АВТОР: Дилейни Фостер КНИГА: Святой вечер СЕРИЯ: Братство Обсидиана 2

ПЕРЕВОД ГРУППЫ: https://t.me/ecstasybooks

Серия Братство Обсидиана — это мрачная романтическая серия, рассказывающая о внутренней работе вымышленного тайного общества. Мир, который Дилейни Фостер создала в этой серии, темный, зловещий и часто не очень красивый. Здесь будут присутствовать такие темы, как употребление наркотиков, суицидальные мысли, графическое насилие и т.д., которые некоторые читатели могут счесть оскорбительными или некомфортными.

Я доверяю вам знать свои границы и перелистывать страницы по своему усмотрению.

Я лично люблю хороших морально серых главных героев и сюжетные линии без границ.

Теперь, когда вы предупреждены, вы продолжите?

Братство Обсидиана — является частью продолжающейся серии. Как это иногда бывает в сериалах, в одной книге могут остаться неразрешенные ситуации, которые будут иметь большее влияние в следующей книге или с точки зрения другого персонажа. Пожалуйста, имейте в виду, что хотя эти книги можно читать как самостоятельные, это не было моим намерением при их написании. Каждая история взаимосвязана, и каждая книга заканчивается HEA. Здесь нет обрывов.

Пролог

Линкольн

18 лет

Все мы хотя бы раз в жизни были обмануты смертью. Тысячи лет по всему миру рассказывали историю о человеке, который был мертв. Вот только... он не умер.

Теперь я смотрел на него, когда его статуя возвышалась над прихожанами, кровь сочилась из его ран, а его темные глаза смотрели — всегда смотрели. Он видел все, даже глубины наших душ, которые мы прятали под принужденными улыбками и красивой ложью. Неудивительно, что его стеклянные глаза всегда казались наполненными слезами. Иисус. Так его звали — человек, который умер... но не умер. Это всегда была самая захватывающая история, которую я когда-либо слышал.

Разноцветные блики от витражей усеивали кафельный пол собора. Красные бархатные колени уже стояли на своих местах, ожидая наших благословений.

Каждый раз, когда входил в церковь, я удивлялся, что она не вспыхивает огнем. Такому парню, как я, не пристало смешиваться со святыми. Я был грешником до мозга костей и знал это. Моя семья знала это.

Окровавленный Иисус со стеклянными глазами знал это.

Отец настаивал, чтобы мы всей семьей каждое воскресенье приходили к Святому Матиасу, чтобы поддерживать хороший имидж. Все знали, что полезно и политика сочетаются примерно так же, как масло и вода. Но Малкольм Хантингтон обеспечил себе место в сенате Нью-Йорка с помощью завуалированных секретов и тщательной лжи, и мы все должны были сыграть свою роль. Внутри наши души были прокляты — все, кроме моей сестры, — но для всего мира мы выглядели хорошими и верными слугами.

Меня тошнило от притворства.

К счастью, сегодня речь шла не о поддержании имиджа или поклонении Богу, который отвернулся от меня, когда мне было всего тринадцать лет. Сегодня мы были здесь в качестве моральной поддержки для Лирики — лучшей подруги моей младшей сестры. Сегодня я наблюдал, как жизнь пятнадцатилетней девочки перевернулась с ног на голову, когда она окончательно попрощалась со своей матерью. Смерть забрала ее, она не вернется. Не будет никакой фантастической истории о воскрешении. На этот раз все осталось по-прежнему.

СМИ назвали это передозировкой наркотиков. Было похоже, что они злорадствовали по этому поводу. Отец Лирики сколотил состояние, сочиняя и записывая песни, в которых поносил свою бывшую жену, и публика сжирала это дерьмо. Никому не было дела до того, как это может повлиять на их дочь-подростка.

Во время службы читались четки, произносились молитвы, но я обращал внимание только на Лирику. Она постоянно присутствовала в нашей жизни с самого детства: семейные прогулки, каникулы, почти каждые выходные и праздники. Она была как семья. И хотя она была на три года младше, меня тянуло к ней.

Сломанный видит сломанных. Разве не так говорится?

После мессы она сидела на ступенях собора, отщипывая лепестки от красной розы и пуская их по ветру. Над нами сияло солнце, но я чувствовал только темноту. Наверное, именно это имели в виду люди, когда говорили «тень смерти».

Она наблюдала за тем, как отлетает один лепесток, затем подхватывала следующий и пускала его по воздуху. Ее светлые волосы длинными локонами свисали до плеч, а безупречная кожа под глазами была испачкана черными пятнами от растекшейся туши.

Мой взгляд остановился на ее ярко-розовом платье, и я улыбнулся. Она отказалась надеть черное на похороны собственной матери. Лирика Мэтьюз ненавидела правила. Мы жили в мире правильного этикета и изысканного поведения в обществе, а она бросала вызов ожиданиям. Мне это нравилось в ней.

Ее отец надел свой лучший костюм, как и все остальные мужчины здесь. На мне были джинсы и поло, потому что я тоже не поддавался ожиданиям. В этом мы были похожи, Лирика и я.

Она заметила, что я смотрю на нее, и встала.

Я огляделся вокруг и через плечо поискал сестру, но ее нигде не было. Нас окружали небольшие группы людей, потерянных в своих собственных разговорах. Они не имели значения. Никто не имел значения, кроме грустной, красивой девушки передо мной.

Лирика приблизилась медленными, обдуманными шагами, пока мы не оказались лицом к лицу. Она смотрела на меня глазами, полными слез, а потом взяла мою руку и переплела свои пальцы с моими.

Святое дерьмо. Ее нежное прикосновение вызвало небывалый выброс адреналина. А этот взгляд... Да пошел я. Я не мог выдержать этот взгляд.

— Чувствую, что мне нужно бежать. Не знаю куда. Просто... подальше. — Она посмотрела вниз на наши руки, соединенные вместе, потом снова на меня. — Если я побегу, ты побежишь со мной? — спросила она голосом более низким, чем я привык слышать с ее губ.

— Да. — Я сглотнул. — Я бы побежал с тобой.

Глава 1

Линкольн

19 лет

Искушение:

сущ. Желание сделать что-то, особенно что-то неправильное или неразумное.

Наркотики были искушением. Я начал курить траву, когда мне было шестнадцать лет. В наши дни, если под рукой оказывался «Перкоцет», я выпивал таблетку-другую. Все, что угодно, чтобы вырваться из темноты собственного разума. Что угодно, лишь бы заглушить голоса, говорящие мне, что я не стою и гроша.

Моя первая татуировка была искушением. Она началась как акт бунта против моего чистоплотного отца — верный способ заставить его перестать тыкать мне в лицо карточкой — следуй за мной по политическим стопам. Сенаторы и конгрессмены не расписывали свою кожу в искусстве. Я не останавливался, пока не покрылся чернилами от плеч до кончиков пальцев.

Лирика Мэтьюс была искушением. С того самого дня, когда она вложила свою руку в мою и предложила мне бежать. Это было почти год назад, но каждый раз, когда смотрел на нее, я все еще чувствовал прикосновение ее руки, ощущение ее кожи к моей, всепоглощающую потребность взять ее и убежать.

Сейчас она стояла на нашей кухне посреди ночи. В доме было тихо и темно, только лунный свет пробивался сквозь окна.

Почему она не спала?

Обычно я был единственным, кто бродил по дому ночью.

Ее крошечные пижамные шорты едва прикрывали ту восхитительную складку, где ее задница сходилась с бедрами. Блядь. Это была такая вещь, которая заставляла парня хотеть наклонить девушку и провести головкой своего члена по этой гребаной складке. Прямо перед тем, как он введет его между ее ягодицами.

Она открыла холодильник, совершенно не обращая внимания на меня, прислонившегося к кухонному острову позади нее.

Господи. Почему я так смотрел на нее? Что, блядь, со мной было не так?

Соблазн. Вот почему.

Я. Не. Мог. Блять. Остановиться. Смотреть на нее.

Хотя я знал, что это неправильно. Она была лучшей подругой моей младшей сестры — вздорная шестнадцатилетняя девушка, которая проводила больше времени в нашем доме, чем в своем собственном. Откровенная, свободолюбивая, сломленная девчонка, чья мать умерла, а отца никогда не было дома. То, чего я не должен был хотеть, но не мог перестать думать об этом.

Может быть, именно поэтому. В моих венах текла кровь бунтаря. Я не должен был хотеть ее, и это только заставляло меня хотеть ее еще больше.

Я высыпал горсть M&Ms на ладонь, не обращая внимания на то, что если она обернется, то увидит мой твердый член, упирающийся в треники, и даже не потрудился поправить его. Я хотел, чтобы она увидела. Хотел видеть, как она задыхается, как ее яркие глаза расширяются и темнеют, как пульс бьется в ее горле, а ее фарфоровая кожа краснеет.

Она обернулась на звук хрустящей конфетной обертки и поднесла руку к горлу. — Господи, Линк, ты меня до смерти напугал.

Я сунул в рот конфету M&M. Голубой. Прямо как ее глаза. — Прости. — Я не извинялся. Ни капельки. — Почему ты не спишь?

Ее крошечная белая футболка, которая была на два размера меньше, натянулась на пышные сиськи, обнажая еще более пышные соски. — Просто неспокойно, наверное.

Мне было знакомо это чувство.

Хотя беспокойство сейчас не могло даже описать его. К черту воду, за которой я сюда спустился. В этот момент я уже практически истекал слюной.

И тут ее взгляд опустился прямо на мой член. Свет от дверцы холодильника не позволил ей скрыть свою реакцию в тени.

Вздох. Прилив розового цвета к ее щекам. Ее взгляд из-под ресниц. Все было выставлено напоказ.

Мои губы дрогнули. Верно, детка. Ты сделала это со мной.

— Ты не могла бы передать мне бутылку воды?

Она прочистила горло, затем повернулась обратно к холодильнику. — Вот, — сказала она, пихая бутылку в мою сторону, не оборачиваясь.

За все время, что я ее знаю, это был первый раз, когда у нее не было ничего язвительного в ответ.

Я хихикнул. — Спасибо.

Затем бросил пакет с M&Ms на прилавок — с арахисом, ее любимый, — и вернулся в свою комнату. Мне больше не нужны были конфеты. Если все пойдет так, как я хочу, у меня будет нечто гораздо более сладкое.

Глава 2

Лирика

Линкольн Хантингтон был смертельно опасен.

Я была любопытна.

Вместе мы были катастрофой, катастрофой в процессе становления. Доказательством тому служили удары пульса в моих венах, когда я стояла в дверях его спальни и смотрела, как он гладит свой член.

За все годы, что я знала Линкольна, он разговаривал со мной только для того, чтобы поддразнить. Мои волосы, моя одежда, мой выбор музыки — все это было честной игрой для его комментариев. Я научилась отвечать ему тем же. Наши словесные перепалки заставили бы покраснеть дальнобойщика. Что-то изменилось в день похорон моей матери. Подшучивание стало более серьезным. Он смотрел на меня по-другому, говорил со мной по-другому. И я стала смотреть на него так же.

Меньше пяти минут назад мы были вместе внизу на кухне. Я подумала, что представила, как его треники обрисовывают его очень твердый, пугающе большой член, отвернулась и понадеялась, что мне показалось, потому что... Боже мой. Теперь он лежал на кровати голый, и на этот раз я не могла заставить себя отвести взгляд. Мое сердцебиение учащенно билось, и нервная энергия бурлила во мне, как раскаты грома перед грозой.

Он знал, что я пройду мимо его комнаты, чтобы вернуться к Татум. Он знал, что я увижу его открытую дверь, услышу его затрудненное дыхание, увижу, как его тело бьется о его руку.

Линкольн точно знал, что делает.

Почему сейчас? После всего этого времени, почему сейчас?

Следы темных чернил покрывали верхнюю часть его тела. Изображения и линии, слова и цифры — все это покрывало его кожу от горла до кончиков пальцев. Его голова откинулась назад, уткнувшись в подушку, а татуированная рука легко двигалась вверх и вниз по его длине. Он приподнял свою задницу с кровати и стал гладить быстрее. Другой рукой он обхватил свои яйца и зашипел сквозь стиснутые зубы. Его тихое ворчание и стоны разлетелись по комнате и достигли самого низа моего живота. — Аааа. Блядь. Господи. — Вслед за этим раздалось скользкое трение кожи о кожу. Я буду слышать эти звуки в своем сознании до конца жизни.

И тут я уловила серебристый блеск на кончике его члена. Четыре крошечных шарика кружили вокруг головки. Север. Юг. Восток. Запад. Как крест, умоляющий меня преклонить перед ним колени.

Он был проколот. Я должна была догадаться. Ничто в Линкольне не было средним — даже его член.

Я сжала свои бедра вместе, когда в глубине моего живота загорелась потребность, отчаянная боль, жаждущая удовлетворения. Я прикасалась к себе. Я заставляла себя кончать до тех пор, пока у меня не подгибались пальцы на ногах. (Спасибо, порно в Твиттере.) Но я никогда, никогда не была такой нуждающейся, такой голодной, такой чертовски возбужденной. Дыши, Лирика. Не забывай дышать.

Потом он остановился.

Его тело обмякло, а взгляд переместился на дверь и на меня. Все в этом взгляде кричало об опасности. — Ты собираешься просто стоять и смотреть, или ты планируешь войти и помочь? — спросил он с медленной улыбкой. У него была самая лучшая улыбка. Приветливая, легкая, с идеальными зубами и полными губами с намеком на ямочки. Но самое интересное было в его лесных глазах. Именно там скрывалось озорство.

Я открыла рот, чтобы ответить, но остановилась, когда он сел и прервал меня.

— Иди сюда.

Я не подошла. Я стояла молча, не двигаясь, наблюдая за ним, и кровь бурлила в моих венах.

Линкольн был сексуален, и он знал это. Я бы солгала, если бы сказала, что никогда этого не замечала. Но он был старшим братом моей лучшей подруги. Это была не просто раскраска за гранью. Это было выходом за рамки всей этой гребаной страницы. Я пожалела, что не пошла дальше.

Я сделала шаг в комнату, едва дыша и не в состоянии думать.

Его челюсть напряглась, когда он искал мои глаза. — Закрой дверь.

Верно. Дверь. Потому что не дай бог кто-то войдет и поскользнется на моих слюнях.

Он сцепил указательный и средний пальцы вместе и указал на меня. Иди сюда.

И я, как глупая, возбужденная девочка-подросток, поставила одну ногу перед другой и не останавливалась, пока не оказалась перед ним.

Его большие, грубые руки обхватили мои бедра, затем скользнули к моей заднице, сжав ягодицы почти до боли.

— Линкольн, — прошептала я. Все в этом было неправильно. Почти семь лет верности и дружбы были потеряны в клубке нужды и желания. — Это было больно? — спросила я его, потому что в моем мозгу был полный бардак, и слова терялись где-то в беспорядке.

— Что было больно? — Он поднес одну руку к своему члену, провел большим пальцем по кончику и размазал росистую сперму по головке. — Это? — Он снова двинулся вверх и вниз по длине, останавливаясь, чтобы провести подушечкой большого пальца по серебристым шарикам. — Ничто не болит, когда ты оцепенел от всего этого.

У меня было ощущение, что он говорит не только о своей плоти, и что-то в этом раскололо мое сердце. Должно быть, он заметил изменение в моем выражении лица, потому что его глаза сузились.

— Ты выглядишь так, будто никогда раньше не видела члена.

Я была шестнадцатилетней девственницей, что говорит о многом, учитывая мир, в котором мы жили, и людей, которые меня окружали. Но это не значит, что я не знала, что такое член.

— Я видела много членов. — Сглотнула. — Только не вживую. — И ни один из них не выглядел так или не был прикреплен к старшему брату моей лучшей подруги.

Он опустил свою вторую руку с моей задницы, и я тут же захотела вернуть ее обратно. — Святое дерьмо. — Его глаза расширились. — Ты, блядь, серьезно?

— Разве похоже, что я шучу?

— Блядь. — Он провел пальцами по своим темным кудрям, делая хаотичный беспорядок на макушке еще более сексуальным, чем раньше. — Знаешь что? Возвращайся в постель. Я справлюсь, — сказал он, плюхнувшись обратно на кровать и уставившись в потолок.

Да пошел он. И его идеальный член, на который я не могла перестать смотреть. Вены. Толстая головка как будто пульсировала. Как он подпрыгивал на его прессе, когда он двигался — стержень из шелка и стали, который, без сомнения, разорвет меня на части, если когда-нибудь окажется внутри. Я никогда не видела ничего одновременно ужасающего и прекрасного.

— Я сказал: я справлюсь. — Он даже не посмотрел на меня, когда его рука потянулась вниз, чтобы снова обхватить его яйца.

Засранец.

Я открутила крышку с бутылки с водой, которую принесла с кухни, и смотрела, как она льется на его упругий пресс и все еще твердый член.

— Какого хрена? — В одно мгновение он поднялся, выхватил бутылку из моей руки и прижал меня к кровати, нависая своим телом над моим, а бутылка с водой была опрокинута в воздух. Его бедра зафиксировали мои ноги на месте, а одной рукой он держал обе руки над моей головой.

Черт.

— Линкольн, не надо.

— Что подумает моя сестра, если ты вернешься в ее комнату мокрой? — Его рот искривился в ухмылке, когда он посмотрел вниз на мою киску. — Твоя одежда, я имею в виду. У меня такое чувство, что для остального уже слишком поздно.

— Пошел ты. И она спит, так что, наверное, не заметит. — Я начала вставать, но он толкнул меня обратно. Дыхание покинуло мои легкие, когда струя холодной воды потекла по животу и между ног. Даже через ткань я задыхалась.

Он усмехнулся. — Упс.

Я поджала под него ноги, пытаясь заставить его сдвинуться с места. — Ты козел.

Линкольн швырнул пустую бутылку на пол, и ее падение затихло на плюшевом ковре. — Кстати, о членах. Почему ты только что наблюдала за мной? — Взгляд его глаз подсказал, что он уже знает ответ.

— Почему у тебя была открыта дверь?

Теперь он держал мои руки обеими руками. — Чтобы показать маленьким девочкам, что бывает, когда они разгуливают по моему дому посреди ночи в обтягивающих футболках и коротких шортах. — Он ухмыльнулся, заметив, как от его слов у меня перехватило дыхание. — Что? Только не говори мне, что думала, что я не замечу твои соски, торчащие сквозь эту крошечную футболку.

Он заметил мои соски. Те самые соски, которые сейчас были настолько твердыми, что болели.

— Как будто я должна была знать, что ты не спишь.

Его взгляд переместился на мою грудь. — Хочешь подразнить меня своими сиськами? Сними рубашку и покажи их мне.

Я взяла себя в руки. — Хочешь их увидеть? Снимай.

В следующее мгновение его руки взялись за воротник моей рубашки и разорвали ее до середины, пока не осталось ничего, кроме рваной ткани и моей вздымающейся груди. Моя обнаженная грудь была выставлена напоказ. Его взгляд, словно огонь, пробежал по моей коже. Боже мой.

— Это моя любимая рубашка, придурок.

Линкольн понизил голос, приблизив свой рот прямо к моему. Его зелено-карие глаза буравили меня, словно могли заглянуть в самую глубину моей души. — Тогда ты должна была быть хорошей девочкой и делать то, что тебе говорят. — Его рука скользнула вверх по моему животу и обхватила одну из моих сисек. — Черт, они идеальны. — Он провел кончиком пальца по моему соску, а затем наклонился и повторил эту процедуру языком.

Я прикусила губу, чтобы не выпустить неловкое хныканье. Его рот был горячим и влажным на моей обжигающей коже, от чего мне становилось только жарче... и влажнее.

Димитрий Миллер однажды уже ласкал меня, когда он судорожно прижимал к стене возле своего дома, но я никогда... Никто никогда... Это было... неправильно.

Неправильно. Это было так неправильно. Если не встану и не уйду сейчас, я буду ненавидеть себя утром. Я возненавижу себя, как только вернусь в комнату Татум и увижу ее лицо. Но я не могла пошевелиться.

Рука Линкольна проделала обратный путь вниз по моему телу, под пояс моих шорт и по центру. — Черт, — сказал он сквозь стиснутые зубы, и провел пальцами по резинке моих трусиков, затем вдоль моей щели. — Такая мокрая.

О, черт. Он был там. Он был там.

Все сжалось — мой живот, моя грудь, мои внутренности. Все.

Прежде чем я успела его остановить, он ввел в меня длинный палец. О, Боже. Его прикосновения были намного грубее, чем мои собственные. Я только теребила свой клитор и никогда не проникала внутрь. Было больно. Было так больно, что я думала, что могу заплакать, но не хотела, чтобы он останавливался.

— Чьи-нибудь еще пальцы когда-нибудь были здесь? — Его голос был придушен, как будто он проигрывал битву с самоконтролем.

Я покачала головой, задыхаясь. —Только мои.

— Господи. — Он откинул голову назад и закрыл глаза, работая пальцем глубоко, глубоко, глубоко в моей киске. Он добавил второй, и я поняла, что сейчас разорвусь на части. И все же я не могла остановиться.

Я обхватила его за плечи и выгнулась дугой. Мое тело двигалось под действием чистого инстинкта и потребности в разрядке.

— Вот так. Оседлай мою гребаную руку. — Он продолжал водить пальцами по мне, а я продолжала двигаться навстречу ему — руки на его плечах, ноги раздвинуты, киска трепещет, умоляя о большем. — Господи, ты такая охуенно тугая. — Линкольн вытащил пальцы, осмотрел их, затем поднес их к носу и вдохнул мой запах с закрытыми глазами. Когда они снова открылись, они сузились на кончиках его пальцев.

О нет. О, Боже. Мне хотелось скатиться с этой кровати и уползти из комнаты.

Кровь.

На кончиках его пальцев была кровь. Моя кровь.

Я уже собиралась извиниться, когда он взял свои пальцы и провел ими по губам. В его груди раздался низкий гул, что-то похожее на рычание, как у монстра, пробуждающегося от глубокого сна. А потом Линкольн облизал губы. Он дал чудовищу попробовать. Это был такой развратный и совершенно безумный жест, но я была опьянена им. В тот момент что-то изменилось. Между нами никогда не будет ничего прежнего. Я никогда не буду прежней.

Его язык провел по нижней губе. — Один удар, и я уже зависим. — Он потянул за мои шорты и трусики. — Сними их.

Паника подползла к моему горлу. Вот дерьмо. Вот дерьмо. — Что? Зачем?

Он поднял бровь. — Ты боишься?

Я знала его много лет. Линкольн не был тем парнем, который держал тебя за руку и спрашивал, все ли у тебя в порядке. Он был тем, кто разбил тебе сердце и заставил плакать.

Испугалась ли я?

Да, черт возьми. Но не его члена, хотя он был чертовски огромным.

Он взял мою руку и обхватил ею свой член. — Вот. Просто делай, что я говорю.

Я не ответила ему. Полагаю, мне и не нужно было. Он знал мой страх. Он видел его на моем лице.

Обхватила его рукой, опускаясь вниз, затем снова поднимаясь. Его плоть была еще влажной от воды, которую я вылила на него.

— Чуть сильнее, — сказал он.

Я крепче сжала руку.

— Да, блядь. Вот так. — Его голос был густым от голода.

Я работала с его членом, пока он двигал бедрами, как будто это он трахал меня, а не мою руку. О, Боже. Мы делали это. Я делала это. Стыд затопил каждую клеточку моего тела. Неправильно. И все же я не могла остановиться. Он был как магнит, притяжение, сила, которой мое тело не могло не подчиниться.

— Черт. Остановись, — сказал он.

Я так и сделала, размышляя, не сделала ли что-то не так, не обидела ли я его или моя неопытность оттолкнула его.

А потом он полз вверх по моему телу, расположив свой член между моих грудей, где моя плоть блестела от пота.

Ох.

Линкольн двигал бедрами, скользя эрекцией взад-вперед по моей скользкой коже. — Сожми свои сиськи вокруг меня. — Я сделала, как он просил. — Вот так. Блядь.

Завтра мои сиськи будут в синяках. Я знала это. Все это было так вульгарно, так неожиданно... так запретно. Но каждый раз, когда он двигался, приближая свой толстый член почти вплотную к моему рту, чтобы могла почувствовать его вкус, я облизывала губы. Я хотела этого. Я хотела его.

Я была такой мокрой. Такой. Блядь. Нуждающейся.

А потом Линкольн отстранился и взял свой член в руку, быстро накачивая чуть ниже толстой головки. — Закрой глаза, детка.

Прежде чем я сделала следующий вдох, из его губ вырвался дикий стон, и горячая, кремовая жидкость покрыла мою грудь толстым слоем, часть ее пролилась на мой подбородок. Я почти чувствовала ее вкус и хотела попробовать ее на вкус. Почему она пахла отбеливателем?

Я открыла глаза как раз в тот момент, когда Линкольн скатился с меня, упав на спину с членом, который все еще держал в руке. — Иди сюда, — сказал он, его голос был низким и хриплым.

Я скользнула по его телу, размазывая его сперму между нами. Он, казалось, не возражал и я тоже.

Он заправил прядь длинных светлых волос, выпавших из моего хвоста, мне за ухо. — Теперь ты.

— Что?

Его руки провели по моим бедрам, располагая меня на длине его члена. — Скачи на мне, пока я еще твердый. Заставь себя кончить. Позволь мне увидеть тебя.

Мой рот открылся, глаза расширились.

Он усмехнулся, затем потянулся между нашими телами, раздвигая меня так, что оказался между моими складочками. — Это не обязательно должно быть внутри, Птичка.

Птичка. Он всегда называл меня так. То, что меня звали Лирика, не означало, что я умела петь. Мое имя было просто еще одной частью одержимости моего отца музыкой.

Он покачивал бедрами, скользя по моей щели. С моих губ сорвался стон. На этот раз я не смогла остановить его. Это было так хорошо, очень хорошо. — Видишь?

Я двигалась навстречу ему, медленно и плавно. Потом сильнее. Быстрее. Ощущения были такими, каких я никогда не знала. Я словно летела, парила. Каждый раз, когда серебряные пирсинги прокатывались по моему клитору, в моей душе вспыхивала новая волна удовольствия. А когда он потянулся вверх, чтобы пережать мои соски кончиками пальцев, я рухнула. В столкновении переплетенных нервов и взрывных покалываний, с выгнутой спиной и откинутой к потолку головой, с пальцами, вцепившимися в его грудь, и бедрами, сжимавшими его как тиски, я, задыхаясь, кончила.

Когда я снова посмотрела на Линкольна, он улыбался. — Знал, что в тебе что-то есть, — сказал он. — Черт, это было... — он тяжело сглотнул. — Просто, блядь.

Я перевела дыхание. — Ты не должен никому ни слова об этом говорить. Если Татум узнает... — Это убьет ее. Она всегда гордилась тем, что я была единственной девушкой, которая не фанатела от своего старшего брата. Она говорила, что я отличаюсь этим от всех, говорила, что я не такая, как все.

Оказалось, что она ошибалась. Меня тянуло к Линкольну, как мотылька к огню. Я почувствовала эту тягу в тот день, когда мы похоронили мою мать, и каждый день с тех пор.

— Пообещай мне. Никто не должен знать, что произошло сегодня ночью, — сказала я. Мне нужно было идти. Татум может проснуться. Она может пройти мимо этой комнаты, которая находится всего в трех дверях от ее. Как я объясню, что это была ошибка, одноразовая вещь, которая никогда не случалась раньше и не может случиться снова?

— Обещаю, что никто не узнает. — Он провел подушечкой большого пальца по моей нижней губе. — Но если думаешь, что я закончил с тобой, что это было только один раз, то ты глубоко ошибаешься. — Его глаза сверкнули озорством. — Моя милая маленькая птичка. У меня есть еще много способов заставить твое тело петь.

Глава 3

Линкольн

Шесть месяцев спустя...

Отец только что вернулся домой из одной из своих «деловых» поездок в Обсидиановое братство, оно же «Суки Дьявола». Они называли это встречей, но любой, кто хоть немного соображал, знал, что это просто тайное общество богатых, влиятельных мужчин, собравшихся вокруг спиритической доски, сравнивающих размеры членов и устраивающих мозговые штурмы, чтобы добавить больше денег и власти в свои резюме. Я был уверен, что все мужчины Братства продали свои души еще до того, как сделали первый вдох. Ни у одного из них не было и унции морали — не то чтобы я был лучше. Разница была в том, что я обменял свою совесть на адреналин и удовольствие. Они обменяли свою совесть на серебро и золото.

Киптон Донахью был главарем и самым худшим из всех. Этот ублюдок выдоил бы монашку досуха, а потом трахнул бы ее труп, если бы это добавило доллар в его карман. Донахью и Хантингтоны были врагами всю мою жизнь... и даже больше. Сын Киптона, Каспиан, следующий в очереди на обсидиановый трон, был таким же засранцем и постоянно таскался вокруг моей младшей сестры. Чертов урод.

Семейные ужины были еще одним пунктом в списке тех вещей, которые мы делали для видимости. На самом деле никому не было дела до того, как прошел чей-то день или какая прекрасная погода. Я боялся ужина больше всех, потому что это было единственное время, когда отец держал меня взаперти, чтобы он мог разорвать меня на части за жизненный выбор.

Татум каждый раз сидела на одном и том же стуле, как и мама с папой. Мне нравилось все менять и заставлять их гадать. Это был мой собственный маленький способ внести хаос в их структуру. Я не знал, какого хрена у нас был стол, рассчитанный на двенадцать человек, когда здесь сидели только четверо — пять, когда к нам присоединялась Лирика, что случалось редко, потому что она ненавидела неловкие разговоры так же, как и я.

Сегодня, к счастью, я сидел в конце стола рядом с мамой и как можно дальше от отца. Он только что закончил рассказывать нам о каких-то международных делах, которые начал вести с королем Уинстоном Рэдклиффом из Айелсвика, что привело к типичной линии разговора. Он всегда начинал с того, что укорял меня за то, что я не пошел в юридическую школу — дорогу из желтого кирпича в политику Хантингтона, а я отвечал, что у меня другие планы. Я не знал точно, что это были за планы, но знал, что ни в один из них не входил колледж.

Мне нравилось быть на озере. Когда я был в лодке, я чувствовал себя свободным. Мне нравилось быть в спортзале. Борьба была моей разрядкой. И мне нравилось быть с Лириком. Одна ночь искушения превратилась в месяцы жесткого не-траха — впервые для меня. Она не была готова, и я не настаивал. Пока. Хотя то дерьмо, которым мы занимались, чуть не убило меня. Прикосновения и трение. Сосание и поцелуи. Пытка быть так близко, но так и не войти в нее полностью. Но я все равно любил каждую чертову минуту, когда мы были вместе.

Разве не в этом смысл жизни — добиваться того, что любишь?

Папа взял лимонную дольку из стоящей перед ним миски и выжал сок в воду. — В следующий раз ты должен пойти со мной. Тебе нужно понять, как все устроено, если собираешься однажды заняться политикой.

Я ошибся насчет татуировок. Они его не отпугнули. Он сказал, что под костюмом-тройкой и достаточным количеством косметики можно скрыть что угодно.

Когда мне было тринадцать лет, я уже достаточно хорошо представлял, как все устроено в его мире, чтобы понять, что не хочу иметь с ним ничего общего.

— А что, если я не хочу заниматься политикой?

Это было кощунством, и я знал это. Хантингтоны были политиками и всегда ими были. От моего отца до его отца и его отца до него, и так до бесконечности.

Он вертел ложку, смешивая лимонный сок с ледяной водой, и в стакане раздавался звон металла и льда. Его действия были непринужденными, хотя его тон был суровым. — Тебе девятнадцать лет, Линкольн. Тебе нужно понять, что ты делаешь со своей жизнью, — сказал он, положив ложку обратно на стол.

— Ты имеешь в виду, что я должен позволить тебе решить это за меня. Похоже, у тебя это хорошо получается. — Он втянул меня в свой извращенный мир, когда я был слишком молод, чтобы иметь выбор.

В комнате воцарилась тишина. Татум смотрела на нашу мать так же, как всегда, когда отец начинал нести чушь, словно молча умоляя ее сказать что-нибудь, хоть что-нибудь. Мама никогда не говорила.

К черту это. Я прослушал свою долю семейных ужинов и слышал эту речь достаточно раз. Это никогда не изменится. Он никогда не изменится. Я никогда не буду достаточно хорош для него, потому что отказывался быть таким, как он.

Я со звоном опустил вилку на тарелку и отодвинул стул от стола. — Спасибо за ужин, мама. — А потом вышел из столовой, не сказав больше ни слова.

Двадцать минут спустя он стоял в дверях моей спальни, засунув руки в карманы брюк от костюма.

Он тяжело вздохнул. — Не знаю, где я ошибся в тебе.

Я поставил на паузу документальный фильм, который смотрел. — Это был риторический вопрос или тебе нужен список?

Отец вошел в комнату и остановился перед кроватью, на которой я лежал, прислонившись головой к изголовью. — Я дал тебе все. — Он вытащил руки из карманов и широко раскинул руки, как бы демонстрируя. — Ты Хантингтон, ради всего святого. У тебя под рукой весь этот чертов мир, а ты продолжаешь на него ссать.

Я поднял на него глаза, наскучив его театральностью. — Отличный разговор, папа. Ты действительно хорошо владеешь словом. Неудивительно, что ты хорошо разбираешься в политике.

Вены на его шее пульсировали, а ноздри раздувались при каждом резком вдохе. — Ты даже не представляешь, что я делаю для этой семьи, на какие жертвы иду.

Если под жертвами он подразумевал нагибание домработницы над своим столом, пока мама обедает с подругами, заключение миллионных сделок с фармацевтическими компаниями, чтобы больные люди продолжали болеть, и получение взяток, чтобы преступления белых воротничков оставались безнаказанными, то да, я видел, как он жертвует, блядь, многим.

— Я точно знаю, чем ты занимаешься.

— Я дал тебе достаточно времени, чтобы разобраться со своим дерьмом. Ты — Хантингтон. Пора бы тебе начать вести себя как он. Повзрослей. Иди в колледж. Держись подальше от наркотиков. — Он засунул руку обратно в карман и начал уходить, но повернулся ко мне лицом, когда дошел до двери. — И избавься от девчонки Мэтьюс.

Мое дыхание прервалось, а тело напряглось. Отец знал о Лирике.

Он ухмыльнулся, заметив мою реакцию. — Да. Я знаю об этом. — Его взгляд ожесточился. — Этому нужно положить конец. Ее отец — болтун, ее мать была наркоманкой, и она, похоже, не стала лучше.

Какого хрена он знал о Лирике?

В этом был мой отец — осуждал всех, кто не вписывался в его рамки. Неудивительно, что моя сестра всегда так старалась. Но дело в том, что когда тебя запихивают в коробку, то, как только крышка закрывается, ты обречен задохнуться.

— Ее отец выступает за все, против чего я борюсь, и он объединяет своих фанатов-миньонов, заставляя их бушевать из-за вещей, которых они не понимают. У нее нет ни класса, ни сдержанности. Они не такие, как мы. Им не место в нашем мире, Линкольн. Стыдно даже видеть ее рядом с Татум. Я не позволю тебе усугублять это неподобающими отношениями или нежелательной беременностью.

Снова возникло желание взять ее за руку и убежать. Теперь она была более сильной, как кулак, бьющий в мою грудь.

— Тогда, думаю, это будет еще один способ подвести тебя. — Я щелкнул пультом, и документальный фильм включился как раз вовремя, чтобы диктор объяснил, что большинством серийных убийц движет болезненный страх отвержения родителями, навеянный чем-то травмирующим из их детства. Мой рот изогнулся в медленной ухмылке, когда я взглянул на отца. — Ты должен гордиться мной, папа. Я мог бы быть намного хуже.

Он тяжело сглотнул и вышел из комнаты.

Глава 4

Лирика

— Прошло семь лет. Конечно, ты не забыла о традиции, — сказала Татум, как только я ответила на звонок.

Завтра был мой день рождения, а для Татум дни рождения были важным событием.

— Не забыла, я ждала, когда папа уйдет. — Я взяла свою сумку для ночевки и поставила ее на кровать.

— Куда он едет на этот раз?

— В Лондон.

Он вернулся домой достаточно надолго, чтобы поужинать со мной и осыпать меня подарками, в которых я не особо нуждалась. Его график был очень напряженным, и я это понимала. Иногда задавалась вопросом, были ли эти подарки компенсацией. Мне было все равно. Я просто хотела его. Он всегда находил время для того, что имело значение, и это значило для меня больше, чем все, что было в коробке. Он сказал мне, что это его последний тур. После этого только он и я будем вместе покорять мир.

— Скажи, что ты ненадолго, потому что ужин был дерьмовым, а мне нужен моя лучшая подруга.

— Он только что ушел, так что я ненадолго. Опять твой папа и Линкольн? — Я бросила одежду в сумку, затем застегнула молнию.

— Ага. Что нового, да?

Малкольм Хантингтон всегда поносил Линкольна за то, что тот не пошел в колледж, не захотел заниматься политикой, не стал идеальным сыном в представлении общества. Я ненавидела Малкольма Хантингтона.

И мой отец тоже.

— Нет. — Я взяла ключи и выключила свет в нашем пентхаусе. — Буду там через двадцать.

***

Как бы мне ни хотелось побежать к нему, обнять его и заставить забыть о засранце-отце, я смогла только заглянуть в дверь Линкольна и поздороваться, когда пришла к дому Татум.

Он уставился в телевизор, но не смотрел его. Когда он посмотрел на меня и улыбнулся, мне захотелось забраться в кровать и свернуться калачиком рядом с ним. Иногда я ненавидела секреты. Мне хотелось, чтобы нам не приходилось прятаться. Но как сказать лучшей подруге, что ты влюбилась в ее старшего брата? Что, если она заставит меня выбирать? Я не могла этого сделать, я не могла потерять ни одного из них.

Не знала, что хуже: боль, которую приносит сохранение тайны, или боль от того, что я говорю правду.

Мы с Татум засиделись до полуночи, обсуждая приглашение на вечеринку, которое она нашла на переднем сиденье своей машины.

Ночь беззакония — единственная ночь в году, когда запреты выходили на свободу, не беспокоясь о последствиях. Никто не говорил о Ночи беззакония и о том, что там происходило. Единственное, что говорили, это то, что никому не разрешалось говорить о Ночи беззакония. Это было похоже на Бойцовский клуб для богатых и знаменитых.

А Татум только что получила приглашение.

Я не получила приглашения, и, честно говоря, я его и не ждала. Несмотря на то, что мой отец был всемирно известным музыкантом и имел больше денег, чем он когда-либо сможет сосчитать, я не была частью мира элиты. Я была изгоем.

Линкольн тоже был изгоем, в некотором смысле. Он выделялся своими татуировками и пофигизмом, не нравился парням, потому что нравился всем девушкам, а девушки любили его, но только тайно. Он был не совсем тем парнем, которого ты приводишь домой знакомиться с родителями. Наверное, именно поэтому меня тянуло к нему. Я смотрела в его темноту и видела там себя.

Разговор наконец-то затих, и я уже целый час смотрела в потолок, ожидая, когда Татум погрузится в глубокий сон. В доме было темно и тихо, когда я наконец соскользнула с кровати и поползла по коридору. Мне не нужен был свет, путь к комнате Линкольна я знала наизусть.

Я открыла дверь и заглянула внутрь. Он лежал на кровати поверх одеяла, на нем были только черные треники. Одна рука была заложена за голову, и он смотрел в потолок. Другой рукой он прижимал к губам косяк. Знала, потому что почувствовала запах, как только вошла в его комнату.

Он затянулся и выпустил облако дыма. — Я уже начал думать, что ты не придешь.

Я шагнула в комнату и тихо закрыла за собой дверь. — Мы засиделись допоздна. — Я пожала плечами. — Девчачьи разговоры.

— Иди сюда. — Его голос был темным. Опасным. Таким, каким он становился, когда исчезал в своей голове. Он положил косяк в хрустальную пепельницу рядом со своей кроватью, затушил его и лег обратно.

Видела, как наркотики уничтожили мою мать, и не хотела иметь с ними ничего общего. Я ненавидела, что Линкольн полагался на них как на средство спасения. Я понимала это, принимала это, и надеялась, что однажды смогу изменить. Но я все равно ненавидела это.

Я забралась в кровать и легла рядом с ним.

Он перевернулся на бок и положил голову мне на живот.

Как бы я ни любила агрессивного и импульсивного Линкольна, я также была зависима от этой его стороны, той, которую он, казалось, показывал только мне.

Я провела пальцами по его волосам, а он рассеянно выводил узоры на моих бедрах, пока мы лежали в тишине. Тишина окутывала нас, как уютное одеяло.

В тот день, когда взяла Линкольна за руку в церкви, я чувствовала себя брошенной и безнадежной. Моя мама не была хорошей матерью, но она была моей матерью. Он взял меня за руку и избавил от этого. Он заставил меня почувствовать себя в безопасности. Сейчас я хотела сделать то же самое для него. Я хотела бы успокоить мысли в его голове и запустила кончики пальцев в его волосы.

Наконец, он вздохнул.

— Хочешь поговорить об этом? — спросила я его.

— Зачем мне это делать, если мы оба знаем, что есть вещи получше, которые я могу делать своим ртом? — Его голос вибрировал на моей коже, его горячее дыхание было совсем рядом. Так чертовски близко. Он спустил мои пижамные шорты с ног и бросил их на пол. Затем он провел кончиками пальцев по подолу моих трусиков. — Черт, — простонал он, вдыхая мой запах.

Он сдвинул мои трусики в сторону и попробовал меня на вкус, одним длинным лизанием пройдя по центру. Тепло спиралью пробежало по низу моего живота до кончиков пальцев ног. Мои ноги раздвинулись шире, давая ему больше места.

— Это моя гребаная девочка, — прорычал он на мой клитор, его голос вибрировал на моей плоти.

Линкольн погрузил в меня два пальца и провел языком по клитору, засасывая его между губами, а затем дразня кончиком языка. Медленный, мучительный цикл, в результате которого мои руки вцепились в его волосы, а бедра терлись о его лицо. Еще. Мне нужно было больше.

Он ввел свои пальцы в меня до конца, жестко, быстро и грубо, но его язык работал с моей киской нежно и медленно. Это было восхитительное противоречие мягкого и яростного, и от этого у меня кружилась голова, а мои стены сжимались вокруг него.

— Вот так, детка. Кончи на мое гребаное лицо.

И я кончила, все мое тело содрогалось от разрядки.

Он вытащил из меня свои пальцы, затем вернул мои трусики на место, провел рукой по моей все еще чувствительной киске и положил голову обратно на мой живот.

— Мне чертовски нравится, когда ты кончаешь для меня, — сказал он, его голос прервался, а глаза потемнели.

Линкольн потянулся ко мне и взял свой телефон с тумбочки, постучал по экрану, затем положил его обратно. — Останься со мной сегодня вечером. — Он поцеловал мой живот. — Я установил будильник. Ты сможешь вернуться до того, как она проснется.

Его слова разорвали меня на части. Линкольн никогда не просил меня остаться. Мы всегда просто крали мгновения, никогда не проводили целую ночь. Что бы ни сломило его сейчас, это должна быть очень глубокая рана.

Я бы все отдала, чтобы он поговорил со мной, но Линкольн не выставлял свои раны на всеобщее обозрение. Поэтому я лежала здесь и проводила пальцами по его волосам, пока он лежал головой на моем животе, позволяя ему истечь кровью единственным известным способом — тихим внутренним кровотечением. Такое, которое убивает мягко.

***

На следующее утро я вернулась в комнату Татум, когда будильник Линкольна прозвенел в пять утра. Четыре часа спустя она разбудила меня с подносом, полным праздничных блинчиков, которые, по сути, были обычными блинчиками, но со взбитыми сливками и свечкой сверху, и диадемой на моей голове. Если вы не чувствовали себя особенным рядом с Татум, вы не были человеком. Именно поэтому меня убивало хранить от нее секреты, а также по той самой причине, по которой я должна была их хранить. Я боялась, что если расскажу ей о нас с Линкольном, то потеряю ее. Но если я не расскажу ей, то в конце концов мне придется отпустить его.

Быть с Линкольном — это как впервые увидеть цветной мир после жизни в черно-белом. Это было как увидеть город ночью — яркие огни и электрическая энергия — вместо бетонных джунглей, которыми он был днем. Это было волнующе и, возможно, даже немного опасно. Но я жаждала его. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела его улыбку. Поздно ночью, когда мир затихал, я слышала его голос, который говорил мне на ухо всякие грязные вещи.

Он притягивал, а я была беспомощна перед его притяжением.

И вот я лежала здесь, снаружи на плюшевом шезлонге, с Татум рядом, пока мы нежились на солнце у бассейна, и с ужасом думала о том дне, когда мне придется выбирать: разбить ее сердце или разбить свое собственное. Если бы я думала, что у Линкольна есть сердце, я бы беспокоилась и о нем. Но Линкольна Хантингтона интересовало только одно слово из четырех букв — и это была не любовь. То, что он попросил меня остаться и поспать с ним прошлой ночью, было редким моментом, и я не ожидала повторения. Но ожидать чего-то и надеяться на это — две совершенно разные вещи.

Прошло шесть месяцев с тех пор, как он впервые прикоснулся ко мне, и я честно гордилась собой за то, что так долго держалась за свою девственность.

Сегодня был мой семнадцатый день рождения, что для девственницы было равно тридцати годам, и вчера вечером я приняла решение, что хочу это изменить.

Кстати, о сексе... Я устроилась на шезлонге и посмотрела на Татум. — Кайл Бланкеншип хочет тебя трахнуть.

Она повернула голову в мою сторону и вытаращилась, затем спустила солнцезащитные очки с глаз. — Не хочет.

Я ухмыльнулась. — О, но он хочет. — Так и есть. Этот парень натягивал штаны каждый раз, когда она проходила мимо, и я была на девяносто процентов уверена, что приглашение на Ночь беззакония исходило от него.

Она подняла очки и посмотрела на небо. — Не хочу трахаться с Кайлом Бланкеншипом.

Я знала это. Был только один человек, который удерживал внимание Татум дольше пяти минут.

— А как насчет Каспиана Донахью? — Я краем глаза наблюдала, как она ерзает на шезлонге. Она была так чертовки разбита. Я знала это.

— Каспиан Донахью — мудак.

Он также постоянно присутствовал в жизни Татум.

Я вздернула бровь. — Это не отрицание...

Она тяжело вздохнула. — Также и не признание.

Вспышка чего-то ярко-желтого привлекла мое внимание, за ней последовал громкий всплеск, а затем леденящий удар холодной воды по всему телу. Я вскочила на ноги одновременно с Татум.

Секундой позже Линкольн вынырнул из прозрачной голубой воды, смахивая с лица темно-каштановые волосы. Крошечные струйки воды стекали по его лицу и груди, когда он вставал. Его ореховые глаза сверкали в солнечном свете, как драгоценные камни. А когда он, держась за край, вылез из бассейна, его насквозь промокшие плавки прилипли к телу — ко всему телу, к каждому его бугорку и изгибу. Если бы я еще не была мокрой, это бы точно произошло.

Я не должна была думать о том, о чем думала в тот момент. Я не должна была вспоминать, как он пах, когда лежал на мне и терся об меня, пока я не кончила. Или то, как он любил скользить рукой между моих бедер сзади, когда я лежала на животе, пытаясь закончить домашнее задание поздно вечером. Или как его горло издавало этот низкий рычащий звук, а его адамово яблоко покачивалось, когда он запрокидывал голову назад каждый раз, когда дрочил на мой живот.

Я должна была сосредоточиться на том, что он только что поднял Татум и бросил ее в бассейн, а теперь направляется прямо к моему креслу.

Но я не могла перестать смотреть на то, как вода прижимается к ткани и подробно описывает каждый контур его члена.

Его руки теперь были на моей талии, поднимая меня в воздух перед собой.

Дерьмо. Черт, черт, черт.

— Продолжай так смотреть на мой член, и ты узнаешь, каково это внутри тебя, — сказал он позади меня, прямо перед тем, как укусить за задницу.

Я хотела этого. Боже, как я этого хотела. Я много думала о том, на что это будет похоже — он заполняет меня, растягивает, толкает за пределы, о которых я даже не подозревала.

Я почти потерялась в этом, почти забыла, что мы были на улице, а в нескольких футах от нас находилась моя лучшая друга.

Потом он бросил меня в бассейн.

Холодная вода жалила мою кожу, как тысячи иголок, и я едва успела задержать дыхание. Наконец, мои ноги уперлись в бетонное дно и вытолкнули тело обратно.

Тут же я оглянулся в поисках Татум, надеясь, что она не была свидетелем всего этого кусания за задницу. К счастью, она не обратила внимания, пробираясь к ступенькам и приглаживая волосы.

— Какой же ты мудак, Линкольн! — крикнула она, вылезая и хватая полотенце, чтобы вытереть лицо.

Я услышала его смех позади себя, прежде чем почувствовала, как его подтянутое тело прижалось к моей спине. Было приятно слышать его смех после того, как я увидела, как он выглядел прошлой ночью.

— Она собирается увидеть тебя. — Я попыталась отодвинуться, но он остановил меня, зацепив пальцем резинку бикини. О, Боже.

Он лизнул раковину моего уха, затем прикусил мочку. — Тогда пусть она меня увидит.

Линкольну было совершенно наплевать на последствия. Он жил моментом.

— О чем вы двое там говорили? — Его рука пробралась к передней части моих трусиков и медленно провела по краю.

Я жила ревностью Линкольна. Так же, как он жил ради моей. Мы играли друг с другом в эту ядовитую игру в притяжение и отталкивание с того самого момента, как начали встречаться.

— Кайл Бланкеншип, — сказала я совершенно бесстрастно. Не ложь.

Линкольн напрягся, прижавшись к моей спине. — А что с ним? — Его голос был напряженным. Я знала этот тон. Он говорил так, когда сдерживал своих демонов.

Я пожала плечами.

Он прижал свой член к моей спине и укусил за плечо. — Продолжай трахаться со мной, детка. Посмотрим, как это сработает для тебя.

У меня перехватило дыхание, когда я посмотрел на Татум, которая стояла к нам спиной и сушила волосы полотенцем. — Линкольн. — Я тяжело сглотнула, потому что... боже.

— Что бы ты сделала, если бы я отодвинул это в сторону? — Его горячее дыхание пронеслось над моим ухом.

— Ты не можешь. — Мои слова были слабыми, как и моя сила воли.

— Наблюдай за мной. — Линкольн просунул палец внутрь, вдоль моей щели, и мое тело горело от его прикосновения, несмотря на холодную воду, окружавшую нас. Он прижал палец к моему клитору и стал тереть медленными, мучительными кругами. Затем он ввел еще один в мою дырочку. — От этого больше не убежать, Птичка. — Он наклонился и укусил меня за шею. — Сегодня это будет мой член.

А потом он убрал руку и отступил от моего тела как раз вовремя, чтобы Татум повернулась и показала средний палец. Он засмеялся, а затем вылез из бассейна, как будто не играл на моем теле, как на инструменте. Это была моя жизнь, и я любила ее, какой бы поганой и неблагополучной она ни была.

Я согнула колени и позволила воде остудить жар, кипевший внутри. Линкольн медленно просачивался внутрь меня во всех смыслах — во всех, кроме одного. И я знала без сомнения, что сегодня вечером впущу его и туда.

Глава 5

Линкольн

Лирика началась как удар — прикосновение руки возле церкви. Затем она проникла в мою кровь, и теперь я был зависим.

Она все еще была у меня дома, досматривая какой-то фильм с моей сестрой, а я шел в ее квартиру с коробкой шоколада, лепестками красных роз и бутылкой виски, которую собирался вылить на ее тело, а потом напиться от его вкуса.

— Привет, Чарли, — сказал я, проходя мимо швейцара.

Он вежливо кивнул. — Мистер Хантингтон.

Чарли напоминал мне моего отца — если бы отец был дружелюбным человеком с доброй улыбкой и чувством юмора. Ему было около сорока, насколько мне известно, высокий, с темными волосами, чисто выбритый и всегда безупречно одетый. Когда я впервые посетил пентхаус Лирики, он устроил мне такой допрос, какого можно ожидать от отца на первом свидании. Лирика подошла в самый разгар, вцепилась в мою руку и улыбнулась. — Не беспокойся об этом парне. Он один из хороших, — сказала она. Один из хороших. Либо она лгала, чтобы отвязаться от Чарли, либо я, черт возьми, обманул ее. Я выбрал ложь. Лирику было нелегко обмануть.

Вопросы закончились, и с тех пор мы с Чарли оставались друзьями.

Я посмотрел на стоящее перед ним блюдо с конфетами, затем взял в руки коробку конфет. — Сегодня я принес свои.

Он улыбнулся. — Вижу.

Я прошел мимо ряда лифтов, которые выстроились вдоль задней стены вестибюля, и направился в коридор слева — скрытую нишу с одним единственным лифтом. Если не считать двадцати семи лестничных пролетов, это был единственный путь в пентхаус. Там всегда находился охранник, расположившийся в кресле с газетой и чашкой кофе. С понедельника по четверг это был Ральф, вдовец средних лет, любивший поговорить о футболе. Джек дежурил с пятницы по воскресенье. Он всегда приветствовал меня, поднимая взгляд от газеты и ворча. Джек был засранцем.

Пентхаус был устроен так, что лифт открывался прямо на большой открытый этаж. Стена окон выходила на город. На улице было темно, поэтому огни города были идеальным фоном для того, что я планировал. Я не был романтиком, но этот вид был чертовски хорош.

