АВТОР: Дилейни Фостер КНИГА: Ночь беззакония СЕРИЯ: Братство Обсидиана 1

ПЕРЕВОД ГРУПИ: https://t.me/ecstasybooks

Всем красавицам, которые влюблялись в принца, когда он был зверем. Это для вас.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О СОДЕРЖАНИИ

Серия Братство Обсидиана — это мрачная романтическая серия, рассказывающая о внутренней работе вымышленного тайного общества. Мир, который Дилейни Фостер создала в этой серии, темный, зловещий и часто не очень красивый. Здесь будут такие темы, как употребление наркотиков, интимные отношения с несовершеннолетними, спортивная охота и т.д. некоторые читатели могут счесть оскорбительными или некомфортными данные темы.

Я доверяю вам знать свои границы и перелистывать страницы по своему усмотрению.

Я лично люблю хороших морально серых главных героев и сюжетные линии без границ.

Теперь, когда вы предупреждены, вы продолжите?

Где-то в темноте леса ждет враг. Он терпелив. Он молчит. Он — хищник, а она — его добыча. Хрупкие ветви деревьев трещат и раскачиваются на горьком ночном ветру. Луна прячется за облаками, боясь смотреть. Сегодня ночью все закончится — ненависть поколений, вековая вражда. Сегодня запретное станет желанным. Невозможно избежать судьбы, которая была запечатана кровью, вытравлена в шрамах. Она стоит одна под полуночным небом, ожидая, предвкушая. Прохладный ветер треплет ее кожу и тихо шепчет ей на ухо.

Беги.

ГЛАВА 1

Татум

Девять лет

Мне было шесть лет, когда я впервые встретила Каспиана Донахью.

Я играла в переодевание на свадьбе, а он был... им.

Ты не должна этого делать, Татум.

Иди сюда, Татум.

Оставайся со мной, Татум.

То, что он был на четыре года старше меня, не делало его боссом. Что с того, что он дружил с моим старшим братом? Что с того, что у его семьи было больше денег, чем у Бога? Что с того, что все остальные девушки считали его симпатичным? Все это не делало его особенным. Он был просто другим мальчиком.

Даже если это не так.

Каспиан отличался от остальных, и все это знали. Все из-за его фамилии.

И с того дня на свадьбе казалось, что он был везде и всегда, следовал за мной и говорил, что мне делать. Как сейчас, когда он вытащил меня из постели, затащил в свою хижину, а потом исчез.

Он мне сказал оставаться на месте, а я закатила на него глаза. Я не хотела спать в постели Каспиана. Я хотела вернуться в свою собственную.

Для большинства людей озеро Крествью было идеальным местом для отдыха на выходные. Тихая вода и высокие деревья были мирной переменой тому, где мы жили в Нью-Йорке. Но там, в лесу, за вереницей хижин, были вещи, которые могли причинить мне вред. По крайней мере, так всегда говорил отец. Я должна была держаться подальше от леса.

Раз в год мы все собирались вместе на регату (прим. Соревнования по парусному спорту) в Крествью. Двенадцать семей. Двадцать четыре домика, выстроенные вокруг огромного озера. Взрослые были на своей стороне, а дети на нашей.

Каюта Каспиана была такой же, как моя. В ней была полноразмерная кровать с клетчатым пледом, камин, кожаное кресло и комод с телевизором. Он оставил лампу включенной, но я не хотела быть здесь. Я вообще не хотела находиться в Крествуэйк Лейк и хотела домой.

Я ждала.

Он так и не вернулся.

Я ждала еще дольше.

Наконец, я решила, что больше не буду ждать. О том, что хотел Каспиан, можно было позаботиться завтра после регаты, а пока я возвращалась в свою постель.

Когда я вышла в темноту, было тихо. Не мирная тишина, которая мне обычно нравилась, а такая, которая заставляла думать, что должно произойти что-то плохое, такая тишина была после того, как умер мой домашний хомяк, и никто не знал, как мне об этом сказать.

Было уже поздно, после полуночи, если верить моим предположениям. Небо было темным, темнее, чем обычно, потому что звезды были скрыты за облаками. Как будто даже они знали, что сейчас лучше не выходить на улицу. Все было неподвижно, включая ветви высоких деревьев позади меня. Ничто не двигалось. Ничто не издавало звуков. Ничто не могло предупредить, если бы беда захотела преследовать меня в лесу. Я знала, что не должна оставаться снаружи одна. Это был не наш дом, где я всегда была в безопасности.

Я должна была просто дождаться возвращения Каспиана.

Трава была мокрой от моих босых ног, и я пожалела, что не захватила тапочки на случай, если придется бежать. Было холодно, слишком холодно для июня. Моя любимая ночная рубашка из Ханны Монтаны вдруг показалась слишком тонкой, слишком маленькой. Мне захотелось обернуть одеяло вокруг своего тела, чтобы защитить себя от холода. Но в основном я хотела вернуться в постель, чтобы забраться под одеяло и притвориться, что не чувствую, будто за мной кто-то наблюдает. Я обняла себя руками, а ветер начал шептать, словно пытаясь открыть мне свои секреты.

Мое внимание привлекло мерцание пламени внизу у воды. Почему посреди ночи случился пожар? Все должны были спать.

Я сделала шаг ближе, надеясь почувствовать отсюда его тепло. Мои глаза сузились, сфокусировались на костре, пытаясь понять, не туда ли ушел Каспиан. Сделала еще один шаг, подкрадываясь все ближе и ближе.

Но там ничего не было.

Никого.

Огонь был просто... там, и я понятия не имела, почему или кто его развел. Мое сердце билось все быстрее и быстрее, когда наблюдала за пляской пламени на фоне ночного неба. С каждым вздохом казалось, что они становятся все больше и больше.

Порыв ветра разметал мои длинные темные волосы по лицу и прогнал дрожь до самых костей. Я заправила пряди за уши и уставилась мимо костра на стеклянную гладь озера. На воде стояли лодки, всего их было три, все в линию. В центре каждой лодки стоял один человек. Их лица были скрыты тенью темного балахона, но я видела их фигуры в лунном свете. Все трое были мальчиками, и все трое примерно с моего брата ростом. Что они делают? Было похоже, что они собираются прыгнуть в воду. Я хотела закричать на них, сказать, чтобы они не прыгали, но звук застрял у меня в горле.

Одна из фигур повернула голову. Это Линкольн? Почему мой брат был на озере?

Мы приехали на регату. И мой брат был в одном из гребных экипажей. Но они не гонялись ночью. Правда?

Нет. Было слишком темно. И никто не гонял стоя. Что-то определенно было не так.

Я снова прищурилась, но они были слишком далеко, и тени скрывали их. Может быть, Каспиан отправился именно туда. Может быть, он был в одной из тех лодок. Но это все равно не объясняло, почему он притащил меня в свою каюту.

Сильная рука схватила меня за руку, и крик, застрявший в горле, прорвался сквозь темноту.

— Шшш, Татум. Это всего лишь я.

Я подняла голову — Папочка? Что ты здесь делаешь? — Он был не в пижаме. А разве папа не должен быть в пижаме? Я показала на воду — Это Линкольн? Почему он в лодке?

Как только я указала, человек в лодке повернул голову и посмотрел прямо на меня. Лунный свет отбрасывал тени, открывая лицо Линкольна. Я затаила дыхание, когда он медленно поднес один палец к губам. Шшшш. Я почти слышала этот звук отсюда. По какой-то причине он вызвал у меня еще более холодный озноб.

Папа подхватил меня на руки и отнес в мою хижину, а затем уложил в кровать, где было тепло и приятно — Спи, милая. — Он поцеловал меня в лоб. — Когда ты проснешься утром, все это будет просто сном.

Верно. Просто сон.

Самое забавное в снах было то, что иногда они преследовали тебя еще долго после того, как ты просыпался.

***

Год спустя...

Это снова были наши ежегодные выходные на озере, и все остальные были на берегу на вечеринке в честь регаты. Ну, все, кроме меня. Я приехала сюда, чтобы быть ближе к озеру. Вода была спокойной и мирной, но у меня было странное чувство, что под поверхностью есть вещи, которые люди не видят, тайны, которые принадлежат озеру.

Каждый раз, когда я пыталась спросить о пожаре, о том, почему Линкольн был в лодке посреди ночи, папа ободряюще улыбался и менял тему. Я не была сумасшедшей. Мне это не приснилось. Но никто, похоже, не хотел говорить об этом, поэтому я оставила эту тему.

Несмотря на то, что у меня мурашки по коже, после гонки на озере было тише, а я любила тишину. Мне нравилось смотреть на солнце за деревьями и на то, как оно отражается от воды.

Часть меня ожидала, что Каспиан последует за мной сюда и скажет, чтобы я возвращалась на вечеринку. Но он этого не сделал. По крайней мере, пока. Но я знала, что он это сделает.

Я никогда не спрашивала его, почему он притащил меня в свою хижину той ночью или куда потом пошел после. Каспиан никогда не говорил про это. Отчасти я была рада этому, потому что что-то подсказывало, что я, вероятно, не хочу этого знать.

Находясь рядом с ним, мое сердце чувствовало себя странно — так же, когда я разучивала новый танец или каталась на велосипеде без рук. Страшно, но захватывающе.

Перестав думать о Каспиане, я прислушалась к щебетанию птиц вдалеке, соревнуясь с музыкой, доносившейся из палатки. Иногда думала, каково это — быть птицей, быть окруженной прекрасными песнями весь день и идти туда, куда я хочу, а не только туда, куда сказали родители. Быть свободной.

Длинная дорожка, которая выглядела как деревянная, но на ощупь была как пластиковая, тянулась от набережной по воде, пока не соединилась с лодочным спуском — большой квадратной платформой, где были выстроены все гребные лодки.

Голос раздался из ниоткуда, заставив меня подпрыгнуть. — Привет. Как тебя зовут?

Я обернулась и увидела девушку примерно моего возраста, которая шла по лодочному спуску с ярко-зеленым колотым льдом в руке. Ее светлые волосы были собраны в высокий хвост. На ней были джинсовые шорты и светло-розовая футболка со сверкающими блестками на рукавах.

— Кислое яблоко. — Она дошла до конца длинной дорожки и протянула мне пенопластовый стаканчик, прежде чем я успела ответить на ее первый вопрос. — Хочешь?

Выдохнула и покрутила подол своего голубого сарафана. — Я не против. Спасибо.

— Лирика, — сказала она, указывая пальцем на свою грудь. — Как слова песни.

Лирика. Она не была застенчивой, это точно. И она не была похожа на других девушек, которые приехали на регату.

Я улыбнулась. — Я Татум.

— Что ты здесь делаешь, Татум? — Она смотрела на озеро Крествью.

С другой стороны близлежащей линии деревьев слышался смех, разговоры и музыка. Мои родители были там, они тусовались с другими семьями под большими белыми шатрами, заставленными столами с льняными покрывалами и причудливыми блюдами.

Пожала плечами. — Просто ищу тихое место. А ты?

Моя семья знала всех членов команды. Мой брат всю жизнь занимался греблей с одной и той же группой ребят. Мы не пускали чужаков в наш мир. Мне было интересно, кто эта девушка и что она здесь делает и откуда в мире взялся этот снежок.

Она зачерпнула в рот кусочек цветного льда, а затем прищурилась, словно у нее отморозились мозги. — Мой папа устраивает концерт на день рождения какого-то богатого парня, а мама отлынивает, так что мне пришлось прийти. — Она указала на гоночные снаряды, выстроившиеся на старте. — Что это?

— Это гоночные лодки.

— Лодочные гонки? Типа, с веслами? — Она наморщила нос. — Это не похоже на веселье.

И это было не так. Не для меня, во всяком случае. Но мой отец занимался политикой, и по его словам, семья очень важна в политике. Я слышала, как он говорил это по крайней мере сотню раз.

— Мой брат гребет. — Я сделала паузу, а затем улыбнулась. — И сегодня его день рождения, так что я должна была прийти.

Она остановилась как раз перед тем, как белая пластиковая ложка снова исчезла во рту. Ее губы и язык были окрашены в зеленый цвет, контрастируя с ее бледной кожей. — О, Боже. Твой брат — богатый ребенок, не так ли? Прости меня. Я не хотела...

Я рассмеялась и махнула рукой. — Не волнуйся об этом. Его называли и похуже.

— Мой папа говорит, что у богатых людей нет морали. — Она откусила еще один кусочек своего мороженого. — А ты классная. Ты не такая, как все остальные.

Мне было интересно, что еще ее отец говорит о богатых людях.

Она достала мобильный телефон из заднего кармана и сфотографировала меня.

— Что ты делаешь?

— Фотографирую свою новую лучшую подругу.

Я улыбнулась, потому что она мне понравилась. Лирика не спрашивала, где я купила свой наряд или куда мы поедем в отпуск в этом году. Ее не волновали деньги, и она не пускала слюни по Линкольну, как большинство других девушек. Никогда не была ничьей лучшей подругой, но я хотела быть ее подругой.

Она подошла к одной из раковин и запрыгнула внутрь. Все лодки были закреплены между двумя металлическими перилами на краю шлюпки, но она все равно покачнулась, когда она запрыгнула внутрь. — Давай. Садись со мной. — Когда я стояла там, поджав губы, она вздохнула. — Не похоже, что тебе есть чем заняться. — Она подпрыгнула вверх и вниз. — И видишь? Мы никуда не пойдем.

— Даже не думай об этом, — сказал мужской голос сзади.

Я оглянулась через плечо и увидела, как Каспиан идет по дорожке к стартовой площадке. Он шел с расправленными плечами и идеально прямой спиной. Моя учительница балета была бы в восторге от его осанки, но мне казалось, что так Каспиан больше похож на взрослого человека, чем на четырнадцатилетнего мальчика. У него было его обычное серьезное выражение лица, как у босса.

Ну, он не был моим боссом, хотя ему нравилось вести себя так.

Я высунула язык и подошла ближе к лодке.

— Серьезно, Татум. Твои родители либо надерут тебе задницу, либо ты упадешь в воду и утонешь.

Он сказал задницу.

Четырнадцатилетним мальчикам нечего было говорить задница.

Несколько выбившихся прядей волос выпали из моего хвоста, когда я бежала к концу шлюпки, где Лирика наблюдала за нами широкими глазами из лодки, доедая свой снежок.

Каспиан издал громкий стон, больше похожий на рычание.

Я покажу ему, кто здесь главный.

Я поспешила запрыгнуть в лодку, но моя нога зацепилась за такелаж. Я потянулась за опорой, но ухватиться было не за что. За звуком голоса Лирик, выкрикивающую мое имя, последовал топот шагов на спуске. Корпус лодки царапнул ногу, и все мое тело упало вперед в озеро. Весь воздух был выжат из моих легких в ту же секунду, как я попала в холодную воду. Казалось, что в кожу вонзаются ножи. Старалась не паниковать, пробивая себе путь к поверхности. Я знала, как плавать. Меня просто удивила прохлада, а потом я подумала о секретах, обо всех секретах, которые могут быть здесь под водой и сильнее оттолкнулась ногами.

Из ниоткуда сильная рука обхватила мое тело, притягивая к себе.

Мое сердце забилось быстрее, когда я зажмурила глаза, молясь, чтобы секреты не завладели мной. Пожалуйста, не опускайте меня на самое дно. Они и не опускали. Они тянули меня все выше и выше, пока мы не прорвались сквозь верхний слой воды. Я глубоко вдохнула и, открыв глаза, увидела, что Каспиан смотрит на меня. От воды его темные волосы прилипли ко лбу, и крошечные капельки стекали по его лицу. Мы так и стояли на воде, обхватив меня руками.

Наконец я толкнула его в грудь, но он только крепче прижал меня к себе. — Отпусти.

— Однажды ты меня послушаешь. — Он вздохнул. — Даже если это убьет нас обоих.

ГЛАВА 2

Каспиан

Шестнадцать лет

Единственный раз отец улыбнулся мне, когда моя команда первой пересекла финишную черту на озере Крествью, и то только потому, что это означало, что мы победили команду Линкольна. Как мы только и делали третий год подряд, но кто считал.

— Внимание, Донахью, — сказал Линкольн, подгоняя свою лодку к старту.

Я ухмыльнулся. — Постарайся не споткнуться о мой член, когда будешь выходить.

Он отмахнулся от меня, а потом сплюнул в воду. Один из его друзей, Итан Уильямс, похлопал его по плечу и сказал что-то, чего я не расслышал.

Чертовы мудаки, оба.

Наши отцы ненавидели друг друга, и каким-то образом эта вражда передалась нам. Мы по-прежнему тусовались все вместе, потому что легче следить за врагами, если они находятся в пределах видимости. Наши отцы вели себя так, будто они были ближе, чем братья, но при этом желали друг другу смерти за спиной. Нам с Линкольном было наплевать на внешность. Мы носили свое презрение на рукавах.

В семье Хантингтонов была только одна хорошая черта. Она сидела на краю лодочного спуска, как всегда после гонки. Ее волосы были заплетены в косу. Во время регаты она болела за своего брата, но я всегда ловил ее на том, что она наблюдает за мной. Я знал это, потому что тоже наблюдал за ней.

Татум Хантингтон всегда находила неприятности или может быть, они находили ее. В любом случае, она всегда оказывалась в самом центре событий.

Впервые я увидел ее, когда мне было десять, а ей шесть. Мы были на свадьбе, на каком-то большом мероприятии для знаменитой пары. Если подумать, детям разрешалось присутствовать только потому, что пара была знаменита тем, что усыновила хренову тучу детей. В любое другое время мы оба торчали бы дома с няней. Я искал куда бы поссать, а Татум была в комнате для новобрачных и делала то, что, как я предполагал, делают все маленькие девочки — крутилась перед зеркалом с фатой невесты на голове, вероятно, воображая себя невестой. Где была настоящая невеста или любой другой взрослый, я понятия не имел. Мне было все равно. Я знал только, что там была маленькая девочка, одетая в белое, излучающая невинность, когда она улыбалась и кружилась, и у меня было непреодолимое желание сделать так, чтобы она оставалась такой. Я сдернул вуаль с ее головы, пока она не сделала какую-нибудь глупость, например, не наступила на нее и не порвала, или, что еще хуже, не попалась кому-нибудь, кроме меня. Она провела руками по своим длинным каштановым волосам, затем надула губы. — Ты злой, — сказала она. Но я не был таким. Не тогда. Еще нет. Я схватил ее за запястье и потащил обратно в главную зону, где находились остальные гости. Все это время она обзывала меня, но мне было все равно. С того момента, как я взглянул на эту девушку, у меня была всепоглощающая потребность защитить ее, это основное течение, которое влекло меня к ней. Даже когда она кричала мне в спину что-то вроде тупоголовый, пока я тащил ее по коридору.

Два года назад я поймал какого-то придурка, наблюдавшего за ней из леса здесь, у озера. Тогда у меня тоже было желание защитить ее. И я защитил. Хотя она никогда не узнает об этом. Она не смогла бы смотреть на меня такими же невинными глазами, если бы знала, какой я на самом деле человек.

Она всегда была там, эта основная, первобытная потребность сохранить ее в безопасности.

Даже в юном возрасте я понимал, что она не такая, как все. Ей не место в этом мире. Такие люди, как я и мой отец, могли поглотить Татум Хантингтон.

Я быстро понял, что единственный способ защитить ее от монстров — это стать одним из них.

Сейчас она выглядела такой невинной, глядя на воду. Солнце еще не зашло за озеро, а взрослые уже стояли на набережной с алкоголем и живой музыкой под тентом.

Я подошел к ней, на ходу снимая туфли и носки. — Ты не должна быть здесь одна. Ты уязвима, когда одинока. — Сел, свесив ноги со спуска.

Она схватила меня за колено. — Не надо. — Ее глаза были расширены от паники.

На мне были шорты цвета хаки и синее поло. Ее пальцы впились в мою голую кожу. Что это за хрень?

— Ты не знаешь, что там внизу. — Она посмотрела на озеро, затем медленно отдернула руку.

Я точно знал, что там внизу, и нам не о чем было беспокоиться.

Однако я играл в ее игру и скрестил ноги так же, как она. — Хорошо.

Мы сидели там молча, дольше всех. С вершины холма доносилась музыка. Поверхность озера рябила от бриза.

— Мама Лирики ушла, — сказала она, нарушая тишину.

Это не имело никакого отношения ко мне, но что-то подсказывало мне, что Татум просто необходимо это сказать, поговорить с кем-то .

— Вот почему ее здесь нет. — Она продолжала смотреть вперед, не глядя мне в глаза. — Она не хочет быть рядом с кем-то. Ее мама была не очень хорошей, — но... ее дыхание сбилось, — теперь Лирик одна.

Я ничего не сказал. Этот разговор был не для меня. Это было для нее, еще один способ для присматривать за ней.

Татум сглотнула. — То есть, у нее есть отец, но... — Ее слова оборвались. — У меня есть оба родителя, но я все равно чувствую себя одинокой. Если бы не Лирика... — Она оборвала себя. — Что, если она останется грустной? Что, если она никогда не захочет вернуться?

— Ты никогда не будешь одна. — Я не знал, почему я пообещал ей это. Просто знал, что слова вырвались раньше, чем я успел их остановить. И что теперь я ненавижу ее семью еще больше, услышав, что она чувствует из-за них. Она была двенадцатилетней девочкой. Она должна была чувствовать себя любимой, счастливой, в безопасности — никогда не одинокой.

Ее взгляд метнулся к моему. Ее глаза наполнились слезами. — Не мог бы ты просто посидеть здесь со мной минутку?

Это был редкий момент, один из тех, которые ты откладываешь на потом. Татум всегда боролась со мной, всегда бросала вызов. Сейчас она впустила меня, и это, черт возьми, чуть не сломило меня. Если раньше я думал, что мне нужно защищать ее, то это было ничто по сравнению с тем, что чувствовал сейчас.

— Да, маленькая проказница. Я сделаю все, что тебе нужно.

ГЛАВА 3

Каспиан

Восемнадцать лет

Во всем мире люди исповедовали свои религии в часовнях, синагогах и соборах. В моем мире религией была власть, и было пять богов — мой отец, Киптон Донахью, а также Малкольм Хантингтон, Пирс Кармайкл, Уинстон Рэдклифф и Грей Ван Дорен. Каждый из них был ключевой фигурой в Обсидиановом братстве. Эти пять семей были связаны с Братством кровными узами. Все они поклонялись на алтарь всемогущего доллара, и вместо того, чтобы спасти свои души, власть поглотила их целиком.

Все Братство состояло из ста человек со всего мира — банкиров, технологов, магнатов недвижимости, дипломатов и политиков. В одной организации было достаточно денег и власти, чтобы управлять миром. Попасть туда можно было только по официальному приглашению от действующего члена, после чего следовало посвящение, скрепленное кровью — либо вашей, либо чьей-то еще. Предпочтительно чужой. Единственным выходом была смерть. И никто в Братстве не говорил о Братстве.

Для этих людей власть была привилегией, а не правом. Сотни лет назад отцы-основатели, в том числе и мой прадед, создали тайное общество, призванное удерживать власть там, где она должна быть. Существовал порядок вещей, баланс между господством и подчинением, и их работа заключалась в поддержании этого баланса любыми средствами. Эти мужчины не танцевали с дьяволом. Они нагнулись, спустили штаны и позволили ему осквернить себя.

Все было результатом тщательно разработанного плана, приведенного в действие задолго до нашего времени. От тайных встреч в скрытых комнатах до контроля над средствами массовой информации, вплоть до безумной ритуальной церемонии, которую они любили называть Судным днем, когда холостые мужчины в организации выбирали себе жен — это была доктрина, за которую эти мужчины были готовы умереть, убить.

С тех пор как стал достаточно взрослым, чтобы ходить, я наблюдал за всем этим со стороны, за взлетом и падением империй, славы, правительств. Я наблюдал, как мой отец, кукловод, дергает за ниточки в странах по всему миру на языках, которые я еще не понимал, и все это из гладкого черного кресла из итальянской кожи за письменным столом из дерева дальбергия. Я запоминал каждое выражение лица, впитывал каждое слово — не только его, но и всех окружающих. Мир был моей классной комнатой, а опыт — моим любимым учителем.

К одиннадцати годам я мог учуять ложь за милю и манипулировать разговором с мошенником в три раза старше меня. В тринадцать лет я увидел мир таким, какой он есть. К шестнадцати годам я мог очаровать трусики монахини.

Сегодня был мой восемнадцатый день рождения, обряд перехода, порог в мужскую жизнь. Все мои друзья устраивали вечеринки в Бульваре, самом эксклюзивном клубе в шикарном районе Нью-Йорка, Челси. Но не я. Я был единственным сыном всемогущего Киптона Донахью. Мы не устраивали вечеринок.

Все, что делал мой отец, было проявлением власти, включая празднование дня рождения. Ты не доказывал, что ты мужчина, выстраиваясь в очередь за рюмками и делая стойки для бочонков. Мужественность — это ярлык, который нужно заслужить. Я уже заработал свой много лет назад, но по традиции мы оказались здесь, за тысячи миль от дома, посреди африканской саванны с двумя деловыми партнерами отца, которые прятались за кустами и изучали нашу добычу. Олени и кролики были для дилетантов. Ты не был дерьмом, пока не завалил слона или дикого зверя. Охота на большую пятерку. Это то, что отец называл спортом. Меня это устраивало. Я все равно предпочел бы быть здесь, а не на вечеринке.

Была середина августа, поэтому большинство листьев уже опало, и животных, на которых мы охотились, было легче заметить с расстояния двухсот пятидесяти футов. Земля была сухой и грязно-коричневой, под ногами не было ничего, кроме пыльной дорожки. Трава была высокой, но тусклой и пожелтевшей. Ветки были хрупкими, на верхушках деревьев почти не было зелени.

Все хотят есть, но ни у кого не хватает смелости охотиться.

Я слышал эти слова бесчисленное количество раз, когда отец захлопывал трубку после напряженного делового разговора или вынимал галстук из-под воротника и бросал его на кухонную стойку после долгого рабочего дня.

Это означало, что все чего-то хотят, но никто не хочет для этого работать. Люди хотели богатства, славы и счастья, но не хотели идти на жертвы, которые за этим следуют — жертвы, которые знал слишком хорошо. Жертвы, на которые я потратил большую часть своей жизни, наблюдая, как он идет на них.

Мир — это джунгли, сынок. Ты либо лев, либо антилопа. Ты либо убегаешь, либо забираешь.

Я был берущим, и сегодня собирался доказать это. В конце концов, для этого он и привел меня сюда поохотиться, чтобы доказать, что я заслужил свое место за этим чертовым столом. Я не был очередным смазливым мальчишкой, которого нужно было кормить с ложечки на серебряном блюдечке. Я был тем, кто здесь, чтобы убить зверя и подать его на ужин.

Мы все молча наблюдали, как африканский буйвол обрывает листья с куста менее чем в пятидесяти ярдах от нас. Папин друг, Пирс Кармайкл, первым поднял винтовку, ухмыляясь от уха до уха. Папа показывал пальцем и что-то шептал, пока Пирс медленно наводил ружье. Зверь, должно быть, услышал нас, потому что повернул голову и уставился прямо в глаза Кармайклу. Черные глаза, похожие на шкуру животного, сузились и смотрели на нас, не решаясь сделать хоть шаг. Все происходило в замедленной съемке. Буйвол покачал головой, как бы предупреждая, его массивные черные рога заходили из стороны в сторону, а из широких ноздрей вырвался поток пыльного воздуха.

Тик.

Тик.

Тик.

Это было похоже на то, как разбивается стекло перед тем, как красное вино прольется на пол.

Буйвол напал. Его массивная рама направилась прямо на нас, но никто не сдвинулся с места. Никто не сделал и шага назад. Затем в воздухе раздался выстрел, за ним последовал еще один. Птицы разлетелись с ветвей деревьев и пыль наполнила воздух.

А мой отец хлопал Пирса Кармайкла по спине и ухмылялся так, словно только что заключил сделку всей жизни.

Он никогда не смотрел на меня так. Ни разу.

Я похлопал Кармайкла по другому плечу. — Еще пять секунд, и мы бы вытащили твою селезенку из грязи. — Я подмигнул. — Хорошо, что у тебя крепкие руки.

Отец бросил на меня взгляд, и я улыбнулся ему. Пошел ты, старик. Он хотел знать, хватит ли у меня смелости охотиться? Я был готов вынуть свой член и посрамить их всех.

Профессиональный охотник, шедший с нами, достал из рюкзака фотоаппарат и сделал несколько обязательных снимков Пирса, сидящего на корточках рядом с убитым двумя выстрелами животным. Для пущей убедительности в кадр попал и отец.

Ублюдки. Оба.

Мне стало плевать на Пирса Кармайкла в тот день, когда я зашел на одно из собраний их братства и услышал, как он говорил о том, что на женщинах нужно ставить ценники.

Теперь мы шли по другой грунтовой тропинке в менее густую часть саванны. Кустарниковая свинья хрюкнула где-то слева от нас, и папа подтолкнул меня локтем. Как будто он заплатил семнадцать тысяч долларов и привез меня в Южную Африку, чтобы я убил гребаную свинью. Я бы рассмеялся ему в лицо, если бы его предложение не было таким оскорблением.

Один из других мужчин, Малкольм Хантингтон, начал нести бред о налогах и химической войне. Он был сенатором на пути в Белый дом. Мне было наплевать на его политические планы, но как только он произнес ее имя, волосы на затылке встали дыбом.

Я повернул голову и пригвоздил его пристальным взглядом. — Что ты только что сказал?

— Просто сказал твоему отцу, что думаю, что моей кампании поможет, если Татум выйдет замуж за кого-то вроде Халида Фалиха.

Татум. Моя Татум. Девочка, которую я поклялся защищать с тех пор, как ей исполнилось шесть лет.

Я разразился смехом. — Халид Фалих? Нефтяник. — Из Саудовской Аравии, хотел добавить, но не стал, потому что это было лишним. Мы все знали, кто он такой и почему этот брак будет выгодным для Хантингтона и кошмарным для нас. Мы также знали, как такие мужчины, как он, относятся к женщинам.

Он кивнул, тяжело сглотнув, потому что тоже знал. Он знал, что это значит для его дочери. Просто ему было все равно.

Мы все остановились. Отец стрелял кинжалами мне в спину, я чувствовал это. Но меня это не остановило. Отец ненавидел Хантингтона так же сильно, как и я. Они были врагами с того дня, как Хантингтон занялся политикой, взаимная неприязнь была настолько сильной, насколько это вообще возможно. Но они были нужны друг другу, как спички и бензин. По отдельности они были опасны, но вместе они были смертельны. Когда ваши семьи поколениями сражаются за одно и то же дело, вы надеваете маску и играете в эту чертову игру.

Теперь этот чувак стоял здесь и говорил о том, чтобы заложить свою младшую дочь какому-то мудаку, как будто она была предметом купли-продажи. Засранец на десять лет старше ее, надо сказать. Я был в пяти секундах от того, чтобы засунуть ствол своей винтовки в задницу Малкольма.

— Замуж? — Я провел пальцами по волосам и откинул голову назад, глядя в чистое голубое небо. Если бы Бог существовал, я бы хотел, чтобы он послал горного льва разорвать горло этого человека прямо сейчас, блядь. Ей четырнадцать, блядь лет. Она еще не достигла половой зрелости? Да чтоб тебя! Я опустил голову и сузил глаза.

Он провел ладонью по затылку. Его темно-карие глаза закрылись на короткую секунду, и я уловил, как сжалась его квадратная челюсть. — Я не имел в виду прямо сейчас, Каспиан. — Его глаза открылись. — Джейкобс только что был избран, и уверен, что он выиграет переизбрание на новый срок. Пройдет как минимум восемь лет, прежде чем я смогу вписать свое имя в бюллетень. — Он вздохнул, как будто я его утомил. — Я строил планы. Думал вслух.

Да, ну, впредь думай об этом дерьме тихо.

Я кивнул один раз, но еще мгновение не сводил с него глаз, прежде чем снова начать идти.

— Думаю, что союз с Ближним Востоком — это именно то, что нам нужно, — сказал Кармайкл, скорее мне, чем Хантингтону.

Конечно, он мог так думать. Женщины были товаром. Чувства были обязательствами, а брак был всего лишь очередной деловой сделкой. Я не был с ним полностью не согласен, за исключением тех случаев, когда дело касалось этого, ее.

Какое-то движение привлекло мое внимание краем глаза. Ну и хрен с ним. Здесь не было гор, но точно был гребаный лев. Я усмехнулся про себя и крепче сжал винтовку. Не приказав никому из нашей группы остановиться, я стоял неподвижно и наблюдал за величественным существом в ста ярдах от нас. Он лежал под деревом, облизывая лапы, как будто только что закончил хороший обед. Его золотистая грива сливалась с длинными, развевающимися травинками и шевелилась от дуновения ветерка.

Разумнее всего было бы продолжать движение. Льву не было до нас никакого дела. Но благодаря Хантингтону моя кровь бурлила в жилах, а благодаря Пирсу мне было что сказать отцу. Я практически слышал его слова в своей голове. Лев или антилопа?

Я не собирался бежать. У этого льва не было ни единого шанса.

Группа перестала идти, как только увидела, что привлекло мое внимание.

Папа наклонился к моему уху. — Знаю, что тебе не терпится, но это твой первый раз. Если ты промахнешься...

— Я не буду. — И бы не стал.

Он вздохнул и отошел, не сказав больше ни слова.

Я поднял винтовку. Мир сомкнулся вокруг моего прицела. Были только лев и я. Я затаил дыхание, сердце бешено колотилось. Прохладный металл спускового крючка был как тонкий пульс на пальце, как спасательный круг под моим контролем. Приклад ружья упирался мне в плечо. Я жил ради этого ощущения, ради кайфа власти и это было высшей точкой. Закрыл один глаз, наводя прицел на пятисотфунтового прирожденного убийцу. Отец был прав. Одно неверное движение, и это животное без колебаний вырвет нашу плоть из наших костей.

Не мог знать точно, но я был уверен, что в этот момент никто больше не дышал, даже Вексли, проводник, которого мы наняли, чтобы сопровождать нас на охоте. Мир был неподвижен, тих, захваченный предвкушением того, кто окажется на вершине пищевой цепочки.

Три.

Два.

Один.

Я прицелился и нажал на спусковой крючок.

Лев вскочил, как только пуля попала в него. Его громовой рев эхом разнесся по открытой земле, он кружился по кругу, а затем снова зарычал.

Черт, — крикнул Пирс. — Ты промахнулся.

Только я не промахнулся. Я ударил его именно туда, куда и собирался — в переднюю ногу, и всегда старался учиться на чужих ошибках. Я знал, что не существует такой вещи, как убийство одним выстрелом, не здесь, не для новичка вроде меня. И я не собирался позволить этому льву броситься на нас, как это сделал буйвол. Такому зверю понадобилось бы всего четыре секунды, чтобы преодолеть расстояние в сто ярдов между нами.

Не обращая внимания на проклятия позади, я снова поднес палец к спусковому крючку.

Лев перестал кружиться и наконец заметил нас. Его пасть широко раскрылась с очередным ревом, обнажив острые как бритва зубы и заставив воздух вокруг вибрировать.

Я оглянулся на него и улыбнулся.

Затем занял свое место на вершине пищевой цепи.

ГЛАВА 4

Татум

Два года спустя...

Шестнадцать лет

В океане было что-то особенное. Внешне он был спокойным и пленительным. Его волны манили нас, звали, как песня сирены, подойти ближе, ближе. Нас манила его красота и безмятежность, которую он предлагал. Но в его глубинах, в местах темных и глубоких, которые мы не могли видеть, он обладал силой затягивать нас в темноту и никогда не отпускать. Он был мягким объятием и опасным хищником. Он был величественным и ужасающим.

Меня всегда завораживал океан.

Я прислонилась к перилам, глядя на бескрайнюю голубую воду. Огни отцовской яхты освещали поверхность. Позади, подо и вокруг меня люди праздновали мой день рождения. Они пили, смеялись и танцевали в честь дня моего рождения. Я хотела поехать на выходные в дом в Хэмптоне. Папа настоял на том, чтобы устроить для меня самую большую и лучшую Sweet Sixteen, какую только видел Нью-Йорк. Если только не стояла на сцене в пуантах и купальнике, исполняя идеальную вариацию перед безымянной толпой, я ненавидела быть в центре внимания. К сожалению, когда твой отец был главным игроком в политической игре, внимание было образом жизни.

Прямо сейчас он находился в одной из внутренних кают, которую превратил в комнату для покера, делая ставки и потирая локти с некоторыми из самых влиятельных людей страны. Мама была на нижней палубе, пила шампанское и сравнивала образ жизни богатых и знаменитых с жизнью богатых и знаменитых. Здесь, на верхней палубе, диджей работал над плейлистом моих любимых песен, а люди, которых я знала всю свою жизнь, но никогда не знала по-настоящему, дефилировали вокруг в бикини и плавках, прыгая в бассейн и выходя из него в перерывах между потягиванием напитков и поцелуями. Некоторые из них использовали тридцатифутовую горку на боковой палубе, чтобы окунуться в океан. Я любила воду, но не после наступления темноты. Никогда после наступления темноты.

— Сладкие шестнадцать. — Знакомый голос раздался у меня за спиной, обволакивая меня, как нежелательная вонь.

Я повернулась и улыбнулась. — Сенатор Поллак. Знаю, мой отец рад, что вы пришли. — Будь вежлива, но не говори ничего, чтобы не подтолкнуть его. Сенатор был старше меня по крайней мере на двадцать лет. По обычным меркам он был привлекателен своей безупречной белоснежной улыбкой и стилем загородного клуба. Если верить шепоту в школьной столовой, у него было больше молодых домработниц, чем это было уместно, а его красавица жена, вероятно, внизу обменивалась информацией о дизайнерах интерьеров с моей мамой и другими женами. Кто-то постоянно что-то пристраивал, переделывал или ремонтировал. Это было их представление о том, как оставаться занятым.

Он придвинулся ближе. — Моей дочери будет шестнадцать в следующем году. — По коже поползли мурашки, когда он провел пальцем по моему горлу. — Есть идеи, что шестнадцатилетняя девочка может пожелать на свой день рождения? — Его рука скользнула вниз по моей спине, его пальцы остановились, чтобы возиться со стрингами бикини, прежде чем остановиться прямо над моей попкой. — Есть ли что-то особенное, что ты могла бы пожелать на свой день рождения?

Желчь обожгла горло, когда я переместила свой вес на другую ногу, уходя от его прикосновения. Прохладный воздух ласкал кожу, когда его рука соскользнула с моей спины.

— Родители подарили мне машину. — Mercedes Benz E450 Coupe с блестящей черной отделкой и полностью кожаным салоном. Меня бы устроил и джип, но машина все равно была великолепна.

— Ааа, Бенц. Мы назвали ее Катнисс, потому что она плохая сучка. — Лирика выскочила рядом со мной с красным пластиковым стаканчиком в руке.

Моя лучшая подруга.

Моя маленькая петарда.

Кимми Гибблер для моего диджея Таннера.

И прямо сейчас — мой самый любимый человек во всем мире.

Глубокий хмурый взгляд прочертил его идеальное лицо. — У тебя определенно неплохой рот. — Его голос был как кислота, когда он переключил свое внимание на Лирик.

Она пожала плечами и поднесла чашку к губам. — Люди говорят, что я похожа на своего отца.

Ее отец был всемирно известным рэппером, известный своей невозмутимостью, безразличием, обесцвеченными светлыми волосами и широко известными дисс-треками, большинство из которых были направлены на его бывшую жену и испорченное детство. И так же, как и он, Лирика была изгоем в нашем мире, потому что у нее не было фильтра. Узы этикета и воспитанная генетика не связывали ее.

— Да, я полагаю, что это так. — Медленная улыбка заиграла на его губах, когда он взял меня за руку и позволил своему взгляду вернуться ко мне. — Есть планы после окончания школы?

Высокий крик и громкий всплеск раздались с боковой палубы, на мгновение отвлекая наше внимание. Глаза Лирики сузились, когда она заметила моего брата, Линкольна, смеющегося после того, как он, очевидно, столкнул девушку с горки.

Мой брат был немного придурком, поэтому меня это не удивило. По правде говоря, девочке это, вероятно, понравилось. Они слетались к нему, как мотыльки на пламя.

Я снова повернулся к сенатору. — Джуллиард. — Притворно вздрогнула, чтобы отвести руку назад и потереть руки. — Потом Нью-Йоркский балет.

Еще один всплеск последовал за первым, затем раздался глубокий мужской смех.

Лирика скользнула внутрь и перекинула руку через мое плечо, притянув к себе. — После дикой недели в Белизе с фруктовыми напитками и мальчиками. — Она взмахнула бровями и взяла еще один бокал.

Сенатор поднял подбородок и перевел взгляд на что-то за моим плечом.

Пылкая энергия обвилась вокруг меня, непристойный шнур тянулся, тянулся, тянулся и тянулся, пока воздух не стал тесным, пока все не сжалось. Мое сердце забилось быстрее. Это был он. Я чувствовала его, осознала его присутствие еще до того, как он произнес хоть слово.

Я наклонила свое тело, чтобы увидеть его.

Каспиан Донахью.

Олицетворение греха.

Каспиан был опасно красив, как сад, полный волчьей ягоды или олеандра. Его темно-каштановые волосы всегда были идеально уложены, а точеная челюсть гладко выбрита. У него были полные, удобные для поцелуев губы и золотисто-карие глаза. Его выцветшие джинсы и повседневная белая рубашка на пуговицах не скрывали того факта, что под ними было безупречно подтянутое тело. Все в нем кричало об утонченности, но под шелковистой поверхностью таилось что-то зловещее, что-то темное. Уверенность просачивалась из каждой поры. Когда он был рядом, воздух даже пульсировал, и при виде него пульс учащался.

— Сенатор Поллак. — Каспиан протянул ему прозрачный стакан, наполненный янтарной жидкостью. — Похоже, вы хотите пить.

Лирика подавила смех от завуалированного оскорбления.

— Каспиан, я удивлен, что ты ошиваешься на подростковой вечеринке, — с наглым высокомерием сказал сенатор.

С чего бы ему удивляться?

Может, Каспиан и был старше меня на четыре года, но также, как и по крайней мере дюжина других людей, тусующихся на этой палубе. Возраст не был обязательным условием для приглашения. Статус — да. А семья Каспиана занимала самое высокое положение на тотемном столбе.

— Взаимно. Я подумал, что ты будешь на нижней палубе играть в покер с высокими ставками со всеми остальными папашами. — Каспиан бумерангом отбросил оскорбление, нанесенное его возрасту.

Лирика прочистила горло, борясь с очередным приступом смеха.

Глаза сенатора Поллака зажмурились от натянутой улыбки. — Верно. Что ж, полагаю, мне пора идти. — Он положил руку мне на плечо. — С днем рождения, Татум. Надеюсь, ты еще ответишь мне по поводу подарка.

Напряжение охватило меня, когда я смотрела, как сенатор уходит, затем перевела взгляд на Каспиана. — Я все уладила. Надеялась, что мой взгляд прожег его насквозь.

Его глаза вспыхнули темным светом, и он сжал челюсти. — Да. Я видел.

— Она хотела сказать, — вклинилась Лирика, бросив на меня такой же взгляд, как моя мама в редких случаях, когда я забывала о манерах, — спасибо.

Каспиан не сводил с меня глаз. В его взгляде было электричество, постоянная сила, которая требовала внимания. Его язык легко пробежал по нижней губе. — Нет. Я знаю ее лучше.

Он ни черта не знал.

А может, и знал.

Сколько я себя помню, Каспиан всегда был рядом. Он был везде. Всегда. Сбор средств. Торжества. Ежегодная регата. В нашем мире не было ничего, в чем бы он не принимал участия, не было места, куда бы я могла пойти, где бы он тоже не был. Он смотрел на меня так, как будто наблюдение за мной было самой сутью жизни. Он наблюдал за мной так, словно я была его собственностью. Со временем это наблюдение стало привычным. Я почти начала полагаться на него. Иногда даже разочаровывалась, когда оглядывала переполненную комнату, а его там не было.

Иногда я наблюдала и за ним.

ГЛАВА 5

Татум

Malum Noctis, иначе известная как Ночь беззакония, была единственной ночью, когда правила не имели значения, а последствия не существовали.

Каждый год накануне 20 июня сыновья и дочери элиты нации собирались под землей в месте под названием Палата, скрытом внутри мавзолея на Нью-Йоркском кладбище Грин-Вуд. В остальные триста шестьдесят четыре дня это был не более чем мемориал. Но сегодня это была катакомба греха.

Грин-Вуд — это четыреста акров, посвященных мертвым, с тщательно продуманными мемориалами, холмами, рощами деревьев и четырьмя озерами. Днем сюда приезжали семьями, чтобы прогуляться по тропинкам и насладиться средневековой красотой. Но ночной воздух нес в себе зловещий шепот. Сегодня ночью я знала, что моя жизнь изменится. Я просто еще не знала, как.

Лирика держала меня за руку, пока мы ждали под павильоном у одного из озер. Единственным источником света для нас была луна, пробивающаяся сквозь деревья и освещающая воду. В приглашении говорилось, что никаких мобильных телефонов, никаких исключений.

Кладбище сегодня было живым, если это можно сказать о кладбищах. Здесь билось сердце. Я чувствовала его, волшебное и таинственное. Среди готических мемориалов и высоких, нависающих деревьев было что-то большее... что-то мощное под поверхностью.

Я уже собиралась забрать Лирику и вернуться к машине, когда мужчина в кроваво-красной мантии с капюшоном схватил меня за руку.

— Какого хрена, чувак? — сказала Лирика, и он медленно повернул голову в ее сторону.

Его личность была скрыта под белой маской в стиле Призрака оперы, которая закрывала только лоб, один глаз и одну сторону лица. У меня было такое чувство, что я видела его раньше, как будто должна его знать.

Его рот искривился в злобной ухмылке, когда он перевел взгляд с нее на меня. — Мы ждали тебя... — Он отпустил мою руку и облизал губы. — Татум.

Я взглянула на приглашение в своей руке: черный картон с изображением змеи в форме буквы О, выгравированной красными чернилами. Видела такую же эмблему раньше на столе отца, но понятия не имела, что она означает. На обратной стороне карточки было напечатано только мое имя, Татум Хантингтон, и правило, касающееся телефонов.

— Сюда, — сказал он и повел нас по мощеной дорожке к памятнику, напоминавшему часовню из белого камня. Внешний вид не обманул меня. Здесь никогда не происходило ничего святого.

Мы последовали за нашим проводником внутрь памятника и спустились по каменной лестнице, освещенной только горящими факелами, прикрепленными к стене.

Я боролась с желанием развернуться и убежать. Мне здесь было не место. Моя фамилия позволила мне получить приглашение на это неуловимое собрание, но я не была одной из них. Никогда не была одной из них — независимо от того, как сильно мои родители пытались приучить к их образу жизни. Я не хотела прожить всю свою жизнь по какой-то нелепой схеме, созданной несколько поколений назад. Я не хотела навязывать улыбку, которая никогда не достигала моих глаз. Мне не нужна была придуманная жизнь. Мне нужна была настоящая. И все же я была здесь, загнанная в самую гущу событий либо безумием, либо любопытством, либо и тем, и другим.

Чем ближе мы подходили к лестнице, тем сильнее вибрировало мое тело от предвкушения и нервное напряжение сжимало грудь. Что ждет меня по ту сторону двери? Стены гудели от грозной энергии. Опасение и волнение были двумя силами, тянущимися друг к другу. Мои нервы были настолько напряжены, что казалось, будто могу сорваться. Я даже начала считать свои вдохи, чтобы не сбиться с мысли. Снизу доносилось эхо музыки, вызывающая смесь григорианских песнопений, смешанная с ровным ритмом низких басов и электронных скрипок.

Мы остановились у тяжелой деревянной двери, покрытой замысловатой резьбой, готической и небесной. Другой парень в таком же халате с капюшоном и маске указал на большую стальную чашу, наполненную красным стеклом и огнем. Пламя лизало стекло, отражаясь на потолке и стенах вокруг нас. Это напомнило о камине, который моя мать установила у нашего бассейна в прошлом году. Эта мысль должна была успокоить меня.

Но это не так.

Я бросила приглашение в чашу и смотрела, как оно распадается на сажу и пепел, уничтожая все свидетельства того, что оно когда-либо существовало.

Второй парень открыл дверь, но поднял руку, не давая Лирик войти внутрь. — У нее нет приглашения.

Я потянула ее за руку. — Она со мной.

Лирика шагнула вперед, пока не оказалась лицом к лицу с парнем, открывшим дверь. — Ты знаешь, кто я, блядь, такая?

Конечно, он знал. Все знали, кто она такая. Она была мятежной горячей дочерью рэп бога. Ее фамилия сделала ее печально известной, и провокационные истории в инстаграм поддерживали ее в таком состоянии.

— Никто не войдет без приглашения. — Его голос был твердым. Никаких колебаний. Никаких эмоций. Никаких уступок.

— Хорошо. — Я схватила Лирику за руку. — Мы пойдем.

Дверной парень схватил меня за руку, его кончики пальцев впились в мою плоть до самой куртки. — Ты остаешься. — Он кивнул в сторону Лирики. — Она уходит.

Отдернула руку, не обращая внимания на пульсирующую боль в месте, где были его пальцы, и сузила на него глаза. — Она идет, я иду.

Парень переглянулся с гидом, который привел нас сюда, и между ними завязался негласный разговор. Наконец, парень номер два выдохнул и поднес руку к моему лицу, поймав подбородок между двумя пальцами.

Он заставил меня посмотреть на него. — Я знаю, что ты новичок во всем этом, поэтому дам тебе пропуск. — Он отпустил мой подбородок. — Один пропуск, Хантингтон. Это все, что ты получишь.

Никого младше шестнадцати лет никогда не приглашали на Ночь беззакония. Я понятия не имела, почему их не приглашали, просто такие правила. Два месяца назад я отпраздновала свой шестнадцатый день рождения. Сколько себя помню, эта вечеринка была темой шепота в туалете и запретных фантазий — святой Грааль. Все знали о Ночи беззакония, хотя никто не знал, что это такое на самом деле. Каждый гость был выбран вручную кем-то, кто присутствовал на вечеринке годом ранее. Я была в эйфории, когда впервые получила приглашение, но теперь жалею, что не сожгла его, прежде чем бросить в чашу.

Мы прошли через дверь и вошли в Палату. Это место было загадкой. До сих пор оно было настолько фантастическим, насколько позволяло воображение. Мое воображение не имело ничего общего с реальностью.

Толпа людей — некоторые из них были полностью одеты, а некоторые нет — толпилась вокруг каждого из четырех угловых баров. В воздухе витал едкий дым. Черные железные фонари освещали серые булыжные стены янтарным светом. Большие каменные арки отделяли основную площадь от более темных, скрытых в тени мест. Темные уголки моего разума зудели от желания узнать, какие вещи нужно прятать в месте, где грехам позволено свободно разгуливать. В центре всего этого находился огромный бассейн, наполненный сапфирово-синей водой. Голубой цвет воды отражался от стен и потолка, создавая ощущение подводной пещеры или потайного грота. Я наполовину ожидала увидеть самого Аида, восседающего на троне с широкой улыбкой на лице.

С платформы, подвешенной в воздухе, диджей продолжал смешивать клубный бит с древними латинскими песнопениями.

Da pacerne domine... (лат. Дайте хлеб Господу)

Thump thumpthump (лат. Тум-тум-тум)

In diebus nostris... (лат.В наши дни)

Thump thumpthump (лат. Тум-тум-тум)

Это снова было там, биение сердца. Оно было в музыке, в таинственном гудении, вибрирующем от стен этого склепа, в силе, наполнявшей эту комнату. Это сердцебиение смешалось с моим и заставило почувствовать себя живее, чем когда-либо. Дрожь пробежала по моему позвоночнику, несмотря на то, что было середина июня.

Мое внимание привлекло то, что светловолосая девушка сидела, раскинув руки, на вершине большого валуна, а парень с черными волосами зарылся лицом между ее бедер. Другая девушка, брюнетка, затянулась косяком, затем наклонилась и прижалась ртом к рту блондинки. Щеки блондинки порозовели, когда она вдохнула, затем брюнетка схватила ее за загривок и притянула к себе для поцелуя. Эти же девушки, вероятно, заработали миллионы, воздействуя на подростков своей работой на канале Disney.

Поэтому об этом никто не говорил.

По какой-то причине эта сцена завлекла меня. Она заманила более глубокие части, те части, которые были в спячке в темноте, но теперь пробудились к жизни. Никого не волновали рамки этикета. Здесь не было границ, которые можно было бы пересечь, потому что границ не существовало.

Может быть, я действительно принадлежу этому месту.

Я взглянула на Лирик, когда она достала мобильный телефон из своих черных кожаных леггинсов и сделала снимок. Брюки были настолько узкими, что мне даже не хотелось думать о том, где она прячет эту штуку.

— Ты сейчас издеваешься надо мной? — Мой взгляд сузился на нее. — Эти люди — не твой отец. Ты не должна намеренно выводить их из себя.

Она закатила глаза и засунула телефон обратно в пояс брюк, затем еще на дюйм ниже. Фу. — Остынь, Ти. Это было одно селфи. — Она перекинула свои длинные светлые волосы через одно плечо. — Я не собираюсь им делиться.

Я подняла мизинец в воздух. Лирика вечно фотографировала вещи и места, которые ей не следовало фотографировать. Она сказала, что шантаж — мощное оружие. Я сказала, что ей не нужно оружие, если она никогда не вступает в драку.

Она вздохнула, когда я расширила глаза и ткнула мизинцем ей в лицо. Нехотя, откинув волосы на плечо, как дерзкая сучка, которой она и была, и обхватила мизинец, заставив меня ухмыльнуться.

Затем она выдернула мою руку и потащила меня сквозь толпу. — Нам нужна выпивка.

Да. Напитки. Во множественном числе.

Никогда не была пьяна раньше, но я полностью согласилась. В конце концов, это была Ночь беззакония.

Кто-то схватил меня сзади за волосы, заставив остановиться. — Боже мой, они такие мягкие, — ворковал мне на ухо ее голос.

Я обернулась и увидела девушку, которую никогда раньше не видела, которая гладила мои волосы по лицу. Ее черты освещало разноцветное ожерелье из светящихся палочек, которое она носила.

Лирика потянула меня за руку, больно дернув меня и волосы от моей новой поклонницы.

— Ей нравятся мои волосы, — крикнула я ей, потирая кожу головы.

Она оглянулась через плечо. — Она катится. Ей все нравится.

Роллинг. Любовный наркотик. Я слышала, как Линкольн говорил о том, каково это. Неудивительно, что девушка отрывалась на моих волосах.

Лирика пихалась и толкалась, прокладывая путь по бетонному полу к другой стороне комнаты.

А была ли это комната? Я слышала истории о парне, который был похоронен здесь. Легенда гласила, что он устраивал самые изощренные и развратные вечеринки, которые когда-либо видел Нью-Йорк. Список гостей составлялся исключительно для элиты и держался в строжайшем секрете. В те времена, когда разврат был эквивалентом греха, посещение этих вечеринок было настоящим скандалом. До того, как гробница была полностью построена, когда она представляла собой лишь бетонную плиту на грунтовой расчистке, он устраивал здесь такие же вечеринки как праздник жизни перед смертью. Где-то по пути, кто-то решил принять его наследие и продолжить вечеринку.

Я свернула в сторону, чтобы не столкнуться с высоким парнем со светлыми волосами, который сгорбился над грудью девушки. — Подождите, это...

Лирика посмотрела на меня через плечо. — Джейк Райан сдувает снег с сисек Женевы? Да.

Так вот как он справляется с этими ночными игровыми сессиями. У Джейка была рекордная аудитория на YouTube благодаря его онлайн-видеопотокам.

Чем больше я смотрела, тем больше завидовала их свободе. Мой мир всегда был связан обязательствами, но теперь мне было любопытно, чертовски любопытно. Теперь я хотела чувствовать.

Я была так увлечена сценой позади, что не заметила, что Лирика перестала ходить и отпустила мою руку.

— Полегче, Хелен Келлер. Смотри, куда идешь, — сказала она, когда столкнулась с ней. — Из-за тебя я чуть не пролила наши напитки. — Она протянула мне прозрачный пластиковый стаканчик, наполненный ярко-синим... чем-то.

