыла об этом, — тихо говорит она, наблюдая, как семьи в пальто и шапках — почти весь город — суетятся, разговаривают и смеются, пьют гоголь-моголь с пряностями и горячий шоколад. — Я забыла, каково это. Быть дома на Рождество.

В Рождестве в маленьком старом городе есть что-то другое, более теплое. Это заставляет вас чувствовать, что картины Нормана Рокуэлла и "Эта замечательная жизнь" реальны — как будто вы живете внутри них.

— Это волшебно, — вздыхает Кэлли.

И она выглядит такой хорошенькой, что мне, бл*дь, просто необходимо ее поцеловать. Я прижимаюсь губами к ее рту, ощущая на ее губах вкус зимы. А затем злобно шепчу ей на ухо:

— Приходи сегодня вечером ко мне домой, и я придам магии совершенно новый смысл.

Она хихикает, а потом приезжает ко мне домой, где я горячо и потно выполняю это обещание.

~ ~ ~

Во время зимних каникул Кэлли проводит дни со своими родителями, затем переключается на свою сестру и проводит большую часть своих ночей со мной. В четверг вечером перед Рождеством мы "У Чабби". В музыкальном автомате звучит "Танцующая королева" ABBA, и Кэлли, перегнувшись через стойку, подпевает Сидни, своей старой театральной подруге. Они снова начали общаться, разжигая свою дружбу, и я не собираюсь лгать — я рад. Потому что в течение последних нескольких недель в моей голове звучал голос, который говорил, что чем дольше Кэлли здесь, тем больше корней она возрождает... тем больше вероятность, что она останется.

А пока я качаю головой, отгоняя эти мысли прочь, сосредоточившись на здесь и сейчас и на том, что передо мной.

Кстати, о том, что передо мной.

Идеальная задница Кэлли. Округлая и цепляющая взгляд в облегающих джинсах. То, что я могу сделать с этой задницей — я делаю долгий глоток пива — не могу дождаться, когда она вернется ко мне сегодня вечером.

Песня ABBA заканчивается, и ее место занимает "Должен был быть ковбоем" Тоби Кита. Кэлли возвращается к нашему столику, неся еще по одному бокалу для себя, меня и Дина. Она садится ко мне на колени и поет с Дином о Калифорнии, женщинах, виски и золоте. Она улыбается, смеется, и все это кажется таким чертовски приятным.

Пока все не идет прахом.

И Бекка Сейбер не подходит к нашему столику, ее голубые глаза устремлены прямо на меня. И Богом клянусь, что она звучит в точности как Малефисента из того диснеевского фильма, который я смотрел со своей племянницей Фрэнки пару недель назад.

— Так, так, так, Гарретт Дэниелс. Прошло много времени.

Бл*дь.

Это будет не очень красиво.

Кэлли перестает петь и смотрит на Бекку — открыто и невинно.

— И Кэлли Карпентер. Я не знала, что ты вернулась в город. Ну разве это не как в старые добрые времена?

Последнее, что я слышал, Бекка вышла замуж за бизнесмена и жила в Северном Джерси.

— Привет, Бекка, — говорит Кэлли.

В прищуренных глазах Бекки появляется злобный блеск, что-то острое и опасное.

— Насколько это смешно? — она тычет большим пальцем в сторону бара. — Мой муж занимается недвижимостью; мы владеем парковкой снаружи. Я была в этом районе и решила забрать чек за аренду и столкнулась с вами двумя. Вы, ребята, как, снова вместе?

Кэлли улыбается, холодно, спокойно и полностью собранно.

— Да, так и есть.

— Это восхитительно. Боже, Гарретт, я не видела тебя с той ночи… В Рутгерсе, помнишь?

Кэлли застывает у меня на коленях.

— Мы были так пьяны и довольно дикими в ту ночь. Хорошие были времена. — Она наклоняет голову в сторону двери. — Ну, мне пора идти. — Ее глаза скользят по мне, и я чувствую холод, слизь, как инопланетное вторжение. — Убедись, что на этот раз ты крепко держишься за него, Кэлли. Он просто невероятный.

Ее голова отворачивается от нас.

— О, привет, Дин.

Дин опускает подбородок.

— Дьяволица. — Он машет пальцем. — Убедись, что остерегаешься священников. Один хороший всплеск святой воды, и, — он машет руками, — для тебя прямиком дорога домой, в ад.

— Пока, Дин, — сухо говорит Бекка, а затем уходит.

За столом воцаряется тишина. Я наблюдаю, как эмоции разбегаются по лицу Кэлли. Ее лоб морщится, и между бровями появляется маленькая морщинка, которую я хочу разгладить.

— Ты, ты трахнул ее?

На этот вопрос нет хорошего ответа.

Ладно, "нет" было бы хорошим ответом, но это не тот ответ, который я могу дать.

— Это было очень давно.

Кэлли отворачивается от меня, уставившись на свои руки на столе. Затем она встает.

— Я, пожалуй, пойду.

Я встаю со стула, но Кэлли поднимает руку.

— Не хочу быть рядом с тобой прямо сейчас.

И она, черт возьми, уходит.

Я смотрю на Дина, который машет рукой.

— Иди, Ромео, иди. Я позабочусь о счете.

— Спасибо, чувак.

И я следую за Кэлли через дверь на пустую парковку.

— Каллауэй! Эй, ты куда собралась?

Она не оборачивается.

— Домой.

— Я отвезу тебя.

Свет ее телефона освещает ее лицо бледным голубоватым светом.

— Нет, я возьму Uber.

Я фыркаю.

— Это займет час. Самое близкое к Uber здесь — задняя часть велосипеда Микки Кадески. — Я подхожу ближе, и она не отстраняется. — Давай, Кэлли. Садись в машину.

Она смотрит на меня, и все это в ее глазах — гнев, предательство и такая боль, что у меня перехватывает дыхание. Но потом она напряженно кивает и садится в мой джип.

~ ~ ~

Кэлли

Дыши... просто дыши ...

Часть меня знает, что я веду себя глупо. Мне тридцать четыре года, я женщина. Взрослая. Это не должно так меня расстраивать.

Гарретт спал с Беккой Сейбер. Он трахал ее, прикасался к ней. Его губы целовали ее, ее руки касались его. Всего его.

Я обхватываю себя руками, и с моих губ срывается стон. Потому что это больно. Больно так же сильно, как было бы, если бы я узнала об этом, когда мне было семнадцать. И это похоже на то, как будто эта семнадцатилетняя девушка овладела мной — как будто она руководит шоу.

— Ты солгал мне.

Краем глаза я замечаю, как Гарретт качает головой, пока ведет машину.

— Я не лгал.

— О, дай мне, бл*дь, передышку! — я поворачиваюсь к нему. — Думаешь, я идиотка? Я упомянула ее имя в продуктовом магазине несколько недель назад! И ты ничего не сказал — это ложь.

Его руки крепче сжимают руль.

— Это не имеет значения.

— Это имеет значение для меня! И ты знал это — вот почему ты солгал.

— Это было семнадцать гребаных лет назад! Ты сейчас ведешь себя совершенно нелепо.

— Не делай этого! Не смей преуменьшать мои чувства. Ты знал, что я расстроюсь, поэтому пошел на этот дерьмовый ход и солгал. Мне позволено злиться из-за этого.

Минуту спустя мы въезжаем на подъездную дорожку к дому Гарретта.

— Ты сказал, что отвезешь меня домой, — шиплю я.

Глаза Гарретта — два твердых черных камня, а челюсть — гранит.

— Нам нужно поговорить об этом. Это не тот разговор, который я собираюсь вести с твоими родителями в соседней комнате.

Хорошо. Ладно, мне все равно хочется кричать.

Я рывком открываю дверцу машины и топаю по дорожке. Гарретт открывает входную дверь, и Снупи уже там, чтобы поприветствовать нас в фойе. Присутствие маленькой собачки дает мне момент спокойствия, рациональности. Я глажу его под подбородком.

— Привет, Снупи.

Гарретт идет на кухню, и мы со Снупи следуем за ним. Он открывает заднюю раздвижную дверь и выпускает собаку. Затем он поворачивается ко мне, и его взгляд становится мягче. Сожалеющим.

— Мне очень жаль, Кэлли. Ты права. Я должен был сказать тебе. — Он качает головой. — Это просто, это не имело значения для меня, и после всего этого времени я не хотел, чтобы это имело значение для нас. Не тогда, когда мы были счастливы и восстанавливали то, что у нас было. Я не хотел, чтобы это испортило отношения между нами.

На мое семнадцатилетнее "я" это не произвело впечатления.

— Что бы ты почувствовал, если бы это была я... Если бы я трахнула Дина?

— Это даже не одно и то же! Бекка не была твоей лучшей подругой. Это было бы то же самое, только если бы я переспал с Сидни.

Что-то мелькает на его лице — воспоминание. Чувство вины.

— Боже мой! Ты и с Сидни тоже трахался?

Гарретт качает головой.

— Нет! Нет, был один вечер, когда мы столкнулись друг с другом в баре. И мы говорили — говорили о тебе, на самом деле — и было поздно, и мы были пьяны, и был один момент, когда казалось, что что-то будет, но ничего не произошло.

Я вцепляюсь руками в волосы и кричу:

— Господи Иисусе, Гарретт!

Затем Гарретт кричит в ответ.

— Ничего не произошло! Почему ты так себя ведешь?

— Потому что каждый раз, когда мы были вместе, это было прекрасно, и это что-то значило для меня. И знать, что после того, как я ушла, ты просто распространил это повсюду и стал мужчиной-шлюхой, убивает меня!

Он указывает на меня пальцем.

— Ты не можешь этого делать! Ты не можешь называть меня мужчиной-шлюхой из-за того, что я сделал что-то, чтобы исправить то, что ты сломала.

Мой гнев заставляет меня подпрыгивать вверх и вниз.

— Это фраза из "Анатомии страсти"!

— Это хорошее шоу! — кричит Гарретт. Затем он качает головой. — За исключением того, что Дерек ушел — это было дерьмово. Это никогда не будет хорошо.

И какая-то часть меня внутри хочет рассмеяться. Но я не могу.

— Не будь милым, — резко говорю я ему. — Не сейчас.

Плечи Гарретта расслабляются, опускаются.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал, Кэл? Я не могу вернуться и все исправить. Как мне это исправить?

Воздух вырывается из моего носа, как будто я огнедышащий дракон.

— Она была первой девушкой, с которой ты был после того, как мы расстались?

Гарретт кивает, напряженно и жестко, и нож в моем животе вонзается немного глубже.

— Когда? Где? Где это произошло?

Он хватает меня за плечи и смотрит мне в глаза.

— Я не буду делать это с тобой — не буду повторять историю за историей. Это бесполезно и только навредит тебе. Это было после Калифорнии, после того, как мы расстались. Если бы я мог вернуться и изменить это, я бы сделал это, но я не могу. Конец.

Я судорожно выдохнула. И я знаю, что он прав; знаю, что веду себя как сумасшедшая.

Я закрываю глаза и дышу, мой голос звучит тихо.

— Мне больно, что это была она.

— Мне очень жаль, Кэлли.

— Если бы это был кто-то еще, я могла бы понять, но почему это должна была быть Бекка?

Его брови нахмурены, а голос напряжен. Страдальческий.

— Потому что она была рядом.

Я качаю головой, глядя на него.

— Ты — это ты — многие девушки были бы рядом с тобой. Почему ты переспал с ней? Ты... это было... чтобы отомстить мне?

Он хмурит брови, как будто только сейчас впервые задумывается над этим вопросом.

— Может быть. Да.

— Но почему? Наш разрыв был взаимным.

Тогда он смеется... И это звучит горько.

— Нет, Кэлли. Это было не так. В этом не было ничего взаимного.