Прошел через кухню, положил шоколадные конфеты на стойку рядом с виски, положил лепестки роз в ванной, затем вернулся и опустился на диван. Я достаточно часто бывал здесь, когда ее отец был в отъезде, чтобы знать, как устроиться поудобнее. Я уставился на свет, позволяя ему успокоить мои нервы, оставил траву и «Перкоцет» дома. Она ненавидела это дерьмо, а сегодня был ее день. Мои мысли проносились со скоростью миллион миль в минуту. Я ни в коем случае не был девственником, но в этот раз все было по-другому. Это было больше, чем просто трах.

Лирика была моей, и сегодня она узнает, что именно это значит.

Не успел я погрузиться в свои мысли, как двери лифта открылись и вошла она.

Она облизала губы, увидев меня с раздвинутыми ногами и рукой, перекинутой через спинку дивана. Тот чертовски сильный электрический заряд, который всегда возникал, когда я видел ее, вибрировал до самого кончика моего члена.

Я усмехнулся. — С днем рождения, детка. — Я спрыгнул с дивана и подошел к ней. — Наконец-то я получил тебя в свое полное распоряжение.

Она вздохнула. — Ненавижу врать ей.

Она говорила о моей сестре. Мне тоже не нравилось лгать Татум. Мне также не нравилось, что отец говорил о Лирике как о каком-то грязном маленьком секрете. Я прятал ее не потому, что боялся того, что подумают другие люди, включая отца. Хранил наш секрет, потому что Лирика попросила меня об этом.

Я обхватил ее лицо ладонями. — Тогда не надо.

— Она не поймет. В тот день, когда встретила Татум, она сказала, что я не такая, как все. Поэтому я ей так понравилась. С тех пор как мы были детьми, она всегда была для меня просто Татум — никогда не была младшей сестрой Линкольна. Она так привыкла, что девочки сближаются с ней, чтобы быть с тобой. Ты всегда был единственным, что, по ее словам, никогда не встанет между нами. — Она посмотрела на меня, ее глаза были красными, как будто она сдерживала слезы, и это заставило мой желудок сжаться. — Что, если она попросит меня сделать выбор?

Черт.

Это было не то, о чем я хотел думать. Не сейчас. Я бы точно потерял ее. Лирика и Татум дружили с десяти лет. Никакое количество сухих ударов ее задницы в матрас не могло с этим сравниться.

Я опустил лицо к изгибу ее шеи и вдохнул ее запах. — Нам не нужно об этом говорить. — И поцеловал ее кожу. — Не сегодня. — Она наклонила голову в сторону, и я провел языком по ее горлу. — Нам вообще не нужно говорить.

Лирик издала стон, заставив меня ухмыльнуться на ее коже. Вот так.

Я зацепил пальцами верхнюю часть ее леггинсов и стянул их вниз вместе с трусиками. — Пора разворачивать подарок.

Лирика улыбнулась и посмотрела на меня с этим чертовски сексуальным, невинным взглядом в глазах. — Разве не я должна быть той, кто разворачивает подарок?

— Это твой день. — Я сделал шаг назад и сложил руки на груди. — Давай. Закончи то, что я начал.

Она изогнула бровь, и на секунду я подумал, что мне придется самому сорвать с нее эту чертову рубашку, но потом она потянулась вниз и стянула ее через голову. Она вылезла из леггинсов, бросив футболку на пол, и осталась стоять там только в кружевном черном лифчике. И черт бы меня побрал, если бы от одного этого вида мне не захотелось вырваться из кожи. Я планировал сделать эту ночь особенной, не торопиться с ней, сделать все как надо. Но дьявол на моем плече боролся за контроль. Он хотел опустошить ее, овладеть ею изнутри.

— Лифчик, — сказал я, пытаясь выровнять дыхание.

Она потянулась за спину и расстегнула лифчик.

Я смотрел, как он упал на пол рядом с остальной одеждой. Чертово совершенство. Вот кем Лирик была. И я не собирался ждать ни одной чертовой секунды, чтобы попробовать ее.

Я схватил бутылку виски со стойки позади нее, затем открутил пробку.

Она положила руку на бедро. — Так вот чем мы занимаемся?

— Вот что мы делаем, — сказал я, опрокидывая бутылку и наблюдая, как янтарная жидкость стекает с ее ключиц, по идеальным сиськам и вниз по животу.

Ее грудь поднималась и опускалась от дыхания, но она не двигалась, чтобы остановить меня. Лирика любила непредсказуемость. Она жаждала этого так же, как и я.

Еще один глоток из бутылки. Еще одна струйка виски потекла по ее телу.

Мой член был настолько твердым, что болел.

Я поднес кончик бутылки к ее губам, она открыла рот и позволила мне влить виски. Часть виски перелилась через край и пролилась на ее подбородок. Она сглотнула и посмотрела на меня с голодом в глазах, даже не потрудившись вытереть виски. Ее язык прошелся по нижней губе, и я наклонился и взял эту чертову губу между зубами.

Она хныкала у меня во рту, запутавшись пальцами в моих волосах.

— Никто больше не сможет попробовать тебя на вкус. — Я переместил свой рот к ее шее и провел кончиком бутылки по коже. — Никто не сможет прикоснуться к тебе. — Провел бутылкой между ее грудей, опустил голову, чтобы слизать виски с ее сосков.

— Никто не может трахать тебя, кроме меня. — Ее тело дрожало, пока я опускал бутылку вниз по ее животу и между бедер. — Только я. — Провел кончиком бутылки между ее складок, достаточно, чтобы покрыть ободок ее смазанной киской. — Всегда я.

Ее пальцы в моих волосах замерли, когда она напряглась. — Линк...

— Скажи это. — Я провел языком по ее соску. — Я твоя, Линкольн. — И прикусил его зубами. — Скажи это. — Я прижал гладкое стекло к ее клитору.

Она крепко вцепилась в мои волосы, ее тело покачивалось на бутылке.

Я не мог протолкнуть ее внутрь. В десятом классе была одна цыпочка, Бекка-бутылочка, которая засунула бутылку пива в свою киску, и из-за всасывания ее невозможно было вытащить обратно. Да ну нахуй. Если что и застрянет в этой пизде, так это мой член. Но смотреть, как она трется о стекло, было чертовски сексуально.

— Твоя, Линкольн. — Ее слова были чем-то средним между стоном и хныканьем.

Я отодвинул бутылку от ее киски и встал, глядя на нее сверху вниз. Мои губы обхватили край бутылки, смакуя каждый кусочек ее аромата, когда я сделал еще один глоток.

— Вся моя? — спросил я, ставя виски обратно на стойку.

Лирика провела рукой между нами и обхватила мой член поверх серых треников. Она точно знала, о чем я спрашиваю. — Вся твоя.

Я схватил ее за задницу и поднял с пола. Она обхватила меня ногами за талию и встретила мой взгляд. Этот гребаный взгляд. Вся твоя. Господи.

Мы даже не успели войти в спальню, как я прижал ее спиной к стене и накрыл ее рот своим — мягкий поцелуй, который быстро превратился в дикий. Такой поцелуй, после которого языки трахались, зубы клацали, губы распухли, а тела скрещивались. Такой поцелуй я чувствовал до самых костей. Черт, до самой души.

Я схватил ее за руки и прижал их над ее головой к стене, оторвавшись от поцелуя. — Ты уверена в этом?

Губы Лирик были красными и пухлыми, такими, какими они должны быть после такого поцелуя. Мне хотелось облизывать их, сосать и кусать. Она потянула их между зубами, словно оценивая ущерб.

Я отпустил одну из ее рук и провел подушечкой большого пальца по ее губам. — Я разрушил твой милый ротик одним поцелуем. Как думаешь, что я сделаю с твоей киской?

Она укусила меня за большой палец. — Почему бы тебе не прекратить болтать и не показать мне?

Игра. Блядь. Началась.

Я развернул Лирик и провел к кровати, наблюдая, как подпрыгивают ее сиськи, когда я опускаю ее на матрас.

Она раздвинула колени, позволяя своим ногам широко раздвинуться, а ее рука двинулась между бедер. Она провела одним пальцем по своему центру, затем поднесла его ко рту, дразня меня, пока я стягивал с себя футболку и треники. Я не мог оказаться внутри этой девушки достаточно быстро.

Забрался между ее ног, держа свой член у ее входа. — Это... — Я провел проколотой головкой по ее клитору так же, как делал это десятки раз до этого, но в этот раз я знал, что иду до конца. — ...тебе будет чертовски хорошо, детка.

Она втянула воздух, и я опустил голову, проводя губами по ее челюсти и уху.

— Я буду двигаться медленно.

Это может убить меня. Все, о чем я мог думать, это быть глубоко внутри нее и долбить до тех пор, пока она не заплачет. Но я был готов попробовать, потому что я скорее убью себя, чем причиню ей боль.

Лирик была девственницей на противозачаточных, а у меня не было никого почти год. Презервативы были последним, о чем я думал. Мне нужно было почувствовать ее обнаженной.

Я покачивал бедрами так же, как делал это, когда мы играли, скользя им между ее складок, пропитываясь ее влажностью. И, блядь, она была мокрой.

— Скажи мне, если будет больно. — И тогда я схватил ее руки, переплетая ее пальцы в своих, когда входил в ее тугую киску.

Она сжала мои руки, ее глаза закрылись.

— Хочешь, чтобы я остановился?

Она покачала головой, затем открыла глаза и посмотрела на меня таким взглядом, который пронзил мою гребаную душу.

— Это моя девочка. Продолжай смотреть на меня.

Ее ноги раздвинулись шире, когда я вошел глубже. Я понял это в ту же секунду, когда Магический Крест ударил ее по всем нужным местам. Ее рот открылся, и стены сжались вокруг меня. Блядь. Да.

— Линкольн. — Ее дыхание было коротким и тяжелым. — Блядь. Господи. Черт.

Мое сердце бешено колотилось в груди, а пот бисером стекал по позвоночнику. Она сжала мои руки, и я сжал ее в ответ. Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не ворваться в нее так, как я хотел, так, как мне было нужно.

И тогда она сделала это. Она оттолкнулась бедрами от кровати и начала трахать меня снизу. Господи.

Переключатель щелкнул.

Я сломался.

Я отпустил ее руки и схватил в охапку ее волосы, откинул ее голову назад и позволил своим зубам вцепиться ей в горло. И я трахал ее. Сильно. Я входил в нее с силой, пока пот не застилал мне глаза, а легкие не горели.

Ее руки вцепились в плед, а спина выгнулась дугой. — Вот дерьмо. Боже мой.

Я протянул руку между нашими телами и погладил ее клитор. — Оставь это, Птичка. Пой для меня.

И она кончила. Она кончила на мой гребаный член. Это было самое прекрасное, что я когда-либо видел в своей жизни.

Глава 6

Лирика

Срань господня, как же мне было больно.

Но я хотела большего. Я хотела Линкольна снова. И еще раз. Казалось, что мне никогда не будет достаточно его, хотя он растягивал и заполнял меня так, что хотелось плакать.

Он словно расщепил меня, и появилась совершенно новая часть меня — девочка, которой я была раньше, теперь стала женщиной.

Я чувствовала себя непобедимой. Ненасытной. Как будто каждая клеточка моего тела постоянно вибрировала от потребности. Он думал, что ему нужно быть нежным, сдерживать зверя, который, как я знала, скрывался под ним. Я показала ему, что я не нежная и хотела получить все, что он мог дать. Если его демоны были голодны, я хотела быть той, кто их накормит.

После того как трахнул меня, он набрал мне ванну, наполненную горячей водой и лепестками красных роз, и не спеша смыл свою сперму с моего живота и виски с моего тела. Затем он отнес меня в постель и снова трахнул.

Утром он ушел сразу после восхода солнца, потому что я обещала Татум помочь ей в помощи при стихийных бедствиях, которую она оказывала в общественном центре «Богоматерь вечной надежды».

Все волонтеры собрались в одном большом открытом помещении, которое напомнило мне школьную столовую. Там стояли ряды столов, и люди наполняли коробки одеждой, медикаментами и продуктами питания. Все отправлялось в страну третьего мира, которая только что пережила сильное землетрясение. Киптон Донахью, как никто другой, организовал все это. Он был отцом Каспиана Донахью и одним из самых богатых людей в мире. Каждый раз, когда я видела его, у меня по позвоночнику пробегали мурашки. От Каспиана исходила спокойная уверенность. Где бы ни находилась Татум, он был рядом и присматривал за ней. Он был пугающим, но не таким зловещим, как его отец.

Мой отец говорил, что у богатых людей нет морали.

Мне всегда было интересно, что он имел в виду.

Татум была богата, но она была одним из самых чистых людей, которых я знала.

Мы с отцом жили в пентхаусе за три миллиона долларов на Манхэттене. Он был платиновым музыкантом, путешествующим по миру на частном самолете, а я была его светловолосой, голубоглазой дочерью, которая документировала свою жизнь в историях Instagram. Мы не были святыми. Но у нас была мораль.

Я засунула аптечку в одну из коробок, а затем сделала снимок.

Татум перестала складывать футболки и посмотрела на меня. — Ты серьезно сейчас фотографируешь?

Я изобразила удивление. — Как будто ты меня даже не знаешь.

Впервые я встретила Татум на озере Крествью на севере штата Нью-Йорк во время ежегодной регаты. На ней был голубой сарафан, а ее длинные темные волосы были собраны в хвост, как и у меня. Она смотрела на воду и выглядела одинокой. Прямо как я.

Я была общительной маленькой девочкой, объевшийся сахара из снежка, который ела.

Я протянула пенопластовый стаканчик, предлагая ей откусить кусочек своего снежка. — Кислое яблоко. Хочешь?

Она покрутила подол своего сарафана. — Мне хватит. Спасибо.

Я указала на себя и назвала свое имя. — Лирика. Как слова песни.

Она улыбнулась. — Я Татум.

— Что ты здесь делаешь, Татум? — Я посмотрела на озеро. Вдоль деревянного причала выстроились лодки. Не большие лодки. Это были маленькие, что-то вроде каноэ. Все остальные были на берегу, ели шикарную еду и пили шампанское под большим белым тентом. Я не была здесь на регате. Я была здесь только потому, что моя мама исчезла... снова... и несколько богатых людей наняли моего отца выступить на дне рождения их ребенка. Он только начинал, и это был большой концерт для него. Либо отказать им, либо взять меня с собой, и вот я здесь.

Татум пожал плечами. — Просто ищу какое-нибудь тихое место. А ты?

Я зачерпнула в рот кусочек цветного льда и тут же пожалела об этом, когда острая боль пронзила мой мозг. Мне потребовалась минута, чтобы ответить ей. — Мой папа устраивает концерт в честь дня рождения какого-то богатого парня, а мама ушла, так что мне пришлось прийти. — Я указала на лодки, выстроившиеся на старте. — Что это?

— Это гоночные лодки.

— Гонки на лодках? Типа, с веслами? — Наверное, это удел богатых людей. — Это не похоже на веселье.

— Мой брат гребет. — Она сделала небольшую паузу, затем улыбнулась. — И это его день рождения, так что я должна была прийти.

— О, Боже. Твой брат — богатый парень, не так ли? Мне очень жаль. Я не хотела...

Она засмеялась и махнула рукой. — Не беспокойся об этом. Его называли и похуже.

— Папа говорит, что у богатых людей нет морали. — Я откусила еще кусочек своего льда. — А ты классная. Ты не такая, как все они. — Она и не была такой. Я уже была в той палатке, и те другие девушки даже не разговаривали со мной.

Я достала свой мобильный телефон и сфотографировала ее.

— Что ты делаешь?

— Фотографирую свою новую лучшую подругу.

С момента знакомства с ней я знала, что Татум станет постоянным гостем в моей жизни, просто не знала, что богатый ребенок, у которого мой отец выступал на своем дне рождения, тоже будет таким.

Я посмотрела на Татум, которая вернулась к складыванию футболок. — Сейчас вернусь. Перерыв на горшок. — На самом деле я собиралась написать Линкольну, но ей не нужно было об этом знать.

— Можешь принести мне воды?

Я толкнула ее плечом. — Все что угодно для моей девочки. — Затем я подмигнула и ушла, оставив ее смех позади себя.

Отправив Линкольну сексуальное селфи в ванной, я отправилась на поиски кухни, снимая свой путь на видео. Позже я смонтирую все это и размещу в своей истории. Может быть, это побудит других людей тоже присоединиться и помочь.

Я уже собиралась свернуть за угол, когда шум голосов остановил меня на моем пути.

— Ты говоришь о контроле численности населения.

Я узнала этот голос. Мой разум помчался, чтобы определить его местонахождение.

Прислонилась спиной к стене прямо за дверью кухни и затаила дыхание.

Другой голос донесся в коридор. — Если мы не можем сделать это силой, тогда мы сделаем это потреблением.

Первый голос ответил: — Вы имеете в виду подмешивание в лекарства и еду препаратов от бесплодия.

— У вас был другой план?

Тишина.

Боже мой.

Каждый мускул напрягся. Инстинкт подсказывал бежать, но мое тело словно окаменело. Внутри меня нарастала паника.

Коробки.

Они отправляли посылки «заботы» с наркотиками, чтобы остановить размножение целой нации.

Если ты забираешь жизнь до того, как у нее появляется шанс жить, это все равно убийство?

Если нет, то почему мне вдруг захотелось блевать?

— Эти люди размножаются быстрее, чем мы можем прокормить их и обеспечить надлежащее медицинское обслуживание. Жертвы приносились с начала времен. Это лучше, чем позволить им умереть с голоду.

Голоса. Теперь я узнала их. Они принадлежали Киптону Донахью и Пирсу Кармайклу, двум самым богатым и влиятельным людям страны. Семья Донахью была старой, нефтяной, а Кармайклы владели половиной недвижимости Нью-Йорка. Благодаря семье Татум я много раз бывала рядом с ними в течение многих лет.

Я заставила свои ноги двигаться. Мне нужно было выбраться отсюда, из этого коридора, из этого здания. Я даже не была уверена, как это сейчас воспринимать.

Мое дыхание вырвалось из легких, когда я поспешила обратно по коридору в главную зону, чтобы схватить Татум и уйти. Я была почти у цели, когда столкнулась с твердой грудью и тогда поняла, что держу в руке свой телефон... и все еще записываю. Всё это, весь разговор, был прямо здесь, в моем телефоне.

— Все в порядке? — Голос Малкольма Хантингтона заставил меня подпрыгнуть.

Я ничего не сказала, просто уставилась в пустоту, жуя внутреннюю часть рта. Пожалуйста, Боже, не дай ему быть в курсе всего этого. Как я скажу Татум, что ее отец — чудовище?

— Лирика?

Страх сковал мою кожу головы, пока я пыталась обрести голос. — Да. — Я прочистила горло, затем засунула телефон в карман джинсов. — Все в порядке. — Все было не в порядке.

Затем я поспешила обратно к Татум, симулируя боль в животе, чтобы мы могли убраться отсюда.

Глава 7

Лирика

Я знала то, чего не должна была знать.

Видела то, что не должна была видеть.

Прошли недели, и я довела себя до тошноты, просматривая и пересматривая видео, которое случайно записала в общественном центре.

Я не могла просто молчать о том, что знала. Кто-то должен был что-то сказать.

Сколько раз они это делали? Это был первый? Сделают ли они это снова?

Не их дело было решать, должны ли другие люди иметь детей или нет. Не имело значения, сколько у них денег или власти. Это был не их выбор.

— В приглашении сказано, что никаких мобильных телефонов, — сказала Татум, выдернув меня из моих мыслей, чтобы напомнить, что я не буду выкладывать события завтрашнего вечера в свой Insta.

Она стояла в своем шкафу, перебирая вешалки с одеждой, пытаясь решить, что надеть завтра на Ночь беззакония, а ч сидела на полу, согнув колени и прислонившись спиной к стене.

Я уже выбрала свой наряд — черные кожаные штаны и обрезанную футболку, хотя даже не была уверена, что смогу войти. Приглашение было от Татум, и не было похоже, чтобы где-нибудь были правила о том, чтобы приводить с собой плюс один.

Я закатила глаза и окунула кисточку во флакон с лаком для ногтей, покрыла большой палец на ноге ярко-красным лаком, затем посмотрела на нее. — В приглашении также написано Татум Хантингтон, но я все равно пришла. — Я никогда никуда не ходила без телефона, особенно после того, чему стала свидетельницей в общественном центре.

Я все ждала, что кто-нибудь появится и скажет мне, что знает то, что я слышала.

Так и не дождалась.

Все это казалось неправильным — сидеть здесь и планировать ночную прогулку, в то время как людей по всему миру без их ведома кормят наркотиками.

Татум достала черный корсетный топ и прижала его к себе.

— Да, черт возьми. Это чертовски сексуально. — Я покрасила еще один ноготь, затем осмотрела свою работу. — Кайл сейчас кончит в штаны. — Я подняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как она покраснела, а затем засунула корсет обратно в вешалку с одеждой.

— Ты нервничаешь? — спросила она, сползая по стене и садясь рядом со мной.

— Нет. — Я покрасила последний ноготь. — И ты тоже не должна. — Прислонила голову к ее плечу. — Потому что мы делаем это вместе. — Я поцеловала ее в щеку. — Держу тебя, буу. — Мои слова казались записанными, отрепетированными. Возможно, потому что мои мысли были за миллион миль отсюда.

— Я бы не поехала без тебя.

— Знаю.

Татум была популярна в своем мире благодаря своей фамилии... и Линкольну. Но она не погружалась в это. Она играла роль, чтобы понравиться родителям, но сравнивать дизайнерские бренды за чашечкой латте было не совсем ее занятием.

Я встала и подошла к ее шкафу, достала корсет и положила его на кровать. — Надень этот гребаный корсет. — Я подмигнула, затем наклонилась, чтобы взять свои шлепанцы. — У меня есть кое-какие дела, но я буду готова завтра в восемь часов, если ты захочешь за мной заехать.

— Это свидание.

— Самое горячее свидание в городе. — Я поцеловала ее, а затем отправилась делать то, что должна была сделать с самого начала.

Я собиралась противостоять Киптону Донахью.

***

Все в этом месте было безупречно. От черных железных ворот в конце подъездной дорожки до парадных дверей с двойными арками, которые выглядели как замок. Дом Донахью был таким же устрашающим, как и человек, который им владел.

Дверь открыл мужчина средних лет в черном костюме. Его взгляд просканировал мой непринужденный вид. Хмурый взгляд сказал мне, что я не заслуживаю его одобрения.

Прежде чем я успела позвать Киптона, к нему сзади подошла женщина с темными волосами, высокими скулами и полными губами. Ее ярко-красные каблуки щелкали при каждом шаге. Подобранное в тон красное платье подчеркивало ее высокую, стройную фигуру. В руках она держала фужер с шампанским, наполовину наполненный оранжевой жидкостью — мимоза, подумала я. Она была красивой женщиной. Все в ней говорило о классической утонченности.

Она улыбалась, и улыбка казалась искренней. Наверное, дело в алкоголе. Никто в мире элиты не улыбался мне так, кроме Татум и Линкольна. — Каспиана здесь нет, дорогая.

Она думала, что я здесь из-за Каспиана. Конечно, она так и думала. Зачем семнадцатилетней девушке стучаться в дверь в поисках Киптона Донахью? В этот момент я поняла, что действительно не продумала все до конца. Я вообще много чего не обдумала. Так я жила своей жизнью.

Лучшим планом было бы встретиться с ним в его офисе, где-нибудь в более публичном месте. Разве не так поступают в фантастике? Я не должна была приходить одна и должна была взять с собой кого-нибудь. Я кричала на людей, которые делали такой выбор в кино.

— Вы, должно быть, миссис Донахью. — Я протянула руку. — Я Лирика.

Мужчина в костюме встал между нами, когда она потянулась пожать мне руку. Чертов ублюдок.

— Как она и сказала, Каспиана нет дома.

Я посмотрела вокруг него на миссис Донахью. — Ничего, если я оставлю ему записку или что-то в этом роде? Это очень важно. — Мое сердце бешено колотилось, пока ждала ее ответа. О чем, черт возьми, я думала?

Терминатор в костюме смотрел на меня. Если она скажет «нет», я ожидала, что он выстрелит в меня из лазера, пока я бежала бы по круговой дороге к своей машине.

— Конечно. Эван проводит вас в свою комнату. — Она обменялась взглядом с мудаком передо мной, затем слабо улыбнулась и пошла обратно в ту часть дома, где смех и женские голоса эхом отражались от стен.

Эван вздохнул. — Сюда.

Я победно улыбнулась.

Лирика — один.

Эван — ноль.

Он закрыл за мной входную дверь, затем провел меня через массивное открытое пространство с мраморными полами и высокими потолками, которое открывалось до самого второго этажа. Стены были цвета слоновой кости и украшены дорогими произведениями искусства. В центре пола была замысловатая монограмма в виде буквы D, нарисованная черной краской. Широкая лестница с одной стороны комнаты вела на бельэтаж, откуда открывался вид на открытое пространство внизу. Думала, что люди живут так только в кино.

Я последовала за ним вверх по лестнице, осматривая каждый сантиметр пространства по пути. Одна из этих дверей должна была быть кабинетом Киптона. Он мог выйти в любой момент. Что тогда? Неужели я только что столкнулась с ним на глазах у его дворецкого? На глазах у его жены, пока она потягивала мимозу и смеялась с подругами? Продолжала ли я лгать о том, что я здесь из-за Каспиана? Что, если Каспиан появится, пока я все еще здесь? Миллион различных сценариев пронеслись в моей голове и ни один из них не закончился для меня хорошо. Я была так далеко от своей зоны. Мне следовало просто вернуться домой, постараться забыть то, что я знала, и сосредоточиться на том, чтобы быть обычной девочкой-подростком.

Но совесть не позволила мне.

Эван открыл одну из дверей бельэтажа. — Вам сюда.

Черт. Этот чувак действительно собирался просто стоять здесь и ждать, пока я проживу свою ложь. Что теперь?

Избавься от него.

Я остановилась прямо перед дверью. — Как думаешь, ты можешь принести мне листок бумаги и ручку? — Я похлопала себя по карманам и по заднице, словно ожидая, что блокнот чудесным образом появится.

Он закатил глаза и снова вздохнул. — Ты всегда можешь просто написать ему, как нормальный человек, — пробормотал он себе под нос, уходя, чтобы, предположительно, найти то, о чем я попросила.

В этой ситуации нет ничего нормального, приятель.

Я стояла там, мой взгляд прыгал от одной двери к другой, гадая, что находится по другую сторону каждой из них. И это был только второй этаж. Внизу была еще целая область, которую можно было исследовать. Даже если бы рванула туда, я бы ни за что не смогла обыскать все комнаты, прежде чем Эван — или кто-то другой — найдет меня и увезет с территории в наручниках, причем не самых веселых.

К тому времени, как он вернулся с бумагой и ручкой, я набралась храбрости, чтобы сделать то, ради чего сюда приехала — даже если это будет не лично, как я надеялась. Если подумать, то, наверное, лучше, что это будет не лично. У меня было больше смелости, когда я не смотрела опасности прямо в глаза.

Я подошла к комоду из темного дерева, положила бумагу на гладкую столешницу и начал писать:

Мистер Донахью,

Я знаю, что вы сделали. Знаю о посылках помощи пострадавшим и о том, что вы сделали, чтобы саботировать их, слышала ваш разговор о контроле над населением и записала его. Проверьте свою почту, если вы мне не верите. Я высылаю вам аудиофайл прямо сейчас.

На данный момент я уверена, что посылки уже отправлены, но также знаю, что есть время, чтобы остановить распространение других.

Возможно, я не настолько влиятельна, как вы, но я сделаю все возможное, чтобы подобное никогда не повторилось. Вы удивитесь, что СМИ могут сделать с анонимной наводкой, особенно если есть аудио доказательства.

Я не подписала свое имя и по рассеянности передала это его жене в присутствии дворецкого. Он бы точно знал, от кого это.

Мои руки дрожали, когда я положила ручку и сложила бумагу на треть. Я глубоко вздохнула и протянула бумагу дворецкому. — Это не для Каспиана. — Мои глаза встретились с его. — Это для Киптона.

Его взгляд сузился, когда он наклонил голову в сторону, чтобы изучить меня.

Я сглотнула. — Спасибо за осторожность. — Он мог думать что угодно о том, почему я здесь, лишь бы это письмо попало в нужные руки.

Мой пульс стучал в ушах, а ноги не могли двигаться достаточно быстро, когда я прошла мимо него, затем спустилась по лестнице и вышла через парадную дверь.

Понятия не имела, с кем связаться в СМИ и как заставить их прислушаться к бредням семнадцатилетней девочки. Но я знала одного человека, который знал — моего отца. Он был защитником несправедливости и не боялся кричать об этом. И как только он возвращался домой, я рассказывала ему о том, что знала. Если повезет, Киптон больше никогда не будет руководить программой помощи пострадавшим от стихийных бедствий.

Глава 8

Линколь

Я прислонился к деревянной раме двери ее ванной, наблюдая, как она смотрит в зеркало, размазывая ярко-красную помаду по своим пухлым губам. Господи, она была чертовски совершенна. Все в ней было таким, как мне нужно. Если мне нужно было выпустить пар, она была рядом, чтобы принять удар на себя, а затем успокоить меня своим нежным прикосновением. Если мне нужно было просто побыть в тишине, она позволяла мне положить голову ей на колени, проводя пальцами по моим волосам, затем раздвигала бедра и позволяла мне зарыться лицом в ее идеальную киску.

Лирика никогда не давила. Она никогда не лезла на рожон. Она брала все, что я мог дать, и никогда не просила большего — хотя я хотел дать ей все, блядь.

Она слегка согнулась в талии, выпячивая свою упругую попку и искушая меня укусить ее через розовые хлопковые трусики, которые были на ней под простой белой футболкой. Это дерьмо должно было заставить девушек выглядеть невинными, но это была ложь. Не было ничего невинного в том, что я хотел сделать с Лирикой, когда видел ее в таком виде.

В последнее время она была рассеянной. Тихой. Это было на нее не похоже. Я хотел провести ночь, выбалтывая все секреты, которые она хранила в своей маленькой головке.

— Скажи Татум, что ты не можешь пойти.

Сегодня была Ночь беззакония, Malum Noctis, единственная ночь в году, когда дети элиты делали все, что хотели, и никто не мог им запретить. Разврат в его лучшем проявлении. Все это было вдохновлено каким-то мертвым богатым парнем, который имел обыкновение накуриваться и устраивать вечеринки с трахом, а также ежегодным ритуалом, который проводили наши отцы где-то на севере штата. И моя сестра убедила Лирику пойти.

Не хотел, чтобы кто-то из них находился рядом с этим дерьмом.

— Твоего отца все еще нет в городе. Татум будет занята. — Ее отца всегда не было в городе, и Лирика ненавидела оставаться одна. Когда она не была у меня дома с Татум, я оставался с ней здесь, в пентхаусе.

Я оттолкнулся от дверного косяка и вошел в ванную. — Мы могли бы заказать тайскую еду и посмотреть Дневники вампира. — Это было ее дерьмо, не мое, — за исключением тайской еды. Я чертовски любил тайскую кухню.

Я обнял ее сзади за талию и зарылся лицом в изгиб ее шеи. — Мог бы трахать языком твою сладкую киску, пока ты не кончишь мне на лицо. — Моя рука переместилась по ее животу к резинке трусиков, лишь кончики пальцев проникли внутрь.

Лирик глубоко вдохнула, затем положила свою руку поверх моей. — Или ты можешь просто пойти с нами...

Неправильный, блядь, ответ.

— Не мое. — Я не был любителем вечеринок. Или толпы людей. Не хочу делить мою девушку с комнатой, полной рогатых засранцев.

— А что твое?

— Ты действительно собираешься вести себя так, будто не знаешь?

Она пожала плечами и приподняла уголок рта. Чертовски дерзкая, и это заставило мой член напрячься.

— Это мое дело... — Я укусил ее за шею. — И это.... — Потянулся под ее рубашку, чтобы погладить ее грудь. — И это определенно моя чертова вещь. — Я засунул другую руку в ее трусики и ввел два пальца в ее киску — никогда один, всегда два. Мне нравилось чувствовать, как она плотно обхватывает меня.

Она откинула голову назад к моей груди и задыхалась.

Я смотрел в зеркало, как она прикусила губу, чтобы не закричать. В таком состоянии она была чертовски сексуальна и я хотел, чтобы эти стоны вырвались наружу.

— Открой глаза и смотри, как я смотрю на тебя, детка.

Когда она открыла глаза, выражение ее лица было таким же мрачным, как и у меня.

Другой рукой я стянул ее трусики настолько, чтобы дать себе возможность поиграть, а затем освободил свой член. Моя ладонь обхватила мою плоть. Грубо. Сильно. Меня сводило с ума то, какой она была мокрой, обхватив мои пальцы.

Мой язык прошелся по ее горлу, пока пальцы обрабатывали ее киску.

Я гладил себя под звуки ее стонов и ощущение ее тугой пизды вокруг моих пальцев. Она схватилась обеими руками за стойку ванной и стала скакать по моей руке.

Я усилил хватку, гладил сильнее, двигался быстрее.

Блядь.

— И чтобы ты не забыла, чьи это вещи... — Я впился зубами в ее плечо и со стоном кончил на эти розовые трусики. Затем снова задрал их на ее бедра и задницу, вдавливая пальцы и пропитанную спермой ткань в ее киску. — Не смей снимать их.

Глава 9

Лирика

Было решено, что неуловимая Ночь беззакония будет проходить посреди готического кладбища на окраине города. Днем это место было жутковатым. Ночью оно было просто ужасающим. Лунный свет отражался от озера, освещая нам путь.

Жуткая прохлада покрыла мою кожу мурашками, пока парень в мантии с капюшоном вел нас с Татум мимо каменных мавзолеев и под высокими нависшими деревьями. Бетонные статуи ангелов и святых смотрели на нас сверху вниз, потрескавшиеся и сломанные. Звуки их призрачных криков перекликались с ветром в ветвях деревьев.

Мы оказались перед усыпальницей, построенной в виде собора, полностью белой, с куполообразной крышей и шпилем. Две статуи львов охраняли вход, который открывался на лестницу, ведущую под землю, а горящие факелы освещали каменные стены, словно из средневековья.

Мы остановились перед тяжелой деревянной дверью, покрытой замысловатой резьбой в готическом и небесном стиле. Другой парень в такой же мантии с капюшоном и маске указал на большую стальную чашу, наполненную красным стеклом и огнем. Пламя лизало стекло, отражаясь на потолке и стенах вокруг нас. Татум бросила свое приглашение в чашу, и, как и следовало ожидать, меня обматерили за то, что я вошла внутрь.

— У нее нет приглашения, — сказал парень в капюшоне, стоявший перед дверью.

Татум схватила меня за руку. — Она со мной.

Я надула грудь и посмотрел парню в лицо. — Ты знаешь, кто я, блядь, такая? — Я только что угрожала разоблачить Киптона, мать его, Донахью и не боюсь какого-то засранца с проблемами отца. Я все еще ждала момента, когда эта угроза взорвется мне в лицо. Еще через два дня отец будет дома, и мы разберемся с этим вместе. Два дня — это миг. Я буду в порядке, надеюсь.

— Никто не войдет без приглашения. — Голос парня был твердым. Никаких колебаний. Никаких эмоций. Никаких уступок.

— Хорошо, — сказала Татум. — Мы уходим.

Это привлекло их внимание.

— Знаю, что ты новенькая во всем этом, поэтому я дам тебе пропуск, — сказал парень Татум. — Один пропуск, Хантингтон. Это все, что ты получишь.

Кто-то чертовски сильно хотел видеть Татум на этой вечеринке, и у меня было ощущение, что это был тот же парень в капюшоне, который привел нас сюда — тот, кто звучал чертовски похоже на Кайла Бланкеншипа.

Он задержал на ней взгляд еще на секунду, затем открыл дверь и впустил нас внутрь.

Внутри подземная гробница была больше похожа на грот. Большие каменные арки отделяли основную часть от более темных, скрытых в тени мест. В центре всего этого находился массивный бассейн, наполненный сапфирово-синей водой. Голубой цвет воды отражался от стен и потолка. Диджей продолжал смешивать клубный бит с древними латинскими песнопениями с платформы, подвешенной в воздухе.

Da pacerne domine...

Thump thumpthump

In diebus nostris...

Thump thumpthump

Низкий тембр баса заставлял подземную комнату биться. Это сердцебиение побуждало меня к действию. Я взяла два напитка, один для себя и один для Татум. Она смотрела вниз, озабоченная своей грудью после того, как увидела, как какой-то парень вдыхает кокаин с груди другой девушки. Она осуждала себя. Это было видно.

Я взяла ее грудь в одну руку, гордясь тем, что она решила надеть корсет. — Ты идеальна. Твои сиськи идеальны. Тебе не нужен какой-то чувак с дурной привычкой и жадными ноздрями, чтобы сказать тебе это. — Затем, чтобы подчеркнуть, я взяла лимон из миски на барной стойке и засунула его ей в декольте, наклонилась вперед и всосала его между губами, а потом посмотрел на нее так: — Видишь? Чертовски идеально.

Она покачала головой, как будто смутилась, но ее лицо озарила улыбка.

Потом появился Кайл, на этот раз без маски.

Блядь, так и знала. У парня все было плохо.

Я выпила свой напиток одним длинным глотком, а затем бросила пустой стакан в круглую пластиковую бочку. — Я собираюсь танцевать. — Подмигнула ему через плечо, когда двинулась в толпу. — Дети, ведите себя хорошо.

Синие огни создавали неоновые тени на лицах всех присутствующих. Под тенями мелькали улыбки и блеск глаз, полных озорства. Два парня подошли ко мне, когда я начала танцевать. Сильные, толстые руки ласкали мое тело, притягивая ближе со всех сторон.

Я желала, чтобы это был Линкольн.

Хотела, чтобы это был Линкольн.

Но он отказал мне.

Он все равно не смог бы так прикоснуться ко мне на людях. Все, что у меня было, это липкое напоминание о его визите, натирающее мои трусики и киску при каждом движении. В каком-то странном смысле меня заводило осознание того, что часть его была здесь, со мной, что если я засуну руки в трусики, то почувствую его на своих пальцах. Что если вдохну достаточно глубоко, возможно, я все еще буду чувствовать его запах, что я все еще пахну как он.

Бас звал меня.

Я танцевала с обоими парнями, позволяя им держать меня в центре, не заботясь о том, что их руки блуждают по моему телу. Если бы мне повезло, кто-нибудь сказал бы Линкольну.

Мне нравилось испытывать его, заставлять переступать границы дозволенного. Мне нравилось, когда он терял контроль. Иногда, когда мы были в одном месте в одно и то же время, я флиртовала с другими парнями только для того, чтобы Линкольн прижал меня к стене ванной и показал, что я его. Это была опасная грань, как будто тыкаешь медведя, но я шла по ней уверенно.

Но сегодня этого не случится, потому что его здесь не было.

Может быть, он действительно появится в следующий раз, а не позволит мне идти одной.

В воздухе витала зловещая вибрация, как будто стены этой гробницы издавали предупреждение. Вокруг меня люди отреклись от духа морали и танцевали на грани разврата. Белая пудра покрывала загорелую кожу. Руки проникали под короткие юбки. Головы покачивались между раздвинутых бедер.

Гарри Поттер ошибся.

Это была настоящая Тайная комната.

Сквозь толпу я видела, как Каспиан Донахью схватил Татум у Кайла и вынес ее из этого нечестивого места. В тот момент я была благодарна Каспиану. Татум здесь не место. И мне, наверное, тоже.

Кто-то схватил меня за локоть и оттащил от прижавшихся ко мне теплых тел. — Пора идти.

Я подняла голову и посмотрела в ярко-зеленые глаза.

Чендлер Кармайкл.

Какого хрена? Моей первой мыслью было, что его прислал отец. В конце концов, это были голоса Пирса Кармайкла и Киптона Донахью на аудиозаписи, которую я записала.

— Пошел ты. Я только начала.

Ни за что не уйду с ним.

— Прибереги свое отношение для того, кому не насрать. — Он схватил меня за руку и потащил через толпу.

Я попыталась вырвать руку, но он был слишком силен. Моя плоть болела там, где кончики его пальцев, несомненно, оставили синяки.

Два парня в капюшонах у входа — или выхода в данном случае — открыли ему дверь, как будто он был королевской персоной.

Чендлер положил руку на впадину в моей спине и подталкивал, пока я не добралась до верха каменной лестницы.

Я подумала о том, чтобы убежать, но мы были посреди кладбища. Куда бы я могла пойти? — Где Татум? — Я остановилась и посмотрела на него. Знала, где она, просто тянула время.

Чендлер был очень сексуальным. Если вам нравились безэмоциональные засранцы с умным ртом.

Я тоже была безэмоциональной засранкой с умным ртом, так что мы двое были как масло и вода.

— Она с Каспианом. — Он ухмыльнулся мне. — Но ты уже знала это.

Хорошо, сообразительный, безэмоциональный засранец с умным ртом.

— Куда ты меня везешь?

Пожалуйста, не говори своему отцу.

— Домой.

Слава Богу. Если бы мне повезло, Линкольн уже был бы там и ждал меня.

Он не сказал ни слова за всю дорогу, и я не стала с ним спорить. Он был Чендлером, мать его, Кармайклом. Не похоже, чтобы я могла победить, в любом случае.

Глава 10

Линкольн

Утренний солнечный свет был ослепительным, слишком ярким для этого времени суток. Кто, блядь, оставил мои шторы открытыми? Я вернулся к Лирике вчера поздно вечером, но она отправила меня домой задолго до восхода солнца. Время текло как в тумане. Казалось, что я только что заснул. Такое часто случалось, когда я был в полной заднице.

Я протер глаза и схватил телефон — 10:15 утра. Голова раскалывалась, а тело чувствовало себя так, будто в венах был свинец.

Было четыре текстовых сообщения и два пропущенных звонка от Итана.

Какого хрена?

8:00

Итан: Проснись, блядь.

8:30

Итан: Я должен тебе кое-что рассказать.

9:00

Итан: Позвони мне.

9:30

Итан: Скажи мне, какого хрена я видел твою девушку, выходящую из дома Каспиана Донахью на днях.

Итан был единственным человеком, который знал о нас с Лирикой. Он был моим лучшим другом и знал все.

Я стиснул зубы и нажал на имя Итана на экране, даже не дав ему времени поздороваться, когда он ответил. — Что ты несешь? Лирика знает, как я отношусь к Каспиану Донахью. Ее бы не застали даже мертвой в его доме.

— Позавчера моя мама пила мимозу с мамой Каспиана. Она выпила слишком много, чтобы вести машину, и позвонила мне, чтобы я заехал за ней. — Итан сделал паузу. — Говорю тебе, брат. Когда я подъехал, Лирик уже уходила.

Гнев пылал в моей груди, когда кровь бурлила в венах, пульсируя в моей и без того пульсирующей голове. Я видел ее только вчера вечером, и она ни словом не обмолвилась о том, что собирается к Каспиану. О чем она, черт возьми, думала?

— Приезжай за мной. Донахью на этот раз трахнул не того Хантингтона. — Я не был своим отцом, не играл в игры разума и не угрожал пассивно-агрессивными угрозами.

Я справлялся со своим дерьмом.

***

Итан вел машину, потому что моя ярость была ослепляющей, когда речь шла о том, как я ревновал Лирику — особенно когда речь шла о Каспиане, мать его, Донахью.

Каспиан прислонился к высокой деревянной входной двери своего несносного особняка, когда мы подъехали к его подъезду. Ухмылка на его лице только заставила гнев внутри вырваться на поверхность. Не имело значения, кто его отец и сколько людей трусят его фамилии. Настало время преподать ему урок, что он не должен брать в руки то, что ему не принадлежит.

Его "Ауди" была припаркована на круглой дороге, безупречная и первозданная.

Чертовски идеальная.

Как только машина остановилась, я выскочил из нее, схватив по пути алюминиевую бейсбольную биту с заднего сиденья.

Алюминий казался невесомым, когда я подбрасывал его в воздух, но мощным, когда опустил его вниз и разбил лобовое стекло его машины. Никаких вопросов. Ни одного.

Я ударил по нему еще раз, прежде чем бросить биту на подъездную дорожку. Звук металла, ударившегося о бетон, прервал тишину. Он продолжал отдаваться эхом, пока биту не отбросило в сторону. К черту. Он может оставить ее себе на память.

Моя грудь вздымалась, легкие горели с каждым вдохом. Я вытер пот со лба тыльной стороной ладони и заметил Каспиана на периферии, притаившегося на вершине ступеней. — Считай это своим предупреждением, Донахью. Держись, блядь, подальше от Лирики. — Я даже не заговорил о том, что слышал, как он трахал мою сестру, пока он не спустился по ступенькам и не вцепился мне в лицо. — Одной девочки-подростка тебе было недостаточно? Ты должен был сделать мою сестру своей шлюхой? — Слова были кислыми на вкус на моем языке. Я знал, что моя сестра не была шлюхой, просто хотел его разозлить.

Его глаза сузились. — У тебя есть пять секунд, чтобы убраться с моего подъезда и извиниться перед своей сестрой.

Он только что защищал Татум? Это было что-то новенькое. Каспиану было плевать на всех, не говоря уже о том, чтобы защищать их. Но это все равно не объясняло, почему моя девушка была у него дома.

— Да? Или что? — Он хотел то, что принадлежало мне? Я осмелился попытаться забрать это.

Последнее, что я увидел, прежде чем белые точки света заполнили мое зрение, был Каспиан, оскаливший зубы с рычанием, когда он бросился на меня. Ослепительная боль пронзила мою голову, за ней быстро последовал еще один сильный толчок. Кислота обожгла горло, желудок забурчал, но я не позволил себе вырвать.

Черт. Больно.

Воздух. Мне нужен был воздух. Я не мог дышать. Металлический привкус крови покрывал мой язык, и я едва не задохнулся, прежде чем смог сглотнуть. Все белые точки расплывались вместе. Пульс стучал в ушах. Приглушенный голос Каспиана звучал так, словно мы оба находились под водой. Черт. Было ощущение, что мы находимся под водой. Казалось, что время одновременно ускорилось и замедлилось. Где, блядь, были мои легкие и почему они не работали?

Острая, жгучая боль обожгла мое лицо от виска до челюсти.

Что за хрень?

Воздух вдруг стал обжигающе горячим, словно пламя лизнуло лицо, и крошечные капельки потекли по коже. Влажная дорожка скользнула по моей брови, а затем капнула на глаз. Кровь. Он взял кусок стекла и, блядь, порезал меня. Разрезал мое гребаное лицо. Мой пульс бился. Как барабанный бой. Ярость, как молния, шипела в моих венах.

А потом все закончилось.

Я боролся с грохотом своего пульса, чтобы встать на ноги. Мои легкие расширились от глубокого вдоха, пока мои глаза искали его.

Он смотрел на меня с блеском в глазах и довольной ухмылкой. Его взгляд следил за кровью с моего лица, которая капала на рубашку. Он думал, что победил только потому, что пустил кровь? Благодаря моему отцу и его хреновой версии воспитания, у меня были шрамы внутри, которые резали глубже, чем что-либо на поверхности.

Я не был злобным, не был парнем, который живет ради мести. У меня не было на это времени. Я был хаосом. Разрушением. Чертовым ураганом, который уничтожал все на своем пути. Яростный и непредсказуемый. И если я узнаю, что Каспиан Донахью хоть пальцем тронул Лирику, я вернусь, и это дерьмо на моем лице покажется порезом бумаги по сравнению с тем, что с ним сделаю.

Я улыбнулся ему. — Это еще далеко не конец. — А потом я забрался в машину Итана, ни разу не оглянувшись через плечо. — Отвези меня к Лирике.

Двадцать минут спустя мы остановились перед ее домом.

— Уверен, что не хочешь сначала привести себя в порядок? — спросил Итан, когда я открыл дверь, чтобы вылезти.

Я подмигнул, а затем наклонил голову, выходя из машины. Еще до того, как мы начали трахаться, Лирика была у нас дома, когда я возвращался домой после спарринга, окровавленная и в синяках. Может быть, никогда так сильно, но я знал свою девочку. Она могла справиться с этим. Она бы, наверное, отмыла меня и отругала. — Ничего такого, чего бы она не видела раньше.

Он засмеялся, а потом уехал, качая головой.

Ладно, моя маленькая птичка. Пора тебе рассказать мне, что, блядь, ты задумала.

Глава 11

Линкольн

Обычно я здоровался с портье, прислонялась бедром к стойке и брал несколько шоколадных конфет из стеклянной чаши. Но не сегодня. Из-за драки с Каспианом мой адреналин зашкаливал, а сердце колотилось как ураган. Все вокруг меня было как в тумане. Белый мраморный пол сливался с темно-серыми стенами. Люстра, похожая на дорожки из стеклянных капель дождя, свисающих рядами с потолка, была затуманена струйкой крови, которая все еще сочилась из пореза возле моего глаза.

— Мистер Хантингтон, — окликнул швейцар, когда я промчался мимо него.

Я помахал рукой в воздухе, не потрудившись оглянуться через плечо. — Поймаю тебя на выходе, Чарли.

Сегодня у входа в лифт стояли два охранника. Ни один из них не был ни Ральфом, ни Джеком.

Они оба смотрели на меня, сузив глаза и нахмурив брови. Да пошли они. Я нажал на кнопку, чтобы вызвать лифт.

Стальные двери открылись, и один из них, грузный, с темными волосами и бородой, протянул руку, как один из тех, что стоят на железнодорожном переезде или в гараже. — В пентхаус посторонним вход воспрещен.

Какого хрена он только что сказал?

Я ухмыльнулся. — И я полагаю, ты собираешься остановить меня? — Я посмотрела на его руку. — Этим?

Он открыл рот, чтобы произнести слова, которые не хотел слышать, и я прервал его, выхватив дубинку из кобуры на его бедре и воткнув ее ему между ног. Его лицо побледнело, рука опустилась на живот, и он опустился на колени, задыхаясь. Да. Пошел ты. Второй парень бросился на меня, но я успел войти в лифт прежде, чем он успел обойти первого парня и добраться до меня. Я ухмыльнулся ему. Пошел ты тоже.

Прикинул, что у меня есть минут пять, прежде чем лифт сделает круг и эти двое ворвутся в пентхаус, готовые надрать мне задницу или вызвать настоящих копов. К тому времени Лирика уже скажет им, насколько желанным гостем я был в ее квартире.

Огоньки на маленьких круглых кнопках загорались, когда я проходил каждый этаж. Я поднял рубашку над головой и прижал ее к лицу, стараясь впитать как можно больше крови. Для семнадцатилетней девушки Лирика была чертовски придирчива к чистоте своего жилища. А я собирался ворваться сюда, заляпав кровью весь ее пол.

Двери лифта открылись прямо в гостиную, открывая захватывающий вид на город через окна от пола до потолка. Свет был выключен. Она не свернулась калачиком под одеялом в углу большого кожаного дивана, как обычно. Из кухни по комнате не плыл запах свежеиспеченного печенья. Не играла музыка в системе объемного звучания.

Была только тишина, слишком много тишины. Где она, черт возьми, находится?

Может быть, она спала. Я оставил ее всего несколько часов назад после интенсивного траха, в результате которого ее задница впала в сексуальную кому.

Лирика развлекалась тем, что пыталась заставить меня ревновать. Ей нравилось, как я трахал ее, когда злился. Не буду врать. Мне это тоже нравилось. Мы были в полной жопе. Если это дерьмо с Каспианом было еще одной ее игрой, я позабочусь о том, чтобы она помнила, чья это киска, каждый раз, когда она садится.

Прошлой ночью в «Палате» она позволила двум парням трогать себя, как будто они были слепыми, а ее тело было покрыто шрифтом Брайля. Она думала, что раз меня там не было, то я об этом не узнаю. К черту. Я всегда следил за ней, и это был единственный секрет, который Палата не хранила. Она не была такой самоуверенной, когда я появился в ее пентхаусе в полночь, готовый показать ей, что происходит, когда она забывает, кому принадлежит. Она лежала в постели, совершенно не замечая, что я вошел. Я сдернул покрывало, охренев от ужаса, когда увидел ее в одних трусиках, пропитанных моей спермой.

— Что ты делаешь, Линк? — спросила она, когда я наклонился и погладил ее киску через тонкую ткань.

— Ты что, упала и ударилась головой?

Она провела рукой по глазам, прежде чем открыть их до конца. — Нет.

Я провел пальцем по ее щели. — У тебя был инсульт?

— Что? Нет. — Ее голос был хриплым со сна, и это было сексуально, как блядь.

— Значит, нет причин, почему у тебя вдруг должна быть амнезия. — Мои пальцы скользнули под резинку ее трусиков и коснулись ее голой киски.

Она втянула воздух. — О чем ты говоришь?

Я ухмыльнулся, хотя она, вероятно, не могла меня видеть. Лирик точно знала, о чем я говорю. — Это... — Я медленно погладил ее клитор. — ... это мое. — Ее бедра приподнялись, лишь малейшее движение, но я знал, когда ее тело умоляло меня. Провел кончиком пальца по ее щели до жадного маленького отверстия, затем скользнул внутрь. Так чертовски мокро. — Это мое. — Моя свободная рука сжала одну из ее сисек. — Мое. — Я наклонился, провел языком по ее лицу, затем остановился, чтобы укусить ее за мочку уха. — Моя. — прошептал я ей на ухо. — Это все, блядь, мое. — Она втянула еще один воздух. — А не каких-то мудаков, которым ты позволяешь прикасаться к себе в Палате. — Я засунул в нее еще один палец. — Мое.