Барная стойка перед ней была заставлена такими же стаканчиками, как этот, без ограничений, на любой вкус. Парень за стойкой наполнял стаканчики так же быстро, как они исчезали.

Я взяла напиток, но не отрывала взгляда от своей груди. Моя грудь переливалась через черный корсет без рукавов, который я носила под своей любимой кожаной курткой того же цвета. У меня было декольте, конечно. Не была чашечкой А, но и не была благословенной, не то, что Женева. Мои сиськи никогда бы не сочли пригодными для снега. Я также никогда не выиграю Грэмми благодаря золотым голосовым связкам, как она, но меня больше расстраивала моя грудь.

Я обхватила свободной рукой одну из своих грудей и вздохнула.

Лирика положила одну руку поверх моей и сжала мою грудь. — Ты идеальна. Твои сиськи идеальны. Тебе не нужен какой-то чувак с дурной привычкой и жадными ноздрями, чтобы сказать тебе это.

Вот почему она была моей лучшей подругой. Она знала, о чем я думаю, и мне не нужно было говорить ни слова.

Через две секунды она схватила лимонную дольку из миски на барной стойке и засунула ее мне в декольте. Прежде чем я успела остановить, она наклонилась и положила его в рот, не спеша всасывая кисловатый сок.

Кайл Бланкеншип подошел в тот момент, когда Лирика вытащила лимон из моего декольте. Он был без мантии и маски, но мой разум сразу же уловил связь. Кайл был тем парнем в капюшоне, который привел нас из павильона ко входу в Палату. Его глаза выдавали его.

— Ни хрена себе. Это было чертовски горячо. Черт, Татум. Я не знал, что тебе нравятся девчонки, — сказал он.

— Нет.

Его взгляд перескочил на Лирику, которая обхватила лимон полными губами, а в ее глазах появился мятежный блеск. — Значит, Лирик нравятся девчонки?

— Лирик нравится Лирика. — Она не была гомосексуалисткой. Она также не была гетеросексуальной или бисексуальной. Она была просто... сексуальной.

Его губы искривились в ухмылке. — А как насчет Татум? Чем увлекается Татум?

Кайл был горяч. Он был моделью с пеленок. Все в нем было безупречно, от грязных светлых волос и изумрудно-зеленых глаз до мышц пресса и идеальной задницы. Он был старше меня на несколько лет, но все знали, кто он такой. Любая девушка в здравом уме сразу бы ответила: Ты. Ты мне нравишься.

Но не я. Я поднесла чашку к губам, остановившись достаточно долго, чтобы ответить, прежде чем отпить. — Почему люди должны быть разложены по коробкам? Почему мы не можем быть увлечены тем, что нам нравится? — Смелое заявление, исходящее от девственницы, которую никогда даже не целовали. Но Кайлу не нужно было этого знать.

Он провел большим пальцем по нижней губе, и я подумала, не станет ли сегодняшний вечер тем вечером, когда все изменится.

Музыка сменилась. Низкий ритм сменился более быстрым фоном из скрипок и электронных звуков.

Лирика выпила свой напиток одним длинным глотком, а затем бросила пустой стакан в круглую пластиковую бочку. — Я собираюсь танцевать. — Она подмигнула через плечо, когда двинулась в толпу. — Дети, ведите себя хорошо.

Кайл начал что-то говорить, но я переоценила свою терпимость к вкусу алкоголя и начала кашлять.

Поднесла руку к груди и тяжело сглотнула, затем прочистила горло. Боже правый, что они туда добавили? Вкус такой же, как запах бензина.

Кайл усмехнулся и сделал глоток своего напитка. — Ты не часто так делаешь, да?

— Это так очевидно?

Он улыбнулся. — Нет. Просто я не часто вижу тебя на улице.

Я приподняла бровь. — Значит, ты искал меня? — Я взяла еще одну рюмку. Этот пошел вниз немного легче.

— Тебя трудно не заметить.

Может и не часто выходила в свет, но я знала, что такое флирт, а он определенно флиртовал.

— Поэтому ты прислал мне приглашение? — Это была догадка. Приглашение было подложено под мой стеклоочиститель пару недель назад, когда я была на балете. До сих пор понятия не имела, кто его туда положил.

— Откуда ты знаешь, что это я?

Я улыбнулась. — Ты только что сказал мне.

Он наклонился к моему уху. — Разве это плохо — хотеть вытащить принцессу из ее башни?

— Нет никакой башни, просто я занята. — Я искала Лирику в комнате и наконец заметила ее между двумя парнями, которых смутно узнала в инстаграме. Один из них провел рукой по рубашке, а другой провел языком по ее шее. Я покачала головой и взяла еще один бокал.

— Слишком занята, чтобы иметь жизнь? — спросил Кайл.

— Думаю, это зависит от того, что ты понимаешь под жизнью.

Он поднял на меня глаза, его ярко-изумрудный взгляд стал темным, когда он поднес руку к моей ключице, а затем провел кончиком пальца по груди. — Делать то, что заставляет чувствовать себя живой.

Это заставило меня что-то почувствовать. Просто не была уверена, было ли это волнение или беспокойство. Я хотела, чтобы это было волнение, хотела того, что было у Лирики, того, что было у блондинки на скале. Я хотела сырой, неотесанной страсти к жизни, даже если это всего лишь одна ночь в году.

Танцы заставляют меня чувствовать себя живой. Я люблю танцевать, и начала посещать балетные классы, как только смогла надеть пуанты. Ничто не заставляло меня чувствовать себя более живой, чем когда была только я и музыка.

— Да? Покажи мне.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Допила последний стакан и протянула ему свою пустую чашку. Игра началась. Алкоголь уже портил мне голову, делая меня бесстрашной. Я сняла пиджак с плеч и бросила ему. Он поймал его с ухмылкой и перекинул через плечо. Я шла назад, осторожно, чтобы не натолкнуться на кого-нибудь позади, пока не оказалась достаточно далеко от него, чтобы устроить ему хорошее шоу, но достаточно близко, чтобы наблюдать за его реакцией.

Мои бедра раскачивались из стороны в сторону в ритме песнопений. Мой взгляд был устремлен на Кайла, но тело было прекрасно осведомлено о том, что на меня смотрят совсем другие глаза. Его горячий взгляд пронизывал меня с другого конца комнаты, словно прикосновение к моей коже. Знакомый пульс, который я всегда чувствовала, когда он был рядом, начал пульсировать в венах. Низкий, ровный гул, мощный и глубокий, как бас, вибрирующий в этих стенах.

Я знала, кто это был, еще до того, как посмотрела в его сторону. Чувствовала его так же, как всегда, когда он был рядом. Энергия была другой, когда он был рядом. Воздух был заряжен. Электрический.

Что-то темное и зловещее бурлило в животе, когда я знала, что он наблюдает за мной здесь, в этом месте, где проявляются секс и грех, в этом месте, где не существует морали. Мое сердце билось о грудную клетку, а мои бедра начали опускаться и подниматься на чистом инстинкте. Все чувства обострились до предела, увеличивая все вокруг. Корсет, обнимающий мое тело, то, как он плотно обхватывает грудь, трение черных джинсов между бедер, прохладный воздух, ласкающий горячую кожу, все это было великолепно интенсивным, все это было интимным. Мои руки блуждали по моим изгибам, скользили от живота к груди, вверх по шее и в волосы, как будто у них был свой собственный разум, как будто мое тело знало, чего оно хочет, и хотело, чтобы я взяла его. Я закрыла глаза и откинула голову назад, позволяя себе потеряться в ритме, в собственных прикосновениях, в том, как басы вибрируют от пола и проникают в меня.

Когда я снова опустила голову и открыла глаза, мой взгляд упал прямо на Каспиана Донахью.

Мои губы разошлись в стонах и по спине стекала струйка пота — свидетельство жары, излучаемой комнатой.

Рядом с ним к стене была прижата девушка, ее ноги обвились вокруг талии парня, а его бедра и задница напряглись и выгнулись, когда он вошел в нее. Девушка вцепилась в плечо Каспиана, сжимая в руке его рубашку, словно ей нужно было за что-то держаться, чтобы не сорваться, словно одним этим плотским жестом она приглашала его присоединиться к их удовольствию.

Он не удостоил их даже взглядом. Его взгляд не отрывался от моего. Его рот не двигался. Его руки оставались засунутыми в передние карманы джинсов, и он небрежно прислонился к каменной стене.

Я оторвала от него взгляд и вернулась к Кайлу.

Он протянул мне свежую чашку с синим алкогольным ядом, и я выпила ее так, словно мое горло было в огне.

— Мог бы смотреть на тебя всю ночь, — сказал он.

Я открыла рот, чтобы ответить, но только успела вскрикнуть, когда мое тело подняли и водрузили на широкое плечо. Чашка выпала из руки, заливая бетонный пол ярко-синей жидкостью. Сильные руки крепко обхватили бедра, а твердые мышцы впивались в мой живот при каждом его шаге. Я потянулась вниз, чтобы ухватиться за заднюю часть его рубашки, но видела только изгиб упругой, круглой задницы, когда меня пронесли через толпу людей и вывели через деревянную дверь.

ГЛАВА 6

Каспиан

В последний раз я видел Татум на ее шестнадцатилетии, когда ее отец устроил большую вечеринку на своей яхте Lurssen. Я знал Татум. Я наблюдал за ней годами и знал ее манеры, выражения лица и причуды. Она ненавидела эту вечеринку. Но она любила яхту. Она любила воду — за исключением озера Крествью, по очевидным причинам и она любила своих родителей, поэтому она сверкнула своей идеальной краснощекой улыбкой и заставила мир поверить, что лучше, чем в тот момент, не бывает.

В жизни мне было похуй.

Татум давала слишком много.

На той вечеринке один из извращенных друзей отца Татум постоянно лапал ее и заводил неловкие разговоры. Трогал ее повсюду: руки, спину, лицо, заправлял волосы за ухо. Больной ублюдок. Ей было шестнадцать. Ему было не меньше тридцати пяти. Она улыбалась и развлекала его, но язык ее тела сказал мне все, что хотел знать. Итак, я подсыпал ему немного Амбиена — не заботясь о том, чтобы смешивать его с алкоголем и наблюдал, как его извращенная задница отрубается.

Дело было не в том, что я был каким-то придурком, который мешал Татум встречаться. Дело было не в этом. Речь шла о том, чтобы не позволить хищникам, таким как он или этот мудак Кайл, воспользоваться ее преимуществами. У нее и так было достаточно дерьма, с которым ей пришлось столкнуться из-за того, что ее собственный отец пытался выдать ее замуж, чтобы сделать карьеру. Если хороший парень с хорошим средним баллом и, возможно, инвестиционным портфелем захочет засунуть свой член ей в глотку, кто я такой, чтобы остановить его? А вот бляди и извращенцы были под запретом.

Именно поэтому я взвалил ее на плечо и нес через кладбище к своей машине прямо сейчас.

Я был на девяносто процентов уверен, что Кайл подсыпал Молли в ее напиток прямо перед тем, как она выпила половину одним глотком. То, как она поведет себя в течение следующих тридцати минут или около того, покажет, прав ли я.

— Каспиан? — Она произнесла мое имя так, словно не была уверена, кто забрал ее задницу.

Я не ответил ей. Кто еще это мог быть?

Ее кулаки били по моей спине. Чертовски милая, как дерьмо.

— Спусти меня.

Я продолжал идти. Ни единого шанса.

— Серьезно. Мне нужно, чтобы меня вырвало.

Хорошая попытка. — Тогда блюй.

Татум зарычала. Она была похожа на миниатюрного йорка, стоящего лицом к лицу с ротвейлером. Ее руки снова колотили меня по спине. Затем, как будто она сдалась и прогнулась вперед, раздался тонкий шлепок по моей заднице. Потом вздох.

— О Боже. Это была твоя задница.

Да, это была она.

— Я трогала твою задницу.

Да, трогала.

Я пошел по тропинке мимо второго озера и жуткой, как блин, церкви. Мы прошли мимо полностью белого павильона с куполообразным верхом и круглыми бетонными колоннами, затем прошли через готические арочные ворота и подошли к моей машине.

Чендлер Кармайкл опирался задницей на мой капот, вытянув перед собой длинные ноги. Чендлер был моим самым близким другом и единственным человеком в этом мире, которому я доверял без колебаний. Его отец был мудаком мирового класса, а его мамаша даже не могла сказать, сколько раз пыталась сесть на мой член. Но Чендлер не был похож на остальных членов своей семьи, слава Богу.

Я спустил Татум вниз по передней части своего тела и поставил ее на ноги.

Она немного покачнулась, затем поднесла пальцы к вискам, словно пытаясь восстановить ориентацию после столь долгого пребывания вверх ногами.

Я сунул руку в передний карман обтягивающих черных джинсов, которые были на ней.

Ее глаза широко раскрылись. — Какого черта ты делаешь?

Схватил ее брелок и швырнул его в грудь Чендлера. Он с легкостью поймал его. — Ты же не думала, что я позволю тебе сесть за руль, правда?

Ее рот открылся. — А как же Лирик? Она может вести машину. Я не позволю ему... — она ткнула пальцем в сторону Чендлера. — ...водить мою машину.

Я открыл пассажирскую дверь своей Audi R8. — У тебя нет выбора. — Я кивнул в сторону машины. — Садись.

Ее большие глаза лани остановились на мне. — Я не могу оставить Лирику.

— С Лирик все в порядке. Все в Палате знают, что ты уехала со мной, и Чендлер вернется, чтобы забрать ее домой.

Она стояла и смотрела на меня, казалось, целую вечность. Я увидел, как Чендлер оттолкнул мой капюшон и пошел позади нас.

— Пока, брат, — сказал он, проходя мимо. — Удачи тебе.

Мне не нужна была удача. Мне нужно было, чтобы она, блядь, слушала.

— Спасибо, чувак, — сказал в ответ, не отрывая взгляда от девушки передо мной. Моя челюсть сжалась, а рука вцепилась в дверную раму. Я вдохнул воздух через нос и стал ждать. Слава Богу, я был терпеливым человеком.

Татум наконец-то вздохнула и опустилась на пассажирское сиденье.

Я пригнулся с пассажирской стороны и протянул руку над ее телом, чтобы пристегнуть ее.

Она откинула голову назад на подголовник и застонала. — Я не ребенок.

Я наклонил голову к ней, когда ремень безопасности щелкнул и она опустила голову, приблизив наши лица на сантиметры друг к другу. Ее грудь вздымалась при каждом вздохе, но ее глаза не отрывались от моих.

— Нет. Ты не такая. — Не с такими сиськами. Я высунулся обратно из машины, закрыл дверь и подошел к водительской стороне.

Это будет долгая, блядь, поездка.

***

— Ты не отвезешь меня домой? — спросила Татум, наблюдая, как проезжаю через тяжелые железные ворота и поднимаюсь по подъездной дорожке.

— Нет. — Я заглушил двигатель. — Ты напилась, и твой отец будет в дерьме. — Или отправит тебя в Саудовскую Аравию, чтобы какой-нибудь богатый придурок тебя отрезвил.

Я провел ее через фойе и гостиную, затем вверх по изогнутой лестнице и в свою спальню. Стены в нашем доме были цвета слоновой кости, а полы из светлого мрамора. Даже с высокими потолками и мягким освещением, ночью он все равно казался зловещим. Может быть, дело было в тишине. Здесь всегда было так тихо.

Никогда не тусовался с Татум, никогда не разговаривал с ней больше пяти минут за раз, никогда не пытался стать ее другом. С тех пор как мне исполнилось десять лет, я наблюдал за ней на расстоянии — в основном, говорил, когда это было нужно, и следил за тем, чтобы она не попадала в неприятности, которые, казалось, часто настигают людей в нашем мире. И вот теперь она стояла в моей комнате, посреди ночи, в обтягивающих черных брюках и шелковом корсете, который обрывался чуть выше пупка и приподнимал сиськи. Ее темно-каштановые волосы длинными волнами рассыпались по плечам. Красная помада накрасила идеальные пухлые губы, а густые темные ресницы обрамляли карие глаза, похожие на лань.

Блядь.

Все, что я делал для Татум, всегда было инстинктивным, никогда не было сексуальным. Не то чтобы я никогда не думал о том, какова на ощупь ее маленькая тугая киска, просто знал, что никогда не буду действовать в этом направлении. Даже если бы наши семьи тихо ненавидели друг друга, она была на четыре года младше меня. Мне было двадцать. Ей было шестнадцать. Но сейчас мой член дергался, становясь тверже с каждой секундой, и мне было очень трудно на все это наплевать.

Я потянулся к ящику комода и достал футболку, затем бросил ее ей. — Надень это и ложись в постель.

Она поймала ее одной рукой. Может быть, она была не такой пьяной, как думал. Прислонившись одним плечом к комоду, я смотрел, как она идет к кровати. Татум бросила футболку на плюшевый голубой плед, затем потянулась вниз, чтобы расстегнуть каблуки и снять их с ног. Моя кровь бросилась по венам с такой яростью, какой я не знал с того дня, когда смотрел в глаза льву. Татум встретила мой взгляд, затем поднесла руки к верху джинсов и расстегнула верхнюю пуговицу. Мой взгляд переместился на другой конец комнаты, и я слегка кивнул в ту сторону, где открытая дверь вела в мою личную ванную. Она проследила за моим взглядом, затем оглянулась и покачала головой.

Так. Так. Что ты задумала, маленькая проказница?

Я зажал нижнюю губу между зубами при звуке удара металла о металл, когда она потянула вниз свою молнию. Татум вылезла из штанов и отпихнула их ногой в сторону, пока я стоял неподвижно. Ее ярко-красные трусики резко контрастировали с ее кремово-белой кожей, она убрала волосы с плеч и потянулась к спине.

Это должно было стать первым тревожным сигналом, но, очевидно, я был чертовым дальтоником.

Я жил в мире, где царила власть, и мой отец носил корону. В университетах по всему миру были библиотеки с нашей фамилией. Я был первенцем в четвертом поколении Донахью, что означало, что однажды наследие станет моим. Мне было двадцать лет, вся власть над миром была у меня под рукой, и все же я был бессилен остановить себя от того, чтобы стоять здесь и смотреть, как раздевается Татум Хантингтон.

Одним плавным движением она расстегнула корсет и бросила его на пол рядом с брюками и туфлями. У меня перехватило дыхание, я потерял дар речи от стремительного взлета и падения ее груди, от идеальной выпуклости ее груди и обнаженного живота. Мои руки чесались от желания пройтись по всему этому нежному изгибу от бедер до талии и до сисек. Бледно-розовые соски умоляли взять их зубами.

Боже.

Черт.

Мой член стал твердым и тяжелым, упираясь в трусы-боксеры. Это было неправильно. Я привел ее сюда не для этого. Я должен был защищать ее, а не сгорать от желания поглотить. Очевидно, моему члену было наплевать на этические нормы.

Татум схватила футболку и стянула ее через голову, затем подошла ко мне, сексуальная как блядь. Мгновенный, яростный приступ собственничества охватил грудь. К черту мои слова о парне с идеальным средним баллом. Я хотел знать, сколько раз она это делала. Сколько еще парней видели ее такой? Желание полностью разрушить ее, стереть из ее памяти все другие прикосновения, пульсировало во мне с ослепительной силой.

— Ты всегда так готова к траху, или мы должны списать это на алкоголь? — спросил я, когда она остановилась в дюйме передо мной. Или наркотики, — должен был сказать, но не сделал этого, потому что не видел причин пугать ее.

Она положила одну руку на бедро и пристально посмотрела на меня. — Ты всегда такой большой член, или мы должны винить в этом палку в твоей заднице?

Я взял ее подбородок между пальцами. — Продолжай трахаться со мной, и я покажу тебе член, который тебе так интересен.

— Блядь. Ты.

Ее слова бросили вызов моим демонам. Она всегда вела себя вызывающе, но впервые сделала это, стоя передо мной полуголой.

Я отпустил подбородок и провел кончиком пальца по ее челюсти, затем по горлу, нежно, осторожно, в противоположность тому, как жестко я схватил ее за секунду до этого. Ее пульс трепетал под подушечкой моего пальца, такой нежный, такой хрупкий. — Осторожно. Ты приближаешься к огню на опасное расстояние.

Татум прикусила нижнюю губу и поднесла руку к моей рубашке, расстегивая первую пуговицу. — Может быть, я устала стоять одна на холоде.

Она чертовски провоцировала меня. Она понятия не имела, с кем имеет дело. Я не был обычным человеком с обычными потребностями. Когда ты живешь так, чтобы каждое твое желание было на твоей воле, единственный кайф получаешь от погони за тем, что не хочет быть пойманным, от того, что не хочет быть полученным. Я жаждал недостижимого, был зависим от запретного, от натиска и притяжения. Моя фамилия была достаточной прелюдией для большинства женщин. В моем мире для хорошего траха всегда достаточно было просто улыбнуться и кивнуть. Это было не мое. Легкий доступ был для слабых. Брось мне вызов, и мой член становился твердым.

Я проглотил стон. — Тебе шестнадцать гребаных лет. Ты не знаешь, чего хочешь.

— Знаю, что хочу почувствовать, каково это. — Она продолжала расстегивать пуговицы, и я не стал ее останавливать. — Быть поцелованной. — Еще одна пуговица. — Быть желанной. — Еще одна пуговица. Она расстегнула мою рубашку, а затем провела рукой по обнаженной груди, позволяя кончикам пальцев проследить татуировку, которая распространялась от моего живота до плеча. — Чтобы к тебе прикасались... — Пауза. — Вот так.

Подождите. Что, блядь, она только что сказала?

Я обхватил пальцами ее маленькое запястье, останавливая ее движения, и посмотрел на нее сверху вниз. — Тебя никогда не трахали?

Она определенно была под кайфом. Девственницы так себя не ведут. Девственницы, которых никогда не целовали, чертовски уверены в обратном. Гребаный Кайл только что купил себе порку в задницу.

Она покачала головой.

— Никогда не трогали?

Она снова покачала головой.

— Никогда не целовали?

Еще одно покачивание головой.

Собственническая ревность, которая была раньше, распуталась, а затем обернулась вокруг меня чем-то другим, более примитивным, как цепкая лоза, превратившаяся в колючую проволоку. Она впивалась в меня до тех пор, пока я почти не мог дышать.

Татум была нетронутой, нецелованной, невинной. Часть меня завидовала этому. Большая часть меня хотела взять ее невинность и сожрать. Но я также хотел защитить ее, защитить ее от таких мужчин, как я, мужчин, которые могли бы уничтожить ее. Это был один большой трах разума, который мешал мыслить здраво.

Я стиснул зубы. — Тебе нужно поспать.

— Если ты не хочешь мне показать, то хотя бы расскажи, на что это похоже? Чтобы я не выглядела дурой, когда это наконец произойдет.

Когда это наконец произойдет. Вот так она снова стала шестилетней девочкой в свадебной фате, мечтающей о дне своей свадьбы. Под умной внешностью скрывалась ранимая девочка. Только теперь, вместо того чтобы мечтать о свадьбе, она фантазировала о том, как ее будут трогать... целовать... трахать. Она была одновременно адским пламенем и святой водой, и это делало ее опасной.

— Хочешь, я расскажу тебе, каково это — быть поцелованной?

— Пожалуйста.

Я был чертовски тверд, мои демоны практически вырывались когтями из моей кожи, готовые к высвобождению, а она хотела, чтобы я рассказал ей, каково это, быть поцелованной. С таким же успехом она могла попросить чиркнуть спичкой и поджечь себя. Самое поганое, что я так и сделал, потому что если она думала, что готова сгореть, то я уже был охвачен пламенем.

— Хорошо, — согласился я.

— Хорошо?

— Да, я расскажу тебе, каково это. — Даже если это убьет нас обоих. Я выдержал ее взгляд. — В одну минуту все будет нормально. Ничто во вселенной не будет казаться необычным. Вы будете смотреть телевизор, сидеть друг напротив друга за ужином или... стоять посреди его спальни.

Она тяжело сглотнула от моего последнего замечания.

— Затем, внезапно, воздух изменится. Он будет казаться заряженным, и этот заряд будет кружиться вокруг вашего тела, как торнадо. Твое сердце будет биться быстрее. Дыхание будет затруднено. И будет момент, прямо перед тем, как это произойдет, прямо когда воздух сдвинется, и ты почувствуешь это здесь... — Я протянул руку между нашими телами и обхватил ее киску. Она втянула воздух. Мой длинный средний палец погрузился в тонкую ткань ее трусиков, на грани погружения в ее тугую дырочку даже через кружево. Ее маленькая рука сжала мою рубашку. Черт, она уже была мокрой. Я отдернул руку и поднес ее к ее губам. — ...Прежде чем ты почувствуешь это здесь. — Она вдохнула свой собственный запах. Господи, это будет сложнее, чем я думал. — Он посмотрит на тебя. Он посмотрит на тебя и поймет.

— Поймет что? — Ее голос был хриплым шепотом.

— Что ты хочешь его.

Татум сделала длинный выдох, затем облизала губы.

— Он прикоснется к тебе, возможно, вот так. — Я поднес руку к ее лицу и продолжил. Она наклонилась к моему прикосновению. — Его взгляд будет переходить от твоих глаз к твоему рту. Он проведет большим пальцем по твоей скуле, затем по губам. — Я подкрепил свои слова демонстрацией. Ее кожа была такой чертовски мягкой. Ее губы были такими чертовски полными. Мне потребовалось все, чтобы не потереть сильнее и не размазать ее красную помаду по ее красивому лицу. — Твои губы разойдутся. — Ее губы разошлись. — Он наклонится и коснется кончиком своего носа кончика твоего. — Я наклонился и провел носом по ее носу. Она закрыла глаза и вдохнула. — Затем по твоей щеке, позволяя его дыханию шептать по твоей коже. — Вот так. — Наконец, он приблизит свой рот к твоему. — Я переместил свои губы поверх ее губ. — И остановится.

Ее глаза распахнулись, и я усмехнулся.

Я смочил губы. — Он ждет разрешения.

— Ох, — вздохнула она.

— Он может поднести свой язык к шву твоих губ и украсть вкус. — Я провел языком по ее нижней губе. — И как только твои губы разойдутся, чтобы пригласить внутрь, он поймет, что ты его.

Татум раздвинула губы. Демоны внутри требовали освобождения, мой член был болезненно твердым, и контроль, которым я так искусно владел, начал ускользать из моей хватки. Мне пришлось напомнить себе, что это всего лишь демонстрация. Если бы все было по-настоящему, я бы обхватил ее горло одной рукой, а другую запустил ей в волосы.

— Ты откроешь этот милый маленький ротик и позволишь ему высосать душу прямо из твоего тела в свое, — сказал я ей в губы, затем поднял голову и отошел.

Татум крепче сжала мою рубашку и притянула обратно. Ее нежные руки обхватили мое лицо, и она посмотрела на меня этими чертовыми глазами. — Я хочу, чтобы это был ты. — Она приподнялась на цыпочки и приблизила свой рот к моему. — Хочу, чтобы ты был тем, кто заберет мою душу.

Я проиграл битву между членом и разумом. Каждая унция самоконтроля испарилась в воздухе. Она предлагала мне свою душу, и я хотел взять ее. Мне уже недостаточно было просто защищать ее. Я хотел обладать ею, владеть ею, присвоить себе каждую ее частичку изнутри.

— Я уничтожу тебя.

В ее глазах сверкнул вызов. — Предлагаю тебе попробовать.

Хороший человек не станет красть ее невинность.

Хороший человек не воспользовался бы преимуществом расточительной девушки.

Хороший мужчина отправил бы ее в постель, а потом подрочил бы в душе, вместо того чтобы поднимать ее и обвивать ее ноги вокруг своей талии.

Я опустил свой рот к ее рту и сделал то, о чем она просила. Я целовал ее, пока она не расслабилась, пока не прижалась ко своей сладкой киской и не застонала мне в рот, умоляя трахнуть. Я целовал ее, пока наши души не стали единым целым. Затем провел ее и повалил на кровать.

Татум стянула через голову рубашку, а я стянул трусики с ее бедер. Ее маленькая сладкая киска блестела для меня, пока я расстегивал брюки и освобождал свой член.

— Это то, что ты хотела? — Я наклонился и провел головкой по ее шву, потирая кончиком вверх и вниз. Боже, она была такой чертовски мокрой.

Она тяжело сглотнула и прикусила губу.

Я должен был сдержаться. Мне следовало вылезти у нее между ног и перевернуться, а не снимать штаны и ждать у ее входа.

Мой большой палец провел по ее щеке, заставив затаить дыхание. Этот невинный жест заставил мои яйца напрячься так сильно, что они болели. Она зажала нижнюю губу между зубами, и все, о чем я мог думать, это покрыть ее рот моей спермой, а потом смотреть, как она слизывает ее.

Я переместил руку к ее волосам, сжал их в кулак и заставил голову откинуться назад. — Это единственный раз, когда спрашиваю, поэтому я предлагаю тебе ответить мне. — Другую руку я протянул между нашими телами и смазал подушечку большого пальца своей спермой и ее соком. А затем я размазал ее по губам, которые она так любила жевать. — Это то, чего ты хотела? — Мои слова были точными, обдуманными и очень, очень четкими.

Она выдохнула, неровно и медленно.

А потом она облизала эту чертову губу и улыбнулась.

Трахни.

Меня.

Я уперся руками в кровать. — Время вышло, маленькая проказница. Теперь ты моя. — Она выглядела такой уязвимой, когда я толкнулся в нее, погружая свой член до самого основания.

Татум прижала руки к моим плечам, но не оттолкнула меня. — О, Боже.

Не совсем. Но она чувствовала себя как в раю.

Дал ей секунду на адаптацию, потому что я, может, и был мудаком, но не садистом. А потом дал ей то, в чем мы оба нуждались, то, что никто другой никогда не сможет дать ей снова. Я впился в нее, как животное, которым я был, как гребаный король джунглей. Ее идеальная круглая попка наверняка оставила отпечаток на моем матрасе. Мы легко вошли в ритм, словно ее тело было создано для траха, словно оно было создано для того, чтобы я ее трахал. Бедра приподнимались, подгоняя, ноги обвились вокруг моих, толкая меня сильнее, глубже. Бисер пота струйками стекал по моей спине, а удовольствие горело в венах. Ее киска сжалась вокруг меня, и она смотрела на меня со слезами, льющимися из глаз, когда последняя частичка невинности вырвался из ее милого маленького тела при звуке моего имени.

Оказалось, что я все-таки не был хорошим человеком.

ГЛАВА 7

Татум

Густая, непроглядная чернота. Мой разум представлял собой пустое полотно со случайными вкраплениями красочных воспоминаний. Мои веки были тяжелыми, и казалось, что я спала несколько дней. Я лежала в кровати, но не в своей собственной. Сквозь щели в занавесках пробивались крошечные нити солнечного света. Простыни были прохладными на моей коже, а голова опустилась на мягкую подушку. Я сжала плед в кулаке и прижала его ближе к телу, прижавшись к нему, как к одеялу безопасности и моргала, отгоняя тяжесть, пока все вокруг не начало мягко фокусироваться.

Белое.

Одеяло было белым.

Я могла бы поклясться, что прошлой ночью оно было голубым. А стены были другого цвета. Они были более темного оттенка серого, чем те, на которые я смотрела сейчас.

Все выглядело так по-другому. И ощущалось все по-другому.

Потому что так оно и было.

Это была не та комната, в которой уснула. По крайней мере, я это помнила.

В этой комнате все было белым и голубым. Мягкие коричневые шторы из плотного бархата не пропускали почти весь солнечный свет. В одном углу у кровати стояло огромное кресло и пуфик, а в другом высокий трехдверный шкаф, выкрашенный в цвет слоновой кости и отделанный золотом. Над кроватью висела массивная хрустальная люстра. Другая комната казалась темной и загадочной, по крайней мере, из того, что я помнила. Эта комната казалась элегантной и официальной, даже благородной, словно здесь должна спать принцесса, а не я. Я огляделась вокруг, затем направилась к двери, пытаясь вспомнить, как сюда попала. Ничего. Только пятна. У меня были все эти отдельные кусочки, но я не знала, как сложить головоломку.

Образы Каспиана промелькнули в голове в одном из самых ярких воспоминаний. Я вспомнила, как он взял меня, если это можно назвать взятием. Я предложила ему себя, я знала это. А он лишь принял. Эта часть вернулась ко мне ясно, как день.

Он не был нежным. Не было никаких ухаживаний, уговоров или вопросов, все ли со мной в порядке. Он трахал меня, дико и яростно, как будто был полон решимости оставить свой след в моей душе. Впрочем, я и не ожидала от него меньшего. Каспиан всегда казался мне далеким и опасным, но в то же время он чувствовал себя в безопасности. Я знала, что с ним я защищена — от всего, кроме него. Он не заставлял меня чувствовать себя нежной или хрупкой, он заставлял меня чувствовать себя сильной и любимой одновременно. Мое тело пело для него. Я уже была зависима от его ощущений.

Моя девственность никогда не была тем, на чем я зацикливалась, не то, что большинство девушек, которых знала. Лирик потеряла свою несколько месяцев назад, и я жила опосредованно через нее. Я никогда не испытывала желания броситься в ту неослабевающую потребность в разрядке, о которой она всегда говорила. Я никогда не хотела жаждать чего-либо так, как она жаждала секса. В моих глазах это было помехой. Танцы были моей страстью. Это было мое будущее. Я не хотела, чтобы что-то мешало этому. Но вчера вечером, находясь в Палате, выйдя за пределы своей зоны комфорта и попав в мир, который не вращался вокруг структуры и этикета, что-то всколыхнуло внутри меня. Это пробудило ту часть меня, о которой я даже не подозревала, что она спит. Было упоительное волнение в хождении по краю запретного.

Именно таким был Каспиан.

Он был запретным.

Мой отец ненавидел его семью. Мой брат ненавидел его.

Может быть, поэтому я хотела его. Всю мою жизнь меня воспитывали, чтобы я любила респектабельные вещи, говорила правильные слова, шла по правильному пути, была идеальным ангелом. Иногда нимб становился тяжелым. Иногда мне хотелось просто снять его и отдать себя во власть тьмы. Хотела бы я сказать, что это из-за алкоголя, но это было бы ложью. Между мной и Каспианом всегда был ток. Я просто никогда не знала, что это значит, до прошлой ночи.

Я перевернулась, не веря, что найду его спящим рядом со мной, но все же чувствуя необходимость проверить. Кровать была пуста. Была только я. Что-то в этом заставило мое сердце почувствовать тяжесть. Было ли извращением задаваться вопросом, стоял ли он прошлой ночью на краю кровати и смотрел, как я сплю? И еще более извращенным было желание, чтобы он это сделал?

Я откинула плед и вылезла из кровати. Боже мой. Все мое тело болело. Мои мышцы болели так, как после того, как я часами пытаюсь исполнить идеальный пируэт. А мои женские прелести... Боже. Я протянула руку вниз и провела ладонью по своей киске, ища хоть какое-то облегчение от пульсирующей боли. Как я могла сходить в туалет без желания заплакать?

Как я вообще должна была ходить?

Где, черт возьми, мои трусики?

Голова пульсировала, а ноги с трудом удерживали мой вес, пока я кружила по кровати в поисках ванной. Я провела рукой по стене, пока не нашла выключатель. Мои ноющие мышцы чуть не вскрикнули от облегчения, когда я заметила глубокую садовую ванну в центре комнаты. С потолка над ванной свисала золотая люстра с хрустальными капельками, свисающими с каждой руки. Горячая ванна. Боже, как я хотела горячую ванну.

Я стояла перед зеркалом и рассматривала свой внешний вид.

Кроме того, что волосы были в беспорядке и на мне была только черная винтажная футболка Rolling Stones, я не выглядела иначе, чем вчера вечером, но чувствовала себя так, словно преобразилась. Я провела пальцами по своим длинным каштановым волосам, вспоминая, как пальцы Каспиана обвивали их, как он дергал и тянул, растягивая и наполняя меня, пока слезы не покатились по щекам. Должно быть, со мной было что-то серьезно не так, раз я хотела его так, как хотела, но я не могла заставить себя не хотеть его, не желать, чтобы он вошел в эту дверь прямо сейчас и снова разорвал меня.

Воздух изменился, и на мгновение я подумала, что он действительно может это сделать, но, но когда вернулась в комнату, там никого не было, только белый сервировочный поднос на кровати.

Моя одежда была аккуратно сложена на большом стуле. На белом подносе красовались яркие пятна — миска со свежими фруктами, чашка кофе, стакан апельсинового сока, два маленьких прозрачных пластиковых стаканчика — один с двумя таблетками внутри, которые я сразу же распознала как Адвил, а другой — с одной таблеткой, которую никогда раньше не видела, но предположила, что это от боли между ног. Рядом с фруктами лежала нераспечатанная зубная щетка и записка, написанная четким, аккуратным почерком.

Прими таблетки. Все три.

И внизу: Помни, маленькая проказница, твоя душа теперь принадлежит мне.

Он оставил поднос.

Почему?

Зачем Каспиан потратил время на поднос и записку, даже прислал мне зубную щетку, если собирался просто игнорировать?

Я проглотила таблетки, запив их апельсиновым соком, но оставила в покое фрукты и кофе. Затем взяла зубную щетку и свою одежду — за исключением корсета, потому что эту футболку я оставила себе — и отправилась в ванную, размышляя о том, чтобы понежиться в этой ванне.

Ладно, может, и нет. Это было бы странно, верно?

Определенно странно.

Я мысленно вычеркнула из своего списка дел купание в ванне мужчины, который лишил тебя девственности.

Мои мышцы застонали в знак протеста, что напомнило о том, что мне определенно нужно отменить урок балета на сегодня.

Почистив зубы, я вернулась в спальню и натянула джинсы, минус трусики, потому что их не было. Я была настолько поглощена своими мыслями, что почти не услышала стука в дверь.

Дверь медленно открылась, и мужчина заглянул в комнату, напугав меня. — Мисс?

Я поспешила застегнуть пуговицу на брюках. — Да?

Он толкнула дверь до конца. Его темные волосы были уложены на одну сторону, а на сшитом на заказ черном костюме не было ни пятнышка ворса. — Ваша машина готова.

От его слов мой пульс резко участился. Каспиан говорил мне уходить, а у него даже не хватило смелости попрощаться. Я сузила глаза и промчалась мимо мужчины в костюме, затем вышла за дверь, но оказалась на антресолях, откуда открывался вид на огромное фойе. Здесь было по меньшей мере двадцать других дверей, и я понятия не имела, какая из них — комната Каспиана. Насколько знала, ее даже не было на этом этаже. Я не помнила, как поднималась наверх прошлой ночью. Опираясь руками на перила из полированного дерева, я уставилась вниз на закрученную черную букву Д, выгравированную в центре белого мраморного пола внизу. Все знали Донахью. Их деньги были такими же старыми, как и сами деньги. Моя семья тоже была старой, но не настолько. Наш дом был красивым. Их дом был музеем дизайна интерьера.

Неужели я была настолько жалка, что обыскивала каждую комнату, пока не нашла его только потому, что он задел мою гордость? И что потом? Я буду умолять его позволить остаться? Мой отец всегда говорил, что умолять — это ниже моего достоинства.

Мой отец.

Паника заполнила грудь, моя семья никогда не должна узнать об этом. Это разрушит все.

Я не позволила своим мыслям надолго задержаться на этом. Вместо этого поступила разумно и вернулась в комнату для гостей, взяла со стула туфли на каблуках и корсет и накинула пиджак на плечи.

— Моя машина здесь? Не водитель, нанятый, чтобы отвезти меня домой, а моя машина.

Мужчина в костюме сложил губы в тонкую линию и кивнул один раз. — Да, мисс. —Парень в костюме явно не собирался заводить друзей. А может, ему надоело выпроваживать завоевательниц Каспиана через парадную дверь, когда он с ними заканчивал.

Была ли я завоеванием? Были ли у Каспиана завоевания? Я попыталась вспомнить любые слухи, которые до меня доходили о его сексуальной жизни, но парень был загадкой с секретами, такими же темными, как дно озера Крествью.

— Тогда ладно. — Вдохнула воздух и бросила каблуки на кровать. Он мог бы отправить меня, не попрощавшись, но я не собиралась уходить, не дав ему кое-что, чтобы он не забыл прошлую ночь. Я оглянулась на мужчину. — Веди.

***

Большие железные ворота в конце подъездной дорожки открылись, когда я подъехала к ним.

— Позвони Лирике, — сказала я своему Bluetooth, выезжая и направляясь к Западной улице.

Нет ответа.

— Напиши Лирике.

Мужской голос с австралийским акцентом, что было намного лучше, чем установленный на заводе роботизированный женский — ответил мне. — Что ты хочешь сказать?

— Ответь на звонок, шлюха. Ты никогда не поверишь, что я сделала.

Она собиралась умереть, когда узнает. Она дразнила меня Каспианом с первого дня нашего знакомства, с того дня, когда он вытащил меня из озера.

Я коснулась значка Спотифай на экране своего монитора и увеличила громкость своего плейлиста Got me in my feelings на всю оставшуюся дорогу домой.

Как только вошла в дверь, меня задушило плотное чувство ужаса. Моя грудь сжалась, стало трудно дышать, хотя я не была уверена, почему. Возможно, это и было чувство вины. До сих пор я никогда не делала ничего такого, за что можно было бы чувствовать себя виноватой.

Моя мама сидела на диване с прямой спиной и одной ногой, скрещенной на другой. Она выглядела так, словно в любую секунду готова была достать сигарету и снова начать курить. Мой отец расхаживал взад-вперед, проводя рукой по волосам. За диваном стояли двое полицейских с блокнотами в руках.

И все это из-за того, что я просидела всю ночь, не написав им сообщение.

Отец бросился через комнату и схватил меня за плечи, изучая мое лицо и заглядывая в глаза. — Татум. Слава Богу. — Он притянул меня в объятия, очевидно, довольный моим внешним видом.

Я коротко обняла его, затем отступила от него, потому что была почти уверена, что от меня все еще пахнет сексом, но он продолжал держать свои руки, обнимая лицо.

— Я в порядке, папа. Мы приехали поздно, поэтому я провела ночь с Лирик. — Ложь. Но я никак не могла сказать ему правду, из-за которой началась бы война.

Мышцы на его челюсти напряглись, когда он уронил руки и сделал шаг назад. Его взгляд прожигал меня насквозь, как огонь, пронизывая до самых костей. Папа никогда не смотрел на меня так, словно он был в ярости и в то же время с разбитым сердцем.

Он знал.

Но как?

Никто не говорил о том, что произошло в Палате, поэтому никто не мог сказать ему, что я ушла с Каспианом. Я оставила телефон в машине, так что приложение Life360 не выдало меня.

Life360.

Черт.

Телефон был в машине, и моя машина была у Каспиана, хотя готова поклясться, что не ездила на ней туда. Один клик, и мой отец точно знал бы, где я нахожусь.

Вот и все. Меня поймали. Вот почему полиция была здесь. Он собирался выдвинуть обвинение, секс с несовершеннолетней. Все жаркие дискуссии, которые я когда-либо слышала от отца, все обещания, которые я когда-либо слышала от него, годы обиды и вражды, все сводилось к этому моменту. Я стану орудием, из-за которого падет наша империя. И все потому, что я отдала себя врагу.

Было слишком поздно. Ложь уже была раскрыта. Теперь уже ничего нельзя было вернуть назад.

Моя мать вскочила с дивана и бросилась туда, где мы стояли. Она натянула свой мягкий желтый кардиган, обхватив себя руками. Я увидела, что она плакала. Ее глаза были красными и опухшими, и она не накрасилась, что было впервые.

Один из полицейских прошел через всю комнату и остановился в нескольких футах от нас. — Вы сказали, что провели ночь с Лирик? — Его голос был ровным, но выражение глаз говорило о том, что он что-то сдерживает.

Я кивнула. — Да, сэр. Значит, вы можете идти. Закройте заявление о пропаже человека. Меня нашли. — Посмотрела на маму, затем улыбнулась и попытался пошутить, пытаясь разрядить напряжение в комнате. — Скажи, что ты хотя бы использовала мою хорошую фотографию для оповещения о пропаже. — Это было так же неловко, как в тот раз, когда отец отправил меня в школу с телохранителем, потому что кто-то только что убил одного из его лоббистов.

Мама закрыла глаза и глубоко вдохнула.

Полицейский перевел взгляд с меня на папу. Папа моргнул и кивнул. О Боже. Вот оно.

Папа засунул руки в карманы и ухмыльнулся. Беспокойство исчезло, сменившись выражением, которого я никогда раньше не видела на его лице. Было похоже, что он бросает мне вызов. — Тебе придется постараться еще усерднее, милая.

Я оглядела комнату в поисках своего брата, Линкольна, но все, что увидела, это другого полицейского, который что-то говорил в устройство, прикрепленное к его плечу. Почему он говорил так тихо? Адреналин хлынул в мои вены, и я почувствовала слабость в ногах.

Решив оставаться сильной, я встретила взгляд отца. — О чем ты говоришь? Я ничего не пытаюсь скрыть.

Позже я придумаю оправдание насчет своего телефона, скажу, что оставила на вечеринке, а Каспиан подобрал. В конце концов, приложение отслеживало мой телефон. Оно не отслеживало меня.

— Милая, — сказала мама, обнимая меня и зарываясь лицом в мои волосы. Ее голос был тихим, когда она произнесла следующие слова. — Лирик мертва.

ГЛАВА 8

Каспиан

Лишение девственности Татум, возможно, и не входило в план, но это не означало, что я не наслаждался каждой секундой. Я старался быть нежным и осторожным, как сделали бы большинство парней, но как только погрузился в нее, тонкая нить человечности оборвалась, и монстр вырвался на свободу. Нежность была не в моей природе. И не было с тех пор, как отец впервые поднял на меня руку.

Я дал Татум представление о себе, и она приняла меня с распростертыми объятиями. Она никогда не отталкивала меня, никогда не просила меня остановиться. Она открылась для меня и позволила вести ее своим путем. Ее лицо, когда она наконец привыкала ко мне и позволяла проникать глубоко внутрь... Боже, помоги мне, этому лицу позавидовала бы Афродита. А когда она плакала... Черт. Когда она заплакала, я чуть не потерял сознание. Потом я увидел свой член в крови — ее крови и понял, что чувствуют акулы, когда улавливают запах своей добычи. Инстинкт, животный и плотский, включился, и я должен был остановить себя от того, чтобы сделать с ней то, о чем потом пожалею. Мне было недостаточно лишить ее девственности, украсть все ее первые ощущения. Я хотел развратить ее, разрушить. Хотел сделать так, чтобы она никогда не жаждала нежного и сладкого, чтобы она хотела только того разврата, который я мог дать. Мне это было нужно, как умирающему нужен воздух.

Вот почему я тащил ее задницу в гостевую комнату, как только она засыпала. Это был единственный способ уберечь ее... от меня. Я уже достаточно навредил.

Следы были на моих простынях, на моем члене и размазаны между ее кремово-белыми бедрами — по крайней мере, пока я не вытер ее. Мне нравилось это дерьмо, но ей не нужно было просыпаться и видеть это.

Чендлер взорвал телефон, прежде чем я проснулся достаточно надолго, чтобы отлить этим утром. Он позвонил, чтобы сказать, что брат Татум едет ко мне домой.

И он был в ярости.

Да пошел он.

Я мог с ним справиться, но последнее, что мне было нужно, это чтобы Линкольн Хантингтон появился и обнаружил здесь свою сестру. Между нашими семьями и так было достаточно разногласий.

— Однажды я прикажу убить этого ублюдка. Просто подожди, — иногда говорил мой отец.

Самое безумное, что я ему верил. У отца не было ни пределов, ни границ. Он уже разобрался с двумя лоббистами Хантингтона, потому что они продвигали законопроекты, которые могли повлиять на наш бизнес. То, что у большинства людей отделяет правильное от неправильного в их мозгу? В нашем генофонде этого не было. Хантингтон был бы не первым политиком, который пошел бы на дно за то, что слишком далеко зашел с Донахью, и, вероятно, не последним. Он просто был слишком глуп, чтобы понять это. Или слишком высокомерен, чтобы заботиться об этом.

Итак, я надел серые джоггеры и розовую футболку, без трусов, потому что планировал заставить Линкольна отсосать у меня, если он затеет какое-нибудь дерьмо. Это была еще одна причина, по которой Татум пора было уходить. Ей не нужно было видеть, что я сделаю с ее братом, если он явится сюда с просьбой о драке.

После того, как я отправил Чендлеру ответное сообщение с просьбой выяснить, не подсыпал ли Кайл в напиток Татум, и послать его нахуй, если подсыпал, я занес ей поднос с завтраком — в комплекте с двумя таблетками Адвила на следующее утро и небольшим напоминанием о том, кому она принадлежит. Она стояла в ванной в одной лишь моей любимой футболке. Ее волосы были в беспорядке. Ее кожа все еще была покрасневшей, а на бедрах виднелись свежие фиолетовые отпечатки моих рук. Она не выглядела испуганной или сожалеющей, как я боялся, и выглядела удовлетворенной. Татум выглядела как женщина, впервые увидевшая себя. Она выглядела чертовски красивой.

Более слабый мужчина вошел бы в ванную и взял ее снова прямо там и тогда. Я почти сделал это. Но я должен был больше заботиться о том, чтобы защитить ее от того, что должно было произойти, чем об удовлетворении своих желаний, поэтому заставил себя выйти из комнаты, а затем послал дворецкого моего отца вывести ее отсюда.

И это было хорошо, потому что она не пробыла и десяти минут, как Линкольн ворвался в дом. Я ждал его у двери, когда он появился, что дало мне место в первом ряду на этом дерьмовом шоу. Он вылез из машины, за ним последовал один из его друзей, член клуба «Бобы и шары» (в английском сленге beans/balls оба слова обозначают мужские яйца).

Наша входная дверь была спрятана под крытым крыльцом с большими колоннами из белого камня. Я прислонился к высокой деревянной двери, засунув руки в карманы и скрестив ноги на лодыжках. Взгляд Линкольна встретился с моим, когда он крутил в руке бейсбольную биту, как дубинку. Именно тогда понял, что Татум очень похожа на своего старшего брата. Полагаю, я всегда это знал, просто до сих пор не обращал на это внимания. У них были одинаковые глаза и темные волосы.

Он перевернул биту, затем высоко поднял ее и обрушил на лобовое стекло моей машины. Один раз. Потом дважды. Звук разбивающегося стекла разорвал воздух. По закаленному стеклу расползлась тысяча крошечных прожилок, отчего мое лобовое стекло стало похоже на битый лед.

Виноват, я не должен был оставлять машину на подъездной дорожке, когда возвращалась домой вчера вечером.

Я стиснул челюсти и оттолкнулся от двери. Линкольн бросил биту на бетон, затем встал во весь рост и вытер тыльной стороной ладони лоб.

— Считай это своим предупреждением, Донахью. Держись, блядь, подальше от Лирик.

Лирика? Какого хрена? Я решил, что он здесь потому, что какой-то хрен с иголками сказал ему, что я вынес Татум из Палаты прошлой ночью.

Я спустился по ступенькам и пересек подъездную дорожку. — О чем ты, блядь, говоришь? Наркотики окончательно выбили тебя из колеи?

Он кивнул головой в сторону черноволосого чувака справа от него и рассмеялся. — Хорошая попытка. Итан видел, как вчера ее машина въехала на твою подъездную дорожку, придурок.

Почему его волновало, что или кто сделал Лирике Мэтьюс?

Посмотрел на Итана. — Похоже, Итану нужно заниматься своими гребаными делами. —Я ухмыльнулся, потому что, да пошел он.

Линкольн оскалил зубы. — И не думай, что я не знаю о моей сестре, о твоем маленьком представлении вчера вечером в Палате. — И вот оно. Он ухмыльнулся. — Одной девочки-подростка тебе было недостаточно? Тебе пришлось сделать и мою сестру своей шлюхой?

Какого хрена он только что назвал ее?

— У тебя есть пять секунд, чтобы убраться с моей дороги и пойти извиниться перед своей сестрой.

— Да? Или что? — Он зарычал и набросился на меня.

Линкольн был дикарем.

Но я был богом.

Я схватил его за горло и ударил его головой о лобовое стекло, которое он только что разбил. Он ударился об осколки стекла с тошнотворным треском. Осколки полетели внутрь моей машины, через капот и на землю.

Рука Линкольна взлетела вверх и схватила меня за руку, пытаясь ослабить хватку, но это только заставило сжаться сильнее.

Итан подошел ко мне сзади.

Я посмотрел на него через плечо, ярость кипела в каждой поре моего тела. — Тронешь меня, и ты следующий.

Пока он отступал, а другой парень наблюдал издалека, я поднял Линкольна с разбитого стекла и прихлопнул его на своем капоте. Его губы посинели, а цвет медленно исчезал с лица, из носа через рот бежали сопли, а из глаз текли слезы.

Я наклонился вниз, остановившись в нескольких дюймах от его лица, ослабив хватку настолько, чтобы он смог вдохнуть воздух. — Если ты еще раз придешь ко мне домой с этим дерьмом, я тебя прикончу. Понял? — Я держал свой тон спокойным, совсем не похожим на дикого зверя, зарождающегося внутри.

Он стиснул зубы в знак протеста и я сжал его горло в ответ. Наконец, он кивнул.

— Хорошо. — Схватив кусок разбитого стекла и поднес острый край к его лицу, к скуле, чуть ниже глаза. — Но на случай, если ты забудешь... — Затем надавил достаточно сильно, чтобы край стекла прорвал его кожу, и прочертил след вдоль боковой стороны его лица. Ничего такого, что не смогла бы скрыть приличная борода, но достаточно, чтобы напомнить, с кем он имеет дело.

Отпустил Линкольна, толкнув, отчего он попятился назад. Кровь стекала по его лицу и капала на голубую футболку. Он позволил ей упасть и даже не попытался вытереть. Линкольн ухмылялся и носил это дерьмо как почетный знак. Может быть, он был так же болен, как и я.

Он ткнул пальцем в мою сторону и крикнул. — Это еще далеко не конец.

Я подошел и поднял биту с дорожки, осмотрел ее на мгновение, затем подбросил. Я молча наблюдал, как он забрался в машину и уехал, потому что один мудрый человек однажды сказал... абсолютно ничего. Он позволил глупцам кричать громче всех, в то время как месть говорила сама за себя.

Затем вернулся в дом и угостился фруктами, которые оставила Татум, не дав брату опомниться.

В конце концов, угрозы были всего лишь фантазиями, пока кто-то не решил воплотить их в жизнь.

***

— Ты хоть представляешь, как круто ты облажался? — Мой отец стоял в своем кабинете, засунув руки в карманы, и смотрел сквозь стену окон, выходящих на мамин сад.

Никогда не хотел причинить Линкольну Хантингтону необратимый вред. Все, что я хотел сделать — это предупредить его, чтобы он не лез не в свое дело. Но как только ее имя прозвучало из его уст, я потерял дар речи.

— Он получил то, что заслужил. — Я прошел по персидскому ковру и остановился перед его столом, провел кончиком пальца по скошенному краю темного дерева. Ни пылинки на виду.

— Может быть. — Он повернулся и поднял подбородок, затем ухмыльнулся, как будто ему нравилось смотреть на меня сверху вниз. — Но расправа была жестокой.

Я встал прямо и посмотрел ему в глаза. — В отличие от того, чтобы испортить тормоза и создать видимость несчастного случая, когда он врезался в дерево? — Это был удар ниже пояса, и я знал это.

Отец никогда не пачкал руки так, как я только что, но он и близко не был таким святым, каким притворялся.

Его челюсть напряглась. Видно, задел за живое. — Он не собирается выдвигать обвинения.

Я сложил руки на груди. — Может, мне послать ему открытку с благодарностью?

Он вытащил руки из карманов и подошел к противоположному краю стола. Я уставился на ряды книжных полок, выстроившихся вдоль стены позади него. Здесь были в основном юридические книги и автобиографии, но некоторые из них были классической литературой. Я провел здесь часы своего детства, читая, пока он занимался своими делами.

— Господи, Каспиан. Это серьезно. — Он ущипнул себя за переносицу. — И в довершение всего, теперь ты трахаешь его сестру.

Мои глаза переместились на него.

Он усмехнулся. — Думаешь, я не видел, как она уходила сегодня утром? Да ладно, Каспиан. Ты должен быть более осторожным, если хочешь обвести меня вокруг пальца.