Мгновения прокручиваются в моей голове. Тем утром в моей комнате, в общежитии, в Калифорнии, когда мы с Гарреттом попрощались.

— Я не понимаю. Мы говорили об этом. Ты согласился — ты сказал, что расстояние слишком велико. Что мы отдалились друг от друга.

— Что еще я должен был сказать? Что я должен был делать? Рыдать? Умолять? Я хотел... Я мог видеть, как ты собираешься бросить меня за милю. Но я был восемнадцатилетним ребенком, у меня была гребаная гордость.

Затем Гарретт касается моего лица, его рука обхватывает мою челюсть.

— Когда я приехал в Калифорнию, чтобы повидаться с тобой, ты была счастлива. Это был первый раз, когда я увидел твою улыбку — твою настоящую улыбку — за последние месяцы. И я не мог… я не собирался отнимать это у тебя. Ни за что. Итак, я солгал, сказал, что будет лучше, если мы расстанемся — что для тебя будет нормально жить дальше без меня. И я бы сделал это снова.

Когда я уехала из Лейксайда в колледж, я была подавлена. Я была такой уже некоторое время. Тогда я этого не знала, но теперь, став взрослой, оглядываясь назад, я вижу признаки. И у меня были на то свои причины. Причины, о которых мы с Гарреттом тогда не говорили. Но нам нужно сделать это сейчас — мне нужно кое-что сказать. Поэтому я смотрю ему в глаза и срываю пластырь.

— Я хотела этого ребенка. Я так сильно этого хотела... но не могла тебе этого сказать.

— Ты могла бы рассказать мне все, что угодно.

Я забеременела в январе нашего выпускного года. Мы никому не говорили — ни Дину, ни Сидни, ни нашим родителям, ни тренеру Сейберу, ни Коллин, ни кому из братьев Гарретта.

Это было наше. Наш секрет. А потом, всего несколько недель спустя, наша потеря.

— Нет. Я не могла тебе этого сказать. Не после того, как мы потеряли его. И ты был счастлив от этого.

— Я не был счастлив, Кэлли. — Гарретт качает головой, сжимая челюсть.

— Ты был.

— Нет, я...

— Я помню, Гарретт! Я помню, что ты сказал в тот день в своей комнате. — Я закрываю глаза, и я снова там.

Окно в спальне Гарретта было открыто, и снаружи была завеса дождя. Он был позади меня, его теплое, твердое тело прижималось к моему — держало меня, укачивало — его ладонь на моем животе. Он поцеловал меня в шею и прошептал на ухо:

— Это хорошо, Кэлли. Это лучшее, что могло случиться. Это не в нашей власти. Нам не нужно решать, будем ли мы его воспитывать или отдадим на усыновление. Теперь у нас есть вся наша жизнь.

Трагедии должны сблизить пары или разлучить их. Для нас все было не так. Мы не расстались. Мы все еще пошли на выпускной, фотографировались там, мы все еще любили друг друга.

Но для меня это было как... крошечный осколок стекла, застрявший в самой нежной части ноги — ты не можешь его видеть, но ты чувствуешь его там.

— Когда ты сказал об усыновлении, я не понимала, о чем ты говоришь! Как будто я тебя даже не знала. Потому что я все распланировала, Гарретт. Ты бы играл в футбол, а я ходила бы в вечернюю школу, и наши родители помогали бы нам растить ребенка. И мы бы поженились и купили дом на озере.

Это был первый раз, когда я почувствовала, что мы с Гарреттом движемся в разных направлениях. Как будто я не могла на него рассчитывать.

На нас.

Наше будущее не было высечено на камне. Что все может измениться. Все это может исчезнуть в одно мгновение, и кем бы я тогда была? Кем бы я была? Я даже не знала, кем я была без него. Если бы я не была девушкой Гарретта Дэниелса... Я была бы никем.

— Кэлли, посмотри на меня. — Голос Гарретта хриплый, а глаза покраснели. — Я был идиотом. Молодой, глупый ребенок, который любил тебя больше всего на свете. И тебе было так грустно. А я ничего не мог сделать. Я просто хотел сказать что-то, что сделало бы это лучше для тебя. Я не знал, что это было неправильно. Вот и все, чем это было, все, чем это когда-либо было.

Горячие, тяжелые слезы текут по моему лицу. За все, что мы чувствовали. За все то, о чем мы не говорили.

— Я не могла отделаться от этого, Гарретт. Я пыталась, но не смогла отпустить это. Это было со мной все время. — Я хватаю его за запястья, удерживая его. — И нам так повезло — нам обоим. Мы даже не знали, насколько нам повезло. У нас было все — мы были здоровы, умны и красивы, с удивительными семьями и друзьями, которые любили нас. Мы были благословлены. И это был первый раз, когда случилось что-то плохое. Вышло из-под нашего контроля. И я не могла отпустить это. Это перевернуло все с ног на голову. А потом, когда моя мама заговорила о том, чтобы уехать в колледж, когда я посмотрела на фотографии, на солнце, на здания и на столько разных лиц, мне стало лучше. Как будто я могла делать все, что угодно, быть кем угодно. Мне не нужно было вспоминать, как это больно, или бояться потерять тебя, потому что я могла бы стать кем-то новым, кем-то более сильным... начать все сначала.

Моя грудь содрогается, и мой голос срывается.

— И мне пришлось уйти. Мне нужно было уйти, Гарретт.

Он гладит меня по щеке, в его голосе слышится боль.

— Я знаю. Знаю, что надо было.

— Но дело никогда не было в том, чтобы не любить тебя. Ни на один день, ни на одну минуту.

Гарретт притягивает меня к себе, обнимает, прижимает, гладит по спине. И я чувствую облегчение, мне легче в его объятиях, что все это выплыло наружу. После всего этого времени.

Затем Гарретт прижимается губами к моим волосам и срывает свой собственный пластырь.

— Я купил тебе кольцо.

Я чувствую, как бледнеет мое лицо. И отступаю назад, глядя на него снизу вверх.

— Что?

— Помнишь, как я продал свой футбольный мяч Джо Нэймета?

— Ты сказал, что собираешься купить новый компьютер для школы.

Он кивает.

— Я продал его, чтобы купить тебе кольцо. — Он смотрит мне в глаза. — Потому что я тоже хотел ребенка. И тебя. Я хотел всего этого, Кэлли.

Он делает шаг в сторону от меня, его голос хриплый, отягощенный воспоминаниями.

— Я носил его с собой в кармане, ожидая подходящего момента, чтобы спросить. Я не хотел, чтобы ты думала, что это из-за ребенка — я имею в виду, что это было из-за ребенка, из-за времени, когда это произошло, но это было не только из-за этого.

Я киваю, пристально глядя на него.

— И... после... Я не хотел, чтобы ты думала, что я спрашиваю, потому что мы потеряли его, — он качает головой. — Никогда не было хорошего времени. Я колебался. А потом ты ушла. И было уже слишком поздно. А у меня все еще было это кольцо в кармане.

Я вытираю лицо, провожу рукой по волосам и сосредотачиваюсь на чем-то простом.

— На что оно было похоже?

— Ты хочешь его увидеть?

Воздух вырывается из моих легких.

— Оно все еще у тебя?

Уголок рта Гарретта приподнимается, и он смотрит в пол.

— Да.

Он машет мне рукой, чтобы я следовала за ним, и мы поднимаемся наверх в свободную спальню. Он подходит к шкафу, перекладывает коробки, затем снимает одну с полки в задней части. Внутри наши фотографии, открытки и записки... Высохшая бутоньерка, которую я приколола к его смокингу в ночь нашего выпускного.

Затем он берет коробочку — маленькую, из черной кожи, с золотым тиснением "Зинке Ювелирс".

Медленно он открывает коробочку и протягивает ее мне. А внутри — крошечный круглый бриллиант с серебряным ободком. В ободок встроены небольшие драгоценные кристаллы. Светло-голубой аквамарин и фиолетовый александрит — наши с ним камни.

Одной рукой я прикрываю рот, а другая рука дрожит, когда я беру у него коробочку — мое зрение затуманивается от свежих слез, пока я смотрю.

— Я часто задавался вопросом, — мягко говорит Гарретт, — понравилось ли бы оно тебе. Или бы ты подумала, что я сошел с ума. — Я чувствую тепло его глаз, скользящих по мне. — Или бы ты сказала "да".

Я прерывисто вздыхаю.

— Мне бы оно понравилось. Я бы подумала, что ты сошел с ума. — Мой голос срывается. — И я абсолютно точно... сказала бы "да".

Я закрываю лицо рукой и плачу. За все наши годы, наши печали и наши радости. И я плачу со сладким, пронзительным облегчением... Что каким-то образом мы снова нашли дорогу друг к другу.

Сильные руки Гарретта обнимают меня, притягивая ближе к безопасности своей груди. Я прижимаюсь к нему лицом и вцепляюсь руками в его рубашку... Держась за него всем, что у меня есть.

— На этот раз с нами все будет в порядке, Кэлли. Я обещаю. Клянусь.

~ ~ ~

Позже той ночью мы с Гарреттом лежали голые под одеялами в его постели — он на спине, моя щека на его груди. Снупи свернулся калачиком у наших ног, и вокруг тихо и темно... И больше нет слез.

Гарретт проводит рукой по моей спине, и его глубокий голос разрывает тишину.

— В духе полной честности, есть еще одна вещь, которую я должен тебе сказать.

Я приподнимаюсь на руке, чтобы видеть его.

— Хорошо.

Он пристально смотрит мне в глаза.

— Все наши отношения были основаны на лжи.

Я прищуриваюсь на него.

— Что?

Гарретт смотрит в потолок, улыбаясь.

— Помнишь, как я попросил тебя одолжить четвертак на содовую в торговом автомате?

— Да...?

Большой палец Гарретта гладит меня по щеке.

— У меня в кармане было около десяти баксов мелочью. Я просто хотел найти повод поговорить с тобой.

Смех срывается с моих губ. И я целую его теплую кожу, прямо над сердцем.

— Ну, ты прощен. Эта ложь была лучшим, что когда-либо случалось со мной.

Он наклоняется, прижимаясь своими губами к моим.

— Со мной тоже, Кэлли. Со мной тоже.

Глава девятнадцатая Гарретт

После Нового года — учебный год рвется вперед, как локомотив, мчащийся навстречу весне. Одним ранним субботним утром, в феврале, Кэлли набрасывается на меня сверху в моей постели, ее сиськи без лифчика подпрыгивают под тканью одной из моих футболок с "Лейксайдскими Львами" — ее губы покрывают мое лицо, шею и грудь горячими, быстрыми поцелуями.

Неплохой способ начать день.

— Проснись... Проснись, Гарретт... Проснись, проснись, проснись!

Снупи запрыгивает рядом с ней и присоединяется к вечеринке — облизывает мое лицо и обдает меня отвратительным зловонием своего дерьмового дыхания.

Я поворачиваю голову.

— Оу... чувак. Ты снова ел свое дерьмо? Я же говорил тебе прекратить это.

Он смотрит мне прямо в лицо — ни о чем не сожалея.

Кэлли перестает целовать меня.

— Снупи ест свое дерьмо?

Я провожу рукой по лицу, и мой голос хриплый от сна.

— Да. Но только зимой. Он думает, что это замороженные мясные палочки или что-то в этом роде.

Кэлли давится смешком.

Понятия не имею, почему она встала так рано — солнце еще не взошло, и только кусочек светло-серого прочерчивает небо. Поэтому я пользуюсь возможностью затащить ее обратно под одеяло вместе со мной, прижимая наши нижние половинки друг к другу, готовый вышвырнуть Снупи и вывести поцелуи на совершенно новый уровень.

— Подожди, нет, не надо. — Она закрывает мне рот рукой, блокируя меня. — Есть причина, по которой я разбудила тебя.

— Из-за сказочного траха, которым мы собираемся заняться?