Я прошел по коридору в ее спальню, огляделся, затем направился к двери в ванную комнату. Она была открыта, и свет был выключен. Хорошо, она не в душе. Я стянул футболку с лица и оглядел спальню. Одеяла были откинуты, как будто она только что встала с постели.

— Лирика. Где ты, блядь, находишься?

И тут я увидел их — маленькие пластиковые маркеры, сложенные в виде палатки, ярко-желтые с жирными черными цифрами. Два на тумбочке, рядом с парой пакетов кокаина, и еще один на полу рядом с ее кроватью, в окружении еще большего количества кокаина.

— Это моя девочка.

Ее губы обвились вокруг моего члена. Мой кулак был в ее волосах. Мои бедра раскачивались вперед-назад, когда я трахал ее идеальный рот. Кто-то сказал мне, что от кокаина член немеет. Онемевшие члены трахаются дольше, и я был здесь, чтобы преподать урок. Долгий, жесткий трах был именно тем, что мне было нужно.

Я ослабил хватку на ее волосах и вынул член из ее рта, наслаждаясь тем, как он блестит от ее слюны. Ее губы были припухшими. Ее грудь вздымалась с каждым вдохом, когда она снова наполняла легкие воздухом после того, как подавилась моим членом. Она посмотрела на меня темно-синими глазами, и во мне вспыхнула собственническая ярость. Никогда не хотел, чтобы эти глаза смотрели так на другого мужчину, никогда не хотел, чтобы этот маленький красивый ротик был на другом члене. То, что я чувствовал сейчас… я бы разрезал ублюдка от пупка до подбородка только за то, что он смотрел на нее.

Я наклонился, полез в карман и вытащил два пакетика, бросил один на тумбочку и открыл другой. Затем посыпал ладонь белым порошком. Глаза Лирики расширились, когда часть порошка пролилась на ее сиськи и весь пол. Я бы слизал это за минуту — с ее сиськи, а не с пола.

— Линкольн...

Я знал, что она не хочет в этом участвовать. Она никогда не хотела. Наркотики были одной из привычек, от которой она поклялась держаться далеко-далеко и я должен был уважать это.

А я не уважал.

Но опять же, никогда не утверждал, что я джентльмен.

До сих пор я ограничивался «Перкоцетом» и травкой рядом с ней. Но я был в ярости и хотел доказать свою точку зрения. С меня было покончено с играми в ревность.

— Шшш, — я провел подушечкой большого пальца по ее губам, а затем поднес руку к своему члену. Порошок на моей ладони смешался с ее слюной, когда я поглаживал его взад-вперед. Фуууууух. Мои глаза встретились с ее. — Держу тебя. — Я облизал губы. — Доверься мне.

— Я не буду сосать кокаин с твоего члена.

Это была моя девочка. Всегда вздорная. Всегда боролась со мной.

Жаль, но я всегда побеждал.

Я наклонил подбородок к кровати. — Ложись.

Она забралась на кровать и положила голову на подушку. Ее светлые волосы рассыпались вокруг нее, как нимб, но мы оба знали, что она не ангел.

Я устроился между ее ног. — Шире.

Ее колени раздвинулись в стороны, давая мне возможность увидеть в первом ряду, насколько мокрой я ее сделал. Господи.

Кокаин работал. Я чувствовал себя твердым как скала и непобедимым.

Лирика вскочила, положив руки мне на плечи, когда я держал пакет над ее голой киской. Я был больше, сильнее, тверже. Ее небольшой толчок даже не заставил меня сдвинуться с места.

— Я сказал, что держу тебя, Птичка. — Я покрыл ее киску кокаином спереди назад, пальцами выравнивая ее по шву, и затем бросил почти пустой пакет рядом с другим на тумбочку.

Облизал губы и вернулся к ней между ног. Она опустилась на подушку, расслабившись в ту секунду, когда мой рот встретился с ее клитором. Горький порошок покрыл мой язык, но все, чего я хотел, это большего. Больше этой сладости под ней. Больше ее. Это был кайф, подобного которому не было, видеть ее сиськи и киску, покрытые кокаином, знать, что она позволит мне делать все, что я захочу, с ее совершенным маленьким телом, доказывая нам обоим, что она моя. Я никогда в жизни так не заводился.

Громкие крики наполнили пустой пентхаус, вернув меня в настоящее. Двое охранников снизу ворвались в спальню Лирики с оружием наперевес, направленным прямо на меня.

Бывали в жизни моменты, когда можно было практически слышать, как тикают секунды. Тик. Тик. Тик. Все казалось неподвижным, и ты знал, что в этот момент, как только наступит следующая секунда, ничто уже не будет прежним. В этот момент я был в ловушке, застыв между тиками.

— Где она? — крикнул я в ответ.

— Ложись на землю и заложи руки за голову!

— Где она, мать твою? — на этот раз прорычал я.

— У твоей подружки передозировка, а ты портишь улики, — сказал охранник, которого я поставил на колени. — А теперь ложись на чертову землю.

Моя грудь обмякла, раздавив то немногое, что у меня осталось от сердца. Остальное произошло в замедленной съемке. Что-то твердое ударилось о мою голову, возможно, приклад пистолета. Может быть, это была та самая дубинка, которой я раздавил его яйца. Я не был уверен. Из пореза на моем лице хлынула кровь. Боль, парализующая и острая как бритва, пронзила мои кости, заставив меня блевать на шерстяной ковер, расстеленный под ее кроватью.

А потом я лежал на животе, уткнувшись лицом в землю, и запах моей рвоты обжигал мне ноздри. Тяжелый ботинок топнул по моей спине, прижав меня к месту. Мой череп пульсировал, зрение было затуманено, а в животе бурчало. Давление на спину было таким, что казалось, будто позвоночник переломится надвое.

Но все это не имело значения.

Ее больше не было.

А я был слишком охреневшим, чтобы четко вспомнить последние слова, которые я ей сказал.

Охранник упер стальное дуло своего пистолета мне в шею, прямо в то место, где череп соединяется с позвоночником.

Я откинул голову назад, сильнее прижимая пистолет к коже. — Сделай это. — Слюна вылетела у меня изо рта, и первые следы слез окрасили мои щеки. — Ты думаешь, я боюсь умереть? — Мне больше не для чего было жить. — Я сказал, сделай это, трус. — Было бы легко положить всему этому конец — даже приятно.

Лирика была мертва из-за меня, и все, что я хотел сделать, это перевернуться, схватить пистолет этого ублюдка, направленный мне в затылок, и убедиться, что я умер вместе с ней.

Глава 12

Лирика

Я слышала их голоса.

Видела их лица.

Чувствовала, как капли слез отца падают на мое лицо.

Я пыталась дотянуться до него, но мои руки не двигались, словно мои кости были сделаны из бетона.

Я пыталась закричать, но звук застрял в горле.

Мои глаза были открыты.

Мое тело было живым.

Но я замерла, лежа на кровати, а рядом со мной сидел отец.

Отец попрощался со мной. Он спросил меня, почему. Как будто я не была прямо здесь, не смотрела на него, не желала, чтобы он увидел меня.

Боли не было, хотя казалось, что она должна быть. Как будто я стояла в комнате, охваченной пламенем, но ни одно из них не коснулось меня.

Что со мной происходит?

Мой разум кричал. Оно кричало и кричало.

Мое тело билось. Я билась и билась.

Ничего.

Ничего.

Был еще один человек, невысокий, крепкий мужчина, который разговаривал с моим отцом. Я услышала слова — передозировка наркотиков — и хотела заплакать, но слезы так и не появились.

Нет.

Нет, нет, нет.

Последнее, что я запомнила, это как отправила Линкольна домой после того, как он появился с кокаином на члене и сказал мне попробовать.

Я позволила ему трахнуть меня, но я ни за что не засунула бы это дерьмо себе в нос или в рот. В итоге он оставил следы порошка по всему телу и внутри меня. Он трахал меня, лизал и целовал, пока мое тело не покрылось кокаином и спермой, а я была слишком измучена, чтобы заботиться об этом.

Он знал лучше. Как только я снова смогла говорить, я собиралась послать его на хуй.

Но у людей не бывает передозировки от небольшого количества кокса во влагалище.

Ведь так?

Папа наклонился и прижался губами к моему лбу. Казалось, ему было больно даже прикасаться ко мне, словно воспоминания о том, как он в последний раз наблюдал за тем, как кто-то, кого он любил, уходит от него, были слишком тяжелы.

Почему я не могла пошевелиться? Мне нужно было дать ему понять, что со мной все в порядке.

— Я люблю тебя, ангел. Папе так жаль, что он подвел тебя.

Нет! Папа! Ты не подводил меня. Это неправильно. Что-то не так.

Пожалуйста, Боже — если ты не спишь и слушаешь — скажи ему, что со мной все в порядке.

Он хотел убрать прядь волос за ухо, но дородный мужчина хлопнул его рукой по плечу и остановил. Отец еще секунду смотрел на меня, и по его щеке скатилась одна слеза.

Я никогда не видела, чтобы мой отец плакал. Никогда.

Он закрыл глаза на долгий миг, затем встал прямо.

Они с мужчиной обменялись еще несколькими словами, которые были слишком тихими, чтобы я могла расслышать. А потом он ушел.

Дверь закрылась со звонким щелчком в тихой комнате, и мужчина подошел к тому месту, где я лежала парализованная.

Он наклонился поближе, как будто кто-то еще мог услышать, и прошептал. — Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. Скоро все это закончится.

Он знал.

Он знал, что я проснулась.

Почему он не сказал моему отцу, что я проснулась?

Я почувствовала внезапную, резкую боль. А потом не было ничего, кроме черноты.

***

Я проснулась от того, что кто-то вытаскивал меня с заднего сиденья черного внедорожника. Их пальцы больно сжимали верхнюю часть моих рук, которые уже болели от того, что Чендлер схватил меня. Голова раскалывалась, а зрение было нечетким. Потребовалось мгновение, чтобы все встало на свои места. На улице было темно. Ночь. И холодно. Мне было так холодно. Мои губы дрожали, а пальцы онемели. Я понятия не имела, как долго я была на улице, потому что время ускользало от меня.

Я мельком увидела что-то похожее на готический собор, прежде чем меня втянуло внутрь. Я моргала, пока окружающее не начало приходить в фокус. А потом мы остановились. Я находился в круглой комнате, почти как зал суда, но более зловещей.

На платформе в передней части комнаты стоял ряд стульев за деревянным столом, или партой, или чем-то еще. На передней части стола блестящими золотыми буквами было написано слово «Трибунал». На помосте сидели десять мужчин, все молодые, большинство красивые.

Они выглядели как судьи на коллегии, только я понятия не имела, о чем они судят.

Пол был из золотистого мрамора с кроваво-красной буквой «О», образованной из змеи в центре. Стены были того же золотого цвета с высокими белыми колоннами, расположенными возле арочных проемов, которые вели в длинные коридоры. Над нами был круглый балкон, как в театрах или оперных театрах.

Меня выстроили в ряд с девятью другими девушками возле одного из арочных проемов. Нас было десять человек, все одеты в белые шелковые халаты и больше ничего. Позади нас, в коридоре, на стенах круглой комнаты стояли каменные чаши с таким же огненно-красным стеклом, какое я видела в склепе на кладбище Грин-Вуд.

Что, черт возьми, это было за место? Что мы здесь делали?

В голове промелькнули образы листовок о пропавших людях и документальных фильмов о нераскрытых тайнах, которые едва не покалечили меня. Я хотела бежать. Я знала, что должна бежать. Но мои ноги не двигались.

По позвоночнику пробежал ледяной холодок, а сзади раздался глубокий голос, обращенный к моей шее.

— Добро пожаловать на Судный день, милая. Ты хоть понимаешь, почему ты здесь?

Судный день. Значит, я была права.

Этот голос.

Киптон Донахью.

Он стоял, прижавшись грудью к моей спине.

Я не могла ответить на его вопрос, но у меня была неплохая идея.

Я пыталась прикоснуться к неприкасаемому. Я бросила вызов неприкасаемому.

Я угрожала ему, и теперь он давал отпор.

Девушка передо мной зашла в комнату, улыбаясь и позируя, как будто она была на подиуме, как будто она была счастлива быть здесь. Как будто она решила быть здесь.

Что, блядь, происходит? Неужели я одна здесь против своей воли?

Если меня привезли сюда, чтобы наказать за преступление, я хотела бы, чтобы они просто покончили с этим.

— Мой отец найдет меня. Мои друзья найдут меня, — сказала я Киптону сквозь стиснутые зубы.

Он крепко сжал кулак в моих волосах и откинул мою голову назад. — Никто не придет. Они все думают, что ты мертва.

Стены начали приближаться ко мне, и дрожь пробрала меня до костей. Пол был похож на зыбучий песок, грозящий поглотить меня целиком. Мое сердце бешено колотилось, а слезы застилали глаза. Мне хотелось упасть на колени, но я не хотела позволить ему победить.

Они все думают, что ты мертва.

Теперь все имело смысл.

Передозировка наркотиков.

Слезное прощание с отцом.

Быть запертым в собственном теле.

Я была здесь, чтобы доказать свою правоту, свести счеты с жизнью.

Меня похитили.

Киптон кивнул головой в сторону круглой комнаты. — Думаю, теперь твоя очередь. — Затем он толкнул меня в центр комнаты.

Я споткнулась, но быстро поймала равновесие.

Темноволосый мужчина, который выглядел немного старше Линкольна, поднял голову со своего места за столом. — Имя, — сказал он просто. Его голос был суровым, а взгляд окинул меня с головы до ног.

Я бросила на него взгляд.

Киптон прошел в центр комнаты и остановился прямо за мной. Он провел рукой по передней части моего тела, положив лезвие чуть ниже ключицы. — Я бы не хотел, чтобы это было грязно. Назови им свое имя.

— Возьми швабру, придурок, потому что я не дам им ни хрена.

Он надавил на лезвие, рассекая мою кожу и прочерчивая дорожку по груди, над грудью, останавливаясь прямо над соском. Река крови стекала по моей плоти и пачкала чистый шелк. Мои глаза слезились от раскаленной до бела агонии, пронизывающей все мое тело.

— Мне продолжать?

— Нет! Остановись. Господи. Лирика. Меня зовут Лирика Мэтьюс.

Мужчина на том конце встал. Он выглядел так, будто его место в журнале: темные волосы, достаточно длинные, чтобы свисать перед его пронзительными голубыми глазами, и идеально симметричные черты лица. Джеймс Дин в стиле Кэри Гранта. Его плюшевый рот искривился в ухмылке. — Она моя.

Киптон вытер окровавленное лезвие о штанину своих брюк и улыбнулся. — Лирика Мэтьюс, познакомься с Греем Ван Дореном. Теперь ты принадлежишь ему.

Глава 13

Лирика

Мне хотелось кричать и кричать: «Вы не можете владеть людьми», но это было бы бесполезно. Они уже перешли к следующей девушке. Единственной моей надеждой было найти способ выбраться отсюда... живой. Кто, блядь, были эти люди? Сколько их было? Что случилось дальше?

Из одного из многочисленных коридоров появилась фигура в капюшоне и схватила меня за мантию. Кровь из моего пореза тут же испачкала белый шелк. Серебряная маска с замысловатой резьбой закрывала лицо мужчины, скрывая его личность. Это мог быть Линкольн, насколько я знала. Но это был не он. Мое тело распознало бы его присутствие. Но это мог быть он.

Мне хотелось, чтобы так оно и было, хотелось, чтобы он каким-то образом придумал план, как пробраться сюда и спасти меня от этого безумия. Очевидно, я слишком доверяла фильмам о девчонках и романтическим романам. В реальном мире герой не прилетает и не спасает девушку, попавшую в беду. В реальном мире девушка должна была взять меч и спастись сама.

Парень в капюшоне выдернул меня из комнаты. Мои босые ноги волочились по полу, несмотря на то, что я пыталась вырваться из его хватки. Мои пальцы вцепились в его предплечья, заставляя его крепче сжимать мою мантию, распарывая ее спереди. Потрясающе. Теперь я бросалась в глаза любому, кто решит пройти мимо — не то чтобы это кого-то волновало. Это было такое место, где никто не мог услышать, как ты кричишь. А тем, кто слышал, вероятно, это нравилось. Я перестала бороться с ним достаточно долго, чтобы натянуть халат.

Он потащил меня по длинному коридору, освещенному только красными бра на каменных стенах — точно такими же, как в Палате, а затем вывел наружу через арочную деревянную дверь. Порез, который мне сделал Киптон, адски жег от ночного воздуха. Я плотнее притянула халат к груди, как будто это должно было помочь.

Не помогло.

Я огляделась вокруг в поисках чего-нибудь, что могло бы подсказать мне, где мы находимся. Все, что я видела, это заднюю часть здания, похожего на церковь, гравийную дорогу и деревья.

Подъехала гладкая черная машина, и парень в капюшоне открыл заднюю дверь, а затем затолкал меня внутрь. Он даже не потрудился убедиться, что я пригнула голову. Хорошо, что я была внимательна. Через секунду мужчина, который стоял в большой круглой комнате и требовал меня — Грей, как они его называли, — забрался внутрь и скользнул по кожаному сиденью, остановившись, когда его бедро коснулось моего. Я вздрогнула, когда дверь машины захлопнулась.

Он положил руку мне на колено. — Расслабься, малышка. — Его акцент сказал мне, что он не американец. Я не была уверена, что это хорошо.

Малышка. Он сказал это как ласкательное слово, но я его ненавидела. Мое сердце жаждало, чтобы меня называли Птичкой, хотя у меня было чувство, что я никогда больше не услышу этого имени. Злость кипела в моем нутре. Этот человек не имел права использовать прозвища вместо моего имени. Он не заслужил этого права.

— Меня зовут Лирика. — Не то, чтобы его это волновало. Он думал, что теперь я принадлежу ему. В его понимании мое имя было таким, каким он хотел его видеть.

— Я не причиню тебе вреда.

И я должна была в это поверить? Он знал Киптона, человека, который считал, что это нормально — навязывать контроль над рождаемостью целой нации, а затем заставлять исчезнуть любого, кто угрожал ему в этом. Этот человек был одним из них. Не говоря уже о том, что, если он "владел" мной, он, должно быть, просто купил меня. Как приз на аукционе. Мне было интересно, за сколько меня купили. Вздрогнул ли он, когда выписывал чек? Сделала ли я хотя бы вмятину на его банковском счете? Мой разум кричал: «Чего стоила моя жизнь?»

Я перекинула одну ногу через другую, выдернув колено из-под его руки, и прислонилась лбом к окну. Я понятия не имела, где мы находимся, но было очевидно, что я больше не в Нью-Йорке. На двухполосной дороге не было других машин, кроме нашей, и даже в темноте я видела силуэты холмов в лунном свете. Высоких зданий на горизонте не было, лишь изредка в далеком окне вспыхивал янтарный свет.

Моя грудь болела, и не только из-за пореза. Она физически болела, словно огромный груз лежал на мне, и было трудно дышать.

Я скучала по Линкольну.

Я скучала по Татум.

Я скучала по отцу.

Боль, написанная на его лице, была тем, что я никогда не забуду, пока живу. Как он не заметил меня? Почему он не знал, что я все еще где-то там? Я хотела бороться, хотела кричать. Мне нужно было, чтобы они знали, что со мной все в порядке. Как долго меня не было? Что они все сейчас делают? Были ли у меня похороны? Как вообще можно похоронить пустой гроб?

Дорога изогнулась, открывая вид на большой водоем. Волны были спокойными, слишком спокойными, чтобы быть океаном. Возможно, это река или озеро. В отражении лунного света плясала рябь. Это напомнило мне озеро Крествью, где я впервые встретила Татум. Может быть, мы поехали на север штата. Может быть, мы были не так уж далеко от дома.

Я думала о том, что буду ждать следующего поворота дороги, что водитель притормозит настолько, что я смогу открыть дверь и выпрыгнуть. Как далеко я смогу убежать? Волна адреналина пронеслась во мне при мысли, что я действительно могу это сделать.

— Где мы? — спросила я, не глядя на мужчину, сидящего рядом со мной.

— В Эдинбурге. — Его голос был ровным, не тронутым моим присутствием.

Я подняла голову от бокала. — Эдинбург? — Я знала только один Эдинбург. Я узнала о нем на уроке географии в девятом классе.

— Шотландия, — добавил он.

Я перевела взгляд на него, надеясь, ожидая, молясь найти там намек на юмор. Но его не было. Вместо этого я встретила глубокий синий взгляд. Как он мог быть таким спокойным?

Тяжесть на моей груди пронзила меня насквозь, перехватив дыхание и заставив кровь броситься в голову. Вууууш, тумп. Вууууш, тумп. В ушах стучал ровный пульс. Страх леденил мои вены — а может, это было поражение. Нет. Это не могло быть реальностью.

Я снова выглянула в окно, и все предстало в фокусе — холмы, вода, дома, раскинувшиеся далеко-далеко.

Шотландия. От этого не убежать. Нельзя было выпрыгнуть из машины и надеяться, что я найду дорогу домой.

Линкольн не приедет. Никто не придет. Им бы и в голову не пришло искать меня здесь. Я никогда в жизни не была в Шотландии. Я даже никогда не выезжала за пределы Нью-Йорка. Мой отец путешествовал по миру, но не разрешил мне поехать с ним. Он говорил, что это к лучшему, что там водятся чудовища.

Думаю, он был прав. Я сидела прямо рядом с одним из них. Но этот человек не был похож на монстра. Он выглядел как бог.

***

Остаток поездки прошел в тишине. Отец назвал меня Лирикой, потому что с самого моего рождения говорил, что все его слова предназначены для меня. Возможно, именно поэтому слова всегда приходили ко мне так свободно. Я всегда говорила то, что чувствовала. В этом я была очень похожа на своего отца. Было что-то горько-сладкое в том, что девушке, которую назвали в честь слов, больше нечего сказать.

Мы ехали еще час, может быть, два. Я потеряла счет времени. В любом случае, это уже не имело значения. Время теперь было наказанием. Раньше я хотела, чтобы его было больше. Теперь я жалела, что у меня не было передозировки от кокаина Линкольна.

Машина свернула на длинную узкую дорогу, а может быть, на подъездную дорожку. Я не была уверена. По обеим сторонам росли деревья, а через каждые несколько футов стояли высокие металлические столбы, на которых висели газовые фонари. Окно со стороны водителя опустилось, когда мы подъехали к большим кованым воротам. Водитель что-то набрал на планшете, вмонтированном в булыжную мостовую, и ворота начали открываться. Через несколько мгновений мы подъехали к тому, что можно было назвать дворцом. Назвать это место домом было оскорблением. Даже назвать его особняком было преуменьшением. Так много для того, чтобы поставить точку в его чековой книжке.

На улице было темно, но внешнее освещение и янтарный свет из окон подчеркивали очертания круглых башен и ступенчатых башен. Он выглядел как место, хранящее целую жизнь темных секретов. Я не молга не задаться вопросом, стану ли я одним из них.

В моем воображении возникли образы сырых, промозглых подземелий, цепей, прикрепленных к каменным стенам, и еды из хлеба и воды.

Часть меня задавалась вопросом, как будет выглядеть это место, когда выглянет солнце. Часть меня хотела сжечь его дотла.

Грей протянул руку, чтобы помочь мне выйти из машины.

Я проигнорировала его. Мне нужна была только одна рука, и она была покрыта татуировками и прикреплена к человеку, который скорее предпочел бы получить порез бумагой по яйцам, чем надеть сшитый на заказ костюм.

Как только я вышла из машины, он схватил меня за запястье и повел за угол через боковую дверь. Мы вошли в комнату, стены которой были заставлены шкафами и полками от пола до потолка. Это должна была быть кладовая, потому что она выходила на кухню. Это помещение было мечтой повара: промышленная техника и высокие белые шкафы, отделанные золотой фурнитурой. Столешницы были из цельного черного гранита, а полы — из белой плитки с серыми завихрениями. Грей подошел к единственному шкафу со стеклянными дверцами и взял два хрустальных стакана.

Он поставил стаканы на стойку. — Хочешь пить? — спросил он, взяв массивную черную бутылку и закрутив пробку.

Я сузила на него глаза. Ты купил меня, привел в свой дом полуголой и покрытой кровью и беспокоишься, хочу ли я пить?

Он поставил один из стаканов обратно в шкаф. — Хорошо. Пить не хочешь, — сказал он, затем повернулся ко мне спиной и наполнил свой стакан наполовину тем, что было в черной бутылке.

Каждая клеточка моего тела кричала, вырываясь из кожи. Я хотела бежать, ударить что-нибудь, вырвать свои чертовы волосы. Как, черт возьми, он был так спокоен? Неужели в его мире каждый день покупают и продают людей?

Я напоминал себе, что нужно глубоко вдыхать и медленно выдыхать, когда на кухню вошла женщина с серебристо-светлыми волосами. В ее карих глазах была только доброта, а улыбка была приветливой. Темно-синее платье обтягивало ее миниатюрную, круглую фигуру, но не в ущерб себе. У нее был нос пуговкой и ямочки — миссис Поттс во плоти. Я наполовину ожидала, что за ней в комнату ворвется малыш по имени Чип.

Грей повернулся к нам лицом, прислонившись одним бедром к стойке. — Миссис Мактавиш, не могли бы вы проводить мисс Мэтьюс в ее комнату? — Его голос был спокойным и безмятежным, глубоким и бархатистым, с намеком на акцент. Он держал мой взгляд с уверенностью человека, который ничего не боится. Затем он поднес бокал к губам и отпил медового цвета жидкость.

Улыбка женщины расширилась от его слов. — Конечно, сэр. — Она посмотрела на меня. — Сюда, милая. — Ее акцент не совпадал с его акцентом. Ее акцент был безошибочно шотландским, а его... каким-то другим. Англичанин из высшего общества. Или что-то в этом роде.

Я следовала за ней через комнаты из элегантности и роскоши, затем поднялась по широкой лестнице, прошла по площадке и подошла к большой деревянной двери.

Она повернула ручку и открыла ее. — Надеюсь, вам все понравится, — сказала она с ухмылкой, от которой ее глаза заблестели. Она была взволнована. Она никак не могла знать, кто я и как сюда попала. Если бы она знала, то была бы убита. Верно?

Стены были мягкого золотисто-желтого цвета, а на полу — плюшевый бежевый ковер. Кровать у дальней стены была застелена белым и королевским постельным бельем, изголовье обрамлял балдахин из шелковых занавесок. На другой стороне комнаты находилась зона отдыха с двумя креслами кремового цвета и диваном перед камином. В центре висела хрустальная люстра, а из большого окна открывался великолепный вид. Хотя я узнала бы об этом только утром.

В другой момент у меня бы перехватило дыхание. В другой жизни я бы чувствовала себя принцессой и не хотела бы уезжать. Но сейчас это могли быть только стены из шлакоблока и тюремные решетки.

Миссис Мактавиш с надеждой посмотрела на меня.

Я схватила ее за бицепс, готовая разрушить ее надежду и отправить ее на землю рядом со своей. — Вы знаете, кто я? — Мой голос дрожал. — Вы знаете, почему я здесь? — Она улыбнулась, когда я сжала ее руку. Она должна была знать. Конечно, она должна была знать.

Она прочистила горло, мягко отдернула руку и прошла мимо меня в комнату.

Я поспешила за ней, пока она проходила через двойные двери в ванную. — Пожалуйста. Я не должна быть здесь. Мне нужно кое с кем поговорить. Мне нужно дать ему знать, что я в порядке. — Я не была в порядке. Весь мой мир перевернулся с ног на голову.

Она наклонилась, чтобы повернуть кран в ванне на ножках, полностью игнорируя меня. Она заткнула слив пробкой и налила в воду что-то, что сразу же наполнило ванную комнату ароматом лаванды. Когда она повернулась обратно, ее взгляд метнулся через мое плечо.

Мое сердце упало, когда я услышала голос Грея позади себя.

— Дальше я сам, миссис Мактавиш. Спасибо. — Власть и контроль исходили от каждого его слова. Неудивительно, что женщина просто кивнула, а затем выскочила из комнаты.

Он сократил расстояние между нами, заставив меня отодвинуться назад, пока я не оказалась зажатой между ним и стойкой в ванной. Он был так близко, что каждый раз, когда я вдыхала, сладковатый аромат спиртного, которое он пил, наполнял мои легкие. — Она тебе не поможет. — Он наклонился, позволяя своим губам коснуться раковины моего уха. — Единственный, кто может спасти тебя, — это я.

Это было забавно, учитывая, что он был тем, от кого мне нужно было спасаться.

Его рука переместилась на мою грудь, затем под край шелкового халата, сдвигая ткань в сторону. На кончике моего языка вертелись слова — много слов. Но во рту пересохло, и мои губы разошлись в молчании.

Его прикосновение вызвало дрожь по позвоночнику и одновременно обожгло мою кожу, как что-то запретное, но таинственное.

— Нам нужно это убрать, — сказал он, проводя кончиком пальца по порезу, начинавшемуся у ключицы, но остановившемуся чуть выше груди. Его взгляд задержался там на секунду. Как будто он размышлял о том, чтобы пойти дальше, но решил не делать этого.

Я сглотнула. — Нам не нужно ничего делать. — Я тяжело вздохнула. — Я могу сделать это сама.

Один уголок его рта наклонился в ухмылке. — Отлично. Приведи себя в порядок и встретимся внизу, в библиотеке. — Он опустил руку. — Это не должно быть трудным, чтобы найти. Это комната со всеми книгами.

Он вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь. Наконец, я осталась одна. Одна, испуганная и отчаянно ищущая спасения. За свои семнадцать лет жизни я многое повидала и все преодолела. Но не это. У меня было плохое предчувствие, что я этого не переживу.

Глава 14

Лирика

Я содрала халат со своего тела, желая разорвать его в клочья и никогда больше не видеть. Затем я шагнула в ванну, сначала одной ногой, потом другой, опустилась и позволила горячей воде окутать меня.

Порез жгло, но только секунду. Мое тело быстро немело, и я желала, чтобы мой разум поскорее сделал то же самое. Потоки крови растекались по воде, пока меня не окружила розово-красная лужа. Это напомнило мне прошлый День святого Валентина, когда Линкольн наполнил ванну водой и лепестками роз, а затем окружил нас свечами. Это был один из редких случаев, когда он позволил мягкости взять верх над грубостью. Боже, я бы все отдала, чтобы вернуться в тот момент.

Я погрузилась в воду еще глубже, пока над водой не остались только лицо и колени. Мои барабанные перепонки пульсировали от погружения в воду. Только звуки моих мыслей звучали в моей голове — голоса, напоминавшие мне, что выхода нет, что я каким-то образом споткнулась, упала и оказалась в центре ада. Он выглядел как рай, но это все было частью игры дьявола, не так ли?

— Ты на другом конце света. Дороги домой нет, — говорили мне голоса. — Выхода нет.

Выхода. Нет.

Мое сердцебиение становилось все громче в отголосках воды.

Это было безнадежно. Борьба, которая бушевала во мне в тот день в доме Киптона, теперь ослабла.

Кем я себя возомнила, противостоя кому-то достаточно могущественному, чтобы заставить замолчать целую нацию?

Я не пропала. Никто не искал меня. В глазах всех, кто был мне дорог, меня не было.

Даже маленькая старушка с добрыми глазами не помогла бы мне. Я была в ловушке, и мысль об этом была удушающей.

Мрачные мысли взяли верх, утопив меня так уверенно, как только могла утопить эта вода.

Подождите.

Другой голос прошептал: «Есть один выход».

Если бы я только погрузилась чуть глубже. Если бы я опустилась чуть ниже. Если я задержу дыхание и позволю воде забрать меня.

Никто бы меня не хватился. Они уже думали, что я умерла. Теперь это была моя жизнь. Как же это было хреново. Я могу умереть, и это будет совершенно бессмысленно, потому что они уже украли это у меня.

Упала первая слеза. Затем вторая.

Вскоре я уже не знала, где кончаются слезы и начинается вода в ванной. Мое тело сотрясалось от каждого душераздирающего всхлипа. Грудь болела, а тело болело так, как будто меня сбил товарный поезд. Все болело. Я подняла руку, чтобы прикрыть рот, боясь, что кто-нибудь услышит, как горе покидает мое тело в страшных рыданиях. Я не хотела, чтобы они видели, что сломали меня.

Я кричала на свою руку, потому что внутри меня словно кипел яд — ярость, разочарование, отчаяние, и мне нужно было выпустить все это наружу.

Меня отдали в руки незнакомца, который, казалось, не способен чувствовать ничего, особенно любовь. Не будет никакого колледжа. Я не стану преследовать свою мечту — стать женщиной-адвокатом. Я не посмотрю в глаза любви всей моей жизни в день свадьбы. Возможно, у меня даже не было бы детей.

Я смотрела в свое будущее и видела... ничего.

У меня ничего не было.

Рыдания стали более сильными. Боль раскалывала мою грудь. Рука, закрывающая мне рот, была вся в соплях и слезах. Вода плескалась, когда я трясла плечами, смывая все это.

Я просто хотела, чтобы это прекратилось.

Я пыталась напомнить себе, что нужно дышать, зная, что на самом деле не хочу этого.

Почему? Какой в этом смысл?

Было больно. Боже, чертовски больно.

Это было хуже, чем смерть моей матери. Это было хуже, чем каждый вечер входить в темную, пустую квартиру, потому что отца никогда не было дома. Это было хуже, чем знать, что я никогда не смогу по-настоящему быть с мужчиной, которого хотела, потому что это означало бы разбить сердце моей лучшей подруги.

Эта боль была парализующей.

Я крепко прижал руку ко рту, перекрывая доступ воздуха в нос. Мои легкие кричали в знак протеста. Мое сердце то трещало, то разрывалось на части. Но мой разум… мой разум был силен.

Это было оно.

Это был мой побег.

Я закрыла глаза и погрузилась в воду. Плач прекратился. Время остановилось. Я была невесомой. Я чувствовала каждую клетку, нерв и мышцу. Каждый волосок на моем теле покалывал у корня, и каждая капля крови мстительно мчалась по моим венам. Все это было так интенсивно. Я был гиперосознана во всем. Так ли чувствовал себя Линкольн, когда был под кайфом? Мое сердце билось все быстрее и быстрее, пока я не подумала, что оно прорвется сквозь грудную клетку.

Затем все замедлилось. Мой разум погрузился в спокойствие. Все мысли, которые роились в моей голове, начали затихать. Черный туман оседал вокруг меня, смыкаясь и шепча угрозы уничтожить то немногое, что осталось от света.

Я была спокойна.

А потом сильные руки оказались подо мной, подняли меня, притянули вплотную к твердой груди.

Я распахнула глаза, задыхаясь.

Нет.

Я брыкалась и пыталась кричать, но ничего не выходило.

Грей держал меня. Он перенес мое обнаженное тело из ванной в спальню, а затем осторожно положил меня на кровать. От холодного воздуха на моей голой коже я задрожала, поэтому он натянул на меня плед. Его белая рубашка была насквозь промокшей. Его лицо было бледным, а голубые глаза — темными, как ночь.

Он провел рукой по волосам, превратив песочные светлые локоны в хаотичный беспорядок. — О чем ты, блядь, думала?

Что это не будет иметь значения, если я умру. На этот раз по-настоящему. Что я просто хочу сбежать.

Он встал прямо у изножья кровати. — Иисус, мать твою, Христос. — Он провел рукой по лицу.

Я посмотрела на него, по-настоящему посмотрела, впервые с тех пор, как мы оказались в этой круглой комнате. Его белая рубашка на пуговицах растянулась и натянулась на широкой груди. Рукава были закатаны по предплечьям до уровня чуть ниже локтей. Его грудь поднималась и опускалась вместе с тяжелыми брюками. Мышцы на его точеной челюсти подергивались, когда его адамово яблоко покачивалось в горле. Его волосы были в беспорядке, не вписываясь в дизайнерскую одежду и гладкую кожу, но это выглядело хорошо. Его язык высунулся, чтобы смочить полные губы, пока он смотрел, как я его принимаю. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, забывшего о дне рождения или узнавшего, что у него умерла собака. Мне очень жаль, говорили его глаза.

Неужели так плохо смириться с этой участью? Бродить по этому месту с его шикарными кухнями и библиотеками? Принадлежать мужчине, чья внешность соперничала с богами? Отмокать в лавандовых ваннах и отвечать на теплую улыбку миссис Мактавиш?

Да. Это было бы хуже всего. Потому что принять эту судьбу означало отвергнуть другую, от которой я еще не была готова отказаться.

От того, что я даже подумала об этом, мое сердце сжалось. Еще больше слез свободно текли по моему лицу. Было больно дышать. Было больно быть живой. Почему он не мог просто отпустить меня?

Как будто я произнесла свои мысли вслух, Грей наклонился и убрал волосы с моего лба. — Никогда больше так со мной не поступай, малышка. — Его глаза проникли в мою душу вместе с его словами. — Ты меня понимаешь? — Его тон был окончательным и устрашающим.

Я кивнула.

Он убрал руку от моего лица и сделал шаг назад. — Хорошо, — сказал он, засунув одну руку в карман своих темно-синих брюк. — Под раковиной в ванной есть аптечка. Перевяжи рану и одевайся. — Он кивнул в сторону стопки одежды на другой стороне кровати. — Потом приходи в библиотеку. Там есть кое-что, что тебе нужно знать.

Глава 15

Лирика

Я всегда считала, что жизнь — это прямой путь от начала до конца: упорядоченный, размеренный, управляемый. Как ноты или бумага для тетрадей. Невозможно свернуть с пути, а вторые шансы — это всего лишь мифы, о которых старики говорят в кофейнях.

Но вот я здесь, мертвая, но живая, и я осмелилась объяснить Вселенной, что это значит. То немногое, что я еще держала в своих руках, было вырвано с корнем в тот момент, когда Грей вытащил меня из ванны и заставил вернуть воздух в легкие. Не имело значения, откуда он знал, что я делаю. Имело значение только то, что он остановил меня.

Я откинула плед, вылезла из кровати и пошла в ванную. Грей был прав. Под раковиной лежала маленькая белая коробочка, наполненная всем необходимым для обработки пореза.

Намазав рану мазью и заклеив ее марлей и лентой, я взяла с кровати футболку и джинсы и оделась.

Помещение было огромным. Я проследила за тем, как миссис Мактавиш вела меня из кухни в мою комнату. Выйдя из комнаты, я спустилась по лестнице и пошла направо по коридору, по обеим сторонам которого располагались высокие деревянные двери. Некоторые из них были открыты. Некоторые закрыты. Каждая комната была воплощением богатства. Кто, черт возьми, был этот парень?

Я огляделась в поисках камер и вздохнул с облегчением, когда не обнаружила ни одной. Затем паника охватила мою грудь, когда я поняла, что есть только одна причина, по которой в таком доме не было камер наблюдения. Он не хотел, чтобы кто-то видел, что происходит внутри.

Если я поверну обратно тем путем, которым пришла, и побегу в сторону кухни, то, возможно, успею выйти через дверь до того, как кто-нибудь меня поймает.

Но что потом? Куда мне тогда идти?

Куда угодно — это лучше, чем здесь. Ведь так?

Я уже почти повернулась и побежала, когда услышала голоса, разносящиеся по коридору. Кто-то еще был здесь.

Я остановилась за дверью, чтобы прислушаться, прежде чем войти внутрь. Я знала этот голос.

— Не стесняйся, присоединяйся к нам, — сказал Грей, заставив меня затаить дыхание.

Я была слишком увлечена разгадкой второго голоса, что даже не заметила, что переместилась к дверному проему, чтобы лучше его слышать.

Комната была темной и богатой. Вдоль стен стояли книжные шкафы, тянущиеся от пола до потолка, с одной из тех раздвижных лестниц, которые я видела только в кино. Два коричневых кожаных дивана стояли друг напротив друга в центре комнаты. Под мебелью расстилался кроваво-красный ковер с узорами из драгоценных камней. Единственный свет исходил от золотых ламп с изумрудно-зелеными стеклянными абажурами, и в комнате пахло старыми книгами и кожей.

Грей стоял, опираясь одним бедром на спинку дивана. Он переоделся в сухую рубашку. Эта была темно-синей, как и его брюки. Как и его глаза. Он держал стеклянный стаканчик, покручивая янтарную жидкость на дне, прежде чем сделать медленный глоток.

Мой взгляд метнулся к другому мужчине в комнате, голос которого я узнала, и мое сердце подскочило к горлу. Ледяной холод пробежал по позвоночнику, а паника охватила мой голос.

Нет.

Как?

Почему?

Грей протянул свой бокал, жестом указывая через всю комнату на мужчину, от которого я не могла отвести взгляд. — Лирика, я думаю, ты знаешь Каспиана.

Да. Я знала Каспиана. Его знали все, включая Грея, очевидно.

Он прислонился к одному из книжных шкафов, сложив руки на груди. Он был одет в джинсы и однотонную черную футболку, но все в нем говорило о запугивании. И так было всегда.

В последний раз я видела Каспиана Донахью, когда он выходил из Палаты с моей лучшей подругой, перекинутой через плечо.

Каспиан был сыном Киптона. Если Киптон забрал меня, а Каспиан забрал Татум...

Нет.

Не может быть. Он бы не...

Грей сделал еще один медленный глоток, затем кивнул в сторону Каспиана, когда паника охватила меня. — Я позволю ему все объяснить, ведь это его шоу.

Каспиан оттолкнулся от книжного шкафа, пригвоздив меня взглядом. Как будто мне было куда бежать. — Есть только одна причина, по которой ты сейчас здесь, а не брошена, как тряпичная кукла, посреди калифорнийской секс-вечеринки или заперта в подвале где-нибудь в России. — У него защемило челюсть. — Ты очень чертовски важна для того, кто очень чертовски важен для меня.

Я втянула воздух. — Татум. — Это был едва слышный шепот. Я зажмурила глаза, чтобы смахнуть слезы. Одно только произнесение ее имени разбило мое сердце снова и снова.

— Да. Татум.

Он сказал, что заботится о ней. Это означало, что с ней все в порядке. Она должна была быть в порядке. Каспиан не был похож на своего отца. Я отказывалась в это верить.

Я видела, как он следил за Татум, каким собственником он был с самого первого дня нашего знакомства. Я дразнила ее за это, и она злилась, но я видела, что ей это нравилось. Она нуждалась в его защите так же, как он нуждался в том, чтобы защитить ее.

— Значит, ты накачал меня наркотиками, потом продал и увез в другую страну, потому что тебе не все равно? — Я надулась. — Это чертовски по-богатому.

Грей усмехнулся.

Я бросила на него взгляд. — Что-то смешное?

— Нет. Просто я рад снова тебя видеть. — Он допил свой напиток, затем наклонился, чтобы поставить стакан на крайний столик. — Я знал, что девушка, которая стояла передо мной в Убежище, все еще где-то там. — Убежище. Так называлась большая круглая комната. — Девушка, которую я нашел в ванне, это не ты.

Я шагнула дальше в библиотеку. Мой пульс учащенно бился. Как он смеет судить меня? — Ты ничего не знаешь обо мне и о том, какая я девушка. — Или через что я прошла.

— Попробуй еще раз, дорогая. Я знаю о тебе все. Знать все — это моя работа. Так я поддерживаю свою жизнь. Вот почему те мужчины, которые называют себя Обсидиан, стоят у моей двери с поднятыми ладонями и ждут, когда я опущу свой член им в руки. Потому что я знаю вещи, а знание — это сила. Никогда не забывай об этом. — Он посмотрел на Каспиана, отстраняя меня. — Продолжайте. — Его голос был почти царственным, но его речь была холодной, как будто разговор о них как-то отдалил его.

Каспиан пожал плечами. — Он прав. Ты принадлежишь самому жестокому человеку в Братстве. Грей — единственный, с кем никто не смеет связываться. Даже мой отец не прикасается к нему. Вот почему мы знали, что здесь ты будешь в безопасности.

Я никому не принадлежала.

Кто мы? Был ли Каспиан в этом замешан?

Он кивнул в сторону кожаных диванов. — Тебе стоит присесть.

Я уставилась на два дивана, взвешивая варианты. Сесть ли мне на тот, что рядом с Греем? Или на самый дальний от него? Не обидится ли он? Или если я сяду рядом с ним, это даст ему понять, что я сдалась? Наконец, я села на место рядом с Греем, только в конце, противоположном тому, где стоял он.

Каспиан ухмыльнулся, затем продолжил. — Каждый год десять мужчин выбираются, чтобы встретиться в Убежище для того, что они называют Судным днем. В этот день мужчины Братства выбирают себе жен. Мы не можем жениться по любви, так что это их способ заставить нас поверить, что у нас действительно есть выбор. — Он насмехался. — Как будто Братство когда-нибудь давало кому-то выбор.

Он продолжал называть это Братством. Так вот кто были эти люди? Отец Каспиана и Грей были частью какого-то братства богатых парней?

— Правда в том, что женщин тоже отбирают вручную. Никто не попадает туда случайно. Никто. — Каспиан сел на другой диван, протянув одну руку вдоль спинки и подперев лодыжку коленом. — Все там так или иначе приносят пользу всем остальным, независимо от того, кого выбирают мужчины. Там нет проигравших. Отцы следят за этим.

Сколько браков они организовали? Сколько людей жили во лжи на виду у всего мира?

— Значит, твоя мама... — Я подумал о женщине, которая встретила меня у двери в тот день.

Его челюсть напряглась. — Избранная.

Мое сердце разрывалось из-за его матери — женщины, которую я даже не знала — из-за всех женщин, которых принуждали к браку, которого они, возможно, не хотели. Оно разбилось из-за девушек, которых я видела в Убежище и которые вели себя так, словно это было неким благословением, дарованным им. Мне было больно, потому что я была другой. Я не была одной из них. И никогда не была.

— Я семнадцатилетняя девушка, которой нечего предложить, кроме знаменитой фамилии. Как я могу быть кому-то полезна?

— Это единственная часть, которую я еще не выяснил. Но я разберусь. — Он потянул за манжету джинсов, уставившись на свой ботинок. Его брови нахмурились, как будто он запутался в мыслях или пытался понять это прямо сейчас. Затем он посмотрел на меня. — Как только на моем телефоне появилась новость о твоей смерти, я понял, что что-то не так. Ты не принимаешь наркотики, Лирика. И никогда не принимала. Не нужно быть гением, чтобы понять это. И благодаря этому засранцу Линкольну Хантингтону я знал, что ты была у меня дома.

Я проглотила комок в горле при упоминании имени Линкольна. Чувство вины и стыда захлестнуло меня при мысли о том, что Линкольн знал, что я была у Каспиана, но не знал почему. У меня не было возможности рассказать ему, а теперь уже и не будет.

Каспиан сузил на меня глаза. — Я просто не знал, почему ты была у меня дома. — Пауза. Я была там, чтобы противостоять твоему отцу. — Во всяком случае, не тогда. — Взгляд его глаз сказал мне, что ему удалось это выяснить. Он положил руку на ногу. — Я также достаточно долго проработал здесь, чтобы знать, что происходит, когда Братство хочет, чтобы женщина исчезла. Моему отцу нужно было, чтобы ты ушла. Это были закрытые похороны. Судный день был не за горами. Сложите три и три. Сделайте несколько простых вычислений, и я легко понял, что он сделал. Оставалось только понять, как это исправить. — Он взглянул на Грея. — Вот тут-то и пришел Чендлер.

— Чендлер? Кармайкл? — Я вспомнила, как он взял меня за руку и вытащил из Палаты. Он высадил меня у моей квартиры за некоторое время до появления Линкольна.

— Да. Как ты можешь догадаться, Грей не делает одолжений. Он не любит никому ничего задалживать. Но он был должен Чендлеру.

Я даже не хотела знать, какое влияние Чендлер Кармайкл мог иметь на такого человека, как Грей, который уже подошел к шкафу и налил себе еще один напиток.

— Подожди, Чендлер забрал меня?

Каспиан сглотнул, затем снова обратил свое внимание на меня. — Нет. Чендлер позаботился о том, чтобы ты оказался здесь. Каким-то образом Грею удавалось избегать Судного дня в течение последних двух лет. — Он посмотрел на Грея, словно желая, чтобы тот поделился своим секретом. Затем он снова посмотрел на меня. — Чендлер убедил его наконец-то вписать свое имя в шляпу. Поскольку Грей — единственный член Братства чистых кровей, который еще не женат, это делает его самым привлекательным холостяком в обществе. А поскольку он два года отмахивался от выбора, отцы-основатели проглотили наживку, как стая голодных львов, дерущихся за бифштекс. Все, что нам нужно было сделать, это убедиться, что он выбрал тебя раньше других.

Все эти разговоры о родословной и избранности кружили мне голову.

— Так ты покопался и выяснил, что я... что? Избранная, чтобы быть избранной? — Что это вообще было за хрень? — Почему Грей? Что делает его таким особенным?

— Потому что я не собираюсь причинять тебе боль. — Голос Грея испугал меня. Теперь он двигался прямо за мной.

Я постаралась не обращать внимания на его близость и сосредоточиться на Каспиане. — Ты только что сказал, что он был самым жестоким человеком в Братстве.

— Только к тем, кто этого заслуживает, — ответил Грей. — Не перечь мне, и ты этого не заслужишь.

Я посмотрела на него через плечо. Свирепости в его глазах было достаточно, чтобы пробудить во мне все инстинкты выживания.

— Так это все? Я просто... принадлежу тебе навсегда? Мы должны пожениться? А если я захочу уйти?

— Тогда ты умрешь.

Тогда я умру. Вот дерьмо.

Он сказал это так, как будто заказывал кофе у бариста. Он пристально смотрел на меня, сквозь меня, в меня, убеждаясь, что его слова попали в цель, затем обошел диван и сел рядом со мной, прямо рядом со мной.

Я заставила себя расслабиться, хотя на самом деле мне хотелось выскочить из кожи вон.

Его взгляд скользнул по мне. — И не так, как ты хочешь умереть. — Должно быть, он думал о том, чему стал свидетелем в ванной. — Их способ будет болезненным. Он не будет быстрым. И ты будешь жалеть, что проснулась в аду, а не предала этих людей. — Он сделал глоток. — И да, мы будем женаты в глазах Братства.

В глазах Братства. Не в глазах Бога. Не в глазах закона.

Потому что мертвые люди не получают свидетельств о браке, и Бог не хотел иметь ничего общего с этими людьми.

— Через две недели состоится церемония, за которой последует Консумация.

— Консумация?

Он втянул длинный воздух и выдохнул его, когда тень прошла по его красивым чертам. — Я собираюсь трахнуть тебя, малышка. А четверо других мужчин будут смотреть.

Я потеряла осознание всего, что меня окружало. Были только я, он и эти слова. Внезапно мне показалось, что я снова оказалась под водой и пытаюсь дышать. — Я не могу... Это не может... Мы не можем... — Ты не Линкольн.

— Либо я трахаю тебя, либо они. Выбирай. Но уверяю тебя, ты захочешь, чтобы это был я.

Они. Четверо. Отцы. Я знала, что Киптон точно один из них, и я не хотела, чтобы он был рядом со мной.

Я оторвала взгляд от его лица. Это было слишком сильно, слишком нервирующе. — Могу я увидеть Татум? — спросила я Каспиана.

Могу я увидеть Линкольна?

Его челюсть сжалась, а глаза сузились. — Нет.

— Она знает, что я не... — Я даже не могла закончить свои слова. Мертва.

— Нет.

— Ты скажешь ей?

— Нет. — Он посмотрел на меня, как бы говоря: я знаю, что ты умнее этого. — Ты знаешь мою маленькую проказницу так же хорошо, как и я. Если она узнает, что ты жива, она согнет небо и землю, чтобы вернуть тебя домой. — Он обвел жестом комнату. — Теперь это твой дом, Лирика. Я не позволю Татум рисковать своей жизнью, чтобы спасти твою.

— Ты любишь ее. — Я улыбнулась. Это был первый намек на радость с тех пор, как я перевернулась и обнаружила Линкольна, стоящего рядом с моей кроватью той ночью. Я даже не знала, как давно это было. Часы. Дни. Я понятия не имела, как долго меня не было.

Он отвернулся от меня. — Я хочу, чтобы она была в безопасности.

Попался.

Он любил ее. Я знала это. Я бы не приняла ничего меньшего за правду. Я тоже хотела, чтобы она была в безопасности. Татум жила в этом мире, но она не была его частью. Линкольн тоже не был частью этого мира, но это было скорее выбором, нежели незнанием. Он ненавидел все, за что выступал его отец. Татум ничего об этом не знала, и на этот раз я была согласна с Каспианом. Так и должно быть.

Он встал и провел руками по джинсам. — Мне нужно вернуться в Айелсвик. Лиам ждет меня.

Айелсвик? Остров между Шотландией и Ирландией? Я слышала истории об этом месте и его принце. Не все из них были хорошими. — Почему принц Айелсвика ожидает тебя? И что ты делаешь в Шотландии?

— Это единственный способ защитить Татум.

Защитить ее от чего? Я так много еще хотела узнать. Он оставил так много вопросов без ответа. Но я чувствовала взгляд Грея, даже не глядя на него, и знала, что это все, что я получу сегодня.

Грей встал и проводил Каспиана до двери. Он взглянул на меня, прежде чем они вышли в коридор. — Я знаю, у тебя есть вопросы, но сначала тебе нужно отдохнуть. Мы поговорим об этом утром.