Я не пытался его обвести вокруг пальца. Иначе бы не попросил его дворецкого проводить Татум до ее машины, которая была припаркована у парадной двери. Меня просто раздражало, что он выбрал этот момент, чтобы затронуть эту тему.

Отец подошел к барной стойке и налил себе наполовину полный стакан виски. — И поскольку ты устроил шоу, приведя ее домой, ее отец тоже об этом знает.

Черт.

Очевидно, поговорка «Палата хранит свои секреты» относилась только к общению с людьми вне нашего круга. Любой внутри круга был честной игрой.

Повернувшись, я уперся задницей в его стол. — Я поговорю с ним.

Он взял бокал. — Не отрицаю.

Я сглотнул и выдержал его взгляд. Ожидал ли он, что солгу?

Отец выпил еще, осушив содержимое, затем поставил пустой стакан на шкаф. — Хорошо. — Он глубоко вдохнул и выдохнул, подойдя к тому месту, где я стоял. — Ты уезжаешь утром.

Я встал прямо. — Не хочешь сказать мне, куда я поеду? Нужно ли мне упаковать плавки?

— Айелсвик.

Чуть не подавился слюной. — Европа? Потому что я трахнул девушку и избил ее брата?

Он стиснул зубы, затем схватил меня за рубашку и ударил о переднюю стенку своего стола. Бумаги разлетелись, а ручки упали на пол. — Потому что ты трахнул не ту девушку, а потом изуродовал ее брата.

Ненависть между Донахью и Хантингтонами имела такие же глубокие корни, как вражда между Хэтфилдами и МакКоями, Монтекки и Капулетти, Дорожным бегуном и Уайлом И. Койотом. Хантингтоны всегда занимались политикой. Это был их хлеб с маслом, сколько кто помнит. Пока мой прадед не решил, что быть нефтяным магнатом и магнатом недвижимости для него недостаточно, и не стал баллотироваться в сенат Нью-Йорка. Он победил старика Хантингтона и начал войну. Это был первый случай в истории, когда Хантингтон не занял свой пост. В конце концов дедушке надоело, и он ушел в отставку, чтобы позволить Хантингтону снова занять место за политическим столом, но не без ущерба для своего эго в процессе. С тех пор их миссия заключалась в том, чтобы превратить жизнь нашей семьи в ад. Каждый раз, когда мы оборачивались, Хантингтон предлагал какой-нибудь законопроект, ограничивающий добычу нефти в США, закрывающий трубопроводы или вводящий нелепые налоги для таких людей, как мой отец. Каждый раз, чтобы держать его в узде, папа выписывал ему чек, в каждом из которых было больше нулей, чем в предыдущем.

А я только что трахнул его дочь.

Папа отпустил мою рубашку и сделал шаг назад. — Это будет хорошо для тебя. Ты пойдешь в колледж, узнаешь все тонкости бизнеса и финансов. В конце концов, так будет лучше для всех, — сказал он, спокойный и собранный, как будто две секунды назад не был похож на бешеную собаку.

Я выровнял дыхание. — Европа? Колумбийский университет был недостаточно хорош?

Отец провел руками по передней части своего сшитого на заказ костюма, руками, которые, как я поклялся тогда, никогда больше не коснутся меня. — Такова была сделка. Ты уезжаешь отсюда как можно дальше.

— Ты заключил сделку с Хантингтоном? — Я рассмеялся. — Невероятно, черт возьми. А если я не соглашусь?

— Ты согласишься.

— А если не соглашусь?

Он снова подошел к окнам. — Утром отправляются два рейса. Либо ты улетишь в Европу, либо Татум улетит в Саудовскую Аравию.

Саудовская Аравия. Я должен была знать, что Малкольм Хантингтон больше заботится о своей гордости, чем о дочери. Он, вероятно, ждал, когда она облажается, чтобы у него был повод отправить ее к тому, кто больше заплатит. В данный момент этим покупателем был Халид.

Я провел пальцами по волосам, снимая надвигающуюся головную боль. — Ей шестнадцать! Да что с вами такое, люди?

— Да, а тебе двадцать. Это изнасилование по закону, если тебе интересно. Добавь сюда обвинение в нападении, и твоя жизнь превратится в один большой гребаный бардак. — Он посмотрел на меня через плечо, его глаза пылали яростью. — Я не позволю тебе разрушить десятилетия прогресса ради какой-то киски, какой бы молодой и тугой она ни была.

Гнев вскипел во мне, дикий и горячий, я в мгновение ока закрыл пространство между нами. Затем схватил отца за лацканы и толкнул его к ближайшему книжному шкафу.

Наклонился, остановившись в сантиметрах от его лица. Его глаза потемнели от ярости. Пришло время показать ему, как выглядит ад, когда он маскируется под человека. С меня было достаточно.

— Я поеду в Европу. Но если еще хоть раз заговоришь о Татум в таком тоне, ты будешь есть через трубочку и срать в пакет. То, что я сделал с Линкольном, покажется тебе детской забавой. Я ясно выразился?

Отец отпихнул меня и поправил пиджак. — Думаешь, ты первый человек, который когда-либо угрожал мне? — Он рассмеялся. — Тебе повезло, что ты мой сын. А теперь иди и собери свое дерьмо.

Единственное, в чем мне повезло, так это в том, что я ношу фамилию Донахью. Я шел в свою комнату, улыбаясь сам себе, зная, что все это закончится менее чем через пять лет. До тех пор мне нужно было просто держать рот на замке.

Единственное, что я знал об Айелсвике — это то, что это была до смешного богатая страна средних размеров, расположенная где-то между Англией, Ирландией и Шотландией. Это также было одно из немногих мест в мире, где до сих пор сохранилась монархия. Когда разблокировал свой телефон, чтобы проверить погоду, прежде чем собирать вещи, на экране высветилось приложение новостей.

Главные новости

Люди

Лирик Мэтьюс найдена мертвой в своей Нью-Йоркской квартире.

Мое сердце билось в ушах, когда слова Линкольна вернулись ко мне.

— Итан видел, как ее машина вчера подъехала к твоему подъезду, придурок.

Лирику видели в моем доме, а теперь она мертва — передозировка, если верить статье, на которую я кликнул. Что если Итан решил рассказать другим людям о том, что он видел? Не то чтобы он действительно что-то видел, но все равно не хотел думать о том, какой вред могут нанести эти слухи. Моя тарелка и так была полна дерьма из-за Татум и ее брата.

Дерьмо. Татум. Лирика была ее лучшей подругой. Не может быть, чтобы она не слышала об этом.

Я представил, как ее тело сотрясается от рыданий, пока не исчезнет звук и не останется ничего, кроме боли. Это была единственная вещь, от которой я не мог защитить ее, единственная вещь, которую не мог предотвратить.

Бросил телефон на плед, больше не заботясь о погоде в Европе, и упал обратно на кровать. Она была одна, возможно, боялась, а я уходил. Как же это было хреново! Я провел большую часть своей жизни, защищая ее от уродливого. Что ж, смерть была как раз таким уродством, и я ничего не мог с этим поделать. Это был извращенный способ судьбы проверить, как далеко я зайду, чтобы защитить ее. Я не сомневался, что Малкольм имел в виду то, что сказал, отправляя ее, поэтому я встал и достал из шкафа свой чемодан.

— Через океан, — сказал я вслух, как будто судьба ждала ответа на свой вызов. Как далеко ты готов зайти, чтобы защитить ее? — Я пересеку океан, чтобы сохранить ее в безопасности.

Даже если бы это означало причинить ей боль в процессе.

Татум была сильной. Она справится с этим.

Она должна была.

ГЛАВА 9

Татум

Передозировка наркотиков. Смертельный коктейль, — так они это называли.

Они обвиняли ее в том, что ее мама была наркоманкой и умерла от передозировки наркотиков, поэтому Лирика должна была сделать то же самое, верно? Они показывали фотографии из Инстаграм ее дикого поведения и цитировали ее Твиттер, чтобы оправдать свою историю. И никто не подверг это сомнению, потому что те, кто знал другое, молчали, а те, кто говорил, ни черта не знали.

Такая трагедия.

Она была так молода.

У нее было такое блестящее будущее.

Я ненавидела эти новости.

Сегодня была ее панихида. Я сидела на первой скамье рядом с ее отцом, держа его за руку. Майкл Мэтьюс был человеком, который создал наследие своими словами, но сегодня он был безмолвен, молчалив. Время от времени он сжимал мою руку, и я знала, что в его голове промелькнуло какое-то воспоминание. Они мелькали в моей голове всю неделю. Мы уставились на фотографию над закрытым гробом. Это была фотография с шестнадцатого дня рождения Лирики. Она держала на руках своего белого щенка Каспера и улыбалась, как ребенок на Рождество. На ней была шляпа-ведро и ярко-желтый топ. Это была моя любимая фотография. Это была Лирика, которую я знала. Это была Лирика, которую я любила.

Я смотрела на ее улыбку и была благодарна отцу Лирики за то, что он принял предложение похоронного бюро. Он сказал, что иногда проще закрыть гроб и выставить фотографию. Видеть ее там, холодную, жесткую и безжизненную, было бы слишком тяжело. Мистер Мэтьюс согласился. Таким образом, мы могли запомнить ее так, как хотели. Я хотела запомнить эту улыбку.

Люди входили в отдельную комнату внутри собора. Некоторых из них я знала. Некоторых нет. Все они раздавали объятия и фальшивые соболезнования. Ложные, потому что никто по-настоящему не любил Лирику. Она высказывала свое мнение в элитном мире, где людям платили за молчание.

Но она была моей лучшей подругой.

Теперь ее больше нет.

Лирика не принимала наркотики. Она видела, что они сделали с ее мамой, и ненавидела их. Любой, кто провел с ней пять минут, знал это. Она была откровенной и уверенной в себе. Она была саркастичной и громкой. Но это не делало ее наркоманкой. С ней случилось что-то другое, кто-то, у кого денег больше, чем морали, заплатил за то, чтобы это было замято. Может быть, кто-то стал слишком извращенным. Может быть, они были слишком грубы. Я не была ханжой, но знала, что такие вещи случаются. Нас окружали влиятельные люди, а где были влиятельные люди, там были и другие влиятельные люди, скрывающие свои секреты.

Тихий, тоненький голосок шептал в глубине моего сознания. Или сбрасывают их на дно озера. Я вздрогнула от далекого, мутного воспоминания, в реальности которого не могла быть уверена.

Пастор поднялся за трибуну, чтобы произнести речь, и время замедлилось. Я не была готова к прощанию. Мой желудок сделал то, что всегда делал, когда мое тело искало Каспиана. Я скучала по тяге в воздухе, когда он был рядом, скучала по утешению, которое находила в его взгляде. Прошло несколько дней с тех пор, как я открыла ему те интимные части себя, которые до сих пор держала только для себя. К концу церемонии мой разум окончательно примирился с сердцем, что он не придет.

После поминок мои родители должны были пойти на мероприятие по сбору средств. Мне не хотелось заставлять себя улыбаться, слушая о том, как мне повезло, что я из хорошей семьи, поэтому я пошла домой. Мой отец не разговаривал со мной с того самого утра, когда меня поймали на лжи ему и полиции. В конце концов, я сказала, что пошла на вечеринку, выпила слишком много и мне было стыдно рассказать им. Я придумала историю о том, что Чендлер Кармайкл отвез меня в дом друга на случай, если кто-нибудь видел его в моей машине той ночью. Потребовалось несколько слез, что было несложно, учитывая, что я только что узнала о смерти лучшей подруги, но полицейские убедились, что говорю правду. Мой отец также убедил их замять дело о пьянстве несовершеннолетних. Внешне он выглядел как заботливый отец, но знала, что внутри у него все кипит.

Когда я вошла в дверь, Линкольн сидел на диване, положив одну руку на спинку, а в другой руке держал почти пустую бутылку. Его ноги лежали на стеклянном журнальном столике, рубашка была расстегнута наполовину, а галстук болтался. Он даже не вышел из гостиной на службу, вероятно, потому что все еще обижался, что они с Итаном попали в аварию и испортили ему лицо. Вот что он получил за драг-рейсинг со своими друзьями. Линкольн сказал, что машина Итана была в полном беспорядке. Кто-то сказал, что машина Каспиана была еще хуже. Почему эти двое вообще участвовали в гонках? Насколько я знала, они даже не тусовались в одной компании.

Я не видела и не слышала о Каспиане с Ночи беззакония. Сначала мне было больно. Его отказ заставил мою душу болеть, но горе быстро взяло верх и поглотило отвержение целиком. Оно забрало то, что осталось от моего сердца, и разорвало его в клочья. Оно перестроило мой мир и задушило меня, перенесло от боли к гневу. Если бы не ушла с Каспианом, я была бы с Лирикой. Если бы я был с ней, она бы не умерла.

Теперь у меня никого не было. Моя собственная семья редко разговаривала со мной. Папа предпочитал делать вид, что разговаривает по телефону, а не смотреть мне в глаза. Мамы все время не было дома. Я не видела Линкольна трезвым с того дня, когда он попал в аварию, с того дня, когда я узнала о Лирике.

Моего лучшей подруги больше нет и Каспиан оставил меня разбираться с этим в одиночку.

Благодаря больному чувству юмора Вселенной, я получила возможность оплакивать потерю невинности и лучшего друга одновременно.

И я ненавидела Каспиана за это. Ненавидела его за все.

А потом мне захотелось, чтобы он был здесь, чтобы я чувствовала себя в безопасности так, как он всегда это делал.

Это был замкнутый круг, которому я молилась, чтобы пришел конец.

Я прошла по паркетному полу и остановилась перед кожаным диваном. — Ты не пошел на мемориал.

Линкольн поднял взгляд, не поднимая головы. — Я прекрасно помню Лирику отсюда.

— Ты в порядке? Ты был странным. — Страннее, чем обычно. Линкольн в любой день был не в себе, но в последнее время он все глубже погружался во тьму. Это разбило бы мне сердце, если бы сердце уже не было разбито вдребезги.

— Значит, из-за того, что я не пошел сидеть в комнате, полной людей, делающих вид, что им не наплевать на девушку, которую они даже не знают, я веду себя странно? — Он опрокинул бутылку, сделав длинный глоток.

— Дело не в этих людях, Линкольн. Мемориал был для Лирики.

Он насмехался.

— Как думаешь, ты можешь хотя бы на минуту притвориться, что заботишься о ком-то, кроме себя?

Он протянул бутылку так, чтобы черная этикетка была обращена ко мне. — Я забочусь о Джонни.

— Виновата. Я забыла, что в наши дни ты носишь свое сердце в бутылке, — сказала я, поворачиваясь и уходя.

— Ты ни черта не знаешь о моем сердце, — крикнул он мне вслед.

Да, я знаю, что у тебя его нет.

Линкольну нужна была помощь, но у меня не было сил дать ее ему прямо сейчас.

Я открыла дверь в свою комнату, и воспоминания всей жизни тут же набросились на меня, как рой пчел, жалящих сердце. Я видела Лирику и меня, сидящих на полу, прислонившихся к кровати, когда мы делали себе педикюр, использующих щетки в качестве микрофонов, когда мы пели песни Тейлор Свифт о расставании во всю силу наших легких, и лежащих на животе на моей кровати, плачущих над фильмами Николаса Спаркса. Она была здесь. Она была везде.

Нет. Она не была. Она была в холодной, твердой земле, и я никогда больше не увижу ее за пределами этих воспоминаний.

Я зажмурила глаза, как будто это могло как-то запереть видения внутри. Может быть, если закрою их достаточно плотно, мои воспоминания не просочатся наружу и я никогда не потеряю ее из виду.

— Обещаю, я никогда не позволю им забыть тебя, — сказала я в воздух. — Я обещаю, что никогда не забуду тебя.

Это было слишком сильно, слишком удушающе. Я не хотела быть здесь.

Переодевшись в одну из маек Лирики, которые она оставила у меня дома, и леггинсы, я отправилась в единственное место, где, как знала, я могла быть свободной.

***

В студии был выключен свет. Я знала, что так и будет. Никто, кроме меня, не приходил сюда после работы, хотя студия располагалась в угловом здании на оживленной улице Нью-Йорка.

Мои родители арендовали это помещение, чтобы я занималась балетом с частным преподавателем, каким-то всемирно известным танцором из России. Я ценила их усилия, но это заставляло меня чувствовать себя изолированной и одинокой, поэтому несколько лет назад попросила их пригласить других инструкторов и открыть студию для публики. Они согласились, но только при условии, что я также соглашусь начать посещать занятия в SAB, Школе американского балета. Танцы были моим спасательным кругом, и я хотела, чтобы они стал спасательным кругом и для других людей, поэтому согласилась. Я не использовала книги или фильмы, чтобы убежать от себя, как это делало большинство людей. Я использовала музыку.

Какое-то время я стояла в темноте и ждала, пока мои мысли успокоятся.

— Мне жаль, что не спасла тебя. — Наконец-то я произнесла вслух слова, которые держала в сердце несколько дней. — Хотела бы вернуть все назад, хотела бы я вернуть тебя.

Лучше бы я никогда не уезжала с ним. Несмотря на то, что расставание с ним помогло мне почувствовать то, на что я никогда не знала, что способна. Такие вещи, как уверенность, сила и страсть. То, что не знала, смогу ли я почувствовать снова. Но я не была настолько эгоистичной, чтобы оплакивать потерю чего-то настолько незначительного, когда была поглощена оплакиванием потери чего-то гораздо большего.

Слезы наполнили мои глаза, но я смахнула их, сделала глубокий вдох, затем щелкнула выключателем, и все вокруг осветилось. В большой открытой комнате было светло и просторно. Стены были белыми, а полы — нежно-серыми. Тяжелые шторы из синего бархата закрывали окна от пола до потолка и отделяли студию от оживленной улицы на другой стороне. Темнота ткани соответствовала моему настроению.

Я нажала кнопку Play на пульте звуковой системы, и комната мгновенно наполнилась отголосками знойного голоса, звучащего над звуком клавиш фортепиано. Я сняла теннисные туфли и собрала волосы в пучок, закрыла глаза и увидела улыбку Лирики.

Музыка играла.

Мужчина продолжал петь свою торжественную мелодию.

И я начала двигаться.

Я начала медленно, позволяя напряжению нарастать, а затем ослабевать в рассчитанных, плавных движениях. Мои руки грациозно рассекали воздух в идеальном ритме с ногами, мое тело двигалось по полу — растягиваясь, вытягиваясь, раскачиваясь в такт музыке. Затем я начала поворачиваться.

И поворачиваться.

Мое сердце билось быстрее. Вся тяжесть последних дней с каждым моим движением снималась с моих плеч. Песня дошла до своей кульминации. Музыка становилась громче.

Я продолжала поворачиваться.

Быстрее.

Более обдуманно.

Кровь прилила к кончикам пальцев рук и ног, но я отказывалась останавливаться. Музыка стихла, и танец стал больше похож на дыхание, которое делала, чем на движения моего тела. Я была измотана, но не останавливалась до самой последней ноты.

Песня закончилась, и я упала на колени. Слезы застилали мне глаза, пока пыталась выровнять дыхание. Я посмотрела на зеркальную стену перед собой. Мои глаза были красными. Мое лицо было в пятнах. На ногах были волдыри, и я задыхалась. Но я чувствовала себя свободной. Впервые за несколько дней я посмотрела в зеркало, и, хотя, возможно, выглядела не лучшим образом, я узнала человека, который смотрел на меня.

Это было оно. Это была моя терапия. Вся моя печаль, весь мой гнев и вся моя боль улетучились, как только зазвучала музыка. Это была я.

Моя жизнь была потрясена, перестроена и перевернута с ног на голову всего за несколько дней. Но, возможно, в этом и был смысл. Возможно, то, что нас вывернули наизнанку, — это единственный способ увидеть, кем мы всегда должны были быть.

Сейчас, глядя в зеркало, я увидела себя. Может быть, я сломлена. Я могу быть поврежденной, но я была сильной.

ГЛАВА 10

Татум

Я понятия не имела, что искала, когда вернулась на кладбище Грин-Вуд. В свете дня статуи больше походили на сломанных ангелов, чем на притаившихся существ. На деревьях пели птицы, а по дорожкам вокруг озер гуляли люди. Часовня, хотя и оставалась готической, была менее пугающей. Когда я подошла к входу в гробницу, ведущему в Камеру, на меня уставились два каменных льва. Я хотела спросить их, что они видели, какие тайны хранят. С кем ушла Лирика в ту ночь?

Я не нашла там никаких ответов, да и не ожидала этого. Какая-то часть меня просто хотела вдохнуть воздух того места, где в последний раз видела ее живой, посмотреть, смогу ли я почувствовать ее здесь. Как будто каким-то чудесным образом я буду наделена даром, как те женщины, которые помогают копам раскрывать убийства, передавая эмоции мертвых людей.

Ха.

Если бы.

Каждый раз, когда спрашивала Линкольна, слышал ли он что-нибудь о том, что на самом деле случилось с Лирикой, он сердился и говорил мне, что я должна забыть об этом. Люди говорили. Не может быть, чтобы он ничего не знал.

— С кем она ушла? Кто дал ей наркотики? Это был Джейк Райан? Чендлер Кармайкл?

— Оставь это, Татум. Ты лезешь в то, чего не понимаешь.

Он был прав.

Я не понимала. Иначе зачем бы спрашивала?

Папа по-прежнему не разговаривал со мной, если у него не было выбора, например, за ужином или на светском мероприятии. В тот вечер он так и не заговорил о моем местонахождении в Life360, и я тоже. Иногда бездействие — лучшая часть лжи. Если он иподозревал, что я была с Каспианом, то ничего не говорил.

Мама была мамой. Она сказала все, что должна была сказать.

Будь благодарна за те воспоминания, которые у тебя есть, дорогая.

Когда-нибудь это не будет так больно.

Ты пройдешь через это.

Выше голову. Ты Хантингтон, а Хантингтоны не сдаются.

Она была права. Я не сдавалась. Мне нужно было узнать, что случилось.

Я зашла в дом Чендлера Кармайкла, потому что помнила, как Каспиан сказал ему забрать Лирик домой. Все, что я получила, это более расплывчатые ответы.

Лирика сделала свой собственный выбор.

Перестань искать ответы, которые ты никогда не найдешь.

Не совершай ее ошибок.

Что это вообще значит? Какие ошибки она совершила? Какой выбор?

Я даже торговалась об услугах, пока кто-то наконец не дал мне номер Кайла. Как только он услышал, что это я говорю по телефону, он повесил трубку.

Придурок.

Он не был так быстр, чтобы отмахнуться от меня в Ночь беззакония. Я слышала, что Кто-то набросился на него возле клуба на прошлой неделе. Сначала мне было жаль его. Теперь не очень.

Казалось, что чем больше говорила о Лирике, тем меньше говорили остальные. Не прошло и недели после ее поминовения, как СМИ перешли к следующей порции сплетен о знаменитостях.

Я обещала Лирике, что не дам им забыть, и казалось, что это единственное, что они все хотели сделать. Она была моей лучшей подругой. Я знала о ней все.

Разве не так?

Однажды после школы я зашла к ней домой. Ее отец был там, стоял перед окнами от пола до потолка и смотрел на город. Это был его пентхаус, но Лирик могла бы жить одна. Его никогда не было дома.

Теперь здесь было пусто.

— Вы переезжаете? — спросила я, когда двери лифта открылись.

Он обернулся, казалось, испугавшись моего голоса. — Да, — сказал он просто. — Не могу продолжать тонуть в этом, понимаешь? — Он имел в виду горе.

И да. Я знала. Большую часть дней я чувствовала, что задыхаюсь.

Он покрасил свои светлые волосы в темно-коричневый цвет и отрастил бороду до грубого загривка. Выглядел он просто адски.

— Уезжаю в Лос-Анджелес, — сказал он, хотя я не спрашивала.

Мое сердце снова разбилось.

Я пришла сюда, потому что знала, что если кто-то и поймет мою боль, так это будет он. Теперь он уезжал, и мне не с кем было поделиться своим горем, никто не понимал меня.

Я была одна... снова.

Он шел по комнате, засунув руки в карманы своих угольно-серых тренировочных брюк. — Ты была хорошей подругой для нее. — Его голубые глаза блестели от непролитых слез.

Сглотнула комок в горле. — Как и вы.

Он покачал головой. — Может быть, когда-то. Больше нет. — Он выдохнул и улыбнулся сам себе. — Я постоянно пел ей, когда она была маленькой. Она чертовски любила это дерьмо. — Его улыбка стала шире. — Мы придумывали свои собственные слова в зависимости от того, чем занимались. Тупое дерьмо вроде: Пузырьки в моей ванне становятся все больше и больше, больше и больше, больше и больше — вместо колес автобуса. Когда она падала и смотрела на меня такими большими, широкими глазами, я просто говорил — Крепись, солдат, и она никогда не плакала. — Он вытащил руку из кармана и провел ею по волосам. — Лирик никогда, блядь, не плакала.

Меня не беспокоили такие вещи, как этикет или все то, что родители годами вдалбливали мне в голову о внешнем виде. Этому человеку было больно. Ему было больнее, чем мне.

Я сделала шаг вперед и обвила руками его талию, притянув в объятия.

Мы так и стояли, пока секунды текли в тишине. Мы стояли как два человека, у которых одно и то же разбитое сердце. Наконец, я глубоко вдохнула и отпустила его.

— Береги себя, Татум, — сказал он, отстраняясь от меня. Его голубые глаза смотрели на меня. — И будь осторожна.

Я чуть было не спросила, что это значит, но он отвернулся и снова подошел к окну.

И вот так я попрощалась с последней ниточкой, которая связывала меня с Лирикой.

В минуту слабости я зашла в дом Каспиана по дороге домой. Мне было больно. Я была зла. Мне нужен был кто-то, кто разделит мою боль, и единственным логичным человеком был он.

Верно?

Неверно.

В горе нет логики.

Его там не было, а дворецкий не отвечал на мои вопросы. Сюрприз.

А через несколько дней во время ужина Линкольн проговорился, что Каспиан поступил в колледж в Айелсвике. Европа. Недостаточно было просто игнорировать меня. Он должен был поставить между нами океан, чтобы убедиться, что это закрепится.

Преследовать его было бесполезно. Его единственной социальной сетью был Инстаграм, и все, что он делал, это размещал неодушевленные предметы с подписями, цитирующими мертвых поэтов и философов. Можно подумать, что подарить кому-то свою девственность — достаточное основание для того, чтобы он нажал кнопку «следуй назад», но, как обычно, Каспиан Донахью был исключением из правил. Некоторые девушки могли бы принять его отказ и предаться жалости к себе. Я же была полна решимости и отказалась быть девушкой, которую забыли.

Хантингтоны не сдаются. Если я и унаследовала от отца какую-то черту, так это его безжалостную мотивацию доказать, что люди ошибаются. Я похоронила себя в школе и на танцах, решив быть самой умной, самой сильной, самой лучшей. Меня приглашали на вечеринки, на которые я никогда не ходила. Несколько девочек из школы предлагали потусоваться или пройтись по магазинам. У меня всегда находился хороший предлог, чтобы не идти. Меня не интересовали ни вечеринки, ни друзья. Мне было достаточно чувства вины, нависшего надо мной, как туча. Я была здесь, а она — нет. Я вырасту, а она нет. Я не могла добавить вечеринки и поиск новой подружки в список вещей, которыми могла бы наслаждаться, но Лирика никогда не смогла бы.

Я получила роль солистки в «Спящей красавице» в SAB. Репетиции были жестокими, а свободное время — иллюзией. Однажды вечером после особенно напряженной репетиции я нашла на переднем сиденье своей машины маленькую золотую коробочку, обернутую фиолетовой лентой. Внутри лежал тюбик Ораджел с запиской, которая гласила: «Слышал, что это помогает, когда хочешь почувствовать онемение».

Я знала этот почерк. Однажды уже видела его на подносе с завтраком после худшей и лучшей ночи в моей жизни.

Почему Каспиан оставлял подарки в моей машине? А еще лучше — как? Он был на другом континенте, жил своей жизнью, а я просто существовала.

По своей прихоти я сняла туфли и натерла мазью пальцы на ногах и между ними, и удивилась, когда это действительно сработало. Жгучая боль от наступающих мозолей исчезла. Впервые за несколько месяцев я села поудобнее, закрыла глаза и вздохнула. Как он узнал, что мне это нужно?

Потому что он всегда знал.

Я все еще ненавидела его, но оценила этот жест.

Жаль, что Ораджел не подействовал так же, когда я натерла им свое сердце.

Перевод группы: https://t.me/ecstasybooks

ГЛАВА 11

Татум

Два года спустя...

Восемнадцать лет

В конце концов, минуты превратились в дни, дни — в недели, а недели — в месяцы. Прошло два года со дня смерти Лирики. Я почти закончила выпускной класс и собиралась окончить школу — без моей лучшей подруги, которая стояла и кричала: «Дааа, сучка», когда я шла по сцене.

Мы должны были поехать на выпускной в Белиз, где разрешенный возраст употребления алкоголя составлял восемнадцать лет. Теперь от запаха алкоголя мне хотелось блевать. Он навевал столько воспоминаний, столько душевной боли, столько сожалений. Я никогда больше не буду пить.

Я устала. Мой разум, мое тело, мое сердце... все это невыразимо уставало. Каждый прошедший день напоминал мне о том, что я строю жизнь без своего лучшего друга. Каким-то странным образом я полагала, что если узнаю правду о том, что с ней случилось, если у меня будет кто-то, что-то, в чем я буду виновата, тогда смогу перестать винить себя. Я смогу жить дальше. Мама говорила мне, что если я буду продолжать в том же духе, то в конце концов перегорю. Боль в моей душе говорила, что она, вероятно, была права. Я искала ответы, которых просто не было. Все жили дальше. Виноватых не было. Не осталось ничего, кроме моей вины, вины, с которой я буду жить до конца своих дней, вины, которая иногда, когда я просыпалась от сна со слезами, текущими по лицу, грозила разорвать меня на части. В глубине души я понимала, что девушка, которая ненавидела наркотики, никак не могла позволить им убить себя. Но если я надеялась на нормальную жизнь, мне нужно было отказаться от попыток выяснить, что произошло. Вместо этого я заставила себя сосредоточиться на воспоминаниях, на хороших временах. Только так я могла выжить.

Мы не ходили в одну школу, но Лирика всегда училась у меня дома. Хотя она была на год старше меня, мы учились в одном классе. Смерть ее мамы очень сильно ударила по ней, и в итоге она пропустила много занятий и осталась в том же классе. Она смеялась надо мной и называла сексуальным ботаником, а я смотрела, как она ест арахисовые M&Ms и пьет Dr. Pepper вместо того, чтобы учиться, потому что она была из тех умных, которым не нужны часы чтения.

Она должна была быть моей парой на выпускном.

Я даже не пошла.

Она собиралась в Сару Лоуренс, а я — в Джуллиард.

Я даже не подала документы.

У нас был план.

Теперь у меня остались только старые фотографии и текстовые сообщения.

Сегодня был день выпускного. Волнение гудело по Ривер-центру, когда мы все шли в одну линию, чтобы найти свои стулья на главном этаже. Наши друзья и родственники сидели на стадионных сиденьях и наблюдали за происходящим на джамботроне, свисающих с куполообразного потолка. Со своего места мы, наверное, выглядели как муравьи, одетые в королевские синие мантии и в квадратных картонных шапочках.

Я сидела между Доун Холм и Джейсоном Инграмом, пока мы ждали, когда назовут наши имена. Хор старшеклассников исполнил национальный гимн. Люди на сцене, включая моего отца, который был там в качестве приглашенного спикера сенатора Хантингтона, а не моего отца, произносили свои речи. Я закончила школу в лучших десяти процентах своего класса, и на моей шее висел шнур Национального почетного общества. Впервые за два года мой отец выглядел гордым, когда увидел, как я иду через сцену. Когда он встал, чтобы обнять, мне пришлось сдерживать слезы. Я списала это на то, что сегодня был важный момент, а не на то, что он впервые за долгое время принял меня в свои объятия.

После церемонии мы все поехали в дом Хэмптонов, где мама устроила грандиозную вечеринку по случаю окончания школы, о которой я не просила.

Мне понравилось здесь больше, чем в любом другом месте, куда мы когда-либо ездили. Это было всего в двух часах езды от города, но казалось, что это целый мир. Наш дом стоял в трехстах футах от Атлантического океана на шести акрах идеально ухоженной зеленой травы. Это был двухэтажный дом из серой черепицы с белым крыльцом. Стена аккуратно подстриженных живых изгородей отделяла травянистый двор от пляжа с белым песком, но с балкона главной спальни наверху можно было смотреть на ярко-голубой океан. Высокие пышные клены окаймляли участок с обеих сторон, создавая ощущение уединения. Это был мой оазис. Так было с тех пор, как я была маленькой девочкой.

Папа даже нанял кого-то, чтобы построить домик для гостей в стиле коттеджа с небольшой студией, чтобы мне было где танцевать, когда мы проводили здесь лето.

На восточной лужайке, возле теннисного корта, мама установила большой белый шатер. Под тентом люди собирались вокруг высоких столов, смеялись и улыбались, а группа играла современные песни на классических инструментах. Соленый запах океана разносился вокруг нас с ветерком.

Лирика бы это возненавидела.

Я сняла халат перед тем, как мы поехали сюда, так что я вписалась в компанию гостей в своем облегающем голубом платье и с ниткой реликвийного жемчуга на шее и изящным золотым браслетом с талисманом в виде балетной туфельки, который нашла завернутым и положенным в машину на свой семнадцатый день рождения. Это был второй подарок, присланный Каспианом, оставленный в моей машине так же, как и первый. Я даже не хотела знать, как он его туда положил. Это был дерьмовый день, мой первый день рождения без лучшего друга. Родители хотели устроить мне вечеринку, но все, о чем я могла думать, это о последней вечеринке на яхте и о том, как Лирика сражалась лоб в лоб с извращенцем-сенатором. Потом я получила этот браслет вместе с запиской: «Покажи им, из чего ты сделана». Он знал. Каспиан точно знал, куда мне нужно идти, чтобы найти силы, чтобы найти себя. Он всегда знал.

Пока я бездумно перекатывала балетный шарм между пальцами, мой разум метался между облегчением и разочарованием, зная, что его здесь не будет. Его больше нигде не было, даже на каникулах. Давно перестала его искать, но мое тело все еще скучало по теплу его взгляда из другого конца комнаты.

Я отпустила шарм и сосредоточилась на настоящем. Каспиана здесь не было. Он не придет. Судя по списку гостей, мой выпускной вечер был больше для моих родителей, чем для меня. Из ста или около того человек, собравшихся здесь, я могла бы пересчитать количество ровесников на пальцах двух рук.

Отец только что закончил произносить приветственную речь, когда ко мне подошел великолепный парень с песочными светлыми волосами, держа в каждой руке по бокалу. Я узнала в нем Брэди Роджерса, одного из друзей моего брата, которого задрафтовали в НФЛ сразу после окончания школы.

Он протянул один из стаканов в мою сторону. — Они думают, что делают нам одолжение, устраивая такие мероприятия, но на самом деле они даже не представляют, что каждый раз, когда нам приходится присутствовать на таком мероприятии, мы немного умираем внутри.

Я принял напиток, не собираясь его пить, и он улыбнулся. Это была одна из тех ослепительных, всеамериканских улыбок мальчика из соседнего двора. — Уверена, что ты уже прошел все этапы жизни с родителями, которые фанатеют над каждым твоим достижением.

Он сморщил нос. — Нет, они все еще восхищаются. Просто мои вечеринки теперь немного лучше, — сказал он, подмигнув.

— Мне придется поверить тебе на слово.

Я говорила как сука.

Но я ею не была. По крайней мере, старалась не быть такой.

Просто в этот день было много эмоций, и мне было трудно их переварить.

Мимо прошел официант, и я поставила свой еще полный стакан апельсинового сока и просекко на его поднос.

Брэди поднял бровь и внимательно наблюдал за мной. — Это был апельсиновый сок? Или просекко? — Он сглотнул. — Или компания?

Я заставила себя улыбнуться. — Не компания.

Он улыбнулся в ответ.

Все это взаимодействие должно было бы польстить мне, но я чувствовала себя неуместной. Я не разговаривала с парнями, не так. Я не была против знакомств и даже встречалась с несколькими парнями из моей школы. Но никто не задерживал мое внимание дальше ужина и кино. До сегодняшнего дня у меня был свой путь. Я была сосредоточена только на одном — попасть сюда. Теперь, когда я была здесь и понятия не имела, что хочу делать, куда еще хочу пойти. На чем я должна была сосредоточиться? Было ли это оно? Было ли это моим пунктом назначения? Должна ли я была упасть в объятия такого парня, как Брэди, и стать трофейной женой, которая болеет за всех? Неужели я откажусь от своей мечты и стану матерью? Была ли у меня вообще мечта?

Возьми себя в руки, Татум. Ты не в себе. Это разговор, а не предложение руки и сердца.

Мне было интересно, для всех ли выпускной день был таким. Все ли чувствовали себя так, будто стоят на краю обрыва, смотрят на мир, а мир смотрит в ответ, зная, что стоит им сделать следующий шаг, и они либо упадут... либо полетят?

Я хотела летать.

Я боялась падения.

Брэди помахал рукой другому официанту в нескольких футах от него. Молодой парень в черном смокинге выглядел так, будто забыл, как ходить, но наконец-то заработал ногами и подошел к нам. Я предполагала, что Брэди часто получает такую реакцию.

Он поставил свой бокал с шампанским на поднос официанта и ухмыльнулся.

— Тебе не нужно было этого делать, — сказала я.

— Думаю, сегодня мне тоже не очень-то хотелось пить. — Его голубые глаза потемнели.

Знакомый жар пополз вверх по моей шее и к щекам. Неловко или нет, но Брэди был не из тех парней, которых не замечали мои яичники, и тот факт, что он только что сделал это... для меня... поднял температуру на девяносто градусов в моих трусиках.

Может быть, мне нужно забыть о падении или полете и позволить ему держать меня прямо здесь, на краю, по крайней мере, на сегодняшний вечер.

Линкольн подошел и хлопнул рукой по плечу Брэди, прежде чем я успела ответить. — Если ты пристаешь к моей сестре, то зря тратишь время. — Его взгляд переместился на меня, в глазах блеснуло озорство. — Она ледяная королева.

Я посмотрела на брата. — Неправда. Я, оказывается, очень сексуальная. Ты просто придурок, поэтому я держусь от тебя подальше.

Брэди поджал губы, как будто задумался. Затем он ухмыльнулся. — В этом вопросе я согласен с твоей сестрой.

В какой части? В том, что я была сексуальной? Или в том, что Линкольн был козлом?

Линкольн указал между мной и Брэди. — Вы оба мудаки. — Затем он кивнул головой в сторону группы. — Не хочу мешать, но мой отец хотел поговорить с тобой.

Когда сенатор Хантингтон звонил в колокол, вы бежали, независимо от того, кем вы были.

Мне почти не хватало компании квотербека, но было приятно наконец-то увидеть Линкольна в приличном настроении. Он нуждался в друге больше, чем я в сексе.

У меня никого не было после Каспиана, и что-то подсказывало, что Брэди, хотя и сексуальный как грех, никогда не сравнится с моим первым. Он был слишком милым, слишком заботливым, слишком много всего того, чем не был Каспиан Донахью.

— Увидимся позже? — спросил Брэди, прежде чем уйти, его глубокий голос прервал мои мрачные мысли.

Это был скорее вопрос, чем утверждение, поэтому я улыбнулась и кивнула. — Да. Увидимся позже.

Как всегда, Каспиан пробрался в мои мысли. Мне нужно было выкинуть его из головы, поэтому я обошла все помещение, улыбаясь и благодаря всех людей, которых пригласили мои родители. Я понятия не имела, как мама постоянно это делает. Это было утомительно. С другой стороны, я не знала, что хуже: заставлять себя улыбаться или объяснять, почему ты хмуришься.

Музыка стихла, когда я подошла к краю участка и посмотрела через живую изгородь на океан. Вдалеке небо окрасилось в розовато-оранжевый цвет, когда солнце начало садиться. Синие волны вздымались, а затем рассыпались белой пеной. Их удары о песок создавали свою собственную симфонию, как будто сам океан дышал. Над головой пролетела стая чаек, затем опустилась ближе к воде, выискивая себе пищу.

Меня охватило мгновенное умиротворение. Я вдохнула все это и попыталась подумать о том, что будет дальше. Какой шаг сделаю? Единственное, в чем я была уверена, — это то, что хочу танцевать. Я хотела дышать. Я устала задыхаться внутри коробки, в которой мне не место.

— Мы еще не сфотографировались, а ты уже собираешься размазать свою помаду. — Голос моей матери выругался где-то позади меня.

Я только что откусила кусочек аранчини с красным вином, которые украла с одного из подносов официанта и принесла сюда с собой. Я любила ризотто. Обваляйте его в панировке и приготовьте в масле, и я была одержима. Что меня не волновало, так это моя помада.

Закончила жевать, затем повернулась к ней лицом. — Это того стоит. — Я протянула вторую половину аранчини. — Ты пробовала это? — Я застонала. — Это потрясающе.

Ее губы сложились в тонкую линию. — У тебя гости.

Трудно было сказать, имела ли она в виду гостей, или она имела в виду Брэди. Я поймала ее, наблюдающую за нашим разговором с улыбкой, отражающей солнце.

Моя мама уступила свои мечты отцу, чтобы он мог преследовать свои. Ее вполне устраивала роль трофейной жены сенатора.

Я не была похожа на свою мать.

Я хотела большего.

Я доела панированный шарик. — Знаю. Прости, просто взяла минутку, чтобы... — Я пожал плечами. — ...подумать.

Она положила руку мне на плечо. Мама всегда касалась руки или обнимала меня. Она всегда целовала меня в лоб, когда я выходила из дома, и проводила рукой по моей руке в той успокаивающей маминой манере. Это было похоже на то, что ей пришлось стать слишком ласковой, чтобы компенсировать внезапный недостаток папы.

— Ты хочешь о чем-нибудь поговорить?

Вообще-то, да.

— Думаю, я хочу остаться здесь. — Я сказала это вслух?

Ее рот растянулся в небольшой улыбке. — Мы останемся здесь. Мы не вернемся в город до следующей недели.

Я сказала. Я сказала это вслух.

— Нет, имею в виду, я хочу остаться здесь. — Я сделала паузу, чтобы оценить выражение ее лица. — После того, как ты вернешься.

— Татум, ты несерьезно. Это дом отдыха. Здесь нет ничего для тебя.

Я указала в сторону коттеджа. — Там есть студия, где могу заниматься. Я могу брать онлайн уроки на неделе, а на выходных ездить в город и преподавать танцы. Я чувствую себя здесь как дома. Лучше выпью кофе на балконе и посмотрю, как накатывают волны, чем буду завтракать в Аллее павлинов и проведу остаток дня, покупая туфли, которые никогда не надену. Я останусь в гостевом доме, если так будет проще. — Вздохнула. — Просто хочу остаться. — Мой разум здесь спокоен.

После молчания, которое показалось вечностью, она глубоко вдохнула. — Хорошо. — Она выпустила дыхание. — Поговорю с твоим отцом.

Я подняла брови. — Правда?

— Да. Правда. — Ее выражение лица было строгим, но забавным.

Мое сердце было готово взорваться. Я обхватила ее обеими руками и сжала так крепко, как только могла. Затем поцеловала ее в щеку, сильно и неаккуратно, оставив ярко-красный след помады на ее очерченной скуле.

— Спасибо тебе. Мама. Клянусь, ты не пожалеешь об этом.

— Мы еще не сказали «да».

Нет. Но они бы сказали. Они должны были.

Я не думала, что переживу последние два года и была уверена, что не переживу боль от потери лучшей подруги и чувство вины от осознания того, что я могла бы спасти ее. Я думала, что позволю своему гневу поглотить меня. Но это не так. Я была здесь. Я справилась. И теперь у меня был план.

Мне надоело выживать.

Я была готов снова начать жить, готова сделать этот шаг.

Я была готов к полету.

Будущее позаботится о себе само. Сейчас же я наслаждалась моментом — начиная с завершения разговора, который Брэди начал до того, как его прервал мой брат.

Я нашла его в стороне от толпы, смотрящим на воду и потягивающим бутылку Shiner Bock.

— Надеюсь, мой отец не был слишком большим любителем побаловаться, — сказала я с небольшой улыбкой.

Он усмехнулся. — Он просто спросил, что должен сделать парень, чтобы получить билеты на Супербоул.

— Супербоул, да? Звучит серьезно.

Он сделал глоток своего пива. — Могу стоять здесь и утомлять тебя разговорами о футболе до конца вечера, или ты можешь просто пойти вперед и согласиться пойти со мной на ужин.

Выдохнула длинный воздух через сжатые губы. — Парень, это сложный вопрос. — Я притворно засомневалась, затем улыбнулась. — Ужин будет.

Да, я определенно жила моментом.

***

Месяц спустя я вошла в свою танцевальную студию в городе и включила свет. Моя танцевальная студия. Боже, как хорошо.

Я встречалась с хорошим парнем. Мои родители разрешили мне переехать в дом Хэмптонов. Отец подарил мне эту студию. И я уже несколько недель не просыпалась в слезах из-за Лирик. Жизнь была хороша.

А потом я увидела это.

Посреди пола стояла белая прямоугольная коробка с ярко-красной лентой.

Мое сердцебиение замедлилось.

Не может быть, чтобы это был еще один из подарков Каспиана. Ни у кого не было доступа в эту студию, кроме меня и моих родителей. Может быть, это подарок от родителей.

Я бросила ключи на стол у двери и взяла коробку. Лента легко соскользнула, когда я потянула за нее, затем подняла крышку коробки и сняла слой белой папиросной бумаги.

Под бумагой оказался толстый фаллоимитатор телесного цвета в прозрачной упаковке с надписью «Клонировать член».

Это явно было не от моих родителей.

К нижней части фаллоимитатора была приклеена записка, написанная тем же безупречным почерком, который я когда-то давно видела на подносе для завтрака.

Просто дружеское напоминание о том, что единственный член, которому место внутри тебя, — мой. Кстати, поздравляю, Маленькая проказница. У тебя получилось.

Мой желудок опустился. Знакомый жар начал бурлить внутри, когда я посмотрела вниз на подарок, на его замысловатые детали, толщину и длину, полную головку и все вены, затем снова на этикетку. Клонировать член. Потом снова на записку. Единственный член, которому место внутри тебя, — мой.

Я должна была догадаться.

До сих пор все его подарки были продуманными, ну, настолько продуманными, насколько может быть продуман Каспиан Донахью, не более чем милыми жестами, напоминающими мне, что он все еще здесь, хотя его и нет. Это был не жест. Это было другое. Это была территория. Он мочился на свое дерево.

Почему сейчас? И почему именно сейчас?

Если только он не знал о Брэди.

Конечно, он знал о Брэди. Каспиан каким-то образом знал все. Например, что я буду в студии сегодня утром и как пронести эту коробку в запертую дверь.

Ну и что? Какая разница, знал ли он, что у меня свидание? У Каспиана не было никакой власти надо мной. Я ничего ему не должна, и я не дерево.

Я принесла пакет к своему столу и разрезала толстый пластик ножницами. Мои пальцы обхватили толстый слой, когда вытащила его из упаковки. Боже мой. Он был таким гладким, таким шелковистым, таким настоящим в руке. Мои губы разошлись, когда я обхватила фаллоимитатор пальцами и представила себе его тело. Мне было интересно, как он сейчас выглядит, как пахнет, что чувствует. Я была слишком молода и неопытна, чтобы по-настоящему впитать все, что произошло в ту ночь, когда потеряла девственность, но сейчас... зная то, что я знала сейчас, и видя это, зная, что это было его отражением, настолько близким к реальному... дорогой, милый малыш Иисус. Моих собственных пальцев больше не хватало, чтобы удовлетворить меня.

Я думала, что освободилась от него, но теперь была здесь, с пульсирующим сердцем, раздвинутыми губами, неровным дыханием, и я знала, что никогда не смогу убежать от Каспиана Донахью.

Нельзя убежать от кого-то, отдав ему свою душу.

ГЛАВА 12

Каспиан

Два года спустя...

Двадцать четыре года

Прошло четыре года, и я наконец отбыл свой срок. Я заплатил свою казнь, играл в игру, держался на расстоянии, как и обещал. Я оберегал ее.

Каждое Рождество и День благодарения мои родители прилетали в Айелсвик, чтобы отметить праздник, а летние каникулы мы проводили, путешествуя по миру. Отец навещал нас, когда был здесь на своих ежегодных встречах в Бинденберге с Братством Обсидиана.

Когда его здесь не было, он регистрировался каждое воскресенье вечером в течение четырех лет, как надзиратель. Каждое воскресенье вечером я давал ему один и тот же отчет.

Я держусь подальше от неприятностей.

Я хожу на все занятия.

Я не разговаривал с Татум Хантингтон.

Послать ей слепок моего члена не было техническим разговором. Я позаботился о том, чтобы послать Чендлеру достаточный подарок в знак благодарности за то, что он позаботился о доставке всех моих подарков.

Если Татум думала, что только потому, что нахожусь за океаном, я не слежу за ней, она ошибалась. Я знал все, что она делала.

Знал, что сразу после окончания школы она переехала к родителям в Хэмптон. Я знал, что она пропустила колледж и начала преподавать танцы в студии на углу Шестой и Двадцать третьей. Я знал, что холодными утрами она останавливалась у уличного торговца и заказывала горячий шоколад со взбитыми сливками и корицей. И я знал, что за последние пару лет ее видели с Брэди больше раз, чем мне было удобно. Все это дерьмо закончится, как только я выйду из самолета в аэропорту Кеннеди.

Я взял назад все, что когда-либо говорил себе о том, что не против того, чтобы она трахалась с другим мужчиной, лишь бы он не был извращенцем. Брейди Роджерс был хорошим человеком. Но я все равно не хотел, чтобы она приближалась к его члену. Фаллоимитатор был простым напоминанием о том, что она все еще моя, хотя сейчас это может и не казаться таковым. Я думал о том, сколько раз она трахала себя им. Как выглядели ее идеальные розовые губки, обхватывающие его, когда он растягивал ее на всю ширину. Трахала ли она себя сильно и быстро или медленно и легко? Закрывала ли она глаза и стонала мое имя? Подносила ли она его к губам и высасывала ли свои соки, когда кончала?

Блядь. От одной мысли об этом я потянулся к члену и вытащил его из тоннеля киски. Кровь прилила к моему члену, заставляя его пульсировать от горячей, неотложной потребности, пока представлял ее красивое лицо, как будто это ее я собирался трахать, а не какую-то завышенную цену резиновой втулки. Я держал искусственную киску на кровати одной рукой так, как держал бы ее за спину, если бы она была здесь, наклонившись передо мной. Перехватило бы у Татум дыхание, когда буду вводить его вот так? Черт, я надеялся на это. Стал бы я сдерживаться и действовать медленно? Нет, блядь.

Это было неправильно. Я должен был трахать именно ее. Это должна была быть ее маленькая тугая киска, обхватывающая мой член. Она должна была чувствовать, как мой набухший член растягивает и долбит ее до слез.

Я смотрел, как моя толстая, фиолетовая головка входит и выходит из телесного цвета губ игрушки, и думал о Татум, о том, как слезы стекают по ее щекам, о том, как сбивается ее дыхание каждый раз, когда уничтожаю ее, о том сексуальном, блядь, звуке, который она издает, когда кончает. Черт, я отдал бы все, чтобы услышать этот звук снова, отдал бы все, чтобы увидеть ее мокрую от потребности.

Толчок.

Это было чертовски приятно, но мне нужно было больше. Я крепче стиснул ее и стал колотить сильнее. Быстрее.

Ворчание.

Мне нужна была она, выгнутая и обнаженная, с пальцами, впивающимися в ее плоть, пока я не оставил на ней красивые фиолетовые синяки.

Толчок.

Блядь. Мне нужно было кончить.

С последним рыком я кончил на всю гребаную кровать так, как хотел кончить на ее кремовую кожу — так, как собирался кончить на ее кожу очень скоро.

***

За время, проведенное в Айелсвике, я проложил себе путь от внешних колец внутреннего круга принца Лиама до самого ядра. Я очаровывал дипломатов и дебютанток. И все это я делал, сохраняя отличную успеваемость и впитывая все, что можно было узнать о финансах.

Если раньше отец считал меня угрозой, то сейчас он даже не представлял, какой вред могу нанести. Хотите узнать, что скрывают влиятельные люди за масками, которые они носят? Подружитесь с их детьми. У принца Лиама была легкая манера поведения, такая, какой, по моему мнению, и должен быть принц. У него был изысканный вкус в отношении женщин, которых он пробовал свободно и часто. Людей тянуло к нему, как будто у них не было выбора. Он был воплощением обаяния — полная противоположность мне, но мы сразу же нашли общий язык.

За одну пьяную ночь на набережной я узнал о короле и королеве больше, чем мой отец узнал за многие годы от своих шпионов. И теперь, благодаря недавно полученному образованию в колледже, я точно знал, как использовать эту информацию с пользой.

К черту моего отца и Хантингтона с их угрозами. Я больше не был ребенком, который преклонялся перед ними. Я был человеком, который осмелился довести их до конца.

***

Воздух дома был другим... в хорошем смысле. Я скучал по этому месту. Если Айелсвик был готическими башнями из камня с остроконечными шпилями, обнесенными стенами садами и арочными мостами, то Нью-Йорк был бетонными джунглями с башнями из стекла и стали, переполненными тротуарами и яркими огнями. Айелсвик хранил свои секреты за деревянными дверями в каменных башнях. Нью-Йорк хоронил свои тайны в неуловимых встречах и крупных взятках. В Айелсвике был конец лета. В Нью-Йорке была Ночь беззакония. Там они собирались на травянистой поляне с огромным костром, соревнованиями в стиле «Бойцовского» клуба и сексом. Здесь мы веселились под могилой под кельтскую музыку, наркотики, алкоголь — и секс.

Снаружи все выглядело по-другому. Изнутри все было по-прежнему.

— Просто небольшая остановка по дороге домой, — сказал отец, когда наш водитель въехал в гараж на 1 Donahue Plaza.

Я продолжил смотреть в окно, наблюдая, как исчезают высокие здания и нас окружают бетонные стены и флуоресцентные лампы. — Конечно.

Как только мы оказались в лифте гаража, папа ввел код, который поднял нас на тридцать шестой этаж. Донахью Плаза состоял из трех зданий, которыми владела наша семья, в самом центре Манхэттена, рядом с Пятой и Шестой авеню. Мы сдавали в аренду офисные помещения и целые этажи таким компаниям, как NBC и журнал People. В конце концов, было проще диктовать прессе, что о тебе говорить, когда ты сидел у них на коленях. Однако три верхних этажа 1 Донахью Плаза принадлежали только нам. Здесь мой отец занимался бизнесом. Здесь его сердце билось сильнее всего.

Лифт открылся в вестибюле в стиле арт-деко. Было уже четыре часа субботнего дня, поэтому офисы были в основном пусты. Я прошел за папой мимо медно-серебряной скульптуры греческого бога Аполлона, стараясь не ухмыляться иронии этого произведения искусства, пока мы шли по коридору.

Он остановился, чтобы открыть дверь кабинета прямо напротив своего. — Добро пожаловать в твое будущее.

Отец придержал дверь, пока я проходил мимо и входил в помещение. Я бросил один взгляд, затем оглянулся на него через плечо, и он улыбнулся.

Какого черта?

С того дня, как мне исполнилось тринадцать лет, отец всегда рассматривал меня как конкурента. Я физически ощутил, как изменился воздух в тот момент, когда он превратился из любящего отца в злобного соперника, и мог поспорить на жизнь, что он никогда не позволит мне переступить порог этого здания, когда я стану взрослым. А теперь он предоставляет мне офис за месяц до моего двадцать пятого дня рождения — дня, когда всему аду суждено вырваться на свободу. Что-то было не так.

Кабинет был открытым и просторным, с рядом окон от пола до потолка, выходящих на Манхэттен. Стены были выкрашены в белый цвет, а пол был выложен угольно-серой мраморной плиткой. На фоне белых стен выделялись черно-белые фотографии города в ярко-красных рамках. Письменный стол — белая геометрическая конструкция, выглядевшая так, словно она балансировала на вершине треугольника, — стоял перед массивным черным книжным шкафом, занимавшим почти всю стену. Перед столом стояли два серых стула, а у одной стены-диван.