Она смеется, целуя меня в губы.

— После. Но сначала... Зеленый флаг! Я забыла о флаге, Гарретт. Разве это не безумие?

Парковая служба вывешивает флаг на озере, давая людям знать, когда оно полностью замерзло и безопасно кататься на коньках. Когда появляется зеленый флаг, появляется практически весь город — дети играют в хоккей и бегают наперегонки, пары держатся за руки, а девочки-скауты продают сидр и горячий шоколад.

Глаза Кэлли такие большие и радостные — ее волнение становится моим.

— Как думаешь, у твоих родителей все еще есть твои старые коньки?

— Ты что, шутишь? Они на одну ступень выше барахольщиков — они ничего не выбрасывают.

Я похлопываю ее по заднице и сажусь.

— Хорошо. Тогда пойдем за ними — мы будем первыми, кто выйдет на лед.

~ ~ ~

И вот как это происходит — наша жизнь, здесь, вместе — на данный момент.

Мы работаем, Кэлли помогает своим родителям, мы ходим в кино и ужинаем. Мы ходим выпить с Дином и играем в карты с сестрой Кэлли и ее шурином. Кэлли заходит в тренажерный зал, когда я тренируюсь с командой, просто чтобы поздороваться, а я захожу в театр во время репетиций, просто чтобы посмотреть на нее. Мы обнимаемся со Снупи на диване и проводим практически каждую свободную секунду вместе.

Однажды в воскресенье я выхожу на пробежку и оставляю теплую и прекрасную Кэлли, спящую в моей постели. Когда я прихожу домой, она вытирает пыль в гостиной, одетая в мою старую футбольную майку — и, увидев мое имя у нее на спине, со мной что-то происходит. На ее телефоне играет "На улице" Брюса Спрингстина, и она подпрыгивает, танцует и поет, а Снупи лает вместе с ней, бегая взад и вперед по дивану.

И видеть ее — мою удивительную девушку — здесь, в моем доме, танцующую с моей собакой, это тоже что-то делает со мной. И слова вырываются из меня, ясные и правдивые, и прямо из моего колотящегося сердца.

— Я люблю тебя. Я действительно чертовски люблю тебя.

Не знаю, как я жил без нее все эти годы и думал, что все в порядке.

Кэлли наклоняет голову, наблюдая за мной, и на ее губах играет самая милая улыбка. Она бросает тряпку для пыли на пол и запрыгивает на диван, используя его как батут, чтобы прыгнуть в мои объятия. Она обхватывает меня ногами за талию, а руками обнимает за плечи.

— Я тоже действительно люблю тебя, Гарретт Дэниелс.

А потом она целует меня.

Проводит руками по моим волосам, издавая лучшие звуки. Все становится жарко довольно быстро, и всего через несколько минут Кэлли прислоняется спиной к стене, а я стягиваю шорты для бега, освобождаю свой член и отодвигаю ее шелковые трусики в сторону. А потом я толкаюсь в нее.

Это жесткое, влажное сжатие, от которого у меня перехватывает дыхание, и хриплый голосок Кэлли доносится до меня, когда она сосет и кусает меня за мочку уха:

— Люби меня, Гарретт. Люби меня, трахай меня... Люби меня вечно.

— Вечно, — клянусь я.

Мои пальцы впиваются в ее задницу, пока я вонзаюсь в нее, сотрясая картины на стенах. И Кэлли извивается рядом со мной, двигая бедрами, стремясь к этому, кончая на мне. Она прикусывает мою нижнюю губу, пока кончает, боль и пронзительный всхлип в ее горле, заставляет меня перелететь через край вместе с ней. Я ругаюсь, моя задница сжимается, а член дергается, изливаясь глубоко в нее.

После этого мое сердце скачет галопом, как скаковая лошадь...

Мне нужно больше заниматься кардиотренировкой.

Кэлли смотрит на меня остекленевшими, пресыщенными глазами... А затем они вспыхивают, расширяются.

— О, черт, у тебя идет кровь! Мне очень жаль.

Я провожу языком по нижней губе, ощущая привкус меди. А потом я улыбаюсь.

— Лучший способ начать воскресенье.

~ ~ ~

Кэлли

К марту мягкие скобы моих родителей слетают с их ног. Они все еще ходят на физиотерапию, чтобы укрепить свои мышцы, им все еще нужно быть осторожными и спокойно передвигаться по дому, но они снова мобильны, снова за рулем, снова делают бог знает что в Бьюике.

На второй неделе марта мы с Гарреттом летим в Сан-Диего на выходные на свадьбу Брюса и Шерил. И когда мы выходим из самолета и направляемся через аэропорт, у меня в груди возникает чудесное, возбужденное чувство. Я люблю Сан-Диего — солнце, тепло, запах океана, непринужденное дружелюбие людей. Возвращение придает сил.

Возвращаться в мою квартиру — это немного странно.

Это очень похоже на возвращение в свою комнату в общежитии колледжа после летних каникул. Она выглядит так же, но чувствуется по-другому — потому что ты немного отличаешься от себя, когда покидал ее. Я открываю дверь, и Гарретт ставит наши сумки в маленькой гостиной, оглядываясь по сторонам, рассматривая совершенно новый, бежевый диван — любезно предоставленный Брюсом и Шер — белые стены и подушки, несколько одинаковых золотых рамок и вазу со стеклянными лилиями на угловом столике.

— Похоже, ты выкупила весь каталог "Поттери Барн", да? — поддразнивает он.

Я оглядываю комнату, пытаясь увидеть все его глазами. Мне всегда нравился обтекаемый декор — аккуратный, простой, элегантный. Но из-за беспорядочного тепла дома моих родителей все эти месяцы или даже уютного холостяцкого места Гарретта на берегу озера, моя квартира кажется пустой по сравнению с этим.

Пустой. Холодной.

Но есть одна вещь, от которой у меня внутри все раскаляется. И это вид широкоплечего, великолепного тела Гарретта, стоящего в моей гостиной. Мне нравится, как он выглядит здесь, в окружении моих вещей, которые могли бы стать нашими вещами. Я вижу, как мы живем здесь вместе — я вижу это так ясно.

С другой стороны, на самом деле сделать это реальностью... сложнее.

Гарретт знает Лейксайд вдоль и поперек, и за последние несколько месяцев мы с ним заново открыли это. Но сейчас у меня есть шанс показать ему мой город. Я веду его в театр "Фонтан" с его гигантской хрустальной люстрой, старыми, полированными, кожаными сиденьями и большой сценой с красными занавесами. Мы держимся за руки и бросаем пенни, загадывая желание, в великолепный фонтан из белого мрамора перед входом, который дал театру его название. Я представляю его своим коллегам, актерам и съемочной группе — даже мистер Дорси выходит из своего кабинета, чтобы пожать Гарретту руку.

И сказать мне, что они не могут дождаться, когда я вернусь.

Я привожу Гарретта в "Самбуку", мое любимое итальянское бистро, в центре города и пекарню "Грайндстоун", где готовят самые восхитительные круассаны. Мы проводим весь субботний день в Ла-Хойе — ходим по магазинам, гуляем вдоль побережья. Я показываю ему дом своей мечты, в котором меня все еще ждут свободные места, и мы проводим час, наблюдая, как мои тюлени загорают на причале.

В воскресенье Брюс и Шер женятся на интимной церемонии в Японском саду дружбы недалеко от парка Бальбоа. Хотя я была отсутствующей лучшей подругой, Шер все еще держит меня в качестве своей подружки невесты. На мне серебряное платье с открытой спиной, и глаза Гарретта горят из-за меня, пока я иду по проходу и встаю у алтаря. Я плачу, когда Брюс и Шер произносят свои клятвы и целуются — они двое лучших людей, которых я знаю. Я люблю их и так счастлива, что они есть друг у друга.

Прием проводится на террасе на крыше отеля "Андаз". Белые китайские фонарики освещают каждый стол, а стеклянные свечи с водяными лилиями заполняют прямоугольный бассейн в центре террасы. Яркие, вспыхивающие звезды в полуночном небе — наш потолок, и шум океана наполняет воздух. Мы с Гарреттом пьем и смеемся — последняя песня этой ночи "Помни, когда" Алана Джексона, и Гарретт так крепко обнимает меня, пока мы тихо раскачиваемся под музыку, — что я немного плачу.

Что я могу сказать... Я плакса. А любовь прекрасна.

Гарретт молчит по дороге обратно в мою квартиру. Я не включаю лампу, когда мы входим внутрь. Он ослабляет галстук и прислоняется к подоконнику, глядя наружу — городские огни переливаются на его красивом лице и превращают цвет его глаз в темный бренди.

— Что думаешь о Сан-Диего? — спрашиваю я его.

Но в этом простом вопросе есть гораздо больше, чем просто эти слова.

На самом деле я имею в виду: Не мог бы ты жить здесь? Ты был бы счастлив здесь? Мог бы ты отказаться от всей той удивительной жизни, которую ты построил, чтобы быть здесь со мной?

Как я могу спросить его об этом? Отказаться от своих детей, и, возможно, от тренерской работы, и от того, что он так любит? То, что делает его тем, кто он есть?

Я не могу.

Я бы никогда. Точно так же, как он не попросит меня остаться в Лейксайде.

Мы застряли.

— Мне нравится, — говорит Гарретт. — Это прекрасный город.

Он поворачивается и подходит, чтобы встать передо мной, нежно убирая волосы с моей щеки.

— С тобой в нем он еще красивее, Кэлли.

Моя кровь превращается в жидкий сахар, и я таю от сладости его слов.

Я делаю вдох и отгоняю любые грустные мысли. Потому что у нас еще есть время. Мы с Гарреттом все еще можем немного дольше притворяться, что у нас может быть все. Что мы можем быть друг у друга и по-прежнему жить в разных концах страны, которую мы любим.

А пока... секс. Мы можем сосредоточиться на сексе. Заниматься любовью и грязным, сказочным трахом.

Секс с Гарреттом делает все лучше.

Я обхватываю пальцем его галстук, притягивая его к себе.

— Ты знаешь, что супер потрясающе в этой квартире?

Его рот растягивается в сексуальной улыбке.

— Что?

— Душ — отличный душ. В частности, пол в душе... На нем очень удобно стоять на коленях.

Я скольжу ладонью к его промежности и глажу его большой, утолщающийся член через мягкие черные брюки. И медленно провожу языком по его шее, облизывая щетину до подбородка так, чтобы у него не оставалось сомнений в том, что я собираюсь с ним сделать.

— Хочешь, я тебе покажу?

— Да, пожалуйста, — практически пищит он. Я никогда не слышала, чтобы Гарретт пищал — он слишком горяч для этого.

Затем он хватает меня, как пещерный человек, и перекидывает через плечо, шлепая меня по заднице, пока несет по коридору в ванную.

Где я представляю ему очень тщательную демонстрацию.

Глава двадцатая Кэлли

Иногда учителям приходится учить свои собственные уроки.

Несмотря на все мои смелые разговоры со студентами о неожиданных сторонах жизни, которые сбивают вас с ног и лишают дыхания, не высказавшаяся часть меня считает, что у нас с Гарреттом сейчас легкая жизнь. Мы снова нашли друг друга, все уладили и готовы, хотим и способны построить совместное будущее.

Между нами все так хорошо — так правильно, так, как должно быть. Подсознательно я чувствую, что наша любовь также сделает все вокруг нас хорошим. Счастливым и легким. Как у пар в сказке... С ними никогда не случается ничего плохого до конца своих дней, как только они становятся счастливыми. Они уезжают в закат, всегда целуясь, всегда улыбаясь, невосприимчивые к любой темноте.

Но жизнь удивляет тебя. Этого никто не ждет, но мы все знаем правила — когда потеря приходит к вашей двери, это всегда душераздирающий сюрприз. Самый трудный урок, который нужно усвоить.