Увидев Каспиана, мне было за что ухватиться. Он напомнил мне, что моя прежняя жизнь, в конце концов, не так уж далека. Он был моей связью с Татум. Видя его, я чувствовала себя ближе к ней.

Грей был прав. У меня были вопросы. Я также был измотана. Умственно. Физически. Эмоционально. Поэтому я вернулась в свою комнату, скинула джинсы и забралась в кровать. Когда я закрыла глаза, в моей голове промелькнуло лицо Линкольна, но это был голос Грея, который я услышала прямо перед тем, как заснуть.

Я собираюсь трахнуть тебя, малышка. А четверо других мужчин будут смотреть.

Глава 16

Лирика

Сны о том, что меня передают по кругу, как тряпичную куклу, как говорил Каспиан, вырвали меня из сна. Я проснулась бездыханной и вся в поту. Мой разум был неспокоен. Мое тело словно горело, как будто внутри меня была женщина, которая пыталась вырваться из моей кожи. Едва слышный голос шептал мне: «Беги» Неважно, сколько раз я говорила себе, что бежать некуда, часть меня должна была попытаться.

Я собираюсь трахнуть тебя, малышка. И еще четверо мужчин будут смотреть.

Я никак не могла с этим справиться. Даже если бы я доверяла Грею, это было бы слишком. Даже после того, как он вытащил меня из ванны и позволил Каспиану рассказать мне правду о том, как и почему я здесь оказалась. Где-то глубоко внутри я верила Грею, когда он сказал, что не причинит мне вреда. Но что, если это было только начало? Что, если ему не дали выбора? Либо я трахаю тебя, либо они. Выбирай. Что если они — кем бы они ни были — попросят большего? Что, если им недостаточно просто смотреть?

Деревянные полы были холодными под моими босыми ногами, а футболка, в которой я заснула, не помогала против хрустящего ночного воздуха. А может, это было раннее утро. Видимо, Грей не верил в то, что на тумбочке должны стоять часы.

Я снова натянула джинсы и нашла в шкафу пару туфель.

Дыши, Лирика. Ты можешь это сделать.

Я достаточно раз пробиралась по дому Татум, чтобы проложить себе путь через темные коридоры. У меня были близкие отношения с темнотой. Мне было там комфортно.

Я боролась с желанием бежать, мчаться вниз по лестнице и по коридорам так быстро, как только могла. Я шла на цыпочках, чтобы мои шаги не отражались от высокого потолка. Сердце колотилось с каждой секундой, с каждым шагом, который я делала к двери, ведущей наружу, к свободе.

Я ожидала, что лестница заскрипит под моим весом. Но она не скрипела. Единственным признаком жизни были случайные тени, пляшущие на стенах внизу в лунном свете. Единственным звуком, который можно было услышать, было мое собственное дыхание, покидающее мои легкие. Существует ли такое понятие, как тишина?

Каждый раз, проходя мимо двери, я задерживала дыхание и ждала, когда она распахнется. Чем ближе я подходила к кухне, тем больше мне казалось, что сильные руки обхватывают меня сзади и несут обратно в комнату. От ощущения, что за мной наблюдают, волосы на руках встали дыбом.

Перестань драматизировать, Лирика. Здесь нет камер, запомни. Грей никак не мог узнать, что я проснулась.

Я прошла через фойе, наблюдая, как отражения от большой хрустальной люстры отражаются от мраморного пола. Кухня была прямо за углом. Еще несколько шагов. Я ударилась бедром об угол консольного столика, отчего фарфоровая ваза покачнулась на поверхности. Я поспешила подпереть ее руками, беззвучно молясь, чтобы шум прекратился достаточно быстро.

Темная кухня заставила меня вспомнить первую ночь, проведенную с Линкольном. Моя кожа нагрелась при воспоминании о том, как он прислонился к стойке, засовывая в рот M&Ms, и смотрел на меня голодным взглядом.

— Я скоро снова буду с тобой, — прошептала я, вспоминая его.

Теперь я была в кладовой. Еще двадцать футов, и я окажусь у боковой двери. Это была тяжелая деревянная конструкция, на пути моего бегства стоял только засов.

Я прижала руку к стали и выровнял дыхание. Один поворот. Один щелчок. Это все, что нужно.

А что потом?

У меня не было плана. Я действовала на инстинктах и адреналине. Я всегда так делала. Все, что я знала, это то, что у меня больше шансов что-то выяснить там, чем здесь. Я найду способ связаться с отцом. У нас были деньги. Если кто-то позволит мне спрятаться достаточно долго, чтобы отец смог меня забрать, мы заплатим.

Да. Вот и все. Спрятаться. Подкупить. Платить. Таков был план.

Ты можешь сделать это.

Я глубоко вздохнула и повернула замок. Казалось, что он сделан из чистого золота и весит сто фунтов. Звук щелчка мог бы сравниться со звоном тысячи выстрелов в моих ушах. Как начало гонки. Мое сердцебиение участилось, а ноги толкали меня вперед, даже не потрудившись закрыть за собой дверь. Мне просто нужно было бежать.

Моя кожа покрылась мурашками, как только ее коснулся воздух снаружи. Прилив энергии пронзил меня до самых пальцев ног. Новый вдох наполнил мои легкие, а легкий ветер подтолкнул меня вперед, отбрасывая волосы на лицо.

У меня получилось.

Гравий хрустел под моими ногами. Яркий свет луны, словно прожектор, следил за мной, пока я бежала по подъездной дорожке до самых железных ворот.

Ворота.

Черт.

Инстинкт кричал, чтобы я развернулась и пошла назад. Я никак не могла преодолеть эти ворота. Может быть, если я просто вернусь в постель, Грей никогда не узнает, что я сделала.

А если бы он узнал? Накажет ли он меня?

— Не перечь мне, и ты этого не заслужишь.

Бегство определенно было в списке «Способы перечить Грею». Я должна была довести дело до конца.

Мне нужно было бежать.

Адреналин хлынул в меня дикими, бурными волнами. Я использовала все силы, чтобы подтянуться на вершину железных ворот, как ребята лазали по канату на уроках физкультуры. Одна рука за другой, подтягиваясь, растягиваясь, используя ноги в качестве рычага, пока я наконец не оказалась на вершине. Это было на высоте добрых десяти футов от земли, и я никогда раньше не прыгала так далеко, но у меня не было выбора. Я не могла вернуться назад. Я уперлась одной ногой между острыми железными прутьями, украшавшими верхнюю часть ворот. Я ухватилась за один из наконечников, чтобы подтянуться, и уперлась другой ногой. Здесь, присев на корточки, как лягушка, готовая к прыжку, обхватив руками наконечник по обе стороны от меня, уперевшись ногами в узкий верхний поручень ограды, а еще один наконечник находился в сантиметрах от моей промежности, я зажмурила глаза и направила своего внутреннего крутого парня. Ты. Можешь. Сделать. Это.

Теперь был только один путь вниз — доля секунды смелости, отделяющая меня от внешнего мира.

Поэтому я глубоко вдохнула и прыгнула.

Острая, раздробляющая боль пронзила мою правую лодыжку до самого бедра, и я почувствовал, что меня сейчас вырвет на землю перед собой.

Черт.

Кусочки гравия вонзились в мои ладони, которыми я сдерживала свое падение. Я поморщилась, вытирая их, крошечные камни впились в кожу и не хотели отрываться. Слезы были неизбежны.

Что-то зашуршало в деревьях рядом со мной. Моя совесть прошептала.

Вставай.

Беги.

Сейчас же.

И я встала.

Я вскочила и побежала так быстро, как только позволяли ноги. Лунный свет пробивался сквозь ветви высоких деревьев, выстроившихся вдоль дороги. Время от времени мягкое оранжевое свечение исходило от газовых фонарей на столбах вдоль дороги. По периферии дороги мелькали тени. Может быть, животные. Может быть, что-то еще. Может быть, Грей.

Мой пульс участился, а легкие горели. Я бежала вслепую, наступая в ямы и спотыкаясь о камни. Боль в лодыжке жгла с каждым шагом, но я не могла остановиться. Необходимость выживания толкала меня вперед.

Наконец, за поворотом дороги показался дом. Он был причудливым. Небольшой дом из кирпича и камня, но в окне горел тусклый свет.

Кто-то был дома... и он не спал.

Я пошла по мощеной дорожке к входной двери. От страха моя рука замерла в воздухе, когда я поднесла ее, чтобы постучать по тяжелой деревянной поверхности. Что, если они знают Грея? Что, если они вернут меня к нему?

Ветер вокруг меня усилился, закручивая листья в воздухе. Это было почти как шепот — предупреждение. Моя лодыжка пульсировала, а дыхание вырывалось из груди. Неизвестно, как далеко отсюда находится следующий дом и дойду ли я до него вообще.

Я тяжело сглотнула и взяла себя в руки. Мурашки разбежались по моей плоти. Затем я выдохнула и постучала. Только один раз. Вежливый стук на случай, если они не проснулись.

Дверь открылась, и по другую сторону стоял мужчина средних лет в черной футболке с длинными рукавами, джинсах и кепке. Он был не намного выше меня, его темные глаза-бусинки были почти на одном уровне с моими. Он провел языком по задней стороне зубов, с шипением втягивая воздух.

Я скрестила руки перед собой, внезапно почувствовав желание защититься. — Привет. Прости. Я знаю, что уже поздно.

Его глаза сузились. — Вы американка, — сказал он с густым шотландским акцентом.

— Да. И мне нужна ваша помощь.

Незнакомец поднял брови. — Мне сказали, что ты придешь. — Блеск в его глазах заставил меня занервничать. — Они сказали, что мне нужно только ждать. — Его взгляд окинул меня с головы до ног.

Я сделала шаг назад, морщась от боли в лодыжке. Тревожное чувство кольнуло мою кожу. Такое чувство одолевает, когда в полночь входишь в дом с привидениями или на кладбище. Такое чувство, которое шепчет, что сюда идет что-то злое.

Улыбка тронула его губы. — Я не ожидал, что ты появишься так скоро.

Невыразимый страх охватил мое горло, делая дыхание почти невозможным. — Я думаю, вы ошиблись.

Он схватил меня за руку и потянул внутрь. Я изо всех сил пыталась освободиться, отдергивая руку и царапая его свободной рукой. Его грубая ладонь ударила меня по лицу, вызвав прилив тепла к щеке и колющую боль в виске. Тяжелый груз сильно ударил меня в поясницу, как подошва ботинка, повалив меня вперед, пока я не ударилась лицом и грудью о стену. Он прижался грудью к моей спине, его вес прижал меня к стене, когда он наклонился вперед и прошептал мне на ухо.

— О, у меня есть нужный человек... — Он лизнул бок моего лица. — ...Лирика. — Он взял мой подбородок между пальцами и повернул мою голову в сторону, поставив нас лицом к лицу. Его дыхание пахло дешевым алкоголем и сигаретным дымом. — Я могу делать с тобой все, что захочу, пока они не приедут.

Паника накатила и захлестнула меня, когда его вторая рука скользнула по бокам моего тела и начала поднимать мою рубашку.

Звук тяжелого дерева, бьющегося о стену, отозвался эхом, когда входная дверь распахнулась. Тяжесть свалилась с моей спины, почти поставив меня на колени. Я повернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как Грей поднес одну руку к горлу другого мужчины. Это было лишь мгновенное движение, но мужчина тут же начал кашлять и сгорбился, задыхаясь. Грей сжимал двумя пальцами верхнюю часть его горла, чуть ниже подбородка, пока тот не перестал задыхаться и кровь не хлынула с обеих сторон его рта. Затем он бросил его, наблюдая, как тот с грохотом упал на колени.

Грей поднял меня на одно плечо и понес на улицу к той же черной машине, в которую меня бросили раньше. Только на этот раз я сидела на переднем сиденье, а Грей был за рулем. Поездка к нему домой была короткой и молчаливой. Я украдкой взглянула на него, когда он подъехал к воротам. Его челюсть была сжата, а выражение лица было черным, как ночь. Ворота открылись, и впереди показался особняк, лунный свет освещал его тени. Мое сердце защемило в горле, а в животе образовался узел.

Какой же дурой я была, что добровольно перешла дорогу этому человеку?

Он открыл дверцу машины, наблюдая за мной с нулевым выражением лица, пока я, прихрамывая, шла к боковой двери. Как только мы вошли внутрь, меня подняли с земли. Грей нес меня вверх по лестнице, до самой моей спальни, как мужчина несет свою невесту в брачную ночь. Я обвила его шею руками и позволила ему это сделать, потому что, хотя то, что я только что видела, как он делает, потрясло меня до глубины души, в то же время я чувствовала себя в безопасности.

Он спас меня.

Я убежала, а он все равно спас меня.

Грей схватил футболку и чистые трусики и прижал их к моей груди. — Приведи себя в порядок, а потом мы займемся этими ранами. — Его взгляд упал на мои руки. До этого момента я даже не замечала, что они покрыты порезами и кровью от падения на гравий.

Я сделала, как он сказал, закрыла за собой дверь ванной и включила душ. Я содрала одежду со своего тела. Моя лодыжка распухла и уже стала фиолетовой от синяков. В моих руках все еще оставались крошечные кусочки гравия и камней. Мои волосы были спутаны. Я даже прорвала дыру на колене джинсов.

Я шагнула в душ и позволила теплой воде омыть меня. Я закрыла глаза, когда вода стекала с моей макушки, по лицу и вниз по телу. Я потерялась в своих мыслях.

Кто был этот человек?

Он не вернул меня и не бросил в темницу.

Он просто разорвал горло мужчины голыми руками.

И даже после того, как я попыталась сбежать, он отнес меня в мою комнату и беспокоился о моих ранах.

Кто был тот человек в доме и как он узнал, кто я? Кто были те, о ком он все время говорил?

Что должно было произойти дальше? Когда я выйду из ванной, будет ли Грей ждать меня?

Что бы случилось, если бы он не появился?

Я провела руками по лицу, очищая глаза от воды, а голову — от мыслей. Затем я выключила душ и взяла полотенце, чтобы обернуть его вокруг своего тела.

Я провела рукой по зеркалу, очищая его от пара, и посмотрела на девушку, которая смотрела на меня. Где-то на этом лице была улыбка девушки, которую я больше никогда не увижу.

От этого не убежать.

Пути назад не было.

Я смотрела в свое будущее и видела только пустоту. Боль от этого небытия была неописуемой. Она разверзлась и тянулась бесконечно.

Суровая реальность, наконец, начала проникать в душу. Моя единственная свобода пришла с капитуляцией.

Мой единственный выход... был внутри.

Дверь открылась. Порыв прохладного воздуха поцеловал мою еще влажную кожу, когда Грей шагнул в ванную.

Я плотно натянула полотенце на тело, прижав его рукой. — Этот человек... Ты... Он... — Я не могла произнести слова.

— Он сейчас захлебывается собственной кровью.

Я повернулась, чтобы посмотреть на него. В его глазах не было ничего, ни раскаяния, ни вины. — Так ты убил его?

— Ты не оставила мне выбора. — Его глаза вспыхнули, когда он стиснул зубы — единственный физический признак того, что все это его задело. — Если они узнают, что ты пыталась бежать, они используют это против меня — против тебя. Это заставит меня выглядеть слабым. Как ты думаешь, в какой безопасности ты будешь тогда?

Я никогда не думала об этом. Я никогда не представляла, как мои действия повлияют на Грея.

— Что будет, когда они найдут его мертвым?

— Я послал сообщение Киптону Донахью, чтобы он знал, что если он планирует послать еще кого-нибудь шпионить за мной, то ему лучше убедиться, что они способны защитить себя, когда их поймают. Он не должен ничего знать о том, что ты там была.

— Ты думаешь, его послал Киптон?

Он открыл шкафчик под раковиной и взял аптечку. — Я знаю, что это он.

— Думаешь, есть еще такие, как он? — Мои слова были медленными и прерывистыми, испуганными.

Грей взял мои руки и перевернул их ладонью вверх. Он вымыл руки, пока я была в душе. Они больше не были испачканы кровью другого человека. Он открутил колпачок тюбика с мазью, затем посмотрел мне в глаза. — Здесь ты в большей безопасности, чем снаружи. — Он размазал мазь по кончику пальца, а затем нанес ее на порезы на моих руках. — Может быть, теперь ты это поймешь. — Его голос был спокойным, но все еще излучал столько необработанной силы. — Я здесь не для того, чтобы причинить тебе боль. — Его челюсть сжалась. — Одевайся и ложись спать. Мы еще поговорим, когда ты проснешься.

***

Я не знаю точно, как долго я спала, но, когда я проснулась, моя комната уже была согрета светом солнца. Я не могла объяснить это, но меня больше не переполняла потребность бежать. Может быть, это был страх перед тем, что там еще есть. А может, это была уверенность в том, что я знаю, что находится здесь. Грей не собирался причинять мне боль. Если бы собирался, он бы сделал это прошлой ночью. Я дала ему все основания. Вместо этого он обращался со мной, как с хрупким сувениром. Те же самые руки, которые были способны отнять жизнь, нашли меня сломанной, отнесли домой и собрали обратно.

Грей был страшен. Я не сомневалась, что он опасен.

Но он не был опасен для меня.

Я оделась и спустилась вниз, чтобы найти Грея в библиотеке. Как и обещал, он объяснил, кто такое Обсидиановое братство и какую роль он играет. Очевидно, это было тайное общество, основанное давным-давно пятью старыми богачами, которые считали себя кукловодами, а нас — марионетками. Все должно было пройти через то, что они называли Трибуналом. Законы. Освещение в СМИ. Финансовые события. Даже война. Все это тщательно контролировалось лидерами этого общества. В игре были и другие игроки, но только те, кто происходил из пяти родословных, известных как Трибунал, обладали достаточной властью, чтобы изменить ситуацию. Грей был одним из этих пяти. Его отец был мертв, поэтому Грей — в свои двадцать семь лет — был самым молодым членом Трибунала. И, судя по тому, что я видела прошлой ночью, он был настолько же жесток, насколько Каспиан о нем говорил.

Каспиан также принадлежал к одной из пяти кровных линий. Его прадед основал Братство, и однажды он будет править их царством коррупции и жадности. От одной мысли о том, что Татум может быть хоть сколько-нибудь близка к этому, у меня свело живот. Хотя ее фамилия не оставляла ей другого выбора. Мне было интересно, знает ли она, в какой мир ее вверг отец. Я надеялась, что Каспиан продолжит защищать ее от этого. Я молилась, чтобы он не был похож на своего отца.

Меня чуть не стошнило, когда я узнала, что Линкольн тоже был одним из пяти. В конце концов, он займет место своего отца в Трибунале. Он будет таким же, как один из тех мужчин, который забрал меня.

Что это значило для меня? Увижу ли я его снова? Узнает ли он правду?

Через пять лет ему исполнится двадцать пять лет, а именно тогда, по словам Грея, мужчины должны были присутствовать на Судном дне. Пойдет ли Линкольн? Придется ли ему сидеть в той комнате и выбирать жену? Или он откажется так же, как Грей?

Придется. Братство Обсидиан решало все вопросы.

— Пока, — сказал Грей. — Но не навсегда.

— Что это значит?

Он улыбнулся, затем подошел и прислонился к дверному косяку. — Думаю, для одного дня достаточно информации.

А потом он оставил меня наедине с моими мыслями и стаканом виски, который я не собиралась пить.

Надежда. Иногда это было крошечное семечко, посаженное для того, чтобы расцвести чем-то ярким и прекрасным. Иногда это была хрупкая вещь, которая разбивалась и рассыпалась у ваших ног, когда она не сбывалась.

Не навсегда.

Два простых слова, которые либо расцветут во мне, либо разорвут меня на части.

Глава 17

Линкольн

Я не чувствовал таких вещей, как душевная боль или сочувствие. Мои эмоции обычно останавливались на грани либо ярости, либо удовольствия. Именно там я находил успокоение. Это... этот чертов узел, скручивающийся в моем животе, страдание, кипящее под поверхностью, готовое впиться когтями в мою кожу — это было что-то новое.

Два охранника в итоге отпустили меня — после того, как позвонили моей маме, чтобы она забрала меня. Мы рассказали всем какую-то ерундовую историю об автомобильной аварии, чтобы они не задавались вопросом, какого хрена случилось с моим лицом.

Я жалел, что не было аварии. Может, я бы не выжил.

Я жалел, что у пухлого охранника не было яиц побольше. Может, он бы нажал на курок.

Теперь я лежал на кровати, полностью одетый, со скрещенными в лодыжках ногами, уставившись на свои итальянские кожаные туфли. Я взглянул на упаковку таблеток на комоде и вздохнул. Ничто не избавит меня от этой боли.

Ни одна чертова штука.

Я сшил этот костюм на заказ именно для этого момента. Меня окружали светло-серые стены и красочные картины, стратегически расставленные в картинных рамах. Солнце врывалось через открытое окно. Но я чувствовал только темноту. Она была холодной и мрачной, от нее веяло воспоминаниями и нарушенными обещаниями.

— Ты готов? — спросила мама, ее мягкий голос доносился из дверного проема в мою комнату. В ее голосе звучало сожаление.

Я знал, что это не так.

Все осуждали Лирику, когда она была жива, и после ее смерти стало только хуже.

Передозировка.

Ее имя навсегда останется запятнанным этим проклятым словом.

Сегодня были ее похороны, и как бы я ни хотел пойти — как бы я ни знал, что должен пойти — мое тело не двигалось.

Так что я лежал здесь, уставившись на эти гребаные туфли, пока миллион вопросов проносился в моей голове.

Почему это убило ее и ни хрена не сделало со мной?

Почему я не мог просто трахнуть ее как нормальный человек?

Почему я не мог просто быть нормальным?

Почему? Почему? Почему?

— Линкольн?

— Я не пойду, — сказал я, не отрывая взгляда от своих туфель.

Она громко вздохнула, но не стала спорить. В любом случае, мы шли на похороны не ради меня. Мы шли ради Татум.

Я трахал Лирику втайне. Я влюбился в нее тайно. Теперь я буду оплакивать ее в тайне.

Мама ушла, закрыв за собой дверь, а я потянулcя за телефоном.

Привет, это Лирика, и ты попал на мою голосовую почту, что означает, что ты должен повесить трубку и написать мне вместо этого.

Стены начали смыкаться вокруг меня. Я хотел двигаться. Я так чертовски сильно хотел выпрыгнуть из этой кровати и уничтожить все в этой комнате. Это... как бы, блядь, ни называлось это чувство... было всепоглощающим. Оно было жестоким и захватывающим, оно завладело мной и не отпускало. Внутри я ревел. Снаружи я был оцепеневшим.

Я повесил трубку и перезвонил.

Привет, это Лирика, и ты попал на мою голосовую почту, что означает, что ты должен повесить трубку и написать мне вместо этого.

Ее голос был таким милым, таким спокойным, таким... Блядь. Ее. Я хотел записать его и поставить в плейлист, чтобы она могла уговаривать меня спать каждую ночь.

Вторая слеза, которую я когда-либо проливал за всю свою жизнь, скатилась по моему лицу на подушку, и матрас, казалось, мог проглотить меня целиком.

Положив телефон на грудь, я закрыл глаза и провел пальцем по зеленому кругу.

Привет, это Лирика, и ты попал на мою голосовую почту, что означает, что ты должен повесить трубку и написать мне вместо этого.

Моя грудь болела. Так сильно, что я едва мог дышать. Мои простыни все еще пахли ею.

Я подавил всхлип. — Прости меня, детка, — сказал я ей на автоответчик. — Мне так чертовски жаль.

Глава 18

Лирика

Иногда мысли могут быть разрушительными. Иногда они становились темным туманом, который клубился вокруг и сжимался все сильнее и сильнее, пока не становилось невозможно дышать. Как питон.

С каждым вдохом я боролась со своими мыслями. С каждым прошедшим днем надежда отказывалась расцветать.

Один день сменялся другим, и не успела я оглянуться, как на мне было свадебное платье без бретелек цвета шампанского, и я смотрела на свое отражение в зеркале во весь рост. Платье было из мягкого тюля с кружевным рисунком на лифе, который поднимался от талии вверх и обхватывал мою грудь. Моя нога выглядывала из разреза, который шел до самого бедра.

Я выглядела достаточно красивой. Моя лодыжка зажила, а порезы на руке исчезли.

Я должна была чувствовать себя принцессой на пути к тому, чтобы стать королевой.

Вместо этого я чувствовала себя как один из тех старых, обветшалых домов, на которые наносят свежий слой краски, чтобы обманом заставить кого-то купить его.

Собственность.

Миссис Мактавиш стояла позади меня, застегивая пуговицы на спине моего платья. За последние две недели она начала мне нравиться. Каждый день на завтрак и ужин она садилась со мной за стол, накрытый на двадцать персон, пока я ела... одна. Грей никогда не ел со мной. После того дня в библиотеке я видела его только во время купания, когда он садился на пол и читал мне. Он увлекался классикой, как и я. Думаю, я действительно напугала его до смерти в первую ночь здесь. Это о многом говорит, учитывая, что он не был похож на человека, которого легко напугать.

Он никогда не говорил о человеке в коттедже, как и я. Все, что было связано с той ночью, я предпочла бы забыть.

Миссис Мактавиш сказала, чтобы я не принимала близко к сердцу его отсутствие днем. Она сказала, что Грей много работает и что я научусь приспосабливаться.

До того, как меня забрали, мой мир был стремительным и захватывающим. Теперь я проводила дни, бездумно гуляя по пустому дому размером с небольшой замок, гадая, что находится за запертыми дверьми, читая на улице на одеяле в траве и слушая плейлист, который напоминал мне о другой жизни.

Я не хотела приспосабливаться к этому.

Каспиан и Грей спасли меня из Ада только для того, чтобы заманить в ловушку в Чистилище.

— Ты прекрасно выглядишь, дорогая. — Слова миссис Мактавиш выдернули меня из моих мыслей, пока они не уплыли в то место, где темный туман душил меня.

Я втянула живот, когда она стянула ткань у меня на спине. — Ты так говоришь, как будто это мой настоящий день свадьбы.

— Это единственный, который у тебя когда-либо будет. — Голос Грея прозвучал позади меня, заставив меня замереть. — Реальнее не бывает.

Я смотрела в зеркало, как миссис Мактавиш отходит в сторону, позволяя Грею занять ее место. Мои глаза встретились с его глазами в отражении. — Тебе когда-нибудь говорили, что видеть невесту до свадьбы — плохая примета?

— Я не верю в приметы. — Глаза Грея задержались на моем лице, затем опустились к его пальцам на моей спине. Он стягивал платье, застегивая пуговицу за пуговицей.

Затаив дыхание, я смотрела на себя в зеркало. Я почти не узнавала девушку, смотрящую на меня. Моя бледная кожа стала мягкой, золотисто-бронзовой от всех часов, проведенных за чтением на солнце. Мои прежде длинные светлые волосы теперь были иссиня-черными и длиной до плеч. Грей сказал, что чем меньше я буду похожа на себя, тем лучше мне будет.

Пусть мы находимся за океаном от моей прежней жизни, но наш брак не был бы тайной. Мы бы ходили в разные места, встречались с людьми. Он был важным человеком с важными друзьями, а важные люди не прячутся.

Миссис Мактавиш провела последнюю неделю, обучая меня моей «биографии». Я больше не была Лирикой Мэтьюс. Она была не более чем очередной статистикой. Теперь я была Лорен Рэдклифф, племянницей королевы Айелсвик. В возрасте двенадцати лет меня отправили в школу-интернат в Пенсильвании, чтобы я «изучала американскую культуру». А с Греем я познакомилась на официальном мероприятии прошлой весной, когда вернулась домой. Он объяснил мой акцент, почему никто в Шотландии никогда меня не видел и почему кто-то из США мог подумать, что я выгляжу знакомо. Мы рассказали эту историю, потому что правда была уродливой. Люди не могли переварить правду. Поэтому мы кормили их красивой ложью.

Теперь я официально была теорией двойника Зоуи Дешанель/Кэти Перри. Где-то там кто-то сравнивал изображения новой меня со старой и удивлялся, почему мы так похожи.

Мне приходилось каждый день часами искать картинки и смотреть видео на YouTube, потому что я даже никогда не была в Пенсильванской школе-интернате.

Грей закончил с моими пуговицами, затем расправил плечи. Все в нем было безупречно, от того, как его волосы обрамляли четкие линии лица, до того, как смокинг обтягивал его широкие плечи и худощавое телосложение.

От Грея захватывало дух. Он был таким красивым, что у меня болела грудь от одного взгляда на него, потому что я знала, что должна была думать, что он ужасен. Если бы он был уродлив, ненавидеть его было бы легко.

Я не ненавидела его.

Я не могла его ненавидеть.

— Повернись, — сказал он, как будто у меня был выбор, но в тот момент, когда слова покинули его рот, он схватил меня за талию и развернул лицом к себе.

Его гладкие кончики пальцев коснулись моего лица, заставив мое сердце заколотиться. Он сделал шаг вперед, закрывая сантиметры между нами.

Мое тело напряглось. — Что ты делаешь, Грей? — Слова вырывались между неровными вдохами.

— Я не хочу, чтобы мой первый поцелуй с тобой произошел на глазах у публики. Они узнают, и весь этот фарс пойдет прахом. — Еще один шаг вперед. Еще одна заминка в дыхании. Шарада. Еще одно напоминание о том, что это не совсем моя жизнь. — Любой другой мужчина трахнул бы тебя в сыром виде в течение первой недели.

Ох.

Внезапно я поняла, почему он держался в стороне. Он не был похож на остальных. Так же, как я не была похожа на других девушек в той комнате. Они хотели быть там. Они хотели быть избранными. Грей хотел этого не больше, чем я. Он избегал Судного дня, потому что не хотел в этом участвовать. До меня. Пока девушка, которую он спас, не спасет его в ответ. Я ничего от него не ждала, и взамен он подарил мне свободу. Ну, столько, сколько он мог дать.

— Не смотри на меня так, — сказал он.

— Как?

— Как будто я герой. — Его взгляд переместился на мое лицо, изучая меня, ища что-то, но я не была уверена, что именно. — Ты видела, что я могу сделать. Это не сказка. Здесь нет счастливого конца. Я не собираюсь влюбляться в тебя. — Его челюсть напряглась. — Я не способен на это. — В его глазах была тьма, за которую я не могла зацепиться. Они несли тайны его души, которые я не могла разгадать. В этом человеке было гораздо больше того, что я видела до сих пор, гораздо больше того, что он мне рассказывал. Он был так же сломлен, как и я. Он просто по-другому собирал свои кусочки. — Я даже не собираюсь трахать тебя вне церемоний Консумации.

Он сказал «церемонии». Во множественном числе.

Мое платье казалось слишком тесным. Комната казалась слишком маленькой. Воздух втягивался вокруг меня.

Дыши, Лирика.

Я сглотнула и сосредоточилась на настоящем моменте. Об остальном можно будет побеспокоиться позже. — Ты сказал, что они узнают, что ты не целовал меня. Разве они не будут знать, что ты не прикасался ко мне? Если они будут наблюдать?

— Они не будут знать. Твое тело будет подчиняться моей воле. Я позабочусь об этом. — Его рука провела по моему лицу, к подбородку, затем по горлу, остановившись на впадинке чуть выше ключицы. Другой рукой он провел большим пальцем по моей нижней губе.

Мой живот сжался, когда тепло разлилось по телу, согревая мои щеки.

Его губы сложились в дьявольскую ухмылку. — Видишь?

Засранец.

Я ненавидела то, что он был прав. Ему удалось за две секунды превратить меня из паникующей о будущем в задыхающуюся.

В его голубых глазах мелькнула тьма, когда он наклонился вперед и вдохнул в меня воздух.

А потом он поцеловал меня.

Это не было территориальным и агрессивным, как Линкольн всегда целовал меня. Это было медленно. Это было осторожно. Как эксперимент. Губы разошлись, языки заплясали. Кончики пальцев ласкали кожу, а сердце билось в такт. Я почти позволила себе потеряться в этом.

Потом все закончилось.

Он уронил руку, сделав шаг назад, и холодная маска опустилась на его лицо. — Поправь свою помаду, прежде чем появиться в саду.

Глава 19

Лирика

Миссис Мактавиш встретила меня у подножия лестницы — после того, как я поправила помаду и прическу.

Улыбка, которая обычно заставляла меня чувствовать, что я наконец-то нашла утешение, вызывала лишь желание плакать. Она выглядела гордой. Счастливой. Она не знала, что это было началом конца, крушением надежд.

Больше не будет бабочек, когда я просыпалась, чтобы увидеть сообщение от Линкольна с добрым утром, больше не будет украденных поцелуев у стен спальни, больше не будет трехчасовых секс-марафонов, потому что я заставила его ревновать. Линкольна больше не будет, и точка. И не будет больше ночных посиделок с моей лучшей подругой.

Теперь это была моя жизнь — еда в пустых столовых и чтение на траве, пока не наступит время закрыть глаза и увидеть сон.

Когда Грей произнес слова не навсегда, где-то в глубине души я надеялась, что он говорит о том, что все закончится до сегодняшнего дня. Я ошибалась. Неизвестно, что он имел в виду.

Мы прошли по широкому коридору, мимо библиотеки, где я впервые узнала правду, и подошли к стене со стеклянными дверьми, ведущими на улицу.

Сад был великолепен в обычный день, но сегодня он был воплощением Эдема. Люди заполнили ряды белых складных стульев, выстроившихся по обе стороны широкого среднего прохода — наши гости, как я предполагала. Вдоль прохода, в конце каждого ряда, стояли высокие железные фонари и красочные цветочные композиции. Лепестки белых роз устилали землю, подчеркивая путь к белой беседке куполообразной формы с каменными колоннами, увитыми лианами.

Волшебно.

Или, по крайней мере, так должно было быть.

Не было ни подружек невесты, ни шаферов. Были только священник и Грей, который выглядел совершенно непринужденно, стоя в центре беседки. Мое сердце словно расправляло крылья и вылетало из груди с каждым шагом к алтарю.

Церемония была красивой, но методичной. Мы обменялись клятвами, и я чувствовала себя лгуньей с каждым произнесенным словом. Мы повторяли за священником, и через несколько минут я стала миссис Грей Ван Дорен. Он снова поцеловал меня так же, как целовал в моей комнате перед церемонией. И все хлопали нам, когда мы шли рука об руку.

Все внимание было приковано к нам на приеме — огромному шатру посреди сада со столами, покрытыми льном, и гирляндами под ними. Грей прижимал меня к себе на танцполе, а все присутствующие женщины смотрели и гадали, кто я такая.

Люди, которых я никогда не видела, а некоторых видела только в журналах, поздравляли меня и говорили, как прекрасно я выгляжу. Моя тетя, королева, почти не разговаривала со мной. Вместо этого она провела большую часть вечера, хватая шампанское с подноса официантки и избегая любых разговоров, как чумы. Если так ведут себя королевские особы, то передайте мне корону, я подхожу.

Я заметил Киптона Донахью, Малькольма Хантингтона и Пирса Кармайкла, которые стояли по одну сторону от короля и наблюдали за остальной толпой, как будто они были кем-то вроде богов, ожидающих приговора.

Слова Грея вернулись ко мне, когда я изучала, как они смотрят на меня.

Еще четверо мужчин будут наблюдать.

Были ли они теми четырьмя мужчинами? От одной мысли о том, что они увидят меня такой уязвимой и обнаженной, у меня свело живот.

Это было частное мероприятие, на котором присутствовало всего около пятидесяти гостей и не было абсолютно никакой прессы. Не было даже фотографа. Если говорить о свадьбах, то моя была тем, о чем мечтают большинство девушек.

Я провела весь вечер, стараясь, чтобы меня не стошнило.

А потом гости понемногу уходили, и когда мы прощались с последней парой, ужас поселился в моем желудке, как токсичный осадок.

Грей обхватил меня за талию и притянул к себе, а на его лице промелькнуло мрачное выражение. — Пора идти внутрь, милая невеста.

***

В груди у меня было тяжело и тесно, пока мы шли через сад и возвращались в дом. Грей держал руку на моей спине и вел меня к одной из высоких деревянных дверей, мимо которых я всегда проходила по пути в библиотеку.

Он обошел меня, открыл дверь и кивнул, чтобы я вошла внутрь.

Это было совсем не то, чего я ожидала. Но, опять же, это было похоже на то.

Спальня Грея ему подходила. Лунный свет просачивался внутрь через высокие окна в палладианском стиле и отражался от выкрашенных в черный цвет стен. Полы были из темно-серого дерева, а под кроватью королевского размера лежал более светлый серый ковер. Хрустальная люстра свисала с кессонного потолка, добавляя мягкий янтарный свет к голубому цвету луны. Это должно было казаться загадочным. Но это не так. Она звала меня. Из всех комнат в доме стены этой видели больше всего тайн. Я почувствовала это, как только вошла внутрь.

Киптон, Малкольм, Пирс и человек, которого мне представили ранее как Уинстона Рэдклиффа, короля Айелсвика, сидели в кожаных креслах, выстроившись в ряд перед современно выглядящим камином. Все они сбросили свои пиджаки и закатали рукава рубашек. Четверо дорогих часов сверкали на свету. Четыре пары глаз потемнели при виде меня. Четыре рта скривились в зловещих ухмылках. Король даже провел языком по зубам. Фу.

Грей не шутил. Они действительно собирались смотреть, как он трахает меня. Это происходило. Теперь моя жизнь была извращенным беспорядком в стиле «Рассказа служанки».

Он был пятым членом Трибунала. Означало ли это, что он делал это, когда другие члены Трибунала женились? Сидел ли Грей на стуле рядом с этими четырьмя мужчинами и смотрел, как трахают женщин в их брачную ночь? Сделает ли Линкольн то же самое, когда займет место своего отца? Кислота обжигала горло при мысли о том, что кто-то из них имеет отношение к чему-то подобному.

Киптон сузил взгляд. — Привет, Лирика. Рад снова тебя видеть.

— Illegitimi non carborundum. — Не совсем слова Маргарет Этвуд, но смысл все равно тот же. Не позволяй ублюдкам измолоть тебя. Я хотела добавить — ублюдок, но прикусила язык, прежде чем это слово вырвалось наружу. Я все-таки сдержалась.

Он прорычал: — Я вижу, ты не изменилась. — Оказалось, что он понимает латынь. Вероятно, это было обязательным требованием для всех приспешников Сатаны.

Его глаза окинули мое тело с головы до ног. — По крайней мере, твой рот не изменился. — Он посмотрел через мое плечо на Грей. — Она такая же вздорная в постели? — Прежде чем Грей успел ответить, рука Киптона скользнула вниз по его промежности. — Мне нравится, когда они сопротивляются.

Я сглотнул желчь, подкатившую к горлу.

В одно мгновение жесткое тело Грея оказалось прижатым к моей спине, а его рука запуталась в моих волосах. Его губы коснулись раковины моего уха. — Ты приманиваешь его. — Он дернул меня за волосы, откидывая мою голову назад. — Я способен сделать с тобой такое, что твои кошмары покажутся дневными снами. — Его хватка усилилась, как бы в подтверждение его слов. — Даже. Не. Думай. Блядь. Проверять. Меня.

Вот он, зверь, которого я видела только один раз. И снова он хотел что-то сказать, и этот зверь был готов зарычать. Может, я и была упрямой, но я был умной, я знала, что лучше не испытывать его.

Я наблюдала за Греем, когда он с ухмылкой смотрел на мужчин, сидящих в другом конце комнаты. — Вы пришли сюда не для того, чтобы болтать, так что давайте приступим к делу, хорошо? — И тут его руки оказались у верхней пуговицы на спине моего платья, разрывая ткань, отрывая платье от моего тела.

Звон, звон, звон перламутровых пуговиц, ударяющихся о пол, эхом разнесся по большой комнате. Мое сердце забилось в ушах, когда платье упало, обнажив мою кожу. Я стояла здесь, выпятив грудь, в луже тюля и кружев, и только тонкий кусок ткани прикрывал мою киску.

О, Боже.

Грей видел меня голой, когда вытаскивал из ванны. Я не стыдилась своего тела. Любой, кто видел мои посты в Instagram, знал это. Но быть здесь, обнаженной, перед ними, заставляло мою кожу покрыться мурашками. Как будто тысяча крошечных паучков вырвались на свободу на моей плоти.

Грей подошел ко мне и наклонил меня вперед на своей кровати, как тряпичную куклу, игрушку, дыру без лица. Но опять же, я не ожидала, что это будет романтично. Это был другой уровень пиздеца. Эти мужчины властвовали над нами, как над оружием, заставляя нас играть в их маленькую больную игру. Никто из нас не хотел быть здесь. Никто из нас не хотел этого делать. И все же мы были здесь, притворяясь, потому что альтернатива означала... Я даже не хотела думать о том, что означала альтернатива. Либо я трахаю тебя, либо они.

Они. Они. Все они.

Его тело склонилось над моим, его губы едва касались моего уха. — Не смотри на них. В этой комнате только я и ты.

Я глубоко вздохнула. Только я и Грей. Вот почему он наклонил меня. Это было не для того, чтобы он не смотрел на меня. А для того, чтобы я не смотрела на них. Этот человек был полон сюрпризов. Я хотела посмотреть на него, поблагодарить его за этот маленький акт доброты. Но я этого не сделала. Вместо этого я закрыла глаза.

Он провел кончиком пальца по моему лицу. — Хорошая девочка.

Кулак вокруг моего сердца сжимался до тех пор, пока оно не разбилось вдребезги, разбросав осколки по полу вместе с пуговицами от моего платья. "Тогда ты должна была быть хорошей девочкой и делать то, что тебе говорили". — Линкольн сказал мне эти слова в ту ночь, когда я застала его за дрочкой в его комнате, в ту ночь, когда я поняла, что хочу быть его.

Его.

Первая слеза вырвалась на свободу и скатилась по моему лицу. Боже, как я скучала по нему. Я скучала по нему так сильно, что мне было больно. В этот момент я бы отдала все, чтобы он склонился надо мной. Вместо этого его жуткий отец сидел на стуле где-то позади меня и смотрел, как другой мужчина спускает мои трусики вниз по ногам.

Затем я услышала металлический звук застежки-молнии, за которым последовало шуршание ткани. Нет. Не одна молния. Четыре. Четыре стона при виде моей голой киски. Четыре пары штанов, спускаемых с бедер.

Я крепко зажмурила глаза и попыталась вернуть себя в то место, в кровать Линкольна, в его объятия. Я пыталась увидеть его лицо, но все, что я видела, был Грей. Я чувствовала только Грея, когда он вводил свой член между ягодицами, скользя им вперед и назад.

Я просто хотела, чтобы это был Линкольн.

Его голос прорвался сквозь тишину, тихий, но жесткий на моей шее. — Если ты не расслабишься, это будет больно для нас обоих.

Я глубоко вдохнула и кивнула. Я должна была сделать это для Грея. Он убил человека ради меня — потому что я поставила весь план под угрозу. Это заставит меня выглядеть слабой. Как ты думаешь, в какой безопасности ты будешь тогда?

Я бы не заставила его выглядеть слабым. Я была ему обязана.

А потом он был там. Он опустился на колени, раздвинул мои ягодицы руками и зарылся лицом между моих бедер. Он раздвинул меня большими пальцами, затем провел носом по шву, вдыхая мой запах. Мое тело против моей воли подалось назад. Чертов предатель.

— Я позабочусь о тебе, малышка. — Его голос стал темным, словно он перенесся в другое место. — Пора заставить тебя забыть.

Он провел языком по моему клитору, затем втянул его между губами, целуя меня так же, как сегодня целовал мой рот. Медленные, нежные поглаживания, а затем одно длинное, по всей длине моей щели до самой дырочки. Затем он трахал меня своим языком, пока я не задыхалась, сжимая кулаки в простынях и размазывая свою киску по его лицу. Что, блядь, со мной было не так? Я не должна была наслаждаться этим. Я должна была ненавидеть это.

Боль от предательства моего тела была почти калечащей. Но я не могла остановить свои чувства. Я хотела отключить их.

Я пыталась отключить это.

Почему я не могла выключить их?

Его большой палец обвел мой клитор, доводя меня до того места, которого жаждало мое тело, доводя меня до самого края. Наслаждение пронеслось по моим венам, когда я стояла на краю пропасти, готовая к падению.

Готова. Так готова. Прямо там...

Потом он исчез.

Его язык сменился его толстым членом, бьющим без пощады. Он входил в меня снова и снова. Его резкие вдохи наполняли воздух, а его пальцы царапали мои бедра. Это был не прежний нежный гигант. Это был зверь, предъявляющий свои права.

— Я говорил тебе, что заставлю тебя выгнуться. Видишь, какая ты мокрая для меня?

В моем животе запылал огонь, а руки еще крепче сжали простыни. Я открыла рот, и всхлип вырвался наружу, потому что Грей был прав. Я сломалась. И как бы я ни хотела, чтобы это был Линкольн, я знала, что этого никогда не будет. Как бы отчаянно ни желало этого мое тело, я знала, что этот момент — все, что Грей может дать. Через несколько секунд меня оставят здесь, одну, убирать наш беспорядок и вытирать собственные слезы, а он застегнет брюки и поведет остальных мужчин в библиотеку, где они будут потягивать скотч и обсуждать мировое господство — да чем бы они, блядь, ни занимались.

Я зажмурила глаза и вытеснила свои мысли из головы. Я попыталась перенести себя в то же место, куда Грей перенес свой разум. Я была почти там, в блаженной бездне оцепенения...

А потом он оказался сверху, его тяжелое тело накрыло мое маленькое. Он задвигал бедрами и застонал, но... ничего. Я была с Линкольном достаточно, чтобы знать, когда мужчина кончает, но Грей не кончал в меня.

— Я принимаю противозачаточные. Мне сделали укол в прошлом месяце. — Прямо перед тем, как они забрали меня. — Все в порядке, — прошептала я ему. Линкольн ненавидел презервативы, и мне нравилось чувствовать его обнаженным.

— Я не беспокоюсь о твоих противозачаточных, милая.

Его голос был напряженным, как будто ему потребовалась вся его энергия, чтобы сдержать себя. — Это было не для меня, — прошептал он мне на ухо. — И не для тебя тоже. — Он схватил меня за задницу и толкнулся в меня глубже, как я полагала, для шоу. Но это все еще посылало крошечные толчки удовольствия до самых пальцев ног. — Это было для них.

Для них. Это все было для них. Эти мужчины взяли нечто прекрасное, как секс в брачную ночь, и превратили это в нечто зловещее. Они были монстрами. Мы были жертвами.

Это не сказка. Здесь нет счастливого конца. Я не собираюсь влюбляться в тебя. Я не способен на это.

Я проигнорировала фоновый шум рук, сжимающих плоть, низкие ворчания и тяжелое дыхание и сосредоточилась на Грее. — Кто ты, черт возьми, такой? — Откуда у него столько контроля, когда все, что я хотела сделать, это сломаться?

Его челюсть напряглась, когда он отстранился от меня. — Тот, кого бы ты хотела никогда не знать.

Глава 20

Лирика

Я была права. После церемонии я осталась одна. Я встала, когда Грей занял свое место, и заметила, что он даже не снял смокинг. Я была обнажена и уязвима, а он просто расстегнул свои брюки. Что-то в этом заставило меня почувствовать себя униженной и разбитой. Единственным утешением для меня стал взгляд его глаз, когда он обернул меня простыней и вышел из комнаты. Боль. Сожаление. Мне жаль.

Я поднялась наверх, приняла длинную горячую ванну, а затем забралась в постель. Голоса в глубине моего сознания пытались шептать слова утешения.

Ты хорошо питаешься. У тебя есть крыша над головой. С тобой не обращаются как со служанкой и не бьют. Он не передавал тебя по кругу, как игрушку.

— Но я не свободна, — прошептал я в ответ. Братство всегда будет контролировать ситуацию. Сегодняшняя ночь была тому доказательством. Сегодня надежда разбилась вдребезги.

Свет из коридора проникал в мою комнату, когда дверь спальни открылась.

Я натянула плед до подбородка и затаила дыхание, пока не услышала голос Грея. — Этого больше никогда не повторится.

Он подошел к краю моей кровати и остановился, когда его колени коснулись матраса. Он сбросил пиджак. Его рубашка была расстегнута, а галстук-бабочка висел на воротнике расстегнутым. Он выглядел неважно. Его глубокие голубые глаза смягчились, когда он посмотрел на меня. — Надеюсь, ты сможешь меня простить.

— Не ты монстр в этой истории. — А они. Или, может быть, я, потому что, хотя это произошло по злому умыслу, я не ненавидела это. Я не ненавидела его. В каком-то смысле мне было жаль Грея. В каком-то смысле, я хотела спасти и его. Что это говорило обо мне?

— Ты меня не знаешь.

А потом он повернулся и вышел из моей комнаты.

***

Дни пролетали мимо. Потом недели. Месяцы. Грей был прав. Со временем он стал тем, кого я хотела бы никогда не встретить. Но не по тем причинам, по которым он считал. Я могла бы прожить тысячу жизней и так и не понять, как один человек может быть таким нежным и одновременно жестоким. Грей был добрым, но в его доброте была жестокость. Я могла бы смириться с тем, что он был грубым — даже предпочла бы это. По крайней мере, тогда я могла бы закрыться, захлопнуть дверь и запереть свои эмоции наглухо. Его доброта дала мне надежду на то, что, возможно, в какой-то момент во всем этом я хотя бы найду друга. Его дистанция доказала, что я ошибалась.

Я никогда не видела никого похожего на этого человека. Я знала, что я ему небезразлична. Я видела это по тому, как смягчались его глаза, когда он иногда говорил со мной. Я чувствовала это каждый вечер, когда он сидел у ванны и читал мне. Но он никогда не прикасался ко мне, не считая того чертового маленького ритуала в нашу брачную ночь. Я думала, что то, что мы пережили в ту ночь в руках Братства, сблизит нас, но в итоге это только оттолкнуло его еще больше.

Ему не нужно было мое сердце — и это было прекрасно, потому что оно уже было занято. Ему не нужно было мое тело. В конце концов, когда он понял, что я больше не испытываю темных импульсов, он даже оставил меня купаться одну. На самом деле, я даже не помню, когда в последний раз разговаривала с ним. Иногда я засиживалась до поздней ночи в библиотеке, ожидая, когда он пройдет по коридору и откроет дверь в свою спальню. Мне всегда казалось, что я засыпаю на диване раньше, чем это происходит. Утром я просыпалась с одеялом на теле и не помнила, как оно туда попало.

Одиночество было не менее болезненным, чем любая физическая травма. Вы вежливы. Вы киваете и улыбаетесь. Вы слушаете и отвечаете, стараясь не дать никому понять, что вас на самом деле нет рядом. И все это время ты делаешь вид, что тебя не разрывает изнутри.

Если бы не миссис Мактавиш и шеф-повар, мне пришлось бы найти волейбольный мяч по имени Уилсон, чтобы он составил мне компанию.

Библиотека была моим любимым местом в доме. Там мы с Каспианом сидели на диване, пока он вводил меня в курс всех дел Татум. Его ежемесячные визиты были единственным, чего я ждала с нетерпением. Я никогда не спрашивала о Линкольне. Это был секрет, который я обещала унести с собой в могилу. Тем не менее, мне было интересно узнать о нем. Поздно ночью, когда весь дом спал, и оставались только я и мои мысли, я просовывала руку в трусики и представляла себе его лицо, его голос. Моя.

Вторым моим любимым местом была кухня. Каждый день здесь пахло чем-то другим. Сегодня воздух наполняли маслянистые ароматы жареного лосося и жареных овощей.

Я наклонилась над большим островом в центре комнаты и взяла из миски нарезанную морковь.

Миссис Мактавиш игриво шлепнула меня по руке. — Тебя сейчас обслужат, милая.

— Меня не нужно обслуживать. — Я закатила глаза на это слово. — Я могу поесть здесь с вами двумя. — Я забралась на столешницу острова, свесив ноги. — В столовой одиноко, а этот стол чертовски большой для одного человека. — Особенно сегодня. Сегодня я не хотела быть одна.

Еще один шлепок по боку бедра. — Леди из Рэдклиффа не стала бы так выражаться.

Я схватила еще один кусочек моркови. — Ну, я не леди Рэдклифф, так что...

Повар хихикал позади меня, помешивая остальные овощи на сковороде.

Миссис Мактавиш вздохнула. — Вы правы. Теперь ты Ван Дорен. — Она прочистила горло и оглядела мой наряд, вероятно, думая о том же, о чем и я. Я не выглядела как Ван Дорен.

Грей наполнил мой гардероб нежными, женственными вещами, но я настояла на джинсах и футболке.

Татум бы впала в ярость из-за моего сегодняшнего наряда. Она заставила бы меня надеть диадему и что-то кружевное, возможно, розовое, прежде чем я успела бы почистить зубы.

— Идите, — сказала миссис Мактавиш. — Я принесу вашу тарелку. — Она была крепким орешком, но это не означало, что я перестану пытаться.

— Хорошо. — Я соскользнула с прилавка, и мои сандалии громко шлепнулись на кафельный пол. — Но только если ты положишь побольше моркови. — Я подмигнула, направляясь к двери. — И никакой брокколи, — крикнула я через плечо.

Я заняла свое обычное место на одном конце длинного обеденного стола, уставившись на свои ногти в ожидании. Мы с Татум часто ходили на маникюр и педикюр вместе. Мы проводили целый день в спа-салоне внутри Карлайла, где нам делали жемчужные скрабы и процедуры для лица. Теперь единственной спа-терапией для меня была ванна с лавандой и покраска ногтей. Не то чтобы я была против этого. Я просто скучала по нашим спа-дням.