Я мог бы подумать, что это подстава, что он меня подманивает, но тут была одна вещь, которая привлекла мое внимание больше всех остальных деталей в этом кабинете. На полу перед диваном лежал ковер из львиной шкуры. Моего льва.

Папа вошел в кабинет и хлопнул меня по плечу. — Ты готов есть?

Это зависит от обстоятельств, папа. Ты готов бежать?

Я посмотрел ему в глаза. — Готов.

— Хорошо. Твоя мама приготовила большой ужин по случаю возвращения домой в Skyline Room. Она писала мне последние пятнадцать минут.

Точно. Он имел в виду настоящую еду. Я должен был догадаться, что мама устроит из моего возвращения домой спектакль. Она жила своей жизнью под вспышками фотокамер и носила уверенность в себе, как бриллианты. Внимание было ее криптонитом, возможно, потому что отец никогда не давал ей его. Но она всегда была замечательной матерью, была любящей и поддерживающей. В спокойной ночи, когда она снимала маску, которую носила для всего мира, мама садилась у изножья моей кровати и рассказывала истории о греческой мифологии. Это была ее любимая история. С годами она стала и моей.

Мама ничего не знала о секретах отца. Она не обижалась на меня так, как он. Я все еще чувствовал его застарелую горечь по отношению ко мне. Даже сейчас, когда мы стояли в кабинете, который он выделил для меня. Даже после его улыбок и обещаний лучшего будущего, острое лезвие предательства все еще было там, за спиной, готовое вонзиться в меня. Видел это по тому, как раздувались его ноздри, когда он улыбался.

Я ответил на его улыбку своей собственной. — Слава Богу. Я четыре года ждал приличного бургера.

***

Skyline Room находился на последнем этаже самого высокого здания на Донахью Плаза. Со всех сторон были окна, выходящие на небо Манхэттена — отсюда и название. Это был классический вид модерна с большой хрустальной люстрой в центре комнаты и искусно составленными цветочными композициями на каждом столе, покрытом белым льном. Там, где обычно стоял рояль, расположился джазовый оркестр. Это не совсем мое представление о хорошем времяпрепровождении, но маме было приятно.

Большинство людей пришли сюда ради моей мамы, но несколько человек были здесь, чтобы увидеть меня. Я вошел и сразу же обнял ее, постарался сказать все нужные слова: как все идеально, как прекрасно она выглядит, как я благодарен. Затем я обнаружил Чендлера Кармайкла, прислонившегося к барной стойке, который выглядел как всегда достойно модели с обложки журнала GQ. Чендлер всегда был отполирован, всегда безупречен, но я знал, чем он занимается в свободное время. Я знал, где он бывал.

— Блудный сын возвращается, — сказал он, его яркая улыбка сияла, когда он поднял в воздух бутылку Shiner Bock в знак приветствия.

Я покачал головой, затем махнул рукой бармену, чтобы тот принес и мне пива. — Больше похоже на Аполлона. — В отличие от блудного сына, уходить было не моей идеей.

Чендлер нахмурил брови, отпивая пиво. Бармен передал мне мою бутылку.

— Греческий бог, который был изгнан с Олимпа за то, что разозлил своего отца, — объяснил я, а затем сделал глоток. Ледяная жидкость была просто райской.

Его глаза расширились, когда он уловил смысл моих слов, и направил свою бутылку в мою сторону. — Или Ромео. Они изгнали этого ублюдка за то, что трахнул не ту девушку, а потом убил ее брата.

— Ее кузена.

Чендлер остановил бутылку прежде, чем она коснулась его губ. — Что сделал?

— Он убил ее кузину. — Я отпил. — Но если честно, кузен убил его лучшего друга, так что око за око и все такое литературное дерьмо.

— Говоря о лучших друзьях, хотел убедиться, что ты знаешь, что я сделал то, о чем ты просил..., — он посмотрел через мое плечо, — ...той ночью.

— Я знаю, что так и было.

Мы не говорили о том, что случилось с Лирикой после того, как я попросил его привезти ее домой. Это было не то, что я хотел делать по телефону. В нашем кругу нужно было уметь читать между строк и слышать слова, которые на самом деле никогда не произносились.

Он снова посмотрел на меня, его глаза были темными, а тон глубоким и серьезным. — Итак, у нас все хорошо?

Я встретил его взгляд. — У нас все хорошо.

Чендлер снова выпрямился и попросил принести еще пива. — Но, чувак, Линкольн Хант...

Бросил на него пристальный взгляд. — Не здесь. — Я посмотрел через комнату и улыбнулся своему отцу, который наблюдал за нашим разговором с напряженным выражением лица, и снова взглянул на Чендлера. — В другой раз.

Он взял свое пиво у бармена. — Понял.

Я допил свое пиво и поставил бутылку на барную стойку. Бармен быстро откупорил крышку и протянул мне еще одну.

Чендлер откинулся назад и оперся локтями на барную стойку позади себя, осматривая комнату. — Ты говорил с ней? С Татум, я имею в виду.

— Нет. Пока нет. — Я оттолкнулся от барной стойки. — Собираюсь сделать обход, а потом мы пойдем. — Я улыбнулся ему. — И под «мы» я имею в виду, что мы пойдем разными путями, как только окажемся на улице.

Чендлер усмехнулся в ответ. — Тебе нужно быть где-то еще?

Я сделал длинный глоток пива, допил его и поставил пустую бутылку на барную стойку. — Вообще-то, да.

ГЛАВА 13

Татум

— Первая позиция, затем плие. — Я стояла, вывернув ноги и согнув колени. — Руки впереди, помнишь? Как будто ты держишь букет цветов. — Я расставила руки. — Теперь релеве.

Эйвери споткнулась и вздохнула, сдувая упавшие из пучка волосы. В течение нескольких месяцев я работала с ней над ее уверенностью в себе, даже предлагала ей частные уроки. Эйвери была меньше других девочек, поэтому она изо всех сил старалась быть идеальной. Я слишком хорошо знала, что это такое — необходимость быть идеальной.

Мне не нравилось, что она чувствовала себя не в своей тарелке. Иногда мне хотелось поднять ее, обнять и сказать, что размер не имеет ничего общего с талантом. Она может это сделать.

— Все в порядке, Эйвери. Смотри. Следи за моей формой. — Я встала, держа спину прямо и высоко. — Видишь, как мои пятки стоят на полу?

Эйвери кивнула, и остальная часть класса молча наблюдала.

Я медленно согнула колени, пока они не сравнялись с кончиками пальцев ног, затем грациозно поднялась на ноги. — Теперь попробуй ты.

Эйвери сделала глубокий вдох и подражала моим движениям.

— Отличная работа. Теперь релеве. — Я поднялась на носочки.

Весь класс захлопал, когда она последовала за мной, а затем прекрасно закончила в первой позиции. Ее улыбка озарила комнату, даже несмотря на отсутствие одного из передних зубов.

— Прекрасно. Далее мы попробуем поворот бурре. Релеве. — Я приподнялась на носочки и выгнула руки дугой над головой. — Втяните живот хорошо и плотно. Если вы не можете балансировать с поднятыми руками, вы можете просто держать талию. — Я продемонстрировала, затем снова подняла руки. — Теперь маленькие шажки по кругу. Как будто вы ходите на цыпочках в рождественское утро, пока все еще не проснулись. — Я остановилась, чтобы посмотреть, как десять маленьких девочек поворачиваются по кругу на цыпочках, и улыбнулась.

А потом замерла.

Кто-то наблюдал, я почувствовала это в своих венах.

Я оглядела студию и посмотрела в окна. Иногда я любила оставлять шторы открытыми во время занятий. Люди на тротуарах останавливались и смотрели с улыбками на лицах. Некоторые из них даже хлопали после мини-спектакля.

Это не было осознанием, вызванным толпой зрителей.

Это было что-то другое.

Каспиан Донахью был близок.

Я знала это.

От предвкушения и адреналина по моей коже побежали мурашки. Несмотря на то, что не было никого, кроме обычного моря людей, текущих по тротуару, я знала, что это должен быть он. Никто другой никогда не вызывал у меня таких чувств. Четыре года и океан, разделявшие нас, не могли стереть силу, которую его присутствие имело надо мной.

Всю свою жизнь я жаждала ощущать, что он рядом, с тех пор как была шестилетней девочкой, играющей в притворство на чужой свадьбе. Каспиан каким-то образом всегда был рядом, особенно в те моменты, когда мне казалось, что я нуждаюсь в нем. Пока он не исчез, когда это было важнее всего.

За последние четыре года я научилась не ждать, когда он войдет в комнату или появится на каком-то мероприятии. Я приучила себя не надеяться на это чувство, убедила свой разум, что ненавижу его, и за исключением тех моментов, когда оставалась одна в своей комнате, не имея ничего, кроме его сделанного на заказ члена и воспоминаний о том, как он трахал меня, мое тело следовало его примеру.

До сих пор.

Хлопнула в ладоши, а затем прочистила горло. — Ладно, принцессы, давайте соберем все вместе. — Я подошла к окну, чтобы задернуть бархатные шторы. Но не раньше, чем в последний раз окинула взглядом тротуар.

На всякий случай.

Ничего. Только толпа незнакомцев и непрошеное чувство разочарования, поселившееся в глубине моего живота.

Я выпрямилась и снова сосредоточилась на своем классе. — Из первой позиции мы сделаем четыре тендуса, два плие, одно релеве и закончим вращением. — Я продемонстрировала, и они последовали за мной. — Отличная работа, ребята! Готовы положить это на музыку?

Они все прохлопали свой ответ со звонким — Даааа.

Это. Это были моменты, ради которых я жила.

После трех повторений я выключила музыку и повернулась лицом к своим девочкам. — Пора остыть. — Я села на пол, вытянув ноги в позу бабочки и выдохнув. — Готовы к восстановительным растяжкам?

Двадцать минут спустя моя студия была пуста, пятичасовое занятие было последним в этот день. Пора было идти домой и погрузиться в ванну с пузырьками.

Выскользнув из пуантов, я схватила кардиган со спинки стула и накинула его на плечи. На мне были черные леггинсы, черный купальник с камзолом и короткая балетная юбка. Кардиган помогал выглядеть презентабельно на случай, если по дороге домой мне придется где-нибудь остановиться, чего я обычно не делала.

Сердце заколотилось в груди, когда я сунула ноги в босоножки и в последний раз оглядела студию, прежде чем выключить свет и выйти на улицу.

Дыши, Татум. Ты ведешь себя нелепо.

Как только я взялась за ручку двери, чтобы закрыть ее, сильная рука обхватила меня сзади. Рука закрыла мне рот, притягивая обратно к чьему-то твердому телу. Высокое, твердое и непреклонное. Я была напугана до безумия.

Что, если я ошиблась? Что, если это был не он?

В то же время предвкушение захлестнуло мои вены.

Что, если я права?

Почему эта мысль взволновала меня? Что, черт возьми, со мной было не так?

Меня затолкали обратно в студию, а затем дверь с сильным стуком захлопнулась.

О Боже.

Я тут же пожалела, что закрыла шторы. Когда свет погас, нас окружала полная темнота. Попыталась закричать, но мой голос был слабым, его заглушала рука, зажимавшая рот. Мои руки метались в воздухе, хватаясь за предплечье, которое удерживало меня на месте. Дыхание с шипением донеслось до моего уха, давая понять, что я прорвала кожу.

— Ты правда думала, что это будет так легко? — спросил он, и моя интуиция подтвердилась. — Думала, что я просто отпущу тебя?

Я знала этот голос. Я запомнила его. Это был Каспиан. Он был здесь.

Я снова поцарапала его, на этот раз потянувшись вверх и надеясь найти его лицо и промахнулась. Он зарычал мне в ухо, а затем схватил мою руку свободной рукой и прижал ее за спиной. Резкая боль пронзила мое плечо.

Его голос снова зазвучал в воздухе, скользя по моей коже, как шелк. — Он закрывает глаза, когда трахает тебя? Шепчет ласковые слова и спрашивает, не больно ли тебе?

Злость охватила меня, сжимая кулак вокруг моего сердца.

Он ушел.

Прошло четыре года без единого слова. Случайные подарки с загадочными записками были его единственным средством общения. А теперь у него хватило смелости прийти сюда и говорить о вещах, которые его не касаются?

— Вот в чем разница между ним и мной, принцесса. — Его рот двигался, как будто он улыбался моему горлу. — Держу пари, он называет тебя принцессой, не так ли?

Ощущение его рта на моей шее послало волну обжигающего жара прямо в сердце. Это было неправильно. Я не должна была чувствовать себя так.

И нет, Брэди не называл меня принцессой. Он называл меня малышкой. Но в остальном Каспиан был прав. Брэди не трахался. Он занимался любовью. Что, как я уже сказала, было не дело Каспиана.

Я подняла ногу, чтобы попытаться топнуть по его ноге, но все, чего добилась, это того, что моя сандалия слетела и со шлепком упала на пол.

Он вздохнул. — Знаю, что ты меня ненавидишь, поэтому мне пришлось сделать это вот так. Я не мог дать тебе выбор, чтобы увидеть меня, потому что знал, что ты выберешь.

Он был прав. Я бы захлопнула дверь перед его, возможно, все еще безупречным лицом. Я хотела бы увидеть его, узнать, как он выглядит сейчас. Был ли его рот по-прежнему красивым? Его глаза по-прежнему пронзают мою душу?

Но желание только разозлило меня еще больше. Я не хотела хотеть его видеть.

Почему он не мог просто держаться подальше?

У меня все было хорошо. Он не нужен был мне здесь.

Звук моего затрудненного дыхания отражался от тыльной стороны его руки. Я попыталась сосредоточиться на дыхании через нос, но было трудно сконцентрироваться на чем-то, кроме стука сердца и растущей нехватки кислорода. Слезы начали щипать глаза, но я смахнула их.

Каспиан ослабил хватку на моей руке. Мгновенное облегчение нахлынуло, когда кровь снова начала циркулировать. — Мне нужно было увидеть тебя. Я просто хотел поговорить, — сказал он, словно отвечая на мой невысказанный вопрос.

Я закрыла глаза и сделала успокаивающий вдох. Может быть, он собирался отпустить меня.

Каспиан положил руку на мои бедра и впился пальцами в плоть, притягивая мою попу к себе.

— Но теперь видишь мою дилемму? — Он прижался ко мне. Барьер из ткани между нами не скрывал толщину его твердого члена. — Мне нравится, когда ты борешься со мной, маленькая проказница.

Хныканье вырвалось из моих губ, и я прокляла то, как мое собственное тело предало меня.

— Думаю, тебе это тоже нравится. — В его тоне слышалось веселье.

Я открыла рот и прикусила внутреннюю сторону его руки. Сильно. Горький вкус меди покрыл мои губы и скользнул на язык. Похоже, что мне это нравится?

Хотя какая-то часть меня так и делала. В глубине души, где я хранила свои секреты, идея бросить ему вызов возбуждала меня. Идея испытать его пределы заставляла меня чувствовать себя сильной. Мысль о том, что путы контроля, связывающие его, могут разорваться... для меня... вызывала волнение, подобного которому я никогда не знала.

Внезапно рука исчезла.

Я с задыханием открыла рот, позволяя воздуху наполнить мои легкие. Тело позади отодвинулось, и я ненавидела то, как потерянно себя чувствовала без него. Пока его огромное присутствие не возникло передо мной, держа за бедра и прижимая к двери. Моя голова ударилась о дерево, и его рука была рядом, обнимая ее и поднимая обратно. Его пальцы массировали мою кожу головы, лишь малейший намек на нежность, прежде чем он приблизил свой рот к моему.

Мое сердце почти перестало биться, когда он сделал паузу. Пожалуйста. Не останавливайся. Его язык прошелся по шву моих губ, и я подумала, почему он не целует меня. Почему так внезапно изменилось его поведение?

Затем я вспомнила ту ночь в его комнате — наш первый поцелуй — и его слова.

Он ждет разрешения.

Я раздвинула губы. Да. В тот момент, когда я это сделала, его рука вцепилась в мои волосы, вырвала горсть из пучка и откинула мою голову назад. Он застонал во все горло и прижался своим ртом к моему. Его поцелуй был грубым и собственническим. Обжигающим и всепоглощающим. Прикосновение его языка к моему было одновременно приговором и благословением. Я застонала ему в рот, а мое тело выгнулось дугой. Глупый предатель. Другая его рука держала мое лицо, размазывая по щеке капли, должно быть, его крови. Мои руки ударились о его твердую грудь в попытке оттолкнуть его, но в итоге я сжала его рубашку в кулаках и притянула его ближе. Это было гораздо больше, чем тот поцелуй, который я помнила.

Я была в нескольких секундах от того, чтобы превратиться в лужу, когда он наконец отпустил меня. Его лоб прижался к моему, и резкое дыхание коснулось моего лица. На его дыхании и языке остался слабый след алкоголя, и мне стало интересно, где он был и с кем. Я не пила, но мне хотелось попробовать его снова. Я хотела опьянеть от него.

Раздался безошибочный звук тяжелого глотка, затем он потянулся и стал шарить по стене рядом с нами, пока студию не залил свет.

Его темные глаза изучали мое лицо, опустились к моим губам, затем пробежались по моему телу. Он отпустил мои волосы и провел пальцами по ключицам, затем по груди, едва касаясь пика соска. Это прикосновение было нежным, сосредоточенным, противоположным тому, каким он был несколько минут назад. Другой рукой он провел большим пальцем по моей скуле, размазывая его кровь по коже.

— Понимаешь, почему я не могу тебя отпустить? Мне это нужно. — Он облизал губы и снова посмотрел в мои глаза. — Нам обоим.

Он был прав. Я ненавидела это, но это была правда.

Казалось, что я задерживала дыхание последние четыре года, и теперь, когда он снова был здесь, я наконец-то могла дышать.

Но это все равно не мешало мне желать ответов. Мне нужно было знать, почему он ушел. Я заслужила это от него.

— Ты продолжаешь говорить это, но ты забываешь одну важную информацию.

— Да? И что же? — Он провел окровавленным большим пальцем по моей нижней губе.

— Ты уже отпустил меня. — Я тяжело сглотнула, встретившись с его жестким взглядом. — Ты бросил меня. Помнишь?

Его глаза сузились, а челюсть сжалась. Каспиан прижал обе руки к бокам и сделал несколько шагов назад, но продолжал молчать.

Мои легкие были сжаты, а сердце колотилось. — Ты можешь хотя бы сказать мне, почему?

Я действительно хотела знать?

— Знаешь, почему. — Его голос был спокоен, полная противоположность буре, бушевавшей в его глазах.

— Прошло много времени. Освежи мою память.

— Я ходил в колледж. Это то, что делают люди.

— И ты не подумал сказать мне, что уезжаешь, прежде чем... — Я закрыла глаза и вдохнула, затем открыла их снова. — До того, как мы...

— Открыли ящик Пандоры и напустили чуму на оба наших дома, — закончил он с ухмылкой, затем вздохнул и расправил плечи. Выражение его лица стало жестким. — Я не сказал тебе, потому что это не имело значения. Это ничего бы не изменило.

Моя кровь закипела. Я сделала шаг вперед, и мы снова оказались лицом к лицу. — Это ничего бы не изменило? Мой лучшая подруга умерла той ночью! — Теперь все мое тело дрожало. Адреналин все еще бурлил в венах после поцелуя, а теперь еще и это. Все мои эмоции выплескивались на поверхность, и я была бессильна остановить их. — Я должна была быть с ней, но где я была? — Я толкнула его в грудь, но это было похоже на попытку сдвинуть кирпичную стену. — Где я была, Каспиан? Когда Лирика испустила последний вздох, где была я?

Его ноздри раздувались, когда он смотрел на меня, но он не сделал ни шагу. Он не произнес ни слова.

— Была с тобой. — Я выплюнула это слово, как будто оно было наполнено ядом. — Я ушла с тобой. Я могла бы спасти ее. Я оставила ее там, и теперь ее нет. — По моей щеке пролилась первая слеза, за ней другая, и еще одна. — Ты не мог просто уйти с миром, не так ли? Ты должен был вытащить меня из этого места, как какой-то пещерный человек. Ты должен был разрушить меня, прежде чем уйти. — Все эмоции, вся ярость, которые я сдерживала в себе четыре года, наконец-то вырвались наружу. Тогда мне это было нужно. Вот почему я поехала к нему домой. Мне нужно было освободить все это.

Но его не было.

Он сбежал.

Он выбрал путь труса.

Но теперь он был здесь, и один поцелуй не избавил меня от многолетних вопросов.

Мы смотрели друг на друга, казалось, целую вечность. Каспиан возвышался надо мной. Его присутствие было хищным и пугающим, но я не боялась. Черты его лица были все так же прекрасны, как и в молодости, только теперь они стали более четкими, более зрелыми. Мое сердцебиение успокоилось, когда я изучала острые края его челюсти, полные губы и яростные золотисто-карие глаза цвета виски. Мое тяжелое, учащенное дыхание замедлилось до ровного и контролируемого. Слезы начали высыхать на моих щеках, но я не двигалась, чтобы вытереть их.

— Я заслуживаю ответов, — сказала я, наконец. Теперь мой голос был более мягким и спокойным.

— Заслуживаешь. — Его голос был таким же гладким и шелковистым, как и всегда.

Наконец-то. Прогресс.

Каспиан сделал шаг вперед, и его взгляд потемнел. Он сделал еще один шаг, заставив меня отступить назад. Затем еще один. Пока моя спина снова не оказалась прижатой к двери, и тогда Каспиан медленно провел руками по моим рукам, остановившись на плечах.

Каждый мускул в моем теле напрягся, а дыхание перехватило в горле. Я прижала руки к его груди, чтобы не дать ему наклониться еще ближе, но он проигнорировал мои протесты.

Его рука провела по моей ключице, затем обхватила горло.

Я потянулась вверх и схватила его за запястье, и он сжал его, оказывая достаточное давление, чтобы мое сердцебиение участилось. Мои внутренности покалывало, а между бедер скапливалась влага. Боже, я была в полной заднице. Хорошие девочки не должны были хотеть плохого, а Каспиан был очень, очень плохим.

Он наклонил голову, коснувшись своей щекой моей. Мое дыхание прерывалось, гнев полностью рассеялся и сменился раскаленной добела потребностью.

Его ровный голос был больше похож на рычание, а дыхание танцевало у моего уха, когда он говорил. — Хочешь ответов? Отлично. Я дам их тебе. Первое: Лирика должна была умереть — в ту ночь или в другую. Перестань думать, что ты могла бы спасти ее. Ее смерть была неизбежна. Второе: тебе повезло, что именно я вытащил тебя из того места и трахнул в ту ночь. Поверь мне, милая. Все могло быть намного, намного хуже. Третье: Мы должны были случиться. Ты всегда была моей. — Он протянул другую руку между моих ног и обхватил мою киску. — Это тоже было неизбежно. И четыре... — Он наклонил голову так, что мы оказались лицом к лицу. Мое тело гудело, делая почти невозможным не прижаться к его руке. Больше. — Ты не можешь отдать свою душу дьяволу, а потом попросить ее обратно. — Он крепче сжал мое горло, затем открыл рот и провел языком по моим губам.

Я приоткрыла рот, прося добавки, и на его лице появилась зловещая ухмылка.

Каспиан отпустил мое горло и сделал шаг назад, убирая руку между моих ног. — На сегодня достаточно.

Достаточно? Он не дал мне ничего. Теперь я знала не больше, чем раньше.

— Ты не можешь этого делать. — Я покачала головой и указала пальцем на его грудь. — Ты не имеешь права входить сюда и искоренить все, что я посадила, а потом оставлять мне полупустые ответы и заканчивать на этом.

— Ты не знаешь, о чем просишь, Татум. — Он ущипнул себя за переносицу. — Я пытаюсь защитить тебя, черт возьми. — В его тоне было что-то такое, от чего у любого другого человека дрожь страха пробежала бы по позвоночнику. Но не у меня. Я не боялась его. Вообще не боялась.

— Возможно, я не выяснила многого другого, но знаешь, чему научилась за последние четыре года?

Он опустил руку и поднял бровь.

— Мне больше не нужно, чтобы ты меня защищал. — Расправила плечи, смело встретив его взгляд. — Я способна защитить себя сама. Особенно от таких парней, как ты.

Он наклонил голову, чуть-чуть в одну сторону, и его челюсть дернулась. — Татум...

От тяжести его взгляда у меня подкосились ноги. Я сделала глубокий вдох и проглотила острый приступ боли, охвативший мое сердце. — Иди. — Я указала на дверь, отступив в сторону.

Каспиан сделал шаг ко мне, отчего в низу моего живота затрепетал пучок нервов.

— Убирайся. Убирайся. — Мой голос надломился.

Его взгляд на мгновение задержался, словно он пытался понять, не блефую ли я.

На долю секунды я подумала, что он может снова прикоснуться ко мне, что он может решить поставить меня на место.

Но он этого не сделал.

Если честно, я не была уверена, что хочу этого. Мне нужно было время, чтобы переварить тот факт, что Каспиан вернулся, и все, что он только что сказал. Ее смерть была неизбежна. Я не могла этого сделать, пока мой разум был затуманен похотью или чем бы это ни было.

— Ты ошибаешься, — сказал он, проходя мимо меня и открывая дверь. — Я всегда буду тебе нужен.

Мое сердце упало в желудок.

Он остановился в открытом дверном проеме, стоя ко мне спиной. — Так же, как ты всегда будешь нужна мне.

Мой разум кричал, пока я смотрела, как он уходит и исчезает за углом. Поражение овладело мной, когда я закрыла дверь в студию и сползла по дереву до самой задницы. Я хотела посмотреть, как далеко смогу его задвинуть, и в итоге вытолкнула его прямо за дверь.

ГЛАВА 14

Каспиан

Татум думала, что ей нужны ответы. Я не понаслышке знал, каково это — знать, что твой отец бросит тебя на растерзание волкам, чтобы спасти собственную задницу. Она никак не могла узнать правду о том, почему я уехал. Это раздавило бы ее.

А теперь эти причины не имели значения, потому что я вернулся. Она думала, что не хочет меня видеть, думала, что хочет, чтобы я ушел. Влажное пятно между ее бедер говорило мне, что на самом деле ей нужно время, чтобы переварить то, что я заставил ее почувствовать. Черт, мне нужно было время, чтобы разобраться в том, что она заставила меня почувствовать. За все годы, прошедшие с момента потери ее девственности, я знал, что мои... потребности... не были типичными. Я стремился получить недостижимое. Это было вбито в мое сознание с детства. Всегда охотник, никогда не преследуемый. Держать весь мир на ладони заставляло лишь желание получить то, что было недоступно.

До нее я всегда мог контролировать свои желания.

До нее я проверял свои границы только с помощью крепкой хватки на нежном горле и грубого траха у кирпичной стены в темном переулке.

До нее никто никогда не сопротивлялся.

Боже, при одной мысли об этом мой член напрягся. Все, чего я хотел, это увидеть ее лицо, вдохнуть ее запах и напомнить ей, что защитник — это не то, что ей нужно. Но она разбудила зверя.

Я посмотрел на царапины на предплечье, затем перевернул руку, чтобы осмотреть ладонь. Она порвала кожу чуть ниже большого пальца, достаточно, чтобы пошла кровь, но не настолько, чтобы причинить реальный ущерб. Жгучее ощущение служило напоминанием о ее огне, который она скрывала от всего мира и показывала только мне.

Один месяц.

У нее было время до моего двадцать пятого дня рождения, чтобы разобраться со своим дерьмом, а потом я приду за ней без всяких ограничений. Это означало, что у меня был месяц, чтобы разработать надежный план, потому что ни мой отец, ни ее отец ни за что на свете не позволят этому случиться. Я должен был быть готов к ним обоим.

У нее будет покой — на тридцать дней.

Я достал свой телефон из заднего кармана джинсов и взглянул на экран.

Тик-так, маленькая проказница. Я скоро вернусь за тобой.

Открыл контакты и прокрутил вниз до имени Чендлера.

— Черт, чувак. После четырех лет я ожидал, что это продлится дольше, — сказал он, когда ответил.

Ублюдок.

— Что случилось? Она отшила тебя из-за квотербека?

Теперь он просто напрашивался на порку задницы.

— Отвали. Она не настолько глупа. — Она знает, что я бы сдул его яйца. — Я в двух кварталах от офиса. Можешь меня встретить? Нам нужно поговорить. — У меня был план.

Отец Чендлера терся о члены элиты, как и мой отец и Малкольм Хантингтон. У них было свое братство. У нас было свое. Пока Пирс Кармайкл был занят скупкой недвижимости по всей стране, Чендлер управлял подбрюшьем Нью-Йорка. Если это было незаконно, Чендлер ставил на этом свои отпечатки пальцев. Не детская проституция или подобное больное дерьмо. Он оставил это людям, с которыми общались наши отцы — таким, как Халид. Но оружие, наркотики и азартные игры? Это была империя Чендлера.

Да, — сказал он, — Я буду там в десять.

***

Нам с Чендлером потребовалась неделя, чтобы разработать пуленепробиваемый план и осуществить его так, чтобы отец не узнал. Остаток месяца я провел, сидя за своим столом в офисе напротив папиного, расставляя точки над i и t.

В настоящее время он заставлял меня работать над тем, что его братство называло вооружением социальных сетей. По сути, я создавал активистскую группу в социальных сетях, создавал культ, затем начинал кучу дерьма, чтобы взбудоражить население. Затем я возвращаюсь и делаю то же самое, только на этот раз создаю группу активистов с совершенно другой точкой зрения.

— Брось им бифштекс, и пусть они дерутся за него, — сказал он.

Согласно Братству Обсидиана, люди были расходным материалом. Существовал порядок, пищевая цепочка, так сказать, и мы были на самом верху. Деньги говорили громче всех, поэтому все остальные просто делали то, что им говорили. Братство, в которое входили элитные члены со всего мира, было одной из самых могущественных сил в мире. Их влияние распространялось от СМИ до военных, вплоть до глубоких корней правительства. Никто ничего не говорил, потому что никто ничего не знал, а те, кто говорил, никогда не жили достаточно долго, чтобы что-то доказать. Их чертовы ритуалы и эксклюзивный список членов были окутаны тайной. Это было общество строго для мужчин, а руководящие роли принадлежали только чистокровным потомкам пяти основных семей.

Я знал все о Братстве, потому что был посвящен в него в тринадцать лет и проводил каждую минуту, ненавидя игру, в которую меня заставляла играть моя фамилия.

Но она была почти закончена. Я собирался обналичить свои фишки.

Сегодня был мой двадцать пятый день рождения.

Обычно это ни черта не значило. Мама заказала бы какой-нибудь изысканный торт в Ladurée, папа оплатил бы хороший ужин, и мы бы на этом остановились — за исключением того, что я был первенцем Донахью в четвертом поколении.

Для моего отца, для меня, для всего остального мира это ни черта не значило. Это было просто гарантированное место во главе стола. Но в мой тринадцатый день рождения все изменилось. Я помню этот день, как будто это было вчера.

В тот день я сидел на диване в папином кабинете, пытаясь решить кубик Рубика и слушая его лекцию о налоге на международную торговлю, когда адвокат положил ему на стол папку. Как только папа увидел, что там написано, и увидел, как он преобразился. Он посмотрел на меня с самой сильной ненавистью в глазах. Затем он встал, прошел через всю комнату, схватил меня за рубашку и прижал к стене.

— Я надрываю свою задницу. Я жертвую временем со своей семьей. — Он крепче сжал мою рубашку, выплевывая свои слова в лицо. — Я продал свою душу. — Он приподнял меня и снова ударил. На этот раз моя голова ударилась о стену так сильно, что треснула обшивка. — И все, что тебе нужно было сделать, это существовать. — Он отпустил мою рубашку, отправив кувыркаться на пол. — Я позабочусь о том, чтобы ты заработал эти деньги. Ты заработаешь все до единого гребаного пенни.

Я понятия не имел, о чем он говорит, во всяком случае, пока. Здравый смысл подсказывал, что папа не сердится на меня, но прадедушки Донахью уже не было рядом, чтобы он мог сорвать на нем злость. А тринадцатилетние подростки не обращали внимания на здравый смысл. Все, что я знал, это то, что с этого момента мой отец стал другим. Я стал сыном, который одновременно был и врагом. Он относился ко мне так, будто я украл у него, и поэтому он украл у меня. Он украл остаток моего детства, заставляя работать с ним вместо того, чтобы проводить время с друзьями. Он лишил меня невинности, показав самые темные глубины своего мира. И он лишал меня достоинства каждый раз, когда накладывал на меня свои руки — пока я, наконец, не стал достаточно взрослым, чтобы начать сопротивляться.

Но он был прав.

Я заработал каждый гребаный пенни.

Только спустя годы, когда мне было восемнадцать лет, сидя в офисе адвоката, куда меня вызвали в частном порядке без ведома отца, я понял, что именно означал тот день.

В 1911 году мой прадед стал самым первым миллиардером в этой стране. Двадцать лет спустя он учредил траст.

Для меня.

Конечно, в то время он и подумать не мог, что я стану собой. Он просто создал траст для первенца в четвертом поколении Донахью. Все наследники до меня, включая моего отца и деда, получили акции компаний в качестве траста.

Я получил наличные — много наличных.

Джон Р. Донахью отложил значительную часть своего финансового состояния именно на этот день. В то время как все мужчины до меня должны были разрабатывать стратегию и управлять своей долей состояния семьи Донахью, чтобы сохранить его, мне нужно было просто обналичить чек. Единственными условиями были: Я не мог находиться в тюрьме, должен был быть психически устойчивым, и траст не должен был созреть до моего двадцать пятого дня рождения. Полагаю, он считал, что к тому времени я либо буду достаточно умен, чтобы вложить деньги обратно в компанию, либо достаточно сыт, чтобы убраться на хрен. Один этот поступок дал мне надежду на то, что прадедушка, по крайней мере, был порядочным человеком. Деньги меняли людей, я не понаслышке знал, как они превращают мужчин в монстров, а женщин — в шлюх.

Я вышел из всех своих вкладок и отодвинул кресло от стола. Было двадцать минут до часу дня — пятьдесят минут до встречи с семейным адвокатом. Его офис находился на семнадцатом этаже башни Рузвельта, что было ровно в одиннадцати минутах езды отсюда. Это давало мне тридцать девять минут, чтобы перекусить сэндвичем в гастрономе внизу.

— Каспиан, — позвал папа из своего кабинета, как только я вышел в коридор.

Я спрятал свое разочарование за улыбкой, подойдя к его открытой двери и прислонившись к раме. — Как раз собирался отправиться на обед. У нас уже пятнадцать тысяч подписчиков на IG.

Я никак не мог сказать ему, куда иду, и позаботился о том, чтобы никто не узнал об этой встрече, пока она не закончится. Никто, включая моего отца, не знал, что я узнал о трасте. Наш адвокат поставил на карту свою жизнь, даже сказав мне о его существовании. С тех пор как он узнал о трасте, папа проводил каждый день, чтобы я не узнал о том, что толкнуло его на край пропасти. По его мнению, если я не буду знать об этом, я не обналичу деньги. Если не обналичу его, и если по какой-то причине я умру раньше отца, деньги достанутся ему. Все, что ему нужно было сделать, это убедиться, что я поставил галочки во всех графах, чтобы деньги дошли до него. Это, без сомнения, объясняло, почему он так стремился заключить сделку с Хантингтоном, чтобы уберечь меня от тюрьмы. Но теперь все галочки были поставлены. Мне исполнилось двадцать пять, и, насколько знал отец, каждый мой вздох стоил три миллиарда долларов.

Он улыбнулся. — Это замечательно. Иди сюда. — Он кивнул головой в сторону своего стола. — Хочу поговорить о нашем следующем проекте.

После сегодняшнего дня проектов больше не будет. Менее чем через час я перестану быть марионеткой. У меня будет достаточно денег, чтобы разрезать свои собственные цепи и освободиться. Первым делом, последовавшим за этим, была темноволосая балерина с изящным ртом.

— У нас будет больше времени, чтобы обсудить это после обеда. Я ненадолго.

Его глаза потемнели, а улыбка натянулась. — Давай, сынок. Это займет всего минуту. — Он постучал пальцем по столешнице своего стола.

Сделал глубокий вдох, я шагнул внутрь.

Его ухмылка расширилась, когда он откинулся в кресле.

Я проигнорировал его просьбу сесть и прошел за его стол. Что бы он ни хотел сказать, он мог сказать мне это, пока мы оба смотрели на экран его компьютера. Мне нужно было покинуть это здание в течение следующих пятнадцати минут, что не оставляло времени на второстепенные объяснения. Он уже испортил мои шансы получить сэндвич.

Адвокат щелкнул по нескольким вкладкам, затем сел прямо. Я проследил за его взглядом, который переместился на телевизор на стене. У отца всегда на заднем плане шли новости, хотя он уже просеивал большую их часть, прежде чем они выходили в эфир. Он взял со стола пульт и прибавил громкость. Что-то привлекло его внимание.

— Вот дерьмо, — сказал он, когда мы оба уставились на экран.

Кровь в моих венах разогрелась, а желчь угрожающе подступила к горлу. Мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не выдать никаких признаков реакции.

— Первые лица на месте взрыва в башне Рузвельт. Официальные лица все еще ищут выживших. Пока нет информации о том, что стало причиной взрыва.

Голос ведущего новостей затих вместе со звоном в ушах. Дым и пыль застилали воздух на заднем плане экрана. Пожарные и полицейские снуют туда-сюда среди обломков.

Башня Рузвельта.

Взрыв.

Черт.

ГЛАВА 15

Каспиан

В результате взрыва погибло по меньшей мере девятнадцать невинных людей, включая Джонатона Брэдшоу, семейного адвоката, с которым я собирался встретиться. Причина все еще расследуется, но мы с папой оба знали правду.

Обязательства. Так бы он назвал этих людей при любых других обстоятельствах, например, при избавлении от улик в уголовном расследовании. Я видел достаточно случайных пожаров в зданиях и идеально спланированных краж со взломом, чтобы знать, как это работает. На этот раз он отрицал свою причастность к этому. На этот раз ему пришлось лгать всем, даже мне. На этот раз это было личное.

— Черт, — сказал он, покачав головой. — Им потребуются месяцы, чтобы разобраться во всем этом бардаке. Я рад, что у Джонатона не было ничего важного в тех кабинетах.

Я не был уверен, была ли это завуалированная угроза или он просто был как обычно черствым. Люди погибли. Его адвокат умер. А он беспокоился о бумажной работе. Если бы мне пришлось гадать, это было бы первое. Отец никак не мог знать, что я знаю о трасте, но он должен был оставить за собой последнее слово на всякий случай.

Как обычно, я не проявил никаких эмоций, так как хорошо себя натренировал. Я так долго носил эту маску, что почти не узнавал человека в зеркале, когда снимал ее.

Теперь, зная, что мои ниточки все еще завязаны, я провел остаток дня, занимаясь обычными делами. Я взял свой сэндвич из гастронома и провел вторую половину дня, изучая новый папин проект. Как и ожидалось, когда мы вернулись домой, мама ждала меня с тортом от Ladurée. Папа предложил пригласить нас на ужин, но я сказал родителям, что у меня уже есть планы с Чендлером. Это не было полной ложью.

У меня были планы.

И Чендлер помог мне их составить.

Час и сорок пять минут спустя я уже въезжал на Семиозерную дорогу в Ист-Хэмптоне. Меня пропустили через ворота, потому что у нашей семьи здесь тоже был дом. Наш находился на улице Миллиардеров.

Один из парней Чендлера, хакер, специализировавшийся на взломе системы распределения очков в Вегасе, смог подключиться к камерам наблюдения в доме Татум в Хэмптоне и отключить трансляцию. Я все еще носил черный капюшон и на всякий случай припарковался у дороги.

В темноте ландшафтные прожекторы освещали разноцветные клумбы, окружавшие переднюю часть дома, а настенные бра освещали крыльцо. На кольцевой подъездной дорожке позади Бенца Татум был припаркован Форд F-250.

Брэди.

Должно быть, он.

Трахалась ли она с ним прямо сейчас? Он прикасался к ней? Пробует ее на вкус?

Демоны внутри ожили, и, как я видел, у меня было три варианта: Я мог забраться на заднее сиденье его грузовика, подождать, пока он выйдет, и оттрахать его смазливую мордашку, как только он выедет на 27-Е. Я мог войти в переднюю дверь и отыметь его, затем подрочить, потому что, признаться, от одной мысли о том, что я его отымею, мой член становился твердым — и кончить на его окровавленное лицо, пока Татум наблюдала. Или я мог подождать, пока он уйдет, а потом зайти внутрь и напомнить ей, кому она принадлежит.

Я не хотел попасть в тюрьму или заставить Татум ненавидеть меня еще больше, чем она уже думала, поэтому я обошел дом сзади и стал ждать. Слава Богу, я был терпеливым человеком, потому что минуты казались часами.

Лунный свет отражался от океана, и грохот волн помогал успокоить бешеное сердцебиение, когда я смотрел через живую изгородь на воду. Я глубоко вдохнул и посчитал про себя.

Десять.

Девять.

Восемь.

Семь.

— Ты должен знать, что у меня есть пистолет.

Обернулся на звук ее милого голоса. Она пыталась казаться устрашающей, но на самом деле это было чертовски мило. Я не мог представить, чтобы Татум наставила на кого-то пистолет. Она была слишком хороша для этого. Если только это не был водяной пистолет. Тогда я представлял ее с водяным пистолетом и меня со своим. Я бы мочил ее до тех пор, пока ее соски не проступили бы сквозь одежду, затем слизывал воду с каждого дюйма ее тела.

Ухмылка расплылась по моему лицу, когда я посмотрел на нее, стоящую на балконе второго этажа. Мое лицо было закрыто капюшоном, но то, как ее рот приоткрылся, когда она увидела меня, сказало, что она точно знает, кто я. Она стояла там в цельном белом платье с бретельками-спагетти, которое опускалось в низкий V между ее грудей. Ее волосы были распущены и свисали по плечам. Мягкое янтарное сияние образовывало ореол вокруг ее ангельского тела. Если Шекспир сказал, что Джульетта — это солнце, то Татум — это все чертово небо.

— Каспиан?

Мысль о том, что Брэди видит ее в таком виде, заставила мою кровь закипеть.

— Ты одна? — спросил я ее.

На мой вопрос ответил гул оживающего двигателя. Татум тоже услышала его, потому что совершила ошибку, посмотрев через плечо в сторону дома, где Брэди только что завел свой грузовик. Не успела она оглянуться на меня, как я уже обходил дом и шел к входной двери.

Я поймал ее, когда она спускалась по лестнице, когда открыл дверь и вошел внутрь. Она остановилась на нижней ступеньке, держась одной рукой за деревянные перила, тяжело дыша и глядя на меня.

Я закрыл за собой дверь. — Почему он был здесь?

Она расправила плечи и сузила глаза. — Почему ты здесь?

Так вот как все должно было быть? Мысль о том, что она снова бросит мне вызов, заставила член подпрыгнуть.

Я сделал шаг к ней. — Ты трахалась с ним?

Ее грудь задвигалась быстрее, дыхание участилось. Розовый жар пополз по ее шее и щекам. — То, что я делаю с Брэди, не твое дело.

Сделал еще один шаг. — Может быть, и нет. Но то, что ты делаешь с моей киской, — мое дело.

Ее соски выделялись на фоне тонкой шифоновой ткани платья.

Шах и мат, детка.

Еще один шаг, и я прошел через фойе в гостиную, где находилась лестница. Теперь я был всего в нескольких футах от нее. — Ты трахалась с ним? — повторил я.

— Нет. — Ее голос был едва выше шепота.

— Докажи это. — Я сделал еще один шаг.

Ее глаза расширились. — Что?

— Я сказал, докажи это. — Еще один шаг. Теперь нас разделяли считанные сантиметры. Я был достаточно близко, чтобы видеть, как бьется пульс в ложбинке ее нежного горла, достаточно близко, чтобы слышать прерывистое дыхание. Ее соски дразнили меня, умоляли взять их в рот. — Сними свои прелестные маленькие трусики. Раздвинь бедра. И докажи, что ты не просто отдала другому мужчине то, что принадлежит мне.

Она тяжело сглотнула, затем стиснула зубы. — Пошел ты. Ничто во мне не принадлежит тебе. — Ее голос пылал убежденностью.

Это была моя маленькая проказница. Всегда проверяет меня.

Взяв ее за подбородок, и заставив посмотреть на меня. — Позволь мне прояснить одну вещь. Я позволил своей руке скользнуть вниз по ее горлу, внутрь платья, чтобы прикоснуться к ее груди. Она закрыла глаза, откинув голову назад, когда я перекатывал ее сосок между пальцами, я скользнул другой рукой по ее бедру, задрал платье и схватил в горсть ее задницу, заставив хныкать, когда сильно сжал ее.

Прижавшись ртом к ее уху, я прошептал — Ты. Моя.

Татум открыла рот, чтобы возразить, но я поднял ее, отнес в гостиную и бросил на диван. Она попыталась сжать бедра и скрестить ноги. Не так быстро, милая. Я раздвинул ее колени, расположившись между ее ног, затем просунул руку под задницу и сорвал с нее трусики. Они упали на пол рядом с диваном. Она боролась, пытаясь подняться и отодвинуться от меня, пока мои руки скользили по бокам ее тела, задирая платье и обнажая сладкую, идеальную, ебаную киску. Я любил эту борьбу. Я жил ради нее. Ей это тоже нравилось, потому что она была чертовски мокрой.

Мои пальцы впились в ее плоть, удерживая ее на месте.

Ее руки взлетели к моей голове и запутались в волосах, как только я расположил свое лицо между ее бедер. — Что ты делаешь?

Я поднял взгляд, когда она облизнула губы. — Убеждаюсь, что ты не похожа на него по вкусу. — Я наклонился, проводя языком длинную, ленивую дорожку прямо по ее влажному центру. Ебать меня. Она была амброзией, нектаром богов, и я хотел пировать ею вечно.

Она дернула меня за волосы в слабой попытке отстраниться, но ее бедра сжались по обе стороны от моей головы, и с ее губ сорвался стон. Парадокс, если я когда-либо видел такой.

— Каспиан, остановись.

Ни за что, блядь. Ни за что, блядь, ни за что.

Я обхватил ее внутренние бедра и большими пальцами раздвинул складочки. Ее пальцы вцепились в мои волосы, пытаясь оттолкнуть меня, но ее бедра приподнялись от белой диванной подушки под ней, умоляя о большем. Ее тело воевало с ее разумом, и я собирался установить свой гребаный флаг на поле боя.

Провел кончиком носа по ее щели. — Убеждаюсь, что от тебя не пахнет им.

Она и не пахла. Она пахла ананасом и белым вином с нотками мускуса. Как спасение и грех.

— Я сказала, хватит. — Ее руки оставили мои волосы и прижались к моим плечам.

Я поднял голову. Мой взгляд скользил по голой киске передо мной, по ее животу, затем по ее грудям, которые вздымались при каждом ее вздохе.

Мои глаза сузились, когда они встретились с ее глазами.

— Скажи это так, как будто ты это имеешь в виду, и я подумаю об этом, — сказал я с ухмылкой, затем свел губы вместе и подул на ее клитор, не сводя с нее взгляда. Беззвучный свист о ее скользкую плоть.

— Я серьезно. — Ее голос был слишком задыхающимся, чтобы быть уверенным, а задница напряглась, как будто она пыталась контролировать реакцию своего тела.

— Хорошая попытка.

Я высунул язык и погрузился в нее. Ее тело расслабилось, когда она открылась для меня. Я перекинул одну из ее ног через спинку дивана, чтобы освободить себе место.

Вот и моя девочка.

Я проникал, проникал и трахал, пытаясь проникнуть все глубже и глубже, пока мое лицо не покрылось ее соками от носа до подбородка. Этого было недостаточно. Этого никогда не будет достаточно. Мне нужно было это, нужна была она.

Провел языком по ее центру до самого клитора, а затем ввел два пальца в ее маленькую тугую дырочку. Ее бедра выгнулись, тело извивалось, и она скакала на моем гребаном лице. Голодная. Отчаянная. Нуждающаяся.

Такая. Блядь. Идеальная.

Липкие звуки, влажные и горячие, заполнили комнату. Я хотел громче, хотел, чтобы было мокрее. Четыре года ожидания этого создали монстра, и теперь он хотел, чтобы его накормили.

Мои пальцы погрузились глубже. Сильнее. Быстрее.

Мой язык работал над ее клитором. Затем мои зубы. Щелкал и покусывал. Целуя и посасывая. Я чувствовал только ее вкус, дышал только ею.

Она выгнула спину и застонала. Это прозвучало почти как боль, но я знал лучше.

— О, Боже, — кричала она. — О, черт. — Ее тело трепетало вокруг меня, а ее руки так крепко обхватили мои волосы, что у меня горела кожа головы. Ее бедра сжали мою голову в тиски.

Вот так, детка. Кончи мне на лицо.

Я хотел ее везде.

Хотел вдыхать ее запах и чувствовать его потом. Я хотел облизывать губы и ощущать ее вкус во время долгой дороги домой. Она была как болезнь в моей крови, которую я никогда не хотел вылечить.

Татум закрыла глаза и откинула голову назад, позволяя оргазму сотрясать ее тело. Боже, как она была прекрасна в таком виде: рот открыт, она задыхается, нежное горло открыто для меня.

Я потянул свои черные джоггеры вниз настолько, чтобы освободить свой член.

Она открыла глаза и подняла голову, чтобы увидеть мой кулак, обхвативший член и делающий по нему сильные, резкие удары.

— Тебе это нравится. — Это был не вопрос. Я понял, что ей это нравится, по ее взгляду.

Удар.

Ее губы разошлись. Я сжал сильнее.

Удар.

— Ты смотришь на мой член так, будто хочешь взять его в рот. — Я схватился за спинку дивана для поддержки и впился в руку. Блядь.

Удар.

Она открыла рот, но слов не было.

— Скоро, маленькая проказница. Очень скоро. — Затем несколькими последними толчками я кончил на ее живот и сладкую, сладкую киску. Она все еще была опухшей и красной от того, что я пожирал ее несколько минут назад. Теперь она была покрыта канатами молочно-белого цвета.

Я просунул руку под платье к ее груди, оставляя на коже следы спермы, которая вылилась на мой кулак. — Он не может дать тебе это.

Татум выгнулась навстречу моим прикосновениям, когда я сжал ее сиську, а затем зажал сосок между пальцами.

— Никто не может. — Я провел рукой по ее животу и вниз к ее киске, размазывая свое семя по ее коже. Затем взял палец, покрытый спермой, и ввел его в нее, не заботясь о контрацепции, больше ни о чем, только не с ней.

Она приподняла бедра, чтобы принять меня, и хныканье вырвалось из ее губ. Маска, которую она так старалась держать на месте, спадала, когда она была со мной. Хищник, скрывающийся под поверхностью, облизал губы, разглядывая свою жертву, такую уязвимую и в то же время сильную.

Я вытащил палец и вытер его о штаны. — Вот. Теперь ты пахнешь как я. — А я пах как она.

— Ты сумасшедший. — Она потянула платье вниз, прикрывая мой шедевр.

— Может быть. — Я натянул свои джоггеры обратно на бедра, заправляя член внутрь. — Но ты такая же долбанутая, как и я. Ты жаждешь того, что я могу дать — того, что могу дать только я.

Татум была всем, что мне было нужно, и я не сдамся пока не разрушу ее. Пока не овладею ею, телом и душой. Вопрос был не в том, позволит ли Татум мне уничтожить ее. Она хотела монстра. Она жаждала зверя. Вопрос был в том, сможет ли она остановить меня.

ГЛАВА 16

Татум

Каспиан вошел и высказал свою точку зрения. Он предъявил свои права. Это было то же самое, как если бы он снова перекинул меня через плечо и вынес из Палаты. Только на этот раз я знала, чего ожидать. Знала, каково это — быть его собственностью.

В последний раз я видела его в своей студии, когда сказала ему уйти. Я должна была знать, что от него не так легко избавиться, должна была знать, что он вернется.

Я ждала его возвращения.

Он появился здесь, из ниоткуда, во всем черном, думая, что сможет спрятаться в темноте. Я поняла, что это он, как только вышла на балкон и почувствовала его присутствие.

Я должна была посмотреть ему в глаза и сказать нет, и это было серьезно.

Я должна была отправить его обратно туда, откуда он пришел.

Но именно это сделал со мной Каспиан. Он проникал в мои вены, как морфий, заставляя оцепенеть от всего остального мира. Он пробрался в мою душу и пробудил самые темные желания.

Теперь он стоял здесь, его напряженный взгляд прочерчивал дорожку от моей головы до пальцев ног. Его волосы на лице отросли достаточно, чтобы создать сексуальную тень вдоль челюсти. Мне нравилось, как эта тень ощущалась между моих бедер. Его пухлые губы растянулись в ухмылке. Мне нравилось, как эти губы ощущались на моей коже. Его волосы были в беспорядке, но мне это тоже нравилось, потому что знала, что это мои руки придали им такой вид.

Он все еще был красив.

Он все еще был опасен.

— Мы не можем этого сделать. — Я приподнялась на диване и прижала платье к бедрам. Ткань прилипла к моей коже там, где он размазал свою сперму.

Каспиан передвинул огромную морскую раковину на одну сторону стеклянного журнального столика, освободив место, чтобы сесть напротив меня. — Почему бы и нет?

— Ты знаешь почему.

Потому что в итоге ты снова уедешь.

Потому что мой отец ненавидит тебя и никогда этого не допустит.

Потому что ты можешь хранить свои секреты, но требуешь, чтобы я рассказала тебе свои.

— Из-за Брэди?

Боже, нет.

Я только что закончила говорить Брэди, что он заслуживает кого-то лучшего, чем я, прямо перед тем, как нашла Каспиана на заднем дворе.

— Брэди — хороший человек. — Слишком хороший человек, чтобы быть с женщиной, которая по ночам ублажает себя мрачными мыслями о еще более мрачном мужчине.

— Тогда пусть он будет хорош с кем-то другим. Ты занята. — Он наклонился вперед, опираясь локтями на колени и гипнотизируя меня своим взглядом. — Ты уже забыла об этом? Тебе нужно, чтобы я напомнил тебе еще раз? — Он провел языком по губам.

Да. Пожалуйста.

Я сглотнула. — Нет.

Он приподнял бровь. — Нет?

Я покачала головой, зная, что нет не всегда означает нет с Каспианом, и гадая, что он сделает дальше.

Однако он ничего не сделал, просто сцепил пальцы и выдержал мой взгляд. — Тогда скажи мне, почему мы не можем этого сделать.

— Мой отец и отец оба...

Он прервал меня, его челюсть сжалась при упоминании наших отцов. — Ты доверяешь мне?

— Да.

Нет.

Может быть.

Всем, кроме сердца.

Его глаза смягчились. — Делал ли я когда-нибудь что-нибудь, что причинило тебе боль или подвергло опасности?

В моей голове промелькнули воспоминания о прошедших годах, вплоть до самой первой встречи с ним.

— Никогда.

Он наклонился вперед, пока мы не оказались лицом к лицу, затем провел рукой по моему затылку. — Эта пульсирующая боль между бедер? Мой запах на твоей коже? Привыкай к этому. — Он провел языком по моей нижней губе так, как всегда любил делать. — Потому что мы делаем это. — Он ухмыльнулся, а затем поцеловал меня. — Мне пора идти, но скоро увидимся, — сказал он, подмигнув мне, затем встал и вышел за дверь.

Мой отец был сенатором Соединенных Штатов. Всю свою жизнь я провела в окружении влиятельных людей. Никто из них не сравнится с Каспианом Донахью.

В ту ночь, когда я подарила ему все свои первые разы, он сказал, что уничтожит меня. Я осмелилась попробовать.

В то время я не представляла, о чем просила. Теперь я знала. Я знала шесть лет.

Я была уничтожена.

Он был прав.

Я жаждала разврата, который он приносил с каждым моим вздохом, который украл.

И мне нравилась простота жизни, которую я построила.

Я наслаждалась тем, что бросала ему вызов.

И я находила радость в сохранении мира в своей семье.

Мне нужен был его хаос.