В воскресенье, после того, как мы летим обратно из Сан-Диего, мы с Гарреттом находимся в его доме, и ночь похожа на любую другую — ничем не примечательную, ничем не отличающуюся от десятков, может быть, сотен, которые мы провели вместе за последние восемь месяцев. Мы ужинаем на заднем дворике, любуясь видом на озеро. Мы смотрим ESPN... Ну, Гарретт смотрит его, а я читаю... на диване, положив мои ноги ему на бедра, пока он растирает и массирует мои икры и ступни, просто прикасаясь ко мне, а Снупи свернулся между нами.

Позже я смываю макияж, мы чистим зубы. Я забираюсь в постель в одной из футболок Гарретта, а он приходит совсем без одежды. Мы занимаемся любовью, и это горячо, жестко и красиво одновременно. Мы засыпаем, прижавшись друг к другу — рука Гарретта обнимает меня за талию, его грудь прижимается к моей спине, его подбородок покоится на моей макушке.

И все это прекрасно, в точности так, как и должно быть.

А потом, несколько часов спустя, все идет наперекосяк.

Это начинается со звука, плачущего скулежа, долгого, пронзительного всхлипа, который будит нас обоих, наши глаза открываются и находят глаза друг друга одновременно. Это Снупи. В гостиной, растянувшись на полу. Он тяжело и неестественно дышит и не может встать, ноги его не держат.

О нет... нет... пожалуйста, нет.

Гарретт с трудом сглатывает, в его глазах уже появляется боль, потому что мы оба знаем, что что-то очень не так.

Я положила руку ему на плечо.

— Возьми одеяло. Я узнаю адрес скорой ветеринарной помощи. Ты подержишь его, пока я поведу машину.

Мы надеваем одежду, и Гарретт заворачивает Снупи в голубое флисовое одеяло, успокаивающе шепча ему, пока я еду через два города в круглосуточную клинику для животных. Коллин привозила сюда своих питомцев, как и двое братьев Гарретта, и все они могут сказать много хорошего о персонале и лечении.

И это утешает — знать, что мы не привезем Снупи к какому-нибудь дрянному ветеринару.

Это утешение, которое необходимо Гарретту.

Потому что через час, после УЗИ, обследования и анализа крови, к нам приходит пожилой седовласый врач с добрыми, усталыми глазами, чтобы поговорить с нами. Снупи лежит на смотровом столе, тяжело дышит, но чувствует себя более комфортно после успокоительного, которое дал ему доктор.

Ветеринар объясняет, что у Снупи большая опухоль в желудке.

Гарретт хмурит брови и качает головой.

— Но с ним все было в порядке. Он ел, бегал, все было нормально.

Доктор кивает.

— Иногда, особенно в возрасте Снупи, эти вещи не выглядят проблемой, пока они не станут огромной проблемой.

Я держу Гарретта за руку.

— Значит, мы можем прооперировать его, верно? Чтобы удалить опухоль?

Глаза доктора встречаются с моими, и я знаю, что он собирается сказать, прежде чем он это сделает.

— Мне жаль. Операция невозможна.

Гарретт качает головой.

— Но я заплачу за операцию. Что бы ему ни было нужно, это не...

— Гарретт, — тихо говорит доктор. — Снупи восемнадцать лет. Он не переживет операцию.

— Я не... О чем Вы говорите?

— Я говорю, что понимаю, как это сложно, но считаю, что лучший способ действий — усыпить Снупи. Это самая гуманная вещь. Он не будет страдать, у тебя будет время попрощаться, и он просто ляжет спать. Это будет более мирно, чем позволить ему умереть на операционном столе или терпеть боль из-за опухоли.

Глаза Гарретта щиплет, когда он смотрит на Снупи, качая головой.

— Я не... Мне нужно некоторое время, чтобы подумать об этом.

— Конечно.

Доктор уходит, и Гарретт кладет голову на голову Снупи — нежно гладит его, что-то шепчет ему. Я обнимаю этого удивительного мужчину, которого люблю, прижимаюсь щекой к его спине, и мы говорим об этом — тяжелый, со слезами на глазах разговор о возможных вторых мнениях; надежде и желании оградить Снупи от любой боли.

Когда ты взрослый, ты должен знать, как справляться с подобными вещами. Домашние животные стареют, люди стареют и в конце концов все умирает. Это жестокая, основная часть жизни. Как взрослый, ты понимаешь это, признаешь это, принимаешь это... Но это ни на секунду не значит, что тебе все еще не больно от этого.

И Боже, как же это больно. Как будто твое сердце вырывают из груди.

— Могу я подержать его? — спрашивает Гарретт опустошенным голосом, когда ветеринар возвращается.

Он кивает, подтаскивает мягкий стул из угла, ближе к столу, и кивает Гарретту. Очень нежно Гарретт поднимает Снупи на руки и садится на стул. Снупи тяжело вздыхает и издает слабый стон.

— Все в порядке, все в порядке, приятель, — успокаивает Гарретт уверенным, ровным голосом. Он нежно гладит белую шерстку Снупи. — С тобой все будет хорошо. Больше не будет больно, я обещаю.

Я стараюсь держать себя в руках. Стараюсь быть сильной. Но я не могу остановить поток слез, которые наполняют мои глаза и текут по щекам. Потому что нет ничего труднее, чем наблюдать, как кто-то, кого ты любишь, страдает от боли, и знать, что ты не можешь забрать эту боль. Ты не можешь сделать лучше, как бы сильно ты этого ни хотел. Я сажусь на подлокотник стула, втиснувшись рядом с Гарреттом, и кладу руки ему на плечи, любя его, обнимая его.

— Ты такой хороший мальчик, Снупи. Я тебя так люблю. Ты такой хороший мальчик. — Нежно и уверенно рука Гарретта скользит по спине Снупи, успокаивающе. И хороший мальчик опускает морду и прижимается носом к сгибу руки Гарретта, закрывая глаза.

Голос Гарретта кажется сдавленным, пока он разговаривает с собакой, которая была с ним полжизни.

— Помнишь, как ты нашел того мертвого скунса и оставил его под моей кроватью в качестве подарка мне и Кэлли? Хорошие времена. Вспомни все те летние дни в лодке на озере — ты и я вместе. Помнишь… помнишь, как Тим протащил тебя в больницу после того, как я повредил колено? Ты оставался со мной под одеялами, не отходил от меня ни на шаг. — Гарретт вздыхает, его голос дрожит... затем прерывается. — Ты мой лучший друг. Спасибо тебе за то, что ты всегда был рядом, когда я нуждался в тебе — каждый раз.

Краем глаза я вижу, как доктор двигается вокруг. Он вставляет кончик шприца в капельницу, подсоединенную к ноге Снупи, затем медленно вводит густую белую жидкость. Я прижимаюсь лицом к шее Гарретта и крепко обнимаю его.

— Сейчас ты заснешь, Снуп, и отдохнешь, — успокаивает Гарретт, его голос ритмичен. — И когда ты проснешься, ты будешь здоров и счастлив — будешь бегать на солнечном свету и гоняться за гусями. И не будет никакой боли. Все в порядке, мой хороший мальчик. Я люблю тебя. Все в порядке...

Я наблюдаю как живот Снупи расширяется и сокращается с каждым его вдохом. Он поднимается и опускается. Снова и снова. Пока это не прекращается.

И лучшая собака во всем мире уходит тихо и спокойно.

Гарретт издает тихий стон и прижимает Снупи ближе, пряча лицо в его пушистом белом меху. Его плечи трясутся, а спина вздрагивает. Я обнимаю его, заключаю в объятия, сжимаю и прижимаю к себе. Я целую его волосы, прижимаюсь лбом к его шее и всхлипываю.

Мы оба это делаем, вместе.

~ ~ ~

Несколько часов спустя мы входим в дом Гарретта. Он вешает ошейник с выгравированным именем Снупи на крючок рядом с дверью, благоговейно разглаживая его поверх темно-синего поводка, который висит там. Наши движения тяжелые, взвешенные и медленные. Скорбящие.

Я не отпускаю руку Гарретта. Не перестаю прикасаться к нему. Какой бы глубокой и мучительной ни была моя собственная печаль, я знаю, что его печаль в сто раз сильнее. Молча мы идем в спальню. Гарретт сидит на краю кровати, упершись ногами в пол, пока я расстегиваю его рубашку и снимаю ее с его рук. Я снимаю белую хлопковую майку под ней с его торса через голову. Расстегиваю его джинсы и спускаю их вниз по ногам, оставляя его голым, за исключением черных боксеров.

Это не сексуально, но... интимно. Утешение кого-то в его горе — это акт любви, а позволение сделать это — дар доверия.

Гарретт откидывается на подушку, складывает ее пополам под головой, подсовывает под нее руку и смотрит в потолок. Его глаза все еще влажные, блестят в тусклом лунном свете, отражающемся от озера и проникающем в окно. Я снимаю свитер и вылезаю из своих черных леггинсов. Я расстегиваю лифчик и снимаю его. Кладу одежду Гарретта и свою на стул в углу, а затем забираюсь с ним под прохладные простыни. Наши тела выровнены, каждый сантиметр наших тел соприкасается, и моя рука обнимает его за талию.

Слова застревают у Гарретта в горле.

— Это отстой.

Новые слезы наворачиваются на мои глаза. Я глажу его грудь и обвиваю ногу вокруг его бедра.

— Знаю.

Его пальцы касаются моего плеча, и его рука притягивает меня еще ближе.

— Рад, что ты здесь. Это делает все лучше.

Я приподнимаюсь на локте, смотрю на него сверху вниз, плачу и клянусь:

— Я люблю тебя, Гарретт. Так сильно люблю тебя. И я больше никогда тебя не отпущу. В этом мире нет места, где я хотела бы быть, кроме как рядом с тобой — где бы ты ни был.

Печаль убирает лишнее — оставляя только то, что важно, только то, что имеет значение. Это не просто слова, которые я говорю — это слова, которые я имею в виду до глубины души. Я хочу поделиться всем этим с Гарреттом — каждой радостью и каждой болью тоже. Хочу идти по жизни с ним рядом — лицом к лицу со всем, что с ним происходит.

Мы не могли этого сделать, когда были молоды. Любовь была там, но мы не были готовы. Мы не могли справиться с неожиданными болезненными моментами. Теперь можем. Мы стали старше, мудрее — сильнее вместе. Мы можем быть рядом друг с другом, быть утешением друг друга, несмотря на хорошее и плохое.

Гарретт поднимает свою ладонь напротив моей, сжимая наши руки вместе, наблюдая, как наши пальцы переплетаются. Он смотрит мне в лицо и откидывает назад мои волосы.

— Я тоже люблю тебя, Кэл, так сильно. Все остальное — это просто детали.

Я приподнимаюсь и сдвигаюсь так, что лежу на спине, а голова Гарретта может лежать у меня на груди. Я тихо напеваю, потому что ему всегда нравился мой голос. И он позволяет мне гладить его по волосам и обнимать его, мы обнимаем друг друга всю ночь напролет.

~ ~ ~

Гарретт

Первый день после смерти Снупи — тяжелый. Боль все еще свежа и нова, рана все еще кровоточит. На логическом уровне это странно. Мой мозг говорит мне, что Снупи был собакой — моим домашним питомцем, — что он хорошо пожил, что мне повезло, что он был у меня так долго. Но мое сердце не понимает этого послания. Это чертово разрушение, как будто я потерял члена своей семьи, почти, как если бы один из моих братьев умер.

Когда мой класс приходит на третий урок, я знаю, что они уже в курсе. Это видно по их подавленным, мрачным лицам, когда они занимают свои места — море сочувствующих выражений, которые могут лишь на мгновение встретиться с моими глазами.