Я скучала по всем нашим дням.

Я подумала, не согласится ли миссис Мактавиш принять участие в вечеринке с замачиванием ног и угольной маской. Я могла бы есть арахисовые M&Ms и пить Dr Pepper, пока она будет есть пряники и чай.

Я скучала по Доктору Пепперу.

Прежде чем я погрузился в воспоминания обо всем, чего мне не хватает, миссис Мактавиш вошла в столовую с тарелкой в каждой руке. Она поставила одну тарелку передо мной, и я улыбнулась ей.

— Либо ты принесла мне тонну моркови, либо ты наконец-то сядешь и поешь со мной.

Она открыла рот, чтобы ответить, но ее прервал глубокий мужской голос.

— Спасибо, миссис Мактавиш. На этом пока все.

Грей.

Грей был дома. И он ужинал со мной.

Она поставила тарелку на место в дальнем конце стола. Затем она кивнула Грею. — Да, сэр. — Проходя мимо меня, она на мгновение остановилась, положила одну руку на мое лицо и улыбнулась.

Я хотела бы иметь хоть унцию ее надежды.

А потом она ушла.

Мы с Греем остались одни.

Он был одет во все черное, а его волосы были уложены в идеальную прическу. Легкая тень щетины покрывала его точеную челюсть. Внезапно я почувствовала себя недостаточно одетой. Я пожалела, что все-таки не надела что-то розовое с кружевами.

Он поднял свою тарелку и поставил ее на место рядом со мной. Затем он отодвинул стул и поставил на стол небольшую прямоугольную коробку. Она была завернута в белую бумагу с аккуратно завязанным серебряным бантом.

Мое сердце заколотилось от его присутствия, от его близости, от его заботы. — Ты вспомнил.

Сегодня был мой восемнадцатый день рождения. Сегодня был день рождения Лирики Мэтьюс. Я понятия не имела, когда день рождения у Лорен Ван Дорен. Мы не обсуждали этот вопрос.

Я была здесь почти год.

Казалось, что это целая жизнь.

— Конечно, я помню, — сказал он так, словно последние десять месяцев был идеальным мужем.

И все же тот факт, что он помнил о моем дне рождения, зажег крошечные угольки надежды в моей груди. Там было тепло, когда я так долго чувствовала только холод. Я хотела погасить их. Я не хотела надеяться. Потому что я знала, что единственная причина, по которой он сейчас здесь, — это отдать мне эту коробку. Завтра он снова уйдет, и я останусь одна. Я знала, что он говорит искренне, но от этого у меня болело в груди. Слезы навернулись на глаза. Счастливые слезы, грустные. Я не была уверена.

Добрая жестокость.

— Может, сначала поедим? — Я не хотела есть. Я хотела открыть эту коробку. С десяти лет отец заваливал меня подарками на день рождения и Рождество. Я догадывалась, что он пытается дать мне детство, которого у него не было. Я всегда с нетерпением ждала момента, когда смогу сорвать обертку и посмотреть, что внутри. Но по какой-то причине этот подарок, эта маленькая коробочка волновали меня больше, чем все подарки, которые я когда-либо получала за всю свою жизнь.

Он улыбнулся, и его улыбка зажгла искру в крошечных углях. — Нет. — Он откинулся в кресле, сложив руки на груди, затем кивнул в сторону коробки. — Открой ее.

Три крошечных слова, от которых у меня в животе запорхали тысячи бабочек. Нет, открой ее.

Мое сердце бешено забилось, когда я потянула за серебряную ленту, а затем сорвала обертку. Мое горло сжалось в комок, когда я достала из коробки мобильный телефон. Не плачь.

Мой палец коснулся экрана, оживив его. Там, на главном экране, было наше с Татум изображение. Это была фотография с вечеринки по случаю ее шестнадцатилетия. Мы прислонились к перилам на яхте ее отца. Какой-то жуткий засранец — вероятно, один из мужчин Братства — только что пытался приставать к ней. Я была раздражена, потому что Линкольн продолжал флиртовать с какой-нибудь маленькой шлюшкой, только чтобы позлить меня. Но мы оба нарисовали идеальные улыбки для камеры. Татум всегда заставлял меня улыбаться.

Как он получил эту фотографию?

— Твой единственный контакт — это я. Ты будешь звонить только мне. Если ты попытаешься позвонить или написать кому-то, кроме меня, я узнаю. У тебя есть доступ к социальным сетям, но я советую тебе не использовать их, чтобы связаться с кем-либо. Если ты это сделаешь, я узнаю. — Его слова были разговорными, холодными, как будто он только что не вернул мне часть моей жизни.

Мое сердце бешено колотилось в груди. — Ты подарил мне телефон. — Мой палец задержался на значке Фотографии. Если он нашел одну фотографию, возможно, их было больше. Стоит ли мне вообще надеяться? Я коснулась экрана и резко вдохнула, увидев, что обнаружила. Было добавлено сто шестьдесят две фотографии — мои, Татум, моего отца, моей жизни. Было даже несколько фотографий Линкольна.

Увидев его лицо, я сломалась. Эмоции, которые я так старательно пыталась скрыть, набросились на меня, как стадо носорогов, и я не знала, как уберечь Грея от этого. Я была раздавлена, разорвана на части и растерзана. Слезы текли по моему лицу, и я изо всех сил старалась контролировать дыхание.

Я положила телефон и посмотрела на Грея. Мои слезы размыли его лицо. — Спасибо, — смогла прошептать я.

Он положил льняную салфетку на колени, затем взял вилку. Я уловила легкую дрожь в его челюсти, когда его темно-синие глаза встретились с моими. — Я доверяю тебе. — Затем он посмотрел вниз, туда, где его вилка разрезала лосося. — Не заставляй меня жалеть об этом.

— Откуда у тебя фотографии? — Как ты узнал, что мне это нужно?

Он держал вилку в воздухе, остановившись, чтобы бросить на меня взгляд, прежде чем откусить.

Я прочистила горло. — Верно. Ты знаешь всё.

Он продолжал жевать.

— Ты знаешь, почему они выбрали меня? Почему я была там той ночью? — Я знала. Я точно знала, почему.

Он не ответил. Я и не ожидала.

— Это потому, что я тоже кое-что знаю. — Я подвигала вилкой овощи на своей тарелке. Мой аппетит давно пропал. Мой желудок был слишком туго завязан, чтобы есть. — В ночь перед тем, как я... В ночь перед тем, как они забрали меня... Я рассказала Киптону Донахью о том, что он сделал, что-то ужасное.

Грей положил вилку на свою тарелку и сосредоточился на мне. — Столкновение с Киптоном Донахью должно было привести тебя в морг биркой на ноге. Киптон не отправляет людей. Он их убивает. Тебя выбрали для Судного дня не потому, что ты слишком много знаешь. Тебя выбрали, потому что у кого-то был план на твой счет. Мне просто нужно выяснить, у кого.

Волоски встали дыбом на моей шее, и лед пробежал по моим венам. Все это время я верила, что оказалась здесь, потому что разозлила главаря Ада. Теперь Грей говорил, что это нечто большее, что здесь замешан кто-то еще. Боль и предательство пронзили меня насквозь, пока мой разум пытался вспомнить, кто мог бы использовать меня в качестве пешки, кто хотел бы, чтобы меня постигла такая участь.

Я отпихнула свою тарелку, затем отодвинула стул. — Спасибо за подарок. — Я встала и взяла телефон. — Я больше не голодна.

***

Я опустилась в воду и стала листать фотографии на телефоне, позволяя горячей воде и воспоминаниям окружить меня. Когда я смотрела на девушку на этих фотографиях, я почти не узнавала ее.

Я больше не была Лирикой Мэтьюс.

Я также не была Лорен Рэдклифф или миссис Грей Ван Дорен.

В большинстве дней я понятия не имела, кто я.

В некоторые дни я чувствовала себя пленницей.

Мой взгляд блуждал по роскошной ванной комнате. Что касается тюрем, то в моей было не на что жаловаться.

Грей сделал мне подарок, которого я никак не ожидала, подарок, который, как он знал, будет значить больше всего, но все же он так старался оставаться закрытым.

Мне даже не пришло в голову спросить, когда у него день рождения, чтобы я могла отплатить ему тем же. Я ходила по дому целыми днями, осматривая каждый уголок каждой комнаты, и так многого не знала об этом человеке. Это не должно было меня удивлять. Такие люди, как Грей, полагались на расстояние, чтобы скрыть тьму.

Дверь в ванную со скрипом открылась, и он вошел внутрь, держа в руке книгу.

— Всё нормально? — спросил он, медленно идя к тому месту, где он сидел много ночей назад.

Он видел меня обнаженной больше раз, чем я могла сосчитать. Он был внутри меня. Конечно, это было нормально.

Я протянула ему свой телефон, чтобы он положил его на стойку в ванной, а потом улыбнулась, потому что слезы кончились. — Зависит от того, какую книгу ты принес.

Он поднял в воздух книгу в твердом переплете. — Граф Монте-Кристо.

Мои брови взлетели вверх. — Книга о мести.

Он сполз по стене и сел на пол. — Это моя любимая.

Что именно? Месть? Или книга? Я хотела спросить, но не стала.

Я бездумно провела рукой по воде. — Я скучаю по этому. Я скучаю по тебе. — Вот и я это сказала.

Мне не хватает твоей доброты. Мне не хватает ощущения чего-то другого, кроме одиночества. Я скучаю по тому, как ты смотришь на меня иногда, когда думаешь, что я не замечаю.

Он тяжело сглотнул. — Я не твой, чтобы скучать. И ты тоже не моя.

Он знал о Линкольне. Даже если бы я не сделала это неуместно очевидным за обеденным столом, Грей знал всё. Но дело было не только в Линкольне. Осознание поразило меня, и все встало на свои места.

Я не собираюсь влюбляться в тебя. Я не способен на это.

Он не имел в виду, что не способен на любовь. Он имел в виду, что не способен любить меня.

— Ты влюблен в другую. Вот почему ты не кончил в меня той ночью. Ты чувствовал, что предаешь ее. — Я знала, потому что чувствовала, что предаю Линкольна.

Тишина.

Я села, разбрызгивая воду вокруг себя, нервное предвкушение закрутилось вокруг моего сердца. — Вот куда ты идешь, когда уезжаешь отсюда?

Нет ответа.

— Почему ты просто не хочешь поговорить со мной? У меня нет никого, кому бы я могла рассказать твои секреты. — Я опустилась обратно, потерпев поражение.

Грей закрыл книгу и прочистил горло. — Есть кое-кто... — Его тон стал мрачным. — ...и она стоит каждого преступления, которое я когда-либо совершил, каждого шрама, которым отмечена моя плоть, и каждого греха, который омрачает мою душу.

Ничего себе. Ни одна женщина в мире не могла бы с этим соперничать. Я даже не была уверена, что хотела этого.

Мой взгляд устремился на него, сердце бешено колотилось, пока я ждала продолжения.

— Ее забрали у меня так же, как тебя забрали у Линкольна.

Боже мой. Вот почему он так ненавидел Братство.

— Кто забрал ее? Почему ты не смог их остановить? — Он был могущественным человеком — одним из пятерки в родословной. Конечно, он мог остановить это.

— Мне было всего девятнадцать лет, когда это случилось. Мой отец был еще жив, так что тогда у меня не было силы.

Если Грею было девятнадцать, значит, это случилось восемь лет назад. Он жил без нее восемь лет. Я прожила без Линкольна всего год, и это убивало меня.

— Жена короля скончалась за несколько лет до этого, и...

Я перебила. — Король? — Святое дерьмо. Моя голова кружилась, и я чувствовала, что меня сейчас стошнит. — Король выбрал ее?

Грей просто кивнул. — А два месяца спустя он бросил меня в тюрьму за преступление, которого я не совершал, чтобы быть уверенным, что я не попытаюсь вернуть ее.

Королева когда-то принадлежала Грею. Вот почему она никогда не разговаривала со мной. Именно поэтому она провела весь свадебный прием, попивая шампанское.

— Она так молода. — Как я.

— Ей было двадцать, когда они выбрали ее для Судного дня. Королю было тридцать семь.

Я скривила губы. — Да, это совсем не странно.

Он рассмеялся. — Никого не волнует, кого мы выбираем, Лирика. Посмотри на меня и тебя. Власть закрывает глаза на мораль.

Это была правда. Это происходило каждый день, молодые женщины с влиятельными пожилыми мужчинами.

— Как долго ты был в тюрьме?

— Достаточно долго, чтобы боль от предательства убила обоих моих родителей, и чтобы потребность в мести поглотила меня. — Он снова открыл книгу, давая понять, что разговор подошел к концу. Он опустил взгляд на слова, затем в последний раз поднял глаза на меня. — Если ты когда-нибудь задавалась вопросом, почему я не трогаю тебя... почему я не делаю некоторые вещи, которых от меня ждут... Это потому, что Линкольн и я, хотя и очень разные, но очень похожи. Я обещал оберегать тебя, и я это сделаю. Но я не сделаю с ним того, что сделали со мной. Я не сломаю тебя так, как сломал ее король.

То немногое, что осталось от моего сердца, разбилось вдребезги — из-за себя. Из-за Линкольна. Из-за Грея. Мы все были жертвами злой игры. Мы все были заперты в мире, лишенном любви.

Я опустилась в воду, когда Грей начал читать, и позволила его словам и голосу перенести меня в место, далекое от реальности. Реальность была последним местом, где я хотела оказаться.

Глава 21

Линкольн

Из всех эмоций гнев был самой легкой. Это было лучше, чем печаль. Лучше, чем чувство вины. Лучше, чем горе.

К черту печаль.

Дайте мне ярость.

Я сидел на столешнице в ванной, закрашивая последние следы черного вокруг глаз. С каждым взмахом кисти все больше и больше Линкольна исчезало, и медленно появлялась Смерть. Мой рот скривился в ухмылке, растягивая тонко нарисованные линии вокруг губ в улыбку.

Дьюс всегда говорил мне: "Нельзя красить лицо, Линкольн. Медики не смогут увидеть, ранен ли ты".

К черту правила и к черту медиков. Я не планировал истекать кровью.

Устойчивый ритм глубокого баса эхом поднимался по лестнице и проникал в мою мансарду из аудитории внизу, придавая моим стенам пульс, который совпадал с моим собственным.

Отец наконец-то смирился с тем, что я не пойду за ним — и за поколениями мужчин Хантингтона — в коррумпированную игру в политику. Это был просто еще один пункт в длинном списке способов, которыми я разочаровал его. И он старался напоминать мне об этом почти ежедневно. Но в конце концов он купил старый театр как «отдушину» для меня и способ сохранить лицо перед своими друзьями. Гораздо проще было объяснить, почему твой сын не пошел в колледж, когда он вел успешный бизнес.

Мы переоборудовали весь второй этаж в мансарду, чтобы я мог там жить. Татум использовала театр для проведения балетных спектаклей своей танцевальной студии, а я использовал его для концертов и иногда любительских боев ММА.

Если бы это зависело от меня, я бы избавился от сцены и держал бы клетку постоянно. Больше никакого балета в этом ублюдке — только ярость и кровопролитие. Я занимался смешанными единоборствами с тринадцати лет, сразу после той ночи на озере Крествью. Той ночи, когда отец вручил мне топор и сказал, что пришло время заслужить свое место в этом мире — его мире. В ту ночь на берегу озера нас было девять человек: три мальчика-подростка, три человеческие жизни, которые должны были представлять худших из нас, и три монстра, замаскированных под отцов.

Ночной воздух был прохладным благодаря бризу, дующему с воды. Высокие деревья, окружавшие озеро, наблюдали за нами, как судейская коллегия. Или присяжные. Или статуя Иисуса с его темными, стеклянными глазами.

Рядом с нами был костер, но он не принес мне тепла. Я продрог до костей.

Три человека стояли на коленях перед нами — женщина и двое мужчин. С их голов только что сорвали рогожный мешок, а руки были связаны за спиной. Отец, Пирс Кармайкл и Киптон Донахью стояли позади них.

Чендлер, Каспиан и я внимательно слушали наставления, пока наши отцы говорили о бремени, заботах и чучелах — о жертвоприношении. Стоящие на коленях люди были жертвами, символами того, что было «неправильно» в мире. Бедность. Жадность. Голод. И в сознании наших отцов их убийство очистит мир от того, что они олицетворяли. Я знал, что мой отец был не в себе. Я подслушивал его угрозы по телефону, случайно присутствовал на нескольких бурных встречах и однажды застал его за тем, как он трахал горничную, но это было безумием следующего уровня.

У каждого из нас было оружие. У Чендлера был пистолет. У Каспиана — нож. А у меня — топор. Потом отец Каспиана сказал: — Пора. Избавьте нас от этого бремени.

Деревянная рукоятка, казалось, весила тонну, когда я сжал ее в кулаке. Моя грудь горела, а сердце бешено колотилось. Я не хотел этого делать. Мы были здесь ради регаты, ради того, чтобы все взрослые целовали задницы и делали вид, что нравятся друг другу, в то время как втайне замышляли захват компаний или трахались с женами друг друга. Какое отношение к этому имеет убийство этих людей?

Каспиан шагнул вперед и перерезал горло своей «жертве». Чендлер держал палец на спусковом крючке и нажал, целясь прямо в грудь женщины. Ни один из них даже не вздрогнул.

Я сглотнул.

Моя очередь.

Если бы я не замахнулся, они бы все решили, что у меня нет того, что нужно, чтобы стать одной из них.

К черту это. Они не были лучше меня. Мне здесь было место, как и всем остальным.

Я поднял топор над головой и замахнулся.

И я промахнулся, ударив парня топором по плечу. Он закричал, не обращая внимания на кляп во рту, слезы хлынули из его глаз и покатились по щекам, а я поборол желание блевануть.

Отец наклонился и прорычал мне в ухо. — Не смей, блядь, позорить меня.

Я поставил его в неловкое положение, и он никогда не давал мне забыть об этом. Мне понадобилось три удара, чтобы убить того человека. Тогда во мне не было ярости. Я был обычным подростком, который пытался жить нормальной жизнью в необычном мире. Яд Братства еще не просочился в мои вены... пока.

Но что-то в убийстве человека до окончания полового созревания меняет все внутри тебя. По мере того, как кровь вытекала из тела человека, известного как Жадность, в меня закрадывалась тьма. Если чувствовать хруст костей человека под лезвием топора и слышать его крики за тряпкой, когда его слезы и кровь пропитывают землю, недостаточно, чтобы испортить жизнь ребенку, я не знал, что это такое.

Я видел, как изменились Чендлер и Каспиан. Это пробудило зверя внутри нас всех. Мы просто решили питать его по-разному. Я питал свою ненависть и ярость наркотиками и алкоголем. Я был позором для своего отца, хотя я продал свою душу, чтобы доказать, что достоин нашей фамилии. Он ненавидел меня. Я ненавидел его еще больше. До того дня, когда Лирика взяла меня за руку после похорон своей матери, мне было на все наплевать. Как я мог? Я убил одного человека, чтобы заслужить уважение другого, который отказался меня любить. Как может человек, который так мало думал о жизни другого, притворяться, что ему не наплевать на свою собственную — или чью-либо еще?

Но потом Лирика схватила меня за руку и попросила забрать ее, сбежать, оставить боль позади. И это было то, что я сделал. Я стал ее побегом. Мы стали побегом друг для друга. До той самой ночи, когда я взял ее за руку и завел слишком далеко.

Она умерла из-за меня. Я знал, что она не принимала наркотики. Это была та часть меня, с которой она не хотела иметь ничего общего. И все же я явился к ней в квартиру с пакетиком и попросил ее понюхать его на моем члене, не заботясь о том, сказала бы она да или нет. Я все равно трахнул ее. Я трахал ее, когда мой член был покрыт кокаином, и ее сердце перестало биться из-за этого.

Теперь уже не было выхода. Остались только ненависть и ярость.

Сегодня была ночь борьбы. Священная ночь. Более известная как Священный вечер. Это была единственная ночь, когда мои демоны могли свободно разгуливать. Я дрался всего три раза в год, потому что тренировался усердно и дрался еще усерднее. Я не мог нагружать свое тело. В остальное время я просто принимал гостей.

Всегда собиралась толпа.

Всегда находился какой-нибудь новый панк, у которого было больше мозгов, чем таланта.

Всегда была кровь.

И никто не попадал туда без приглашения.

Мой отец, который готовился вбросить свое имя в президентский бюллетень, ежедневно напоминал мне, что внешность — это все. Возможно, именно поэтому я решил выглядеть как Смерть — потому что я был таким. Неприкасаемый. Ненаказуемый. Несокрушимый. Неискупимый.

В моей жизни была одна хорошая и совершенная вещь, и я убил ее. Она никогда больше не улыбнется, никогда больше не засмеется, никогда больше не развалится на моем члене. Один взгляд в зеркало на череп, нарисованный на моем лице, и я вспомнил о том, что я сделал той ночью, о том, кем я был на самом деле. Смертью.

И храни Господь любого ублюдка, который ступит в клетку вместе со мной.

Люцифер навострил уши, и его голова поднялась с того места, где он лежал на полу в ванной. В его груди раздалось низкое рычание. Он никогда не лаял. Да и не нужно было. Его рыка было достаточно, чтобы взрослый мужчина наложил в штаны.

Я бросил щетку в раковину и спрыгнул со стойки в ванной. Через секунду кто-то постучал в мою дверь. Кому нужна охранная система, когда у тебя есть стодвадцатикилограммовый ротвейлер?

Люцифер рысью проскакал рядом со мной до самой двери. Его тяжелые лапы стучали, стучали, стучали по деревянному полу. Мы были одинаковыми, Люцифер и я. Внешне страшные, как черти, преданные до мозга костей, и мы оба порвали бы глотку любому, кто сделал бы нам гадость. Без него я никуда не ходил.

Дьюс, мой тренер, был на другой стороне.

— Бои начнутся только через час, — сказал я ему, не предлагая открыть дверь и впустить его.

Он протянул букет роз. — Как обычно. Решил занести их и проведать тебя.

Он имел в виду: "Я хотел убедиться, что ты не под кайфом". Ублюдок уже должен был догадаться. Я не трахался со своим телом, когда тренировался. Борьба заменила мне наркотики. Мне они были не нужны, когда я был сосредоточен на чем-то другом.

Я схватил розы. — Спасибо. — Затем я закрыл дверь, не сказав больше ни слова. Я спустился вниз и укутался, когда пришло время. У меня не было настроения читать лекции. Мне их хватало от отца.

Пластиковая упаковка хрустнула, когда я бросила букет на стол у двери. Красные розы выделялись на фоне прозрачной целлофановой обертки. Лепестки напомнили мне о Лирике, о том, как она срывала их и пускала по ветру на похоронах своей мамы.

— И огонь, и роза — едины. — Т.С. Элиот.

По словам Элиота, роза была божественным символом любви, а огонь олицетворял чистилище. Мое сердце было поглощено адом, в котором я оказался. Ничто не подводило итог моей жизни лучше.

Вот почему после каждой драки я обмакивал одну из них в жидкость для зажигалок и поджигал, прежде чем передать ее кому-нибудь, кому угодно, обычно девушке с лучшими сиськами в толпе. Для меня это не имело значения. Все они были безымянными лицами.

Я сорвал цветок из букета, скормил Люциферу кусок красного мяса и заглушил голоса в своей голове Агнцем Божьим. Час спустя я сидел внизу на стуле, пока Дьюс обматывал мне руки.

По другую сторону двойных дверей, в зале, где была установлена клетка, толпа скандировала и аплодировала, когда Большой Тим объявлял следующий бой. Музыка гремела через звуковую систему, передавая электрическую энергию по всему зданию, пока боец шел к клетке. Я знал, что свет снаружи погас, оставив лишь красное свечение от нескольких прожекторов и яркий свет над клеткой. Начался обратный отсчет. Еще два боя, потом наступит моя очередь. Это был момент, когда мое сердце должно биться. На лбу должны были проступить бисеринки пота. Но я был так же спокоен, как и в тот момент, когда рубил стейк Люцифера ножом для разделки мяса.

— Тебе нужно сбавить обороты, иначе ты самоуничтожишься, — сказал Дьюс, затягивая ленту. — Драки. Пьянство. — Он посмотрел на меня. — Наркотики.

Я покрутил зубочистку между зубами. — Мне теперь называть тебя папой? Ты собираешься начать трахать мою маму и отдавать приказы?

Он затянул ленту туже, чем нужно. — У нее хорошая задница...

— Ты же знаешь, что тебе не нужно применять ко мне тактику — разозли его, чтобы он разозлился, верно? — Во мне было достаточно злости, чтобы разжечь дюжину драк. А может, и больше.

Он подмигнул. — Кто сказал, что это тактика?

Придурок.

Я закатил глаза и встал, стул скользнул по полу, когда я встал.

Дьюс держал несколько подушечек и помогал мне разогреться. Моя кровь бурлила, адреналин струился по венам. Этот кайф не был похож ни на какой другой. Здесь мои демоны разворачивались с каждым ударом. Здесь они находили свой покой. Они были спокойны, пока я сражался. А когда все было кончено — когда я был весь в поту и крови и смотрел, как мое метафорическое сердце загорается, — они улыбались своими злыми улыбками и заползали обратно в глубины моей души.

Большой Тим назвал мое имя, а затем заиграла моя песня Psycho группы Breaking Benjamin. Это был мой гимн. Это было мое время.

Я кивнул Итану, когда шел к клетке. Он всегда был здесь. Каждый раз, блядь. Я умолял его тренироваться со мной, но он был скорее миротворцем. Может быть, поэтому мы работали как друзья. Инь и Янь или еще какая-нибудь херня.

Рефери натер вазелином мои брови и щеки, затем Дьюс похлопал меня по плечу.

— Ты готов оттрахать его? — спросил он, кивнув в сторону парня в черно-золотых шортах по другую сторону клетки.

Я кивнул, пока судья вставлял мне капу.

Мои демоны усмехнулись.

Да. Мы готовы.

Глава 22

Лирика

Грей наконец-то согласился устроить официальный званый ужин. За все время моих скитаний по этому месту я даже не подозревала, что здесь есть бальный зал. Наверное потому, что он располагался в одном крыле дома, которое он держал закрытым.

Комната была большой и открытой, с окнами от пола до потолка, выходящими на задний сад. Крошечные блики света плясали по полу, когда солнце отражалось от хрустальных люстр. Мраморный пол был свежо отполирован, и разносчики вносили вазу за вазой со свежими цветами. В воздухе стоял возбужденный гул, когда все работали рядом друг с другом. Я чувствовала энергию до самых костей. В какой-то момент мне даже показалось, что я хожу и напеваю.

Миссис Мактавиш стояла в одном конце комнаты и раздавала белые льняные скатерти молодым людям в темно-зеленых поло и джинсах. Я потянулась за одной из скатертей, но она выхватила ее обратно. — Хозяйка дома не украшает. — Она поджала губы. — Она делегирует полномочия.

— Я не против помочь. — Помогать было лучше, чем читать в библиотеке или оставаться одной в своей комнате. И я ненавидела, когда меня называли хозяйкой дома. Это было похоже на ложь, особенно теперь, когда я знала, что этот титул предназначался кому-то другому.

Она строго посмотрела на меня. — Ты можешь помочь, делегируя полномочия.

Я вздохнула и закатила глаза.

— Этот человек не дает вам покоя, миссис Мактавиш? — спросил Грей с ухмылкой, подойдя ко мне.

— Я? — Мои глаза расширились. — Проблемы? — Я задохнулась.

В его голубых глазах сверкнула искорка. После нашей беседы в ванной, где он, наконец, рассказал о своем прошлом, между нами все было легко. С нас обоих был снят груз. Не было никаких ожиданий, только дружба.

— Вы не возражаете, если я украду ее на минутку? — спросил он миссис Мактавиш. — Есть кое-что, что я хочу ей показать.

Она засияла, улыбнувшись. — Конечно, нет, сэр.

Она имела в виду: «Это проще, когда она не мешает».

Как только мы оказались вне пределов слышимости, я подняла на него сузившиеся глаза. — Не думай, что я не знаю, что это было там.

Его губы подергивались, когда он боролся с улыбкой. — Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Мммм... — Я последовала за ним вверх по лестнице. — Ты никогда не рассказывал мне, как ты с ней познакомился. — Я сделал паузу. — Миссис Мактавиш, — уточнила я.

Он оглянулся на меня через плечо, но продолжал идти. — Она друг семьи. — Он усмехнулся, когда я вздохнула из-за неясного ответа. — Она была моей няней, когда я был маленьким.

Я поспешила пристроиться рядом с ним. — Значит, она знает всю твою историю?

Он кивнул.

— То есть... все?

Мы поднялись на верхнюю ступеньку лестницы, и он повернулся ко мне лицом. — Она знает все.

— Вот почему она не взбесилась в тот вечер, когда ты привез меня домой.

— Она знала, что я никогда не причиню тебе вреда. — Его челюсть сжалась. — Она знает, что я и сейчас не причиню тебе вреда.

Он подошел и открыл дверь в мою комнату, затем посмотрел, как я вошла. На кровати лежало одно из самых красивых платьев, которые я когда-либо видела. Оно было нежно-розового цвета — моего любимого — с кристаллами Сваровски на лифе и длинным шифоновым низом.

Я подошла к кровати и взяла платье, прижав его к себе. — Грей, оно прекрасно.

— Ты будешь хорошо в нем выглядеть.

Друзья.

Это было все, чем мы когда-либо были.

Тем не менее, иногда, как сейчас, бабочки порхали у меня внизу живота, когда он был рядом. Когда он говорил мне такие комплименты, как этот, они роились.

— Они придут на вечеринку, — сказал он.

Он имел в виду мужчин Братства, а именно Киптона, Малкольма, Пирса и короля Уинстона. Грей не часто говорил о них, и каждый раз, когда он это делал, воздух вокруг нас сгущался от напряжения.

Я положила платье обратно на кровать. — Я так и думала, что они будут.

Он сделал шаг ко мне и выдержал мой взгляд. — Они не тронут тебя. — Его глаза потемнели. — Я позабочусь об этом.

Я улыбнулась ему своей самой уверенной улыбкой, хотя мое сердце бешено колотилось при мысли о том, что я снова окажусь в одной комнате со всеми четырьмя. — Я знаю.

***

Идеально одетые гости собрались небольшими группами по всему залу. Некоторые сидели за столами, покрытыми льняной скатертью, украшенными красочными цветочными композициями и изысканным фарфором. Официанты переходили от группы к группе с серебряными подносами с изысканными блюдами, другие — с подносами шампанского.

Я прошла по залу, приветствуя каждого гостя улыбкой.

— Ты прекрасно справилась, Лорен. Все безупречно, — похвалила меня одна женщина.

Лорен. Я никак не могла привыкнуть к этому имени.

И я ничего не делала. Это сделала миссис Мактавиш. Полагаю, она была настоящей хозяйкой дома.

Я внимательно следила за королевой и Греем, теперь, когда знала их секрет. Возможно, никто больше не замечал их украдкой брошенных взглядов, но я замечала. Мне было интересно, знает ли она, что он все еще чувствует, говорил ли он с ней, прикасался ли к ней. Если он впадал в ревнивую ярость каждый раз, когда король прикасался к ней. Если бы он взял ее в ванной, прижал к стене и засунул пальцы в ее киску, чтобы доказать, что она принадлежит ему и только ему.

Потом я смахнула слезы, когда поняла, что на самом деле я вовсе не думала о Грее. Мне просто не хватало Линкольна.

Секреты напомнили мне о том, что у нас было.

— Ты выглядишь комфортно в своей новой жизни, — сказал знакомый голос мне в затылок.

У меня свело живот, и страх подполз к горлу.

Киптон.

Я сосредоточилась на том, чтобы смотреть вперед. — Думаю, тюрьма мне подходит.

Он рассмеялся, одним громким, высокомерным звуком. — Так вот как ты называешь все это?

В некотором смысле, да. Но со временем мне стало здесь комфортно. Полагаю, так поступают люди, когда у них нет другого выбора.

Я приспособилась. Как и говорила миссис Мактавиш.

— Я был уверен, что Грей уже сломал бы тебя, — раздался голос Малькольма Хантингтона с другой стороны от меня, заставив меня вздрогнуть. Он провел кончиком пальца по моей шее, отправляя желчь прямо в горло.

Я проглотила ее, прежде чем меня вырвало на его дорогие туфли. Зная этих двух мужчин, они заставили бы меня вылизать их.

— Простите, джентльмены, моя мама никогда не учила меня делиться своими игрушками. — Грей подошел и обхватил меня за талию.

Малкольм сбросил его руку. — Ты становишься мягким с нами, Ван Дорен.

Король подошел, и Грей перевел взгляд с него на Малькольма. — Ну, не все мы разделяем такие же поганые вкусы, как вы двое.

Что это должно было значить?

Киптон взял в кулак горсть моих волос и откинул мою голову назад. — Что будет, если я скажу ей встать на колени и пососать мой член?

Грей напрягся рядом со мной, но выражение его лица оставалось спокойным. — Если я соглашусь поделиться, она встанет на колени и будет сосать твой член. — Он провел кончиком пальца по моему лицу. — Она слушает меня. — Его пальцы переместились на мой подбородок, как будто для того, чтобы доказать свою точку зрения, даже когда рука Киптона все еще была в моих волосах. — Только меня.

Это был жестокий Грей, зверь внутри, человек, который одновременно и пугал меня, и заставлял чувствовать себя в безопасности.

Я продолжала смотреть вперед, молясь, чтобы они не заметили изменений в моем дыхании или того, как пульс пульсирует в моих венах.

Киптон наклонился к моему уху, не обращая внимания на то, что Грей все еще стоит здесь и держит мой подбородок в кончиках своих пальцев. Его хватка на моих волосах сжалась так сильно, что у меня заболела кожа головы. — Он не всегда будет рядом, чтобы защитить тебя. — Он рывком отпустил мою голову. — В какой-то момент ему придется отвернуться. — Он переместился передо мной, зловещая ухмылка расплылась по его лицу, когда он перевел свое внимание на королеву. Он знал о ней и Грее? Это звучало очень похоже на угрозу. — И когда он это сделает, ты будешь моей. — Он перевел взгляд с Малькольма на Уинстона. — Может быть, я дам каждому по очереди. — Его взгляд устремился на Грея. — Моей матери плевать, если я делюсь своими игрушками.

Грей опустил подбородок и посмотрел на Киптона. — Кажется, ты забыл, с кем имеешь дело. — Он перевел взгляд на короля Уинстона. — Возможно, пришло время напомнить тебе.

Когда я была ребенком, я всегда думала о монстрах как о страшных существах с уродливыми лицами. Оказалось, что большинство из них были просто людьми.

Глава 23

Лирика

После адского званого ужина Грей сократил все общественные мероприятия с участием Братства так сильно, как только мог. Если раньше я считала себя прикованной к дому, то теперь это было ничто по сравнению с ним. Он заявил, что не хочет рисковать, и я не чувствовала себя достаточно смелой, чтобы спорить с ним.

Единственными нашими публичными выступлениями были случайные сборы средств и один балет, который напомнил мне о Татум. Я плакала всю дорогу домой. Мы больше никогда не выступим.

В течение следующего года миссис Мактавиш все же удалось один раз выманить меня из дома, чтобы помочь мне сделать покупки ко дню рождения Грея. Я купила ему золотые часы с цитатой, выгравированной на обратной стороне.

Герой: обычный человек, который находит в себе силы в чрезвычайных обстоятельствах.

Однажды Грей сказал мне, что он не герой.

Мне нужно было напомнить ему, что герои бывают разных форм и размеров.

Сегодня была обычная суббота, проведенная в библиотеке с одним из классиков. На этой неделе это была Джейн Эйр.

Я уже прочитала ее три раза с тех пор, как приехала сюда.

Грозовой перевал я уже почти запомнила слово в слово. Мое сердце прикипело к Хитклифу. Мое сокрушение тянулось к его сокрушению.

— Я возвращаюсь в Нью-Йорк на следующей неделе. Я просто подумал, что ты должна знать. — Каспиан стоял в дверях библиотеки. Его голос испугал меня. Миссис Мактавиш даже не сказала мне, что он здесь.

Я встала с дивана и подошла к нему. — Ты идешь к ней?

Он просто кивнул.

Было ощущение, что я прощаюсь с Татум, и это разрывало меня на части. Я даже не потрудился смахнуть слезы. — Позаботься о ней для меня, хорошо?

Я хотела умолять его взять меня с собой, но знала, что это ничего не даст. Он уже сказал мне, что это моя жизнь. Я даже начала повторять это про себя.

Каспиан сглотнул, но не улыбнулся. Он вообще редко улыбался. Затем он кивнул в знак согласия. — До самой смерти.

Я обхватила его руками и сжала со всей силы, хотел он того или нет. Я не была готова отпустить его, еще нет. Его присутствие здесь было единственным, что помогало мне оставаться в здравом уме. Видя его, я чувствовала себя Лирикой в жизни, которая знала только Лорен. Без Каспиана я была никем.

Грей подошел ко мне сзади и оторвал мои руки от тела Каспиана. Мне показалось, что я услышала его слова: — Я буду на связи. Ты знаешь, что тебе нужно делать. — Но я была слишком потеряна в буре эмоций, чтобы быть уверенной.

Он пытался удержать меня, но я упала на колени, наблюдая, как последний след моей прежней жизни уходит за дверь.

Глава 24

Линкольн

Я не сумасшедший.

Я не сломлен.

Я просто устал так стараться.

Взросление с ярлыком, прикрепленным к твоей фамилии, означало определенные ожидания. Совершенство было одним из них. Я был далек от совершенства. Мой отец считал себя таковым. Моя мать притворялась. Моя сестра пыталась.

Татум жила просто. Мои родители укрывали ее от того, как устроен мир — как устроен наш мир — большую часть ее жизни. Она знала боль. Они не оградили ее от этого. Но она не видела зла, не так, как я. Она увидела его в ту же ночь, что и я, но даже тогда папа был рядом, чтобы убедиться, что она смотрит в другую сторону.

Он дал мне театр, чтобы я мог скрывать свои неудачи. Татум использовала его, чтобы воплотить свои мечты в реальность. Моя сестра танцевала, потому что она всегда танцевала. Она любила балет, потому что это была ее страсть. Я боролся, потому что без борьбы безумие, бурлившее внутри меня, взорвалось бы. Есть разница между погоней за мечтой и бегством от кошмаров, между жизнью в тени и хождением во тьме.

Сегодня вечером клетку заменили местами в зрительном зале, а сцену обрамляли тяжелые бархатные шторы. Настала очередь Татум блистать. Атмосфера была заряжена энергией иного рода. В толпе было много костюмов и платьев, а не джинсов и татуировок. Все с нетерпением ждали балетного спектакля — Ромео и Джульетта, который моя сестра поставила в безупречной хореографии. Я видел репетиции. Это было совершенство.

Я нашел сестру за кулисами, которая готовила все необходимое для выступления. — Это тебе, — сказал я, доставая из-за спины букет красных роз и протягивая его ей. У нее за ухом уже был белый и фиолетовый цветок, вероятно, от Каспиана. Он часто появлялся здесь с тех пор, как вернулся. — Я хотел быть первым, но, похоже, кто-то меня опередил.

Она вздохнула, но я знал, что она ни капельки не расстроена. — Ты не слушаешь ничего из того, что я говорю?

Я ухмыльнулся. — Я знаю. Не до конца выступления, бла-бла-бла. Но раз у папы вечеринка и все эти волнения, я не хотел забыть.

Мама устроила вечеринку только для приглашенных, на которой папа объявил о своих планах на президентство, а мы все праздновали единственного ребенка, который не подводил его постоянно.

— Спасибо, — сказала она с милым бантиком. Это была моя сестра. Мисс Манеры.

— Мисс Хантингтон, — прервал наш разговор парень за пультом управления. — Уже почти время.

— Ты должен пойти сесть, — сказала она с небольшой улыбкой.

Я наклонился и поцеловал ее в лоб. — Срази их насмерть.

— Этот перерыв... — Она покачала головой. — Не бери в голову. Иди. — Она помахала мне рукой.

Я ушел, смеясь, и направился на балкон, чтобы посидеть с родителями.

Вокруг меня были руководители компаний и дипломаты.

Ваша дочь так талантлива.

Вы, должно быть, очень гордитесь.

Мама и папа сияли от гордости и принимали поздравления и похвалы, как будто это они проделали всю работу. Ни один из них никогда не приходил посмотреть ни одного моего боя. Папе нравилось делать вид, что я просто парень, владеющий театром. По крайней мере, так он говорил своим друзьям, потому что иметь сына, который изрисовал свое лицо смертью и находил удовлетворение в кровопролитии, было еще одним из многих способов, которыми я его подвел.

Мужчины пожали мне руку и поприветствовали меня тонкогубыми улыбками.

Осуждающие ублюдки.

Их жены смотрели, как я катаю зубочистку на языке, потом разглядывали татуировки, которые тянулись по моим рукам и кистям. Я сотни раз видел этот мрачный взгляд, который говорил: «Любой мужчина, который так выглядит, должен быть уродом», — до того, как их глаза падали на мою промежность.

Я вытащил зубочистку изо рта, затем облизал губы, не отрывая взгляда от их глаз, молча отвечая на их невысказанные мысли.

Все верно, детка. Я тот парень, который нагнет тебя и отъест эту задницу сзади. Я засуну два пальца в твою жадную маленькую пизду, а потом буду трахать тебя до слез. А то, что тебе нравится? То, о чем ты стесняешься кому-то рассказать? Да, это я тоже сделаю.

Я с усмешкой засунул зубочистку обратно в рот, затем сел на место рядом с Итаном. Я заставил его присоединиться, потому что мне не нравились одиночные пытки.

Он наклонился и прошептал мне на ухо. — Напомни мне, почему мы снова здесь.

— Потому что она моя сестра, тупой ты ублюдок. И это важно для нее.

— Себастьян устраивает вечеринку позже. Ты собираешься заглянуть?

Моя мать окинула нас взглядом, заняв место по другую сторону от меня.

— Нет. — Я кивнул головой в сторону мамы. — Семейное дерьмо.

Я не любил вечеринки — ни те, которые устраивала мама, ни те, о которых говорил Итан. Итан знал это. Но он всегда пытался найти способ вывести меня из себя.

Свет померк, и на сцене открылись тяжелые бархатные шторы. Мама подтолкнула меня локтем.

Я хихикнул и откинулся в кресле, а потом молча смотрел балет.

***

После балета мама устроила тщательно продуманную вечеринку в соседнем бальном зале. В зале было полно людей, которые праздновали мечту моей сестры и ждали, когда мой отец объявит, что хочет изменить мир. Мудаки. Фальшивые мудаки. Люди, которые сожгут тебя на костре за один цент, если ты хоть раз напишешь в Твиттере что-нибудь неполиткорректное. Если бы у меня не было драки в следующем месяце, я бы выкурил косяк в туалете.

Папа рыскал по комнате, улыбаясь и пожимая руки. Мама переходила от группы к группе, запрокидывая голову назад и смеясь во всех подходящих случаях. Ее бриллиант в четыре карата сверкал на свету каждый раз, когда она подносила руку к груди, чтобы перевести дух. Хорошо одетый обслуживающий персонал раздавал закуски и бокалы шампанского банкирам, судьям и магнатам недвижимости. Это было прекрасно срежиссированное представление, как и балет, который мы все только что смотрели. Единственным искренним человеком в этой комнате, кроме меня, была моя сестра.

Я наблюдал, как отец представил Татум мужчине, от которого веяло богатством и недобрыми намерениями, давая понять, что его дни ограждения ее от этого мира закончились. Мужчина обнял Татум за талию и улыбнулся. Это напомнило мне о змее, скользнувшем по Еве в Эдемском саду.

Я не был уверен, сколько еще смогу выдержать.

Отец отлучился из-за переполоха в коридоре, и я воспользовался моментом, чтобы подкрасться к Татум сзади и прошептать ей на ухо. — Кажется, я видел выход возле бара. Если мы будем вести себя очень тихо, может быть, никто не заметит, как мы уходим.

Она засмеялась и покачала головой. — Спасибо за совет, но я сама справлюсь.

Самое печальное заключалось в том, что она, вероятно, действительно держала все под контролем. Жуткие папины друзья таскались вокруг Татум с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать лет. Пока их жены пили шампанское и обсуждали всевозможные способы потратить деньги своих мужей, мужчины трахали горничных или приставали к девочкам-подросткам. Это был больной гребаный мир.

И они удивлялись, почему я не хочу быть его частью.

Я пожал плечами, как будто мне было все равно. — Как скажешь.

В передней части комнаты стоял длинный прямоугольный стол, за которым сидела наша семья, пока папа упивался тем, что он в центре внимания. Я занял место в конце стола рядом с мамой. Мне не хотелось никакого внимания.

Через несколько минут отец вернулся и подошел к нашему столу. Змей занял место рядом с Татум, как будто ему здесь самое место. Этот стол был для семьи. С каких пор этот ублюдок стал считаться семьей?

Я потянулся за своим напитком, беспокоясь, что в этой комнате не хватит алкоголя, чтобы пережить сегодняшний вечер, когда отец начал свою речь. Потом ворвался Каспиан, блядь, Донахью и объявил всему миру, что собирается жениться на моей сестре.

Зал, полный охотников за властью и светских львиц, разразился похвалами, а папа подыгрывал ему, делая вид, будто новость не стала шоком всей жизни. Между семьями не было секретом, что наши не ладят. Я ждал того дня, когда Донахью даст большую, сытную порцию «fuck you» Хантингтону — или наоборот. Я просто не представлял, что это будет Каспиан, передающий это моему отцу.

Они оба хорошо сыграли, обменявшись рукопожатиями и широкими ухмылками, обнажив зубы, как два зверя, готовые разорвать друг другу глотку. Папа объявил, что баллотируется в президенты, а Татум побежала к двери, а Каспиан не отставал.

А я думал, что вечер будет скучным.

Я подождал, пока папа останется один, подошел к нему и похлопал по плечу. — Полагаю, поздравление сейчас в порядке вещей.

Его челюсть сжалась. — Сейчас не время, Линкольн.

У него никогда не было времени. Хорошо, что мне было на это наплевать.

— Ты выглядишь так, будто тебе это не помешает. — Я протянул ему стакан Macallan, который взял из открытого бара. Я всегда был большим человеком, хотя он никогда этого не видел.

Он опрокинул его обратно, как мальчишка из студенческого братства опрокидывает пиво, шипя после последнего глотка, как будто алкоголь обжег ему горло.

Подошел тот самый змей. Его ноздри раздувались, а дыхание было коротким и тяжелым. — Что это было, мать твою, Хантингтон? Мы же договорились.

Сделка? Что за хренова сделка?

Отец перевел взгляд в мою сторону, потом обратно на змея, прячущуюся под костюмом от Армани. — Я уже позвонил. Об этом заботятся, пока мы говорим.

Что. За. Блядь?

Что-то подсказывало мне, что эта сделка как-то связана с моей сестрой, а мой отец говорил о ней так, как если бы кто-то говорил о нашествии тараканов.

Я пожалел, что не плюнул в тот напиток. Или, что еще лучше, помочился в него.

Мне не нравился Каспиан Донахью, но сейчас у меня было ощущение, что Татум было бы лучше, если бы он преследовал ее, чем находиться в этой комнате с ее собственным чертовым отцом.

***

Двенадцать часов спустя мы выяснили, что телефонный звонок, о котором мой отец говорил прошлой ночью, был Киптону Донахью. И их способ позаботиться об этом заключался в том, чтобы похитить мою сестру и привезти ее в лесной массив площадью в сто акров на севере штата Нью-Йорк под названием Роща. В глубине леса не было свидетелей их поганого ритуального поведения. Что за больной ублюдок помог похитить собственную дочь? Тот, кто заставил своего тринадцатилетнего сына убить незнакомца.

Слава Богу, я нашел телефон Татум на столе в бальном зале и позвонил Каспиану сегодня утром, чтобы узнать, как она. Я, он и Чендлер выяснили, куда они ее привезли, и манипулировали, чтобы попасть внутрь. Под манипуляциями я подразумеваю, что Чендлер оказал услугу нескольким военным спецназовцам, которые провели нас через главный вход. Я даже не хочу знать, откуда он знает этих людей.

Оттуда мы с боем пробились к краю озера. Пять лодок. Пять девушек. Все они в белых шелковых халатах и в бессознательном состоянии.

Пять парней в темных плащах с капюшонами и сплошных черных масках стояли на берегу, готовые забраться в раковины.

Следующие несколько часов происходили поэтапно. Сначала пять капитанов лодок превратились в двух перепуганных богатых детей со страхом смерти во взгляде. Каспиан, Чендлер и я взяли остальные три лодки и медленно плыли по озеру, давая девушкам достаточно времени, чтобы прийти в себя. Вокруг нас деревья были еще полны, ожидая, когда их листья развернутся с наступлением осени. Воздух только начинал становиться прохладным, особенно сейчас, когда солнце село. Небо было темным и ясным. Где-то под этим же небом была пара, которая смотрела на звезды и обещала будущее, полное предвидений. Я больше ничего не обещал, потому что в моем мире ничто не длится вечно. Луна отражалась от стеклянной поверхности озера. Я бывал здесь раньше — не на этом озере, но на таком же, как оно — катался на лодке по воде с телом на буксире. Тогда это был человек по имени Жадность, и я только что перерубил ему спинной мозг топором. Сегодня это была моя сестра, и она даже не подозревала, что я был одним из мужчин в масках и темных халатах, возвышавшихся над ней.

Мы высадили девочек на другом берегу, где группа мужчин — около пятидесяти человек, все в плащах — собралась вокруг костров и массивного святилища льва и ждала. Одним из этих мужчин был мой отец. Он стоял там с самодовольным выражением лица, когда человек-змей из бального зала подошел к нему сзади и с ухмылкой посмотрел на Татум. Мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы не разорвать их обоих от задницы до локтя. Татум дала пощечину одному из парней, который пытался помочь ей выбраться из лодки, и на долю секунды мой мрачный фасад пошатнулся. Я издал смешок, но быстро вернул его обратно. Хорошая, блядь, девочка.

Затем мы двинулись к задней части леса, где нас ждала другая лодка, гораздо больше и быстрее. Мы с Чендлером ждали на лодке, пока Каспиан прокладывал себе путь через лес, сквозь тьму и звуки женских криков, которые я буду слышать в своих кошмарах до конца жизни, и сумел найти мою сестру, а затем привести ее на нашу лодку.

Следующий этап был самым плодотворным. После того как мы отвезли Каспиана и Татум в аэропорт и убедились, что моя сестра вне опасности, мы с Чендлером вернулись в Рощу.

— Ты уверен, что справишься с этим? — спросил он меня, когда мы причалили лодку на задней стороне леса. — Ты можешь остаться здесь и поддерживать тепло в лодке.

Да. Я, блядь, справлюсь.

Не то чтобы я винил Чендлера за то, что он так думает. С той ночи на озере меня стали называть распущенным человеком, парнем, у которого эмоции преобладают над разумом. Возможно, иногда так и было. Но не в этот раз. На этот раз я мыслил ясно. Я точно знал, что нужно делать. Там было еще четыре девушки, которых нужно было спасти, и по меньшей мере пятьдесят взрослых мужчин, чертовски желающих их уничтожить.

Я усмехнулся и перепрыгнул через борт лодки на причал. — Время шоу, ублюдок.

Чендлер закрепил лодку на причале со злобной ухмылкой на лице. — Пусть начнутся игры.

Мы отталкивали с дороги ветки, а упавшие ветки хрустели под нашими тяжелыми шагами. Вдалеке сова предупредила других животных, скрывающихся в темноте, о нашем появлении. Карма была здесь, чтобы выпороть этих людей по заслугам.

Густая роща деревьев открылась на поляне, выходящей на другой берег озера. Костры, разожженные ранее, все еще пылали. Мужчины сбросили свои плащи. Большинство из них были в одних трусах. Некоторые из них были голыми до пояса. Меньше всего мне хотелось видеть сегодня кучу старых, морщинистых яиц, раскачивающихся между волосатых ног.

В своей жизни я видел всякую хуйню. Я делал всякую хуйню. Но это... то дерьмо, которое эти мужчины делали с этими девушками... Блядь.

И крики.

Эти крики были тем, из чего делают кошмары.

Одна девушка висела на дереве — веревка была обвязана вокруг ее запястий, затем обмотана вокруг толстой ветки, а ее ноги болтались в воздухе. Кровавые следы прочертили дорожки по ее обнаженному телу, где они пометили ее буквами или словами, которые я не мог понять. Латынь или что-то вроде того. Другая девушка стояла на коленях у костра со связанными за спиной руками и ногами. Один из мужчин держал ее голову, пока трахал ее рот, а другой стоял сзади и мочился ей на задницу.

Они смеялись. Блядь, смеялись над мерзким дерьмом, происходящим вокруг них.

Это могла быть Татум. Это была бы Татум, если бы мы не появились.

Моя грудь вздымалась с каждым вдохом. Ярость кипела во мне, раскаляя вены. Я сделал шаг вперед, готовый наброситься, но Чендлер прижал руку к моей груди.

— Еще нет.

Я отдернул его руку и посмотрел на него. — Значит, мы просто стоим здесь и смотрим, как они занимаются этим дерьмом? Да что с тобой такое?