А я дорожила своей структурой.

Как будто две разные женщины жили в одном теле, связанные одним желанием — мы обе просто хотели быть свободными.

***

В течение следующих нескольких дней я тратила больше времени на размышления о Каспиане, чем следовало. Каждый вечер я стояла на балконе возле своей спальни и ждала его возвращения.

Он так и не пришел.

Я сидела на диване и смотрела на входную дверь, ожидая, что он ворвется в нее.

Он так и не ворвался.

Брэди звонил дважды, и оба раза у меня разрывалось сердце, когда я уверяла его, что имела в виду то, что сказала. Оба раза мне хотелось, чтобы на другом конце провода был Каспиан. Оба раза я сомневалась в своем здравомыслии.

Вскоре после окончания школы отец купил старый театр на 42-й улице и переделал, чтобы он выглядел точно так же, как в 1940-х годах. Он сказал, что это было сделано для того, чтобы уберечь Линкольна от неприятностей и дать мне и моим ученикам место для выступлений. Линкольн увлекался ММА, поэтому он устраивал там турниры и любительские бои. Три раза в год я устраивала публичные выступления для своих учеников. Это давало нам всем повод для радости и помогало отцу сохранить лицо, поскольку никто из нас не учился в колледже. Таким образом, мы все еще были успешны в глазах всего мира — его мира.

Наше следующее выступление было через несколько недель, а это означало, что с сегодняшнего дня я буду проводить много времени в этом театре. Линкольн даже сделал для меня набор ключей, чтобы мне не приходилось беспокоить его каждый раз, когда мне понадобится войти.

Снаружи театр выглядел как обычное здание из кирпича и стекла. Над шатром висела неоновая вывеска и стояли большие деревянные двойные двери. Внутри же здание выглядело так, словно кто-то выкрал его прямо из центра Парижа и поместил в Нью-Йорке. Стены были выкрашены в кремовый цвет слоновой кости с коричневыми акцентами и золотой отделкой. Через каждые несколько футов на стенах высоко над сиденьями висели красочные фрески с изображением городов с золотыми храмами и танцующими людьми. Балкон образовывал полукруг, откуда открывался вид на расположенную внизу зону отдыха. Оттуда сиденья внизу выглядели как сад красных маков, цветущих перед сценой. С середины расписного потолка свисала замечательная люстра из золота и хрусталя. Она гармонировала с бра, висевшими на стенах. Массивные красные бархатные шторы были раздвинуты, открывая вид на сцену, где я только что закончила отбивать четвертные отметки для своих танцоров.

Каждый год мы ставили одни и те же три балета — по одному для каждой возрастной группы. Я знала хореографию наизусть. За последние несколько лет я сотни раз проходила ее с разными классами. Мне не нужно было повторять свои шаги, но, когда музыка зазвучала над головой и эхом разнеслась по всему помещению, я не могла удержаться от движения.

Мое тело работало на чистой мышечной памяти. Вращаясь, растягиваясь и выгибаясь под воздействием энергии музыки и моих эмоций. Ничто другое не имело значения, когда я танцевала. Ничего другого не существовало.

Затем музыка закончилась. Театр погрузился в тишину, кроме звука моего резкого дыхания.

И громких, медленных хлопков, доносившихся откуда — то из глубины зала.

Каспиан стоял, прислонившись одним плечом к стене возле входа. На нем была белая футболка и темные джинсы. Даже в повседневной одежде он выглядел как королевская особа. Его взгляд прожигал насквозь мой купальник с длинными рукавами и леггинсы.

Я затаила дыхание, наблюдая, как он идет по центральному проходу между рядами сидений, думала, что провела последние несколько дней, скучая по нему, но правда заключалась в том, что он никогда не уходил. Он всегда был там, под моей кожей, в моей крови.

— Ты знаешь, что всегда можешь отправить смс или позвонить. — Я ухмыльнулась ему. — Если только все эти жуткие сталкерские вибрации тебе не по душе.

Он остановился перед сценой и посмотрел на меня. — Думаешь, это жутко? — Блеск в его глазах сказал мне, что он уже знает ответ.

Нет.

Я не думала.

Наверное, стоило бы. Но мысль о том, что он наблюдает, а я не знаю, что он наблюдает, возбуждала меня так, что это было далеко не здорово.

Я наклонилась, взяла со сцены белое полотенце, чтобы вытереть лицо и шею. — Это определенно ненормально.

Каспиан втащил себя на сцену с минимальными усилиями. Как будто подняться на платформу высотой в три с половиной фута было для него обычным делом. Он подошел к синему X, на котором стояла я. Я вдохнула его запах, пьянящую смесь бергамота и кожи. Все мужское. Вся изысканность. От силы его присутствия у меня затрепетал живот.

Он поднес руку к моему лицу и провел подушечкой большого пальца по моей нижней губе. — В нас нет ничего нормального.

Можешь повторить это еще раз.

Он приоткрыл мой рот, а затем засунул большой палец внутрь.

Я провела языком по нему, втягивая его дальше в рот.

Каспиан отнял руку от рта и обхватил мою задницу, притягивая мое тело к своему. — Мне нравится наблюдать за тобой. — Его эрекция уперлась мне в живот. Ткань между нами даже не имела значения. Я все еще чувствовала его, как будто он был погребен внутри меня. Воздух между нами был заряжен, это была магнитная сила, которая не поддавалась разрушению.

Я улыбнулась. — Вижу.

Он погладил мою щеку указательным пальцем. — Хочу, чтобы ты станцевала для меня.

Я почти растаяла от его прикосновения. — Я только что это сделала.

— Я имею в виду, когда мы станем старше, сидя в гостиной. Хочу отодвинуть журнальный столик и смотреть, как ты танцуешь.

— Для человека, который любит исчезать, ты точно все планируешь заранее.

Он поднес другую руку к моей заднице. — Ты чертовски права.

Я встретила его взгляд. — А что, если в этом воображаемом сценарии я захочу, чтобы ты потанцевал со мной?

— Я не танцую.

Провела пальцем по его груди. — Знаешь, танцы — это как занятие любовью, только в одежде.

— Мы оба знаем, что я тоже так не делаю. — Он крепко сжал мою задницу обеими руками, сильнее вжимая в себя.

— Посмотрим, — сказала я, отстраняясь от него. Мое тело сразу же возненавидело его отсутствие.

Его громкий стон наполнил зрительный зал.

Я подошла к звуковой системе и переключилась на следующую песню в своем плейлисте. Успокаивающий голос Сары Барейлс наполнил воздух, когда заиграла Gravity.

— Я проведу тебя через это так, как ты сделал это в первый раз, когда поцеловал меня, — сказала я, возвращаясь назад и останавливаясь перед ним.

— От этого поцелуя ты легла на спину с моим членом в твоей киске.

Я повернулась, прижавшись спиной к его груди и задницей к его промежности. — Кто сказал, что это не входит в мои планы? — Что-то похожее на рычание раздалось в его груди, заставив меня улыбнуться. — Обхвати меня руками за талию. — Он так и сделал, и я вдохнула электричество от его прикосновения и подняла руки в воздух над головой. — Теперь скользи одной рукой по передней части моего тела. — Он скользнул рукой вниз, позволяя кончикам пальцев пройти в опасной близости от моего центра. — По всему бедру. — Я закрыла глаза и сглотнула. — Проведи другой рукой вверх. — Он провел другой рукой по талии, затем по бокам моего тела. — Вверх по моей руке. — Его прикосновения были такими гладкими, такими нежными, такими осторожными. Это было совсем не похоже на монстра, который, как я знала, таился в нем, наверняка не многим удавалось его увидеть. — Видишь, как ты можешь чувствовать то, что чувствую я, не говоря ни слова? Энергия переходит из моего тела в твое одним прикосновением. — Я согнулась в талии, наклонив свое тело вперед, и обе его руки инстинктивно полетели к моей талии. Мое тело повернулось так, что мы оказались лицом к лицу и я открыла глаза. — Это непроизносимый язык. — Я положила одну его руку на свою поясницу, а другую взяла в свою. — Прямо как секс. — Затем скрестила наши ноги, прижав свое ядро к его бедру. — Двигайся со мной. — Я подтолкнула его бедра назад своими, затем снова вперед, повторяя эту схему до тех пор, пока не осталось различий между тем, где кончается он и начинаюсь я. Мое сердце бешено колотилось, а дыхание сбивалось. — Сделай шаг назад. — Он двинулся, и я двинулась вместе с ним. — Еще один. — Он снова двинулся, и я тоже, но наша связь не ослабевала. Он переместил руку с моей спины на бедро, подняв мою ногу к своему бедру. Я обвила руками его шею, и его глаза потемнели.

Каспиан облизал губы, а затем поднес другую руку к моей попке. Когда он собирался поднять меня, голос Линкольна эхом разнесся по комнате.

— Принеси этому человеку колготки и пачку. Он прирожденный танцор. — Он стоял у последнего ряда кресел, жуя зубочистку в одном углу рта. Черная футболка и джинсы свободно болтались на его высокой, худощавой фигуре.

Каспиан крепко сжал мое бедро.

Сердце бешено колотилось в груди при звуке голоса Линкольна. Он собирается рассказать нашему отцу. Я не могла думать, не могла говорить, но каким-то образом я втягивала и вытягивала воздух из легких, заставляя себя держаться. Глаза брата встретились с моими, озорство плясало в их глубине, как огонь. Но я не двигалась. Я осталась стоять прямо перед Каспианом, готовая к тому, что произойдет дальше.

Линкольн продолжил, сделав несколько шагов вперед. — Слышал, что ты вернулся из ссылки, но не знал, что ты снова трахаешь мою сестру.

Каспиан отпустил меня и сделал шаг назад. Напряжение волнами накатывало и атмосфера вибрировала от него. — Это было одно. Еще раз проявишь такое неуважение к Татум, и я позабочусь о том, чтобы у тебя на другой щеке появился шрам.

Я издала придушенный вздох.

Линкольн провел пальцем по омраченной коже от виска до чуть ниже скулы. — Постарайся, красавчик. Я так и не смог поблагодарить тебя за первый раз. Девчонкам это очень нравится.

Мои мысли бегали кругами вокруг его слов. Поблагодарить его? О чем говорил Линкольн? О гонке? Он обвинил Каспиана в аварии? Итан был за рулем в ночь аварии Линкольна, и машина Каспиана тоже была в полном беспорядке. Почему Линкольн должен был винить его? Если уж на кого и злиться, то на Итана.

— Перестань быть придурком, Линкольн. Это был несчастный случай.

В воздухе воцарилась тишина, как только прекратилась музыка.

Каспиан сузил глаза и изучал мое лицо.

Затем Линкольн со смехом откинул голову назад. От злобы в нем у меня волосы встали дыбом. — О, черт. — Его глаза расширились, и он вытащил зубочистку изо рта своими татуированными пальцами. — Точно. — Он посмотрел на Каспиана, который шел по проходу к сцене. — Мы сказали ей, что это был несчастный случай. — Он сделал воздушные кавычки вокруг последнего слова. — Но ты бы этого не знал, потому что тебя здесь не было.

У Каспиана отвисла челюсть, когда его взгляд устремился на Линкольна. — Отвали. Ты знаешь, почему меня здесь не было.

Что, черт возьми, происходит? Почему Линкольн должен знать, почему Каспиан ушел, а я до сих пор даже не знаю?

Я сделала шаг к Каспиану. Мой разум кричал, но я заставила себя сохранять спокойствие. — О чем он говорит? Почему винит тебя в крушении? И почему он должен знать, почему ты ушел, а я нет?

— Хочешь сказать ей, или я должен? — спросил Линкольн.

— Я сказал, отвали. — Голос Каспиана был холодным и жестким.

— Оооо, вот оно, Ромео. Покажи ей, кто ты на самом деле. — Линкольн двинулся вдоль первого ряда и занял место в одном из кресел. Он поставил ногу в сапоге на колено. — Не могу дождаться представления. Жаль, что у меня нет попкорна.

— Я не играю в твои игры, психопат хренов. — Каспиан переключил свое внимание на меня и обхватил мое лицо руками. — Мы закончим это позже, обещаю. — Холод в его тоне исчез, когда он заговорил со мной, как будто переключился выключатель.

Я рассмеялась. — Ты обещаешь. — Верно.

Его глаза потемнели. — Если я не уйду прямо сейчас, я его поимею, и поверь мне, это не то, что тебе нужно видеть.

Линкольн был непредсказуемым и, возможно, даже немного сумасшедшим. Он был как торнадо, стремящийся к разрушению. Но Каспиан был подобен океану. Внешне он был красив и спокоен. Под ним скрывалась сила, способная без предупреждения вырвать жизнь из ваших легких.

В комнате ощутимо чувствовалась враждебность. Именно тогда я наконец поняла, насколько глубоко коренится ненависть между нашими семьями. Я всегда знала об этом, слышала это в разговорах и видела в выражении лица моего отца. Но до сих пор я никогда не видела этого воочию.

Я действительно и целиком отдалась врагу.

Линкольн знал это, а вскоре и мой отец.

Каспиан наклонился вперед и приблизил свой рот к моему. Мои губы разошлись, когда он провел языком по нижней губе. Затем он поцеловал меня.

И я поцеловала его в ответ, не заботясь ни о том, что Линкольн смотрит, ни о том, что этот поцелуй, скорее всего, был личным подкатом Каспиана к моему брату, ни о неизбежных последствиях.

Он запутался пальцами в моих волосах, потянув за них так, что у меня горела кожа головы. И все же я отдалась ему. Напряжение в моем теле медленно таяло, когда он скользил языком по моему телу так же, как он двигал им по клитору прошлой ночью. Он целовал меня так, как будто ненавидел, дергал за волосы и жестоко прижимал свои губы к моим, и целовал так, как будто любил, его язык танцевал с моим, медленно и нежно. Он целовал меня так, словно умер бы, не попробовав меня, и поцелуи были для него спасением.

Когда он наконец отстранился, он прижался губами к моему лбу, ослабив хватку на моих волосах. — Все, что я сделал, я сделал для тебя.

— Что это вообще значит?

Он приподнял мой подбородок пальцем. — Позже. Я обещаю. — Он улыбнулся мне, и я почувствовала себя невесомой.

Сердце гулко стучало, когда я смотрела, как Каспиан спрыгнул со сцены и прошел мимо Линкольна, не удостоив его даже взглядом, а затем вышел за дверь.

Линкольн встал и посмотрел на меня. — Он опасен.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

— Нет. Я имею в виду, он опасен. Ты понятия не имеешь, на что он способен.

— А ты представляешь?

— На самом деле, представляю. — Он засунул зубочистку обратно в рот и покатал ее между зубами. — И если ты хорошенько подумаешь, копнешь достаточно глубоко, то тоже поймешь.

ГЛАВА 17

Татум

После душа я переоделась в шорты и рубашку с длинными рукавами, которые спадали с одного плеча и попыталась читать. Это не помогло. Я пролистала каналы на телевизоре. Ничто не удерживало мое внимание, я даже слушала музыку. Мои мысли все равно блуждали.

С тех пор как я вышла из театра, слова Линкольна продолжали звучать в моей голове.

Подумай хорошенько. Копай достаточно глубоко. Ты не знаешь, на что он способен.

Я позволила своим мыслям вернуться к тому времени, когда впервые встретила Каспиана Донахью. Я была маленькой девочкой, притворяющейся невестой, а он был властным тираном, который утащил меня из моего счастливого места. Потом было время на озере Крествью, когда он вытащил меня из воды. А перед этим на том же озере он вытащил из моей хижины посреди ночи. Я не знала, почему он вытащил меня из постели или заставил спать в его хижине. Он никогда не рассказывал мне. Все, что я запомнила, это то, какой темной и зловещей выглядела вода позже, когда я вернулась в свою постель. Кроме этого, у меня ничего не было, но я не была уверена, почему. Потому что это был всего лишь сон.

Внезапный озноб охватил меня, покрыв кожу мурашками. Сны не вызывают мурашек. Я могла забыть это воспоминание, я могу не помнить, было ли то, что видела, реальным или нет, но я никогда не забуду ощущение, что в ту ночь что-то было не так.

Я вышла на балкон возле своей спальни и молилась, чтобы свежий воздух проветрил мою голову. Прохладный ветерок, который может принести только ночь, разметал волосы по лицу, откинула их назад и заправила за ухо, а затем прислонилась к перилам из белого дерева. Взгляд на волны не давал мне привычного комфорта, и небо казалось темнее обычного. Возможно, это было потому, что звезд еще не было. Даже луна была затенена облаками. Может быть, вдалеке назревала гроза. А может быть, мои мысли только усилили ощущение темноты.

Я смотрела в пустоту, наблюдая, как волны бьются о берег. Мне казалось, что я нахожусь в другом месте, что не стою на балконе домика на пляже и не жду выполнения обещания, которое, я была почти уверена, он не выполнит. Напротив, мне казалось, что я нахожусь где-то там, посреди тьмы, дрейфуя в море.

Мое дыхание перехватило в груди в тот момент, когда дверь открылась.

Он пришел.

— Я гадала, сколько времени тебе понадобится, чтобы появиться.

Ровный голос Каспиана обволакивал меня. — Я дал обещание.

— Значит, ты его сдержал. — Продолжала смотреть на воду, но чувствовала его взгляд на своей спине, на всей моей коже. Я чувствовала его везде.

— Ты оставила входную дверь незапертой. — Казалось, что он наказывает меня, но его голос был скорее гипнотическим и соблазнительным, чем холодным и черствым. Теперь он стоял позади, его твердая грудь прижалась к моей спине. От его тела к моему шло обжигающее тепло.

Я прислонилась к нему спиной, ища утешения, которое не могли принести волны. — Знала, что ты придешь.

Надеялась, что он придет.

Каспиан отвел мои волосы в сторону, его дыхание щекотало шею, нагревая кожу. — Тебе нужно быть осторожной.

— Я не наивная шестнадцатилетняя девочка, стоящая в твоей комнате и умоляющая поцеловать ее после того, как ты унес ее с вечеринки. Я знаю, как устроен мир. Мне не нужна защита.

— Нет. Ты — двадцатиоднолетняя женщина, которая стоит возле своей комнаты и умоляет меня трахнуть ее. — Он вцепился пальцами в мои бедра и крутанул, впечатав в стену мышц, которая была его грудью. — Ты не имеешь ни малейшего представления о том, как устроен мир, и тебе нужна защита.

Внутренняя потребность расцвела во мне при мысли о том, что я могу умолять его о чем угодно, тем более о том, чтобы он меня трахнул.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. — От тебя, может быть.

Каспиан усмехнулся и обвил руками мою талию. — Учитывая, что я был в пяти секундах от того, чтобы трахнуть тебя на публичной сцене, пока не вошел твой брат, я бы согласился.

Мне нравилась его улыбка. Она делала его почти мальчишкой. Человеческой.

— Это не меняет того факта, что ты дочь сенатора Соединенных Штатов, нацеленного на президентство, что делает тебя мишенью для людей гораздо более опасных, чем я. Обещай мне, что будешь умнее, — добавил он, как будто знал то, чего не знала я.

Добавьте это в список вопросов.

— Кстати, об обещаниях... — Я позволила своей руке скользнуть по его белой футболке.

Он потянулся вверх, чтобы взять меня за запястье. — Пообещай мне.

— Отлично. Да, обещаю, что с этого момента буду запирать дверь. — Я выдернула свою руку от него. — Доволен?

— Очень. — Он взял мою руку и поднес мое запястье к своему рту.

— Теперь твоя очередь. Ты обещал мне ответы.

Каспиан переплел наши пальцы. — Уверена, что они тебе нужны?

Что это был за вопрос? Конечно, я хотела получить ответы. Вопросы роились в моей голове с того самого утра, когда он оставил поднос на кровати сразу после того, как лишил меня девственности и сбежал. Если он думал, что я пущу все на самотек, то у него было совсем другое дело.

Видимо, мое выражение лица сказало все, потому что он сжал челюсти, а его взгляд стал темным. — Хорошо, но за каждый мой ответ ты даешь мне что-то взамен.

— Что именно?

— Это зависит от того, насколько глубоко ты хочешь зайти.

В его тоне был намек на что-то. Вызов? Завуалированная угроза? Похоть? Я не была уверена, просто знала, что не отступлю.

— Договорились.

Насколько плохо это может быть?

— Ты должна знать, что чем глубже ты копаешь, тем темнее становится.

— И? Я не боюсь темноты. — Это была лишь полуправда. Я не боялась темноты вообще, даже не боялась темноты, которую могла бы найти в нем. Я боялась только темноты, которую могла найти в себе. Что, если глубоко внутри он был тем монстром, о котором говорил мой брат, а я все равно хотела его? Что это говорит обо мне?

Каспиан поднял бровь.

Я посмотрела на него. — Что?

Он ухмыльнулся. — Ничего. Начинай копать.

— Почему мой брат винит тебя в своем несчастном случае?

Он отпустил меня и сделал шаг назад. — Потому что это был не несчастный случай. Твоя семья лгала тебе.

Что? Моя семья не лгала. Мы были воплощением картины Нормана Роквелла. Доказательства были в каждой фотографии в рамке, которая висела на стене, и в каждом воспоминании о том, как родители улыбались и хлопали на моих выступлениях. Мой отец всю жизнь занимался политикой, и люди любили его, потому что за ним не тянулась куча скелетов, куда бы он ни пошел. Единственный раз, когда я почувствовала, что что-то не так, был после смерти Лирик. То, что случилось с Линкольном, не имело ко мне никакого отношения, так зачем им лгать?

Но я знала, что Каспиан говорит правду, и тот факт, что даже не усомнилась в этом, говорил о том, что я была предана ему.

Каспиан прервал ход моих мыслей, ответив на вопрос, который я даже не задавала. — Вероятно, чтобы защитить тебя, с чем я согласен, хотя и ненавижу это.

— Что на самом деле произошло? — Почему они должны были защищать меня? Я так устала от того, что люди защищают меня.

— Это второй вопрос, а за первый ты еще не расплатилась.

— Справедливо. Твоя очередь.

— Сколько раз ты трахнула себя членом, который я тебе прислал? С моим членом?

С его членом. Горячее пламя лизало мою сердцевину, причмокивая и извиваясь, пока меня не окутала паутина похоти. Я была уверена, что язык тела выдал меня еще до того, как я ответила. Жар прошел от затылка до щек. Мои стены сжимались от одного только воспоминания об этом, и все тело вибрировало от потребности. На этот раз я хотела настоящего, а не резиновой имитации.

Он не показал этого, но низкий тон его голоса сказал, что он был так же затронут своим вопросом, как и я.

— Что это за вопрос? — Мой голос был хриплым от нужды.

Такой, какой задает мужчина, который присылает тебе слепок своего члена.

Он повторил свой вопрос медленно. — Сколько раз?

Лгать ему было бесполезно. Кроме того, мне было все равно, знает ли он. Я хотела, чтобы он знал. — Почти каждый день.

Его выражение лица изменилось в одно мгновение, черты заострились, а глаза потемнели. Гордость. Одержимость. Похоть. Все это было в глубоких морях золотистого виски. Чем больше он смотрел на меня, тем резче становилось мое дыхание, тем жарче разгорался огонь внутри. Один только этот взгляд едва не вывел меня за грань.

Затем Каспиан потянулся вниз, чтобы взять в ладони свой член, его безошибочно твердый член.

По моему телу пробежала дрожь, и я тяжело сглотнула.

— Что случилось с моим братом? — Если я не спрошу сейчас, у меня больше никогда не будет такой возможности. Эта штука, этот ток, все еще будет здесь, когда все вопросы будут заданы.

— Я нанес этот шрам на его лицо.

— Что? Почему? Как? — И почему моя семья скрывает это? Линкольн, казалось, был готов бросить Каспиана на растерзание волкам. Зачем лгать, чтобы защитить его?

— Это еще три вопроса.

— Ты играешь нечестно. Ты даже не отвечаешь мне.

— Да, отвечаю.

Я откинула голову назад и застонала. Это было похоже на разговор с кем-то, кто говорил на другом языке. Мне нужно было кольцо дешифратора, чтобы разгадать его загадочные ответы.

— Отлично. Я расскажу тебе вот это. Линкольн появился в моем доме на следующее утро после того, как я привез тебя туда. Он испоганил мою машину и начал нести всякую чушь, так что я набил ему морду и заткнул рот. — Он придвинулся ближе к двери, как будто боялся, что его правда станет концом всего этого — концом нас. — Я сделал ему этот шрам куском стекла и голыми руками.

— О.

— Я никогда не говорил, что я хороший парень, Татум.

Ты не знаешь, на что он способен.

Теперь знаю.

Знала.

И мне было все равно.

Потому что, хотя Каспиан причинил боль моему брату и, Бог знает, кому еще, я знала, что он никогда не причинит боль мне. Я копала достаточно глубоко, чтобы найти тьму, и хотела лежать в ней вместе с ним. Кем бы я ни стала, я приму это.

— Знаю. — Я сделала шаг к нему. — Я знаю, кто ты.

— Правда?

Еще один шаг. — Знаю. Я также знаю, кого видела сегодня на сцене, и это был не тот монстр, которым ты притворяешься.

Он сузил взгляд. — Думаешь, я притворяюсь? Ты думаешь, что несколько редких прикосновений и песня о любви изменят меня? Я не какой-то сломленный герой, которого нужно искупить. Я такой, какой есть. Таким я был рожден быть. — Он был уже достаточно близко, чтобы дыхание его горячих слов плясало по моему лицу. — Монстр всегда будет побеждать, потому что жажда власти течет по моим венам. Пора тебе это принять, милая. Ты не выбирала принца. Черт, ты даже не выбрала злодея. Ты выбрала гребаного дракона, которого никто из них не сможет убить. — Его грудь вздымалась, а в глазах горел огонь.

— Это неправда.

— Неправда?

Я покачала головой.

— Тогда, возможно, Линкольн был прав. Может быть, мне нужно показать тебе. — Каспиан поднял руку и небрежно накрутил прядь моих волос на палец. Мои веки затрепетали, затем снова открылись и я испустила дрожащий вздох. Он отпустил мои волосы. — Вот что сейчас произойдет. Я буду отсчитывать от трех — нет, и начну с пяти, чтобы у тебя было больше времени. Ты знаешь, что произойдет, когда я дойду до одного?

Я ничего не сказала.

Я ничего не сделала.

Я застыла. Что-то похожее на панику разгоралось внутри, как лесной пожар, стягивая легкие. Я верила, что он никогда не причинит мне вреда, но также верила, что моя семья никогда не солжет мне. Что, если я ошибалась?

Каспиан наклонился и прошептал мне на ухо. — Хочешь знать, что произойдет, когда я дойду до одного?

Я покачала головой.

Каспиан откинулся назад и встал прямо. Его губы изогнулись в довольной ухмылке. — Тогда предлагаю тебе начать бежать. — Пять...

Мое сердце забилось. Мой мозг кричал, чтобы я бежала, но ноги были прибиты к земле.

Он провел языком по нижней губе, как это делает хищник, заметивший добычу. — Четыре...

Дрожь пробежала по моему позвоночнику.

Каспиан наклонил голову и изучал меня. Его губы разошлись, чтобы сказать три, и я наконец пролетела мимо него.

Я пронеслась через свою комнату, облетела кровать и полетела по коридору. Свернув за угол, я пронеслась мимо консольного столика из белого дерева и направилась к деревянной лестнице. Одна рука скользила по обшитой деревом стене, а другая держалась за перила, пока я неслась вниз по ступенькам.

Шаги звучали надо мной, тяжелые и решительные, и я поняла, что внутри меня поднялась не паника.

Это было предвкушение.

Хотя каждый шаг уводил меня все дальше от него, я знала, что зашла так далеко только потому, что он позволил мне это сделать.

Он собирался поймать меня.

Я хотела, чтобы он меня поймал.

Посмотрела направо, мимо гостиной, на строгие белые кухонные шкафы и гранит с серыми крапинками. Затем вернулась через фойе к входной двери.

Шаги стали громче. Он был на лестнице. Его шаги отражали биение моего сердца.

Стук.

Стук.

Стук.

Мой адреналин всколыхнулся, я бросилась к двери и распахнулась ее. Мои босые ноги шлепнулись на широкие деревянные доски крыльца. Я слетела со ступенек и упала на траву лужайки перед домом. Хрустящий ночной воздух обжег легкие, когда я остановилась, чтобы отдышаться. Дом Хэмптонов стоял на участке в шесть акров, окруженном деревьями. Никто не услышал бы меня, если бы я закричала. Возможно, им было бы все равно.

Силуэт Каспиана появился в дверном проеме. Ночная тьма отбрасывала тени на его лицо. Он сделал паузу, всего на мгновение, на мгновение, достаточно, чтобы наши глаза встретились. Как будто он ждал, не сдамся ли я.

Я оттолкнулась ногами и изо всех сил побежала за угол к дому.

Его руки обхватили меня, забрав весь воздух из легких, и мы оба рухнули на землю. На мои чувства сразу же напал горький запах грязи и травы. Я лежала на животе, а Каспиан был сверху, прижавшись своим телом к моей спине.

Мои пальцы царапали землю, когда я пыталась уползти, но он наклонился еще ниже, прижав к земле.

Каспиан прорычал мне в ухо. — Разве хороший парень стал бы прогонять принцессу из ее башни и валить ее на землю?

Я попыталась подняться на колени, но он опустился на меня, зажав мои ноги между своими.

— Разве хороший парень будет думать о том, как он хочет трахнуть тебя прямо сейчас? О всех способах, которыми он хочет разрушить тебя? — Он приблизил свой рот к моему оголенному плечу и прикусил его так сильно, что я удивилась, как он не пустил кровь. Его слова были безапелляционными и полными обещаний.

Мне нужно было, чтобы меня трахнули.

Я хотела быть разрушенной.

Но только с ним. Всегда он.

Мое тело обмякло под ним, кости превратились в жидкость, а кровь — в лаву, сгорая от осознания того, что должно произойти. Нас скрывала тень дома. Здесь, в темноте, все было обострено — его прикосновения, его запах, звук моего пульса, бьющийся в ушах.

Каспиан воспользовался случаем, чтобы провести бедром между моих ног. Он провел кончиком языка по месту, которое только что укусил, до самой задней части моей шеи. Я почувствовала облегчение от его веса на мне, а затем рывок ткани, когда мои шорты и трусики были спущены одним плавным движением. Я задохнулась от внезапного ощущения прохладного воздуха на моей голой коже.

Каспиан провел ладонью по одной стороне моей задницы, разминая пальцами мою плоть. Мне начало казаться, что он одержим этим.

— Ну как, уже втянулась? — спросил он.

Я попыталась отползти от него, не потому что хотела, а потому что хотела накормить монстра. Хотела его первобытного и сырого. Я хотела увидеть его худшее. Мне нужно было знать, что я смогу пережить Каспиана Донахью. Более того, мне нужно было, чтобы он знал, что я могу пережить его.

— Это все, на что ты способен? — процедила я сквозь стиснутые зубы.

Он схватил меня за волосы и рывком откинул голову назад, заставив вырваться крик из легких. — Я только начинаю. — Он наклонился вперед и прикоснулся губами к моей щеке. — Не двигайся, блядь. — Его голос был спокойным, темным.

Ткань его джинсов зашуршала, затем послышался звук расстегиваемой молнии.

О, Боже.

Я тяжело сглотнула. Это было оно.

Он провел ладонью перед моим лицом. — Оближи ее.

Каспиан ослабил хватку на моих волосах, позволяя мне продвинуть голову вперед и сделать то, что мне было сказано. Я провела языком по его коже от запястья до кончиков пальцев.

— Блядь, — прохрипел он. Его рука на мгновение исчезла, затем снова появилась перед моим лицом. — Еще раз.

Лизнула его ладонь, а кончики его пальцев начали массировать мою кожу головы. Я откинула голову назад, поддавшись этому редкому проявлению нежности.

Он убрал свою вторую руку от моего рта, а через несколько секунд вернул ее обратно. — Плюнь в нее.

Какого черта?

Он крепче вцепился в мои волосы, и по инстинкту я поспешила и плюнула ему в ладонь.

Его рука исчезла, за этим быстро последовало низкое рычание, эхом отдающееся в воздухе. Каспиан отпустил волосы, и я начала поворачивать голову, чтобы посмотреть, что он делает, но его руки на моей заднице, раздвигающие ее, удержали меня на месте.

Нет.

— Каспиан...

Твердая длина его члена была тяжелой между моих ягодиц, смазанная, несомненно, моей слюной, скользила вперед-назад, медленно покачиваясь вдоль щели. Это было так грязно, но, Господи, как же это было приятно. Все внутри меня сжалось от потребности.

Он положил руку мне на спину. — Ты моя, маленькая проказница. Вся ты. Даже это. — Одним легким движением толстая головка его члена оказалась у моей складочки.

Я решительно замотала головой.

Я ошибалась, я не переживу этого. Он был слишком большим, и я никогда не делала ничего... там.

Он разорвет меня на части.

Я уперлась руками в землю и бросилась прочь от него.

Каспиан схватил меня за лодыжки и потащил назад. Земля и трава обжигали мою кожу, а рубашка натянулась на груди.

— Нет, — плакала я. — Пожалуйста. — Мое дыхание было неровным, а сердце подскочило к горлу. — Я не готова.

Он перевернул меня и погрузил средний палец в мою киску. Его рот скривился в ухмылке. — Нет? — Он добавил второй палец, погрузив его до самой костяшки. — Мне кажется, ты готова.

Я выгнула спину и надавила на его руку, пока он вводил и выводил пальцы. Звуки, которые издавало мое тело. Боже. Звуки. Я была такой мокрой, и эти звуки, казалось, только подстегивали его. Его большой палец прижался к моему клитору, и я начала раскрываться. Мое тело было похоже на океанские волны позади нас, нарастающие и вздымающиеся, готовые обрушиться.

— О, ты имеешь в виду здесь. — Он раздвинул пальцы и провел ими по моей дырочке, по той дырочке, запретной, кружась и кружась, пока я не обмякла, а затем, наконец, ввел кончик пальца внутрь.

Мое тело задрожало, когда мои стенки сжались вокруг него. Давление было таким чужим и в то же время таким желанным.

Он снова улыбнулся. — Тебе это нравится. — Он не спрашивал.

Нравилось ли мне это?

То, как сжатие в моем животе взорвалось огненными искрами, говорило о том, что да, хотя мой разум отрицал это.

Он вдавился до следующей костяшки.

О, Боже. Это было неправильно, непристойно, по-звериному.

Но так хорошо, так очень хорошо.

Мою кожу словно пронзили тысячи электризующих игл, а затем лизнуло пламя. Я сжималась и разжималась вокруг него, одновременно напуганная и возбужденная. — Остановись, — хотела крикнуть я, но слова застряли в горле. Хотела вытолкнуть его обратно, но в то же время надавить на его руку и втянуть его в себя.

— Я собираюсь заполнить все твои дырочки. Все до единой, — сказал он с протяжным рыком, казалось, опьяненный властью, которую он излучал надо мной. Каспиан двинул пальцем вглубь запретного места, и в моем животе зародилась знакомая дрожь удовольствия. Тугого. Горячего. Яростного.

Я была прямо там, на грани. Еще немного...

Он вынул палец из меня и вытер его о свои брюки. — Скоро.

Я уставилась на него, не в силах говорить.

Или думать.

Все, чего я хотела, это чувствовать.

В его глазах была дикая, необузданная дикость, когда он стянул с меня шорты и трусики до конца, а затем расположился между моих ног.

Каспиан держал свой член в руке, потирая кончиком о мой клитор, нажимая достаточно сильно, чтобы украсть стон с моих губ. Эта потребность, моя потребность в нем, была такой, какой я никогда не чувствовала. Она бурлила и горела во мне, пока я не была уверена, что не проживу и секунды без его траха.

Он снова провел своей головкой по моему сладкому месту, затем вдоль моей щели, снова и снова, завязывая меня в узлы. Каспиан перестал дразнить и вошел в меня настолько, что по моей коже пробежала дрожь, а затем выскользнул обратно.

Я уперлась в его грудь и попыталась отстраниться от него. — Подожди. Остановись. У тебя нет презерватива, — сказала я, держась за последнюю нить своего здравомыслия, прежде чем она полностью разорвалась и отправила меня за грань. Я не беспокоилась о беременности, так как принимала противозачаточные средства, но понятия не имела, где он был и чем занимался последние четыре года.

Он обхватил мое бедро свободной рукой и прижал меня к себе. — Никаких остановок. Никакого больше ожидания. Я жаждал эту сладкую маленькую киску — мою киску — четыре долбанных года. Теперь я здесь, и беру то, что принадлежит мне. — Затем он вошел в меня.

Грубо.

Примитивно.

Жестоко.

Я отказалась от борьбы и предложила ему все.

Мое тело.

Мою душу.

Земля была твердой и неумолимой, когда Каспиан врезался в меня. Я попыталась подняться, но его рука тут же оказалась у моего горла, толкая меня обратно вниз. Его пальцы обхватили мою шею, перехватывая дыхание, но я никогда не чувствовала себя такой живой. Я приветствовала это — все это.

Он наклонился и прикусил зубами раковину моего уха. — Я собираюсь кончить в тебя, на тебя, на все твое тело. — Он провел зубами по моему горлу. — И ты не остановишь меня. Знаешь почему?

Все мое тело дрожало от наслаждения, более сильного, чем все, что я когда-либо чувствовала. Я могла бы жить вечно под этим кайфом и никогда не хотела спускаться.

Я закрыла глаза и покачала головой, затем почувствовала его губы на своей коже, мягкие и нежные.

— Потому что ты принадлежишь мне, маленькая проказница.

Он владел.

Ему принадлежала каждая частичка меня.

Каспиан потянулся вниз и подцепил руками мои бедра, приподнимая задницу от земли и раздвигая меня еще шире. Его тазовая кость ударялась о мой клитор при каждом толчке, посылая крошечные маленькие волны от моей сердцевины до пальцев ног. Его стоны превратились в ворчание, а толчки становились все более сильными каждый раз, когда он отступал назад и снова входил в меня. Как будто он не мог войти достаточно глубоко, не мог трахать меня достаточно сильно. Волны внутри меня становились все выше и выше, пока не перешли в рев и грохот. Мое тело содрогалось, когда оргазм пронзил меня, но он не останавливался.

Каспиан входил в меня снова и снова, пока наконец не кончил с громким Блядь и медленным шипением.

Мы оба замерли, и он оставался во мне, казалось, несколько часов, пока мы переводили дыхание. Его сердце колотилось о мою грудь, такое же дикое, как и мое собственное. Он приподнялся на локтях и смахнул волосы с моего лба, а затем прижался к нему губами. Мои глаза закрылись.

— Ты чертовски совершенна, — прошептал он мне в лоб и приблизил свой рот к моей шее. — Так чертовски совершенна.

Затем Каспиан выскользнул из меня, заставив мое тело оплакивать потерю его полноты. Он натянул брюки, чтобы застегнуть их, затем поднял меня и понес обратно в дом — вверх по лестнице. Потом он положил меня на кровать, пока набирал ванну.

Я смотрела, как он проверяет температуру воды и наливает пузырьки в ванну, и мое сердце забилось, когда я поняла, что, признает он это или нет, под монстром скрывается мужчина, нежный и добрый.

И я жаждала их обоих.

ГЛАВА 18

Татум

Все мое тело пульсировало с головы до ног. Я хотела остаться здесь, погрузившись в мягкий плед навсегда, но грязь на моей груди и в волосах не очень хорошо сочеталась с бело-серым пледом.

Я застонала, когда встала и подняла топик над головой, а затем бросила его на пол рядом со шортами и трусиками.

Каспиан затаил дыхание, глядя, как я иду из своей комнаты в ванную.

Его взгляд нагревал каждый дюйм кожи, когда его глаза блуждали по моему телу. — Господи, Татум. — Он провел рукой по моим волосам, без сомнения, беспорядочным.

У меня свело живот от его пристального взгляда. Неужели я действительно так плохо выгляжу?

Он схватил подол своей рубашки и с легкостью стянул ее. Смелые черные линии взвились и закружились по его груди в захватывающей дух племенной татуировке. Я уже видела ее однажды, но не помнила, чтобы она была такой смелой, такой пугающей и мужественной — такой, как у него. Она продолжалась через плечо, остановившись на бицепсе. Там была фраза на латыни: Post Tenebras Lux. После тьмы приходит свет. Однажды я увидела ее на монете в кабинете отца и спросила, что она означает.

Я хотела провести языком по каждому из этих слов, по каждой строчке. Хотела пометить его так, как пометили его чернила. Я хотела пометить его так, как он пометил меня.

Хотела посмотреть на себя в зеркало, но Каспиан подхватил меня на руки и понес в римский душ, остановив прежде, чем успела это сделать, и даже не заметила, что он включил душевую лейку. Он вошел внутрь, все еще в джинсах, и поставил меня под теплую струю.

— Я не хрупкая, — сказала я. С таким мужчиной, как Каспиан, я не могла позволить себе быть такой.

Он взял бутылку шампуня из ниши в стене позади меня. — Как и бриллианты, но люди все равно относятся к ним бережно.

Трогательно.

Он вылил две порции кератина с ароматом кокоса на ладонь и вмассировал его в мою кожу головы.

Я закрыла глаза и позволила себе забыться в том, как его пальцы растирают мою кожу, а горячая вода льется на нее. Спустилась с высоты, и теперь мне просто хотелось остаться здесь, прямо здесь, под теплом воды и нежностью его прикосновений.

Он отсоединил пульверизатор и смыл шампунь с моих волос. Пенистые пузырьки проложили дорожку по моим грудям и животу, унося с собой остатки грязи.

Каспиан потянулся и выключил воду. От прохладного воздуха на моей обнаженной коже я задрожала, и снова поднял меня и понес в ванну. Как только мое тело погрузилось в воду, мне снова стало тепло. Капельки воды прочертили волнистые дорожки по его груди и животу. Мурашки покрывали его плоть, но он не двигался, даже не дрожал.

Он сел на край ванны. — Все чисто. Теперь ты можешь расслабиться, не замачиваясь в куче грязи.

Как заботливо.

— Залезай ко мне. — Я помахала руками под пузырьками. — Вода теплая. — Я знала, что он должен был замерзнуть.

— Я лучше буду наблюдать.

— Пусть будет по-твоему. — Я погрузилась глубже в воду, позволяя ей окружить меня своим теплом и снять напряжение с ноющего тела. — Там был только Брэди.

Он заметно напрягся.

— Кроме тебя, имею в виду. — Я подняла руку, наблюдая, как пузырьки стекают с кончиков пальцев обратно в воду, пока я ждала, что он даст мне что-нибудь, хоть что-нибудь.

Каспиан наклонился и поднял мой подбородок, удерживая его между кончиками пальцев. — Здесь всегда буду только я. Он провел большим пальцем по моим губам, затем опустил руку и сел обратно.

Если бы он только знал.

— А что насчет тебя? Ты... — Я пожала плечами. — ...ну, знаешь, встречался, пока тебя не было?

Он ухмыльнулся. — Ты имеешь в виду, трахался ли я с кем-нибудь?

Я ответила с надеждой во взгляде. Пожалуйста, скажи нет. Не то чтобы у меня были какие-то претензии к нему или право надеяться, что он провел четыре года в одиночестве. У меня не было. Но это не значит, что я не была бы раздавлена, если бы он так поступил.

— Была одна киска, от которой я не мог насытиться.

Я зажмурила глаза, думая, что если не буду смотреть на него, то не смогу услышать его слова. Неважно. Не говори мне. Не хочу знать. Я не должна была спрашивать.

Он издал низкий стон. Как будто он вспоминал что-то плотское. — Черт.

Остановись. Пожалуйста. Я не хочу больше ничего знать.

Крепче зажмурила глаза, я хотела погрузиться в воду и утонуть в своем унижении.

— Посмотри на меня, — сказал Каспиан, его голос был хриплым, требовательным.

Я открыла глаза.

— Каждый раз, когда я кончал, это было потому, что думал о тебе. Каждый раз, когда я обхватывал свой член кулаком или вставлял его в отверстие какой-то хреновой резиновой игрушки, я представлял, что это ты. Представлял твою маленькую тугую киску или этот идеальный, горячий рот, сосущий меня, глотающий меня, сжимающийся вокруг меня.

— Значит, киски не было?

— О, там была киска.

Мое сердце упало.

— Но она была примерно такой же настоящей, как тот фаллоимитатор, который я тебе прислал, просто слабая замена настоящей вещи. Это всегда была ты, Маленькая проказница. Только ты.

Святой. Черт.

Я медленно, благодарно вздохнула.

Что я должна была сказать на это?

Если Каспиан провел последние четыре года, думая обо мне и только обо мне, то почему он ушел, не попрощавшись? Разве что...

— Знаю, что ты заключил сделку с моим отцом. — Я взглянула на него, и его челюсть сжалась. — Я права, не так ли?

Он не ответил.

Я продолжила излагать свою теорию. — Вот почему ты уехал. Из-за того, что случилось с Линкольном. Из-за того, что ты с ним сделал. Для меня не было смысла в том, что мой отец не стал бы преследовать тебя с оружием в руках, учитывая... — Я поморщилась. — ...Ты знаешь. Он ненавидит тебя. Итак, вы, должно быть, заключили сделку. Ты соглашаешься уйти, а он придумывает какую-нибудь историю о несчастном случае. Ничего плохого, ничего страшного.

Он сдвинулся, все еще молча, но в его глазах появился блеск муки.

— Все в порядке. — Я схватила еще одну горсть пузырьков. — Тебе не обязательно это признавать. Знаю, что я права. — Я должна была быть права. Ничто другое не имело смысла.

Но теперь все было кончено. Он вернулся, и я знала правду. Нет нужды сожалеть.

Каспиан встал и начал расстегивать джинсы. В его глазах мелькнуло что-то темное, и я снова почувствовала, что хочу вырваться из тщательно созданного воспитания послушания и утонченности.

Мое тело напряглось и покалывало, но я продолжала говорить. Я была так близка к тому, чтобы получить ответ, так близка к тому, чтобы услышать его из его уст. — И ты не хотел говорить мне, потому что Линкольн — мой брат.

Он натянул джинсы на бедра. Его движения были грациозными, хотя я знала, что джинсы тяжелые и пропитаны водой. Он стянул их вокруг лодыжек, а затем вышвырнул их прочь. — Больше никаких разговоров.

Я бесстыдно уставилась на его тело, на его толстые бедра и тяжелый член, на V, который выглядел так, будто был высечен из камня. — Потому что я права?

Он усмехнулся над моей откровенной благодарностью ему или над заявлением, я не была уверена. Мне было все равно, я хотела получить его улыбку любым способом. — Ты знаешь больше, чем следовало бы.

— Так и знала! — Я быстро вскочила на ноги, отправив поток воды через край ванны на пол.

Каспиан тяжело сглотнул, когда его взгляд упал на мою обнаженную грудь, покрытую несколькими брызгами. Он облизнул губы, и меня пронзила дрожь, когда я представила, как он лижет сосок. Я села прямее, прислонившись спиной к ванне и открыв ему лучший вид.

Он протянул руку. — Думаю, время купания закончилось.

Мои глаза не отрывались от его члена, пока он помогал мне выйти из ванны на плюшевый коврик. Толстая головка и вены, которые так и просились быть облизанными. Его бедра были мощными и сильными, и я вспомнила, как они держали меня прижатой к земле снаружи.

Я мельком взглянула на себя в зеркало, когда он повернулся к бельевому шкафу, чтобы взять полотенце. На моем, прямо у ключицы, были следы зубов, а на бедрах — синяки размером с отпечатки рук. На груди и животе были царапины, небольшие, но достаточные, чтобы оставить след. Я не могла видеть свою спину и не была уверена, что хочу этого.

Каспиан зажмурил глаза.

Я поднесла руку к его лицу. — Это меня не пугает. Ты меня не пугаешь.

— А должен. — Он обернул полотенце вокруг моего тела.

— Ты видел мои ноги? — Я усмехнулась и посмотрела на свои побитые пальцы. — Видимо, балерины — мазохистки.

Высушив кожу и промокнув полотенцем влажные волосы, я забралась в кровать рядом с Каспианом, который лежал, закинув одну руку за голову и натянув одеяло до пояса, как-будто ему там самое место.

Это было мое убежище — этот дом, эта комната. Помимо танцев, это был мой побег. Иногда я открывала балконные двери и позволяла звукам ночного воздуха и океана проникать в комнату и убаюкивать меня.

Это была единственная комната в доме, стены которой не были выкрашены в приятный серый цвет — во всяком случае, те, которые не были обшиты белой панелью. Как только переехала, я выбрала мягкий сине-зеленый цвет, чтобы компенсировать белую мебель в комнате. Белые занавески развевались на ветру, а серо-белый плед, заправленный в булавки, согревал меня.

Это было мое убежище.

И я делила его с Каспианом.

Он протянул вторую руку, предлагая мне место для отдыха.

Я легла на его плечо. — Хочешь сказать, что на этот раз ты действительно останешься? — Его тело напряглось от моих слов, поэтому я обхватила его за талию и с улыбкой посмотрела на него. — Расслабься, я шучу.

Я уже давно смирилась с тем, что он оставил меня спать одну в ту ночь.

Напряжение покинуло его тело, когда он притянул меня ближе. — Я сказал тебе, что все, что сделал, я сделал для тебя, и имел это в виду. Ты не была готова ко мне. — Он убрал руку и провел пальцем по следам укусов и царапинам на моей коже. — К этому. — Он покачал головой. — По крайней мере, не тогда.

Смогла бы я справиться с ним в шестнадцать лет?

Часть меня чувствовала, что я была создана для этого, создана для него, и что я могла бы справиться с ним в любом возрасте. Другая часть задавалась вопросом, может быть, он был прав.

— Пока я не проснусь с подносом фруктов и таблеткой утро после, все будет хорошо.

Его брови взлетели вверх.

Я улыбнулась. — Да, тоже это поняла. — Это заняло у меня некоторое время. Более двух лет, если быть точной. Когда я впервые начала принимать таблетки, мой врач объяснил все возможные варианты действий, и тогда я поняла, что сделал Каспиан, чтобы я не забеременела в шестнадцать лет.

Когда я впервые узнала, что он сделал, гнев охватил каждую мою часть. Я ненавидела его за то, что он лишил меня права выбора, и скорбела о том, что новая жизнь может быть вырвана из моих рук, а я об этом даже не узнаю. Если бы забеременела, сохранила бы я его? Эта мысль не давала мне покоя в течение нескольких месяцев, пока реальность не дала мне ответ.

Нет.

Мой отец никогда бы этого не допустил.

Беременная дочь — подросток была бы позором для нашей семьи. А то, что его дочь носит ребенка от сына его врага, было бы еще хуже.

Каспиан оказал мне любезность. Он знал это тогда. Я знала это сейчас.

— Ты теперь принимаешь противозачаточные, — сказал он.

— Как ты... — Конечно, он знал. Каким-то образом он знал все.

Он ухмыльнулся. — Увидел его на тумбочке в ванной, когда принимал ванну.

Ох.

Мне показалось, что с моей груди сняли всю тяжесть мира, и я наконец-то смогла дышать. Внутри меня поселился мир. Мы достигли такого прогресса. На многие мои вопросы были получены ответы. Теперь мы могли, наконец, уйти от прошлого и направиться к нашему будущему.

Он провел кончиком пальца по моему соску. — Если ты закончила свое путешествие по полосе воспоминаний... — Каспиан провел рукой по боку, по животу и, наконец, положил ее на мою киску. — ...я был бы рад, если бы эта горячая маленькая киска пришла сюда и согрела мой член.

***

Утреннее солнце залило комнату светом, и тепло обнаженного тела прижалось к моему сзади. Я высвободилась из-под его руки, перекинутой через мою талию, и скатилась с кровати. Если я думала, что тело болело до прошлой ночи, то это было ничто по сравнению с тем, что я чувствовала сейчас.

Я смотрела, как Каспиан спит. Спокойные черты лица сгладили его обычное настороженное выражение, а его грудь поднималась и опускалась с успокаивающей легкостью. Я взяла свой телефон с тумбочки и запечатлела этот момент на камеру, затем надела футболку — без трусиков — и направилась вниз, чтобы приготовить нам завтрак.

ГЛАВА 19

Каспиан

Одним из преимуществ того, что мир Братства Обсидиана стал известен в столь юном возрасте было то, что последние двенадцать лет своей жизни я наблюдал, учился и хранил каждую крупицу информации в самых темных уголках своего сознания.

Работайте в тишине. Пусть ваш успех говорит сам за себя.

Я также научился хранить секреты.

Отец поддерживал империю, данную ему кровью, потом и жертвуя частичкой своей души, а может, и всей душой. Я строил свою на секретах.

Я смотрел из окон пентхауса от пола до потолка на горизонт Манхэттена. Пространство было огромным и открытым, но я представлял его таким, каким хотел. Белый рояль там, в углу, где окна упираются в стену. Там, на другой стороне комнаты, секционный диван, достаточно большой для траха и сна, когда мы слишком устали, чтобы подниматься по лестнице. И двенадцатиместный стол, вон там, прямо под люстрой, где я подтаскивал Татум к краю и позволял ее ногам свисать с края, пока сидел в своем кресле и пировал на ее киске, как на Тайной вечере.

Прошло три недели с той первой ночи, когда я остался в доме Татум в Хэмптоне. Я оставался там так часто, как только мог, но все ждал, что появится ее отец или Линкольн и застанет меня, гоняющегося за ее голой задницей по пляжу.

В этот момент дерьмо наверняка попадет в вентилятор, а нам с Чендлером еще нужно было кое-что уладить, прежде чем я мог позволить этому случиться. Я также не мог рисковать, снова приводя ее в дом отца, не сейчас, не в то время, когда я из кожи вон лез, чтобы заставить поверить, что купился на его ложь.

Мне нужно было собственное место.

Нам нужно было свое собственное место.

Я засунул руки в карманы своих темно-синих брюк и повернулся лицом к риэлтору. — Я согласен.

Высокая худая блондинка сверкнула своей идеально отработанной улыбкой. — Знала, что вы не сможете устоять. — Она подошла и встала рядом со мной, глядя в окно на город. — У исключительных мужчин исключительный вкус. — Она повернула голову ко мне лицом и облизала губы.

Хорошая попытка, но мой член уже занят.

Я достал из кармана телефон и набрал Татум в Facetim, рассматривая ее окружение, когда она наконец ответила. Татум была в театре, где была каждый день в течение последних трех недель, работая с художниками и консультантами по освещению, чтобы убедиться, что предстоящий балет будет идеальным.

— Хочу тебе кое-что показать, — сказал я, затем перевернул камеру, чтобы показать ей вид на город.

— Вау, Каспиан, это великолепно.

Риэлтор смотрела, как я увеличиваю один конкретный участок окна.

— Видишь это? — Я постучал пальцем по стеклу, затем провел ладонью по нему, словно лаская ее тело. — Я собираюсь прижать твое обнаженное тело к этому месту и трахнуть на глазах у всего города, чтобы все знали, что ты моя. — Я откинул камеру назад, чтобы показать свое лицо.

Татум затаила дыхание, и розовый жар, который я так любил, окрасил ее щеки. Она облизнула губы. — А если я откажусь?

Моя маленькая проказница.

Я ухмыльнулся. — Тогда я возьму его. — Мой член вздымался от одной мысли об этом. — Попробуй убежать от меня. Мы оба знаем, что происходит, когда ты это делаешь. — Я видел, как учащается пульс в ее горле. — Скоро увидимся, милая, — сказал я, завершая разговор.

Риэлтор стояла и смотрела на меня, широко раскрыв глаза и рот.

— Ты права. — Я засунула телефон обратно в карман. — У меня действительно исключительный вкус. — Показал на входную дверь. — Передайте боссу, что мой адвокат свяжется с вами, чтобы оформить все документы, — сказал я, выходя.

***

В доме было тихо, когда я вошел. Ничего удивительного.

Я прошел через фойе, по коридору и направился в кабинет отца. Дверь была открыта, поэтому я глубоко вздохнул и приготовился к тому, что нужно сделать.

Он стоял перед барным шкафом, наливая виски из хрустального графина. Я увидел его боковой профиль. Его светло-серый галстук идеально ровно лежал на его белой рубашке на пуговицах. Все волосы были на месте, а челюсть гладко выбрита. Внешне он выглядел в полной мере соответствующим тому мощному присутствию, которое он излучал.