После последнего, позднего звонка я закрываю дверь, и когда я возвращаюсь к своему столу, Нэнси тихо говорит:

— Мы слышали о Вашей собаке. Нам очень жаль, тренер Дэниелс.

Мне удается натянуто улыбнуться.

— Спасибо.

— Это отстой, мужик. — Дуган качает головой.

— Да, — киваю я. — Да. Так и есть.

— Если мы можем что-нибудь сделать, — говорит мне Ди Джей с первого ряда, — скажите нам, хорошо?

Я прочищаю горло, их необычная доброта и сочувствие скручивают мои легкие в узел.

— Спасибо, ребята.

Затем я сосредотачиваюсь на плане сегодняшнего урока и выполняю его.

Второй день сложнее. Я чувствую себя разбитым, когда осознаю, что Снупи ушел навсегда. У меня бывают такие сумасшедшие мгновения, когда я ожидаю, что он с лаем выскочит из-за угла или прыгнет на меня, когда я войду в парадную дверь. И каждый раз, когда я понимаю, что его там нет, мне снова становится больно.

Кэлли со мной каждый день, почти каждую минуту. Обнимая меня, любя меня, отвлекая меня, делая все это немного проще, потому что она — это она, и она здесь.

На третий день я прихожу на третий урок, и весь мой класс уже там, на своих местах. Это странно для них. Посреди моего стола стоит картонная коробка, и сначала я думаю, что это может быть шутка — вонючая бомба или граната для пейнтбола.

— Что это такое?

— Это для Вас, — говорит Скайлар.

И они все смотрят на меня... ждут... улыбаются, как жуткие дети-клоуны в фильме ужасов.

— Хо-ро-шо, — говорю я подозрительно, а затем снимаю крышку с коробки.

И пристально смотрю… на спящий клубок золотистого меха, свернувшийся калачиком в углу.

Это щенок — щенок золотистого ретривера — примерно восьми недель от роду, судя по его размеру. Я осторожно поднимаю его и прижимаю к своему лицу. Его ноги свободно болтаются, а мордочка растягивается в широком, острозубом зевке. Затем его черные глаза открываются и смотрят на меня.

Воздух вырывается из моих легких — весь. Отчего мой голос стал хриплым и сдавленным.

— Вы, ребята, вы купили мне собаку?

И они принесли ее в школу — она намного лучше, чем петух.

Они кивают.

И я совершенно сбит с толку. Мои глаза горят — и мой член достаточно большой, чтобы признать, что я действительно могу, бл*дь, заплакать.

— Он Вам нравится? — спрашивает Рифер.

— Я... уже люблю его. Это один из лучших подарков, которые мне когда-либо дарили.

И дело не только в собаке. Дело в том, что это исходило от них — этих эгоистичных, близоруких, удивительных, потрясающих детей. То, что они были достаточно добры, отдали достаточно, чтобы сделать это... Это заставляет меня чувствовать, что, может быть, я делаю что-то правильное с ними.

Я перекладываю щенка на сгиб своей руки, глажу его мягкую шерсть и чешу за маленькими ушками.

— Как вы смогли себе его позволить?

Он выглядит как чистокровный — мы говорим о восьмистах долларах.

Дуган поднимает руку.

— Я хотел украсть его.

— Не воруй, Дуган.

Он заправляет свои волосы до плеч за ухо.

— Я не собирался попадаться.

Я качаю головой.

— Не имеет значения — не воруй. Это испортит тебе жизнь.

Он пожимает плечами.

— Мы все скинулись, — говорит мне Нэнси. — Все, кто ходит к Вам на занятия.

— И футбольная команда тоже, — говорит Ди Джей.

Нэнси кивает.

— Мы все помним, как Вы иногда приводил Снупи в школу.

— И на тренировки, — добавляет Ди Джей.

— И мы знали, что это неправильно, что у Вас больше нет собаки, — говорит Скайлар.

— И мы хотели что-то сделать для Вас, — заканчивает Нэнси.

Я подавляю смех, качая головой.

— Не могу поверить, что вы, ребята, купили мне собаку. Спасибо, правда, это... это невероятно. Это значит для меня целый мир.

— Как Вы собираетесь его назвать? — спрашивает Ди Джей, широко улыбаясь.

— Хороший вопрос. — Я смотрю вниз на маленького парня у меня на руках — он уже снова спит. Тогда у меня появляется лучшая идея на свете.

Я мотаю головой в сторону двери.

— Пойдемте. Школьная прогулка. Задолго до вашего появления мисс Карпентер назвала Снупи. Кажется правильным, что она также придумает что-то для этого плохого парня.

Я набрасываю куртку на щенка на случай, если мисс Маккарти патрулирует коридоры, и веду свой класс в аудиторию. Кэлли встает с первого ряда, скрестив свои изящные руки, почему-то сейчас она выглядит еще более горячей, чем когда мы выходили из моего дома этим утром.

— Тренер Дэниелс. Чем я обязана таким удовольствием?

Я приподнимаю куртку, обнажая очаровательный сверток в моих руках. И любая иллюзия профессионализма вылетает в окно.

— О Боже мой! — воркует она и визжит. — Кто это?

Я передаю малыша и жестом показываю на свой класс.

— Подарок от детей.

Она встречается со мной взглядом, и ее лицо смягчается. Потому что она знает, она знает, что это значит для меня. Она знает меня насквозь.

— Как нам следует его называть? — спрашиваю я Кэлли.

И на секунду, когда наши взгляды встречаются, кажется, что мы единственные два человека в комнате.

Она смотрит на щенка, наморщив лоб, обдумывая это. Затем она снова смотрит на меня.

— Вудсток. С этим красивым золотистым мехом, определенно Вудсток. И мы можем для краткости называть его Вуди.

Я смеюсь, кивая.

— Ты выбираешь лучшие имена. Это прекрасно. Вуди — потрясающе.

— Могу я подержать его? — спрашивает Нэнси.

Я киваю, и Кэлли передает его Нэнси. Дети толпятся вокруг ее, когда она садится, отодвигаясь достаточно далеко от нас, чтобы Кэлли могла прошептать, чтобы они не могли услышать:

— Я действительно, действительно хочу поцеловать тебя прямо сейчас.

И я ухмыляюсь, потому что — черт возьми, да.

Я указываю на Нэнси, используя свой тренерский голос — тот, за которым всегда следуют.

— Не спускай глаз с Вуди. Есть проблема, с которой мисс Карпентер и я должны разобраться за кулисами.

Если они достаточно умны, чтобы понять, что мы делаем, они этого не показывают. Я веду Кэлли вверх по ступенькам боковой сцены и отодвигаю тяжелый занавес в сторону. Мы заходим за него, а затем, на всякий случай, я тащу ее в маленькую темную нишу справа от сцены. Как будто это место было создано для того, чтобы целоваться с этими непослушными театральными людьми.

Я прислоняюсь спиной к стене, поднимаю руки и смотрю на свою девочку.

— Возьми меня, детка. Я весь твой.

Кэлли тянется вверх, дергает меня за рубашку, приближая мои губы к своим.

— Да, ты действительно весь мой.

Затем она прижимает свои сладкие губы к моим и целует меня до исступления.

Глава двадцать первая Гарретт

В первую майскую пятницу вечером я в своем сером костюме стою, прислонившись к стене возле ванной на первом этаже. Я слышу, как внутри льется вода, а потом тишина. И через несколько секунд Кэлли выходит.

Ее кожа представляет собой смесь бледно-белого и зеленого, как мятное мороженое с шоколадной крошкой, за вычетом крошки.

— Тебя стошнило?

От этого вопроса ее щеки слегка порозовели.

— Да. Но только один раз. — Она засовывает в сумочку крошечный мешочек с миниатюрной зубной щеткой и зубной пастой внутри.

У спортсменов есть ритуалы перед играми. У Кэлли есть ритуал перед выступлением — она выблевывает легкие. Она всегда так делала, даже в старших классах. И, очевидно, этот ритуал теперь распространяется и на ее выступающих учеников.

Потому что сегодня вечером в средней школе Лейксайда состоится премьера "Магазинчика ужасов".

Несмотря на недавний казус, Кэлли выглядит сногсшибательно в юбке и жакете кремового цвета, с волосами, собранными сзади в низкий свободный пучок, который умудряется быть элегантным и чертовски сексуальным. Это вызывает у меня желание укусить ее за шею, пососать ее, желательно, пока она на мне верхом.

Но, счастливые времена придется отложить на потом. Уже почти время показа.

Я зову Вуди в его ящик, и он радостно вбегает.

— Веди себя хорошо, Вуд, мы скоро будем дома.

Он с удвоенной силой нападает на жевательную игрушку резинового гуся, которую Кэлли подарила ему на прошлой неделе. Боль от потери Снупи все еще не прошла — мы сохранили его прах, и он лежит в простой серебряной урне на каминной полке. Но, как и горе от всех потерь, время и хорошие воспоминания облегчают ее перенос.

Я протягиваю руку Кэлли, и она вкладывает в нее свою. Затем я целую ее в щеку.

— Пора, милая. Ни пуха, ни пера.

~ ~ ~

Несколько недель назад сделка Дэвида Берка о признании вины была завершена. Мы с Кэлли и Джерри Дорфманом написали письма прокурору. И это были литературные шедевры, и я так говорю, потому что прокурор согласился позволить Дэвиду выступить по делу юным преступником. Если он не попадет в беду в течение следующих двух лет, завершит испытательный срок и общественные работы, его послужной список будет удален.

Ему также разрешили вернуться домой и вернуться в школу... при условии активного участия и надзора законного опекуна, с которым он мог бы жить.

И да, Боже, у него чудаковатый приемный родитель.

Она показывает ему, как завязать галстук прямо сейчас... или пытается задушить его им.

— Нет, Берк, кролик лезет в эту гребаную нору! (речь о стишке, который рассказывают детям, когда учат завязывать узлы: на галстуках, шнурках и пр.) — кричит ему мисс Маккарти. — Господи, ты что, оглох?

Да, Дэвид сейчас живет с ней. Это лучше, чем тюрьма... Хотя, держу пари, иногда он задается вопросом так ли это.

Он смотрит мне в глаза через вестибюль перед аудиторией средней школы.

Я показываю ему большой палец вверх.

— Сосредоточься, черт возьми!

Маленький панк закатывает глаза... А потом выпрямляется и сосредотачивается на галстуке.

~ ~ ~

После того, как Кэлли направляется за кулисы, я бегу к джипу и беру несколько вещей с заднего сиденья. Затем я нахожу Дэвида, направляющегося к своему месту в аудитории. Я хватаю его за руку, тяну в сторону и шлепаю букетом роз ему в грудь.

— Правило номер один — когда твоя девочка участвует в спектакле, ты даришь ей цветы. Каждый раз. Понял?

Дэвид смотрит на цветы.

— Лейла — не моя девочка.

— Ты хочешь, чтобы она была?

В течение последних нескольких месяцев, пока Дэвид был в приюте для мальчиков, Лейла сказала Кэлли, что он ускользает из своей комнаты к телефонам-автоматам, чтобы позвонить ей после отбоя.

Чертовски глупо? Эпически.

Романтично? Для девочки-подростка ... абсолютно.

Он бросает взгляд на все еще занавешенную сцену, как будто наполовину ожидает, что Лейла будет там.

— Да, я действительно хочу, чтобы она была.

Я киваю.

— Цветы — хорошее начало для того, чтобы это произошло. Держаться подальше от тюрьмы, черт возьми, тоже будет иметь большое значение.

Он ухмыляется, снова закатывает глаза и берет цветы.

— Понял. Спасибо, тренер Ди.

— В любое время.

Дэвид поднимает подбородок в сторону другого букета роз в моей руке.

— Это для мисс Карпентер?

Я киваю.

— Чертовски верно.