Его выражение лица оставалось жестким. — Я сказал, еще нет. — Затем он сложил руки на груди и прислонился спиной к дереву.

Это продолжалось еще полчаса. Насилие. Деградация. Разврат. Наконец я сел, прислонившись к дереву, лицом к темному лесу, потому что больше не мог этого выносить.

Что случилось с этими девушками? Как они попали сюда? Неужели все они были дочерьми таких влиятельных людей, как мой отец? Я не узнавал ни одну из них, но это не означало, что они не были чьими-то сестрами, чьими-то дочерьми, чьей-то первой любовью...

В голове крутились мысли, а пульс участился.

Если бы я не нашел телефон Татум и не позвонил Каспиану, узнал бы я, что она пропала? Я же не был в списке тех, кого он позвал бы на помощь. Моя сестра исчезла бы, а я так и не узнал, что с ней случилось. Так же, как я не знал, что на самом деле случилось с Лирикой.

Чендлер потрепал меня по плечу, возвращая меня в настоящий момент. — Пора.

Я встал и оглядел поляну. Костры начали угасать. Повсюду валялись тела, потерявшие сознание, где бы они ни лежали. И крики затихли.

Наконец-то.

— Я возьму ту, — сказал я, указывая на девушку, висящую на дереве.

Чендлер кивнул и направился к той, что у костра.

Мы нашли двух других девушек в хижине, кровь была у них между бедер и на щеках. Боже мой. Эти девушки были сломлены, и я не был уверен, что в мире достаточно терапии, чтобы снова собрать их вместе. Все это было для меня полным умопомрачением. Я не хотел представлять, каково было им.

Чендлер занес Огненную девочку в хижину, а я понес девочку с дерева.

Я положил ее на кровать рядом с одной из других девушек, сохраняя осторожность прикосновений и мягкий тон. — Теперь все кончено, — сказал я ей. Я почти сказал: «С тобой все будет в порядке», но я знал, что с ней этого не случится. Никто из нас не справится.

Я накрыл их обнаженные окровавленные тела одеялом, брошенным на пол.

— Оставайтесь здесь, — приказал им всем Чандлер. Одна из девушек начала безудержно рыдать, и он опустился перед ней на колени, взяв ее лицо в свои руки. — Мне нужно, чтобы ты мне доверяла. — Он смахнул волосы с ее лица. — И сиди тихо. — Это был единственный раз, когда я видел Чендлера Кармайкла не холодным.

Он кивнул в сторону потерявшего сознание мужчины на кровати. — Возьми его за ноги. — Затем он достал нож из заднего кармана. — Если он очнется, я перережу ему горло.

Я положил нож в карман. Если я не доберусь до него первым.

Мы взяли Постельного человека и двух мужчин, которых видели у костра, и подвесили их на том же дереве, с которого я только что снял девушку, — голых, с рогожным мешком, наполненным пиявками, которых мы вытащили из озера, плотно прилегающими к их членам. Когда они проснутся, мы будем уже далеко, и они не смогут больше пользоваться своими членами.

Глава 25

Линкольн

Если раньше они считали меня ненормальным, то после той ночи в Роще это было ничто по сравнению с безумием внутри меня. Если раньше я волновал людей, то теперь я приводил их в ужас.

— Как ты сюда попала? — спросил я Девочку с дерева, как только мы усадили их всех в лодку.

— Они забрали меня.

Забрали. Как и Татум, которая вместе с Каспианом считалась мертвой. Я знал лучше, и Чендлер тоже, но для всех остальных их жизни были потеряны в трагической авиакатастрофе. Весь этот опыт научил меня одной вещи: если Братство хочет, чтобы мир считал тебя мертвым, они делают так, чтобы мир считал тебя мертвым. Был даже устроен мемориал для нее и Каспиана, где люди зажигали свечи и приносили цветы на «место крушения». Папа и Киптон присутствовали, надев идеально вылепленные маски скорбящих отцов. Я стоял на заднем плане, борясь с желанием похоронить их обоих заживо.

Каждый день очередной кусочек головоломки вставал на место. Как шестеренки в машине или кирпичи в стене.

Щелк, щелк, щелк.

Стук, стук, стук.

Все начало складываться.

Каждый вечер я осматривал танцпол в переполненном ночном клубе, ища светлые волосы, голубые глаза и улыбку, от которой хотелось упасть на колени. Это была одна и та же рутина каждый гребаный раз. Я всегда искал, но никогда не находил того, что искал.

Вокруг меня звучала музыка. Толпы людей двигались сквозь толпу, сталкиваясь плечами, проливая напитки, перекрикиваясь через шум. Я прислонился к барной стойке, ожидая, наблюдая. Пока мой взгляд не упал на миниатюрную блондинку, чьи губы разошлись в тот момент, когда наши глаза встретились. Не совсем та блондинка, которую я искал, но все же персик для меня. Она могла бы быть высокой брюнеткой, и это не имело бы значения. Я бы все равно хотел, чтобы это была Лирика, как бы она ни выглядела. Я купил ей выпивку, затем отвел ее в свой лофт и трахнул ее своим членом, обмазанным кокаином. Я покрыл ее тело белым порошком, просто чтобы проверить ее пределы.

Я трахал девушку так же, как трахал Лирику, просто чтобы посмотреть, не убьет ли это и ее.

Может быть, это делало меня садистом. Может быть, это делало меня ебаным психом.

Мне было похуй.

Что-то внутри меня должно было знать. Это был мой извращенный способ найти отпущение грехов.

Хорошая новость? Она не умерла на следующий день. Плохая новость? Крошечная часть меня хотела, чтобы она умерла.

Потому что альтернатива означала, что существует другая правда, правда, отличная от той, с которой я жил последние четыре года.

Что, если я не убивал Лирику? Я никогда не видел тела, и у нее были закрытые похороны.

Никогда не было этого чертова тела.

Что если она была как те девушки в Роще? Как Татум? Что, если эти ублюдки забрали и ее?

Глава 26

Линкольн

На следующий день я явился в дом Киптона Донахью с тонной вопросов, но меня встретила желтая полицейская лента и толпа мужчин в черных костюмах, которые сказали мне, что миссис Донахью попросила о конфиденциальности и что я могу выразить свои соболезнования на мемориале.

Прошло почти две недели после «смерти» Каспиана, а я уже был на мемориале, что могло означать только...

Что ж, будь я проклят. Кто-то добрался до Киптона раньше меня.

Двадцать минут спустя я уже въезжал на круговую дорогу к родительскому дому, слишком погруженный в свои мысли, чтобы вспомнить, зеленый или красный был свет светофора. Мне было все равно. Уже. Массивный особняк из серого кирпича с белой отделкой выглядел не так привлекательно, как раньше, когда я здесь рос.

Я поставил машину на стоянку, а затем пошел к боковому входу со стороны кухни, надеясь, что дверь не заперта, но зная, что, скорее всего, это не так. Отец был таким же параноиком, как и все остальные, и, если он получил новости о Донахью, я наполовину ожидал, что за дверью будет стоять вооруженная охрана.

К счастью, Майра, одна из домработниц, уже выходила, как только я завернул за угол.

Я схватился за дверь, держа ее открытой для нее, потому что, несмотря на то, что говорили татуировки, я был чертовым джентльменом. — Добрый день, Майра, — сказал я с ухмылкой.

Ее щеки порозовели от жара, а взгляд упал на пол. — Добрый день, мистер Хантингтон.

— Мистер Хантингтон — мой отец, — сказал я, когда она подняла на меня глаза. — Я просто Линкольн.

Она зажала губу между зубами. О, черт. Вот так. — Рада видеть тебя снова... — пауза, затем небольшая улыбка. — ...Линкольн.

— Я тоже. — Я вошел в дом, пока у нее не появились плохие мысли. — Хорошего дня, — сказал я, закрывая дверь.

В доме было тихо. Я прислонился к большому острову на кухне, глядя мимо стола для завтрака на стену окон, выходящих на подземный бассейн. Я вдыхал свежий аромат лимона от чистящего средства, которое Майра только что закончила использовать.

Я взял ярко-красное яблоко из вазы с фруктами и подбросил его в воздух. Потом другое. И третье. Пока я не стоял на кухне, жонглируя яблоками, как чертов цирковой клоун, которому нечем заняться, как будто у меня в голове не было миллиона вопросов.

Я даже не знал, что папа вошел, пока не услышал его голос. — Что ты здесь делаешь, Линкольн? — Он звучал взволнованно. — И как ты сюда попал? — Папа огляделся вокруг, словно ожидал увидеть разбитое стекло, выбитую дверь или еще какое-нибудь дерьмо.

Я швырнул одно из яблок через всю комнату, усмехаясь про себя, когда он бросился ловить его. Я бросил еще одно яблоко обратно в миску с фруктами, а оставшееся поднес ко рту и с громким хрустом вонзил в него зубы. Часть сока потекла по губам и попала на подбородок.

— Я тоже рад тебя видеть, папа. — Я вытер подбородок тыльной стороной ладони, закончив жевать. — Ты готов к тому, чтобы я вынул свой член и трахнул твой мир? Или ты хочешь сначала немного прелюдии?

— Ты под кайфом? — Он положил яблоко в вазу с фруктами, а затем посмотрел на меня. — Ты знаешь, что лучше не приходить в мой дом с этим дерьмом.

— Черт, так и есть. — Я прочистил горло. — Киптон Донахью мертв.

Он тяжело сглотнул. — Я в курсе.

Я поднял бровь. — Да? Ты также в курсе, что я знаю, каким человеком он был... что он сделал... что ты делаешь... — Я обошел остров и встал прямо перед ним. — ...с теми девушками. С теми, которые «убегают» или «исчезают»… — Я сделал еще один шаг к нему, но он отказался смотреть на меня. — ...или «случайная передозировка». — Его глаза поднялись. Это привлекло его внимание. Мое сердце вырывалось из груди, но я сохранял спокойный голос и ровное дыхание.

Отрицай это. Просто, блядь, отрицай это, чтобы я мог двигаться дальше.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

Не отрицание.

Блядь.

— О, но я представляю. — Я был там. Я видел то, что они делали. Я видел его. Человек, который помог бы похитить собственную дочь, без колебаний забрал бы ее лучшую подругу. Татум знала, что в смерти Лирики что-то не так. Она задавала вопросы неделями, не имея ни малейшего представления о том, что она вообще ищет, что эти люди делали в глубине леса. Я тоже не знал. Ни об этом, ни о девушках. Но теперь я знал. Теперь у меня были свои вопросы, и кто-то должен был дать мне на них ответы.

Я наклонился вперед и хлопнул отца по плечу, приблизив свой рот прямо к его уху. — Я собираюсь выяснить, что на самом деле случилось с Лирикой, и когда я это сделаю, тебе лучше молиться Богу, что ты не имеешь к этому никакого отношения.

Он насмехался.

Я уже не был тринадцатилетним мальчишкой, неуклюже орудующим топором. Я побывал в аду и обратно, но я не был тем парнем, который прошел через огонь и вышел оттуда более сильным человеком. Я не восстал из пепла или еще какой-нибудь метафорической ерунды. Нет, это был не я. Я не выжил в огне. Я стал им.

В его глазах вспыхнул гнев. — Если ты имеешь отношение к смерти Донахью...

Я прижала палец к его губам и прищелкнула языком. — Тц, тц, тц. — Я убрал палец и сузил взгляд. — Я собираюсь остановить тебя прямо здесь. В этой комнате есть только один убийца, и это не я. — Во всяком случае, пока нет.

Он стиснул зубы. — Убирайся.

Я откусил еще один кусочек яблока и подмигнул ему. — Хорошо поговорили, папа. Скоро увидимся. — А потом я повернулся и пошел к двери.

Он сломается. Я собирался убедиться в этом.

Глава 27

Линкольн

Мой отец не сломался.

Вместо этого он усилил свою охрану и избегал меня как чумы. Мама даже не отвечала на мои звонки.

Родители гребаного года.

Я искал ответы несколько месяцев. Я вернулся в Рощу. Вернулся в Палату. Явился в офис Пирса Кармайкла без предупреждения — и был вытащен охраной под дулом пистолета. Я даже извинился перед куском дерьма, которого я избил в пентхаусе Лирики в тот день, чтобы заставить его говорить. Ни у кого не было ответов.

К счастью, сегодня была ночь боя, и я был готов как никогда. Демоны внутри меня умоляли выпустить их на свободу.

Мой первый удар пришелся ему в почку. Второй попал ему в челюсть. Адреналин хлынул в мою кровь. Убей или будешь убит. Мы были двумя людьми, обученными сражаться. Каждый из нас был нацелен на то, чтобы другой не ушел отсюда без нашей метки на плоти. Еще один удар, уже в висок. И тут он упал.

Я был на нем сверху, обхватив его горло рукой.

Свет померк. Рев толпы затих. Я слышал только стук, стук, стук, стук своего пульса в ушах. Все, чего я хотел, это сжимать. Сильнее. Жестче.

Тумп, тумп, тумп.

Я закрыл глаза и попытался представить лицо Лирики, сосредоточиться на ее сладком голосе, говорящем мне, что все кончено, что я победил, что теперь мои демоны могут отдохнуть.

Но что-то продолжало бить меня по бедру, прерывая мои мысли. Крики на заднем плане становились все громче и громче. Все ближе и ближе.

— Он стучит! — Чьи-то руки лежали на моих плечах, оттаскивая меня от моего противника. — Он, блядь, стучит, Линкольн! Господи Иисусе!

Я открыл глаза, яркий свет ослепил меня. Пот пропитал мои волосы и стекал с бровей, обжигая глаза. Я сделал глубокий вдох и отпрянул от парня подо мной. Его глаза остекленели, а губы посинели.

Черт.

Я потерял его. Один поворот моего плеча, и я бы свернул ему шею.

Я никогда не терял самообладания в драке.

Я был агрессивным, конечно. Но никогда не был опасен.

Я сидел, прижавшись спиной к клетке, не желая вставать и заявлять о победе, не так.

Дьюс присел передо мной на корточки и посмотрел мне в глаза. — Ты в порядке? Что это, блядь, было?

Я заставил себя вдохнуть и выдохнуть. Мой взгляд был устремлен на парня, все еще лежащего на коврике передо мной. Его взгляд следовал за кончиками пальцев тренера, и цвет вернулся к его лицу.

Дьюс встал и протянул руку, чтобы подтянуть меня к себе. — Эй. — Его глаза смягчились. — Сделай перерыв.

Я провел пальцами по волосам, осматривая молчаливую толпу. Затем я протянул руку и поднял своего оппонента с земли и обнял. — Мне чертовски жаль, что так получилось.

Он похлопал меня по спине. — Все хорошо, парень. Я достану тебя в следующий раз. — Я услышал улыбку в его голосе.

Я отстранился от него и усмехнулся. — Да... — Я покачал головой. — Наверное, нет. — Затем я подмигнул ему и вышел из клетки.

***

Душевая лейка поливала меня, позволяя горячей воде успокоить мое ноющее тело. Я провел рукой по лицу, размазывая краску с черепа и наблюдая, как дорожки черных пятен стекают по телу и закручиваются у моих ног, а затем исчезают в стоке.

Я мог бы убить его.

Я бы убил его.

Удар сейчас звучал очень хорошо. Мне нужно было хоть немного отвлечься от собственных мыслей.

Я стоял, оцепенев, еще несколько минут, прежде чем намылиться и смыть остатки краски с лица. Когда я вышел из душа в наполненную паром комнату, прохладный воздух овеял мою кожу.

Люцифер, который лежал на полу на своем обычном месте, поднял голову, когда я обернул полотенце вокруг своей талии.

Через секунду раздался стук в дверь — вероятно, Дьюс.

Я подмигнул Люциферу. Хороший мальчик.

Я прошелся по паркету, оставляя за собой мокрые следы, потому что не удосужился вытереться. Я затянул полотенце на талии, затем распахнул дверь и столкнулся лицом к лицу с Чендлером, проклятым Кармайклом.

Какого хрена?

Я высунул голову за дверь и протянул руку, чтобы почувствовать температуру воздуха. — Не-а. Не похоже, что ад замерз.

Он протиснулся мимо меня, задев мое плечо, когда шагнул внутрь. — Отвали, умник. Я здесь, чтобы передать тебе это. — Он протянул мне твердый белый конверт.

Люцифер зарычал. Я погладил его по макушке, давая понять, что все в порядке.

Чендлер захихикал, чертовски захихикал над чертовой дьявольской собакой. Каждый раз, когда я его видел, я все больше убеждался в том, что этот чувак был еще более долбанутым, чем я.

Я не видел его с той ночи, когда он оказал мне услугу и помог спасти мою сестру — вместе с остальными четырьмя девушками. Я всегда буду благодарен ему за это. Но это не значит, что мы были друзьями.

— Что это? — спросила я.

Мое первое предположение? Запретительный судебный приказ, предписывающий мне держаться подальше от его отца.

Он прислонился к стене, скрестив ноги на лодыжках, и пожал плечами.

— Ты не знаешь? — Я опустился на свой кожаный диван.

Еще одно пожатие плечами.

Я вытянул ноги, положив ступни на журнальный столик. — Точно. И мой член не заставляет девушек плакать.

Чендлер оттолкнулся от стены. — Если твой член настолько уродлив, это твоя проблема. Просто открой этот гребаный конверт, чтобы я мог уйти. У меня есть дела.

— Я никогда не говорил, что он уродлив, ублюдок.

Он кивнул в сторону моей руки. — Конверт, Линкольн.

— Пошел ты. — Мне следовало встать, налить себе выпить, закурить сигарету и заставить этого мудака ждать, пока я буду готов. Вместо этого я провел пальцем по шву и открыл конверт.

Татум Элейн Хантингтон

и

Каспиан Рис Донахью

просят вас оказать им честь присутствовать на их свадьбе.

Суббота, двадцать шестое марта

две тысячи двадцать второго года

в два часа

Приглашение на свадьбу. Моя младшая сестра выходила замуж за парня, которого я был рожден ненавидеть. Но я не ненавидел его. Как я мог? Он спас ее.

Каспиан спас Татум так, как я должен был спасти Лирику. Но я был невежествен. Эгоистичен. Слишком запутался в собственном дерьме, чтобы беспокоиться о других, слишком потерялся в облаке дыма, чтобы спасти себя, а тем более кого-то еще. И единственный человек на этой земле, ради которого я готов был отдать все, в итоге погиб или был похищен, потому что я был слишком слаб, чтобы даже попытаться. Теперь было уже слишком поздно. Я начал думать, что никогда не узнаю правду.

Я не мог спокойно спать уже четыре года. Четыре года. Ее не было четыре долбаных года. Казалось, что это целая жизнь — целая жизнь скитаний, как потерянная.

— Ты будешь там или как? — спросил Чендлер.

Черт, я забыл, что он вообще здесь.

Я бросил конверт на журнальный столик и сел прямо. — Да. Я буду там.

Глава 28

Лирика

Когда Каспиан ушел, и мы с ним потеряли всякую физическую связь с моей прежней жизнью, я снова потерялась. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он уехал, а я все еще не перестала плакать по ночам. Он был мостом между моей старой жизнью и новой. В глубине души я всегда думала, что, возможно, есть шанс использовать этот мост, чтобы сбежать. Может быть, я смогу вернуться назад. Теперь его не было, и этот мост рухнул.

Грей проводил больше времени дома. Мы ужинали вместе. Иногда он даже встречался со мной в библиотеке, чтобы выпить.

Мы были друзьями.

Но мне все еще было одиноко. Я скучала по тому, что меня хотят. Мне не хватало прикосновений. Моих собственных пальцев и лица Линкольна на шестидюймовом экране было недостаточно.

Может, если бы я только напоила Грея...

Может, если я надену то черное платье с бретельками и разрезом по бокам...

Может, я смогу заставить его забыть...

Может быть, мы оба сможем.

Я больше не была девочкой-подростком, которую он привел домой несколько лет назад. Сейчас мне было двадцать два года, но жизнь заставила меня чувствовать себя намного старше этого возраста.

Сегодня выглянуло солнце, но в воздухе витала прохлада, поэтому я читала в доме, а не в саду. Грей дал мне доступ в Интернет на телефоне и аккаунт, чтобы я могла скачивать все, что захочу. Я была на полпути к книге о священнике, делающем какие-то нечестивые вещи со святой водой, задыхаясь и готовая засунуть руку в трусики, когда Грей вошел в мою комнату.

Я уронила телефон и села прямо, чувствуя, что моя кожа покраснела. — Ради всего святого, ты что, не стучишь?

Его взгляд переместился с моего разгоряченного лица на телефон, лежащий на кровати, затем снова на мои глаза. — Ты смотришь порно? Если ты так проводишь время после обеда, нам нужно найти тебе хобби. Возможно, верховая езда.

Точно, потому что лекарство от голодной вагины — это сесть верхом на шестисотфунтового зверя.

Я прочистила горло. — Я не смотрела порно. — Я его читала.

Он прошел дальше в мою комнату и остановился у изножья кровати. Уголок его рта скривился в ухмылке, когда он протянул белый конверт. — Это для тебя.

Я придвинулась к краю кровати и взяла конверт. Он был пустым, за исключением моего имени — моего настоящего имени, написанного шрифтом на лицевой стороне. Мисс Лирика Мэтьюс.

Мое горло сжалось в комок. — Что это?

Он улыбнулся. — Открой его.

Я провела пальцем по крышке, затем вытащила единственный лист плотного картона.

Татум Элейн Хантингтон

и

Каспиан Рис Донахью

просят вас оказать им честь присутствовать на их свадьбе.

Суббота, двадцать шестое марта

две тысячи двадцать второго года

в два часа

Я прочитала это снова.

И еще раз.

Пока мои глаза не наполнились слезами, и я перестала различать слова. Время замедлилось почти до остановки.

Тик.

Тик.

Тииииииик.

Все силы стремительно покинули мое тело, заставив меня глубже погрузиться в кровать. Грей произносил слова. Я слышала его бархатистый голос, парящий в воздухе, но все, на чем я могла сосредоточиться, было приглашение передо мной.

— Она выходит замуж. — Мой голос сломался на полуслове. Мои плечи затряслись, и слезы, как счастливые, так и печальные, залили мое лицо. — Я знала, что он любит ее, — сказала я со слабой улыбкой.

Моя лучшая подруга выходит замуж.

Мое сердце было в горле. Это была еще одна жестокость Грея, еще один момент, за который я ухватилась, а потом вырвала.

Я прижала приглашение к груди. — Спасибо, что поделился со мной. — Может быть, если мне повезет, он найдет фотографию церемонии и поделится ею тоже.

Он положил палец мне под подбородок и поднял мою голову. — Тебе пора идти.

Дыхание покинуло мои легкие. Я никак не могла расслышать его правильно.

Его большой палец провел по моей щеке, размазывая слезы по коже. — Я отвезу тебя и остановлюсь в одном месте неподалеку.

— На свадьбу? — Я икнула от рыданий.

Он усмехнулся, и, Боже мой, это было прекрасно. — Да. На свадьбу.

— Как? Разве люди не увидят меня? — Мое сердце бешено колотилось.

— Нет. Это частная церемония. Никто не увидит тебя.

— Но Татум будет...

— Да. Татум увидит.

— А она знает? — Я провела пальцами под глазами. — Что я жива.

— Нет. — Он поднес другую руку к моему лицу. — Но время пришло.

Что это вообще значит? Время для чего?

Это было не по-настоящему. Ни в коем случае, блядь, это не было реальностью. Меньше, чем через месяц я снова обниму свою лучшую подругу. Я буду присутствовать на самом важном дне в ее жизни.

Я подняла глаза на Грея. За все четыре года, что я здесь, мое сердце никогда не было так полно надежды, как сейчас. Даже когда он дал мне мобильный телефон.

— Спасибо, — сказала я, когда упала еще одна капля. Эта скатилась по моей щеке прямо к губам.

Грей поймал ее подушечкой большого пальца, а затем провел по моей нижней губе.

Возможно, это были эмоции, вызванные приглашением. Может быть, это была моя потребность дать ему понять, как я ему благодарна. Может быть, дело было в огне, покалывающем в моем животе от чтения всех этих сексуальных слов.

Но мои губы разошлись от его прикосновения, а затем мой язык высунулся и смочил кончик его пальца.

Его адамово яблоко покачивалось в горле, и это была самая сексуальная гребаная вещь на свете. Ярко-синий цвет его глаз потемнел и сравнялся с полуночным небом. Вот и все. Он наконец-то сдался.

Моя грудь поднималась и опускалась с каждым вдохом. Его взгляд упал на контур моей груди, выглядывающий из майки, в которую я была одета, затем он облизал губы. Я закрыла глаза и ждала, когда он меня поцелует.

Даже если на этом все и закончится. Если дальше этого дело не пойдет.

Мое сердце колотилось в груди.

А потом... ничего.

Я открыла глаза и увидела, что он сжал челюсти. Как будто сдулся воздушный шарик. Звук разжимающегося сердца был почти слышен в комнате.

— Почему ты так поступаешь со мной? — Я посмотрела вниз на эрекцию, упирающуюся в молнию его темно-синих брюк. — С собой? — Я снова подняла на него глаза. — С нами?

— Он будет там. — Голос Грея был напряженным.

Мой пульс стучал в ушах. — Кто?

— Ты знаешь, кто.

Я знала, кто.

— Он ее брат, — продолжал Грей.

Точно. Конечно, Линкольн будет на свадьбе своей сестры.

Воздух застыл в моих легких. — Он идет один?

Пожалуйста, скажите, что он едет один. Я не имела права желать этого, когда тридцать секунд назад я хотела, чтобы рот другого мужчины был на моем, мужчины, который, если уж на то пошло, был моим мужем.

— Я не знаю.

— Я думала, ты все знаешь.

Грей усмехнулся. — Я этого не знаю. — Он убрал руки с моего лица и сел рядом со мной на кровать. — Но если я тебе понадоблюсь... если ты поймешь, что это слишком тяжело для тебя... я не буду далеко.

Молчание растянулось во времени и пространстве. Буря эмоций окутала меня, угрожая поглотить целиком. Страх. Предвкушение. Надежда.

Он собирался быть там.

Я собиралась увидеть Линкольна.

Глава 29

Лирика

Когда Грей сказал, что будет недалеко, он, очевидно, имел в виду, что будет совсем рядом. Мы прилетели из Шотландии на Барбадос, а затем на частной лодке отправились на другой остров. Просто на случай, если кто-то следит. Казалось, кто-то всегда следил. Грей даже взял с собой миссис Мактавиш. Он сказал, что это для видимости. А я сказала, что так он дает ей столь необходимый отпуск, пусть даже на пару дней.

В данный момент мое сердце бешено билось в груди, когда я стояла в дверях нового дома Татум и смотрела, как она рассматривает свое свадебное платье. Я ждала этот момент. Я уже так много пропустила.

Каспиан впустил меня и оставил наедине с ней. Он сказал, что это наше время.

Я представляла себе эту сцену миллион раз за последние четыре с половиной года, и теперь, когда он наступил, я не была уверена, что мое сердце сможет это выдержать. Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоить свои взвинченные нервы.

Ее длинные темные волосы были собраны в хвост, а кожа выглядела так, будто ее нежно целовало солнце, вероятно, из-за жизни на этом острове. Ее изгибы немного подтянулись, но у нее все еще было худощавое тело танцовщицы. Она выглядела точно так же... но по-другому. Она выглядела ошеломляюще счастливой.

И это делало меня непомерно счастливой.

Я случайно прислонилась к двери, и она со скрипом открылась.

— Ты действительно не мог подождать еще один день? — сказала Татум, поворачиваясь ко мне.

Я смахнула слезы и улыбнулась. — Ты же не думала, что я позволю своей лучшей подруге выйти замуж без меня?

Ее реакция была мгновенной. Она опустилась на колени, слезы свободно падали по ее лицу, словно она потеряла волю или способность держать себя в руках. Как будто она стояла на ногах пять лет, а теперь все кончено. Теперь она могла оставить сильное поведение и просто... быть.

Мне было знакомо это чувство, потому что я тоже его почувствовала, когда опустилась рядом с ней и обняла ее.

— Как? — Ее голос ломался сквозь слезы.

Я рассмеялась. — Каспиан.

Она подняла на меня глаза. — Каспиан? — спросила она. И тут она рассыпалась. Ее тело сотрясалось от рыданий, когда она пыталась сдержать их.

Я не винила ее. Мне тоже хотелось развалиться на части. Это был день, который я никогда не думала, что увижу снова: я в одной комнате с единственным человеком, который всегда меня понимал. Ну, одним из двух людей, которые меня понимали. Мои эмоции были повсюду, а я еще даже не видела Линкольна.

Я прижала Татум к себе и провела рукой по ее волосам. Я не могла развалиться на части. Один из нас должен быть сильным. Она была нужна мне, но она жила с горем последние четыре года, и сейчас я была нужна ей больше.

Я увидела выражение ее глаз, когда произнесла имя Каспиана. — Я знаю, о чем ты думаешь, но он не плохой парень. — Я провела пальцами под ее глазами, вытирая слезы. — Но у нас есть вся ночь, чтобы поговорить об этом. А сейчас я хочу увидеть это великолепное гребаное тело. — Я провела рукой по одной из ее сисек. — Серьезно. Какого хрена, Ти?

Она хихикнула и фыркнула, и вот так просто я вернула себе свою лучшую подругу.

Глава 30

Линкольн

Я пробыл в доме Татум на острове всего несколько часов. Моя сестра была наверху и занималась тем, чем занимаются девушки в ночь перед свадьбой. Чендлер занимался тем, чем он занимался. Каспиан где-то планировал следующие шаги по уничтожению Братства Обсидиана. А я сидел в гостиной, потягивал пиво и смотрел, как лунный свет отражается от волн через окна от пола до потолка, когда движение внизу лестницы привлекло мое внимание.

Меня ударили ножом, сломали нос, челюсть, ребра, а лицо было изуродовано осколком разбитого стекла. Но я никогда не испытывал такой боли, как в тот момент, когда повернул голову и увидел ее.

Невозможно было ошибиться, что это Лирика. В течение многих лет я видел ее лицо каждый раз, когда закрывал глаза. Но она была другой. Это была не моя Лирика. Ее взгляд упал на пол, как только она увидела, что я смотрю на нее. Бой в ее глазах потускнел, свет померк — как и ее новые черные волосы и загорелая кожа. Белое платье было застегнуто на все пуговицы, как мужская рубашка, но она оставила верхние пуговицы расстегнутыми ровно настолько, чтобы ткань свободно спадала с одного из ее стройных плеч.

Моя рука лежала на подлокотнике дивана, темно-зеленая бутылка пива болталась между пальцами. Мой мозг пытался осознать тот факт, что в комнату только что вошла мертвая девушка. Я даже не был под кайфом, не в этот раз.

Дыши. Вдох через нос. Выдох через рот.

Сердцебиение пульсировало в моих ушах. Мои руки дрожали. Мое колено подпрыгивало вверх и вниз в быстром темпе, пока я старался успокоить дыхание.

Я изучал женщину внизу лестницы, девушку, с которой когда-то часами лежал в постели, наши тела прижимались друг к другу, а кончики пальцев прослеживали каждый сантиметр ее тела, выпуклость бедер, впадину талии, изгиб груди. Пока я не запомнил каждую ее частичку. Теперь она была не более чем незнакомкой.

Но она была здесь.

Она была жива.

Тот ворчливый голосок в глубине моего сознания, который говорил мне, что она не умерла той ночью, был прав.

Каждый гребаный кошмар, который снился мне с той ночи, когда мы покинули Рощу, оживал прямо на моих глазах. Разница была лишь в том, что она не выглядела ни раненой, ни избитой, ни сломленной. Она не была похожа на тех девушек из Рощи. Она не была похожа на ту, кого похитили. Она просто выглядела... грустной.

Как, блядь, такое вообще возможно?

Но, опять же, после всего, что я видел, это не было невозможно.

— Может, достать вино и крошечные крекеры? Может, четки? Найти плачущую статую? Черт, я не знаю. Каков протокол, когда ты становишься свидетелем гребаного чуда? — Моя грудь вздымалась с каждым словом. — Так вот что это такое, да? Чудо? — Я стиснул зубы. — Или я просто теряю свой чертов разум?

— Линк... — нежный голос Лирики назвал меня по имени, по имени, которое только она когда-либо называла меня. — Я могу объяснить.

— Она говорит. — Я выпил остатки пива, потому что, хотя мой разум знал, что это возможно, увидеть это... черт. Я даже не мог сейчас это переварить.

Слезы текли по ее лицу, но она ничего не делала, чтобы остановить их.

— Ты была здесь все это гребаное время? — Мой голос был громче, чем я хотел, но кому какое дело.

Каспиан и Чендлер знали об Охоте. Они знали, каким хреновым дерьмом занимались наши отцы ради развлечения.

Узнали ли они, что Лирику похитили, и спасли ли ее тоже? Прятали ли они ее здесь?

Я оглядел комнату в поисках одного из них, осмеливаясь, чтобы они вошли, и я мог вырвать жизнь прямо из их гребаных тел. — Неужели я один не играл в эту больную гребаную игру? — Мой голос надломился. Мое зрение затуманилось. Я сходил с ума. Ни за что на свете я не позволю себе сорваться.

Она закрыла пространство между нами. Когда ее рука потянулась к моей, моя кровь стала ледяной.

Я отдернул руку. — Мы оба знаем, как хорошо ты умеешь хранить секреты.

— Линкольн. — Она захлебнулась рыданиями, упав на колени между моих ног. — Пожалуйста.

— Я думал, ты умерла. — Мои слова были пропитаны ядом, холодным и отстраненным. — Я думал, что это моя вина. — Я сжал челюсти. — Почти пять гребаных лет, Лирика. Я жил с этим почти пять лет. Ты хоть представляешь, каково это? — Думать, что она умерла, но никогда не знать этого. Гадать, не я ли ее убил. Представлял, как ее насилуют и пытают, а потом убивают. И все это время она была в порядке. На ней не было ни единой царапины. Она даже не выглядела испуганной.

— Мне жаль. — Она положила руки мне на колени. — Я не знала, что ты думаешь... Я не знала, что ты винишь себя. Мне так чертовски жаль.

Я был прав раньше. В ней не осталось борьбы. Вздорная девчонка, в которую я влюбился годы назад, теперь была лишь оболочкой женщины.

Все мое тело дрожало от ее прикосновения. — Где ты была? Все это время? — Мое сердце колотилось о грудную клетку. — Где, блядь, ты была? — Пожалуйста, не говори, что здесь.

— Они забрали меня. — Ее глаза снова начали слезиться. — Они заложили меня. Отдали меня. Как собственность. — Слезы полились по ее щекам. Она тряхнула головой, словно пытаясь прогнать воспоминания. — Я не могла... У меня не было способа... — Ее голова упала мне на колени, ее слова потерялись в бездыханных рыданиях.

Господи, мать твою.

Ее слова повторялись в моем сознании, кружась, вращаясь, выходя из-под контроля, пока раскаленная до бела ярость не забурлила в моих венах. Они забрали меня.

— Кто? — Я не усну, пока не разорву их на части, конечности от конечностей. — Кто они? — спросил я, хотя точно знал, кто они. Мне нужно было услышать, как она это скажет.

— Это не имеет значения.

Черта с два это не имеет.

Я хотел спросить ее, как. Как она сюда попала? Но сначала мне нужно было прикоснуться к ней. Мне нужно было почувствовать ее.

Пивная бутылка упала на пол, покатилась по шерстяному ковру и остановилась, ударившись о кофейный столик. Я взял ее лицо в свои руки, побуждая ее посмотреть на меня. — Иди сюда. — Я потер верхнюю часть бедра, затем дважды похлопал по нему. — Вот сюда.

Она забралась ко мне на колени, и черт бы меня побрал, если бы это не было похоже на дом.

Я зарылся лицом в ее волосы и вдыхал ее. — Шшшш. Теперь ты у меня, детка. И клянусь своей жизнью, я заставлю заплатить всех до единого.

Глава 31

Лирика

Все, что чувствовал Линкольн, он чувствовал с ожесточением. Гнев. Боль. Страсть. Он всегда был таким. Это была одна из тех вещей, которые я любила в нем больше всего.

Когда я сидела у него на коленях, воздух вокруг нас был заряжен всем этим. Его эмоции бушевали. Платье, которое было на мне, задралось на бедрах, открывая горячую кожу прохладному ночному воздуху. Ткань его джинсов была шершавой на фоне моей гладкой плоти.

Его рука скользнула по моему бедру, и я провела кончиками пальцев по чернилам на его предплечьях, по его рукам, остановившись, чтобы потереть черную полоску на среднем пальце. Я подарила ему это кольцо на девятнадцатый день рождения. С тех пор он добавил в свою коллекцию еще три кольца. Боже, его руки были сексуальны, и я хотела, чтобы они были по всему моему телу. Я нуждалась в этом больше всего на свете.

Он прижался лицом к моей шее и дышал на мою кожу. — Черт, я скучал по тебе.

Не так сильно, как я скучала по тебе.

Линкольн впился кончиками пальцев в мои бедра, жестко и сильно, как будто ему нужно было убедиться, что я настоящая. Другая его рука скользнула по моей ключице к горлу.

Боже.

Это.

Каждая клеточка моего тела проснулась и покалывала, сгорая от потребности. Да. Блядь. Да.

Затем он откинул мою голову назад и впился зубами в мою шею.

Я толкнула его в грудь. — Что это, блядь, было?

Он засмеялся, а затем провел языком по нижней губе. Его глаза потемнели, когда он посмотрел на меня, и он поднес руку к моим волосам, пропуская пряди между кончиками пальцев. Он наклонил голову на одну сторону, изучая меня. — Ты не похожа на мою птичку. — Он наклонился, остановив свой рот прямо над моим. Его дыхание смешалось с моим дыханием. — У тебя такой же вкус, как у нее? — Он снова облизал губы. На этот раз кончик его языка коснулся моего рта.

Я раздвинула губы и втянула воздух, умоляя о большем. Боже, мне нужно было больше. Мое тело отчаянно требовало этого. Прикосновение. Поцелуя. Чего-нибудь. Чего угодно.

— Да? — Я вздохнула.

— У тебя такой вкус, будто ты хочешь, чтобы я сделал это снова. — Он провел кончиком своего носа по моему. — Ты хочешь, чтобы я снова попробовал тебя на вкус? — Он отпустил мои волосы и провел рукой вниз по моему телу, проникая внутрь расстегнутой части моего платья. Его слова и прикосновения были непринужденными, как будто я не собиралась взорваться прямо здесь, у него на коленях.

Я не могла думать. Я могла только чувствовать.

— Да.

Его губы скривились в ухмылке. — Хорошая девочка. — Затем он сдвинул мое платье в сторону и поднес свой рот к моему соску, прикусив его через белое кружево лифчика.

Мои нервы, пучки нервов по всему телу, были подобны тысяче крошечных искр, вспыхнувших одновременно. Я уперлась задницей в его колени и вздрогнула от твердой эрекции, прижавшейся ко мне. Годы накопившегося напряжения свелись к этому моменту.

— Мне всегда нравилось заставлять тебя извиваться. — И тут он замер, его взгляд остановился на шраме на моей груди — том самом, который мне подарил Киптон Донахью. — Кто это сделал? — Гнев в его глазах был осязаем.

Воспоминания о той ночи были как удар хлыста по моей душе. Мне хотелось задрать платье и прикрыть кожу. Я не хотела, чтобы хоть что-то из этого было рядом с нами.

— Пожалуйста, Линкольн.

Он держал мое лицо в одной руке и заставил меня посмотреть ему в глаза. — Кто. Сделал. Это?

Я знала Линкольна. Он не собирался оставлять это без внимания.

— Киптон Донахью.

— Киптон Донахью мертв, — сказал он, не мигая, нервируя и полный злобы — совсем не такой, как его нежные кончики пальцев, пробежавшие по вздувшейся коже на моей груди. — Это он забрал тебя у меня?

Киптон Донахью мертв.

— Что ты только что сказал?

Как я не знала, что Киптон мертв? Почему Грей не сказал мне? Я видела его всего год назад на званом ужине.

Что с ним случилось? Страх пронзил мою кожу. Что, если они убили его? Что, если Грей убил его?

— Кажется, вы забыли, с кем имеете дело. Возможно, пришло время напомнить тебе.

— Ты принадлежишь самому жестокому человеку в Братстве.

Я отмахнулась от мыслей о его руке на горле мужчины той ночью в коттедже, о крови, которая лилась у него изо рта.

— Я сказал, что Донахью мертв. И это хорошо, потому что, если бы он был жив, я бы сам его убил. Он тебя еще где-нибудь трогал? — Его зелено-карие глаза наполнились новой тьмой. — Он причинил тебе еще какую-нибудь боль?

Я услышала слова, которые он боялся произнести. Он изнасиловал тебя?

Мой пульс участился, и я проглотила застрявший в горле ком. Слезы навернулись на глаза, но я заставила себя отмахнуться от них, моргнув. Слишком много ужасных воспоминаний нахлынуло на меня разом. — Нет. Это случилось очень давно, и я не хочу говорить об этом сейчас. — Я прижалась лбом к его лбу, приблизив свой рот в сантиметрах от его губ. — Линкольн, пожалуйста. — Я умоляла его очистить мой разум от воспоминаний.

Он вернул свою руку обратно, чтобы прижать мое лицо. — Пожалуйста, что?

Пожалуйста, поцелуй меня.

Пожалуйста, прикоснись ко мне.

Пожалуйста, трахни меня.

Пожалуйста, ради всего святого, просто заставь меня забыть.

— Просто... пожалуйста.

Не успело слово вылететь из моего рта, как его губы оказались на моих. Его язык побуждал их раздвинуть. Его рука скользнула к моей шее, удерживая меня, пока его рот терзал мой. На вкус он был как дым и алкоголь, и я потерялась в этом. Опьяненная им. Под кайфом от его поцелуя. Он присосался к моему языку, злобно и резко, словно пытаясь втянуть меня в себя. Затем он зарычал на мои губы. Он был глубоким, собственническим и всепоглощающим.

Это было слишком сильно. И недостаточно. Моя задница прижалась, все глубже и глубже впиваясь в его колени, охотясь, ища, умоляя о толщине с другой стороны его молнии. Я извивалась так сильно, что мои трусики сместились в сторону, и моя голая киска терлась о его твердый член. Грубая ткань была жестока к моей нежной коже, но мне было чертовски все равно. Он сжал мою шею, притягивая меня еще глубже в поцелуй. Я снова двинулась. Линкольн приподнял бедра. Вот так. Прямо к моему клитору. Чуть сильнее. Да. Блядь, да. Боже, да. Это. Я нуждалась в этом. Все мое тело начало гудеть, пока я не застонала в его рот и не кончила от оргазма, такого сырого, такого мощного, такого чертовски интенсивного, что все мое тело задрожало.

Линкольн отстранился от моего рта, прикусив нижнюю губу, когда отстранился. — Господи, Птичка. Ты только что кончила мне на колени, а я еще даже не прикоснулся к тебе. — Его голос был бездыханным и грубым.

Я сделала.

И я была потрясена.

Я должна была стать сексуальной и соблазнительной женщиной. Вместо этого я была той же жадной и озабоченной девочкой-подростком, которая когда-то давно застала его за дрочкой.

Какой ужас.

Я положила голову ему на плечо.

Он схватил меня за шею, позволяя своим пальцам захватить мои волосы и оттянуть мою голову назад. — Эй. Не делай этого.

— Чего не делать?

— Прятаться от меня. Никогда, блядь, не прячься от меня. — Он притянул меня ближе к своей груди. — Теперь ты у меня. И я еще не закончил с тобой.

— Не здесь. Кто-нибудь может войти и увидеть нас. — Татум может войти и увидеть нас.

— Мы все еще делаем это?

Завтра была свадьба Татум, и я не собиралась портить ее тем, что она узнает, что я трахаюсь с ее братом. Я скажу ей до того, как мне придется уехать, а это было гораздо раньше, чем я хотела. Грей дал мне двадцать четыре часа. Он сказал, что слишком долгое отсутствие будет выглядеть подозрительно. Я ненавидела этих мужчин и тот контроль, который они, казалось, имели над всем. Каспиан и Татум нашли выход. Я бы отдала все, чтобы сделать то же самое.

— Пока, — ответила я, затем попыталась соскочить с его колен.

Он впился пальцами в мою плоть. — Откуда ты знаешь, что я еще не рассказал ей?

Я почувствовала, как весь цвет исчез с моего лица, а легкие сжались.

Затем Линкольн рассмеялся. Боже, как приятно было слышать его смех. Даже если это было за мой счет.

Он не сказал ей.

Я шлепнула его по груди. — Ты мудак.

— Я твой мудак.

Внезапно меня подняли в воздух. Мои руки обвились вокруг шеи Линкольна, а мое тело прижалось к его. Он всегда был в хорошей физической форме, но сейчас он был сплошной стеной мышц. Жира в теле, наверное, четыре процента. Черт. Он ухмылялся, неся меня по коридору в одну из спален — как я поняла, свою.

Он отпустил меня достаточно надолго, чтобы снять с меня трусики, а затем расстегнул свои брюки. — Ты обманула, птичка. — Его глаза темнели с каждым вздохом, когда он проводил нас спиной вперед к окну, задирая мое платье на талии. Шторы были открыты, позволяя мягкому сиянию лунного света заполнить комнату. — Ты заставила себя кончить на мои брюки. — Одной рукой он провел по моему горлу к губам, заставил открыть рот и ввел внутрь большой палец. Другой рукой он стянул трусы и джинсы на бедрах.

Я провела языком по его пальцу, всасывая его, пробуя его палец на вкус, как я хотела попробовать его член. Мои глаза были сосредоточены на том, как другая рука потянулась вниз, чтобы погладить его член. Боже мой. Если бы вы искали в словаре Urban Dictionary словосочетание — энергия большого члена, фотография Линкольна Хантингтона была бы первым, что вы увидели. Не было на свете мужчины, который наслаждался бы собственным телом больше, чем Линкольн. Его рука двигалась вверх и вниз по его длине с рвением человека, который знает, что такое чистое удовольствие, и не остановится ни перед чем, чтобы достичь этого пика. Моя киска пульсировала при виде этого. Я жаждала его. Я нуждалась в нем. Как бы мне ни нравилось наблюдать за ним, я хотела большего.

— Как ты думаешь, что мне с этим делать? — Штрих. Он отнял руку от моего рта и положил ее на стекло рядом с моей головой, затем приблизил свое лицо к моему. Я наслаждалась тенором его голоса, позволяя его знакомому гулу поглотить меня целиком. — Думаешь, я тоже должен заставить себя кончить? — Штрих. — По всему твоему красивому платью?

Да.

И нет. Я хотела этого. Я хотела быть причиной того, что он кончил. Я хотела чувствовать его внутри себя, пульсирующего и толстого.

Я раздвинула губы, чтобы ответить, но во рту было сухо.

Он закрыл глаза и стал двигать рукой быстрее. Сильнее. С каждым движением его дыхание осыпало мое лицо поцелуями.

Я прижалась к нему всем телом, заставляя его остановиться. — Нет. — Мой голос дрожал от сырой потребности.

Его глаза распахнулись. — Нет?

Я покачала головой и прежде, чем слово «нет» покинуло мои губы, моя спина была прижата к стеклу. Он поднял мою ногу и обхватил ее за талию. Он был твердый, толстый и прямо-таки охуенный. Голод, плотский и сырой, прорвался сквозь меня. Я испустила дрожащий вздох, находясь на грани того, чтобы снова кончить прямо сейчас, когда его губы проследовали от изгиба моей челюсти до впадинки горла.

— Ты скучала по этому? — спросил он, проводя пирсингом по моему клитору.

Мое тело вздрогнуло от этого ощущения — пульсирующего, пульсирующего крика о большем.

Мрачные мысли угрожающе лезли в голову. Сколько еще женщин чувствовали его на себе с тех пор, как я исчезла? Он не был заперт в особняке, как я все это время. Может быть, там кто-то ждет его возвращения домой?

Он запустил пальцы в мои волосы, откинув мою голову назад. — Эй. — Он приблизил свое лицо на дюйм к моему, глядя мне в глаза. — Где бы ты сейчас ни была, тебе нужно убраться оттуда и вернуться ко мне.

— Я просто хотела спросить...

Он прижался своими губами к моим. — Не надо удивляться. Есть только я и ты. — Он снова провел кончиком по моему клитору, вызвав стон с моих губ. Пожалуйста. — Еще нет, детка. В следующий раз, когда ты кончишь, ты будешь вся на моем члене. — И затем, одним грубым толчком, он оказался внутри меня, заставив забыть о мрачных мыслях.

Моя голова откинулась назад к стеклу. Линкольн растягивал и заполнял меня каждым толстым дюймом своего члена — до самого основания — с каждым глубоким толчком бедер. Мои руки были повсюду. Везде. Его плечи. Его руки. Его задница, толкающая его глубже в меня. Он вбивался в меня, шлепая кожей о кожу, зверино и яростно, словно не мог сделать это достаточно сильно, не мог проникнуть достаточно глубоко. Каждый его толчок прижимал меня к окну, и я боялась, что оно разобьется. Его зубы царапали мою кожу, отмечая меня, требуя меня — физическое напоминание о том, что все это реально. Я хотела, чтобы эти следы были повсюду. Я хотела просыпаться каждый день в течение следующей недели и вспоминать этот момент, это чувство.

Он просунул руку внутрь моего платья, расстегивая пуговицы на ходу, и зажал мой сосок между пальцами. Давление нарастало в моей сердцевине, то затягиваясь, то закипая и выплескиваясь наружу.

— Черт. Линкольн. — Еще одна волна наслаждения прокатилась по мне. — Да, блядь.

Пот покрывал его кожу. Он облизал губы, затем втянул мой язык в рот. Еще один толчок его стройных бедер, еще один сильный толчок, и он кончил в меня.

Мое тело обмякло в его руках, и мне захотелось остаться здесь вот так, полностью насытившись и наполнившись им. Боже, как мне этого не хватало. Его. Его ощущений. Его запаха. Я потянулась и провела пальцами по его волосам.

Он поднял голову, остановившись, чтобы посмотреть на что-то через мое плечо. Его ноздри раздувались, а рука, которой он держался за окно, поднялась, а затем снова хлопнула по стеклу.

Какого черта?

— Линкольн? — сказал я, поворачивая голову, чтобы посмотреть, отчего у него вдруг вздымается грудь.

Его глаза сузились, и я проследила за его взглядом. Прямо на Грея. Он стоял на пляже прямо за окном спальни. Его руки были засунуты в карманы льняных брюк цвета загара, а белая рубашка на пуговицах была закатана на рукавах.

Линкольн прижал руку к стеклу, подняв средний палец вверх. — Какого хрена он здесь делает?

Моя нога упала с талии Линкольна, а сердце подскочило к горлу. Меня охватил не стыд, а чувство вины. То, что Грей знал о Линкольне, и то, что он видел нас, — две совершенно разные вещи. Это было похоже на предательство, хотя в глубине души я знала, что это не так.

Линкольн скрипнул зубами. — И какого хрена он смотрит?

Глава 32

Лирика

Это было не совсем то воссоединение, о котором я мечтала каждую ночь — особенно не та часть, где Грей стоял и смотрел, как наши души сталкиваются еще раз.

Линкольн продел пальцы в две петли ремня и натянул джинсы на бедра. Он засунул свой член внутрь, даже не потрудившись застегнуть молнию или пуговицы, а затем выскочил за дверь спальни.

Дерьмо.

Двойное дерьмо.

Ничего хорошего из этого не выйдет.

Я переступила через свои трусики, лежащие на полу, и крикнула ему вслед. — Линкольн, подожди.

Мышцы на его спине и руках напряглись, он сжал кулаки и продолжал идти. Он оглянулся через плечо, в его глазах горел чистый огонь. — Ты думаешь, я позволю этому извращенцу так на тебя смотреть?

Этот извращенец видел меня и в худших позах.

— Он не смотрел на меня так. — Грей постоянно смотрел, как люди трахаются, как часть их извращенного ритуала Консумации. Для него это было почти клиническим — или так я себе представляла. И я точно знала, что я не привлекаю его таким образом. Он доказывал это множество раз. Я торопливо застегивала пуговицы на платье, проверяя, все ли на месте.

Линкольн распахнул входную дверь, затем обернулся. — Ты его не знаешь. Ты не знаешь, на что способны такие мужчины, как он.

Вот тут он ошибался. Я точно знала, на что способен Грей.

— А ты знаешь?

— Я знаю, что он тесно связан с моим отцом. Я видел их вместе, и этого достаточно, чтобы понять, что я не хочу, чтобы он приближался к тебе.

Он бросился за угол дома и помчался по песку. Мои короткие шаги едва поспевали за его длинными, стремительными шагами. Мое сердце забилось как сумасшедшее, когда паника сомкнулась вокруг меня, шепча мне на ухо: «Беги».

Я уперлась босыми ногами в песок и рванула вперед.

Слишком поздно. Они были лицом к лицу.

Линкольн схватил в кулак рубашку Грея и дернул его вперед. — Убери от нее свои гребаные глаза! Даже не смотри на нее!

Волны разбивались о берег прямо за дюной. Хрустящий ночной воздух кусал мою кожу. Казалось, даже атмосфера была в смятении. Паника теперь была силой, сжимающей и разжимающей мою грудную клетку.

— Линк, остановись!

Он не остановился.

Грудь Линкольна вздымалась, когда он приблизил свое лицо всего на несколько дюймов к лицу Грея. — Я покончу с тобой.