— Может, и тебе налить? Мы празднуем? — Было похоже, что он ждал меня.

Я вошел в комнату. — Мне двадцать пять лет. Я не могу вечно жить с родителями. — Я даже не спросил, знает ли он о пентхаусе или нет. Это не имело значения.

— Двадцать пять, — повторил он. Слова прозвучали как проклятие, вырвавшееся из его уст. — Двадцать пять. — Отец сделал ударение на каждом слоге. — Это магическое число, не так ли? — Он приманивал меня, хотел, чтобы я показал свою руку.

Да пошел он.

— Я думал, что магическое число — три, но что я знаю?

Три. Число завершения. Прошлое, настоящее, будущее. Начало, середина, конец. Рождение, жизнь, смерть. Все было в тройках.

Отец повернулся ко мне лицом. Плавные линии его лица стали жесткими, а глаза потемнели, превратившись в бездушные омуты. Он поднял свой бокал, как бы соглашаясь, а затем одним глотком осушил его содержимое. — Он собирается забрать ее у тебя, ты знаешь.

Хорошо, папа. Я кусаюсь.

Я пересек комнату и уперся одним бедром в его стол. — Кто?

Его губы искривились в злобной ухмылке. — Хантингтон. — Отец наклонил свое тело, чтобы налить себе еще один напиток. — Он баллотируется в президенты.

Я вспомнил охоту и обещание Малкольма, что, когда срок Джейкоба закончится, он возьмет бразды правления в свои руки. Наверное, я не понимал, что прошло уже так много времени.

Расправил плечи, теперь мне стало любопытно, к чему приведет остальная часть разговора.

— Твой прадед начал все это. — Он поднял руку вверх в круговом движении, указывая на наше окружение. — Он был самодельным миллиардером. — Отец сделал глоток, шипя, когда жидкость покрыла его горло. — Пока правительство — один из предков Хантингтона — не решило, что несправедливо, чтобы один человек имел все. Один человек не должен быть настолько могущественным. — Еще один стакан. — Поэтому они заставили его разделить его, продать по частям. — Он усмехнулся. — Они заставили его поделиться. — Он произнес последнее слово так, словно оно отравило его язык.

Я уже знал это. Дедушка Донахью основал компанию Donahue Oil, которая позже была разделена на другие компании, такие как Chevron и Exxon. Какое отношение все это имело к Татум или ко мне, я не знал, но догадывался, к чему он клонит. Если я прав, я собирался выйти отсюда и вырвать жизнь из тела Малкольма Хантингтона.

— Вечно они над нами издеваются, эти Хантингтоны. Всегда забирают то, что принадлежит нам по праву. С самого начала. — Отец допил остатки своего напитка, затем с тяжелым стуком поставил стакан на крышку шкафа. — Он собирается отдать свою дочь Халиду. Затем он собирается перекрыть наши трубопроводы и снова впихнуть нам в глотку правила импорта/экспорта.

Мне плевать на трубопроводы. Все, что я слышал, это то, что он собирается отдать свою дочь Халиду. Ярость бурлила во мне. Ярость бурлила в моей груди, а ненависть обвилась вокруг сердца, как колючая проволока.

— Он собирается отрезать нас, отдать индустрию Халиду, вместе с маленькой посылкой, чтобы убедиться, что он все еще получает свой кусок пирога.

Вот ублюдок.

Отключит нас. Заставить США получать нефть от Халида, набивая свои карманы. Передать Татум в качестве утешительного приза, чтобы Хантингтон получил свою долю прибыли, не нарушая никаких правил. Формально это будут акции Татум, но на тот момент всем будет наплевать. Никого не волнует, что она будет унижена и обманута человеком, который убивал всех, кто осмеливался бороться за права женщин. Никого не волновало, что огонь в ее глазах будет угасать с каждым набором правил, которые он ей устанавливал, или если он отрежет ей клитор, чтобы она не могла доставить себе удовольствие.

Тот, кто решил, что деньги должны быть зелеными, был неправ. Они должны были быть черными, потому что именно это они и делали с душами людей. Они отправляли их в самые темные ямы ада, пока те не выходили оттуда лишь кучкой пепла.

Я собирался убить Хантингтона. Перерезать ему горло, потом помочиться на его труп, прежде чем разрезать его на куски и скормить семейной собаке.

Я бы сказал, что мой отец блефует, если бы не его тревожное поведение, выпивка... и тот факт, что он редко блефовал. Если Киптон Донахью говорил вам что-то, вы могли поверить в это как в правду. Сплетни ему были ни к чему.

Отец рассмеялся, звук был маниакальным, что контрастировало с его благородным видом. — Что ж, думаю, именно Халид получит кусок пирога, не так ли?

Стиснул зубы. — Заткнись.

Он сделал шаг ко мне и улыбнулся, словно гордясь своими следующими словами. — Каково это — знать, что киска, ради которой ты готов отдать все, будет скакать на члене человека, пытающегося украсть нашу империю?

Я сжал в руках его рубашку и шлепнул его на землю. — Я сказал, заткнись, блядь! — Я встал над ним на колени и схватил его за галстук, затем обмотал его вокруг шеи, готовый задушить его до смерти.

Кто-то прочистил горло в дверном проеме.

Я поднял голову, временно отвлекшись на звук. Папа воспользовался случаем, чтобы спихнуть меня с себя. Я лег на спину и уставился в потолок, заставляя своих демонов вернуться в клетку, и попытался вспомнить недавнее время, когда отец был теплым, когда он видел во мне сына, а не врага. В памяти всплывали лишь воспоминания о кипящем гневе и обиде.

— Добрый день, судья Фланнери, — сказал отец, вставая и поправляя галстук.

Я проследил за его взглядом, когда он усмехнулся, глядя на грузного мужчину с седыми волосами и в очках.

— Как раз тот человек, которого я хотел увидеть. — Он стоял надо мной, глядя вниз. — Видишь, сынок, Хантингтон ошибается. Один человек может обладать всей полнотой власти, и судья Фланнери здесь, чтобы убедиться, что этот человек — я. Только сначала нам нужно разобраться с некоторыми досадными бумагами. — Отец осторожно поставил свой итальянский кожаный ботинок на мое горло, надавив так сильно, что стало неудобно дышать. — Если ты еще хоть раз подумаешь о том, чтобы прикоснуться ко мне, я убью тебя и даже не вздрогну. Понял?

Я сузил глаза и изо всех сил постарался плюнуть на его ботинок. След слюны в итоге упал на мой подбородок.

Папа засмеялся, затем убрал ногу и протянул руку.

Я отбросил ее и встал сам.

Судья стоял в дверях, молча наблюдая за происходящим.

Папа прочистил горло, затем подошел к своему столу. — Пожалуйста, присаживайтесь. — Он указал на стул с противоположной стороны. — Чертовски жаль Брэдшоу. — Он покачал головой, как будто ему было дело до нашего мертвого адвоката.

Я знал лучше. — Но надеюсь, вы сможете прояснить для меня некоторые вещи. Некоторые технические моменты.

Например, мой траст на три миллиарда долларов.

Он посмотрел на меня. — Это все, сынок. Закрой дверь, когда будешь уходить, ладно?

С радостью.

Я закрыл за собой дверь, затем достал свой телефон и нашел имя Чендлера.

— Это я, — сказал я, когда он ответил. — Он выходит из себя. Нам нужно немного ускорить это дерьмо. Встретимся в клубе. Ты знаешь, в каком.

ГЛАВА 20

Татум

Двадцать один день.

Казалось, что это миг и целая жизнь одновременно.

Прошел почти двадцать один день с той первой ночи, когда Каспиан провел ночь в моей постели. Двадцать один день прошел с тех пор, как я начала готовиться к балету в театре. Это была не профессиональная постановка, не такая, как в Нью-Йоркском балете, но я гордилась тем, что сделала ее незабываемой. Костюмы, декорации, хореография и музыка — все должно было быть на высшем уровне. Недели, предшествующие выступлению, всегда были моими любимыми. Вместо того чтобы проводить в студии только три дня в неделю, я была там каждый день.

За последние двадцать один день я стала с нетерпением ждать репетиций, жила ради тех моментов, когда все становилось на свои места. Я ждала ночи, когда Каспиан приходил и брал все, что хотел, а потом укладывал монстра спать, когда тот спал рядом со мной.

Последние три недели пролетели как один миг.

Конец следующих трех недель казался вечностью.

Через двадцать один день Каспиан подпишет документы на свой пентхаус. Судя по тому, что он мне показывал, он идеально подходил ему, все эти жесткие линии и яростная мужественность. Я была рада за него и знала, что он не возражает против того, чтобы остаться со мной, но я могла сказать, что ему не совсем приятно осознавать, что это все еще дом моих родителей. Я также знала, что ему неспокойно под отцовским пальцем.

До представления балета «Ромео и Джульетта» в моем старшем классе оставался двадцать один день.

Двадцать один день казался вечностью, но я уже придумывала всевозможные способы, как мы с Каспианом будем праздновать, не считая его замечания о том, чтобы трахнуть меня у окна.

Сейчас я стояла на сцене театра и слушала партитуру для па-де-де на балконе. Каждый год я была поражена больше, чем предыдущий. Николай Волков, декоратор, которого нанял мой отец, проделал феноменальную работу по воссозданию Вероны шестнадцатого века, а от музыки Серджио у меня мурашки бежали по коже.

Линкольн вошел и положил букет красных роз на авансцену. Он превратил этаж над театром в квартиру, поэтому меня не удивило, что он всегда был здесь.

Я взглянула на цветы. — Ты должен был оставить их для конца представления.

— Они не для тебя.

— О? И кто же эта счастливица?

Он пожал плечами. — Если мои подсчеты верны... — он мысленно пересчитал цветы, —...то счастливиц будет двенадцать.

— Ты отвратителен. — Я подошла и нажала Стоп на плейлисте.

— Если быть джентльменом — это отвратительно, тогда ладно. — Если Линкольн был джентльменом, то я была королевой. — Я дарю по одной случайной цыпочке после каждого выигранного боя.

— И это помогает тебе переспать?

— Мне не нужны цветы, чтобы трахаться, но да. Они точно не помешают.

— Тебе нужно найти кого-то достойного и остепениться. — Я прошла по всей длине сцены, мысленно прикидывая, куда поставить посадочные огни.

Он фыркнул. — Ты имеешь в виду, как ты? Неужели мистер Достойный так и не собрал свои трусики в кучку?

Я бросила на него взгляд. — Перестань говорить о нем в таком тоне. Он не такой, как ты думаешь.

— Нет, Татум. Он не такой, как ты думаешь.

— Почему? Потому что он испоганил твое лицо?

Он запрыгнул на сцену и встал передо мной. Его взгляд был суровым, а челюсть напряженной.

Я подняла подбородок и встретила его взгляд. — Да. Он рассказал мне, что произошло. И я также знаю, что именно поэтому он ушел.

Линкольн уставился на меня на мгновение. — Он сказал тебе, что именно поэтому он ушел?

— Нет. Но он мог бы и сказать.

Что-то мелькнуло в его глазах. — Во время вашей маленькой исповеди он также сказал тебе, что Лирика была у него дома в ночь перед смертью?

Дыхание с шумом покинуло мои легкие, и резкая боль сковала грудь. Его слова были ударом в самое нутро. Почему Линкольн сказал это?

Он наклонил голову на одну сторону. — Я так не думаю.

Нет.

Это была неправда.

Мой брат лгал.

Он лгал так же, как лгал о шраме на своем лице.

Каспиан не стал бы скрывать от меня такое. Лирика не стала бы скрывать от меня такое.

Верно?

Нахлынувшие воспоминания о смерти Лирики, жжение предательства от постоянного пребывания в паутине лжи были подобны ледяной воде, текущей по моим венам и замораживая меня на месте.

Чем глубже ты копаешь, тем темнее становится.

Неужели я недостаточно глубоко копнула?

Я посмотрела на Линкольна, который изучал мою реакцию и хотела ударить его, ударить чем-нибудь. Я хотела вырваться из удушающей стены гнева и обиды, которая надвигалась на меня. Хотела закричать так громко, чтобы перекрыть все мысли, которые роились в моей голове. Мое сердце бешено колотилось, и мне захотелось бежать. Как-будто мне нужно было убежать, пока все эмоции, бурлящие внутри, не поднялись на поверхность и не взорвались, уничтожив меня в процессе.

Линкольн закрыл глаза и глубоко вдохнул. Когда он выдохнул и открыл глаза, они были добрыми. Это был тот Линкольн, с которым я снова строила крепости из одеял в гостиной, а не татуированный псих, который кормил свою собаку сырым мясом и поджигал вещи ради забавы. — Послушай, Татум. Я не пытаюсь быть придурком и просто присматриваю за тобой. Я знаю, что ты можешь справиться со своим собственным дерьмом. Все, что я хочу сказать, будь осторожна. — Он наклонился, взял цветы и пошел за кулисы к лестнице, ведущей в его квартиру.

Гнев продолжал бурлить во мне.

Линкольн присматривал за мной.

Каспиан защищал меня.

Моя семья лгала мне.

Неужели я настолько забыла об окружающем мире?

Ты ни хрена не понимаешь, как устроен мир.

Возможно, Каспиан был прав, когда сказал это. Может быть, я не знала, как устроен мир. Но я знала, что не слабая и знала, что кто-то лжет. Кто это был, и насколько запутанной была эта ложь, я не знала.

Пока.

Но я быстро узнала, что мир полон монстров с красивыми лицами.

***

Когда вышла из театра, меньше всего мне хотелось идти домой. Я не сомневалась, что Каспиан появится, а я еще не была готова к встрече с ним.

Моя машина, казалось, сама ехала по автостраде в Нью-Джерси. Я слышала, как напеваю слова вместе с песнями из моего плейлиста, наблюдала за другими машинами на шоссе, проезжая мимо них. Я видела, как белые нарисованные линии исчезают с каждой пройденной милей. Но мне казалось, что все это делает кто-то другой, а я просто сторонний наблюдатель.

Гравий хрустел под шинами, когда я ехала по дороге от главных ворот вниз к озеру Клирвью. Лето пришло и ушло, и на озере было тихо. Не было ни семей, жарящих барбекю, ни гребцов, мчащихся по воде. Листья только начали приобретать оранжевый и багряный оттенок, но большинство из них были еще зелеными. Свежескошенная трава покрывала землю, словно изумрудное одеяло.

Я припарковала машину на вершине насыпи рядом с лодочным причалом. Справа от меня по тропинке стоял ряд домиков, в которых мы останавливались каждый год, взрослые на одном конце, дети на другом.

Я жила с другой девушкой, пока Лирика не начала ходить с нами, тогда мы стали жить втроем. За хижинами была роща деревьев, которая всегда вызывала у меня тревогу. Деревья возвышались над всем, как бдительные стражи, улавливая наши секреты и пряча свои собственные под щитом из пышных ветвей. Папа сказал мне оставаться на поляне. Он сказал, что в этом лесу водятся медведи и другие твари, которые могут причинить мне вред. Скорее всего, это была очередная уловка, чтобы защитить, потому что я никогда не видела медведей, но однажды видела там мужчину. Он выглядел голодным, и я принесла ему немного еды. Я вспомнила, как мне стало грустно, когда Линкольн сказал, что этот человек бездомный.

Спустилась по дорожке к большой квадратной платформе, где я впервые встретила Лирику. После тех эмоций, которые вызвал Линкольн, я, наверное, в какой-то мере хотела снова почувствовать близость с ней.

Я забралась в одну из лодок и села.

— Что с тобой случилось? — спросила я в миллионный раз с тех пор, как она умерла.

Ее теплая улыбка и яркие глаза были свежи в памяти, как будто я видела их вчера, как будто не прошло более четырех лет. Воспоминание о ее голосе плыло по воздуху.

— Неужели тебе никогда не надоедает всякая ерунда про богатых людей?

Я рассмеялась.

Она указала на белый шатер, освещенный нитями прозрачных лампочек, на людей, которые смеялись и пили дорогой алкоголь, пока играла группа.

Я отломила кусочек шоколада и положила его на крекер. — Твой отец только что выиграл Грэмми, и он собирает стадионы по всему миру. Уверена, что вы, ребята, делаете много вещей для богатых людей.

Она взяла зефир с огня и направила кочергу на меня. Я сняла ее с конца и положила на свой крекер. Почти подгоревший снаружи, приятный и липкий внутри. Как раз такие, как я люблю.

Лирик облизала пальцы, затем нанизала еще один зефир на металлическую кочергу. — Разве тебе никогда не хотелось просто сбежать?

Это то, что она сделала?

Пыталась ли она сбежать?

Неужели я не замечала ее несчастья, как и окружающую меня ложь?

Мое зрение затуманилось, и слезы наполнили мои глаза. Я даже не сморгнула их и позволила им упасть.

Я скучала по ней.

Я скучала по ней так сильно, что чувствовала боль до самых костей.

И я отказывалась верить, что она мне солгала. Ложь причиняла больше боли, чем горе.

Я смотрела на спокойную, темную воду, и чувство ужаса кружило вокруг, как стервятник. В этом озере были секреты. Я знала это. Всегда это знала.

Тайны были везде.

***

Мне удалось избегать Каспиана целую неделю только потому, что оставалась в гостевой спальне Линкольна. Почти каждый вечер я заставала его стоящим у двойных дверей и наблюдающим за нашей репетицией, но он никогда не поднимался за мной наверх — только если дверь охранял стодвадцатикилограммовый ротвейлер Линкольна. Каспиан умел многое, но не тупость. Эта собака жаждала крови любого, кто не считался членом семьи. Линкольн убедился в этом.

— Ненавижу этого парня так же, как и все остальные, но рано или поздно тебе придется с ним поговорить, — сказал мне Линкольн однажды вечером, когда мы сидели на его диване, ели Ролос и смотрели Люцифера — в честь которого он так метко назвал свою собаку.

Он был прав. Я не могла вечно прятаться от реальности. Если Каспиан трахал мою лучшую подругу перед ее смертью, я имела право знать.

В конце репетиции во вторник вечером все танцоры ушли, и Линкольн поднялся наверх, оставив меня одну. Каспиан прислонился одним плечом к дверной раме. Его руки были аккуратно засунуты в карманы темно-синих брюк. Его серая рубашка была частично расстегнута, а галстук не завязан и остался висеть. Должно быть, он пришел сюда прямо с работы.

Я села на край сцены, свесив ноги. В воздухе витали звуки финальной партитуры. Глубокие виолончели и чувственные скрипки рассказывали конец трагической истории. Я надеялась, что это не наша.

Каспиан оттолкнулся от рамы и начал идти по проходу, остановившись в нескольких футах передо мной. Боже, он был прекрасен.

Мое сердце подскочило к горлу, а руки так и чесались прикоснуться к нему.

— На этот раз ты не собираешься убегать и прятаться? — спросил он. Под его глазами были темные круги — свидетельство того, что он спал так же ужасно, как и я.

— Удивлена, что ты не пыталась заставить меня остаться.

Он рассмеялся. — Принуждать тебя весело только тогда, когда я знаю, что ты этого хочешь. В противном случае я просто становлюсь придурком.

При мысли обо всем, что он заставлял меня делать, внутри расцвело тепло.

— Разве ты не собираешься спросить, почему я избегаю тебя?

Я была готова покончить с этим, готова вернуться к нам.

— Конечно. — В его голосе звучала скука. — Почему ты избегаешь меня?

— Ты имеешь какое-то отношение к тому, что случилось с Лирик? — Этот вопрос разорвал мое сердце, когда я произнесла его вслух.

Его глаза впились в меня, и его челюсть сжалась. — Господи, он действительно заставил тебя выпить крутую кислоту.

— Ответь на вопрос, Каспиан.

— Нет.

Песня достигла своего крещендо, и у меня свело живот.

— Нет, ты не хочешь отвечать на вопрос, или нет, ты не имеешь к этому никакого отношения? — Пьянящий коктейль из паники и страха бурлил внутри меня, пока я ждала его ответа. Скажи нет.

— Нет. Я не имею к этому никакого отношения. Следующий. — Он подошел ближе к сцене, на которой я сидела.

— Почему она была у тебя дома в ночь перед смертью? Ты давал ей наркотики?

Он провел рукой по лицу. — Сначала я убийца, теперь наркоторговец. Господи, Татум. Ты хоть слышишь себя сейчас?

Музыка остановилась. Звуки, которые всегда были для меня утешением, смолкли, оставив лишь биение сердца в моих ушах.

— Почему она была у тебя дома, Каспиан? — Я ненавидела то, как повышались наши голоса.

— Кто сказал тебе, что она была у меня дома? Линкольн? Потому что он ни хрена не понимает, о чем говорит.

— Значит, она не была в твоем доме той ночью?

Он провел рукой по волосам. — Я пытаюсь...

Я спрыгнула со сцены и поднял палец вверх, чтобы остановить его. — Не надо. Не смей говорить, что ты пытаешься защитить меня. Я устала от того, что люди лгут мне, а потом используют это дерьмовое оправдание, чтобы скрыть это. Перестань обращаться со мной как с ребенком. Я взрослая женщина, и я могу защитить себя. — Я толкнула его в грудь. — Я решаю, с чем я могу справиться, а с чем нет. Не мой отец. Не Линкольн. И не ты. — Я укрепила свою решимость и посмотрела ему в глаза. — Она. Была. В. Твоем. Доме? Да или нет? Это так просто.

— Да.

Нет.

Нет. Нет. Нет.

Это было всего лишь слово. Но с таким же успехом оно могло быть метеором, обрушившимся на мой мир, потому что оно оставило зияющую дыру в моей груди, и удар выбил из меня дыхание. Казалось, что земля уходит у меня из-под ног. Все тело похолодело, и мне захотелось блевать.

Она была там. Моя лучшая подруга была с мужчиной, которому я отдала свою душу в ночь перед тем, как позволила ему забрать ее, в ночь перед ее смертью. Теперь он говорил, что ничего об этом не знал.

Ну, я сказала, что это чушь.

— Почему? — Мой вопрос был едва слышен.

— Это не имеет значения.

— Не имеет значения?

— Нет, Татум. Это, блядь, не имеет значения. Ее не было рядом со мной. Это не касается нас. И это все, что тебе нужно знать.

Значит, он знал, почему она была там. Он просто решил не говорить мне.

Я зажмурила глаза, надеясь, что когда открою их снова, то проснусь в своей кровати, и все это будет плодом моего воображения, результатом слишком напряженной работы, я глубоко вздохнула и снова открыла глаза.

Все было реально. Я была в театре, и Каспиан все еще был здесь, все еще отказываясь доверить мне правду и была сыта по горло этой ложью.

— Тебе лучше уйти. — Я не знала, что и думать. Все это было слишком. Я не знала, как все это воспринимать.

Он покачал головой. — Я не уйду. — Его глаза были темными, но нежными, когда они встретились с моими. — Это не наша битва. Клянусь, если ты просто доверишься мне, дашь мне немного времени, я найду ответы, которые мы оба ищем.

Зачем ему нужны ответы?

Время? Он хотел больше времени? Прошло четыре года, а ее смерть все еще преследовала нас всех.

Я сглотнула комок в горле. — Как найти ответы, когда единственный, кто может их дать, мертв?

Перевод группы: https://t.me/ecstasybooks

ГЛАВА 21

Татум

Кто-то известный однажды сказал: «Самое страшное в душевной боли то, что она никогда не приходит от твоих врагов».

Самое страшное в моей ситуации было то, что ее никогда нельзя было исправить. Не будет ни разговоров за мороженым, ни смс с извинениями, когда кто-то из нас не мог уснуть. Боль всегда будет там. Я собиралась прожить остаток жизни с этой постоянной трещиной, этим шрамом, потому что человек, который ранил мое сердце, был мертв.

Мы с Лирик делили все, по крайней мере, я так считала.

Что еще она скрывала от меня?

Почему она была в доме Каспиана, если не для того, чтобы увидеть его? И как Линкольн узнал об этом? Какое отношение все это имеет к нему? Так вот почему он был у Каспиана тем утром? Поэтому они поссорились?

Я не могла просто стоять здесь и ходить туда-сюда с Каспианом в театре. Я также не могла притворяться, что все в порядке. Все, что он говорил, было в лучшем случае загадочным, и в конце концов все сводилось к одному: еще больше секретов во имя защиты.

Мне нужно было место, чтобы отдышаться, и Каспиан дал мне его. Он обещал дать мне время подумать, сказав, что у него есть свои дела, которые нужно решить. Я не стала спрашивать, что это было. Они не имели значения, не сейчас, не для меня.

Я отказалась от экспедиции Шерлока Холмса много лет назад, смирилась со смертью Лирики, похоронила свои вопросы рядом со своим горем. Я двигалась дальше.

А теперь все они были здесь — призраки, роившиеся вокруг и преследовавшие меня снова и снова.

К счастью, на этой неделе была техническая неделя, и помимо репетиций я занималась тем, что приводила в порядок все последние детали для балета. Когда двигалась, я не думала, поэтому старалась не останавливаться.

Каспиан появился ближе к концу недели. В его красивых чертах было что-то более темное, что-то более глубокое, как будто он боролся со своими собственными демонами. Наши взгляды встретились, и все мое тело затрепетало от желания. Несмотря на то, что была расстроена из-за него, я скучала по нему. Он сказал, что визит Лирики не имеет к нему никакого отношения, и я поверила ему. Я не могла объяснить, почему, просто поверила. Может быть, потому что каждый раз, когда я заставляла его давать мне ответы, он их давал. Почему в этот раз все должно быть по-другому?

Каспиан прислонился к дверной раме, так и не решившись войти внутрь. И он ушел до окончания репетиции, оставив меня с пустым чувством в животе.

Когда не была в театре или в студии, я была дома, гуляла вдоль кромки океана, умоляя его принести мне покой. Пляж был девственно чист. Вода была прозрачной. Единственными деревьями были те, что скрывали мой дом от соседнего. Здесь не было ни темного леса, ни мутной воды. Здесь не было тайн.

К концу недели, после очередного долгого дня репетиций, мое тело превратилось в сосуд для боли. Мои конечности болели, кости болели. Мой разум был измучен бессонными ночами, которые сменялись напряженными днями. Но мое сердце — мое сердце все еще билось. Это должно было что-то значить, верно?

Впервые за неделю мне захотелось просто побыть в тишине. Я хотела заглушить шум в голове и стать единым целым с биением сердца. Больше никаких вопросов. Никакого беспокойства по поводу выступления. Никакого горя. Только тишина.

Я пошла домой и села на песок, позволяя волнам перекатываться через мои ноги. Гребни волн сближались, так как океан готовился к тому, что должно было произойти. В воздухе витал запах дождя, шепот приближающейся бури.

Взяла свои сандалии и направилась в дом. После долгой ванны я забралась в кровать и зарылась в уют подушки и одеяла. Затем я заснула под стук капель дождя по моим раздвижным стеклянным дверям.

***

Следующая неделя пролетела как один миг, и сегодня вечером состоялась премьера. Театр пульсировал энергией. Занавесы были закрыты, чтобы скрыть слои декораций. Я включила несколько обогревателей за кулисами для танцоров, потому что на удивление не нужно много времени, чтобы холод пробрался в кости. Танцоры доделывали последние штрихи к своему гриму и костюмам.

Несмотря на то, что это было не профессиональное представление, его ждали и уважали в высшем обществе благодаря фамилии моей семьи. По ту сторону занавеса мужчины в смокингах провожали женщин в коктейльных платьях на свои места. Я была почти уверена, что в какой-то момент даже увидела Брэди с красивой блондинкой под руку и улыбкой на лице. Это сделало меня счастливой. Персонал раздавал бесплатное шампанское в фойе. Разговоры витали в воздухе вместе с негромким гулом классической музыки, играющей через звуковую систему.

Мне не нужно было думать, есть ли там Каспиан. Я знала, что он там. Его присутствие излучалось через расстояние между нами и обволакивало меня, как это было всегда, согревая изнутри. Я не видела его, но чувствовала его — до самых костей. А на сцене, перед началом хаоса вечера, стоял красочный букет ярко-розовых и белых плюмерий — таких, какие можно встретить на шее туриста на Гавайях, вместе с запиской: Ничто не пахнет так сладко, как ты, но эти — почти второе место, и сорвала один из цветков и спрятала его за ухо.

Я молнией носилась туда-сюда между крыльями, проверяя, чтобы все и вся были на месте и готовы к работе, и уже подходила к пульту управления, когда Линкольн остановил меня.

— Это тебе, — сказал он, доставая из-за спины букет красных роз и протягивая их мне. Он заглянул мне в ухо и ухмыльнулся. — Хотел быть первым, но, похоже, кто-то меня опередил.

Я поборола улыбку. — Ты не слушаешь ничего из того, что я говорю?

Это был глупый вопрос. Линкольн никогда не слушал ничего из того, что кто-то говорил.

— Знаю. Не до конца выступления, бла-бла-бла. Но раз у папы вечеринка и все эти волнения, я не хотел забыть.

Наш отец решил, что сегодняшний вечер станет отличной ночью, чтобы объявить близким друзьям и семье, что он решил баллотироваться в президенты. Мы все знали, что это произойдет. Он говорил об этом годами. Сегодняшний вечер должен был стать официальным. Мама организовала вечеринку после балета, чтобы отпраздновать премьеру и дать папе возможность сделать заявление. Я не возражала против того, чтобы разделить с ним центр внимания. Если бы это зависело от меня, он мог бы получить все. Мне нравилось быть здесь, за кулисами.

Я приняла цветы с легким поклоном. — Спасибо.

Линкольн действительно принарядился для этого случая. Он отказался от своих обычных джинсов и футболки и был одет в черные брюки с черной пуговицей, даже заправил их и подпоясался ремнем. Его вьющиеся волосы были уложены, и он выглядел почти... нормальным — за исключением татуировок, выбивающихся из воротника на шее и перетекающих из рукавов на руки и пальцы. Но его улыбка и блеск в глазах смягчали его черты. Немного.

— Подслушал, что произошло между тобой и Донахью.

— Я бы не хотела заново переживать этот разговор. Во всяком случае, не сегодня. — Я почувствовала, как мое возбуждение отступает, и мои стены снова поднимаются. Я положила цветы рядом с пультом управления.

Его взгляд проследил за моим движением, затем поднялся и встретился с моим. — Ззнаю. И я обещаю, что не буду давить. Просто хотел, чтобы ты знала...

Я прервала его. — Линк...

Он поднял руку. — Дай мне закончить. — Он прижал два пальца к переносице и закрыл глаза, долго моргая, прежде чем продолжить. — Услышав, что и как он сказал, я начал немного копать сам.

Я сжала руки над своим колотящимся сердцем, физически желая, чтобы оно успокоилось. — Я действительно не хочу делать это прямо сейчас.

Все это время я бежала от своих призраков, и вот он здесь, копает кости. Что-то кольнуло в моем нутре, и я не знала почему, но чувствовала, что Линкольну нужны ответы так же, как и мне. Это чувствовалось в его голосе и глазах.

— Знаю. — Он вздохнул. — Я знаю. — Его обычно отстраненный голос был полон чувств. — Просто подумал, что ты должна знать, что он говорит тебе правду. Он не знал, что она была там. Его даже не было дома той ночью.

Поток эмоций пронесся через меня, в равной степени радуясь тому, что Линкольн укрепил мое доверие к Каспиану — не то, чтобы я нуждалась в этом — и волнуясь, что мы можем никогда не узнать правду.

— Мисс Хантингтон, — прервал мои мысли парень у пульта управления. — Уже почти время.

Точно.

Балет.

Я отбросила секреты прошлого и сосредоточилась на настоящем. — Ты должен пойти сесть, — сказала я Линкольну.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Побей их насмерть.

— Это перерыв... — Я покачала головой. — Неважно. Иди. — Я махнула ему рукой, затем повернулась к парню у пульта управления.

— Давайте сделаем это.

Свет в зале померк, уступив место прожекторам над головой. Музыка затихла, и атмосфера изменилась. Все разговоры смолкли, когда медленно открылся занавес. Нежные фортепианные ноты первой партитуры струились в воздухе, когда первые танцоры вышли на цыпочках из кулис.

Я сделала глубокий вдох.

Начинаем.

***

Через несколько часов мы переехали из театра в бальный зал отеля на другой стороне улицы. Как обычно, моя мама превзошла себя в организации вечеринки. У меня болели щеки от улыбок и благодарности всем гостям, которые говорили, каким потрясающим было представление балета.

Я переоделась в простое черное платье и туфли на каблуках, но убрала волосы из пучка, чтобы они темными волнами спадали на плечи — без цветка. Я не ожидала, что Каспиан последует за нами сюда. Мама разослала приглашения, а Донахью, хотя и были союзниками в бизнесе, не были теми, кого отец считал близкими друзьями и семьей. Однако это не помешало мне оглядеться в поисках его.

Персонал ходил вокруг с подносами закусок и шампанского, в то время как та же группа с моего выпускного вечера играла новый набор современных мелодий в классической форме. Обстановка напоминала свадебный прием: круглые столы были разбросаны повсюду, а один прямоугольный стол стоял во главе комнаты.

Папа пробился сквозь толпу и подошел ко мне. Его лицо светилось от гордости, а рядом с ним стоял человек, которого я никогда раньше не видела. Он был молод, с красивыми чертами лица. Его светлые глаза ярко выделялись на фоне оливковой кожи, а темные волосы рассекали его острую челюсть.

— Прекрасное выступление, как всегда, — сказал папа, целуя меня в щеку. Его ухмылка расширилась, а взгляд переместился на другого мужчину. — Хочу представить тебе принца Халида Фалиха из Саудовской Аравии.

Чувство тревоги сковало меня и заставило кожу покрыться колючками, но я улыбнулась, потому что так меня учили. — Приятно познакомиться, Ваше Высочество. Спасибо, что пришли.

Халид взял мою руку и поднес ее ко рту. Его глаза задержались на моих. — Уверяю вас, мне очень приятно.

Громкие голоса доносились откуда-то со стороны бального зала, который моя мать зарезервировала на этот вечер, и взгляд отца переместился через мое плечо на источник суматохи.

Его глаза потемнели и сузились. — Извините меня на минутку.

Я двинулась следом, но он глубоко вздохнул и похлопал меня по плечу. — Тебе не о чем беспокоиться, дорогая. Почему бы вам с Халидом не пройти вперед и не присесть за наш стол?

За наш стол?

Этот парень сидел с нашей семьей?

С каких это пор?

Мужчина положил руку мне на поясницу. Я ненавидела это, ненавидела его собственнический характер и то, как пылали его глаза, когда он смотрел на меня, пока мы шли через зал. Я не принадлежала ему и была способна сама найти наш столик.

Персонал пригласил гостей за столы. Мама заняла место в центре прямоугольного стола, оставив место рядом с ней свободным для моего отца. Халид выдвинул стул рядом с отцовским и занял свое место. Я посмотрела на Линкольна, который сидел по другую сторону от мамы, пожал плечами и положил салфетку на колени. Клэр села рядом с Линкольном, оставив единственное свободное место рядом с Халидом.

Отлично.

Мой отец вернулся в комнату, провел ладонями по смокингу, разглаживая ткань и улыбаясь, как будто все было так, как должно быть.

Музыка оркестра постепенно стихала, пока в комнате не стало почти тихо.

Папа занял свое место рядом с мамой, наклонившись, чтобы поцеловать ее в щеку.

Я развернула свою салфетку и положила ее на колени. Халид посмотрел на меня краем глаза, а затем положил руку мне на бедро. В комнате было тепло, но я была пронизана холодом до глубины души. Предвкушение и страх кружились в неустанной погоне, пока мой желудок не свернулся и не скрутился, а аппетит не пропал.

Мне хотелось отшлепать его руку, но я знала, что лучше не устраивать сцену, поэтому проглотила желчь, поднимавшуюся в горле, и нашла что-то другое — что угодно другое, на чем можно сосредоточиться. Этот день готовился семь лет. Мой отец ждал этого, работал для этого, сколько я себя помню.

Серверы выкатили тележки с накрытыми блюдами на каждом ярусе и ждали в задней части комнаты.

Отец прочистил горло и встал. В комнате стало тихо.

Мое сердце колотилось о ребра, и я заставила себя дышать.

Просто сделай объявление, и я смогу убежать в ванную и спрятаться. Пожалуйста.

Я сглотнула.

Халид сжал пальцы на моем бедре.

Поторопись.

Папа обратился к гостям. — Дамы и господа, я хотел бы выразить вам искреннюю благодарность за то, что вы пришли сегодня вечером.

Аплодисменты.

Папа потянулся за своим шампанским и прижал его к груди. — Похоже, нам есть что отпраздновать этим вечером. Во-первых, моя дочь, Татум, и ее замечательный балет. — Он посмотрел на меня, и я улыбнулась ему в ответ.

Снова аплодисменты.

— Мне выпало счастье иметь такую прекрасную и талантливую семью. Я знаю, что вы собрались здесь не только для того, чтобы порадоваться за мою семью, но и для долгожданного объявления. — Он сделал паузу и тяжело сглотнул. На его лице промелькнуло что-то чужое, но я не смогла назвать это. — Но сначала я хотел бы объявить кое — что еще...

Халид поднял подбородок, и моя грудь сжалась.

Двойные двери распахнулись, и в комнату ворвался Каспиан. За ним следовали два охранника.

Какого черта?

Мое сердце колотилось и стучало так, словно пыталось вырваться из груди.

Халид впился пальцами в мою плоть, заставив вздрогнуть.

Мой отец так сильно сжимал свой бокал с шампанским, что я боялась, как бы он не лопнул в его руке.

Каспиан выдохнул и усмехнулся. Его глаза встретились с моими. — Прости, я опоздал, дорогая. — Он бросил взгляд на людей в черном. — Пробки.

Мой отец, никогда не устраивавший сцен, быстро пришел в себя. — Мистер Донахью, очень рад, что вы смогли приехать.

Каспиан пробирался через море столов, приковывая к себе всеобщее внимание, прокладывая путь через весь зал. Воплощение силы. — Я бы не пропустил. — Он обошел стол сзади и остановился за моим стулом. Он посмотрел на моего отца и одарил его злобной ухмылкой. — Мне не хотелось бы прерывать ваше объявление, но, учитывая все обстоятельства, я бы хотел быть тем, кто скажет им об этом, если вы не возражаете.

Что сказать им? Подумала я в то же время, когда мой отец заговорил.

— Сказать им что?

Каспиан положил свои руки мне на плечи. — Что я собираюсь жениться на твоей дочери.

ГЛАВА 22

Каспиан

В моем мире внешность была всем. То, кем ты был, и то, кем ты казался, не всегда было одним и тем же. Все на поверхности было хорошо срежиссированной иллюзией, созданной для того, чтобы показать миру то, что мы хотели видеть — и только то, что мы хотели видеть.

Для этой комнаты Малкольм Хантингтон был любящим отцом, принимающим своего будущего зятя с улыбкой на лице. Для ничего не подозревающей публики две мощные семьи наконец-то объединились. Мы с Татум были двумя людьми, воспитанными в одном мире, которые в итоге полюбили друг друга. Ни одно выражение лица не оспаривало этого. Даже Халид.

Мне не потребовалось много времени, чтобы собрать все воедино, когда я увидел Халида в театре и услышал, что Малькольм устраивает вечеринку, на которой он планировал сделать особое объявление.

Я дал Малкольму преимущество. Ждал за кулисами, несмотря на попытки его охраны заставить меня уйти и держал язык за зубами. Я полагал, что у него, по крайней мере, хватит порядочности сначала предупредить свою дочь.

Вместо этого он стоял здесь, готовый бросить ее на растерзание волкам, в переполненной комнате, с улыбкой на лице. Мне хотелось разорвать его на части голыми руками.

По крайней мере, со мной это не было полным шоком для ее организма. У нас была своя история. Насколько я знал, до сегодняшнего вечера она даже не встречалась с Халидом.

Как только он сел за их стол, а Малкольм заговорил о семье и пополнении в ней, нить, связывавшая мой самоконтроль, оборвалась.

Татум напряглась под моим прикосновением, как только слова покинули мои губы.

Халид стиснул зубы так сильно, что это было слышно с того места, где я стоял.

Линкольн ухмыльнулся, а затем поднял свой бокал с шампанским. Остальная часть комнаты последовала его примеру.

Малкольм потерял цвет лица, и я заметил, что на его лбу выступили бисеринки пота.

Тем не менее, все они улыбались и поднимали тосты за это событие.

Пока Малкольм делал вид, что поздравляет свою дочь и меня, я наклонился к уху Халида.

— Спасибо, что сохранил мое место теплым. — Мои губы изогнулись в медленной ухмылке. — Можете идти. — Мой взгляд упал на то место, где он убрал руку с бедра Татум. — И, если ты еще хоть раз прикоснешься к ней, я отрежу тебе пальцы один за другим тупым лезвием.

Татум вздохнула, и я ободряюще сжал ее плечи.

Халид отодвинул свой стул и встал. Он притворно пожал руку и улыбнулся. — Ты не потушил огонь. Ты просто облил его бензином.

Он не знал, что я не боялся нескольких языков пламени. Я бы сжег всю эту сволочь дотла, прежде чем позволил бы ему забрать ее.

Я пожал руку Малкольму, затем занял освободившееся место Халида.

Малкольм посмотрел мне в глаза и улыбнулся.

На охоте было предупреждение. Когда животное чувствовало угрозу — змея или лев — оно обнажало зубы. Это была демонстрация агрессии или доминирования, напоминание о том, что они могут наполнить вашу кровь ядом или вырвать вам горло.

Я вспомнил это предупреждение, обнажив зубы и улыбнувшись в ответ.

Малкольм обратил свою улыбку к комнате, полной гостей. — Спасибо. — Он положил руку на плечо своей жены, а она положила на нее свою. — Мы очень рады наконец-то объединить наши две семьи. — Он снова поднял бокал с шампанским. — И чтобы сделать последнее объявление этого вечера, я хотел, чтобы вы, мои самые близкие друзья и родственники, услышали его первыми. Этой весной я официально объявлю о своей кампании по выборам президента Соединенных Штатов.

Халид стоял у задней стены со сложенными на груди руками, ничуть не смущаясь. В зале раздались аплодисменты, затем несколько свистков и криков поздравлений.

Мне было наплевать на все это. Меня волновала только женщина рядом со мной.

Татум отказывалась смотреть на меня. Ее осанка была идеальной, а выражение лица не давало ни малейшего намека на ее эмоции. Она подняла бокал с шампанским к губам и сделала большой глоток. Опустив бокал на место, она с улыбкой оглядела зал и захлопала вместе со всеми. Затем, с практической грацией, она отодвинула стул от стола и тихо вышла за дверь.

Я двинулся было за ней, но Хантингтон схватил меня за локоть и остановил.

Он наклонился и прошептал мне на ухо. — Ты даже не представляешь, что ты наделал.

Я повернулся к нему лицом, хлопнув рукой по плечу. Любой, кто смотрел бы со стороны, решил бы, что мы просто два человека, ведущих дружескую беседу. Мужчина поздравляет своего будущего тестя.

— Мой путь был легким, — сказал Малкольм, и я рассмеялся.

Конечно, если продать ее тому, кто больше заплатит, это то, что вы называете легким.

— На этот раз тебе не удастся пригрозить мне изгнанием. А теперь, если позволите, моя невеста, кажется, сбежала. — Я опустил руку и отошел от него.

Он опустился на свое место и пробормотал себе под нос. — Будем надеяться, что она умеет быстро бегать.

Я улыбнулась про себя, выходя за дверь.

Давай, беги, маленькая проказница. Мы оба знаем, что я всегда поймаю тебя.

***

Снаружи, в коридоре, Татум прислонилась спиной к стене. Ее маленькое черное платье открывало ее стройные ноги, грудь вздымалась с каждым вдохом, и колонна ее горла была открыта для меня, когда она наклонила голову и прислонила ее к стене. Монстр, живущий внутри меня, взревел при виде ее нежной, безупречной кожи. Я представил себе, как она будет выглядеть разбитой от следов моих зубов или в синяках от моих пальцев. Ее глаза были закрыты, и я хотел знать, что происходит за ними. Какие мысли проносятся в ее голове? Вряд ли это были те же мысли, что и у меня.

Прошло почти три недели с тех пор, как я попробовал ее, и огонь внутри меня выходил из-под контроля. Но разлука была необходима. Ей нужно было время, чтобы разобраться с правдой, которая не давала ей покоя. Хотела ли Татум принять это или нет, но ее лучшая подруга жила во лжи. И мне нужно было дать ей время соскучиться по мне. Мне нужно было, чтобы ее жжение внутри совпало с моим собственным. Мне нужно было, чтобы она была сильной для того, что я запланировал.

Татум открыла глаза и подняла голову. Она повернулась и замерла, когда ее взгляд встретился с моим.

Попалась.

Я ненавидел то, как она смотрела на меня — боль и гнев, клубящиеся в глубине ее больших карих глаз, — но я не чувствовал ни малейшей вины за причину. Она думала, что ненавидит меня.

Я знал лучше.

Я не был святым, но я и близко не был таким грешником, каким был ее отец, и мне надоело скрывать правду.

В последний раз, когда был с Татум, она сказала мне, что хочет, чтобы люди перестали обращаться с ней в детских перчатках. Она хотела сама решать, сколько она может вынести.

Я собирался дать ей все, что у меня было.

Ее плечи напряглись, когда она посмотрела на меня.

В воздухе между нами ощущалась пульсация, постоянное биение. Его вибрация усиливалась с каждым вдохом. Казалось, время остановилось на долгие секунды.

Тик.

Тик.

Тик.

Потом это случилось.

Она побежала.

В порыве резкого дыхания и шагов я погнался за ней.

Татум выскочила за угол и побежала по следующему коридору. Она перестала бежать, как только достигла вестибюля, но ее темп был все еще быстрым.

Я следовал за ней до самых вращающихся дверей, которые выходили на тротуар.

Она вежливо улыбнулась швейцару, выходя из здания, и поспешила на улицу, быстро смешавшись с толпой.

Ночной воздух был хрустящим и прохладным. Тяжелая толпа дневного транспорта поредела, но все еще текла оживленным потоком. Яркие огни освещали улицы города и горизонт Манхэттена.

Татум обхватила себя руками и поспешила к ближайшему пешеходному переходу.

Сигнал включился как раз в тот момент, когда она приблизилась, и она бросилась через улицу.

Мне не так повезло.

Я не сводил с нее взгляда, пока ждал, когда сигнал на переходе изменится на противоположный. Мой телефон зажужжал в кармане, и у меня было две догадки, кто это мог быть.

Я достал его и взглянул на экран.

— Это не заняло много времени, — сказала я, когда ответил.

— Тебе нужно извиниться перед Хантингтоном за этот выпад, — сказал папа на другом конце провода.

На сигнале пешеходного перехода высветились яркие цифры, отсчитывающие время от десяти. У меня не было времени на его бредни.

— Извиняется ли лев перед антилопой?

Восемь.

Семь.

На заднем плане послышалось что-то похожее на звон льда о стенки стакана.

Пять.

— И кто из них твой драгоценный Татум? — спросил он. — Лев? Или антилопа? — В трубке послышался звук, близкий к хихиканью, за которым последовало журчание жидкости. Должно быть, он выпил. — Думаю, скоро мы это узнаем. — Он закончил разговор как раз в тот момент, когда счетчик упал на ноль.

У меня не было возможности ответить. Да мне и не нужно было. Его вопрос был риторическим. Он должен был дразнить меня — возможно, это была какая-то завуалированная угроза.

Она скрылась в здании.

Я протиснулся сквозь толпу.

Церковь.

Она вбежала в церковь — массивное готическое сооружение из бронзы и камня. Я почувствовал осуждение за то, что собирался сделать, еще до того, как вошел в тяжелую бронзовую дверь.

Это не имело значения. Я все равно попаду в ад.

В соборе было пусто, кроме Татум и еще двух человек. Видимо, большинство людей предпочитали молиться при свете дня. А может быть, церковь скоро закрывалась. Я не мог быть уверен, не проводил здесь много времени. Возможно, это должно измениться. Возможно, многое должно измениться.

Алтарь в конце центрального нефа величественно и гордо возвышался среди арок из белого мрамора, а отражения от витражей сверкали на деревянных скамьях. В конце прохода, с одной стороны от алтаря, стояла богато украшенная деревянная конструкция с дверью в центре двух арочных проемов. Проемы были занавешены тяжелыми пурпурными шторами.

Татум стояла рядом с этим сооружением, разглядывая резьбу на деревянной отделке. Я смотрел, как она проводит пальцем по одной из них. Она выглядела так, словно ее место здесь, среди ангелов, хотя мы оба знали, что она не одна из них.

Подойдя ближе, я заметил слезу, скатившуюся по ее щеке. Она выглядела такой уязвимой, когда плакала.

И, возможно, я был ебанутым, потому что мне стало интересно, как бы она выглядела на коленях, с моим членом в ее горле, трахающим ее рот до тех пор, пока ее глаза не закроются. Мне захотелось осквернить ее, прямо здесь, прямо сейчас, в этом священном месте.

Сколько молитв «Аве Мария» требовалось за эрекцию в церкви?

Я закрыл последние дюймы между нами, остановился, чтобы встать рядом с ней, и прошептал ей на ухо. — Ты ищешь убежище? — Провел передней частью пальца по ее залитой слезами щеке. — Или, может быть, кого-то, кто спасет тебя? — Я поднес палец ко рту и попробовал на вкус ее слезы. Я хотел забрать их все, пока в ней не останется ни капли печали.

— Я не нуждаюсь в спасении. — Ее голос был тихим, но твердым.

Может быть, не сейчас, но ты нуждалась. Я держал свои мысли при себе.

— Хорошо. Потому что нет спасения, когда твоя душа принадлежит дьяволу.

Она повернула голову. — Я никому не принадлежу. — Ее рот был так близко к моему, что я почти чувствовал вкус шампанского на ее дыхании.

Я изогнул бровь и провел языком по нижней губе. — Нет?

Ее глаза опустились к моему рту. — Нет.

— Неправильно. — Я отодвинул бархатную занавеску и прижал ее спиной к исповедальне. — Ты принадлежишь мне. — Провел подушечкой большого пальца по ее рту, размазывая красную помаду. — Это принадлежит мне. — Я отодвинул ногой маленький деревянный табурет, затем толкнул ее спиной к стене.

— Слезь с меня. — Она толкнула меня в грудь.

Я пытался напомнить себе, что мы находимся в месте благоговения, где мораль и добродетель так же важны, как и святые таинства.

Пытался напомнить себе, что пришел сюда, чтобы поговорить, объяснить, что только что произошло.

Я пытался усмирить зверя.

Зверь победил.

Моя рука двинулась по ключицам, затем внутрь платья и к ее груди. Я ущипнул ее за сосок через лифчик. — Это принадлежит мне.

Татум попыталась схватить меня за запястье, но я взял обе ее руки и прижал их над головой.

Я наклонился вперед, нависнув своим ртом над ее ртом. — Хочешь попробовать еще раз?

— Клянусь Богом, я буду кричать.

Я усмехнулся. — Хорошо.

Я хотел, чтобы она закричала.

Я хотел, чтобы она плакала.

Я хотел, чтобы она забыла дышать.

Ее слова говорили одно, а глаза — другое. Ее дыхание было неглубоким, а взгляд потемнел. Она раздвинула губы, и я взял то, что принадлежало мне, позволяя своему рту наказать ее за то, что она бросила мне вызов. Она отдала столько же, сколько получила.

Я отпустил ее руки и поднял ее платье на бедра, оставив между нами только тонкую ткань трусиков и мою одежду, расстегнул ремень и брюки, затем стянул их, освобождая свой член.

Блядь.

Мой рот переместился с ее губ на челюсть, где я прикусил ее зубами.

Она схватила меня за волосы и попыталась отодвинуть мою голову.

Ни единого шанса, маленькая проказница.

Одной рукой я поглаживал свой член, а другой стягивал с нее трусики.

Она спустила их до конца. Ее бедра покатились навстречу моим, притянутые ко мне воображаемой нитью, неразрывной связью.

Я схватил ее за бедро и обхватил одной из ее ног свою талию. — Это замечательно, не так ли? То, что я собираюсь трахнуть тебя в том месте, где тьма становится светом. Где освобождаются самые сокровенные желания сердца. — Моя вторая рука скользнула вверх по ее телу, по ее грудям, остановилась у ее горла.

— Ненавижу тебя.

Я расположился у ее входа. Блядь. Как и думал, она была мокрая, как блядь, против моего кончика. Ее тело дрожало на мне. — Ты хочешь меня ненавидеть. — Я согнул пальцы и задержал на ней взгляд. — Но ты не можешь. — Без предупреждения я вошел в нее.

Татум выгнула спину и задыхалась. Ее киска была такой горячей. Это было так чертовски приятно. Каждый толчок вел меня все дальше и дальше в мое проклятие, но я с радостью позволил ей стать моей погибелью. Ее глаза закрылись.

— Посмотри на меня. — Я сильнее сжал ее горло, чувствуя, как пульс пульсирует в кончиках моих пальцев.

Она открыла глаза, и я не отступил.

Не тогда, когда она вцепилась когтями в мою грудь и застонала: — Сильнее.

Не когда ее голова упала вперед, и она укусила меня за плечо.

И не тогда, когда она снова откинула голову назад и закричала: — О, Боже.

— Вот так, милая. Молись за меня.

Я вошел в нее, первобытный и неумолимый, почти уверенный, что оставлю синяки между ее бедер.

— Каспиан. — Она выдохнула мое имя, и, блядь, если бы я не хотел услышать его снова.

Моя хватка ослабла на ее шее, и она сделала глубокий вдох. — Да, блядь, детка. Отпусти это.

Она прислонилась своим лбом к моему, а ее руки обхватили мои бицепсы. Ее киска сжалась вокруг моего члена, и я вошел в нее так глубоко, как только мог, пока она не кончила прямо здесь, в моих объятиях.

— Я же говорил тебе, маленькая проказница. Ты принадлежишь мне, — сказал я сквозь стиснутые зубы, кончая глубоко внутри нее.

ГЛАВА 23

Татум

Я не знала, чего хотела или чего ожидала, когда убегала от Каспиана раньше, но стоя сейчас здесь, глядя в его глаза цвета виски, с моими бедрами, покрытыми его спермой, чувствуя его собственность, окутывающую меня, как теплое одеяло, я знала, что это оно — я хотела быть его.

Но это не означало, что я все еще не злилась на него.

— Уверена, что ты отправишься в ад за это, — сказала я, наклоняясь, чтобы взять свои трусики.

Он ухмыльнулся, в его выражении лица не было ни малейшего намека на раскаяние. — Я попаду в ад за многие вещи. Добавь это в список. — Он натянул свои штаны.

Я натянула свои трусики на задницу. — Да, но до тебя у меня даже не было списка, так что...

Он заправил свой член в трусы, затем застегнул молнию на брюках. Его верхняя пуговица все еще была расстегнута, а ремень висел свободно. Желание расстегнуть молнию на его брюках и попробовать его на вкус жгло меня до тех пор, пока во рту не пересохло. Боже, как же я скучала по этому мужчине.

И я ненавидела его.

Но по непонятным причинам не могла держаться от него подальше. Каспиан Донахью был грубой силой. Он был властью, защитой, безумием и хаосом, завернутыми в безупречную упаковку. Я была парализована его свирепыми, золотисто-карими глазами. Жажда его прикосновений закрепилась в моих костях.

Он обхватил мое лицо одной рукой и наклонился ко мне. — О, у тебя всегда был список. — Он провел кончиком языка по моей нижней губе. — Ты просто не начинала проверять его до меня.

Я глубоко вздохнула. Это место — это святое место — пахло сексом и грехом.

— Почему ты это сделал? — Я произнесла эти слова как можно спокойнее, хотя внутри мое сердце бешено колотилось. От оргазма. От близости его присутствия. От страха.

Я не была уверена, что мне действительно нужен ответ на его неожиданную вспышку. Это была не любовь. У нас с Каспианом было много общих эмоций, но я сомневалась, что любовь была одной из них.

Был секс.

Была любовь.

А потом были мы.

Мы были где-то посередине.

Разве не так?

Он смотрел на меня с тем же мрачным напряжением, что и тогда, когда впервые привел меня в эту исповедальню. Его руки работали, заправляя рубашку и поправляя ремень. Он выглядел так, как будто только что пришел с деловой встречи, а не как будто только что изнасиловал мое тело в церкви.