~ ~ ~

Шоу фантастическое — и я говорю это не только потому, что я встречаюсь с учителем театрального искусства. Это действительно хорошо. Декорации, песни, дети — все они такие энергичные... такие потрясающие. К тому времени, когда они закрывают занавес, все в зале вскакивают на ноги и хлопают в ладоши. Когда Кэлли появляется в центре сцены, аплодисменты становятся громче, я прижимаю пальцы к губам и начинаю свистеть.

Она сияет на этой сцене — выглядит так прекрасно — она была рождена, чтобы быть там. И, стоя среди детей, которые смотрят на нее с восхищением в глазах, это еще более верно.

После этого, за кулисами, все болтают и смеются, дети переодеваются в свою одежду и снимают сценический грим. Они обсуждают вечеринку актеров, строят окончательные планы относительно того, где они встретятся и что они собираются делать. В те далекие времена Кэлли и ее театральные подруги обычно ездили на пляж после шоу, чтобы посмотреть на закат. Должно быть, она рассказала им об этом, потому что планы детей на сегодняшний вечер те же самые.

— Не будьте идиотами! — кричит Кэлли им вслед, когда большая, тяжелая школьная дверь закрывается за последней группой учеников.

После того, как Рэй, уборщик, подметает сцену, Кэлли отправляет его домой, обещая запереть все. А потом мы остаемся только вдвоем — здесь, в месте, где все началось.

Освещение в зрительном зале темное, а верхние огни сцены тусклые — мягкое, золотое свечение. Все тихо, мирно и спокойно.

Я протягиваю ей руку.

— Пойдем.

Кэлли берет в одну руку розы, которые я ей подарил, а другой берет меня за руку. Я веду ее на сцену, наши туфли стучат по старому дубовому полу. Мои пальцы скользят по телефону, и я нахожу песню, которую ищу. "Совершенство" Эда Ширана льется ясно и отчетливо из динамика, заполняя тишину бренчанием гитары и многозначительными словами. Словами о том, как найти любовь, когда ты еще ребенок, и по-настоящему не понимаешь, что у тебя есть, до второго шанса.

Я кладу свой телефон на сцену и смотрю на Кэлли.

— Услышал ее на днях, и это напомнило мне о нас. Я подумал, что это может быть наша новая песня — официально.

Ее розовые губы растягиваются в улыбке, а глаза сияют, глядя на меня.

— Мне нравится.

Я встаю и протягиваю руки.

— Потанцуй со мной, Кэлли.

Она подходит быстро, нетерпеливо входит в круг моих объятий, закидывает руки мне за шею. Мы прижимаемся друг к другу и раскачиваемся вместе, медленно вращаясь в ореоле огней сцены над нашими головами.

Я смотрю ей в глаза, медленно дыша.

— Я тут подумал.

— Это опасно, — поддразнивает она.

— Это сексуально, — поддразниваю я в ответ, заставляя ее улыбнуться еще шире.

А потом я, по сути, вскрываю свою грудь и позволяю ей увидеть мое сердце. То, которое билось для нее, когда мы были детьми, душу, которая дышала только ею — и теперь дышит снова.

— Я знаю, что ты никогда не спросишь меня, поэтому я просто скажу тебе. В конце года, когда ты вернешься в Сан-Диего... Я поеду с тобой.

Она делает резкий вдох.

— Я продам дом, — говорю я ей. — Составлю свое резюме, найду работу преподавателя в Сан-Диего.

Ее лицо такое мягкое и нежное. Ее пальцы играют с волосами у меня на затылке, и она сглатывает.

— Гарретт, ты не должен этого делать.

Я касаюсь ее щеки, поглаживаю подбородок, пока мы вместе раскачиваемся под музыку.

— Я думал об этом, прокручивал это в голове, пытаясь понять, как это сработает. Вот как. Я не хочу жить на другом конце страны от тебя, Кэлли. И я ни за что на хрен не отпущу тебя...

Она медленно качает головой, в ее голосе и прекрасных зеленых глазах видны слезы.

— Ты любишь этот город.

Я тихо киваю.

— Да, это так.

— Тебе нравится тренировать эту футбольную команду.

— Это правда.

Одна одинокая слеза скатывается по ее щеке.

— Ты любишь эту школу, этих детей.

— Верно. — Я ловлю ее слезу большим пальцем, вытирая ее. — Но знаешь, что еще правда?

Икота сотрясает ее грудь.

— Что?

— Я люблю тебя больше, чем все эти вещи. Вот что я понял в этом году, Кэлли — я могу жить в другом городе, преподавать в другой школе... могу жить без тренерской работы по футболу, если придется. — Я опускаю голову, наклоняясь ближе. — Но я не могу жить без тебя. Больше нет, никогда больше.

Лицо Кэлли морщится, потому что моя девочка-плакса. Но я знаю, что на этот раз это слезы счастья. Она прижимается своим лбом к моему.

— Я не хотела, чтобы тебе пришлось от чего-то отказываться ради меня.

— Это не так, детка. Не похоже, что я от чего-то отказываюсь, черт возьми. Я получаю тебя. Получаю шанс построить с тобой жизнь, и это все, чего я действительно хочу.

Я целую ее в губы, ощущая вкус теплой соли ее слез. Мои руки сжимаются крепче, и ее руки хватают меня за плечи, прижимая нас друг к другу.

— На мой взгляд, я живу работой своей мечты последние тринадцать лет. Но ты только что получила шанс на свою. И я хочу, чтобы ты воспользовалась им, Кэлли. Я хочу наблюдать за тобой, любить тебя и быть рядом, пока все твои мечты сбываются.

Большие слезы льются из ее глаз, и она так широко улыбается мне. Как будто я — единственное, что она видит, единственное, что имеет значение. И, Господи, как это волнующе. Я чувствую себя пьяным. Голова кружится от ее счастья.

— Я хочу этого, Гарретт. Хочу, чтобы ты поехал со мной. Я хочу жить с тобой, любить тебя каждый день до бесконечности. Я хочу этого больше, чем когда-либо чего-либо хотела за всю свою жизнь.

Я снова касаюсь ее щек, вытирая все ее слезы, и целую ее в губы.

— Тогда ты все это получишь, Кэлли.

Глава двадцать вторая Гарретт

— Не могу поверить, что Вы не будете преподавать здесь в следующем году. Вся моя эстетика выпускного полностью разрушена, — ноет Нэнси, постукивая по телефону.

В течение нескольких недель после премьеры по городу довольно быстро разнеслись слухи о наших с Кэлли планах переезда. Это не очень хорошо сочетается с детьми.

— Это удар по нам. Кто будет держать нас в узде? — спрашивает Рифер.

Я указываю на него со своего рабочего стула.

— Вы будете держать себя в узде.

— Да, верно, — усмехается он, — как будто это произойдет.

— Мне не нужно об этом беспокоиться, — ухмыляется Дэвид Берк. — Мисс Маккарти так глубоко в моей заднице, что удивительно, как я могу стоять прямо.

И по тому, как он это говорит, я могу сказать, что в действительности он совсем не возражает. Дети — сложные маленькие ублюдки. Они могут бунтовать и сопротивляться этому, но в глубине души, даже если они этого не осознают, они хотят, чтобы за ними приглядывали.

— Кому будет не насрать на нас? — спрашивает Дуган.

— Каждый учитель в этом здании заботится о вас, ребята.

— Не так, как Вы.

— Да, ты прав — я довольно крут. — Я улыбаюсь. — Но просто помните, что я говорил — не будьте идиотами. Помните об этом, и все будет хорошо.

— Вы забудете о нас. Уедете в Калифорнию тренировать других детей. — Ди Джей хмурится. — Придурков.

Они все дуются и смотрят на меня грустными щенячьими глазами.

И признаю — они добрались до меня.

— Я собираюсь приезжать домой в гости. Ди Джей — я все равно буду интересоваться вашими играми, и, если вы, ребята, не будете надирать задницы, вы обо мне услышите.

Все еще недостаточно хорошо.

Поэтому я сдаюсь и предлагаю сделать то, что поклялся никогда не делать.

— Хорошо. Я присоединюсь к Facebook. Вы, ребята, все можете подружиться со мной.

Нэнси прикусывает губу и смеется.

— Тренер Дэниелс... Больше никого нет на Facebook, кроме наших родителей. — Она качает головой. — Старики такие милые.

~ ~ ~

Кэлли

— Эй, Кэл!

Я стою в спальне у открытого окна, и теплый июньский ветерок дует с озера. Я наблюдаю, как стая гусей садится на воду, переливающуюся на солнце, как драгоценные камни. Последние несколько недель были очень напряженными — столько всего нужно было сделать. Я поворачиваюсь и оглядываю спальню Гарретта. Все почти полностью упаковано. Верхняя часть комода пуста, стены голые, в углу аккуратно сложена груда коробок высотой с дерево.

И это заставляет меня... грустить.

Я этого не понимаю. Было так много радости в ту ночь, когда Гарретт сказал мне, что переезжает со мной в Сан-Диего. Но на следующий день и с тех пор каждый день мне кажется, что я хожу под тяжелым серым одеялом, укрывающим меня. Каждое движение кажется тяжелым и трудным.

— Кэлли! — Гарретт снова зовет меня с кухни.

Мои шаги вялые, пока я иду к нему, и я списываю все на сборы и напряженные дни — они меня утомили.

Гарретт стоит перед открытыми дверцами шкафа. Эти великолепные мышцы на его руках напрягаются под футболкой "Лейксайдских Львов" с короткими рукавами, когда он протягивает руку, снимая тарелки с полок. Он заворачивает их в газету своими сильными, изящными руками.

И что-то замирает, сжимается в моей груди, когда я смотрю, как он кладет их в коробку.

Гарретт замечает выражение моего лица.

— Эй, ты в порядке?

— Да. — Я улыбаюсь, но мне приходится заставлять себя. — В чем дело?

— Нам нужно больше коробок. Я собирался сбегать в аптеку Брюстера и взять немного.

Большие мохнатые лапы Вуди влетают в комнату, принюхиваясь к моим ботинкам.

— Я схожу и возьму Вуди на прогулку.

Гарретт наклоняется и целует меня.

— Хорошо.

Я хватаю Вуди за поводок, сажаю его в джип Гарретта и выезжаю на Мейн-стрит, а затем паркуюсь в нескольких кварталах от Брюстера.

Я провожу Вуди вверх по улице и вниз по кварталам, мимо "Магазина рогаликов" и "Зинке Ювелирс", того старого дома с привидениями на Миллер-стрит, мебельного магазина мистера Мартинеса и Бэйгроув-парка. Его восстанавливают после пожара — там недавно посажены деревья и сделан ландшафтный дизайн, а также установлены большие, яркие, красочные качели. Я прохожу мимо Джули Шрайвер, толкающей свою дочь в коляске — она предупредила мисс Маккарти, что не вернется преподавать в школу, и пойдет по пути моей сестры — материнства, оставаясь дома.

Младший брат Симоны Порчески проезжает мимо меня на своем велосипеде, крича:

— Привет, мисс Карпентер!

— Привет, — отвечаю я.

Но все равно эта печаль, меланхолия заполняет мою грудь, как тяжелый песок.

К тому времени, как я возвращаюсь к Мейн-стрит, прошло два часа. Я смотрю налево и вижу Олли Мансона, который сидит в своем кресле на лужайке и машет проезжающим машинам. Вуди тычется своим черным щенячьим носом в кроссовки Олли и тот гладит его по голове.

Я подхожу ближе.

— Привет, Олли.

Он улыбается, но не смотрит мне в глаза.

— Как ты думаешь... Ничего, если я посижу здесь с тобой немного?

Он кивает. И я сажусь рядом с его стулом на траву. Мышцы моих ног расслабляются теперь, когда я не стою на ногах. Несколько минут я оглядываюсь по сторонам и вижу мир таким, каким его видит Олли.