Я должна была дать ему понять, что он ошибается. Грей не был похож ни на отца Линкольна, ни на тех, с кем он был связан — Линкольн, очевидно, знал о нем больше, чем я надеялась. От одной мысли о том, что он может каким-то образом попасть в Братство, у меня начинало сводить живот. Я хотела оградить его от мира, в который я попала, хотя его фамилия была как колючая лоза, связывающая его с тьмой.

— Линкольн, — крикнула я. — Это не то, что ты думаешь. Он не тот, о ком ты думаешь.

Это привлекло его внимание.

Он отпустил рубашку Грея и повернулся ко мне лицом. — Откуда ты это знаешь? — Его глаза дико искали ответа в моих, наконец, широко раскрылись, когда его губы разошлись. Он наклонил голову в сторону и выпустил длинный, прерывистый вздох. — Скажи мне, что ты его не знаешь.

Удар от моего предательства разорвал мою грудь. — Линк...

— Ты сказала, что это Киптон. — Его голос был таким надломленным, таким гортанным. — Ты сказала, что Киптон забрал тебя. — Он сделал шаг ко мне. — Теперь он мертв, и я думал, что так ты вернулась. Я думал, ты свободна... — Он указал на Грея. — Скажи мне, откуда ты его знаешь.

— Линк...

— Святое дерьмо. Вот где ты была. — Его голос был тихим. — Все это время. — Его взгляд прошелся по мне, обжигая меня с головы до ног. Я никогда не чувствовала себя такой открытой и обнаженной. — С ним. Киптон отдал тебя ему. — Печаль, исходившая от него, была осязаема, она проникла в мою открытую грудь и сжала мое сердце в кулак. Его ноги подкосились, и он упал на колени.

Я опустилась рядом с ним, желая обнять его, желая утешить его. Я обхватила его руками, желая, чтобы мы оба исчезли в песке под нашими коленями.

Он вздрогнул от моего прикосновения. Его руки упали на бока, затем он поднял голову и посмотрел на меня. — Ты трахалась с ним? Тебе понравилось? Он сделал тебе больно? — В его голосе было столько боли, когда слова вырывались наружу. Я просто хотела забрать все это.

О, Боже. Только не это. Что угодно, только не это. — Нет.

— Нет? Я задал три вопроса, птичка. Какой из них «нет»?

Я чувствовала, что меня сейчас стошнит. Почему Грей не мог просто остаться в своем доме, в своей комнате, занимаясь своими делами? Мне не нужно было, чтобы он присматривал за мной. Мне нужно было время, чтобы разобраться со всем по-своему. Не так, как сейчас.

Я ненавидела Грея в этот момент. Я ненавидела себя за то, что когда-то хотела его. И больше всего я ненавидела проклятое Братство за то, что оно так поступило со всеми нами.

Мое сердце раскололось в моей широко распахнутой груди. Я смотрела на Линкольна, наблюдая, как лунный свет заостряет его черты. Первый мальчик, которого я любила. Последний мужчина, которого я когда-либо хотела. Сердце, которое мне суждено было разбить. — Он не причинил мне вреда.

Он запустил обе руки в волосы, дергая за концы, глядя на небо. Вены на его шее выглядели напряженными и сердитыми. Его губы беззвучно шевелились, когда он закрывал глаза. Может быть, молитва. Мантра. Мольба о силе.

Ветер усилился, нагоняя волны на берег злее, чем раньше.

А потом он перевел взгляд на меня. Его глаза блестели от непролитых слез. Его лицо было искажено мукой. Но, Боже мой, он был прекрасен. И мое сердце бешено колотилось в груди, потому что все, что я хотела сделать, это исправить его, исправить это. Казалось, что мы были двумя нитями одной ткани, а кто-то дергал, тянул и разрывал нас на части.

На мгновение мы замерли, и я подумала, что, может быть, мы не так уж и сломаны, как казалось.

Затем Линкольн опустил руки и посмотрел на Грея. Он сильно и тяжело дышал, но его голос был спокойным — гораздо спокойнее, чем его внешность. — Я собираюсь отрезать тебе пальцы за то, что ты прикасался к ней, вырвать твой язык за то, что ты пробовал ее на вкус, и отрезать твой член, а затем засунуть его тебе в задницу за то, что ты думал, что имеешь право трахать ее. — Он вскочил на ноги и в считанные секунды преодолел расстояние между собой и Греем. — Я. Покончу. С тобой. — Затем он толкнул его на землю.

Линкольн успел нанести один сильный удар, прежде чем Грей перевернул его, а затем ткнул лицом в песок. Его пальцы вцепились в волосы Линкольна, когда он завалил его на спину и стал толкать сильнее, не давая ему дышать.

Я побежала по песку и потянула за заднюю часть рубашки Грея. — Ты убьешь его!

Он не сдвинулся с места.

Линкольн оттолкнулся локтем и ударил Грея в нос, тут же залив рот и подбородок кровавой дорожкой. Затем он повторил действие, на этот раз ударив Грея по скуле. Грей даже не вздрогнул, когда удар рассек его кожу.

Я кричала. Мое сердце бешено колотилось. Я никогда не хотела, чтобы это случилось. Это не должно было случиться.

Сзади меня появился Каспиан с Татум наготове. Он обхватил Грея за шею, оторвав его тело от тела Линкольна. Они оба упали на землю, затем на спину. Татум бросилась к Каспиану, а я побежала к Линкольну.

Он перевернулся, закашлялся, и я смахнула песок с его лица.

Нежный голос Татум нарушил тишину. — Линкольн? Что здесь происходит? — Она перевела взгляд с его лица на мое. — Лирика?

Мы все медленно поднялись на ноги, переглядываясь с одного человека на другого, но никто не говорил.

Грудь Линкольна вздымалась с каждым вдохом, когда его глаза встретились с моими. Его волосы и грудь были покрыты песком, который он не потрудился смахнуть. Затем он прошел мимо меня, и его взгляд разорвал мое сердце на куски. — Хочешь знать? Спроси у нее.

— Со мной тебе будет лучше, — сказал Грей, вытирая окровавленный нос ладонью. Пунцовый след окрасил его кожу. — Он тебе не подходит.

— А ты? — Я подошла к нему, остановившись, когда мы оказались нос к носу. — Ты оставляешь меня одну на несколько дней подряд. Я ем в одиночестве. Я провожу дни в одиночестве. Я сплю одна. — Мой голос повышался с каждым словом. Все это было слишком. Я была на грани срыва. Я стояла на грани безумия и отчаяния. По правде говоря, я ходила по этой грани с того момента, как меня запихнули на заднее сиденье его машины. — Ты думаешь, что делаешь мне одолжение? Ты думаешь, что поступаешь благородно? — По моей щеке скатилась одна слеза, и я сердито смахнула ее. — Это чертовски жестоко, Грей. — Я подняла на него глаза, сдерживая слезы, потому что не позволяла себе плакать. Я проглотила комок в горле. — Линкольн может быть импульсивным, но единственное, в чем он никогда не будет — это в жестокости.

— Лирика?

Татум.

Я закрыла глаза и вдохнула, затем повернулась к ней лицом. Каспиан обвил руку вокруг ее талии и притянул ее к себе.

— Полегче, Куджо. Я ее лучшая подруга, помнишь? Я могу справиться с этим.

— Как ты справилась с этим, — сказал он, указывая на землю, где секунду назад лежали Линкольн и Грей.

— Мы можем поговорить? — спросила я Татум. — Наедине, — добавила я, бросив взгляд на Каспиана.

Она прижала руку к его груди и посмотрела на него, кивнув головой. — Я в порядке.

Он поцеловал ее в лоб, а затем пошел бок о бок с Греем в сторону дома.

Татум некоторое время смотрела, как он уходит, затем перевела взгляд на меня. Ее голос был резким, а в обычно ярких глазах мелькнула боль. — Мы, наверное, можем просто пропустить ту часть, где ты рассказываешь мне, что трахалась с моим братом.

Глава 33

Лирика

В какой-то момент своей жизни каждый оказывается в своем личном аду. Где вокруг тебя полыхает огонь, и кажется, что единственный выход — пройти через него, будь прокляты шрамы. Я смотрела на огонь. Все уродливые истины, которые я прятала в своем сердце, плясали вокруг меня, как неугомонные демоны, умоляющие выпустить их на свободу. Тот бой между Линкольном и Греем был только началом.

— Я не хотела, чтобы все так получилось. Драка. Встреча с Линкольном. Этот разговор... — Я покачала головой. — Все было не так, как должно было произойти.

— Так ты все-таки трахнулась с ним?

Я не ответила. В этом не было необходимости. Ответ был очевиден.

Она села, подтянув колени к груди и зарывшись пальцами ног в песок.

Я села рядом с ней так же.

Она смотрела на океан.

Я смотрела на нее. — Мне жаль, Татум. Мне чертовски жаль.

— Ты солгала мне о единственном, что, как ты знала, значило больше всего. — Она сделала паузу. — Когда?

— Что?

Она посмотрела на меня. — Когда это случилось?

— В первый раз?

Ее рот открылся. — О Боже, это было не один раз? — Она снова уставилась на океан.

Я закрыл глаза, ненавидя тот факт, что она даже не может посмотреть на меня. Как раз тогда, когда я думала, что все будет не так уж плохо. С каждой секундой сожаление усиливалось, пока не превратилось в жгучую, гнойную опухоль в желудке.

Я открыла глаза и сосредоточилась на волнах. Запах соленого воздуха доносился с каждым пенным гребнем. — Первый раз это было на мой семнадцатый день рождения. Я хотела рассказать тебе. Я собиралась рассказать тебе. Потом... — У меня пересохло в горле, поэтому я сглотнула, затем сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. — Потом они забрали меня.

Она рассмеялась. — Ну, ты прожила семь лет, прежде чем попала под его чары. Это рекорд, я полагаю.

Между нами надолго воцарилось молчание — то неловкое пространство между тем, что хотелось бы не говорить, и тем, что еще нужно сказать. Татум всегда была понимающей. Я была той, кто срывался. Я всегда полагалась на ее терпение, чтобы сохранить себя. В этот раз ее молчание было пыткой.

— Он не пошел на твои похороны, ты знаешь. Он нарядился, а потом, когда мы выходили за дверь, отказался идти, — наконец сказала она. Моя грудь сжалась при мысли о том, что Линкольн наконец-то надел костюм, но был слишком сломлен, чтобы выйти в нем из дома. — Теперь все это имеет смысл. Пьянство. То, как он исчез в себе после твоей смерти... — Она замолчала, словно ее разум вытаскивал ненужные воспоминания, а мой — ненужные видения. Я не была уверена, сколько еще я смогу это слушать. Затем она повернулась ко мне. — Из всей лжи, которую мне когда-либо говорили. Из всех людей, которые хранили от меня секреты, этот ранит сильнее всего.

Это был удар в самое нутро, но я его заслужила.

Я наклонился всем телом к ней, спустив ноги на песок. — Наша дружба никогда не имела ничего общего с моей любовью к Линкольну. Надеюсь, ты это знаешь. Надеюсь, ты в это веришь.

Ее выражение лица смягчилось при упоминании любви.

Боль в моей груди стала удушающей. Я знала, что правда не будет скрываться вечно. Я знала, что однажды Татум узнает. Я просто не ожидала, что это будет так больно. — Ты всегда была единственной хорошей вещью в моей испорченной жизни. Сделать тебя своим другом в тот день на пристани было самым лучшим, что я когда-либо делала. Я — язвительная бунтарка, а ты — луч солнца. Без тебя я не могу дышать. — Я сглотнула от боли, вставшей в горле. Я не могла потерять ее, ни снова, ни дважды за одну жизнь. Это убьет меня. — Ты мой лучший друг, — прошептала я, слишком задыхаясь, чтобы произнести слова громче.

— Ты сказала, что любишь его. Ты это серьезно?

— Да.

— Тогда ты должна пойти к нему. Ты нужна ему.

— Я нужна тебе. — Я придвинулась ближе и взяла ее за руку. Она не отстранилась. Это был хороший знак, верно?

Ее рот изогнулся в небольшой улыбке. Определенно хороший знак. — Мне нужно поспать. Через несколько часов я выхожу замуж, и меня ждет катастрофа.

— Я не уйду, пока не узнаю, что с нами все в порядке.

— Мы в порядке. — Ее улыбка расширилась. — Ты бунтуешь. Он опасен. Это должно было случиться. И если жизнь меня чему-то и научила, так это тому, что она слишком коротка, чтобы держать обиду.

Я подняла другую руку вверх, вытянув мизинец. — Поклянись на мизинце, что у нас все в порядке.

Она зацепила свой мизинец за мой. — А теперь иди и найди моего брата, пока он не разрушил мой дом, — сказала она, не оставляя места для споров.

Воздух вокруг нас стал легче. Я чувствовала себя легче.

Я сжала ее руку. — Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

***

Каспиан и Грей стояли дальше по пляжу перед соседним домом, домом, который Грей арендовал и должен был оставаться внутри. Я чувствовала на себе их взгляды, пока шла к входной двери Татум. Каспиан не любил Линкольна. Они оба были запрограммированы на ненависть друг к другу с самого рождения. Я знала, на чьей он стороне. Я знала, что он думает о том, что я с Линком, и мне было все равно.

В доме Чендлер сидел на диване, вытянув ноги и опираясь на пуфик перед собой. Он ковырял металлической ложкой в ванночке с мороженым, затем поднес ее к губам.

— Ты же не думала, что я просплю это дерьмовое шоу, правда? — сказал он, медленно вынимая ложку изо рта.

— Ты мог бы помочь.

Он пожал одним плечом. — Это была не моя битва.

— Ты придурок.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю. — Он зачерпнул еще одну ложку мороженого и протянул ее мне, словно предлагая откусить.

Это был Чендлер. Его никогда ничего не беспокоило. В его глазах никогда не мелькало ни капли эмоций. Я бы все отдала, чтобы увидеть день, когда что-то или кто-то прорвется сквозь стену, которую он выстроил вокруг себя.

— Где Линкольн? — Я оглядела комнату и кухню. Ничто не стояло на месте, так что он не ворвался внутрь, как эмоциональный торнадо. Слава Богу.

Или нет.

Иногда в тишине наступает безумие. Я знала это слишком хорошо.

Чендлер кивнул в сторону коридора. — Так что, никакого мороженого?

Я закатила глаза и направилась в коридор.

Как только я вошла в его комнату, я услышала шум воды в душе. Мое тело гудело, когда я взглянула на окно, к которому он прижал меня раньше. Прошло всего несколько минут, но казалось, что это было целую вечность назад.

Его джинсы лежали кучей на полу в ванной, пар от душа затуманивал зеркало, и, кроме звука брызг горячей воды, здесь царила тишина.

А по другую сторону стеклянной двери, с реками воды, стекающими по его татуировкам, было мое безумие.

Я расстегнула платье, затем спустила его с плеч, позволив ему упасть на пол рядом с его джинсами. Расстегнув лифчик — мои трусики лежали на полу где-то в другой комнате, — я открыла дверь душевой и вошла внутрь.

Мы не произнесли ни слова, пока я стояла перед ним, проводя рукой по его груди к лицу. Я провела кончиком пальца по шраму, который шел от его виска до подбородка. Это была просто серебристая линия по бокам его лица. Если бы кто-нибудь взглянул на него, он бы его не заметил. Но никто никогда не смотрел на Линкольна просто так. Он был из тех людей, с которыми пьешь, пока не опьянеешь.

Он втянул воздух и посмотрел на меня налитыми кровью глазами, которые все еще были способны заставить мой желудок трепетать.

Я провела кончиком пальца по его челюсти и полным губам. Он учащенно дышал, но молчал. Вода лилась на нас, как дождь, пропитывая наши волосы и тела, словно мы стояли посреди бури. Так и было с Линкольном — буря. Красивая на вид. Высвобождающий гнев и ярость. Опасный. Но, как ни странно, успокаивающий, пока ты знал, что находишься в укрытии.

Я придвинулась к нему сзади, просунула руки под его руки и положила ладони ему на плечи. Я положила голову ему на лопатки и прижалась к нему всем телом.

Нормальные люди могли бы сесть и поговорить о том, что только что произошло. Они наполнили бы воздух объяснениями и извинениями. То, что было у нас с Линкольном, было далеко от нормы. Это не было мило и нежно, как должно быть в сказке. Она была темной и извращенной. Это выходило за рамки физического и попадало на священную территорию. Наше молчание было благоговейным, наши тела — храмами, и каждый раз, когда он произносил мое имя, это было как призыв. Каждый раз, когда мы были вместе, я хотела поклоняться ему. Прошло уже более четырех лет, но ничего не изменилось.

Мои руки двигались по его спине, когда я скользила вниз по его телу и опускалась на колени. Остатки песка, смытого с его тела и волос, терлись о мою кожу. Его задница была прямо передо мной, круглая, упругая и умоляла меня укусить ее. Так я и сделала.

Затем я просунула голову между его бедер и открыла рот сзади вокруг его яиц. Кончик моего носа коснулся его задницы, когда я втягивала его глубже. Низкий стон отскочил от кафельных стен душа, скорее животный, чем человеческий, и я почувствовала, как он пульсирует до самой моей сердцевины. Ему это нравилось.

Его рука шлепала по кафелю, прижимая его вес к стене, а другая поглаживала его член. Я знала, потому что чувствовала, как он набухает у меня во рту. Я отстранилась и провела языком по чувствительному участку кожи между его яйцами и задницей, по тонкой преграде между желанным и запретным.

Его бедра сжались, и он издал громкое шипение. Затем он повернулся лицом ко мне. Одной рукой он держался за стену, а другой обхватил мои волосы, наклоняя мою голову назад. Его эрекция, горячая и тяжелая, коснулась моего лица. Он был чистым мужским совершенством, толстый, с прожилками и гладкий как шелк.

Наконец, он заговорил. — Ты хочешь, чтобы я трахнул этот красивый ротик?

Я кивнула и облизала губы.

Да.

Он отодвинул руку от стены и взял свой член, затем провел головкой по моим губам, окрашивая их своей спермой. Металл пирсинга был горячим от воды. Я открыла рот, чтобы поприветствовать его внутри, и на его лице появилась злая ухмылка.

— Видишь, как ты открылась для меня, птичка? — Он ввел кончик в мой рот, оставив меня без слов. Я могла только пригласить его войти, и я полагала, что это уже само по себе было ответом. — Он может подумать, что ты ему принадлежишь. — Еще один дюйм. Крошечные серебряные шарики, пронзившие его набухшую головку, проскользнули мимо моих зубов. — Но мы оба знаем, кому ты принадлежишь на самом деле. — Я провела языком по его длине, и он вошел в меня до упора. — Кому ты всегда принадлежала. — И тогда я почувствовала его там, у задней стенки моего горла, готового использовать, взять, владеть.

Он держал мою голову неподвижно, запустив руку в мои волосы, и начал двигать бедрами, сначала медленно. Затем более энергично, когда я расслабилась и приняла его на всю длину. Еще один глубокий рык раздался в его груди, когда он задвигал бедрами. Его бедра напряглись под моими руками.

Мои глаза слезились, а челюсть болела. Пару раз я даже задыхалась. Но все это не имело значения, потому что я хотела этого, стоять перед ним на коленях, позволить ему владеть мной таким образом. Я нуждалась в этом. Ему это было нужно.

Я потянулась и раздвинула его ягодицы, а затем провела кончиком пальца по его щели. Он поднял бровь, но не двинулся, чтобы остановить меня. Вода из душа покрывала его кожу и мой палец, когда я проводила по его тугой дырочке, создавая идеальную смазку. Его движения замедлились, пока я исследовала неизведанную территорию. Линкольн много раз играл с моей задницей, но я никогда не думала о том, каково это — дразнить его, пока он не издал стон, когда мой нос коснулся его дырочки. Я хотела взять его тело туда, где он брал мое.

Он замедлил свои движения до равномерного движения вперед-назад, погружая свой член до самого моего горла, затем обратно. Он вводил в меня дюйм за дюймом, а потом забирал, пока я не была готова умолять о нем. Он ослабил свою хватку на моих волосах и посмотрел на меня сверху вниз с новой тьмой в глазах, которую я никогда не видела раньше. Эта темнота придала мне смелости, и я легко ввела кончик пальца в его запретное место.

Он откинул голову назад и стиснул зубы, сжимая мой палец. — Да, блядь. Вот так.

Я сосала сильнее, работая ртом над его членом.

Он двигался быстрее.

Я продвинулась дальше внутрь, до первой костяшки, и он расслабился вокруг меня. Тогда я согнула палец и прижалась к нежной плоти его стенки.

— Блядь. Это моя девочка. Так чертовски хороша. — Он открыл глаза и посмотрел на меня. — Святое дерьмо. — Его глаза остекленели от голода и похоти, а бедра заработали сильнее. Его хватка на моих волосах усилилась. Он трахал мой рот так, словно трах моего рта был причиной его существования, полный ярости и цели.

Это сделала я. Я сделала его таким.

Он провел большим пальцем по моей щеке, вытирая слезы, которые столкнулись со струйками воды из душа — мягкое противоречие тому, как он дико двигал бедрами.

Затем он снова замедлился. — Проглоти меня. — Он затих. — До последней капли.

И я глотала. С радостью.

Он вышел из моего рта, затем поднес один палец к моему подбородку и наклонил мою голову вверх. — Я убью его за то, что он прикоснулся к тебе. — Его голос был спокойным и ровным, без намека на колебания или забаву. Часть его спермы вытекла и попала мне на губы. Линкольн раздвинул мои губы пальцем и затолкнул ее обратно на мой язык. Затем он опустился на колени на пол передо мной и откинулся на корточки. Вода каскадом лилась на нас, когда он притянул меня к себе на колени.

Боль сжала мое сердце. Я должна была сказать ему, что мы противостоим не только Грею. Это было намного больше, чем он.

Линкольн обхватил мое лицо обеими руками и держал меня в плену своего взгляда. — Ты моя. — Он тяжело сглотнул. — Неважно, что говорят другие. С той минуты, как я сказал тебе войти в мою комнату, и ты вошла. С того момента, когда ты впервые кончила на мой член, прежде чем я успел войти в тебя. Когда ты позволила мне пометить твою нежную кожу своими зубами и спермой, ты принадлежала мне. — Он выдохнул, прижавшись к моим губам. — А ты владела мной. Наша связь — это то, что ничто... — он стиснул зубы. —... и никто никогда не сможет разрушить. — Он прислонился своим лбом к моему. — Скажи мне, что ты понимаешь.

Я облизала губы. — Я понимаю.

И я говорила серьезно, потому что он был прав. Даже сейчас, когда наши губы едва касались друг друга, когда я вдыхала его, я сходила с ума. Когда мои ноги лежали на его коленях, а его полутвердый член дразнил мою киску, все мое тело дрожало. Ему даже не нужно было прикасаться ко мне или быть внутри меня. Я просто хотела, чтобы он был рядом, достаточно близко, чтобы чувствовать биение его сердца напротив моего, достаточно близко, чтобы наши души потянулись друг к другу. Ничто не могло сравниться с этим.

Я думала, что было больно, когда его впервые вырвали из моей жизни. Но это было ничто по сравнению с той болью, которую, я знала, я почувствую, когда мне придется снова оставить его.

Глава 34

Линкольн

Я наказал Лирику тем же способом, что и всегда, когда она думала, что может отдать то, что принадлежит мне по праву. Я трахал ее рот без всякой жалости, а потом наполнил ее таким количеством спермы, что она несколько дней будет чувствовать меня на вкус. А потом я провел остаток ночи, прижимая ее к себе и гладя по волосам, пока она рассказывала мне все. Все. Она открыла свою душу и выложила ее там, разбитую и обнаженную. То, как они взяли ее. Блядь. Когда она говорила о том, как они ее брали, меня просто разрывало на части. Мне пришлось попробовать ее губы на вкус, чтобы унять жжение слов.

Я должен был стараться больше. Я должен был раньше понять, что что-то не так. Я буду жить с этим чувством вины до конца своих дней.

Но теперь она была здесь, и я собирался провести каждый день с этого момента и до вечности, заглаживая свою вину перед ней.

Она рассказала мне о браке, который на самом деле не был браком — слава богу, потому что я бы сжег весь этот чертов мир, если бы это было так. Но я все равно собирался это сделать, потому что мысль о том, что она может поделиться чем-то подобным, реальным или нет, с кем-то, кроме меня, разрывала меня изнутри.

Она рассказала мне о мужчине, который пытался напасть на нее, но в итоге умер. Если что и удерживало меня от того, чтобы оторвать член Грея Ван Дорена, так это тот факт, что он спас ее той ночью.

Она рассказала мне о визитах Каспиана и о том, что только это и добрая женщина по имени миссис Мактавиш помогли ей сохранить рассудок.

Но только когда она рассказала мне о том дерьме, которое они заставили ее сделать в брачную ночь, я сломался. Неважно, что говорила Лирика, как сильно она его защищала. Не имело значения, что он защитил ее от этого куска дерьма, монстра. Грей взял то, что она не была готова отдать. Она сказала, что у него не было выбора, что он спасал ее от судьбы, худшей, чем он сам. Мне было плевать на обстоятельства. Он взял то, что ему не принадлежало.

Она была моей. Ее киска была моей. Адреналин, который хлынул в меня в ночь боя, был ничто по сравнению с тем, что я чувствовал, зная, что кто-то другой был внутри нее. Мне потребовалось все, что у меня было, чтобы не пойти туда и не прирезать этого ублюдка во сне.

И мой собственный отец был там. Я поклялся Богом, что как только вернусь домой, заставлю этого ублюдка пожалеть.

Киптон Донахью был мертв. А что касается остальных, то им лучше надеяться, что Бог проявит к ним милосердие, потому что я точно не буду.

Лирика пыталась дать мне оправдания и объяснения, почему Грей был таким, каким он был, но все, что я слышал, это пульс, пульсирующий в моих барабанных перепонках. Все, что я чувствовал, — это ярость, которая стала мне так близка за эти годы.

Я сел и чуть не слетел с кровати, но она прижала руку к моей груди.

— Куда ты идешь?

— Чтобы закончить то, что я начал на пляже. — Может быть, даже убить его на этот раз.

Она забралась на меня сверху, облокотившись на мое тело и направляя мой член в свою сладкую киску. — Почему бы нам не закончить это вместо этого?

Блядь. Как я мог спорить с этим? Ни одно чувство в мире не сравнится с этим — ни одно. Она опустилась до конца и крепко сжала меня. Я приподнялся и взял ее сосок между зубами, а мои руки впились в ее бедра и повалили ее на меня, сильнее, быстрее, пока слова не были забыты, а единственными звуками остались ее сладкие стоны и шлепки плоти о плоть.

***

На следующий день я наблюдал за ней издалека, когда она стояла рядом с моей сестрой у алтаря. Чертово совершенство в нежно-розовом платье с цветами в волосах. Однажды она будет стоять у алтаря на нашей собственной свадьбе, а я буду стоять перед ней и говорить всему гребаному миру, что она принадлежит мне. И это будет не какая-то хреновая церемония, чтобы успокоить Братство. Нет. Это будет по-настоящему. Мы скрепим это кровью, как это сделали моя сестра и Каспиан, и никто, ни Бог, ни сам дьявол, не сможет разрушить это.

Через несколько часов мы все переоделись в обычную одежду и стояли на причале, никто из нас не был готов прощаться. Я был на воде с самого раннего детства. Я умел управлять лодкой еще до того, как научился ходить. Именно поэтому Каспиан поручил мне доставить Лирику, Грея и миниатюрную женщину с добрыми глазами, известную как миссис Мактавиш, на соседний остров. Не то чтобы у него был выбор. Я ехал независимо от этого.

Двадцать четыре часа. Это было то, что Грей дал ей с нами. Самодовольный ублюдок.

— Разве вы двое не должны быть в медовом месяце или что-то в этом роде? — спросил я Татум, когда она обнимала Лирику.

— Мне не нужно ехать на дорогостоящий курорт, чтобы трахнуть свою жену, — вклинился Каспиан.

Я отмахнулась от его слов, потому что меньше всего мне хотелось представлять себе мою сестру, склонившуюся перед ним. Я уже был травмирован окончанием их свадебной церемонии. С каких это пор моей сестре нравится, когда за ней гоняются? Что это было за дерьмо?

— Они во всем разберутся. Мы вернем тебя, — сказала Татум, и Лирика кивнула.

Она так старалась казаться сильной. Моим маленьким бойцом. Но я знал, что это разрывает ее изнутри. Я видел это в ее глазах.

Чертовски верно, что мы собирались все выяснить. Но она полагалась на Каспиана и Чендлера. У меня был свой план.

С воды подул ветерок, развевая мои волосы на лбу. Я зачесал их назад, затем помог миссис Мактавиш подняться на борт, пока Лирика прощалась с Татум.

К черту Грея. Этот засранец мог бы и сам себе помочь. Если повезет, он споткнется и упадет в океан. Мне было все равно, что говорит Лирика. Я не доверял ему. Он был одним из них.

Он наклонился и прошептал что-то на ухо Каспиану, заставив его кивнуть в ответ. Затем он поднялся по ступенькам и вошел в лодку. Я усмехнулся над синяком на его щеке и носу, который портил его красивое мальчишеское лицо.

Лирика обняла Каспиана и Чендлера на прощание. Чендлер позволил своему прикосновению задержаться чуть дольше и с ухмылкой посмотрел на меня через плечо. Этому засранцу повезло, что я потратил всю свою энергию на то, чтобы трахать Лирику до восхода солнца.

Я сузил глаза и схватил ее за задницу, потому что это была моя задница. Она вскочила и вырвалась из его рук. Я подмигнул ему, а потом сунул зубочистку в рот. Шах и мат, ублюдок.

Лирика шлепнула меня по плечу, но держала меня за руку, пока я помогал ей подняться на борт.

— Позаботься о моей лодке, — крикнул Каспиан, когда мы отчалили от причала.

— Ты волнуйся о моей сестре, а я буду волноваться о твоей лодке.

Поездка до следующего острова была недолгой — минут тридцать, не больше. Грей прислонился к поручню, сложив руки на груди, и следил за каждым движением Лирики. Миссис Мактавиш сидела на носу, делая вид, что читает книгу, но большую часть времени я чувствовал на себе ее взгляд.

Новость: я не тот парень, который похитил другого человека.

Лирика стояла позади меня у руля, обхватив руками мою талию и положив голову мне на спину. Лодка покачивалась на воде, разбивая волны гребнями на носу.

— Как ты думаешь, они смогут это сделать? — спросила она меня. Ее приятный голос был музыкой для моих ушей. Он вибрировал на моей спине до самых яиц.

На самом деле она спрашивала, думаю ли я, что она когда-нибудь увидит меня снова, увидит ли она кого-нибудь из нас снова.

— Да, — сказал я. Это был единственный ответ, который любой из нас мог принять.

Почти пять лет я ходил как оболочка человека. Появилась Лирика и вдохнула жизнь в пустоту. Она принесла свет в мою тьму. Ни один наркотик в мире не сравнится с тем кайфом, который я испытывал, когда был с ней. Она была всем и вся. Я не сделал много хорошего в своей жизни, но я готов умереть, чтобы сохранить ее. Все остальное не имело значения.

— Расскажи мне о театре, — сказала она, и это было похоже на один из тех разговоров с человеком, когда ты знаешь, что он умирает, и используешь свой голос, чтобы он держался.

Я улыбнулась и покачала головой, позволяя зубочистке покататься между зубами. — Нет. Я лучше покажу тебе.

Ее руки сжали меня сильнее. — Почему ты дерешься?

Потому что жизнь превратила меня в оружие.

— Потому что без нее у меня ничего не было. — Я вытащил зубочистку изо рта, затем повернулся, чтобы поцеловать ее в макушку. — До сих пор.

Впереди показалась береговая линия Барбадоса. Лодки всех цветов и размеров выстроились вдоль причалов на фоне красочных зданий, высоких пальм и зеленых холмов. Рай для кого-то. Для меня — кладбище, место, где любая надежда на будущее с ней умрет, как только она сойдет с этого судна. Не было ничего безмятежного в том, чтобы смотреть, как она уходит с ним. Я бы не стал делать чертовы фотографии и вспоминать об этом с нежностью.

Грей встал прямо и подошел к нам, когда я спустился на причал. Я ненавидел то, как он смотрел на Лирику, словно она была его защитой. Но это было не так.

— Готова? — спросил он ее.

Она опустила руки и подняла голову. Я тоже ненавидел это. Я уже чувствовал, как ее тепло исчезает изнутри меня. — Дашь мне минутку?

Он кивнул, затем посмотрел на меня. Как будто ей нужно было его разрешение.

Я оскалился в ответ. Ей ни хрена не нужно твое разрешение.

— Конечно, — сказал он. — Линкольн. — Он отстранил меня легким движением головы.

Миссис Мактавиш закрыла свою книгу и тепло улыбнулась мне. — Приятно было познакомиться.

— Да, мне тоже. — Я был бы более любезен, если бы женщина не дала понять, что болеет за Грея в этой поганой ситуации.

Я смотрел, как они переступают через корпус на причал, и ждал, пока они не окажутся на расстоянии слышимости. Нервное беспокойство нарастало внутри меня, накручивая меня все сильнее и сильнее. Мой пульс участился.

Лирика шагнула ближе ко мне, обхватив руками мою талию сбоку. — Это не навсегда. Они найдут способ...

Я прервал ее. — Подожди.

Она посмотрела на меня расширенными глазами. — Что?

— Просто. Держись. Блядь.

А потом я перевел лодку на задний ход и взлетел.

Глава 35

Лирика

Вернувшись на берег, миссис Мактавиш начала бежать к краю дока, но Грей протянул руку, чтобы остановить ее. Его спокойствие всегда нервировало, но в этот раз оно вызвало дрожь в моем позвоночнике.

Я ударила Линкольна по груди. — Что ты делаешь?

Он не сдвинулся с места.

Паника затопила мои чувства. Меня украли у человека, который украл меня первым. Но в отличие от прошлого раза, этот человек точно знал, где меня найти. Он знал все.

Я запустила пальцы в корни волос и уставилась на причал, который удалялся все дальше и дальше, пока не превратился в сплошное пятно. — Отвечай! — Я снова ударила его, на этот раз по крепкому бицепсу. — Какого хрена ты делаешь, Линкольн?

Он смотрел на океан перед нами, сосредоточенный и решительный. Кроме сгибания и разгибания челюсти, не было никаких признаков того, что все это на него повлияло.

— Ты только что похоронил нас обоих! — Слова вырвались из моего горла, пересохшего от крика.

Если кто-то убил Киптона, такого сильного, каким он был... если его смерть не была случайностью... неизвестно, что они сделают с нами. Если только этим кем-то не был Грей. Грей никогда бы не причинил мне вреда.

Но я не могла сказать того же о Линкольне. Он чуть не убил Линкольна на пляже голыми руками.

Снова тишина.

Он вцепился в руль и смотрел вперед, пока мы не оказались в глуши, окруженной бесконечной синевой. Затем он что-то сделал с дросселем и передачей, заставив лодку замедлиться, пока она не остановилась.

Линкольн развернулся и бросился вперед, остановившись в нескольких сантиметрах от моего лица. — Ты думаешь, я просто так отпущу тебя? Что я позволю ему снова забрать тебя? — Его грудь вздымалась с каждым словом, звучащим с отчаянием. — Что я позволю ему снова причинить тебе боль?

Линкольн считал, что то, что произошло с Греем, было изнасилованием.

Я не соглашалась.

То, что чуть не случилось со мной в том коттедже, было бы изнасилованием. Моя ночь с Греем и близко к этому не стояла.

Я знала, что секс с Греем неизбежен. Он сказал мне об этом за несколько недель до того, как это случилось. Я планировала его. Я ждала его. И когда он наконец наступил, я была готова к нему. Знание того, что это причиняет боль и Грею, что, если бы у него был выбор, этого бы никогда не случилось, сняло часть неприятных эмоций. Для меня это было просто трагическое столкновение двух людей, борющихся за одну цель — держать этих мужчин подальше от меня.

Может быть, я ошибалась. Может быть, я была в большем дерьме, чем думала.

— Ты не знаешь их так, как я, детка. Ты не знаешь, на что они способны. Я видел это, — сказал Линкольн. Что-то промелькнуло в его глазах — страх, гнев, паника — все вышеперечисленное. Это было дико и ужасающе. Я действительно знала, на что они способны. — Я, блядь, видел это. — Он понизил голос и сделал шаг назад. — И я не могу этого не видеть. Но теперь каждый раз, когда воспоминания проносятся в моей голове, я вижу твое лицо. Это ты висишь на том дереве.

Висящий на дереве? О, Линкольн. Через что, блядь, они тебя заставили пройти? Что бы он ни увидел, это было намного хуже того, через что пришлось пройти мне.

Я подавила собственные эмоции и сосредоточилась на нем. Медленными, осторожными шагами я сократила расстояние, которое он создал между нами. Моя рука обхватила изгиб его челюсти. Я говорила мягко, приближая свои губы к его губам, словно укрощая дикого зверя. — Я здесь. И я обещаю не подходить к деревьям. — Я улыбнулась, хотя мое сердце чувствовало себя так, словно я пробежала марафон.

— Я сделаю все, что потребуется, чтобы ты была в безопасности. — Его голос был спокойным, ровным и, честно говоря, немного пугающим.

— Я знаю, что ты сделаешь это.

***

В доме Татум Чендлер был на заднем дворике, стоя за грилем для барбекю. Облака дыма поднимались вместе с пламенем, а мясо шипело на раскаленной металлической решетке.

Он откинул голову назад и рассмеялся, когда я подошла, держа за руку Линкольна. — Я, блядь, знал.

Линкольн хрипел. — Ни хрена ты не знал.

Чендлер указал на гриль щипцами из нержавеющей стали. — Нет? Почему, по-твоему, я приготовил пять стейков?

— Потому что ты большой голодный ублюдок? — Линкольн ответил, не дожидаясь ответа, открыл дверь и провел меня внутрь.

Каспиан лежал на диване с Татум между ног. Он перевел взгляд с телевизора на нас, затем покачал головой. — Из всего импульсивного дерьма, которое ты натворил, я думаю, это самое худшее.

В кои-то веки я с ним согласилась.

Линкольн перекинул руку через мое плечо и притянул меня к себе. — Я должен обеспечить ее безопасность. Я сделаю все, что потребуется. Ты, как никто другой, должен это понимать.

Каспиан посмотрел вниз на Татум, а затем снова встретил взгляд Линкольна. — Да. Я понимаю. — Он испустил долгий вздох. — Черт. — Он подтолкнул Татум, чтобы та села и встал с дивана. — Пойдем со мной, — сказал он Линкольну. Затем он постучал по стеклу, чтобы привлечь внимание Чендлера. — Я нашел кое-что прошлой ночью, что может помочь.

Так это всё? Они собирались просто поощрять Линкольна? Придумать какой-то дьявольский план, чтобы мы все исчезли и жили на этом острове?

От всего этого у меня разболелась голова.

Я опустилась на диван рядом с Татум, подтолкнув ее плечом. — Спорим, ты думала, что избавилась от меня.

Она протянула мне наполовину съеденный пакетик арахисовых конфет M&Ms. — Ты никуда не уходила.

Татум не ела арахисовые конфеты. А я ела. Видя ее сейчас, сидящую здесь, сразу после моего ухода, с моими любимыми конфетами на коленях, мое сердце разрывалось. Все это время, все эти годы она носила частичку меня с собой, как только могла. Я никуда не уходила.

Крепись, солдат. Не плачь, мать твою.

— Если ты скажешь мне, что у тебя есть Dr Pepper, я, возможно, поцелую тебя в губы.

— Ну... — она поставила на паузу фильм, который они смотрели. Джон Уик, судя по всему. Он напомнил мне Грея — спокойный, разбитый и опасный. Затем она вскочила с дивана и направилась на кухню. — Похоже, сегодня нам обеим повезло. — Затем она подмигнула мне и открыла холодильник.

Я опустилась обратно на подушки и положила в рот зеленый M&M.

Татум опустилась рядом со мной и протянула мне Dr Pepper. — Я подумала, что это будет странно..., — она потянула за алюминиевую закладку, открыв банку с шипением газированной воды. — ...видеть тебя с моим братом.

Я открыла банку и сделала глоток, позволяя холодной шипучке успокоить мое горло. Ничто не могло сравниться с этим ощущением. — Правда?

Она улыбнулась и откинулась на подушку. — Не совсем. — Ее ярко-голубые глаза сверкали. Это была Татум, которой мне так не хватало. Она все еще была там. Просто жизнь изменила ее так же, как изменила меня. — На самом деле это мило. Вы хорошо смотритесь вместе. Он совсем другой Линкольн, когда он с тобой.

— Надеюсь, это хорошо.

Она взяла напиток, затем украла M&M и положила его в рот. — Это очень хорошо.

Остаток времени мы провели за разговорами о ее жизни на острове и о том, почему они с Каспианом уехали из Нью-Йорка. Я рассказала ей о его визитах ко мне в Шотландию и о том, что они были единственным, за что я могла держаться большую часть времени.

Я знала, что Грей найдет меня. Это был лишь вопрос времени. И я знала, что остальные члены Братства не отстанут от него. Но пока что я собирался наслаждаться тем, что снова чувствую себя нормальным человеком, даже если не было никакой возможности, что это продлится долго.

Глава 36

Линкольн

Кабинет Каспиана был похож на центр управления НАСА. У него было три стола, сдвинутых вместе, чтобы образовать подкову в центре комнаты с компьютерными мониторами и другим оборудованием, установленным на поверхности. Окон не было, а стены, по его словам, были звуконепроницаемыми.

— Что это за хрень? — Я подошел к одному из мониторов, на котором отображалась активность чьего-то банковского счета.

— Ни к чему не прикасайся, — сказал Каспиан.

Я взглянул на другие экраны. Некоторые из них показывали различные новостные статьи. Некоторые из них показывали прямую видеотрансляцию. — Что. Блядь. Это. Такое? — Я знал, что Каспиан выполнял миссию по уничтожению Братства, но это было дерьмо следующего уровня.

Он сел в кожаное кресло. — Это правда, и я использую ее как оружие. — Он указал на диван по другую сторону стола. — Возможно, ты захочешь присесть для продолжения.

***

Прошлой ночью я узнал о своем отце и его поганом тайном обществе больше, чем хотел. Я думал, что то дерьмо в Роще было плохим. Это было только начало.

Каспиан признался, что это он убил своего отца. Он выстрелил ему в голову и обставил это как самоубийство. Что-то в этом заставило меня гордиться тем, что именно этот человек потратил свою жизнь на заботу о моей сестре. Я знал, что она всегда будет в безопасности. Я хотел быть таким для Лирики.

Я собирался стать таким для Лирики.

Киптон Донахью, вероятно, сейчас находился в аду, сражаясь с дьяволом за свой трон. Я знал еще одного, который не отставал от него. Такими темпами мы могли бы уничтожить Братство за несколько месяцев.

Сегодня утром мы вместе с Чендлером на частном самолете вылетели обратно в Нью-Йорк. У этого ублюдка было больше связей, чем в центре Delta.

Лирика не сомкнула глаз прошлой ночью... и не только потому, что я почти всю ночь держал язык во всех ее маленьких дырочках. Она вздрагивала от каждого шума. Она заставила нас пригнуться в машине, пока мы не доехали до аэропорта, и настояла на том, чтобы мы все надели одну из толстовок Чендлера и спрятали свои лица. Поездка от аэропорта Кеннеди до моего театрального лофта была ничуть не лучше. Любой, кто смотрел на нее, мог подумать, что она беглянка. Наверное, в каком-то смысле так оно и было. Она была пленницей, и я освободил ее.

В театре было темно и тихо, когда я вел ее по центральному проходу к лестнице.

Ее глаза блуждали от сидений к картинам на стенах и к балкону. — Это? Все это твое?

Я потянул ее за руку, готовый отвести ее домой. Да. Домой. Потому что теперь, когда она вернулась ко мне, я сжег бы заживо ублюдка, если бы он снова попытался забрать ее у меня. — Наше. Все это наше.

Ее дыхание сбилось, и я улыбнулся. Да, детка. Теперь ты застряла со мной.

Мы остановились прямо перед моей дверью.

Лирика сжала мою руку. — Он придет за мной. И даже если не придет, придут они.

Они. Братство. Мой отец. Грей.

Пошли они. К черту их всех.

После того, что Каспиан показал мне и Чендлеру прошлой ночью, я никого к ней и близко не подпускал. Чендлер сделал несколько телефонных звонков, прежде чем мы покинули остров. Все, что мне нужно было сделать, это обеспечить безопасность Лирики, пока все это будет происходить, и нигде не было безопаснее, чем с человеком, который готов убить мужчину только за то, что тот не так на нее посмотрел.

— Если они настолько глупы, чтобы появиться здесь, я буду готов к этому. — Я ввел код и услышал, как тут же повернулся замок. Люцифер ждал по другую сторону двери, как только я толкнул ее.

Я потрепал его по макушке. — Привет, здоровяк. Смотри, кого я привел домой. — Он посмотрел на Лирику, которая застыла на месте при виде его. Я хихикнул. — Лирика, познакомься с Люцифером.

— Ты назвал свою собаку в честь Сатаны? — Ее глаза расширились. — Он злой?

Только когда ему это нужно. Как я.

Он ткнулся носом в ее ногу, чтобы поздороваться, что было совсем не по-сатанински. Это только что принесло ему дополнительный стейк на ужин.

— Полегче, приятель. Она моя. — Я взглянул на Лирику и подмигнул. — Думаю, ты ему нравишься. — Затем я наклонился и прикусил зубами ее подбородок, наблюдая, как мурашки бегут по ее коже. — У него хороший вкус.

Она стянула толстовку через голову и положила ее на спинку стула, обнажив кусочек кожи между верхом юбки и тем местом, где футболка задралась вверх.

Черт.

Я хотел провести языком по этой коже.

Она оглядела кирпичные стены, деревянные полы и открытые воздуховоды. Окна обычно создавали ощущение легкости и свежести, но я задернул тяжелые черные шторы, пока меня не было.

Что-то на кухонном острове привлекло мое внимание как раз перед тем, как Лирика посмотрела в ту сторону.

Черт.

Дьюс зашел, чтобы присмотреть за Люцифером, пока меня не было, и благодаря своей привычке держать дерьмо там, где оно должно быть, подобрал весь мусор, который я оставил. Но я пригрозил ему жизнью, если он хоть пальцем тронет мою заначку, и, конечно же, прямо посреди столешницы из черного гранита лежали пакетик «Перков» и восьмерка (прим. Шар судьбы, который выдает ответы «да», «нет» и т.д). Единственный раз, когда этот ублюдок действительно послушал меня, был именно сейчас.

— Черт, подожди. — Я бросился на кухню и схватил мусорное ведро. Я поставил его на край стойки, затем провел рукой по гладкой поверхности, вытряхивая все содержимое в мусорное ведро.

Лирика схватила меня за предплечье. — Я знаю тебя, Линк. Помнишь? — Ее большие голубые глаза смотрели на меня. — Мне это может не нравиться, но ты не должен прятаться от меня.

— Я не хочу, чтобы это дерьмо было рядом с тобой. Я не повторю эту ошибку. — Я отпустил мусорное ведро, позволив ему упасть на пол с металлическим стуком.

Она убрала мои волосы со лба. — Единственная ошибка, которую ты совершил, — это то, что ты думал, что это нормально — подносить это дерьмо к моему телу. На этом твоя вина заканчивается. Не ты забрал мою жизнь.

— Теперь я это знаю, но четыре с половиной года... четыре с половиной долбаных года, птичка... — Четыре с половиной года чувство вины, как опухоль, убивало меня медленно, мучительно. Я кормил его таблетками и кокаином, поливал алкоголем, пока оно не расцвело в безрассудство, которое я желал убить.

— Я знаю. — Она погладила меня по лицу, и я откликнулся на ее прикосновение — прикосновение, которое успокоило моих демонов, как ничто другое. Точно так же, как это было вчера на лодке, когда я думал о том, что могло с ней случиться, что может случиться с ней, если она вернется. — Я знаю.

Я повернул кран на кухонной раковине и вылил горсть мыла на ладонь. Я ни в коем случае не должен был прикасаться к ней грязными руками. А я, черт возьми, прикасался к ней. Прошло целых шесть часов с тех пор, как я прикасался к ней. Я мечтал, чтобы она была здесь вот так, чтобы услышать ее стоны, отражающиеся от этих стен, слишком много раз, чтобы ждать еще дольше.

Она запрыгнула на столешницу и смотрела, как я смазываю руки. Ее язык высунулся и смочил нижнюю губу. Эта гребаная губа блестела от ее слюны — она умоляла, чтобы мой рот сосал, кусал и царапал ее, а затем покрывал моей спермой.

Блядь.

Мой взгляд просканировал ее тело от загорелых голых ног до короткой желтой юбки с рюшами и до того, как ее соски проглядывали сквозь тонкую белую рубашку. Я хотел испачкать эту рубашку до блеска. Вот так она была в моих венах сильнее, чем когда-либо могли быть наркотики.

На моих губах появилась медленная ухмылка. Я подставил руки под воду, а затем набрал в них еще одну порцию пенистого мыла. Лирика смотрела на меня, ее губы разошлись, а глаза потемнели. Мне нравилось, когда она смотрела на меня так — невинное лицо с грязными мыслями. Мне это чертовски нравилось.

Я намылил руки, пока они не покрылись пеной, а затем провел ими вверх и вниз по ее голым бедрам.

Она проглотила дрожащий вздох. — Что ты делаешь?

— Все, что, блядь, захочу.

Мои руки проследовали дальше по ее бедрам, раздвигая ее ноги и покрывая ее кожу мылом по мере продвижения. Я наклонился вперед и прикусил ее сосок через хлопковую рубашку. Она откинула голову назад и застонала. Черт, этот звук. Я был под кайфом от нее. Каждый звук, который она издавала отныне и навсегда, принадлежал мне. Это были мои хныканья. Мои стоны.

Я поглаживал ее бедра изнутри вверх и вниз, сильнее, глубже погружая кончики пальцев. Я хотел оставить на ней следы, синяки. Я хотел, чтобы по всей ее коже были напоминания обо мне.

Я прикусил ее второй сосок, и сладкий звук еще одного стона наполнил комнату. Боже, я мог бы слушать этот звук вечно.

— Здесь никого нет, детка. Ты больше не должна молчать. — Я заставлю тебя кричать.

Я намочил руки и снова намылил их. На этот раз я провел ими по ее бокам, под рубашкой, к ее идеальным сиськам. — Сними это.

Она подняла рубашку через голову, затем расстегнула лифчик и сняла его тоже.

Ее сиськи были идеальными, полными и умоляли, чтобы мой член снова поставил на них синяки. Мои руки скользнули вверх по ее бокам и к ее грудям. Мой рот тут же начал наполняться слюной. Блядь. Эта женщина была моей погибелью. Я покрывал ее тело грязью, проникая кончиками пальцев под пояс ее юбки, пока ее тело не стало биться о столешницу и мои руки. Боже, это было сексуально. Я вернулся к ее бедрам и провел большими пальцами по ее киске через ткань трусиков. Тонкая белая ткань обрисовала ее красивые, набухшие губы и влагу между ними. Боже, мне нравилось, как это выглядит.

— Уже такая чертовски мокрая.

Придыхательный стон. — Пожалуйста, Линкольн. — Она повернула бедра к моей руке.

У Лирики была такая манера умолять меня прикоснуться к ней глазами. Достаточно было одного взгляда, и я становился чертовски твердым. Но когда она использовала свое тело и это слово — это чертово слово — это было похоже на посещение церкви. То, как отражение витражей и отголоски чарующего хора заставляли некоторых людей чувствовать себя, точно так же я чувствовал себя, когда Лирика умоляла. Это было свято.

— Я хочу, чтобы ты кончила на моих пальцах, птичка. На моем языке. Я хочу чувствовать твой вкус каждый раз, когда облизываю губы, — сказал я, задирая юбку на талии и снимая с нее трусики. Затем я провел двумя пальцами по ее блестящей киске и обратно по шву между ее губами.

— Блядь, — задыхалась она, приподнимая бедра навстречу моей руке. Готова. Всегда так охуенно готова для меня. — Линкольн. — Она облизала губы, и я наклонился и взял их между зубами.

Лирика задыхалась, умоляла и почти теряла сознание от нужды. Мне нравилось видеть ее такой, безрассудной, без запретов, не трахающей ничего, кроме воздуха, своей жадной маленькой киской. Как будто я был ее наркотиком.

Мой взгляд нашел ее, горячий и жаждущий. — Ты будешь петь для меня. С моим ртом на твоей киске и моим пальцем в твоей заднице... ты будешь петь, блядь. — Я погладил ее киску, вводя средний палец внутрь.

— Я хочу почувствовать, как ты растягиваешься вокруг меня, увидеть, как ты примешь мой член... — Я провел еще одним пальцем по ее попке, слегка надавливая на тугую дырочку. — ...здесь. — Господи, от одной мысли об этом мой член стал таким твердым, что болел.

Я обхватил ее бедра и спустил ее со столешницы, ее кожа была липкой от моих прикосновений там, где высохло мыло.

Она запуталась пальцами в моих волосах и покачала головой. — Я не знаю, готова ли я к этому. — Ее взгляд упал на эрекцию, упирающуюся в мои черные треники, и она напряглась.

— Будешь. — Я закружил ее, а затем опустился на колени. Запах ее возбуждения довел меня до предела. Мускусный, но сладкий. Чертов афродизиак, как никакой другой. — Раздвинь ноги.