— Пойдем со мной домой. Мы поговорим об этом там. — Уверенность сквозила в его тоне так же, как и тогда, когда он сделал свое заявление в комнате, полной семьи и друзей моего отца.

— Нет. Мы говорим об этом сейчас. Ущерб, который ты нанес, уже не исправить. Мой отец всю жизнь работал ради этого момента, а ты украл его у него. Он никогда не простит тебя. — Я знала это без сомнения. Малкольм Хантингтон не прощал и не забывал. — И по какой причине? Чтобы доказать свою точку зрения? Чтобы выиграть какое-то соревнование между нашими семьями?

Его челюсть сжималась и разжималась. — Думаешь, все было ради этого? Ты думаешь, я сделал то, что сделал, чтобы испортить объявление о предвыборной кампании твоего отца?

— Разве нет?

Я знала, что Каспиан не был мелочным. Это была не его игра. Но какая еще была причина?

— Сейчас не время и не место.

— Это идеальное время и место. — Я жестом указал на крошечное пространство, в котором мы находились. — Принести тьму к свету, верно? Разве не это ты сказал?

Он положил ладонь на стену позади моей головы, затем наклонился и заговорил с моим ухом. Его тон был низким и глубоким, почти угрожающим. — Татум, это будет единственный раз, когда ты услышишь, как я умоляю о чем-либо. Но я прошу тебя — пожалуйста, позволь мне отвезти тебя домой. И я обещаю, что расскажу тебе все. — Его запах плыл вокруг меня, надо мной, просачивался внутрь меня.

Домой.

Он сказал это так, как будто это было общее место для всех наших бед, всех наших страхов и всего нашего счастья.

Я подняла на него глаза. — Хорошо.

Он поднял бровь, как будто ожидая, что я буду спорить. Когда этого не сделала, он положил руку мне на поясницу и вывел меня из исповедальни.

По другую сторону пурпурного бархатного занавеса к алтарю спешил священник с суровым выражением на призрачно-белом лице.

Мои щеки раскраснелись. Я чувствовала это. Мои волосы были в беспорядке, знала это. Мои трусики были пропитаны смесью нашей спермы, хотя большая ее часть покрывала мою внутреннюю поверхность бедер. Не говоря уже о том, что мы даже не пытались вести себя тихо.

Черт.

Лицо Каспиана озарилось бесстыдной мальчишеской ухмылкой, когда он взял меня за руку и кивнул священнику. — Мы только что обручились, — сказал он, как будто эти слова были основанием для отпущения грехов.

Рот священника сжался в твердую линию. — Убирайтесь. Вон. — Его слова были отрывистыми, когда он указал на дверь.

Я хотела умереть.

Я не могла пошевелиться. Мне казалось, что я должна упасть на колени и попросить прощения.

Каспиан потянул меня за руку, и я вырвалась из этого состояния, чтобы последовать за ним за дверь.

***

Мы оставили мою машину у театра, где я припарковала ее раньше, и взяли машину Каспиана. Чувство вины тяжелым грузом лежало в моем желудке, когда дверь лифта открылась в его новую квартиру. Я почти забыла о другой причине, по которой мы должны были праздновать сегодня.

— Ты переехал, — сказала я, заметив полностью обставленный и украшенный пентхаус.

Он отпустил мою руку и прошел мимо в сторону открытой кухни. — Три дня назад.

Должно быть, он рано закрылся.

Я последовала за ним. — Почему ты ничего не сказал?

Каспиан взял бутылку вина из винного холодильника и открывалку из соседнего ящика. — У тебя были другие дела, на которых нужно было сосредоточиться. — Он открутил пробку с вина, затем подмигнул. — Знал, что у нас есть время.

Я прислонилась попой к кухонному острову напротив него. — Мне это нравится.

Столешницы были из полированной нержавеющей стали. Нижние шкафы были цвета темного эспрессо, а верхние — со стеклянными дверцами. Полы были шиферно — серые, похожие на паркет, но на ощупь как плитка. Из кухни можно было попасть в гостиную, где стоял массивный П — образный диван на пушистом белом ковре и ряд окон от пола до потолка с видом на город. В дальнем конце гостиной, перед окнами, стоял красивый белый рояль. Его дом был таким же безупречным и изысканным, как и человек, которому он принадлежал.

Каспиан поставил на стойку два бокала, налил их наполовину полными и протянул один мне. Открытую бутылку он поставил на стойку. — Я оставлю это. Оно тебе понадобится.

Я поднесла вино к губам. — Так плохо, да?

Он сделал глоток, затем затих. Его глаза закрылись, пока он делал глубокий вдох. Когда он снова открыл их, его взгляд был почти извиняющимся.

Тревога закрутилась и затянулась внутри меня. — С каких пор Каспиан Донахью ждет разрешения? — Я попыталась рассмеяться, но мой голос был слабым.

Он опустил свой стакан. — Человек, который сидел рядом с тобой на вечеринке...

— Принц Халид, — вмешалась я.

Он сжал челюсть. — Да. Халид.

Я заметила, что он опустил титул, вероятно, намеренно.

— Он был не просто гостем. Его присутствие не было случайным. Как и тот факт, что он сидел за вашим столом — за столом вашей семьи.

Я вспомнила его руку на своем бедре, кислый вкус желчи поднялся в моем горле и проглотила ее обратно.

Я поставила бокал и выпрямилась. — И полагаю, ты знаешь, почему.

У меня были подозрения, и ни одно из них не было хорошим. Это был не первый раз, когда один из политических союзников отца делал ко мне шаг, и сомневалась, что последний. Я всегда отталкивала их. Этот парень ничем не отличался. Я встречала свою долю мерзавцев и могла держать себя в руках против них.

— Перед тем, как я вошел, твой отец собирался объявить о твоей помолвке. — В его глазах вспыхнул гнев. — С Халидом.

Что?

Нет.

Я только что встретила Халида. Это было невозможно. Мой отец никогда бы не согласился на это.

Но сначала я хотел бы объявить кое-что еще...

Эти слова отец произнес как раз перед тем, как Каспиан прервал его.

Халид сидит за нашим столом. Его властная рука на моем бедре. То, как они с отцом обменялись любопытной улыбкой.

Нет.

Я покачала головой. — Ты этого не знаешь.

— Знаю, — спокойно сказал он.

Мой голос поднялся на октаву и слегка треснул. — Ты не знаешь. Только потому, что...

— Татум. Я знаю.

Желчь вернулась, и на этот раз мне едва удалось удержаться от рвоты.

— Почему? Почему он... как он мог... перед всеми этими людьми. Он знает, что это значит. — Репутация была всем в глазах моего отца. Нельзя было делать публичные заявления только для того, чтобы потом взять их обратно. Именно поэтому он никогда не простит Каспиана за то, что тот сделал. Слова были произнесены. С таким же успехом это можно было назвать указом.

Каспиан шагнул вперед и притянул меня к своей груди. Он обнял меня за голову и провел рукой по моей спине. Его губы прижались к моим волосам, и я подавила рыдание. Одна слезинка вырвалась и скатилась по моей щеке. Я не стала ее останавливать.

Я подняла голову, чтобы посмотреть на него. Его глаза были полны чего-то похожего на грусть. Его холодные черты потеплели. Он вздрогнул, когда упала еще одна слеза, как будто слова задели и его. Как будто моя боль была его болью.

— Почему? — Мой вопрос прозвучал хриплым шепотом.

Он глубоко вздохнул.

— Я могу справиться с этим, Каспиан. Просто скажи мне.

И я справлюсь.

Я могу справиться с тем, что бы он ни сказал дальше. У меня было достаточно секретов и лжи, чтобы хватило на всю жизнь. Теперь мне нужна была только правда.

— Халид владеет девяноста процентами нефтяных излишков в Саудовской Аравии. Когда твой отец станет президентом, он перекроет наши нефтепроводы и отдаст этот бизнес Халиду. Ваша помолвка была страховкой — за неимением лучшего слова — того, что обе стороны выполнят свою часть сделки. А поскольку ты замужем за Халидом, и Халид получает весь бизнес по импорту нефти в США, по умолчанию твой отец становится богаче, а Халид — еще богаче.

Эмоции накатывали на меня, как шторм на океане. Волны гнева, боли и отчаяния накатывали и накатывали, пока я не почувствовала, что могу утонуть. Я дрожала в объятиях Каспиана, и он притянул меня ближе. Я хотела оцепенеть. Кроме того ощущения, которое испытывала, когда он крепко прижимал меня к своей груди, ощущения, когда выходишь на улицу в теплый летний день или видишь знакомое лицо в толпе незнакомцев. Это чувство я хотела испытывать вечно. Все остальное я желала, чтобы исчезло.

— Он продал меня.

Он продал меня.

Я прижалась щекой к его груди, позволяя его силе и запаху успокоить меня. — Как ты узнал? О Халиде, имею в виду.

— Мой отец рассказал мне. Поэтому, когда я увидел Халида на балете, а потом снова на вечеринке, я понял, что это не пустая угроза. Я знал, что это правда.

Каспиан не извинился за действия моего отца. Он не оправдывался и не пытался приукрасить тот факт, что спас меня от того, чтобы я стала, по сути, не более чем высококлассным рабом.

Потому что он знал.

Он знал, на что способны такие люди, как Халид и, очевидно, мой отец. Его отец не оградил его от этого так, как мой. Он видел это.

Его прежние слова вернулись ко мне. Ты ни хрена не понимаешь, как устроен мир.

Но он знал. Теперь и я тоже.

Я ненавидела его за это. Мое сердце разрывалось из-за мальчика, которому пришлось слишком рано стать мужчиной из-за того, как устроен его мир — как устроен наш мир.

— Ты остановил его.

Разве не это он всегда делал? Разве не он всегда появлялся вовремя, чтобы спасти меня?

— Я серьезно, ты знаешь, — сказал он, и я повернула лицо, чтобы посмотреть на него. — Однажды я женюсь на тебе. — Его пульс запульсировал на венах в горле, а дыхание участилось. — Наша история была написана еще до нашего рождения. Нашим душам было суждено найти друг друга. И если ты думаешь, что все могло закончиться иначе, кроме того, что ты будешь со мной, то ты еще более сумасшедшая, чем я. — Его слова пробрались внутрь меня и проникли во все мои самые темные места.

Каспий поднял руку и откинул волосы с моей шеи, а затем прильнул к ним ртом. Его губы пробежались по моей коже, вызывая дрожь в каждом дюйме моего тела. Мой живот сжался в комок от жара и нервов, дыхание становилось все тяжелее и тяжелее. Его губы были мягкими, и его дыхание было теплым на моей шее, когда он издал низкий стон. Словно это убивало его — быть таким нежным, но нежность — это то, что он хотел дать. Толстый член его эрекции сильно прижимался к моему животу. Его руки спустились по моей спине к заднице, где он обхватил меня и сжал. Я не хотела бороться с ним, не в этот раз. Мне нужно было бросить ему вызов, но мне это тоже было нужно. Нам обоим.

Я обвила руками его шею, затем приподнялась на цыпочки и прошептала в изгиб его горла. — Кажется, ты обещал мне что-то насчет окна...

Быстро, как удар сердца, воздух изменился.

Каспиан схватил подол моего платья, стянул его через голову и бросил на пол. Он отстранился и окинул взглядом мое тело, прочертив дорожку по обнаженной груди и спустившись к черным трусикам. Мои руки с нетерпением расстегивали пуговицы на его рубашке, пока он расстегивал ремень и брюки. Освободившись, Каспиан долго и лениво поглаживал свой член, облизывая нижнюю губу.

— Вон там. — Он кивнул в сторону окна гостиной, его янтарные глаза расплавились. — Руки к стеклу.

Я начала спускаться с каблуков.

— Оставь их, — сказал он, проводя большим пальцем по кончику своего члена, сперма блестела на толстой головке.

Затаив дыхание, я подошла и прижалась к окну.

Каспиан шагнул за мной, настолько близко, что его кожа целовала мою кожу. Он провел одной рукой по бокам моего тела, затем обхватил мою грудь. Другая его рука проникла внутрь моих трусиков, и кончики его пальцев коснулись моей киски. Я выгнулась дугой, и он своим телом подтолкнул меня вперед, прижимая к прохладному стеклу.

Кончики его пальцев коснулись моего клитора, потирая его медленными, маленькими кругами. Мои ладони уперлись в стекло, но я держалась совершенно неподвижно, хотя тело горело от желания прижаться к нему, оттолкнуться от его густого жара. Он развел пальцы в V, провел ими по моим складочкам, массируя меня, дразня, но не входя в меня, пока. Мое дыхание становилось все тяжелее и тяжелее, а тело было похоже на пузырь, который вот-вот лопнет. А потом он был там, два пальца глубоко в моей киске, а его ладонь прижималась к моему клитору. Он перекатывал мой сосок между пальцами другой руки.

— Я даю тебе это, потому что тебе это нужно, — сказал он мне на ухо, а затем взял мочку между зубами. — Но ты должна знать, что нежность не в моей природе. — Как будто для того, чтобы доказать свою точку зрения, он вытащил из меня два пальца и дернул трусики, пока ткань не порвалась, оставив след на моей плоти.

Потребность быть оттраханной им рвалась во мне, царапала меня, пока я не почувствовала, что горю.

Каспиан обхватил мое бедро и притянул к себе, положив голову на мой вход. — Сейчас я буду трахать тебя, маленькая проказница. — Кончик его языка пробежался по моей шее. — Я покажу всему миру, как заставляю тебя кончать.

Я чувствовала каждое биение его сердца, каждый его неровный вздох. А потом он вошел в меня. Снова и снова он вбивался в меня, все сильнее и сильнее, настоятельно и властно, снова и снова. И снова. Растягивая и заполняя меня до боли, но это была та боль, которую я жаждала, та, которая напоминала мне, что я жива. Его боль была наркотиком. Пока напряжение в животе не уступило место разрывающему оргазму, который вырвал дыхание из моих легких.

Каспиан был прав.

Это был дом.

***

На следующее утро я проснулась от того, что мягкие золотисто-карие глаза смотрели на меня, а кончик пальца провел по моему обнаженному плечу, затем вниз по руке.

— Хорошо спала? — спросил он, не обращая внимания на вибрирующий телефон на тумбочке.

— Как мертвая.

— Учитывая, что я ввел тебя в кому, это имеет полный смысл.

Я закатила глаза и потянулась, как ленивая кошка на спинке дивана. Одеяло сползло вниз и обнажило мою грудь.

Он опустил голову и взял один из моих сосков между зубами. — Мне нравится, когда ты просыпаешься, пахнущая мной. — Он сдвинул одеяло в сторону, позволяя прохладному воздуху танцевать по моей горячей, обнаженной коже.

Я запуталась пальцами в его волосах. Телефон снова завибрировал и я выгнула спину, бесстыдно склоняясь к его рту. — Ты должен ответить на это.

Каспиан провел языком по другому соску и вслепую потянулся за телефоном. — А может быть, мне стоит дать ему позвонить, — сказал он, прижимая жужжащее устройство к моему клитору, заставляя мое тело петь от удовольствия.

Черт возьми.

Он посмотрел на меня с ухмылкой, затем провел пальцем по экрану. — Да?

Жужжание прекратилось, и мне захотелось прижаться своей киской к прохладному стеклу телефона, потереться о гладкую поверхность. Давление внутри снова нарастало, и мне нужна была разрядка.

— Доброе утро, мистер Донахью. Это миссис Талбот из Premier Title. Мы, кажется, пропустили некоторые из ваших документов, и нам нужно, чтобы вы приехали и подписали их как можно скорее.

Каспиан укусил меня за бедро, и я хныкнула. — Что значит не хватает документов? Женщина в вашем офисе заверила меня, что все готово.

Девушка прочистила горло. — Похоже, что договор не был подписан. Я не могу оформить его в офисе окружного клерка, пока об этом не позаботятся.

— Тогда пришлите сюда курьера, и я подпишу его.

— К сожалению, это нужно сделать в нашем офисе. Прошу прощения за неудобства.

— Черт. Хорошо, я сейчас приеду. — Он отбросил телефон на другую сторону кровати и широко раздвинул мои бедра. — Сразу после того, как заставлю тебя кончить мне на лицо.

Каспиан запустил руки под мою задницу, приподнимая меня, чтобы встретить его рот. Мое тело пульсировало от жара, когда его язык скользил по моему клитору, вниз по центру, к моему ждущему входу. Снова и снова. Он прослеживал каждую мою часть, словно не мог насытиться вкусом. А потом он впился пальцами в мою плоть и притянул меня ближе, позволяя своему языку проникнуть в мое отверстие. Я шире развела бедра, бесстыдно умоляя его рот, извивалась под ним, билась о него, пока не остались только мы с ним и вязкие звуки моего наслаждения, наполнявшие воздух. Мои руки сжимали простыни, хватали его за волосы. Это было слишком много и недостаточно. Он переместил свой рот на мой клитор, и мое тело задрожало и затряслось, а через несколько мгновений я была там, разбиваясь, разлетаясь, разрываясь на части со свирепостью, которой я никогда не хотела конца.

А потом он оказался на мне сверху, зажав мой рот в жестоком поцелуе, который имел вкус меня. Горячие удары его языка, мощные и настойчивые, сталь и шелк, с собственничеством, которое заставило меня быть на грани срыва.

Каспиан отстранился от моего рта и со стоном прикусил мою нижнюю губу. — Даже не думай уходить. Я еще не закончил с тобой. — Он сжал мою задницу, затем поднялся с кровати и прошел через комнату, ничуть не беспокоясь о своей наготе. Впрочем, как и меня.

Я приподнялась на локте и наблюдала за ним, пока он одевался, ревность грызла меня, что он собирается встретиться с другой женщиной, независимо от того, кто она.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Вернусь через тридцать минут. Максимум через час.

Я улыбнулась и постучала по воображаемым часам на своем запястье. — Лучше поторопиться. Ты работаешь круглосуточно.

Как только он ушел и в комнате воцарилась тишина, все эмоции, которые я хранила в бутылке прошлой ночью, снова выплеснулись на поверхность. Чем больше я думала о том, что мой отец планировал с Халидом, тем больше мой гнев пересиливал боль. Он тикал и тикал, как бомба в моей груди, готовая взорваться.

Гора образуется только тогда, когда земля вокруг нее сотрясается. Меня уже достаточно потрясло. Теперь я была готов подняться.

Я надела одну из футболок Каспиана, затем спустилась вниз и поискала свой телефон. Мне нужно было позвонить отцу и сообщить, что я скоро съеду из дома Хэмптонов, и я не могла ждать, пока он спросит меня, почему. Я понятия не имела, куда мне идти. Может быть, я могла бы остаться с Линкольном, пока не разберусь во всем. Может быть, я останусь здесь. Просто знала, что не хочу быть там.

Нигде не было видно моего телефона, мысленно проследила за своими шагами, пока меня не осенило, что я оставила его в бальном зале. Я была так сосредоточена на том, чтобы сбежать от Каспиана, что не подумала о том, чтобы взять его.

Черт.

Двери лифта открылись как раз в тот момент, когда я направлялась к лестнице.

Я обернулась и зажала нижнюю губу между зубами. — Это было быстро. Ты, должно быть, очень скучал по мне.

Страх пронзил мою шею до самого позвоночника, когда он вошел в комнату. Его улыбка была широкой и злобной, а бездушные глаза держали меня на месте.

Я сглотнула. — Мистер Донахью. Каспиан не сказал мне, что вы приедете.

Отец Каспиана подошел ко мне, и сердце бешено заколотилось в груди. — Конечно, не сказал. Я здесь не для него.

ГЛАВА 24

Каспиан

Я отправил смс одному из парней Чендлера, чтобы он заехал за мной. Моей машине нельзя было доверять, не сейчас, не после звонка отца прошлой ночью. Может быть, это была уловка, чтобы вытащить меня из дома, чтобы он мог пошарить вокруг или установить жучок, или, что еще хуже, чтобы я в итоге обгорел, как наш мертвый адвокат. Я бы даже не оставил Татум там одну, если бы не заплатил охраннику внизу пятьсот долларов за то, чтобы никто, кроме меня, не переступал порог моей квартиры до моего возвращения.

Пропавшие документы.

Что-то в моем нутре подсказывало, что это не случайность. Отец издевался надо мной. Я просто еще не знал, как именно, но был полон решимости поймать его в его игре.

Парень, которого встречал всего один раз — я был уверен, что его зовут Алек, — въехал в гараж на машине, идентичной моей. На улице на тротуарах уже толпились туристы, делающие селфи, мужчины в костюмах, разговаривающие по мобильным телефонам, и женщины в юбках-карандашах и на шпильках. Небо было голубым и чистым, движение было оживленным.

Я смотрел в окно, думая о прошлой ночи и гадая о будущем, захочет ли Татум участвовать в том, что я запланировал. После того, что она узнала о своем отце, я надеялся, что она захочет.

Я знал, что Татум не сломить, знал это с того момента, когда она назвала меня тупоголовым, когда я тащил ее по коридору, когда ей было шесть лет. В ней всегда была искра. Ей нужно было лишь немного трения, чтобы превратить ее в полноценное пламя.

Дело не в том, что я думал, что она не сможет вынести правду, я боялся, что не смогу. Я провел большую часть своей жизни, защищая ее от тьмы и не хотел быть тем, кто разрушит ее. Я не мог смириться с мыслью, что оттолкну ее.

Татум не была наивной. Просто она была одной из тех редких драгоценностей, которые предпочитали видеть в мире свет, а не тьму. Она позволила хорошему перевесить плохое. Она предпочла мир хаосу. Оптимизм вместо цинизма. Присущая ей вера в то, что мир — это хорошее место, в котором живут хорошие люди, не сделала ее слабой. Это сделало ее сильной. В конце концов, герои — настоящие герои — были не теми, кто побеждал в первом раунде. Они были теми, кто проигрывал и продолжал бороться.

Моя девочка была бойцом.

Она доказала это прошлой ночью.

Когда рассказал ей правду о Халиде и ее отце, боль в ее глазах чуть не раздавила меня. Я знал эту боль — боль от предательства человека, который должен был любить тебя больше всех. Я чувствовал ее с тех пор, как мне было тринадцать лет.

Но она не сломалась. Татум раскрылась, как цветок после дождя, и передала мне свою боль. Прямо там, на фоне тонированных окон, через которые никто не мог видеть.

Я предпринимал шаги, чтобы заслужить ее доверие, целиком и полностью, с тех пор как вернулся из Европы. Давал ей правду маленькими дозами, готовясь к высшей точке. Той, ради которой она должна была быть самой сильной. Правде, которая положит конец всем правдам.

Скоро.

Я скоро скажу ей.

— Остановись сзади и жди меня. Я ненадолго, — сказал я Алеку, когда мы добрались до офиса титульного поверенного.

Администратор на ресепшене широко улыбнулась, когда я вошел в дверь.

Я осмотрел офис, уже заскучав и готовый покончить с этим. В моей постели лежала обнаженная богиня и ждала, когда ее трахнут.

— Каспиан Донахью. У вас должны быть кое-какие документы для меня.

Она пролистала стопку папок, затем подняла один палец. — Одну секунду, мистер Донахью. — Ее улыбка не сходила с лица, когда она отодвинула стул и встала, чтобы найти то, ради чего меня сюда вызвали.

Девушка вернулась меньше, чем через минуту. — Хорошие новости. Ее глаза блестели. — Ваши документы были поданы вчера. — Она перегнулась через стойку и показала мне свои сиськи. — Вам еще что-нибудь нужно?

Бля?

— Миссис Тэлбот. — Я оглядел комнату, читая золотые таблички на каждой двери. — Какой из них ее кабинет?

Ее нарисованные брови сошлись вместе. — Миссис Тэлбот?

Сердце упало на ботинки, и я хлопнул кулаком по деревянному столу. — Черт! — Я так и знал.

Я выскочил за дверь и вернулся к машине. — Вернись, блядь, в мою квартиру. Сейчас же! — Я провел пальцами по волосам и откинул голову на подголовник, зажмурив глаза, молясь гребаному Богу, чтобы он еще не добрался до моей квартиры и не нашел ее. Если он тронет хоть один волос на ее гребаной голове, ему конец. Я бы убил этого ублюдка и даже не дрогнул.

***

Алек высадил меня на парковке, потом я послал его за Чендлером и быть наготове.

— Все в порядке? — спросил я охранника, стоявшего у лифта, который поднимался прямо в мою квартиру.

Он кивнул. — Да, сэр. Никаких проблем, кроме того, что какой-то бомж пытался пробраться в фитнес — зал, чтобы принять душ.

Я перестал дышать. — Какого хрена ты только что сказал?

Охранник покачал головой. — О, он не пытался войти в лифт. Просто крался по фитнес-залу.

Сплошные мускулы. Никаких мозгов.

— Но вы вышли из лифта, чтобы вышвырнуть его?

Он сглотнул, когда осознание расширило его глаза.

Двери лифта открылись, и я бросился внутрь, одарив его испепеляющим взглядом, прежде чем они снова закрылись и ткнул пальцем в его сторону. — Не смей, блядь, двигаться. Потому что, если с ней что-нибудь случится, клянусь Богом, я сам тебя убью.

Как только переступил порог своей квартиры, я спокойно осмотрел открытое пространство в поисках чего-нибудь необычного. Ужас прокрался внутрь и застыл в моих венах, леденя кровь и пробирая меня до костей с каждым шагом.

Как я мог быть таким глупым?

Я должен был взять машину и оставить Алека здесь. Я должен был заставить Татум поехать со мной, но подумал, что это ловушка.

И так оно и было — только не для меня.

Знал, что папа играет со мной в игры, когда мне позвонили. Моя ошибка заключалась в том, что я думал, что его игры в голове — это мелкие шарики, решил, что это еще одна бумажная волокита, которую он хотел, чтобы я преследовал, как и ту, что он начал с моим доверием. Он хотел, чтобы мое будущее болталось передо мной достаточно далеко, чтобы я мог его увидеть, но не дотянуться до него.

Мне даже пришла в голову мысль, что, возможно, это была замануха. Может быть, он устроит ограбление или еще какую-нибудь хреновую уловку, чтобы попытаться напугать меня.

Я был готов к этому.

Я ошибался.

У него были большие планы, и они касались не только меня.

Внизу было пусто. Никаких следов борьбы. Ничего необычного.

Не успел я подняться на верхнюю ступеньку, как зазвонил телефон. Я вытащил его из кармана и чуть не расплакался, когда на экране высветилось имя Татум.

— Думал, что сказал тебе не уходить, маленькая проказница.

— Да, но мы оба знаем, что я ни хрена не умею следовать указаниям.

Линкольн.

Не Татум.

Это был голос Линкольна на другой линии.

— Какого хрена у тебя телефон Татум?

— Какого хрена ты назвал ее маленькой проказницей?

Я ущипнул себя за переносицу. У меня не было времени на это дерьмо.

Моя спальня была пуста. Покрывала все еще были спутаны с прошлой ночи и сегодняшнего утра. Ее запах все еще наполнял воздух. Но ее не было. Мое сердце пыталось вырваться из груди.

Я вошел в ванную. — Мне нужно идти. — Там было пусто. Душем никто не пользовался.

— Подожди. Где моя сестра?

Я стиснул зубы. — Хороший вопрос. Почему бы тебе не спросить у своего куска дерьма отца и его нового друга Халида? — сказал я и завершил разговор.

Мой телефон тут же зазвонил снова.

Обе гостевые комнаты были пусты.

Ее здесь не было.

Внизу ее платье лежало в куче на полу, где мы оставили его вчера вечером. Ее туфли на каблуках стояли у лестницы, где она их сняла, когда я нес ее в постель.

Ярость и жажда мести кипели и бурлили во мне, пробуждая демонов, о существовании которых я даже не подозревал.

Мой телефон продолжал звонить.

Ее не было.

Красный.

Все, что я видел, было красным. Цвет моей ярости и их крови окружал мое зрение со всех сторон.

Мой гребаный телефон продолжал звонить.

— Какого хрена ты не понял, что мне нужно идти?

— Где моя чертова сестра?

Демоны соблазняли меня. Они кружили вокруг, лизали мою кожу и проводили руками по всему телу, пока я не упивался их тьмой, пока меня не поглощало их пламя.

— Они забрали ее.

***

Линкольн убедил меня позволить ему приехать. Он сказал, что хочет показать что-то важное. Первое, что я сделал, когда поговорил с ним по телефону, это позвонил Чендлеру.

Это не было моим любимым планом, но мы приехали.

Мы все сидели в гостиной и ждали, когда упадет булавка. Чендлер вытянул свои длинные ноги и положил ступни на пуфик. Я вертел янтарную жидкость в своем бокале, подумывая о том, чтобы выпить прямо из бутылки. Линкольн продолжал жевать зубочистку и постукивать кончиками пальцев по большому пальцу, как будто считал или играл мелодию, которую мог слышать только он.

Наконец, Линкольн достал из кармана телефон Татум. — Она оставила это на вечеринке вчера вечером. Я взял его со стола как раз перед тем, как его подобрал один из уборщиков. Есть кое-что, что думаю, ты должен увидеть.

Мой взгляд метнулся к нему, и Чендлер сел прямо.

Линкольн постучал по экрану, оживив телефон. После еще нескольких нажатий он перевернул устройство, показав нам обычную фотографию женской руки. На ее четвертом пальце было кольцо с бриллиантом большой грушевидной формы.

Я взял напиток. — Какое отношение это имеет к Татум?

Линкольн подтолкнул телефон ко мне. — Потому что это ее Инстаграм, урод.

Моя рука сжала стакан, чтобы не ударить его по горлу. Я прищурилась, чтобы прочитать надпись.

@T-Hunt Official

Вот так просто я принадлежу ему. Не могу дождаться, когда отпразднуем нашу помолвку на острове.

#love #engaged #soulmates #sandybeaches #HuntingtonandDonahue

Я перечитывал надпись снова и снова. Это не имело никакого смысла.

— Сначала я подумал: Чувак, это полный пиздец. Она даже не сказала мне, что куда-то собирается. — Линкольн отложил телефон и уставился на экран. — Потом я увидел, когда она это разместила, и все стало еще более странным.

— Когда она это разместила? — спросил Чендлер.

— Это и есть самое странное. — Глаза Линкольна стали дикими. — Она разместила его после того, как вы двое ушли с вечеринки.

Этого не могло быть.

— Ее телефон был у кого-то другого. Кто-то до тебя, — сказал я.

— Поздравляю, Каспиан. Боб, скажи ему, что он выиграл, — сказал Линкольн голосом ведущего игрового шоу.

Придурок.

Фотография была в лучшем случае общей. Это мог быть кто угодно. Надпись не имела смысла, а хэштеги были пошлыми, как блядь.

#HuntingtonandDonahue

Тот, кто разместил это фото, хотел, чтобы весь мир узнал, что я сказал на той вечеринке — что мы вместе.

Не могу дождаться, чтобы отпраздновать нашу помолвку на острове.

На каком острове? Что, блядь, это значит?

Они также хотели, чтобы весь мир знал, что мы куда-то поедем. Удаленно. Тихое. Вне сети. На остров.

Линкольн хотел засунуть телефон обратно в карман, но я протянул руку. Он шлепнул телефон на мою ладонь. — Ты действительно одержим. — Зубочистка закрутилась между его зубами. — Но ты всегда защищал ее. С той ночи на озере.

Чендлер бросил на меня взгляд, и я сделал еще один глоток, осушив стакан.

— Мы все сделали то, что должны были сделать в ту ночь, — сказал Чендлер. Его голос был низким, его преследовали демоны, которые ввергли нас всех из детства в мужественность.

— Я иногда думаю об этом, — сказал Линкольн, затем вынул зубочистку изо рта. — О том, как все это было хреново.

Я не думал об этом. Я засунул воспоминания о той ночи в самые темные уголки своего сознания. Она лишь напоминала мне о том, кто я на самом деле, на что я способен.

Я встал и пошел на кухню, чтобы налить себе еще выпить.

Чендлер оперся локтями на колени и положил голову на руки.

— Это в эти выходные, ты знаешь. Церемония Братства, — сказал Линкольн.

Да. Я, блядь, знал. Я только об этом и думал с тех пор, как понял, что они забрали ее. Мне казалось, что все прекрасно спланировал, но я сыграл им на руку. Я был так занят Татум и тем, чтобы увезти ее на хрен подальше от отца и Халида, что забыл, что сейчас такое время года. Возможно, это было частью их плана. Может, они перехитрили меня таким образом. Этого больше никогда не случится.

Каждый год в это время все члены Братства Обсидиана собирались в густом лесу на севере штата Нью-Йорк. Они называли это Церемонией Забот, и однажды на озере Клирвью, когда мы все были еще подростками, мы получили небольшое представление о том, что именно они делают. Сыновей никогда не приглашали в Рощу. Это было мероприятие строго для патриархов семей. Но мы все прошли инициацию. Нас всю жизнь готовили и натаскивали на разврат Братства.

Линкольн прочистил горло. — Думаешь, что именно здесь...

Я швырнул стакан через всю комнату. Он ударился о пианино и разлетелся на миллион осколков. — Заткнись! — Мое дыхание было горячим, тяжелым. — Просто заткнись, блядь.

Он вскочил с дивана. — Успокойся, ублюдок. Мы в одной команде.

Я расчистил пространство между нами, остановившись, когда мы оказались грудь к груди. — Ты забиваешь ей голову именно тем дерьмом, от которого я пытаюсь ее защитить. Мы не в одной команде.

Чендлер поднял голову, но остался сидеть на месте, всегда спокойный, всегда голос разума. — Вы оба, блядь, успокойтесь. Мы все в одной команде. Если бы это было не так, нас бы сейчас здесь не было. — Когда я сделал глубокий вдох и шаг назад, он продолжил. — Теперь мне нужно, чтобы ты подумал. Что означает этот пост? И если они действительно отвезли ее в Рощу...

Я пригвоздил его взглядом.

Он поднял обе руки вверх. — Я сказал если, придурок. — Его руки упали на колени. — Как думаешь, что они с ней сделают?

Не могу дождаться, когда отпразднуем нашу помолвку на острове.

Мир — это джунгли, сынок. Ты либо лев, либо антилопа. Ты либо убегаешь, либо забираешь.

Кто из них твоя драгоценная Татум? Лев? Или антилопа? Думаю, скоро мы это узнаем.

Все взгляды были устремлены на меня, когда я расстегнул манжету рукава рубашки и сложил ее, закатав по предплечью, затем повторил процесс с другим рукавом.

Все части сложились вместе, как в головоломке из кубиков, которая не имела никакого смысла, пока последняя часть не щелкнула.

Я знал, что мы должны делать.

— Они собираются охотиться на нее. — Мой голос был ледяным и я почти не узнавал его. — Тогда они убьют меня.

ГЛАВА 25

Каспиан

Двенадцать лет до этого...

Тринадцать лет

Небо было темным. Звезд почти не было, а луна была скрыта за облаками. Костер в нескольких футах от нас был основным источником света. Было тихо, если не считать кваканья лягушек и потрескивания огня.

Мы все стояли на берегу озера — я, Чендлер, Линкольн, наши отцы и трое незнакомцев, которые стояли на коленях со связанными за спиной руками и мешком из рогожи на голове.

Мой отец стоял позади коленопреклоненных незнакомцев. — Каждый из этих людей олицетворяет бремя, которое лежит на сегодняшнем мире. Этот человек — бедность. — Он положил руку на голову первого человека, затем снял мешок. Я сразу узнал в нем того самого мужчину, которого застал за дрочкой, когда он смотрел в окно хижины Татум. Я вытащил ее оттуда и заставил спать в своей каюте, когда увидел в его руках ее маленькие трусики. Кто знал, какие мерзкие вещи он хотел с ней сделать. Я ни за что не оставил бы ее одну.

Отец перешел к следующему человеку, очевидно, женщине. Он провел рукой по ее голове и снял с нее мешок. Она была худой, с впалыми скулами. Она была похожа на скелет с кожей. — Она олицетворяет голод. — Женщина заметно задрожала, и он перешел к следующему парню, снимая мешок с его головы. Этот был старше, с серебряными волосами, которые блестели в ночи. Он был хорошо одет и совсем не походил на двух других. — Этот олицетворяет жадность.

Чендлер, Линкольн и я обменялись взглядами, которые говорили о том, что мы не хотим иметь ничего общего с тем, что произойдет дальше, но понимаем, что у нас нет выбора.

Отец переместился, чтобы встать позади трех коленопреклоненных. Оранжево-красные отблески огня плясали на резких чертах, делая его похожим на бога среди людей.

Или на дьявола.

— Наша задача — избавить мир от этого бремени, — продолжил он, и женщина — Голод — начала плакать. Отец провел рукой по ее темным волосам, словно пытаясь утешить ее. Мы все знали, что это не так.

Малкольм Хантингтон заговорил. — Каждый год мы выбираем проблему, которую видим в мире, бремя, на котором хотим сосредоточиться, беспокойство, которое хотим изгнать. Наши предки называли эти тяготы — заботами. Весь оставшийся год мы концентрируемся на этой заботе. Но в эту ночь, Ночь Забот, мы начинаем с осквернения символа, чучела этого бремени.

Жертвоприношение.

Они собирались убить этих людей.

Пирс Кармайкл открыл небольшой черный сундук. — Обычно это было бы больше похоже на спорт, но поскольку вы моложе, и это не настоящая церемония, а скорее инициация, мы делаем это немного по-другому.

Спорт? Что он имел в виду под словом спорт?

Женщина рыдала. Седовласый мужчина обмочил штаны после того, как попытался отползти, но мой отец сильно пнул его в живот. Извращенец просто стоял на коленях, его глаза были черными, а рот оскален. Как будто он мысленно разрывал нас на части, кусок за куском.

— Мальчики, сегодня вы станете мужчинами, — сказал папа.

Я тяжело сглотнул. Мой пульс стучал в ушах. Осознание обрушилось на меня, как товарный поезд.

Они не собирались убивать этих людей.

Мы собирались.

— Выбирайте оружие, — сказал Пирс, кивнув в сторону открытого сундука.

Чендлер взял пистолет.

Линкольн взял топор.

Я выбрал нож.

Мы держали оружие, как опытные воины, а не мальчишки-подростки. На лицах Линкольна и Чендлера не было страха, только чистое негодование. Я понял это, потому что тоже это чувствовал. Сегодня мы все изменимся. Наши отцы позаботились об этом.

Я вспомнил, как был маленьким, едва научившись ходить. Отец отвел меня к бассейну и бросил в воду. Слышал, как кричала мама, но отец просто стоял и ждал, выплыву ли я или утону.

Я поплыл.

Я плавал, потому что даже в раннем возрасте должен был понять, что в нашем мире ты делаешь то, что должен делать, чтобы выжить. Если ты этого не сделаешь, ты утонешь.

Когда мы стояли здесь, держа оружие и глядя смерти в глаза, я подумал, не заставлял ли отец Чендлера и Линкольна плавать и их.

Отец улыбнулся. — Теперь выбирай, что тебе делать.

Мне не нужно было думать об этом. Я знал, кого из них выберу.

Судьба сделала это для меня легко. Мои глаза сузились, и я направил свой нож на человека, известного как Нищета.

Линкольн указал на пожилого мужчину, оставив женщину для Чендлера. Слава Богу, он выбрал пистолет. Он мог бы сделать это быстро.

Наши отцы встали за спинами своих подопечных и схватили их за волосы, удерживая на месте. Они смотрели на нас с мрачным вызовом в глазах.

Следующим заговорил мой отец. — Пришло время. Избавьте нас от этого бремени.

Не успело мне исполниться четырнадцать лет, как я уже знал, каково это — перерезать человеку горло.

ГЛАВА 26

Татум

Бисер пота покрывал мою кожу. В груди было тесно. Тяжело. Мне было трудно дышать. Я подняла руки, и ударная волна боли взорвалась, как фейерверк, от висков до пальцев ног. Во рту было сухо. Так сухо.

Руки схватили мое запястье, прикосновение было сильным и грубым. Пальцы вдавились в плоть. Другая рука провела по моему лбу, убирая пряди волос, застрявшие в поту.

— Засыпай. Еще не время просыпаться. — Голос звучал далеко, приглушенно.

Я попыталась открыть глаза, но быстро захлопнула их, когда огненная вспышка пронзила мою вену и прострелила руку.

На долю секунды мои глаза дрогнули. Затем мир накренился, и я упала обратно в черную, непроглядную бездну.

***

Я очнулась от темноты.

В периферийном зрении мерцал огонь. Мое тело болело. Я села, и тут меня обдало холодным воздухом. Все болело, а голова словно весила тонну. Пластырь, наклеенный на ватный шарик, закрывал внутренний сгиб моего локтя. Мой живот скрутило.

Я двигалась.

Нет, не я.

Мы.

Я подняла глаза на две фигуры в капюшонах, стоявшие надо мной. Каждый из них был одет в черную мантию, а в руках они держали длинный шест.

Лодку.

Они управляли маленькой лодкой по воде.

Крошечная трель страха пронеслась по моим нервам, когда я села во весь рост. Фигуры в капюшонах не отрывались от своего занятия. Они даже не смотрели на меня.

Футболка Каспиана была заменена на тонкий белый халат — и больше ничего. Вплотную за лодкой, на которой я находилась, следовали еще четыре лодки. В каждой из них также горел факел, у руля стояли две фигуры в капюшонах и один человек в белой мантии.

Что-то знакомое кольнуло в животе, как будто я уже видела это раньше.

Той ночью на озере Крествью. Все это время я убеждала себя, что это всего лишь сон, но это было воспоминание. Я видела Линкольна в его лодке, который вот так же греб посреди ночи. Я вспомнила, как отец держал меня на руках, я оглянулась и увидела Чендлера и Каспиана в своих лодках. У каждого из них было что-то с собой, что-то еще в лодке, что-то покрытое белым, что они все перевернули через борт и бросили в воду. Секреты.

Знали ли они об этом? Видели ли они это раньше?

Я обхватила руками свое тело, чтобы остановить внезапную дрожь.

Вдалеке на берегу пылали десятки маленьких костров и два огромных костра на заднем плане. Между двумя большими кострами стояла какая-то статуя или святыня в форме льва. Она напомнила мне древнего сфинкса. По мере того, как мы все ближе и ближе подходили к берегу, паника холодной струйкой пробежала по моей спине. Мы находились в глуши. Вокруг озера, насколько я могла видеть, не было ничего, кроме леса.

Никаких властей, чтобы потушить пожар.

Ни соседей, чтобы услышать крики.

Что, черт возьми, это было за место?

Мы подъехали к лодочному причалу, и двое мужчин подошли к трапу, чтобы помочь мне выбраться из лодки. Они были без рубашек, выставляя напоказ свои скульптурные торсы. На них были черные брюки и тяжелые серебряные маски — венецианские, которые можно надеть на элегантный бал-маскарад — после того, как их окунули в злобу и вырезали из руин.

Я отшвырнула их руки и вылезла сама. Фигура в капюшоне позади меня усмехнулась.

Как только все остальные лодки подплыли, фигуры в капюшонах вернулись на воду, оставив нас там, не имея возможности спастись ни бегством, ни плаванием.

По бокам от меня находились еще четыре девочки примерно моего возраста или младше. Я узнала двух из них по различным мероприятиям, которые посещала моя семья. Они были похожи на меня, хорошо воспитаны, вероятно, не замечали темноты нашего мира. Но они были напуганы. А я — нет. Перед нами стояла толпа из почти пятидесяти мужчин, все в костюмах, все в плащах с капюшонами.

Такое можно было увидеть только в документальных фильмах. В реальной жизни такого не было.

Но это происходило. Это происходило со мной.

Во главе толпы стояли пять человек — одного я не знала, другого узнала, как короля Айелсвика, Киптона Донахью, Пирса Кармайкла и моего отца.

Мой отец был здесь. Почему мой отец был здесь?

Здесь был отец Каспиана.

Моя голова закружилась.

— Добро пожаловать на Церемонию Забот, — сказал Киптон с ухмылкой на лице, как будто он приветствовал десятилетних детей на дне рождения.

— Отвали, — вертелось у меня на языке, но я сдержалась, пока не поняла, что это такое и что они собираются делать.

Ближайшая ко мне девочка растерянно моргнула. — Где мы? — Ее голос был хриплым. Должно быть, она тоже только что проснулась от наркотиков.

Я перевел взгляд на нее. — Шшш.

Она надолго закрыла глаза, затем снова открыла их. — Я сейчас отключусь.

Схватила ее за локоть. — С тобой все будет в порядке. Просто дыши. Вот так. Медленно и глубоко. — Я говорила ней так, как говорила со своими начинающими балетными учениками.

— О, смотрите. У нас уже есть кое-какие связи, — сказал Киптон, затем его глаза сузились на меня. — Жаль, что это не спасет ее.

Я посмотрела на отца.

Его взгляд устремился на землю.

Трус.

— Ты действительно думаешь, что это сойдет тебе с рук? — крикнула я. Что бы это ни было.

Киптон шагнул ко мне, зажав мой подбородок между пальцами. — Дорогая, я могу перерезать тебе горло посреди Таймс-сквер и остаться безнаказанным. Помни, с кем ты трахаешься. — Он отпустил мой подбородок и пошел к себе. — Обычно мы делаем пример из наших чучел. Мы отпускаем их обратно в землю. Мы освобождаем себя от их бремени. — Он говорил тихо и глубоко. — Но в этом году мы поступим немного по-другому. Этот год особенный.

Жертвенники. То есть что-то, что представляет собой что-то другое, что-то плохое, что-то, что в некоторых культурах сжигают, чтобы выпустить негативных духов.

Мы были чучелами.

Я взглянула на костры вокруг нас, и у меня свело живот.

Пять мужчин без рубашек и масок появились из тени. Они что-то несли — рога. У каждого из них было по рогу, ребристому и длинному, с изящным изгибом и острым концом. Как рога антилопы.

Халид шагнул вперед, и мое сердце подскочило к горлу. Его плащ отличался от остальных. На его капюшоне была львиная голова.

Мужчины прикрепили рога к нашим головам. Одна из девушек начала всхлипывать и умолять.

Я не стала. Я знала, что это ничего не даст. Знала, что единственный выход из этого леса... это пойти в него.

Из толпы начали выдвигаться другие мужчины, их было не меньше двадцати, и все они были в львиных плащах. Двадцать из них. Пятеро из нас.

Злая ухмылка Киптона стала шире. — В этом году мы позволим им забрать тебя. — Он посмотрел прямо на меня. — В этом году они сделают тебя своей невестой. — Это объясняло белые мантии. — То, что произойдет после этого, будет честной игрой. — Его тон смягчился, и он вскинул руку. — Теперь, в духе охоты, мы разложили оружие по всей Роще. Все, что вам нужно сделать, это найти их — если вы осмелитесь прекратить бег надолго, чтобы поискать. — Он засмеялся, и толпа засмеялась вместе с ним.

Садистские ублюдки. Неужели они делали это ради забавы? Сколько раз они делали это раньше? Я даже не хотела знать.

Мой отец шагнул ко мне. Его глаза были наполнены чем-то — не сожалением, не раскаянием. Негодованием. Его взгляд пылал гневом. — Все, что тебе нужно было сделать, это держаться от него подальше. — Он говорил о Каспиане.

— Зачем? Чтобы ты мог продать меня тому, кто больше заплатит? — Знала ли моя мать, за какого человека она вышла замуж?

— Я скажу это только один раз. — Киптон глубоко вдохнул, как будто это его либо утомило, либо наскучило. Его глаза нашли меня. Отблески огня плясали в черных, бездушных глубинах.

Слово вырвалось из моего горла прежде, чем я успела его остановить. — Беги!

***

Все, что произошло за последние годы, от смерти Лирики и ухода Каспиана до предательства отца, помогло мне подготовиться к этому моменту. Я научилась принимать свою боль, физическую и эмоциональную, научилась быть независимой и справляться самостоятельно. И я узнала, что не все так, как кажется.

В этом была своя прелесть — знать, что боль делает меня сильнее, что смерть заставляет меня хотеть жить, что все то, что должно было разбить сердце, вместо этого делает меня воином.

Мои ноги стучали по лесной подстилке. Листья и ветки хрустели под моей голой кожей, но острые укусы не беспокоили меня. Мои ноги видели и не такое. Было темно, и трудно было смахнуть ветки, пока несколько из них не хлестнули меня по лицу. Рога все время зацеплялись за деревья и дергали меня назад, поэтому я сорвала их и побежала дальше, крепко держа рога в руке. Сейчас они были моей единственной защитой от того, кто мог меня поймать. Я бежала изо всех сил, быстрее, чем когда-либо. Холодный воздух обжигал легкие, в груди было тяжело. Гнев и ярость подстегивали мои шаги. Я представляла себе лицо отца, который стоял там, позволяя этому случиться. Я беспокоилась за Клэр. Будет ли она следующей? Или это мое наказание за то, что я выбрала Каспиана?

Позади меня послышались торопливые шаги, шелест ветвей и листьев. Вдалеке кто-то закричал. Я тихо помолилась за того из нас, кого поймали.

Я вспомнила все те времена, когда убегала от Каспиана, желая, чтобы сейчас за мной гнался он, а не настоящий монстр. Я беспокоилась о нем и гадала, все ли с ним в порядке и понятия не имела, какой сегодня день и как долго меня не было. Если они забрали меня, то что они сделали с ним? Мне нужно было выжить. Я должна была выбраться отсюда, чтобы знать, что именно я смогу спасти его на этот раз.

Моя нога провалилась в яму, вывернув лодыжку и послав острую боль по ноге.

Еще один крик. Его быстро заглушила чья-то рука.

Боже милостивый.

Мои глаза слезились от тяжести на лодыжке, мне просто нужно было добраться до того места, которое находилось по другую сторону этих деревьев.

Из темноты меня обхватили сильные руки и повалили на лесную землю. Удар выбил дыхание из моих легких. Я ударилась подбородком о грязь, сцепив зубы и прикусив язык. От боли за веками вспыхнула вспышка белого света, и я сразу же почувствовала металлический привкус крови. Рога упали на землю, когда я откинула голову назад, пытаясь ударить головой того, кто был на мне сверху.

Он хрюкнул и крепко прижался своим телом к моему. — Ты и твой дружок скоро узнаете, что я не тот человек, с которым можно возиться. — Он дернул меня за волосы, отчего кожу головы защемило, и я вскрикнула.

Халид.

Он поймал меня.

Попыталась ударить его локтем по ребрам, но он схватил мою руку и прижал ее к боку. — Я собираюсь забрать тебя к себе домой и обращаться с тобой как с грязной шлюхой, которой ты и являешься. — Он откинул мою голову назад и заставил посмотреть на него, его темно-карие глаза сузились от злобы. — Мир будет называть тебя принцессой, но мы оба будем знать, что ты просто моя шлюха.

Я подняла другой локоть вверх, целясь в любую его часть, до которой могла дотянуться. — Это последний раз, когда ты когда-либо прикоснешься ко мне.

Воздух наполнил мои легкие с удовлетворительным свистом, когда вес его тела был снят с меня. Я оттолкнулась от земли и перевернулась, вздрогнув, когда попыталась надавить на лодыжку. Облегчение быстро перешло в панику, когда одна из фигур в капюшоне из лодки возвысилась надо мной.

Халид замахнулся на него и промахнулся. — Найди другую шлюху. Эта моя.

Человек в капюшоне схватил с земли рога антилопы и вонзил их в живот Халида, направив под углом вверх. Кровь хлынула из раны и пропитала его руки.

Мой разум говорил мне бежать, но мое тело не двигалось.

Я не боялся этого человека.

Он наклонил голову, осматривая свою работу. — И антилопа убивает льва... — Его голос был спокойным, гордым... и знакомым.

Каспиан.

О Боже.

Каспиан был здесь.

Долгий вздох вырвался из моих уставших легких, и слезы потекли по лицу.

Он был здесь.

С ним все было в порядке.

Халид дергался и дергался, и Каспиан схватил его за рубашку, чтобы он не упал. Он наклонился вперед и посмотрел Халиду в глаза. — Ты не можешь забрать то, что принадлежит мне. Никогда, никогда не думай, что ты способен на это. — Он схватил Халида за волосы и с силой откинул его голову назад, заставив выпятить подбородок. Затем достал нож из халата и провел им вверх от подбородка Халида до рта. — Это за то, что назвал ее шлюхой.

Мое тело забилось в конвульсиях, я рванулась вперед, желая опорожнить содержимое своего желудка, но не могла ничего сделать, потому что там ничего не было.

Каспиан протянул руку, чтобы помочь мне подняться. — Как бы мне ни нравилось гоняться за тобой, Маленькая проказница, это не совсем то, о чем я мечтал.

Я смотрела на кровь, которая теперь покрывала нас обоих, и моя рука дрожала в его руке.

— Это смоется. — Он подтянул меня. — Мы должны идти. Кто-то скоро все выяснит, и мы должны быть далеко, когда это случится.

Я кивнула. Слова застряли в горле, пока я продолжала смотреть на кровь.

Она не смывалась. Мы можем избавиться от улик с помощью мыла и воды, но кровь всегда будет там.

Мы бежали через кустарник и перепрыгивали через упавшие ветки. Моя лодыжка горела, но я не сбавляла темп. Я не могла. Каспиан был здесь, и я не хотела рисковать, чтобы нас обоих поймали.

Когда мы добрались до поляны, мое зрение было затуманено слезами, а нога болела так сильно, что онемела.

Еще две фигуры в капюшонах подъехали на лодке побольше, больше похожей на рыбацкое судно с мотором.

— Черт. Ты ранена, — сказал Каспиан, поднимая меня в лодку.

Я покачала головой. Мой желудок был завязан в клубок эмоций. — Мы не можем их бросить. — Мое дыхание было поверхностным, так как оно пыталось вырваться из моих легких.

Там были еще три девушки, три жизни, такие же важные, как и моя, три других человека, которых стоило спасти.

Он притянул меня к себе на колени. — Мы не можем вернуться.

Я изо всех сил пыталась освободиться. — Мы должны вернуться. — Внимание переключилось на парня за рулем, когда двигатель взревел. — Остановись! Мы не можем их бросить. — Слезы текли по моему лицу, потому что я знала, что ждет этих девушек, что ждало бы меня.

Каспиан кивнул в сторону моей ноги. Моя лодыжка была в синяках и распухла от разъяренной кости. Он провел по ней пальцем, и я зашипела.

— Ты никак не сможешь их обогнать, если они нас поймают, а я не оставлю тебя одну на этой гребаной лодке. — Он ткнул пальцем в сторону леса, который становился все дальше и дальше. — Возвращаться туда — это самоубийство. — Он посмотрел на две другие фигуры в капюшонах в лодке. — Для всех нас. — Его глаза снова нашли мои. В них была та же твердая решимость, которую я видела в ту ночь, когда он сказал всему миру, что я стану его невестой. — Я готов рискнуть сотней жизней, включая свою собственную, чтобы спасти твою. Но все это, возвращение туда, будет напрасным, потому что они найдут тебя, Татум. Они заберут тебя. И они убедятся, что меня не будет рядом, чтобы спасти тебя в следующий раз.

Нет. Я не могла потерять его.

Но я не могла смириться с мыслью, что те другие девушки могут быть пойманы.

— Они поймают их. — Мой голос дрожал.

Каспиан выдержал взгляд, взяв мое лицо в свои руки. — Поймают. — Его глаза смягчились. — И мы сделаем все возможное, чтобы найти их и освободить.

Было ли это вообще возможно? Обладал ли он такой силой?

Сколько времени это займет? Через что придется пройти этим девушкам, пока их найдут?

Я закрыла глаза и кивнула, потому что знала, что Каспиан прав, и поверила ему, когда он сказал, что постарается им помочь. — Хорошо. — Он не оставил мне выбора, если только я не хотела прыгнуть в воду и плыть обратно к берегу.

Как только мы удалились от леса на достаточное расстояние, две другие фигуры стянули капюшоны.

Я вскинула голову. — Линкольн? — Я посмотрела между ним и Каспианом. — Вы вместе участвовали в этом?

Он откинул голову назад и улыбнулся. — Кто-то должен был убедиться, что он не облажается.

Чендлер отвлекся от управления лодкой достаточно надолго, чтобы снова взглянуть на меня. — Да. Именно для этого я здесь. — Он ухмыльнулся.

— Как ты узнал, где меня найти? Как ты...