И я понимаю — понимаю, как это может быть полезно. Потому что Лейксайд — довольно интересное место для наблюдения — собственная маленькая вселенная людей, вплетенных в жизни друг друга, все разные, но все же одинаковые. Я слышу в своей голове слова Гарретта — кое-что, что он сказал мне однажды — этим ровным, уверенным голосом.

"Рост болезненен, перемены трудны."

И решения, меняющие жизнь, пугают. Легче цепляться за путь, который уже есть. За план, который мы знаем и уже нарисовали для себя.

Но сидя здесь, на траве, рядом с Олли, глядя на этот маленький городок, который я так хорошо знаю, и который гудит вокруг нас, я не чувствую страха. Я чувствую себя в безопасности. Чувствую, что меня знают и обо мне заботятся. Я чувствую, что нахожусь именно там, где и должна быть. Я думаю о своих учениках — Майкле, который такой умный и добрый, и Лейле, которая похожа на бабочку, только начинающую вылезать из своего кокона. Думаю о Симоне, чья жесткая внешность защищает так много сладости внутри, и Дэвиде. Мой желудок сжимается, и эмоции бурлят в груди, как ураган.

Но затем вихрь прекращается. И все внутри меня встает на свои места. И это кажется умиротворяющим. Это кажется правильным.

На моем лице появляется улыбка — настоящая улыбка, — и энергия внезапно закипает в моих венах. Потому что я знаю, что со мной было не так в последние несколько недель. И я знаю, что теперь делать — как именно это исправить.

Я встаю, отряхиваюсь от травы и хватаю Вуди за поводок.

— Спасибо, Олли, — говорю я ему. — Большое тебе спасибо.

Впервые в моей жизни Олли Мансон встречается со мной взглядом. Его глаза спокойны и знающи.

Затем проезжающая машина сигналит, и Олли отворачивается и машет рукой.

~ ~ ~

Я иду по парадной дорожке и замечаю вывеску "Продается", портящую идеальный дом. И это выглядит чертовски ужасно — неправильно. Я выдергиваю ее с газона и бросаю в кусты.

Я захожу в парадную дверь и отцепляю Вуди от поводка.

— Эй, тебя долго не было, — говорит Гарретт, ставя коробку в своих руках на пол столовой вместе с дюжиной других. — Я как раз собирался тебя искать.

— Остановись. Перестань паковать вещи. — Я качаю головой. — Я не хочу, чтобы ты ехал со мной в Сан-Диего.

Темно-карие глаза, которые я любила с четырнадцати лет, прищуриваются от замешательства.

— Детка...

— Я хочу, чтобы мы жили здесь. Хочу уйти из театра "Фонтан" и стать учителем. Я хочу быть твоей женой. — Я подхожу к нему ближе. — Хочу, чтобы у нас были дети и мы растили их в этом доме. Я хочу научить их ловить рыбу и кататься на коньках по озеру, а также катать их на новых качелях в Бэйгроув-парке. Я хочу каждое воскресенье водить их в "Магазин рогаликов" и каждый божий день махать Олли Мансону.

— Кэлли, притормози. — Он кладет руки мне на плечи, сжимая. — Это большое дело. Ты действительно подумала об этом?

Я придвигаюсь ближе, обвиваю руками его шею, прижимаюсь к нему всем телом.

— Мне больше не нужно думать. Это правильно, это реально, это то, чего я хочу.

— Но твоя работа...

— Управление театром больше не является моей мечтой. Я им не нужна, Гарретт. Не совсем. Но наша школа, эти дети, они нуждаются во мне... и я нуждаюсь в них.

Я качаю головой, потому что слова застревают у меня в горле, и я неправильно это объясняю. Как я в этом уверена.

— В тот вечер, когда мне позвонила Коллин, когда она рассказала мне о несчастном случае, я посмотрела на Брюса и Шерил, и знаешь, что я сказала?

— Что?

— Я сказала, что должна ехать домой. Здесь мой дом, Гарретт. Он всегда был для меня домом; я просто забыла. Но теперь я вспомнила. Я могла бы жить с тобой где угодно и быть счастливой, но, если я могу выбрать, где это будет, я хочу, чтобы это было здесь. Хочу, чтобы наша жизнь была здесь — ты и я — вместе, в нашем доме.

Я знаю его достаточно хорошо, чтобы увидеть облегчение, которое озаряет его лицо — радость. И я знаю, в глубине души, что он тоже этого хотел.

Гарретт обнимает меня своими сильными, крепкими руками, и мои ноги отрываются от пола. Затем он опускает меня, держа мое лицо в своих прекрасных руках, а мое будущее — наше будущее — в его глазах.

Эпилог 1 "Миссис Тренер Ди"

Кэлли

Мы с Гарреттом впервые встретились осенью, и осенью же мы воссоединились... Так что вполне уместно, что мы и поженимся тоже осенью. Он сделал предложение в солнечное летнее воскресенье, когда мы были на его лодке для ловли окуня, на самой середине озера, с тем же кольцом, которое он купил мне много лет назад. После того, как я сказала "да" и Гарретт надел мне на палец это прекрасное кольцо, я буквально потрясла его мир — оба наших мира.

Я бросилась в его объятия так быстро, что лодка перевернулась.

Но даже когда мы упали в воду, Гарретт не перестал целовать меня.

Когда мы в конце концов вынырнули на воздух, он предложил заменить бриллиант камнем побольше, но я сразу же отказалась от этой идеи. Мое кольцо идеально, такое, какое оно есть.

Выбрать место для свадьбы было не так просто. Гарретт хотел жениться на школьном футбольном поле.

Естественно.

Потому что он парень насквозь. Квотербек, поэтому для него футбольное поле всегда будет священным местом. Я же хотела выйти замуж в красивом старом театре примерно в часе езды, потому что — виновна по всем пунктам обвинения — я думаю, что всегда буду театральной девушкой, которая любит свет и запах сцены. Мы обдумываем идею пожениться на озере, но никому из нас не нравится мысль о том, что мое платье будет волочиться по гусиному дерьму, так что эта идея довольно быстро отбрасывается.

Мы договариваемся о свадьбе на пляже. Один из старых товарищей Гарретта по команде из Рутгерса, владеет большим викторианским домом с частной полосой пляжа в Бриелле. Это достаточно близко, достаточно открыто, чтобы весь город мог прийти... И они приходят.

Я выглядываю из белого шатра на чистый, бурлящий голубой океан. Замечаю футбольную команду, занимающую последние три ряда светлых деревянных стульев со стороны жениха. Мои театральные дети сидят в тех же рядах через проход — Дэвид и Симона, Майкл, Тоби и Брэдли. Мисс Маккарти здесь, смотрит на часы и говорит, что нам пора бы начать это шоу. Весь преподавательский состав здесь — Джерри Дорфман и Донна Меркл наконец-то вышли из тени и на самом деле держатся за руки.

На этой неделе дети сойдут с ума из-за этого события.

Моя сестра Коллин — моя главная подружка невесты. Шерил, Элисон и Сидни — мои другие подружки невесты, все в одинаковых шелковых бледно-голубых платьях.

Гарретт стоит под аркой из белых роз — такой высокий и красивый в своем черном смокинге. Он уверен в себе — не нервничает, как большинство женихов, — его губы сложились в расслабленную, великолепную улыбку. Дин стоит рядом с ним — его шафер — потому что он не мог выбирать между своими братьями. Вуди сидит у ног Гарретта, очаровательный и безупречно воспитанный, с синим поводком Снупи на шее — наше "что-то позаимствованное".

Лейла согласилась спеть на моей свадьбе. Когда эхо флейты и струнный квартет начинают играть, ее прекрасный голос присоединяется и поет нашу свадебную песню "В конце концов", я беру отца за руку и выхожу на красный, покрытый ковром проход, который покрывает песок.

Все, о ком мы заботимся, все, кого мы любим с детства и до сих пор, собрались здесь, чтобы отпраздновать вместе с нами. Они все стоят, наблюдая за мной широко раскрытыми глазами и радостными лицами.

Взгляд Гарретта встречается с моим. Его взгляд медленно скользит вниз по моему длинному белому платью без бретелек, расшитому бисером. Он останавливается на моих сиськах — потому что они все еще его любимые. А потом он одаривает меня убийственной улыбкой, от которой у меня восхитительно трепещет в животе, а на глаза наворачиваются слезы.

Говорят "нельзя войти в одну реку дважды", но это ошибочно.

Я смогла.

Я вернулась домой и нашла любовь, которую на самом деле никогда не теряла.

Воздух по-сентябрьски теплый, дует легкий ветерок, а солнце только начинает садиться. На полпути по проходу я останавливаюсь и поворачиваюсь к отцу.

— Люблю тебя, папочка.

Он улыбается в ответ, тепло и гордо.

— Я тоже люблю тебя, моя Кэлли-цветочек.

Я бросаю взгляд на Гарретта и снова поворачиваюсь к отцу. Потому что это необычно, но кажется правильным.

— Я думаю… думаю, что остаток пути я пройду сама, пап.

Мой отец кивает, а затем приподнимает мою вуаль и целует меня в щеку.

— Иди к нему, милая.

Я поворачиваюсь к Гарретту, сбрасываю туфли, приподнимаю подол платья — и бегу. Я бегу к мальчику, у которого всегда было мое сердце... к мужчине, у которого оно всегда будет.

Мой букет распадается, когда я подпрыгиваю, осыпая нас белыми и индиго лепестками. И Гарретт ловит меня, смеясь. Он всегда меня поймает.

Он целует меня долго и глубоко. Затем он ставит меня на ноги, и священник из церкви Святого Барта начинает церемонию. И я становлюсь миссис Тренер Гарретт Дэниелс.

Наконец-то.

Эпилог 2 "Малыш Ди"

Гарретт

Это наша первая игра в октябре — Паркер Томпсон в этом году стал юниором — все еще отличный ребенок, и теперь, после скачка роста, он настоящий монстр на поле.

— Да! — я хлопаю в ладоши, когда он завершает проход для первого дауна. — Прекрасно! Вот как это нужно делать, мальчики!

— Отличная игра, Паркер! Ву-ху!

Я слышу голос моей жены, громкий и ясный, с трибун позади меня.

Моя жена.

Я смотрю на толстое платиновое кольцо на своей левой руке.

Насколько же это, бл*дь, круто?

Затем я оборачиваюсь и нахожу ее хорошенькую белокурую головку, проверяю, как она. Она в целости и сохранности, сидит между родителями и сестрой. Кэлли одета в белую рубашку с длинными рукавами под очень большой футбольной майкой "Лейксайдские Львы", которую я сшил для нее на заказ в прошлом месяце. Она совпадает с той, которую я ношу сейчас, но там, где на моей написано "ТРЕНЕР ДИ" на спине, у Кэлли написано, "МИССИС ТРЕНЕР ДИ". А спереди — прямо над ее круглым, восхитительно гигантским беременным животом написано "МАЛЫШ ДИ".

На поле судья делает дерьмовый ход и бросает флаг одному из моих защитников. Я открываю рот, чтобы выругаться, но Кэлли опережает меня.

— Что, черт возьми, это было? Возьми очки или убирайся с поля!

Беременность сделала Кэлли фантастически ненасытной в постели... и свирепой на трибунах. Это делает мое сердце — и мой член — очень счастливыми.

Несмотря на то, что она должна родить в любую секунду, она преподает в школе — ей это очень нравится. После рождения ребенка она возьмет отпуск по беременности и родам, но поклялась Маккарти, что вернется. Между моими родителями и ее родителями, ее сестрой и моей невесткой, у нас нет недостатка в помощниках по уходу за детьми, которые будут обожать нашего ребенка до чертиков. Мы провели выходные, готовя детскую, и больше часов, чем я могу сказать, просто смотрели на ее животик, наблюдая, как наш ребенок двигается и растягивается внутри нее.