Каспиан усмехнулся и убрал волосы с моего лба. — Мы поговорим об этом позже. Сейчас я собираюсь вытащить нас отсюда. Я все подготовил. Самолет ждет на взлетной полосе. С нами все будет в порядке. — Он снял капюшон и прижал меня к своей груди. — Другого пути не было.

Он говорил о Халиде.

Я смотрела на него, на его точеную челюсть и пухлые губы, которые идеально подходили для поцелуев или шептания пошлых вещей мне на ухо. Карие глаза с легким оттенком янтаря, глаза, которые таили в себе темные обещания и ничего не выдавали, пока он сам этого не захочет. И я увидела его — действительно увидела. Он был наслаждением и болью. Жестокость и нежность. Мир и хаос. Тьма и свет.

Он был отражением меня.

— Знаю.

— Теперь ты боишься меня? — В его голосе звучала боль, которая обволакивала и пронзала мое сердце, как шипы на лозе.

— Нет. — Кровь, злость, боль — все это не имело значения. Я знала только одно: где бы он ни был, я тоже хотела быть там. Если бы ему нужен был огонь, я бы стала дождем. Если ему нужен меч, я стану его щитом. На земле не было силы сильнее той, что была между нами. Даже целый океан не смог бы разлучить нас. С того момента, как он впервые поцеловал меня, моя душа была дома. — Я влюблена в тебя.

Если быть честной, я была влюблена в него с шести лет.

Истощение и эмоции настигли меня, и я позволила себе растаять в его объятиях. Он прижался губами к моему лбу и прошептал — Я тоже влюблен в тебя. И всегда любил.

Это было последнее, что я запомнила, прежде чем проснулась от того, что он нес меня на руках в частный самолет.

ГЛАВА 27

Киптон

Киптон Донахью

Несмотря на монументальную ошибку Халида — ублюдок пошел и убил себя — церемония в Роще прошла успешно. За хорошим бурбоном и еще более хорошим минетом мы заключили сделки и союзы, которые никогда не были бы заключены в конференц-залах или офисных зданиях. Так это делалось всегда. С самого начала просвещения человечество нуждалось в группе лидеров, которые направляли бы его, руководили им, держали в узде. Так же, как родители опекают ребенка. Мы не позволяли им есть слишком много, тратить слишком много, иметь слишком много. Миру требовался баланс, и мы дали его им.

Люди, как общество, были ленивы. Если один человек говорил, что небо голубое, а другой, что оно серое, человечество тратило больше времени на споры о том, кто прав, чем на то, чтобы выйти на улицу и выяснить правду самостоятельно. Истиной было то, что мы им говорили. Истина была нашей работой, а не их.

В этом и заключалась суть Братства Обсидиана .

Существовал порядок, и мы делали то, что должны были делать, чтобы сохранить его, не взирая на жертвы.

Я застегнул верхнюю пуговицу пальто, затем потянул за рукав, поправляя запонки.

Грейс, наша экономка, встретила меня на кухне и протянула чашку кофе крепкого и черного, как раз такого, какой я люблю. Я дружески шлепнул ее по пухлой, круглой попке, когда она уходила, — как раз так, как она любила.

Под одним из шкафов я установил маленький телевизор, чтобы всегда начинать свой день с утренних новостей, нажал на пульт, и экран ожил.

Я встал перед кухонным островом и сделал глоток кофе, не садясь. Ранние утренние встречи не оставляли времени на завтрак, а сегодняшняя встреча была первоочередной. Горячая жидкость согрела мое горло.

Джоанна, моя любимая ведущая утренних новостей, стояла перед экраном с торжественным выражением на своем великолепном лице. Жаль. Она была такой красивой, когда улыбалась.

— Поисково-спасательная операция завершилась сегодня утром с трагическими результатами после крушения самолета Gulfstream G100 в субботу вечером. По сообщениям, частный самолет направлялся на Барбадос, когда у него отказал двигатель и он упал примерно в шестидесяти милях от места взлета. Среди пассажиров были Каспиан Донахью, наследник знаменитой нефтяной династии Донахью, и Татум Хантингтон, младшая дочь сенатора Малкольма Хантингтона. Также среди пассажиров был принц Халид Фалих из Саудовской Аравии. По слухам, Фалих был близким другом семьи. Также сообщалось, что три члена экипажа не выжили в катастрофе. В четверг на кладбище Грин-Вуд состоится частная панихида.

Я прочистил горло и выключил телевизор, оставив остатки кофе на стойке нетронутыми.

Это было то, кем мы были. Это было то, кем я должен был быть.

Я пытался научить этому Каспиана, но он был слишком упрям. Он не должен был идти за ней. Хотя я знал, что он это сделает. Он позволил своим чувствам помешать ему, и сыграл прямо в мою ловушку. Он был безрассуден, необучаемым и не заслуживал тех привилегий, которыми его наделили.

А я заслужил.

***

Миниатюрная блондинка улыбнулась мне, когда я вошел в кабинет. Ее оценивающий взгляд закончился одобрением и мне понравилась ее улыбка. У нее был чертовски привлекательный рот. Если бы она знала, что я собираюсь выйти отсюда на три миллиарда долларов богаче, она бы упала на колени, даже не спрашивая меня.

— Киптон Донахью для судьи Фланнери.

Мгновением позже судья вышел из своего кабинета, чтобы поприветствовать меня. — Мистер Донахью. Пожалуйста, примите мои искренние соболезнования. Такая трагедия.

Играл роль скорбящего отца в течение трех дней. В этот момент я мог бы получить Оскар.

Я закрыл глаза и коротко кивнул, как бы в знак памяти, затем глубоко вдохнул, успокаиваясь, и снова открыл их. — Спасибо. — Я говорил тихо.

Он похлопал меня по плечу. — Пойдемте в мой кабинет. — Он взглянул на блондинку. — Подержите мои звонки.

Она кивнула, затем вернула свое внимание на меня, пока мы шли прочь. Я бы точно поставил ее на колени позже.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — сказал судья, жестом указывая на одно из коричневых кожаных кресел перед своим столом.

— Знаю, что это может показаться неуместным, но время сейчас такое, вы понимаете. — Я расстегнул пуговицы пальто и устроился поудобнее.

Судья Фланнери устроился в своем кресле и поправил галстук. — Конечно.

— Значит, документы в порядке? Для траста?

Поскольку Каспиан умер, а других наследников нет, траст автоматически перешел ко мне.

Он тяжело сглотнул, затем прочистил горло. — Боюсь, что активы уже распределены.

До этого момента терпение было моим лучшим другом. Я ждал этого момента двенадцать лет, просыпался каждое утро, предвкушая власть, которую буду держать в своих руках. Я жертвовал своей кровью ради нее. Терпение исчезло в облаке дыма вместе с его словами.

Пот выступил на моей спине и ладонях, и я ударил кулаком по деревянному столу, стоящему передо мной. — Это невозможно. — Я убедился в этом. Я убил за это.

Дверь кабинета открылась, и с каждой стороны появился вооруженный офицер полиции. Очевидный намек на то, что эта дискуссия не подлежит обсуждению. Они были не настолько глупы, чтобы арестовать меня. Я бы вышел в течение часа, и ни один из них больше никогда не работал бы.

— Кто? Когда? — спросил я, уже зная, по крайней мере, один из ответов. Впрочем, это не имело значения. У меня были ресурсы, чтобы найти, где он спрятал это от меня.

Судья ухмыльнулся, и гордость размазалась по его старому, морщинистому лицу. Лживый, предательский ублюдок. Он должен был работать со мной. — Ваш сын. На следующий день после его двадцать пятого дня рождения.

ГЛАВА 28

Каспиан

Двумя месяцами ранее...

Чендлер уже был в клубе Стилетто, когда я вошел. Он сидел за нашим обычным столиком — круглой кабинкой в дальнем углу. Бар был пуст, но большинство столиков вокруг главной сцены были заняты.

Хозяйка задернула занавеску вокруг нашей кабинки, затем облизала губы. — Сегодня вас будет развлекать Вайолет.

На стенах вокруг нас светились мягкие неоновые огни. Тяжелый черный занавес отделял нас от остальной части клуба. В звуковой системе играла песня Рианны. Меня не интересовала высокая брюнетка, обхватившая ногами серебряный шест в центре нашего столика. Чендлер тоже не интересовался. Мы пришли сюда ради уединения.

Я опустился на кожаное сиденье и покачал головой из стороны в сторону, разминая шею.

— Что с тобой случилось? — спросил он, разглядывая кровь на моей руке, где меня укусила Татум.

— Ты даже не хочешь знать. — Я схватил настольный планшет и нажал на экран, чтобы заказать себе выпить. Уединение здесь было приоритетом. Официантки подходили к столику только по вызову этого замечательного электронного устройства с семидюймовым экраном и меню.

На нем можно было играть и в игры, например, в тривию или еще какое-нибудь дерьмо, но кто захочет играть в компьютерную игру, когда кто-то размахивает своей пиздой перед твоим лицом? Не то чтобы мне было насрать на чью-то пизду, кроме киски Татум.

— Неудивительно, что это длилось всего четыре минуты. — Он засмеялся, затем отхлебнул пива.

Я только что вышел из танцевальной студии Татум, увидев ее впервые с той ночи, когда украл все ее первые разы. Я хотел украсть еще больше. Ее дыхание. Ее борьбу. Ее крики. Я хотел, чтобы все это принадлежало мне. Хотел, чтобы каждый раз, когда она сжимала свои бедра вместе, потому что ее сладкая маленькая киска болела, она думала обо мне. Я буду нужен ей, хочет она этого или нет.

Брюнетка опустила голову, позволяя своим длинным волосам рассыпаться по столешнице.

Я сосредоточился на Чендлере. — Мне нужны твои ресурсы.

Он откинулся назад в кабинке, раскинув руки по обе стороны. В его ярких глазах на фоне оливковой кожи плясало озорство. Чендлер был усыновлен семьей Кармайкл в младенчестве. Его родная мать была красивой блондинкой из группы поддержки, а отец — темнокожим защитником. В результате Чендлер выглядел так, словно кто-то взял день, проведенный на пляже, смешал его с гладким шелком и вылил на отшлифованный камень. Кроме того, в результате он никогда полностью не унаследует состояние Кармайкла, даже несмотря на то, что Пирс дал Чендлеру свою фамилию. Именно поэтому он начал прокладывать свой собственный путь в этом мире. Чендлер вел дела с людьми, которые даже не стали бы вести дела с моим отцом.

— Если тебе нужна киска, пока Татум ее не отдаст, есть одна прямо здесь. — Он указал бутылкой пива на девушку на столе.

Официант появился с моим напитком, и я пожалел, что не заказал два.

— Пошел ты. — Я сделал глоток и позволил виски покрыть горло. — Через месяц я буду стоить кучу денег.

— И тебе нужна моя помощь, чтобы их потратить?

Я покачал головой и усмехнулся. — Мне нужна твоя помощь, чтобы остаться в живых. Уверен, что мой отец готов убить меня за это.

— Господи. О какой сумме идет речь?

— Три миллиарда долларов.

Он поперхнулся своим пивом.

Девушка на столе споткнулась на своих четырехдюймовых каблуках.

Я сделал еще один глоток виски.

Песня сменилась на что-то более быстрое и, к счастью, более громкое.

— Так что, по-твоему, он собирается делать? Устроит автокатастрофу?

Я пожал плечами. — Возможно. Именно так он поступил с последним лоббистом Хантингтона.

— Хорошо. Тогда мы найдем тебе машину. Она должна выглядеть точно так же, как твоя. Если ты начнешь ездить на чем-то другом, это даст ему понять, что ты знаешь. Ты оставишь свою машину на стоянке и будешь использовать клон, чтобы ездить туда, куда тебе нужно. Я буду держать его в своем офисе, чтобы у него не было к нему доступа. Напиши мне, когда он понадобится, и я пришлю кого-нибудь за тобой. — Он допил свое пиво, затем поставил бутылку на стол. — Это хорошо. Мы можем это сделать. Что дальше? — Он взял планшет и заказал еще пива.

— Я не могу спать дома. Мне придется снять собственное жилье.

Фальшивые передозировки наркотиков были вполне реальной вещью в мире моего отца. Хочешь убить кого-то? Сымитируй передозировку. Может быть, это было хуево, но то, что мы вообще сидели здесь и вели этот разговор, было хуево. Деньги — это власть, а власть — это все. Я ни за что не засну под одной крышей с Киптоном Донахью, как только мне исполнится двадцать пять.

— Ты можешь остаться со мной до тех пор. А как насчет пожаров или ограблений?

— Он облажался и дал мне офис прямо напротив своего. Я просто буду следить за тем, чтобы быть на работе только тогда, когда он там. — Я провел большим пальцем по следам зубов Татум на своей руке. Черт, как же я по ней скучал. — Сомневаюсь, что он сожжет свой собственный дом или подвергнет мою маму опасности. Ему не наплевать на нее. — Не настолько, чтобы быть ей верным, но достаточно, чтобы сохранить ей жизнь.

Танцовщица наклонилась перед нами и провела руками по икрам, затем между бедер. Чендлер шлепнул ее по заднице, а затем вернулся к нашему разговору.

— Что еще он мог сделать? — спросил он. — Что мы забыли?

— Крушение самолета.

— Ты планируешь куда-нибудь поехать в ближайшее время?

У меня было одно место на примете — небольшой остров у побережья Барбадоса, но сначала мне нужно было убедиться, что у меня есть деньги, потому что, если я там окажусь, то, скорее всего, уже не вернусь. Мне также нужно было заслужить доверие Татум. Я не собирался уезжать без нее. Когда все это будет готово, Чендлер сможет помочь мне с остальным — поддельными паспортами и всем остальным, что нам понадобится.

— Нет, но это не значит, что он не отправит меня куда-нибудь, если захочет, чтобы это произошло. Особенно если я буду уворачиваться от каждой второй пули. — Я ухмыльнулся. — Так сказать.

— Итак, мы сводим тебя с двойником. Этот двойник садится в твой самолет, а ты садишься в другой самолет в совершенно другом аэропорту.

— Потом двойник умирает.

— Такова природа игры, брат. — Он забрал свое пиво у подавальщицы, когда она вошла. — Поверь мне. Он не будет невинным игроком. Я знаю несколько довольно хреновых людей.

Приятно было знать, что теперь мы убиваем только хреновых людей. Христос.

— И что? Мы просто держим этого чувака наготове? Эй, хочешь слетать в Париж на выходные?

Он взял бокал. — Почему бы и нет? Эти парни точно не работают с девяти до пяти и не имеют семей, о которых нужно заботиться.

Этот ублюдок, возможно, был более бессердечным, чем я.

— Итак, все решено. — Я опрокинул в себя остатки своего напитка.

Чендлер улыбнулся, как ребенок на Рождество. — Решено.

И вот так все и было сделано. У нас был план, как сохранить мне жизнь, пока я не смогу вытащить нас с Татум отсюда. Теперь мне оставалось только встретиться с Джонатоном Брэдшоу и назначить доверенное лицо — какого-нибудь судью, с которым вырос его отец, — чтобы он управлял моим трастом в случае каких-либо несчастных случаев. Потому что, хотя у меня были средства, чтобы убедиться, что я останусь в живых, у меня было чувство, что я мало что могу сделать для Брэдшоу.

ГЛАВА 29

Каспиан

Всегда говорил, что Татум Хантингтон стоит того, чтобы ее спасти... даже если это убьет нас обоих.

Я смотрел на нее сейчас, когда она спала, позволяя своему взгляду проследить изгибы ее тела, впадину талии и выпуклость груди, и я знал, что рискнул бы снова. Ради нее.

Попасть в Рощу было легко. Чендлер сделал один телефонный звонок высокопоставленному военному, которому он продал нелегальное оружие, и план был приведен в действие. Как только они перенесли Татум на лодку, которую я захватил, у меня свело живот. Она выглядела такой бледной, такой безжизненной. Весь огонь, который горел в ней каждый раз, когда она была со мной, потускнел до мерцающих угольков. Мне потребовались все силы, чтобы не убить их всех к чертовой матери, а затем забрать ее домой прямо там и тогда. Но у нас был план, и ничего из него не получится, если я не буду следовать ему до мельчайших деталей. Тот факт, что Халид встал на пути, был для меня бонусом. Я мечтал выпотрошить его, как рыбу, с восемнадцати лет.

Я не стал расспрашивать Чендлера о людях, которые заняли наше место в самолете, да он и не предлагал. Этот разговор лучше было оставить невысказанным.

Даже поблагодарил Линкольна за то, что он сыграл свою роль, которая в основном включала в себя выбивание дерьма из настоящих хранителей лодки в капюшонах, чтобы мы могли занять их место. Думаю, этот садист даже наслаждался этим.

Сейчас мы с Татум были на лодке, недалеко от побережья, рядом с ее домом в Хэмптоне. Мне нужно было позаботиться еще об одном деле, прежде чем мы отправимся на остров, и я хотел дать ей время попрощаться с жизнью, которую она здесь построила. Она пробралась в дом ночью и прихватила некоторые свои вещи, но не настолько, чтобы привлечь внимание к тому, что она там была.

Она выглядела такой спокойной, когда спала. Внутри меня все затихало, когда я был с ней вот так — все, кроме того монстра, который хотел заставить ее кричать.

Я держал в руке фаллоимитатор, тот самый, о котором она не знала, что видел, как она взяла его из дома, тот самый, который я сделал по слепку своего собственного члена, тот самый, для которого я сделал второй член. Она зашевелилась, когда я провел головкой одного из них по передней части ее тела, между грудей и по животу. Я сдернул покрывало и провел им по ее клитору. Она приподняла бедра с кровати, побуждая меня надавить сильнее. Ее тело извивалось, когда ее глаза открылись. Она издала тихий стон и облизала губы.

Монстр зарычал. Я хотел быть жадным. Я тоже хотел попробовать ее на вкус.

Потребность — сырая и первобытная — рвалась из меня наружу. Я приподнялся и взял ее губы между зубами, прикусывая их, пока она не вскрикнула. Ее руки схватили меня за волосы, пытаясь откинуть голову назад. Мой язык прошелся по ее губам, пробуя на вкус ее кровь в том месте, где я только что укусил ее.

Я провел фаллоимитатором по центру ее киски, между гладкими губами. Она уже была такой чертовски мокрой.

Ее тело извивалось и билось об меня.

Она хотела, чтобы ее трахнули так же сильно, как я хотел трахнуть ее.

Я схватил ее запястья и поднес ее руку к резиновому члену. — Ты будешь трахать себя этим, пока я трахаю твой сладкий ротик. — Я протолкнул головку внутрь, чтобы доказать свою точку зрения.

Ее рука сменила мою, и я понял, когда она ввела член глубже, потому что ее губы разошлись в придыхании. Она села, опираясь на изголовье кровати.

Взял второй фаллоимитатор с кровати. — Я собираюсь заполнить все три твои маленькие тугие дырочки.

Она одобрительно хмыкнула, выгнув спину в поклоне. Черт, она была грязной. Грязной. И я был загипнотизирован, зная, что сделал ее такой. Я готовил ее к этому моменту неделями, испытывая ее пределы своими пальцами и затычками. И она, блядь, приняла это. Она жаждала этого.

Мои губы изогнулись в улыбке. — Тебе это нравится, не так ли? Ты хочешь меня везде.

Она не ответила.

Я и не спрашивал.

Я бросил резиновый член на кровать, затем встал на колени и накрутил ее волосы на одну руку, а другой поглаживал свой член. Наклонившись вперед, я провел по шву ее губ, размазывая ее кровь по головке члена.

Она лизнула кончик, и мои бедра сжались. Блядь.

Ее рот открылся, пропуская меня внутрь. Она высунула язык, и я крепче сжал ее волосы.

— Возьми все, — сказал я, удерживая ее голову неподвижной и проталкиваясь к задней стенке горла, сначала медленно, легкими движениями, пока ее рот растягивался вширь, а щеки впадали.

Ее бедра качались подо мной, беспокойные и нуждающиеся. Ее язык извивался под моим членом, и я откинул голову назад. Я не мог мыслить здраво, не мог видеть ясно. Мое тело было живым проводом напряжения и адреналина.

Боже.

Мой.

Я двигался быстрее, сильнее, ничего не сдерживая. Слезы хлынули из ее глаз и потекли по щекам. Слюна стекала по ее подбородку. Я с силой надавил на заднюю стенку ее горла, заставив ее задыхаться. Расслабься или задохнешься, милая. Я не остановлюсь.

Боже, она была чертовски красива в таком состоянии.

Я откинул ее голову назад, и она открылась для меня, принимая все, что я мог дать. Ее рука работала над ее киской, пока я трахал ее лицо. Татум стонала на моем члене, и мне пришлось заставить себя не кончить.

Ее свободная рука вцепилась в мое бедро, ставя метку, как я ставил ее столько раз.

Меня не волновала ни месть, ни трасты, ни далекие острова. Я просто хотел этого. Ее стоны. Ее слезы. Ее кровь на моем члене в том месте, где я порвал кожу на ее губе. Сила не имела значения, потому что у меня была своя. Прямо здесь. Прямо сейчас. Я был королем, и ее тело было моим королевством.

И я требовал его. Я пометил его. Я владел им. Мой живот напрягся, и мышцы сжались. Черт. Я вот-вот кончу.

— Открой глаза, маленькая проказница, — сказал я, вытаскивая ее изо рта.

Ее глаза открылись, она облизнула губы, ее взгляд был горячим и темным на моем.

— Перевернись.

Она сделала, как сказал, поднявшись на четвереньки, а я расположился позади нее. Ее киска была набухшей от фаллоимитатора и блестела от ее соков. Она была так открыта, так обнажена. Я наклонился и провел языком по ее щели, вызвав дрожь в ее идеальном теле.

Затем я опустил лицо между ее бедер, останавливаясь, чтобы полюбоваться видом, как я вводил искусственный член — мой член — обратно в нее, как ее киска растягивалась вокруг него, как он блестел от ее смазки каждый раз, когда я вытаскивал его, а затем вводил обратно. Вот как это выглядит, когда я трахаю ее.

Моя рука замерла, когда я уставился на нее в благоговении.

— Не смей, блядь, останавливаться, — прорычала она. Это моя гребаная девочка. Она покачивала бедрами, хныкая, пока я лизал и сосал ее клитор, трахая членом, пока ее тело не задрожало, и она, наконец, не кончила.

— Возьми это. — Я протянул ей фаллоимитатор, который был как раз внутри нее. — А теперь соси. Слизывай вкус своей сладкой киски, пока я трахаю тебя сзади.

Ее полные губы обхватили резиновый член, облизывая головку так же, как несколько минут назад она облизывала мою. Вот так, детка. Посмотри, какая ты сладкая на вкус. Блядь. Я хотел, чтобы этот рот был на мне. Я хотел, чтобы мой рот пробовал ее на вкус. Господи, я ревновал к чертову дилдо. Что, блядь, со мной было не так?

Я скользнул внутрь ее тугой киски, и мой член набух, как будто быть внутри нее было самой сутью жизни. Каким бы потрясающим ни был ее рот, ничто, ничто не могло сравниться с этим. Всегда такая мокрая. Блядь. Я наклонился вперед, схватил в горсть ее волосы и затолкал ее рот в резиновый член, пока мои зубы впивались в нежную кожу на ее плече.

Я приблизил губы к ее уху. — У тебя есть еще одно отверстие, которое должно быть заполнено, маленькая проказница. Еще одно место, которое принадлежит мне.

Ее голова замерла под моей рукой, вызвав медленную ухмылку на губах.

— Расслабься, я буду действовать медленно. — Я довел свою мысль до конца, ослабив толчки. — Теперь соси. — Я толкнул ее голову обратно на член и снова начал вбиваться в нее с полной силой. И снова. И снова. Пока не стерлась грань между здравомыслием и безумием. Монстр был на свободе, готовый трахать, готовый уничтожать, готовый владеть. Пот струйками стекал по моей спине и капал с кончиков волос. Ее сладкие, блядские стоны наполняли воздух, когда ее голова покачивалась на дилдо. Я схватил второй член с кровати, потому что собирался кончить, не трахаясь. Ее руки вцепились в простыни рядом с головой. Ее идеальные сиськи подпрыгивали и колыхались, когда я входил в ее маленькое тело.

Блядь.

Мои легкие горели. Моя грудь болела. Охуительное удовольствие проносилось сквозь меня огненными толчками, сжимая мои яйца и перехватывая дыхание. Я вытащил член как раз вовремя, чтобы выпустить свою струю на ее спину, на задницу, в ее щель, наблюдая со стиснутыми зубами, как густая молочно-белая жидкость покрывает ее девственную попку. Да, блядь. Прямо туда, куда я хотел.

Мое дыхание было неровным, а ноги слабыми, но я взял другой фаллоимитатор и кончиком размазал свою сперму по ее складочкам. Ее задница сжалась, и я шлепнул по ней, захватив горсть плоти.

— Я не собираюсь причинять тебе боль. — Наклонился, прижавшись губами к ее виску. — Мне нужно, чтобы ты мне доверяла. — Я провел членом по ее спине, затем вверх и вниз по трещине ее задницы, покрывая его спермой, чувствуя тот самый момент, когда ее тело расслабилось. — Видишь? — Я прикусил мочку ее уха, а одной рукой стал медленно поглаживать ее клитор. — Позволь мне сделать тебе приятно. — Я ввел кончик резинового члена внутрь, только кончик, едва-едва, используя свою сперму в качестве смазки. Татум на секунду напряглась, но быстро расслабилась, когда я ввел его чуть глубже. Потом еще глубже, я прошел почти половину пути, прежде чем остановиться. Она замерла на мгновение, вдыхая его, привыкая к давлению. А потом она качнула бедрами назад. Да, блядь. Моей жадной маленькой проказнице это понравилось.

— Блядь. Перевернись. — Я схватил ее за бедра и перевернул на спину. — Мне нужно быть внутри тебя. — Да, я ревновал к своему собственному гребаному члену. Засудите меня.

— Оба? — Ее голос был хриплым, сырым от того, что я запихивал член ей в горло.

— Оба меня. — Я подхватил ее ногу, широко раздвинув ее, а затем снова вошел в нее. Господи. Полнота фаллоимитатора в ее заднице давила на мой член. Святой. Блядь. Черт. Ее стенки сжались вокруг меня, и монстр вырвался на свободу. Я врезался в нее, забыв про искусственный член, но все еще находясь внутри нее, проникая все глубже и глубже с каждым толчком моих бедер. Это было дико. Жестоко. Но я не смог бы остановить это, даже если бы попытался.

Из ее глаз пролилась одна слеза, оставив след из боли, смешанной с удовольствием, по ее виску и на подушку. Я думал, что сломаю ее. На мгновение мне показалось, что монстр победил.

А потом она потянулась, схватила второй фаллоимитатор и поднесла его ко рту.

Твою мать.

Моя свободная рука поползла вверх по ее телу, остановившись у горла. — Твое тело создано для меня. — Я усилил хватку и потянул ее голову вперед. — Смотри. — Я замедлил свои толчки. — Видишь, как я наполняю тебя, как только я могу наполнить тебя? — Наклонился вперед и лизнул фаллоимитатор, который она держала во рту, позволяя моим губам слиться с ее губами, моему языку переплестись с ее языком. Это был мой рот. Он принадлежал мне. Я вынул член из ее задницы и отстранил его от наших ртов. Теперь были только я и она. Настоящее против настоящего. — Кончи для меня, маленькая проказница. Выкрикни мое имя. Скажи всему миру, кому ты принадлежишь.

***

— Что мы здесь делаем? — спросила Татум, когда я въехал на круговую подъездную дорожку к дому моего отца. — Думала, мы едем в аэропорт.

Скоро. Скоро мы уедем отсюда.

Я провел рукой по ее волосам. — Запри двери и не выходи. Что бы ни случилось. — Я поцеловал ее в лоб. — Сейчас вернусь.

Дом был пуст, когда я вошел внутрь. Все выглядело точно так же, но в то же время было совершенно неузнаваемо. Это был не дом, больше нет. Парень Чендлера взломал систему безопасности, чтобы отключить камеры. Я боялся, что он понадобится мне, чтобы отпереть дверь, но папа даже не сменил код на клавиатуре входной двери. Но, с другой стороны, зачем ему это? Я должен быть мертв.

Я прошел через фойе и по коридору к его кабинету. Дверь была открыта, и он стоял перед окном со стаканом виски в руке, как всегда делал, как я знал, что он будет. Я постарался дождаться, пока мама и персонал уйдут.

— Привет, папа.

Он обернулся на мой голос. Его лицо побледнело, и стакан в его руке разбился об пол, оставив лужицу янтаря и льда у его ног. Он ухватился рукой за барную стойку рядом с собой, чтобы не рухнуть на груду битого стекла.

— Вижу, ты удивлен. — Я сделал несколько шагов в комнату.

— Как ты... — Он прижал руку к груди. — Ты в порядке. Ты выжил. Они сказали, что выживших не было.

Это не было облегчением. Это был страх.

Я подошел к его столу и выдвинул стул. — Вот. Тебе стоит присесть. Ты неважно выглядишь. — Я открыл ящик и достал ручку и бумагу с его бланком.

Когда он не сел, я подошел к нему и подтащил его к стулу.

Надел на руки пару кожаных перчаток. — У тебя есть два варианта. — Я достал свой мобильный телефон и положил его на стол рядом с бумагами. — Мы можем позвонить в полицию и немного побеседовать. — Я посмотрел вверх и в сторону, как будто глубоко задумался. — Какое наказание предусмотрено за покушение на убийство? — Я щелкнул пальцами и снова посмотрел на него. — О, и давай не будем забывать о Халиде. Держу пари, что тюрьмы на Ближнем Востоке — та еще сука. — Мой отец сам себя подставил, как только сказал властям, что Халид был на том самолете. Я достал пистолет с пояса и сел на край его стола. — Или мы можем покончить со всем этим гребаным бардаком прямо сейчас.

Он рассмеялся при виде пистолета. — Ты не воспользуешься им.

Я усмехнулся. — Ты прав. Не буду. — Я протянул ему ручку. — Ты будешь. — Я ухмыльнулся. — Или, по крайней мере, все будут думать, что ты это сделал. Все дело в иллюзии, верно.

Даже если копы заподозрят нечестную игру, они не смогут повесить убийство на мертвеца, а я был мертв задолго до смерти отца.

Он бросил ручку на стол. Она покатилась по дереву и была остановлена пресс-папье.

— Видишь, ты так переживал потерю единственного сына. Боль была невыносимой. — Я поднял ручку и протянул ему обратно. — Пиши.

Отец записал первые три строчки своей предсмертной записки. — Ты взял деньги. — Его голос дрожал, когда он говорил. Был ли это гнев или страх, я не знал. Мне было все равно.

— Это были мои деньги.

— Это погубит тебя, ты знаешь.

— Нет, папа. — Я положил палец на спусковой крючок. — Это погубило тебя. Ты погубил меня. — А потом я прижал металл к его виску и выстрелил.

Зайдя в свою комнату, чтобы переодеться, я бросил свою одежду в пластиковый пакет и пошел в комнату родителей. Посмотрел на семейную фотографию в рамке на тумбочке и попросил прощения у образа моей матери.

Затем я положил на ее кровать книгу Греческая мифология с закладкой на странице 144 — история Алетии, дочери Зевса, богини истины. Между страницами я оставил ей записку. Она гласила: Veritas Nunquam Perit: Истина никогда не погибает.

Я схватил сумку и вернулся к грузовику для ландшафтных работ, который мы купили на eBay, поклонившись трупу отца, когда выезжал с дороги.

ЭПИЛОГ

Шесть месяцев спустя...

Люди говорили, что горе требует времени, что однажды боль заживет, и эта тупая боль, которую ты чувствуешь каждый раз, когда бьется твое сердце, исчезнет.

Через пять лет после ее смерти я все еще чувствовала Лирику в своем сердце. Но теперь там было и что-то еще. Любовь.

Любовь, которую я испытывала к Каспиану, была необыкновенной. Она была нетрадиционной и временами казалась запретной, словно мы нарушали правила, потому что никто не должен быть так счастлив. Но она была вечной. Я отдала ему свою душу, а он отдал мне свою. Мы действительно были родственными душами. И завтра я стану его женой.

Я держала свои сандалии в одной руке, чувствуя песок между пальцами ног, когда шла по пляжу. Ветерок дул от сверкающей голубой воды. Солнце сверкало на бриллианте на моей левой руке, когда я подняла ее, чтобы удержать на месте свою шляпу. Мои волосы хлестали меня по лицу, повернулась и улыбнулась, глядя на пляжный домик в нескольких сотнях футов от меня.

Я не могла видеть через стекло, но знала, что он наблюдает.

Он всегда наблюдал.

Каждый день я гуляла по берегу, пока Каспиан сидел в своем кабинете наверху и наблюдал за мной через окна. С помощью одного из друзей Чендлера он создал анонимную онлайн-группу, которую можно было отследить, и которая занималась распространением того, что он называл правдой. Они называли себя О, и их задачей было уничтожение таких людей, как наши отцы и Халид, вырывание власти из их рук, чтобы они больше не могли использовать ее для причинения вреда людям. Мой брат даже присоединился к их делу.

Опыт в Роще объединил нас всех. Это дало им цель. Он дал мне силу. Он дал всем нам надежду. Каспиан связался с принцем Лиамом Айелсвикским, а Чендлер — с некоторыми из своих влиятельных друзей, и вместе они создали свои собственные союзы — новое Братство Обсидиана, которое должно было победить старое.

Я оставила Каспиана наедине с его тайнами и открыла в деревне танцевальную студию. Он видел мир таким, какой он есть. Я предпочла видеть его таким, каким он мог бы быть. Я знала, что под поверхностью скрывается тьма, видела ее. Но я все равно предпочла красоту жестокости, человечность разврату. Может быть, Каспиан и его братство смогут искоренить все зло. Может быть, в конце концов, хорошие парни победят. Ну, если их можно назвать хорошими парнями. Он был прав, когда сказал мне, что он не принц. Но он не был и злодеем. Он был драконом. Может быть, в сказках все не так. Может быть, дракон никогда не хотел причинить вред принцессе. Может быть, он был там, чтобы уберечь ее.

Я вымыла ноги у задней двери и вошла в дом. Наш дом был идеальным сочетанием наших характеров. У нас было много окон — потому что Каспиан любил трахаться на свежем воздухе и обшитые деревом стены с белыми кухонными шкафами. Его рояль стоял в гостиной, а моя огромная ванна в ванной.

Мое свадебное платье висело в шкафу в гостевой спальне, подальше от любопытных глаз Каспиана. Мне пришлось пригрозить ему отказом от секса, если бы он посмел подглядывать. Я остановилась, чтобы посмотреть на него в сотый раз. Фасон был прост — полупрозрачный кружевной лиф, расшитый бисером, бретельки-спагетти и шифоновый низ с боковым разрезом. Оно было идеальным.

Дверь спальни со скрипом открылась, мягко толкнув ее, чтобы было тихо.

— Ты действительно не мог подождать еще один день? — Я закатила глаза и повернулась.

Как только я повернулась к нему лицом, мое сердце бешено заколотилось в груди. Воздух покинул легкие, а пол, казалось, мог проглотить меня целиком. Я попыталась вздохнуть, но дыхание застряло в горле. В ушах стучал звук крови, мчащейся по венам. По позвоночнику пробежала ледяная дрожь.

Нет.

Этого не может быть.

Не может быть.

— Ты же не думала, что я позволю своей лучшей подруге выйти замуж без меня? — Улыбка Лирики была ярче солнечного света, бьющего в окно.

Я опустилась на колени, потому что мои ноги больше не могли меня держать. Слезы текли по лицу и с каждым вдохом казалось, что я могу потерять сознание.

Она поспешила через комнату и опустилась на колени рядом со мной. Ее стройные руки обхватили меня, и она притянула мою голову к своей груди.

Из моего горла вырвался всхлип, когда я подняла на нее глаза. Ее светлые волосы теперь были гладкими и черными, а бледный цвет лица стал золотисто-бронзовым.

— Как? — спросила я, мой голос надломился на этом слове.

В моей голове роилась тысяча разных вопросов, но я не могла осмыслить ни один из них, так как все приливало к моей голове, моя кровь, мой пульс, все это. Я бы подумала, что она не настоящая, если бы не слышала биение ее сердца, когда она притягивала меня к своей груди.

Она фыркнула и издала короткий смешок. — Каспиан.

У меня перехватило дыхание. — Каспиан?

Все те разы, когда я спрашивала его о ней, боль, через которую он наблюдал, как я прошла, горе... Я боролась за дыхание. Я боролась так сильно, что мое тело дрожало.

Она прижимала меня к себе, раскачивая взад-вперед, как мать утешает ребенка.

Это было нереально. Это не могло быть реальным.

Он солгал мне.

Она была жива.

Он знал.

Она была жива.

Лирик схватила мое лицо и сжала его в своих руках. — Знаю, о чем ты думаешь, и он не плохой парень. У нас есть вся ночь, чтобы поговорить об этом. — Она провела рукой под моими глазами. — Сейчас я просто хочу увидеть это платье на этом великолепном гребаном теле. Серьезно, Ти. — Ее взгляд упал на мою грудь. — Какого хрена?

Я рассмеялась сквозь слезы, потому что она вернулась. Моя лучшая подруга была жива. Неважно, как. Все, что имело значение, это то, что она была здесь, я держала ее, зная, что с ней все в порядке.

***

После того, как Лирик рассказала мне все, через что ей пришлось пройти, я встретилась с Каспианом. Я знала, что это плохая примета — видеть невесту, бла-бла-бла. Но мне нужно было поговорить с ним. Мне нужно было знать. Я думала, что видела все это, думала, что видела худшее из тьмы, но то, что пережила Лирика, было намного, намного хуже. Ее затянуло во тьму. Она сказала мне, что с помощью Чендлера и Каспиана спасли ее, что благодаря им все уже не так плохо.

Он лежал в постели, накрывшись одеялом и вытянув одну ногу. Лунный свет плясал на его безупречном лице. Рядом с ним было трудно сосредоточиться.

Я села на кровать. — Почему?

— Почему я спас ее? Или почему я не рассказал тебе об этом? — Он сцепил пальцы за головой и уставился в потолок.

— Почему ты не доверял мне?

Его взгляд метнулся к моему. — Дело было не в доверии к тебе, маленькая проказница. Дело было в доверии к ним. То дерьмо, которое ты видела в Роще, было только началом. Ты хоть представляешь, на что они способны? Что они делают с такими женщинами, как ты? С такими женщинами, как Лирика? — Он переместил руку на мое колено, и мое тело немедленно отреагировало на его прикосновение — искра зажглась в моем сердце. — Если бы я сказал тебе, что она жива, ты бы обратилась к небесам и земле, чтобы увидеть ее, и я бы помог тебе, потому что каким бы могущественным себя ни считал, я бессилен, когда дело касается тебя. — Он провел рукой по моему бедру, и стон поднялся по моему горлу, угрожая вырваться наружу. — Как только они узнают, что ты знаешь, что они сделали, они заберут и тебя. И я бы не успел спасти тебя тогда. Я знал, что нужно спасать Лирику только потому, что твой брат облажался и пришел ко мне домой, обвиняя в том, что я ее трахал. — Его голос понизился до глубокого хрипа. — Думаешь, то, что я сделал с Халидом, было безжалостным? Я бы сжег весь этот гребаный мир, оставляя за собой кровавый след и спички, если бы они забрали тебя. — Он просунул руку в мои пижамные шорты, и его большой палец нашел мой клитор через трусики. Я раздвинула ноги, не в силах сдержаться и даже не желая этого, откинула голову назад и прикусила губу. О. Боже. Боже. — Я должен был подождать, пока у меня не появятся средства, чтобы обеспечить твою безопасность, пока не буду знать, что они никак не смогут добраться до тебя. Если это означало причинить тебе боль, чтобы защитить тебя, то это была жертва, на которую я был готов пойти.

Я знала, насколько все это было важно для Каспиана. Он уже говорил мне, что уехал в Европу потому, что если бы он остался, то попал бы в тюрьму и потерял бы свои трастовые деньги. Без его траста не было бы будущего.

Нас бы не было. Я была бы принцессой, рабыней жестокого человека, а Каспиан — рабом своего отца. Хотя мне хотелось, чтобы он рассказал мне все с самого начала, я понимала, почему он этого не сделал. Я была шестнадцатилетней девушкой, все еще изучающей мир, в который он попал, будучи еще ребенком.

— Больше никаких секретов, — сказала я.

Он провел языком по нижней губе. — Больше никаких секретов. — Он сдвинул ткань в сторону и засунул два пальца в мою киску, все еще обводя большим пальцем мой клитор. Я схватила его за предплечье и оседлала его руку, трахая его пальцы, поглощая каждую унцию удовольствия, которое он давал, пока не перешла грань.

***

Воздух был хрустящим и прохладным, а солнце ярким, словно небо дарило нам свое благословение. Каспиан стоял под деревянной беседкой на пляже. Белые занавески свисали с угловых стропил и развевались на ветру. Высокие металлические фонари обрамляли средний проход. Все было маленьким и интимным. Там были только наши самые близкие друзья и Линкольн. Чендлер был шафером, а Лирика моей подружкой невесты. Пока она не появилась, эта роль принадлежала Линкольну. Я была уверена, что он был так же рад ее видеть, как и я.

— Ты готова к этому? — спросила Лирика, когда зазвучала музыка. Она протянула мне букет цветов, точно такой же, как тот, что Каспиан оставил на сцене в ночь балета.

На меня снизошло спокойствие, хотя сердце колотилось в груди, я сделала глубокий вдох. — Я была готова с шести лет.

Она смахнула слезы. — Ты знаешь, что я не могу остаться...

Я проглотила комок в горле. — Знаю.

Для нее было опасно оставаться здесь так долго, как она это делала. Если бы ее поймали...

Я отогнала эту мысль и заставил себя улыбнуться. Я только что вернула ее, и вот уже снова теряю. Но, по крайней мере, теперь знала, что с ней все в порядке.

Взяла ее руку в свою. — Я просто рада, что ты здесь.

Музыка стала громче, и она сжала мою руку. — Пора.

Я вздохнула. — Пора.

Мы с Лирикой пошли по проходу, рука об руку, остановившись перед священником. Это имело смысл для человека, которого я любила дольше всех, отдать меня замуж за человека, которого я любила. Я вручила ей букет и шагнула навстречу Каспиану.

Как только я положила свою руку на его, он притянул меня к себе и прижался своим ртом к моему. Он целовал меня со свирепым собственничеством, которое заставляло меня сгорать от дикой потребности. В животе у меня сжалось, и я сжала бедра, запутавшись руками в его волосах.

Каспиан отстранился с рычанием. — Мне не нужен он, — он кивнул головой в сторону священника, — чтобы сказать мне, что ты моя. — Он облизал мою нижнюю губу. — Ты всегда была моей.

Я погладила его щеку передней частью пальца и улыбнулась. — Ты можешь вести себя хорошо? Хотя бы пять минут?

Он схватил в горсть мою задницу и сжал, затем посмотрел на министра. — У вас есть пять минут.

Высокий, стройный священник тяжело сглотнул, затем прочистил горло и начал церемонию. Слова были не более чем фоновым шумом. Все, что меня волновало, это мужчина передо мной, его глаза, улыбка, то, как он смотрел на меня сейчас.

Священник замолчал, и Каспиан наклонил голову в мою сторону.

Он провел подушечкой большого пальца по нижней губе. — Хочешь знать, почему я называю тебя своей маленькой проказницей?

Я сглотнула. Теперь жар пылал, разливаясь по моим венам. Мое сердце колотилось и было полно, так полно любви к этому мужчине.

— С того момента, как я впервые увидел тебя, мое сердце знало, что оно в беде. Судьба словно знала, что нашим душам суждено вместе разрушить мир. Ты единственная, кто когда-либо бросала мне вызов и выходила сухой из воды. Ты принимаешь мое безумие. Ты позволила мне загнать тебя во тьму, а потом сидела со мной там. Ты — сердце моего сердца, душа моей души. И я потрачу каждую секунду вечности, а потом еще и еще, чтобы ты знала, как сильно я тебя люблю.

Казалось, что я никогда не видела Каспиана таким совершенным, таким прекрасным.

Я поднесла руку к его лицу, потому что желание прикоснуться к нему было невыносимым. — Ты оберегаешь меня. Я люблю тебя так, что даже не подозревала, что это возможно. Ты делаешь меня сильной. Ты говоришь, что я бросаю тебе вызов, но это ты бросаешь мне вызов. В те моменты, когда думаешь, что тебя труднее всего любить, я люблю тебя больше всего. Никогда не было момента, когда я не любила бы тебя. Это всегда был ты. И всегда будешь только ты.

Каспиан прижался губами к моему лбу, затем поднял голову и повернулся к Чендлеру.

Чендлер протянул ему небольшой острый клинок.

Каспиан взял мою руку в свою и выдержал взгляд. Его глаза смягчились и засветились гордостью. — Ты готова?

Я раскрыла ладонь, приготовившись к боли, но готовый к спешке. — Готова.

Он провел лезвием по моей коже, и резкая режущая боль пронзила мою руку, за которой последовал кровавый след. Края реальности на долю секунды размылись, а затем вернулись в фокус. Он протянул мне лезвие, и я сделала то же самое с ним. Мы сцепили ладони, крепко сжав их, и Каспиан облизал губы. Я поняла, что он ведет обратный отсчет, по огню, горевшему в его глазах.

Чендлер протянул ему белый шарф, который он обернул вокруг наших рук, связывая их вместе, соединяя нас навечно.

— Повторяйте эти слова: Et sanguis sanguinem meum, — сказал он, и его глаза стали еще темнее.

— Et sanguis sanguinem meum.

— Кровь моей крови.

— Кровь моей крови, — повторил я.

Спокойствие и мир омывали меня. Голод и огонь горели во мне. Но так всегда было с Каспианом. В глубине души я знала, что именно здесь мне суждено быть всю жизнь.

Его губы искривились в медленной злобной ухмылке, а глаза сузились. Он медленно распутывал шарф с наших рук, считая по ходу дела.

— Пять... Четыре...

Я глубоко вздохнула. Министр, Лирика, Линкольн... все остальные были давно забыты. Были только он и я, и погоня, о которой я знала, что до нее остались считанные секунды. Погоня, которая назревала с тех пор, как он коснулся меня прошлой ночью в нашей постели. Погоня, которую он ждал с тех пор, как я вложила свою руку в его.

— Три... Два...

Мое сердце билось как барабан.

Он бросил шарф на землю и поднял глаза на меня.

— Беги.

БОНУС ЭПИЛОГ

Ночь беззакония…

Лирика

Malum Noctis, иначе известная как Ночь беззакония. Это была единственная ночь, когда правила не имели значения, а последствия не существовали.

Низкий тембр баса заставлял подземную комнату биться. Именно это сердцебиение побуждало меня идти дальше. Сквозь толпу я видела, как Каспиан Донахью выносит Татум из этого нечестивого места. Ей здесь было не место. Мне тоже.

Синие огни создавали неоновые тени на лицах людей. Под тенями мелькали улыбки и блеск глаз, полных озорства. Сильные, толстые руки ласкали мое тело, притягивая ближе со всех сторон.

Бас взывал ко мне.

Da pacerne domine...

Thump thumpthump

In diebus nostris...

Thump thumpthump

В воздухе витала зловещая вибрация, как будто стены этой гробницы издавали предупреждение. Вокруг меня люди отреклись от духа морали и танцевали на грани разврата. Белая пудра покрывала загорелую кожу. Руки проникали под короткие юбки. Головы покачивались между раздвинутых бедер.

Гарри Поттер ошибся.

Это была настоящая Тайная комната.

Кто-то схватил меня за локоть и оттащил от теплого тела, прижавшегося ко мне. — Пора идти.

Я подняла голову и посмотрела в ярко-зеленые глаза.

Чендлер Кармайкл.

— Пошел ты. Я только начала.

— Прибереги свое отношение для того, кому не наплевать. — Он продолжал тянуть меня сквозь толпу. Моя плоть болела там, где кончики его пальцев, несомненно, оставляли синяки.

Два парня в капюшонах у входа — или выхода в данном случае — открыли ему дверь, как будто он был королевской персоной.

Он положил руку на впадину в моей спине и подталкивал, пока я не добралась до верха каменной лестницы.

Я подумала о том, чтобы убежать, но мы были посреди кладбища. Куда бы я могла пойти? — Где Татум? — Я остановилась и посмотрела на него. Знала, где она, просто тянула время.

Чендлер был очень сексуальным. Если вам нравились безэмоциональные засранцы с умным ртом.

Я тоже была безэмоциональным засранцем с умным ртом, так что мы двое были как масло и вода.

— Она с Каспианом. — Он ухмыльнулся мне. — Но ты уже знала это.

Хорошо, умные, безэмоциональные засранцы с умным ртом.

— Куда ты меня везешь?

— Домой.

Он не сказал больше ни слова за всю оставшуюся дорогу до моего дома, и я не стала с ним спорить. Он был Чендлером, мать его, Кармайклом. В любом случае, я не могла победить.

***

Я слышала их голоса.

Я видела их лица.

Я чувствовала, как слезы отца падают на мое лицо.

Я пыталась дотянуться до него, но мои руки не двигались, словно мои кости были сделаны из бетона.

Я пыталась закричать, но звук застрял в горле.

Мои глаза были открыты.

Мое тело было живым.

Но я замерла, лежа на кровати, а рядом со мной сидел мой отец.

Отец попрощался со мной. Он спросил меня, почему. Как будто я не была здесь, не смотрела на него, не желала, чтобы он увидел меня.

Боли не было, хотя казалось, что она должна быть. Как будто я стояла в комнате, объятой пламенем, но ни одно из них не коснулось меня.

Что со мной происходит?

Мой разум кричал. Оно кричало и кричало.

Мое тело билось. Я билась и билась.

Ничего.

Ничего.

Другой мужчина, невысокий, крепкий, разговаривал с моим отцом. Я услышала слова — передозировка наркотиков и хотела заплакать, но слезы так и не появились.

Нет.

Нет, нет, нет.

Последнее, что помню, это как отправила Линкольна домой после того, как он появился с линией кокаина на члене и сказал мне попробовать.

Я позволила ему трахнуть меня, но я ни за что не засунула бы это дерьмо себе в нос или в рот. В итоге он оставил следы порошка по всему телу и внутри меня. Он трахал меня, лизал и целовал, пока мое тело не покрылось кокаином и спермой, а он был слишком под кайфом, чтобы оставаться твердым.

Он знал лучше. Как только снова смогла говорить, я собиралась проклясть его нахуй.

Но у людей не бывает передозировки от того, что в их влагалище попало немного кокса.

Ведь так?

Папа наклонился и прижался губами к моему лбу. Казалось, ему было больно даже прикасаться ко мне, словно воспоминания о том, как он в последний раз наблюдал за тем, как кто-то , кого он любил, уходит от него, были слишком сильными.

Почему я не могла пошевелиться? Мне нужно было дать ему понять, что со мной все в порядке.

— Я люблю тебя, ангел. Папе так жаль, что он подвел тебя.

Нет! Папа! Ты не подводил меня. Это неправильно. Что-то не так.

Пожалуйста, Бог — если ты не спишь и слушаешь — скажи ему, что я в порядке.

Он хотел убрать прядь волос за ухо, но толстый мужчина хлопнул его рукой по плечу и остановил. Отец еще секунду смотрел на меня, и по его щеке скатилась одна слеза.

Я никогда не видела, чтобы мой отец плакал. Никогда.

Он закрыл глаза на долгий миг, затем встал прямо.

Они с мужчиной обменялись еще несколькими словами, которые были слишком тихими, чтобы я могла расслышать. А потом он ушел.

Дверь закрылась со звонким щелчком в тихой комнате, и мужчина подошел к тому месту, где я лежала парализованная.

Он наклонился поближе, как будто кто-то еще мог услышать, и прошептал. — Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. Скоро все это закончится.

Он знал.

Он знал, что я проснулась.

Почему он не сказал моему отцу, что я проснулась?

Я почувствовала внезапную, резкую боль. А потом не было ничего, кроме черноты.

***

Когда очнулась, я находилась в круглой комнате, почти как зал суда, но более зловещей.

На помосте в передней части комнаты стоял ряд стульев за деревянным столом, или партой, или чем-то еще. На передней части стола блестящими золотыми буквами было написано слово Трибунал. На помосте сидели десять мужчин, все молодые, большинство красивые.

Пол был из золотистого мрамора с кроваво-красной буквой О в виде змеи в центре. Стены были того же золотого цвета с высокими белыми колоннами, расположенными возле арочных проемов, которые вели в длинные коридоры. Над нами был круглый балкон, как в театрах или оперных театрах.

Меня выстроили в ряд с девятью другими девушками возле одного из арочных проемов. Нас было десять человек, все одеты в белые халаты и больше ничего. Позади нас в коридоре и на стенах круглой комнаты стояли каменные чаши с таким же огненно-красным стеклом, какое я видела в склепе на кладбище Грин-Вуд.

Ледяной холод пробежал по моему позвоночнику, и глубокий голос произнес мне в шею.

— Добро пожаловать в Судный день, милая. Ты хоть понимаешь, почему ты здесь?

Киптон Донахью стоял, прижавшись ко мне спиной.

У меня была неплохая идея.

Я пыталась дотронуться до неприкасаемого. Я бросила вызов неприкасаемому.

Два месяца назад на благотворительном мероприятии, призванном оказать помощь пострадавшим от стихийных бедствий за рубежом, я подслушала разговор. В лекарства и еду, которые благотворительная организация Киптона отправляла в эту обездоленную страну, был подмешан препарат, вызывающий бесплодие. Он сознательно запрещал рост нации только потому, что она была бедной. Это был геноцид в его лучшем проявлении. В ночь перед моей смертью я появилась у его дверей со своими доказательствами. Он спросил, нужны ли мне деньги, и я сказала ему, что он может засунуть свои деньги себе в задницу. Я хотела справедливости.

Теперь я стояла здесь, дрожа, в нескольких шагах от комнаты, полной хищников, и клялась, что все равно добьюсь справедливости.

Девушка передо мной вошла в комнату, улыбаясь и позируя, как будто она была на подиуме, как будто она была счастлива быть здесь. Как будто она решила быть здесь.

— Мой отец найдет меня. Мои друзья найдут меня, — сказала я Киптону сквозь стиснутые зубы.

Он сузил глаза, усмехнулся и крепко сжал кулак в моих волосах и откинул мою голову назад. — Никто не придет. Они все думают, что ты мертва.

Стены начали приближаться, и дрожь пробрала меня до костей. Пол был похож на зыбучие пески, грозящие поглотить меня целиком. Мое сердце бешено колотилось, а слезы застилали глаза. Мне хотелось упасть на колени, но я не хотела позволить ему победить.

Они все думают, что ты мертва.

Теперь все имело смысл.

Передозировка наркотиков.

Слезное прощание с отцом.

Я была заперта в собственном теле.

Меня забрали.

Киптон кивнул головой в сторону круглой комнаты. — Думаю, теперь твоя очередь.

Темноволосый мужчина, на вид примерно ровесник Линкольна, поднял голову со своего места за столом. — Имя, — просто сказал он. Его голос был суровым, а взгляд окинул меня с головы до ног.

Я подставила ему птичку.

Киптон прошел в центр комнаты и остановился прямо за мной. Он провел рукой по передней части моего тела, положив лезвие чуть ниже ключицы. — Я бы не хотел, чтобы это было грязно. Назови им свое имя.

— Возьми швабру, придурок, потому что я им ни хрена не дам.

Он надавил на лезвие, рассекая мою кожу и прочерчивая дорожку по груди, по груди, останавливаясь чуть выше соска. Река крови стекала по моей плоти и пачкала чистый белый халат. Мои глаза слезились от белой агонии, пронизывающей все мое тело.

— Мне продолжать?

— Нет! Остановись. Господи. Это Лирика. Меня зовут Лирика Мэтьюс.

Мужчина на том конце встал. Он выглядел как старый Голливуд с его темными светлыми волосами, пронзительными голубыми глазами и идеально симметричными чертами лица. Джеймс Дин в стиле Кэри Гранта. Его плюшевый рот искривился в ухмылке. — Это моя.

Киптон вытер окровавленное лезвие о штанину своих брюк и улыбнулся. — Лирика Мэтьюс, познакомься с Греем Ван Дореном. Теперь ты принадлежишь ему.

КОНЕЦ

Перевод группы: https://t.me/ecstasybooks