Это просто чудо. Более захватывающее, чем футбол, — самое удивительное, что мы когда-либо делали.

Я больше не беспокоюсь о том, что не смогу быть хорошим учителем, поскольку у меня нет своих детей, потому что у меня появится собственный ребенок, или о том, что я испорчу его, когда он появится. Потому что мы с Кэлли — самая лучшая команда: невозможно, чтобы мы не были великолепны во всем, что делаем вместе.

Сэмми Чжэн забивает красивый гол на поле, добавляя еще три очка на нашу сторону доски. Я хлопаю по спинам игроков, когда они вбегают... и тогда я понимаю, что что-то не так. Потому что не слышу, как Кэлли ликует.

В тот же самый момент из динамиков доносится голос студента театрального направления Кэлли и диктора футбольных матчей Майкла Салимандера. Его тон начинается с механического, как всегда, когда звучат заученные объявления.

— Тренер Дэниелс, пожалуйста, подойдите к кабине диктора. Тренер Дэниелс, пожалуйста...

А потом механический голос вылетает прямо в гребаное окно.

— ... что? Святое дерьмо, мисс Карпентер рожает ребенка!

Моя голова поворачивается так быстро, что почти отрывается.

Затем голос мисс Маккарти эхом отдается в потоке обратной связи из громкоговорителя.

— Дэниелс! Тащи свою задницу сюда сейчас же!

В одно мгновение Дин оказывается рядом со мной, его глаза за стеклами очков широко раскрываются.

— Чувак. Похоже, тебе нужно где-то быть.

Я бросаю в него планшет и наушники — перекидываю ноги через забор и практически одним прыжком вскакиваю на трибуны.

Так поступил бы Супермен, если бы обрюхатил Лоис Лейн.

Кэлли стоит в кабине диктора, рука отца обнимает ее за спину, ее руки на животе, а на джинсах для беременных — огромное мокрое пятно.

— Очевидно, тот последний свисток был настолько плох, что у меня отошли воды, — говорит она мне.

Срань господня, у нас будет ребенок.

Не знаю, почему эта мысль действительно приходит мне в голову только сейчас, но это так.

Святое. Гребанное. Дерьмо.

Миссис Кокаберроу что-то шепчет мисс Маккарти, которая поворачивается к нам, протестующе поднимая руки.

— На территории школы нельзя рожать! Наши страховые взносы взлетят до чертовой крыши!

Я поднимаю руку.

— Я понял.

Мой тесть сказал мне, что они встретят нас в больнице. Я заключаю жену в объятия, и голос мисс Маккарти следует за мной к двери.

— Помните, Мишель — красивое девичье имя!

Футбольный матч временно прекратился, и пока я несу Кэлли вниз по трибунам, все хлопают, приветствуют и желают нам удачи — даже судьи и игроки команды соперника. Кэлли улыбается и машет рукой, как королева бала, которой она и была.

Я бегу к своему черному внедорожнику, — я избавился от джипа, мой драгоценный груз нуждался в более безопасной поездке, — и смотрю на Кэлли сверху вниз.

— У тебя все в порядке?

Она кладет голову мне на плечо, безмятежно улыбаясь.

— Я в твоих объятиях, Гарретт — это значит, что я великолепно.

~ ~ ~

Двенадцать часов спустя…

— Ух… А-а-а!! — Кэлли откидывается на подушки после того, как семнадцатитысячная схватка пронзает ее насквозь.

— Ты так хорошо справляешься, Кэл. — Я промокаю ее лоб холодной тканью. — Помни: визуализируй победу. Увидь, как это произойдет...

— О, к черту твою визуализацию! — кричит Кэлли мне в лицо.

В данный конкретный момент наших отношений — и ее положения — я знаю, что с ней не стоит спорить.

— Ладно, ты права, к черту визуализацию, она тебе не нужна. Ты справишься, Кэлли.

Ее лицо морщится, и она всхлипывает.

Думаю, что мое сердце, возможно, буквально разрывается из-за нее. Я ненавижу это — меня убивает то, что ей больно, и я делаю все возможное, чтобы сделать это лучше. Хотел бы я сделать это за нее, вынести эту агонию за нее.

Она жалобно качает головой.

— Я не знаю, как сделаю это, Гарретт.

Я придвигаюсь ближе со стула рядом с ее кроватью, обнимаю ее, прижимаюсь головой к ее голове.

— Нет, ты знаешь. Ты знаешь, детка. Ты такая сильная, я в восторге от тебя. И я прямо здесь, с тобой. А у меня есть ты... У нас есть это вместе.

Кэлли закрывает глаза, вдыхая мой запах. И мои слова, кажется, успокаивают ее. Я убираю ее мокрые от пота волосы с лица.

— У нас будет ребенок, Кэлли. Наш ребенок. Сосредоточься на этом, милая. Ты почти это сделала, ты так близко.

Она кивает, прижимаясь ко мне. И когда она открывает глаза, решимость и сила возвращаются в их изумрудные глубины.

— Хорошо, хорошо...

Я киваю и сжимаю ее руку.

— Хорошо.

— Грядут еще одни схватки, — объявляет Сью, медсестра.

Я помогаю Кэлли сесть, одной рукой обнимаю ее за спину, другой держу ее ногу под коленом. И когда начинаются схватки, она подтягивает подбородок, хватается за колени и стонет долго и громко, тужась изо всех сил.

И через несколько секунд негодующий, по-настоящему взбешенный крик наполняет комнату.

— Вот он! — объявляет доктор Дамато. — Это мальчик!

И он кладет мокрый, извивающийся, удивительный сверток на грудь Кэлли. Весь мой мир меняется и расплывается, когда появляется все больше слез — из глаз Кэлли и моих.

— Ты сделала это, Кэл. Ты так хорошо справилась.

Я обнимаю ее, и мы смеемся, и плачем, и смотрим вниз на чистое совершенство, которое мы создали вместе.

Позже, когда все привели себя в порядок и устроились, я лежу рядом с Кэлли на больничной койке, а между нами наш малыш. Кэлли выглядит усталой и такой чертовски красивой, что у меня болит в груди.

Мы перебрали несколько имен, но решили повременить с окончательным решением.

— Хорошо, первый раунд выбираем его имя из трех, — говорю я Кэлли. — Три... два... один...

Мы оба говорим это одновременно.

— Уильям.

Улыбка Кэлли становится шире, и в ее глазах появляются новые слезы.

— Уилл Дэниелс, — тихо говорит она. — Это хорошее имя. Красивое, сильное имя. Совсем как у его папочки.

Кулак Уилла обхватывает мой палец, крепко сжимая его.

— У него твои руки, — замечает моя жена. — Интересно, будет ли он играть в футбол?

Было бы здорово, если бы он играл.

Я люблю эту игру.

И надеюсь, что ему это тоже понравится. Что это принесет ему ту же радость, которую всегда приносило мне.

По сигналу Уилл издает сильный вопль.

— У него твой голос. — Я смеюсь. — Ему может понравиться театр.

Чего бы он ни хотел, пока он счастлив, я буду с этим справляться.

Кэлли смотрит на меня своими большими, зелеными, обожающими глазами.

— Я люблю тебя, Гарретт.

— Знаю. — Я наклоняюсь и целую ее в лоб. Мой голос — тихий, священный шепот. — И я тоже люблю тебя, Кэлли.

Эпилог 3

"МЫ"

Кэлли

Я выхожу из аудитории, где группа исполнителей Лейксайда только что закончила собрание и планировала драмы и мюзиклы, которые мы будем показывать в этом году. Я направляюсь на тренировочное поле, где мой горячий муж-тренер проводит свою августовскую футбольную тренировку.

— Привет, миссис тренер Ди, — Эддисон Беламин, старшеклассница и капитан команды поддержки, машет мне, проходя мимо.

Да, так меня называют дети Гарретта — его ученики, чирлидерши и футболисты. Я думаю, что это мило — это заставляет меня чувствовать тепло внутри. И Гарретту это нравится... Всякий раз, когда он это слышит, в его глазах появляется то сексуальное, нежное, собственническое выражение пещерного человека.

— Привет, Эддисон. — Я машу в ответ, поднимаясь по тропинке.

И говоря о сексуальности...

Ничто так не возбуждает меня, как вид Гарретта на футбольном поле, держащего на руках нашего сына. Подозреваю, что он знает об этом, и это — помимо очевидной выгоды от общения со своим мальчиком — еще одна причина, по которой я думаю, что он приводит Уилла на тренировки при каждом удобном случае. Мой красивый темноволосый сын жует свою руку и с восхищенным вниманием наблюдает за игроками со своего места, в переноске на груди Гарретта.

— Что за ерунда, Дамато? — кричит Джерри Дорфман. — Неправильная игра — вытащи свою голову из ягодиц!

Гарретт и тренеры очень хорошо следят за своим языком, когда Уилл рядом. Его первым словом было "Па", но одному Богу известно, что было бы, не следи они за языком. Наверное, тупица.

— Нет, нет, нет! — Гарретт машет руками игроку на боковой линии. — Господи Иисусе, ты слишком крепко держишь мяч!

— Нет, нет, нет, нет, нет, нет... — повторяет Уилл. Это было его второе слово.

— Это, черт возьми, генетическое. — Гарретт качает головой.

Это, должно быть, Патрик О'Райли. Он на той же позиции, что и его старший брат Ник до него.

Гарретт вынимает Уилла из переноски и держит его одной рукой, а второй прижимает сына к своему боку.

— Вот как вы должны держать мяч — это та сила давления, которую вы используете, чтобы удержать мяч.

Затем Гарретт кладет нашего десятимесячного ребенка на руку второкурснику и указывает.

— А теперь беги.

Уилл хихикает, когда его передают в другие руки, ему весело. И меня это не волнует, потому что я знаю, что Гарретт отрубил бы себе руку, прежде чем подвергнул бы нашего сына риску.

Тем не менее, когда футболист пробегает мимо меня, я добавляю свои два цента.

— Если ты уронишь моего ребенка, О'Райли, я сделаю тебе больно.

— Не волнуйтесь, миссис тренер Ди, я его не уроню.

Гарретт улыбается, когда я подхожу, его глаза скользят вверх и вниз по мне, и ему нравится то, что он видит.

— Привет. Ты закончила со своей встречей?

— Ага. Я собираюсь отправиться домой с Уиллом. Мы возьмем Вуди на прогулку вокруг озера.

Гарретт кивает, его темные волосы падают на лоб в моей любимой манере.

— Мы тоже скоро закончим здесь, еще час. — Он обнимает меня за поясницу, притягивая ближе. — Давай сходим куда-нибудь сегодня вечером. "Двенадцатую ночь" показывают в театре Хаммитсбурга. Ты можешь приодеться, мы насладимся шоу... Потом я отвезу тебя домой и раздену.

Я хихикаю.

— Хм... Кто будет присматривать за ребенком?

— У моих родителей дочка Райана и Анджелы, и сыновья Коннора — у него сегодня свидание...

Развод Коннора со Стейси был завершен в прошлом году. Теперь у него есть свой собственный дом в городе, и он пытается вернуться на сцену свиданий. Это было... авантюрно.

— ...поэтому я решил, что мы тоже подбросим Уилла к ним — дадим им полную команду внуков. Они живут ради этого дерьма.

Я кладу руки на широкие плечи мужа.

— У тебя самые лучшие идеи.

Он шевелит бровями, его красивые карие глаза полны любви и грязных мыслей.

— Детка, у меня есть идеи на сегодняшний вечер, которые снесут тебе крышу.

Гарретт быстро осматривает поле, убеждаясь, все ли его игроки заняты. Они заняты. Поэтому он засовывает руки в задние карманы моих джинсов, игриво сжимая мою задницу, а затем наклоняет голову и целует меня.

И это мы. Это наш дом, наша жизнь, наша любовь, это наше навсегда…