Она раздвинула.

Я провел ладонью по ее спине, заставляя ее перегнуться через стойку. Затем я обеими руками раздвинул ягодицы ее задницы. Ее голая киска блестела, умоляя меня попробовать ее на вкус. — Боже, как ты прекрасна в таком виде.

Я провел языком по ее щели спереди назад, прошелся по ее попке и вырвал из ее губ вздох. Такая мокрая. Так чертовски сладко. Она напряглась вокруг меня, и я обвел языком ее тугую дырочку, затем провел кончиком и погрузился внутрь. Она расслабилась и оттолкнулась с хныканьем, как я и знал. — Тебе это нравится, детка?

— Да. — Ее голос был низким и хрипловатым.

— Мне взять его так же, как ты брала мой?

— Бери. Это твое.

Мое.

Да, блядь, так оно и было.

Я откинулся назад и смотрел, как кончик моего пальца исчезает в ее тугой дырочке. Это был настоящий рай. Дразнить ее, наблюдать за ней, смаковать каждый стон и хныканье. Пока я не перестал терпеть. Я был как человек в пустыне, смотрящий на бассейн с водой. Я должен был попробовать.

Я взял ее клитор между губами. Потом зубами. Она снова застонала, и воздух наполнился громким шлепком, когда ее руки ударились о столешницу. Ничто не имело значения, кроме этого — ее. Я потерялся в ее вкусе, в ее стонах. Я поклонялся ее киске своим ртом и трахал ее задницу своим пальцем. Сначала медленно. Нежно.

Потом глубже.

И еще глубже. До самой костяшки.

Лизал. Сосал. Трахал. Поглощал.

Пока ее ноги не начали дрожать. Пока я не понял, что она вот-вот сорвется. Пока ее сладкие стоны не превратились в плотские крики. Тогда я отстранился и подул теплым дыханием на ее набухший клитор.

Она смотрела на меня сверху вниз, ее рот сделал идеальное — О. — Ее лицо раскраснелось, а дыхание было резким и тяжелым. — Боже, Линкольн.

Да, эта задница отлично примет мой член.

Я снова приблизил свое лицо к ее киске и просунул язык внутрь. Она издала громкий звук «Ннннннннн» и развалилась.

— Ты, блядь, ангел, когда кончаешь. — А я отправлялся прямиком в ад за то, что осквернил ее.

Слава Богу, мы были на кухне, и у меня под рукой было кокосовое масло. Прямо за мной, собственно говоря. Все, что мне нужно было сделать, это встать, открыть шкаф и взять его.

Она смотрела, как я стягиваю треники и смазываю член маслом. Медленные, уверенные движения. Ленивые. Как будто мое сердце не колотилось в груди. Ее дыхание сбилось, но она была полностью поглощена тем, что должно было произойти, наблюдением за происходящим.

Я провел своей скользкой рукой по ее попке, втирая масло в ее плоть, затем просунул пальцы в ее щель.

Она оттолкнулась от моей руки и издала стон.

Господи, эта женщина сводила меня с ума.

Другая моя рука работала с ее киской, потирая медленные круги вокруг ее клитора. Я закрыл пространство между нами, поместив свой член прямо между ее ягодицами. Ее тело напряглось, прижимаясь ко мне.

Я провел рукой по ее позвоночнику, наклонившись над ней. — Все хорошо, детка. Я держу тебя.

Мои бедра покачивались вперед-назад, легкий ритм вдоль ее щели, пока я продолжал дразнить ее клитор. Время от времени я останавливался и позволял толстому, пронзенному венцу легко войти в ее маленькую тугую попку. Она задыхалась каждый раз.

Это была медленная, устойчивая схема потирания клитора и дразнения задницы, и это заставило мои яйца напрячься так сильно, что я мог бы выпустить свой заряд на всю ее ебаную спину, даже не находясь внутри нее.

Она снова вжалась в меня, и это была охуенная игра.

Я обхватил ее затылок и вошел в нее — только кончиком.

— Линк... — Она схватилась за край стойки. — Блядь. Линкольн.

Я работал над ее клитором сильнее, быстрее. — Хочешь, чтобы я остановился?

Она покачала головой, задыхаясь, затем снова толкнулась в меня попкой.

Чеееерт.

— Это моя девочка, блядь. — Я скользнул глубже внутрь, еще на дюйм, и мне потребовалось все, чтобы не кончить. Так горячо. Так тесно. Господи.

Еще один дюйм.

Она задыхалась, издавая эти хныкающие звуки, которые стали моим новым пристрастием.

Я покачивал бедрами, трахая ее задницу медленно и плавно, осторожно, не доходя до самого корня, еще нет. Спокойно, но не грубо. И моя девочка принимала меня так, словно ее тело было создано для этого. Я переместил руку с ее клитора на киску, введя два пальца внутрь.

— Ты делаешь это так хорошо, детка. — Мои слова прерывались, в горле хрипело. — Ты хочешь еще?

— Пожалуйста. — Это был тихий, мягкий, нуждающийся звук, рвущийся из ее горла.

Пожалуйста. Это гребаное слово убивало меня каждый раз. Она была единственным человеком, который смотрел в глаза моим демонам и умолял о большем.

Я трахал сильнее, двигался быстрее. Каждый удар был мощным напоминанием о том, кому она принадлежит, о том, чей член она умоляет. Ревность и собственничество подстегивали мои толчки.

— Он трахал тебя здесь?

— Нет.

Я хотел вырвать из нее все его частички, стереть все следы, которые он когда-либо оставил на ее коже.

— Эта задница моя. — Я выгнул спину дугой и вошел в нее до основания. — Эта киска моя. — Я погрузил пальцы глубоко в ее киску. — Ты моя.

Она выкрикнула мое имя, когда ее тело задрожало подо мной, и, черт меня побери, если это не было самым прекрасным зрелищем, которое я когда-либо видел.

Чтобы доказать свою точку зрения, я вырвался и кончил с рычанием, на всю ее мягкую кожу, покрывая ее задницу и спину только мной. Всегда я.

Именно это, блядь, было причиной моей страсти к ней. Это было то, без чего я не мог обойтись.

Она оставалась так на мгновение, ее руки обхватили стойку, лицо и сиськи прижались к прохладному граниту, а глаза остекленели от вожделения.

Я поднял руку и аккуратно убрал волосы с ее лица. — Иди прими душ. Я собираюсь вывести Люцифера и сейчас приду. — Я любил вытирать ее почти так же сильно, как и пачкать.

***

За театром я огородил небольшую территорию и посадил траву. Ничего причудливого, просто зеленый участок двадцать на двадцать, без цветов и одно недавно посаженное дерево высотой едва ли десять футов. Он был неуместен посреди города и нигде не был достаточно большим, чтобы по нему мог бегать ротвейлер, но он был наш. Может быть, когда-нибудь у нас будет больше. Я мог бы продать театр и купить дом с кучей земли где-нибудь на севере штата. Я бы продавал страховку, а Лирика учила бы первый класс. У нас было бы двое-пятеро детей. Гребаный телевизионный ситком. И такой же скучный, как наблюдать за высыханием краски.

Блядь. Это.

Это была прекрасная жизнь... для кого-то другого. Не все созданы для этого дерьма.

Я знал, что хочу Лирику. Я знал, что не будет ни одного дня до конца моей жизни, чтобы я не хотел проснуться с ней рядом. Я знал, что убью любого, кто попытается отнять ее у меня.

Остальное просто должно было встать на свои места.

Как только мы вернулись в дом, Люцифер навострил уши, а в его горле раздалось низкое рычание. Я оглядел темноту, но не нашел ничего необычного. Пока мы не добрались до лестницы.

Мой отец прислонился к стене, засунув руки в карманы, с самодовольным выражением на лице. Я должен был догадаться. Люцифер никогда не ошибался.

Я остановился в нескольких футах перед ним. — Не помню, чтобы я тебя приглашал.

Он оттолкнулся от стены, затем провел руками по передней части своего сшитого на заказ костюма. — Когда твое имя стоит в договоре, приглашение не нужно.

Еще одна причина продать этого ублюдка.

Люцифер подпитался моей энергией — ненавистью и отвращением — и рысью направился к месту, где стоял мой отец. Он оскалил зубы и зарычал, и, клянусь Богом, папа чуть не наложил в штаны. С его лица исчезла вся краска. Его глаза стали широкими, как блюдца, когда он посмотрел на меня в поисках помощи. Мне потребовалось все, чтобы не рассмеяться.

Я позволил Люциферу еще раз зарычать, прежде чем вмешался. — Полегче, мальчик. — Затем я прищелкнул языком, подзывая его к себе. Как бы мне ни нравилось смотреть, как моя собака разрывает его на части, я хотел быть тем, кто это сделает.

Папа прочистил горло и расправил плечи. — Я знаю, что она там.

Я схватил свой член и сузил глаза. — Тебе нужно быть немного более конкретным.

Он стиснул зубы, вены на его шее напряглись от его слов. — Лирика, ты маленький засранец. Я знаю, что ты забрал ее у Грея Ван Дорена. Я не знаю, как ты ее нашел, но я знаю, что она здесь. Я видел по камерам, как ты вошел с ней.

Камеры? Какого хрена? В этом здании не было камер. Благодаря своим незаконным пристрастиям, я убедился в этом. Не было никакого способа узнать, кто вошел или кто вышел.

— Ты врешь насчет камер. Попробуй еще раз.

Он рассмеялся. — Ты забыл, что я владею зданием через дорогу? Да ладно, Линкольн. Ты же не думал, что я оставлю тебя совсем без присмотра?

Мать всех чертей.

Я не сдвинулся с места. Я держал свое лицо твердым, как камень, и контролировал дыхание. Не дайте ему понять, что вы у него в руках.

— Мы готовы заключить сделку... чтобы позволить тебе оставить ее у себя, — продолжал он, делая шаг ко мне.

Позволить мне оставить ее. Как будто она была гребаной бродягой, которого я нашел на улице.

Люцифер зарычал.

Я прижал руку к его макушке. Все в порядке. Я справлюсь. Я наклонила голову на одну сторону, глядя на него. — Лирика мертва. Или ты забыл?

— Хватит притворяться, маленькая дрянь. Я пытаюсь тебе помочь. — Теперь он кипел. На его лбу выступили бисеринки пота, а лицо покраснело. Его ноздри раздувались при каждом гневном вздохе.

Помочь мне? Он не помог мне ни одного дня в моей жизни. Он был болезнью. Нет. Чума. Он портил все, к чему прикасался.

Я похлопал его по плечу, хотя мне хотелось вырвать ему глотку. Тот, кто жил без демонов, никогда не поймет, какая сила нужна, чтобы держать их на расстоянии, чтобы управлять силой, которая хочет только разрушать. — Хороший разговор, папа. Может быть, в следующий раз не начинай пить так рано. — Я подмигнул ему и пошел к лестнице.

— Это единственный выход для тебя, — крикнул он мне вслед. — ... Для вас обоих. — Я повернулся, а он продолжил. — Она должна покинуть это здание в какой-то момент. Даже если она этого не сделает, это сделаешь ты. Ты не можешь следить за ней вечно, Линкольн. Как только она останется одна и без защиты, она будет у них. И то, что они с ней сделают, не будет красивым.

Он сказал — они, как будто он не был одним из них. Чертов лжец.

В голове промелькнули девушки в лесу, и сердце бешено забилось в груди.

— Все знают о твоих привычках, сынок. О твоем безрассудстве. Никто и глазом не моргнет, если с тобой что-то случится.

Да, все знали о моих привычках. Я не хоронил их в темноте и не прятал за фальшивыми улыбками, как это делал он. Он держал свои секреты под замком. Но не настолько крепко, чтобы Каспиан не смог их найти.

Я посмотрела на него. — Ты угрожаешь мне?

— Я пытаюсь помочь тебе!

А я собираюсь уничтожить тебя.

Люцифер снова зарычал, и на этот раз я не стал его останавливать.

— Мы закончили, — сказал я, а затем я перепрыгивал по две ступеньки по лестнице, не в силах достаточно быстро вернуться к Лирике.

Голос моего отца эхом прокатился по лестнице вслед за мной. — О, мы еще далеко не закончили.

Я подождал, пока вернулся в свой лофт и услышал, что душ все еще работает, прежде чем достал из кармана мобильный телефон и позвонил Чендлеру. Он ответил на первом же звонке.

Я глубоко вздохнул. — Время пришло.

Глава 37

Линкольн

Мои волосы были мокрыми от пота. Мои шорты промокли насквозь. Каждый вдох заставлял мои легкие гореть. Адреналин горел в моих венах, как электричество. Я перемещался по клетке вместе с Джоной, моим спарринг-партнером, а Лирика сидела на соседнем стуле и наблюдала. Я не спускал с нее глаз уже два дня. Свет в театре был выключен. Освещалась только клетка и соседние ряды сидений. Дьюс стоял на внешней стороне клетки рядом с тем местом, где сидела Лирика.

Двадцать процентов тренировок были умственными, а восемьдесят процентов — физическими. В реальном бою все было наоборот. В реальности именно ментальная сила выигрывала раунды. Сейчас я боролся и с тем, и с другим. С каждым ударом я видел лицо отца, слышал его слова, звучащие в моих ушах.

Никто и глазом не моргнет, если с тобой что-то случится.

Возможно, он был прав. А может, и нет.

Но я не хотел, чтобы он узнал об этом.

Чендлер и Каспиан все еще работали над планом, что делать с информацией, на которую мы наткнулись, пока были на острове. Я даже сыграл свою роль, проникнув в родительский дом и взломав папин компьютер. После многих лет, проведенных там в подростковом возрасте, я точно знал, как незаметно проникнуть в дом и в домашний офис отца.

Это был лишь вопрос времени, когда Карма получит свой кусок пирога. Была старая пословица: Пока лев не научится писать, каждая история будет прославлять охотника. Мы были львами, и у каждого из нас была чертовски интересная история. Я не мог дождаться, когда мир прочтет ее.

Острая боль в бедре в том месте, где нога Джона соприкоснулась с моей плотью, вернула меня в тот момент. Черт. Это должно было оставить синяк.

— Давай двойку, — позвал Дьюс из моего угла.

Мои удары были твердыми и всегда попадали в цель, но моя игра на земле была тем местом, где я получал их каждый гребаный раз. Я был мастером в том, чтобы заставлять мужчин отбивать чечетку.

Я прижал Джона к стенке клетки и уперся предплечьем ему в горло. Его колено попыталось ударить меня по почкам, но промахнулось. Я отпрянул назад и ударил его кулаком в живот. Он зажмурил глаза и выдохнул, покрыв мою руку своей слюной.

Драка была грязной игрой. Хорошо, что меня не тошнило.

Он вырвался из клетки только для того, чтобы я повалил его на землю и обхватил рукой его горло. Через пять секунд он постукивал по моему бедру.

— Черт, Хантингтон. Надеюсь, ты не будешь так душить свою девушку, — сказал Джон между приступами кашля, когда он сел. Он взглянул через мое плечо на Лирику и ухмыльнулся.

Я толкнул его обратно и прижал руку к его горлу. — Не беспокойся о том, что я делаю со своей девушкой, и я не буду выжимать из тебя жизнь прямо сейчас.

Его пальцы потянулись к моей руке. — Господи, брат. Это была шутка.

— Эй, Линк. Я принесла тебе воды, — раздался сзади меня приятный голос Лирики.

Буря, бушевавшая вокруг меня, улеглась, как только я услышал ее. Стук в ушах притупился до низкого гула. Я отпустил Джона и отступил к клетке, где с другой стороны стояла Лирика. Она закрутила крышку и поднесла бутылку к одному из отверстий в клетке. Я открыл рот и позволил прохладной жидкости успокоить мое пересохшее горло, когда Лирика налила ее внутрь. Часть жидкости пролилась и потекла по моему подбородку. К черту. Я позволил ей пролиться.

Ее взгляд упал на мои губы, затем на воду, капающую с моего подбородка на голую грудь. Ее дыхание сбилось, и в ее зеленых глазах промелькнула знакомая тьма. — Это было довольно горячо. — Она зажала нижнюю губу между зубами. — Сыро и по-животному.

Мой член запульсировал в чашечке, которую я был вынужден надеть. — Ты хочешь, чтобы я привел тебя сюда, детка? Прижал тебя к клетке и трахнул, как животное? — Я хотел этого — ее бедра вокруг моей талии и ее киска на моем члене. Ее горловые стоны, когда я бил ее об ограждение.

— Пожалуйста.

— Это слово. Я заставлю тебя кричать это гребаное слово.

Кто-то прочистил горло позади меня.

Я наклонил голову. Дьюс.

— Извините, что прерываю, но к вам пришел один человек. Он в костюме и говорит, что это важно.

— Ты узнал его имя?

— Да. Он сказал, что это Грей. Грей Ван Нечто. — Дьюс перевел взгляд с меня на Лирику и обратно на меня. — Он выглядит взбешенным.

Черт. Я знал, что это только вопрос времени, когда он найдет и нас.

Я провел рукой по лицу. — Скажи ему, чтобы пришел в клетку.

***

Грей прислонился одним бедром к театральному креслу, а я прислонился к внешней стороне клетки, держа Лирику под руку. Она отказалась идти наверх, как я ей велел. Я обязательно отшлепаю эту упрямую задницу позже. Пока же я прижал ее к себе, обняв за талию. Я вытер полотенцем пот со своего тела и провел им по влажным волосам. Дьюс и Джон ушли, как только я сказал им, что все в порядке. Хотя я знал, что Дьюс позвонит через пятнадцать минут, чтобы убедиться, что все действительно в порядке.

— Дай угадаю. Ты здесь, чтобы помочь. — Я все еще хотел отпиздить его за то, что он дотронулся до нее.

Грей выдержал мой взгляд, глядя на меня темно-синими глазами. — Ты импульсивный, безрассудный и нестабильный, как черт. Я ничем не могу тебе помочь. — Глаза Грея переместились с меня на Лирику. — Я пытаюсь спасти ее.

Спасти ее? Он был одним из них. Как, блядь, он собирался спасти ее? Это было похоже на то, как если бы змея сказала, что хочет спасти мышь. Грей Ван Дорен был гребаной змеей.

Я сжал челюсти. — Она не вернется к тебе.

— Ей и не нужно.

— Тогда почему ты здесь?

Он оттолкнулся от сиденья и расправил плечи. — Потому что Братство предлагает тебе сделку.

Он был не лучше моего отца. Я, блядь, знал, что он один из них.

Я отпил из бутылки с водой, которую дала мне Лирика. — Я уже слышал эту проповедь. Меня не интересует их спасение.

— Я хочу, чтобы ты боролся со мной.

Лирика напряглась от его слов.

— Простите?

— Я и ты. — Он указал на клетку. — Там. Победит тот, кто лучше.

Он никак не мог быть серьезным. Клетка была моим доменом.

Я посмотрел на его угольно-серый костюм, сшитый на заказ, и гладкую кожу и рассмеялся. Он выглядел так, будто пришел прямо из зала заседаний. В клетке он не продержался бы и одного раунда.

Его челюсть сгибалась и напрягалась. — Это была моя идея, и они пошли на это. Они хотели крови. Все варварское возбуждает их члены.

Я не был с этим не согласен. Я видел это своими глазами. Я также не был идиотом. Эти мужчины не удовлетворились бы пятью раундами простого пота и крови. Они хотели большего. Они всегда хотели большего. — В чем подвох?

— Я на твоей стороне, Линкольн. Я не плохой парень.

Ты изнасиловал мою девочку. Ты такой же плохой, как и они.

Я стиснул зубы. — Уловка.

Он засунул руки в карманы и вдохнул через нос. — Мы оба войдем, но один из нас не выйдет.

Вот оно — настоящее дело. Смерть. Они всегда говорили о смерти.

— Линкольн... — Лирика отстранилась от меня, чтобы посмотреть мне в глаза. — Я не позволю тебе сделать это.

Эти глаза. Этот взгляд. Черт. Она почти сломала меня. Но, возможно, Грей что-то напутал. Может быть, был выход. — Если я выиграю, мы с Лирикой оба уйдем?

— Да.

— А если ты выиграешь, что будет с Лирикой?

— Они не оставят то, что ты сделал, безнаказанным.

Боль пронзила мою грудь, когда я подумал о ее улыбке, о ее смехе, об этом чертовом взгляде широко раскрытых глаз и о лицах, которые она делала, когда кончала. Необходимость защитить ее превратилась в собственного демона, и я собирался дать ему коробок спичек и посмотреть, как он сожжет их мир.

Я сделал шаг к нему. — Ответь на гребаный вопрос, Грей. Что будет с Лирикой?

Он встретил мой взгляд, его уверенность была непоколебима. — Мы оба позаботимся о том, чтобы ты победил.

Я провел двумя руками по волосам, не веря в то, что услышал. Он никак не мог сказать то, о чем я подумал. — Ты собираешься проиграть бой?

— Я сказал тебе, что я здесь, чтобы спасти ее, и я серьезно.

Его слова не должны были скрутить мое сердце в груди. Я ненавидел его. Мне не составило труда убить его после того, что он сделал. Две минуты назад я хотел выколоть ему глаза за то, что он смотрел на Лирику. Но вот он принес себя в жертву. Ради нее. Ради нас.

Кто, блядь, был этот человек? Зачем он это сделал? Что это было для него?

Что ты скрываешь, Грей?

— Грей, — Лирика судорожно замотала головой. — Нет. — Она вскинула руки вверх и зарычала. Чертово рычание. — Это безумие. Я не позволю ни одному из вас сделать это.

— Милая птичка, — я схватил ее за руку и притянул к своей груди. — Похоже, у тебя нет выбора.

Я заставил себя дышать. Второй раз в жизни я собиралась уйти с кровью другого человека на руках.

Глава 38

Лирика

Если бы вы знали, что это может быть ваш последний день на Земле с любимым человеком, как бы вы его провели?

Мы с Линкольном провели его голыми — почти, за исключением приготовления пищи. Он сделал целый заказ на Instacart, и мы устроили тако-бар на его кухонном острове, с автоматом для маргариты для меня и шестью упаковками Corona для него.

Когда пришло время десерта, все ставки были сделаны. Он обмакнул палец в мороженое со вкусом банана и провел им по всему моему телу — вокруг твердых сосков, вниз к пупку, внутри пупка и между бедер. А затем он полакомился мной, как будто я была его последней едой.

Я сделала то же самое с ним, а потом мы не спеша смыли все это в душе.

Эти моменты с Линкольном были всем, о чем я когда-либо мечтала. Это было гораздо больше, чем украденные поцелуи в шкафах или поздние ночные визиты в мой пентхаус после того, как Татум ушла домой. Мы наконец-то смогли просто... быть. И благодаря жестокому чувству юмора судьбы, эти моменты могут быть всем, что мы когда-либо получим.

После душа он вытер меня полотенцем, а затем повел в свою спальню. — Закрой глаза и подними руки над головой. Есть кое-что, что я хочу тебе дать.

— Что? — Лучше бы это не было каким-то дерьмом вроде БДСМ-фиксации тела. Если я что-то и знала о Линкольне, так это то, что нужно ожидать неожиданного.

— Ты слышала меня. — Он поднял мои руки над головой, а затем наклонился, чтобы укусить мой открытый сосок.

— Какого хрена, Линк?

Он изогнул бровь. — Ты не слушала.

Я закатила глаза, а затем плотно закрыла их. Прохладный воздух заставил мою кожу задрожать, затем я почувствовала мягкую ткань на своих руках, затем вниз по рукам и по телу.

— Теперь ты можешь посмотреть.

Я посмотрела вниз на белую футболку, которая теперь прикрывала мою грудь, и мое сердце упало в желудок. — Линкольн...

Он стоял передо мной, молча, его глаза были чудесно-зелеными с оттенками коричневого, как лес. Тлеющие и в то же время игривые. Его взгляд опустился на мой рот, затем медленно, лениво поднялся к моим глазам, когда он облизнул губы.

— Ты мне нравишься в этой рубашке, птичка. — Его голос был жестким и грубым, как будто словам пришлось пробивать себе путь сквозь эмоции, чтобы вырваться наружу.

В ту ночь в своей комнате, с которой все началось, он разорвал мою любимую футболку пополам. Папа купил ее мне, потому что, когда я была маленькой, я смотрела Грязные танцы на повторе, потому что... Джонни. Видимо, я всегда была неравнодушна к плохим парням. Однажды папа принес домой белую футболку с надписью Nobody puts Baby in a corner. Я носила ее везде, даже когда она стала мне мала — это объясняет, почему мои соски проступали сквозь ткань в тот вечер. Я делала это не для того, чтобы дразнить его, но я была рада, что это произошло.

А Линкольн только что надел точно такую же через голову. Как?

Когда?

Он не отходил от меня с тех пор, как мы вернулись от Татум. Что означало... О Боже. Мое дыхание перехватило от комка в горле. Сердце колотилось и болело, каждый глоток обжигал, а слезы застилали глаза. Он превратил свои воспоминания в физическое напоминание обо мне, так же как я сделала это с его фотографиями в моем телефоне. Мы переплели нашу душевную боль в нити надежды, что-то осязаемое, что-то реальное. Он впускал меня внутрь, давая мне крошечный проблеск своего горя, говоря мне, что он никогда не отпускал меня.

— Как ты думаешь, ты сможешь пережить эту ночь, не разорвав ее в клочья? — спросила я, потому что не хотела терять ни секунды на грусть. Мы не могли пройти через это снова — ни один из нас этого не переживет. Боль уничтожила бы нас обоих.

Он схватил меня за задницу и приподнял. — Единственное, что я буду рвать сегодня вечером, это твоя киска. Думаешь, ты сможешь это выдержать?

Я обхватила ногами его талию. — Почему бы тебе не попробовать меня и не узнать? — Затем я наклонилась и взяла его губы между зубами.

Он зарылся лицом в мои волосы и вдыхал их, пока вел меня к кровати, а затем уложил на нее.

Линкольн стоял на краю кровати, возвышаясь надо мной, его темный взгляд был устремлен на меня. — Покажи мне, что я делаю с тобой. — Он наклонился и взял мои колени в свои руки, медленно и мучительно медленно раздвигая их. — Покажи мне, что я делаю с этой сладкой маленькой киской.

Чистый голод свернулся вокруг его слов. Осознание того, что я сделала это с ним, сделала его таким, и того, что он сделает с моим телом из-за этого, воспламенило меня.

Я хотела большего. Больше этого взгляда. Больше этих слов. Больше его одобрения.

Моя рука скользнула между бедер, и пальцы раздвинули мои губы, оставляя меня открытой и полностью обнаженной перед ним.

Его руки двинулись вниз по моим бедрам, раздвигая меня все шире. Что-то дикое эхом отдавалось в его груди, низкое и глубокое. Его глаза не отрывались от моей киски, пока он забирался между моих ног. Он поднес руки к моей заднице, крепко сжимая горсть плоти. Его твердый как сталь и толстый член дразнил мой вход.

Я прогнула спину и выгнулась дугой, бесстыдно потираясь об его эрекцию так же, как в ту ночь в его комнате. Пожалуйста. Тепло расцвело по всей моей коже, распространяясь по венам, как лесной пожар. Еще. Мне нужно было больше.

— Так чертовски сексуально, — сказал он, покачивая бедрами вперед-назад, скользя членом по моей щели.

Я уже была там, на грани наслаждения. Оно горело, нарастало и бурлило, пока я почти не могла больше терпеть. — Линкольн, пожалуйста.

Он заключил меня в объятия. А потом он был там. Внутри меня. Растягивая меня. Заполняя меня. Владея мной с каждым порочным толчком.

Он наклонился и провел языком по моей шее к уху. — Ты создана для меня. — Его зубы прикусили край моей челюсти. Затем мои губы. И горло. С каждым толчком его бедер он отмечал меня. — Кончай на мой член, детка. Накрой меня собой. — Он прижал тазовую кость к моему клитору, и я разбилась.

Я разлетелась на осколки. Волны наслаждения, ослепительные и интенсивные, прокатились по мне.

— Закричи для меня, птичка.

И я закричала.

Затем он потянулся к моим рукам, сцепил наши пальцы вместе и с рычанием кончил.

Линкольн перекатился на спину, положив одну руку за голову, а другой притянул меня к своей груди. Мы оба смотрели в потолок, казалось, часами, когда наконец он нарушил тишину.

— Я люблю тебя. — Он не отрывал взгляда от потолка, но его сердце бешено билось о мою голову на его груди. — Я должен был сказать это тогда. — Он сглотнул. — Мне просто нужно было, чтобы ты знала это сейчас.

Я сделала вдох, так как слезы затуманили мое зрение.

Он любил меня.

Я всегда это чувствовала — или, по крайней мере, думала, что чувствовала, — но он никогда не произносил этих слов вслух. Меня захлестнула волна эмоций. Радость. Я много лет ждала, чтобы услышать эти слова из его уст. Печаль. Могло ли все быть иначе, если бы я знала? Отчаяние. Потому что это было похоже на извинение и немного на прощание.

Скажи это снова. Повторить тысячу раз.

Но я знала, что он этого не сделает.

Я должна была быть вне себя от счастья, но вместо этого мое сердце разрывалось на части.

Я подняла голову с его груди и посмотрела в его горящие глаза. — Я тоже тебя люблю.

Он тяжело сглотнул. — Ложись на спину. — Он наклонился надо мной, открыл верхний ящик своей тумбочки и достал черный маркер «шарпи». Он снял колпачок и поднес кончик к моему плечу. — Ты когда-нибудь задумывалась, как бы ты выглядела с татуировками?

Не совсем. Но мне нравилось, как они выглядят на нем.

— Ты рисуешь татуировки на моем теле?

Он пожал плечами и продолжил проводить кончиком пальца по моей коже.

— Ты можешь хотя бы сказать мне, что это такое? — Я наблюдала, как он создавал вихри и линии в тонких узорах. У него был дар. Мне стало интересно, создавал ли он свои татуировки сам. Полагаю, творчество было естественным побочным продуктом для того, чей ум никогда не спал.

Он лег на бок и оперся на один локоть. — Я еще не знаю. — Он продолжил путь по верхней части моей руки, остановился на локте, а затем поднялся обратно. — Ты доверяешь ему? — Он говорил о Грее. Это был слон в комнате с тех пор, как он посетил театр пять дней назад.

— Думаю, да. — Это был самый честный ответ, который я могла дать.

Линкольн написал линию римских цифр вдоль моей ключицы, затем продолжил вихри и узоры. Я изо всех сил старалась не шевелиться, пока мягкий кончик пальца щекотал мою кожу.

Его горячее дыхание обдавало мою плоть, когда он дул на чернила, чтобы они высохли. Мое тело инстинктивно дернулось, и он захихикал. — Проголодалась по моему члену так скоро?

Изголодалась.

— У нас вся ночь, детка. И вся оставшаяся жизнь после этого. — Он говорил так спокойно, так уверенно. Я хотела бы чувствовать то же самое.

Маркер провел по гребню моей груди и вокруг соска. — Я чуть не убил человека. — Он поднял на меня глаза, и мои легкие замерли, когда я увидела, как яркость в его глазах рассыпается и трескается, как лед на озере. Его рука перестала двигаться. — Это было во время драки. Я только что узнал... — Его слова оборвались, словно он потерял мысль. Он тяжело сглотнул, затем снова посмотрел на меня, положив подбородок мне на грудь. — Меня не было. Потерялся в темноте. Я чуть не свернул ему шею, и даже не понял этого. — Его голос был тихим, измученным.

Я смахнула волосы с его лба, затем положила ладонь ему на щеку. — Но ты не убил его.

— Я бы убил, если бы Дьюс не остановил меня.

Мое сердце заколотилось от сожаления в его глазах, которое притупило его искру.

— До того, как Грей решил стать благородным и все такое, я уже решил, что убью его. — Его голос был сырым, все эмоции выплеснулись наружу. — И, если завтра он передумает и попытается убить меня первым... — Его рот коснулся моих губ. — Не будет никакого Дьюса, чтобы остановить меня. На случай, если ты волнуешься. Если ты боишься. Я хочу, чтобы ты знала: я сделаю все, что потребуется, чтобы ты была в безопасности. — Он прижался своими губами к моим, жестоко и яростно. Он кусал, сосал и требовал мой рот, как будто он требовал мою душу. И я отдалась ему. Его сожалениям. В его гнев. В его боль. Его рука переместилась на сторону моего лица. Кончики его пальцев глубоко зарылись в мои волосы, и он прижал меня к себе, углубляя поцелуй и заставляя все мое тело пульсировать от потребности. Другая его рука пробежала по моему боку, задевая кожу. Мое тело покачивалось на его бедре, создавая трение там, где я жаждала его больше всего. Он зарычал мне в рот, и я почувствовала металлический привкус крови, когда он наконец разорвал поцелуй.

Линкольн провел большим пальцем по крови на моей губе, затем поднес его к своей, размазывая ее, прежде чем засунуть в рот. — Ты навсегда поселилась в моей душе.

Я посмотрела вниз на свою покрытую чернилами плоть и обнаружила розы, десятки из них, проросшие из колючих лоз и поглощенные пламенем.

Глава 39

Лирика

— Почему я не могу пойти? — спросила я, мои слова отскочили от закрытой двери.

Дверь в ванную медленно открылась, и оттуда вышел Линкольн. Его лицо было покрыто белой краской, а вокруг глаз размазалась черная краска. В углах были черные полосы, похожие на трещины. Или слезы. Его нос и щеки были покрыты той же черной краской, а над губами до самых ушей он нарисовал ряд улыбающихся, но зловещих зубов.

Мои губы разошлись, и внутри меня вспыхнул огонь. Этот мужчина был моим. Весь мой. То чувство собственничества, которое он испытывал ко мне, я испытывала к нему в той же степени. Я бы убила любого, кто причинил бы ему боль, кто даже прикоснулся бы к нему.

Его губы изогнулись, когда он взял мой подбородок между большим и указательным пальцами. — Я думаю, моей грязной девочке это нравится. — Его другая рука протянулась между моих бедер и коснулась моей киски. — Я думаю, ей это чертовски нравится.

Тепло и потребность закрутились в глубине моего живота, заставляя пульсировать мое ядро. На краткий миг борьба была забыта. Была только эта бесконечная, висцеральная нить, тянущая нас вместе, обжигающая, палящая, горящая с обоих концов.

Линкольн наклонился вперед так, что его губы коснулись раковины моего уха. — Тебе нравится, детка? — Его средний палец провел по моей мокрой складочке. — Тебе нравится, когда я освобождаю своих демонов? — Низкое рычание окутало его голос.

Да.

Люцифер зарычал, привлекая внимание Линкольна к двери. Через секунду раздалось легкое постукивание по дереву.

— Мне пора идти, Птичка. — Он провел пальцем по моим губам, и мое сердце подскочило к горлу. Нет.

Я схватила его вторую руку в свою, сглатывая боль в груди. — Если я побегу, ты побежишь со мной? — Я закрыла глаза и молча умоляла, чтобы все это было одним большим кошмаром, который пройдет, если я только смогу проснуться.

Пожалуйста. Боже. Судьба. Кто-нибудь. Сделайте так, чтобы это прошло.

— Я пойду туда, куда ты захочешь, детка. — Мои глаза распахнулись при звуке его голоса. Грустная улыбка украсила его губы. — Как только все закончится.

Затем, поцеловав меня в губы нежным, не похожим на Линкольна поцелуем, он ушел.

Дьюс сидел на диване и молча смотрел на свой телефон. Его пальцы скользили по экрану, как будто он случайно пролистывал Instagram. Как будто это был просто еще один день. Линкольн заставил его остаться со мной, чтобы убедиться, что я не улизну и не последую за ним вниз. Мне хотелось взять его гребаный телефон и швырнуть его в стену.

Я прислонилась спиной к двери и сползла на задницу. Тяжесть в груди стала невыносимой — виноградная лоза скручивала и сжимала мое сердце.

Вернись ко мне, Линкольн Хантингтон.

Пожалуйста. Он всегда ломался, когда я говорила пожалуйста.

Люцифер лег передо мной, прижавшись головой к моим ногам.

Не было ничего. Только гулкий стук моего сердца.

Я уставилась на пол под собой. Щели и сучки в темном дереве рассказывали историю, которую мог знать только лес. Когда мы с Линкольном расскажем нашу историю, мы будем злодеями или героями? Я сделаю все, что потребуется, чтобы ты была в безопасности.

Каспиан как-то сказал, что Грей — самый жестокий человек в Братстве. Неужели он так легко сдастся? Он ненавидел Братство и сделал своей личной миссией то, чтобы оно пало. Почему он должен это оставить?

Ты ему доверяешь?

Да. Доверяю.

Я должна была.

Иначе я отправила бы человека, которого люблю, на смертельный поединок с человеком, которого все остальные считают опасным.

От одной мысли, что с кем-то из них что-то случится, меня тошнило.

Раскаты грома становились все громче, ощущая физическую вибрацию на моей спине.

Дьюс посмотрел на свой телефон, затем вскочил с дивана и бросился к двери, указывая на меня одним пальцем и прижимая другой к губам. — Не двигайся.

Стук. Кто-то стучал.

Линкольн не стал бы стучать, что означало...

О, Боже.

Я отползла в сторону, затем все мое тело напряглось, когда Дьюс открыл дверь.

— Приведи ее, — сказал мужской голос.

Дьюс схватил меня за руку и оторвал от пола.

Я вырвалась из его хватки. Мне не нужно было, чтобы он меня тащил. Я была способна идти сама.

Мужчина шел впереди меня, а Дьюс позади, оставив меня зажатой между ними. Каждый жесткий шаг на лестнице был подобен предсмертному звону. Лестничный пролет освещали лишь несколько аккуратно расположенных бра на стене. Это напомнило мне Убежище.

— Где Линкольн? — спросила я мужчину, который постучал в дверь. Он шел слишком медленно. Мне нужно было спуститься вниз и выяснить, что случилось, почему этот человек стоит у двери и кто его послал.

Он был высоким, выше Линка, и крепким. Борода скрывала большую часть его лица, но глаза были холодными и серыми. Он проигнорировал меня и продолжал идти.

— Куда ты меня ведешь? — Мой голос становился громче с каждым словом. — Что случилось с Линкольном?

Тишина.

Мои мысли крутились в голове, а сердце бешено колотилось. Ничего хорошего в этом не было. С лестницы доносилась музыка, мрачная и предвещающая. Это было похоже на предзнаменование.

Я последовала за мужчиной и Дьюсом за угол и вошла в зал. Свет над клеткой был тусклым, лишь слабый отблеск исходил с балкона.

У меня перехватило дыхание, когда я увидела Линкольна. Он стоял в центре клетки. Один. И живой.

Где был Грей?

Все вокруг нас светилось красным светом от прожекторов, создавая ощущение склепа или подземной катакомбы. Моя кровь застыла от жуткого вида всего этого. Все места были пусты, кроме первого ряда за клеткой, где сидели Малкольм Хантингтон, Пирс Кармайкл и Кинг Уинстон. Видеть их, выстроившихся таким образом, в своих костюмах, с небрежно подставленными лодыжками на коленях, было слишком знакомо. Мой желудок забурчал, когда мы подошли ближе.

— Где он, блядь, находится? — Ярость Линкольна была очевидна в его голосе.

Грея здесь не было?

Грея здесь не было.

Злость уколола мою кожу, пробежав по мне, как лед, и разбив мое сердце.

Он солгал.

Я доверяла ему, а он лгал. Я позволила Линкольну довериться ему.

О, Боже. Что сейчас произошло?

Мужчина во всем черном кивнул, и Дьюс схватил меня за руку, его хватка была сильной и жесткой. — Думаю, в конце концов, ты снова увидишь своего парня, — сказал Дьюс.

Я дернула руку, но он был слишком силен. Мои ноги спотыкались на лестнице.

Глаза Линкольна потемнели и стали дикими, как только он увидел меня. — Уведите ее отсюда. — Мышцы на его челюсти сжались, когда его взгляд упал на то место, где Дьюс держал мою руку. — Прекрати, блядь, трогать ее. Убери от нее свои чертовы руки. Я сказал тебе защищать ее, а ты притащил ее прямо в логово льва?

Дьюс усмехнулся, дразня Линкольна. — Разве не для этого нужно свежее мясо?

В мгновение ока хватка с моей руки исчезла, и Линкольн схватил Дьюса за ворот рубашки, прижав к клетке.

— О, это будет хорошо, — раздался позади меня зловещий голос Малкольма.

Голый кулак Линкольна ударил Дьюса в челюсть, вдавив его голову в ограждение. Он ударил его снова, на этот раз кровь полилась из его носа. И еще раз. Еще больше крови стекало с его бровей.

Я кричала, чтобы он остановился, но он был ослеплен яростью.

Дьюс поднял руки, чтобы отбиться, но удары Линкольна были слишком быстрыми, слишком сильными.

Еще один удар. И еще один. Еще больше крови. Его лицо и грудь были покрыты пунцовой кровью. Еще удар. Пока тело Дьюса не обмякло, и Линкольн не отпустил его рубашку, наблюдая, как он падает на пол.

Грудь Линкольна вздымалась. Капли пота стекали с его темных волос на лицо, оставляя следы на черно-белой краске. Костяшки его пальцев были покрыты чужой кровью.

Но я бросилась к нему, и он принял меня с распростертыми объятиями. Он подставил окровавленную руку под мой подбородок, а затем поднял ее так, что наши глаза встретились.

Я открыла рот, чтобы заговорить, но Малкольм прервал меня прежде, чем слова успели вырваться наружу.

— Хватит театральных представлений. Отдай нам то, за чем мы сюда пришли.

— Пошел ты. — Линкольн устремил на отца пристальный взгляд. — Ты хотел драки. Я дал тебе бой. — Он сплюнул на землю рядом с тем местом, где лежал бездыханный и обмякший Дьюс. — Я обещаю, что он отсюда не уйдет.

Малкольм подошел к клетке, просунув пальцы в отверстия. Он широко ухмыльнулся. — Это? — Он посмотрел на Дьюса, потом на Линкольна. — Это был просто бонус. Теперь пришло время для настоящего шоу. — Малкольм рассмеялся, и от этого звука у меня по позвоночнику пробежал холодок. — На самом деле это счастье, что Грей решил не появляться. — Он сделал шаг назад и указал на меня. — Годами я наблюдал, как ты развращаешь мою дочь и соблазняешь моего сына. Ты была ядом в нашей семье. Я понял это в тот день, когда столкнулся с тобой в общественном центре. Я знал, что ты не сможешь держать свой чертов рот на замке.

Линкольн крепче прижал меня к себе.

Желчь поднялась у меня в горле, но я проглотила ее обратно. Я знала, что Малкольм был в полной заднице. Он должен был быть таким, чтобы делать то, что делало Братство. Грей тоже был таким, но в нем еще оставались крупицы порядочности. Я всегда надеялась на то же самое для Малкольма. Но это... Я никогда не ожидала этого. Я смахнула слезы предательства и посмотрела ему в глаза. Ничего, кроме зла, я не увидела. Мое сердце билось полым эхом в груди.

— Мне не терпелось избавиться от тебя, — усмехнулся Малкольм.

Осознание ударило меня с силой тысячи пуль.

Все это время я думал, что это Киптон похитил меня и отправил на Судный день.

Противостояние с Киптоном Донахью должно было привести тебя в морг с ледяным телом и биркой на ноге. Киптон не отправляет людей. Он их убивает.

Грей был прав, а я ошибалась, очень сильно ошибалась. Это был не Киптон.

Это был Малкольм.

Линкольн, должно быть, тоже это понял, потому что отпустил меня и бросился вперед. Его руки сотрясали клетку, а ярость покидала его тело с пронзительным воем. Это был его демон, дикий и безумный.

Я бросилась к нему, обхватила его за талию и прижалась к его спине. Он задрожал от моего прикосновения.

— Я не собираюсь тебя убивать, — сказал Линкольн своему отцу. — Не на ее глазах. Но когда я закончу с тобой, обещаю, ты пожалеешь, что не сделал этого. — Его слова были наполнены ядом, а жестокость накатывала на него волнами.

В глазах Малкольма мелькнуло что-то похожее на страх. Он прочистил горло и быстро пришел в себя. Перевел взгляд обратно на меня. — Я все ждал, что Грей сломает тебя. Я думал, что он был худшим из всех нас. — Он покачал головой, как будто был разочарован. — Но ты отравила и его, я полагаю. — Его слова были дотошными и расчетливыми. Он издал скучающий вздох. — Теперь мне придется сделать это самому.

— Один из вас отсюда не выйдет. — Он пожал плечами. — А может, ни один из вас. — Он посмотрел на Линкольна. — Все зависит от тебя. — Его лицо исказилось в злобной ухмылке. — У тебя есть два варианта, сынок: убить ее или посмотреть, как это сделаю я.

Линкольн вырвался из клетки и бросился к выходу. Пирс и король встали, обойдя Малкольма с флангов, и уставились на него.

Я поспешила остановить его, схватив его за руку. — Все в порядке. — Я встала между ним и воротами. Мои глаза нашли его. — Ты хотел спасти меня, теперь у тебя есть шанс.

— Я не буду тебя трогать, Птичка. Не так. — Взгляд его глаз был мертвым. Холодным. Сломанным.

— Линкольн, — я сделала шаг вперед и взяла его лицо в свои руки. — Ты должен. — Я кивнула головой в сторону его отца. — Если ты не сделаешь этого, то сделает он.

Слова Грея из прошлого врезались в меня. Либо я трахаю тебя, либо они. Выбирай. Но уверяю тебя, ты хочешь, чтобы это был я.

— Я не буду этого делать. — Вся его боль вылилась в слова.

— Ты должен.

Он медленно покачал головой.

— Послушай меня. — Я сохраняла спокойствие в голосе, хотя мое сердце колотилось. — Я могу помочь тебе. Мы можем это сделать.

— Нет. — Он схватил меня за плечи. — Черт! — Его глаза стали свирепыми. — Ты слышишь себя? Я не причиню тебе вреда.

Я выдержала его взгляд и напряглась. — Обхвати меня за горло. Ты делал это сотни раз с теми мужчинами. Я сделаю все остальное. — Я умоляла его взглядом. — Мне нужно, чтобы ты мне доверял.

Я повернулась и прижалась к нему спиной. Он задрожал всем телом, когда я обхватила его рукой за шею.

— Все хорошо, Линк. — Я поцеловала его предплечье. — Все будет хорошо. — А потом я закрыла глаза и затаила дыхание. Он отказался сжиматься, поэтому я сделала это за него. Я со всей силой прижала его руку к своему горлу, а затем сомкнула колени. — Ты просто должен заставить их поверить, что это сделал ты.

— Лирика, — услышала я его слова возле своего уха.

Я представила его улыбку, сосредоточилась на его запахе. Я затаила дыхание и ждала, когда темнота сомкнется вокруг меня, надеялась потеряться в ней. Может быть, я потеряю сознание прежде, чем смогу почувствовать, что они со мной сделали. Если повезет, они решат, что я уже мертва, и оставят нас в покое.

После случая в ванной я погуглила. Мозг может оставаться без кислорода до пяти минут, прежде чем возникнут необратимые повреждения. Дети так делали, когда закатывали истерики, и это постоянно случалось с такими бойцами, как Линкольн.

Конечно, он тоже знал об этом. Я молился, чтобы он тоже это знал.

Голос Линкольна был похож на песню, мою любимую песню. Я люблю тебя. Я чертовски сильно люблю тебя.

Я словно снова оказалась в ванне. Оцепенение. Покой. Только на этот раз я хотела, чтобы меня спасли. Я не хотела утонуть во тьме.

Голос Малкольма прорвался сквозь тьму как раз в тот момент, когда она начала просачиваться внутрь. — Я знал, что ты слишком слаб, чтобы сделать это.

Я почувствовала, как рука Линкольна оторвалась от моего горла. Я открыла глаза, пытаясь сфокусировать все вокруг. Силуэт Малкольма был похож на тень, приближающуюся все ближе и ближе. Линкольн зарычал позади меня, когда тепло его тела, прижатого к моему, исчезло. Еще две тени пробежали мимо меня, обе они кричали.

— Теперь мне придется сделать это самому. — Голос Малкольма прорычал мне в ухо. Затем раздался знакомый холод острой стали на моей коже, прямо у горла. Он надавил, и у меня заслезились глаза от ужаса, вызванного разрывом плоти.

Где был Линкольн? Что они сделали с Линкольном?

Мрачные мысли просачивались в мой разум, дразня меня, говоря мне, что в Шотландии мне было лучше, что мне не следовало уезжать. Было бы так легко пожалеть о том, что я не поехала на свадьбу Татум, захотеть вернуть себе безопасность одинокой, послушной жизни. Но я бы упустила возможность увидеть свою лучшую подругу в самый важный день ее жизни. Я бы упустила каждый момент, проведенный с Линкольном с тех пор. И хотя в моих венах бурлил ужас, в душе был покой. Почти пять лет назад Лирика Мэтьюс умерла, и часть меня умерла вместе с ней. Последние несколько дней заставили меня снова почувствовать себя живой.

И если все должно было закончиться прямо сейчас, я не жалела ни об одном моменте.

Острие лезвия стало острее. Глубже. Я почувствовал тепло крови, прилившей к моей коже.

Следующее, что я услышала, был голос Грея, который звучал в моих ушах. Он звучал так близко, но так далеко.

— Извините, я опоздал, но мой водитель выбрал длинный путь. — Густое напряжение заполнило воздух. Я чувствовал его в своих костях. — Джентльмены, я полагаю, вы знаете Каспиана Донахью...

Глава 40

Линкольн

Наши фамилии были как пятна на наших душах. Мы были запятнаны. Прокляты. В нашем мире не было такого понятия, как хорошие люди. Здесь не было героев. Мы все были злодеями.

Ты был ядом в нашей семье, и я не мог дождаться, когда избавлюсь от тебя.

Я видел, как разбилось ее сердце, когда мой отец произнес эти слова. Я видел боль в ее глазах. Я чувствовал ее в своих венах.

А потом этот ублюдок ударил меня электрошокером. Самая сильная боль, которую я когда-либо чувствовал в своей жизни, пронзила каждый нерв моего тела, пока у меня не отказали ноги и я не упал. Казалось, что прошло несколько часов, я просто сидел там, застыв, крича изнутри, но не в силах, блядь, пошевелиться, не в силах, блядь, помочь ей.

Я был готов разорвать Грея Ван Дорена на куски, пока он не появился с Каспианом под руку. Жаль, что у меня нет фотографии лица моего отца, когда они вошли. Пирс Кармайкл чуть не обделался, когда Чендлер последовал за ними.

Как только я снова смог встать, я поднял Лирику на руки.

Чендлер смотрел на меня из-за ринга. Его взгляд упал на реку крови, текущую из ее пореза. — Убери ее отсюда на хрен.

Мне не нужны были его требования. Я забирал ее независимо от этого.

Грей открыл выход из клетки. Что-то похожее на боль — а может, сожаление — сжало его лицо, когда я прошел мимо него с Лирикой на руках. Хорошо. Он должен был увидеть, чего стоило Лирике его отсутствие.

Каспиан и Чендлер подошли к месту, где мой отец стоял с королем Уинстоном и Пирсом Кармайклом.

— Похоже, нам нужно кое-что наверстать, — сказал мой отец. От одного звука его голоса мне захотелось вырвать ему голосовые связки.

Звук захлопнувшейся двери клетки эхом отразился от музыки, которая все еще играла.

Когда мы с Лирикой подошли к лестнице, в воздухе раздался голос Грея. — Вы трое, возможно, захотите присесть.

Я поднял Лирику наверх и промыл ей порез, слава богу, что он был не настолько глубоким, чтобы причинить реальный вред. Затем я перевязал ее и отнес в кровать, где лег рядом с ней, гладя ее по волосам, пока она снова не заснула. Я мог бы надрать ей задницу за то, что она пыталась провернуть такое дерьмо, за то, что даже подумала, что это хорошая идея. Хотя в тот момент, когда она сказала мне довериться ей, и что она сделает все остальное, я точно знал, что она задумала.

Моя девочка была такой чертовски сильной. Такая чертовски храбрая.

Люцифер зарычал, когда в мою дверь постучали.

Я погладил его по голове, сползая с кровати. — Хороший мальчик.

Чендлер стоял за моей дверью, держа в руке Глок. — Я подумал, что ты захочешь оказать мне честь.

— Сейчас? — Я оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что Лирика не проснулась и не последовала за мной. — Я думал, мы отправляем его...

— Не твоего отца, придурок. Другого парня. — Чендлер прервал меня. — Кровавого на полу.

Дьюс.

— Я позаботился о нем. Он больше не будет со мной возиться. — Он больше не тронет Лирику. Я сломаю ему пальцы, один за другим.

— Тебе лучше спуститься вниз.

О чем, блядь, он говорил? Что происходит?

Я еще раз оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что моя девочка все еще в постели. Затем я закрыл дверь и последовал за Чендлером вниз.

Дьюс не спал. Он сидел, прислонившись спиной к клетке, и выкрикивал ругательства в адрес моего отца.

— Это не было частью сделки, — сказал он, а затем сплюнул кровь на коврик.

Кровь прилила к моей голове, когда адреналин толкнул меня вперед. Что он только что сказал?

Какой сделки?

— Ты сказал мне следить за ним, сообщать тебе, если она когда-нибудь появится, если он когда-нибудь увидит ее. Ты никогда ничего не говорил об этом. — Дьюс прижал палец к порезу над глазом и поморщился. — Он не должен был узнать.

Я распахнул дверь в клетку и шагнул внутрь, остановившись в шести футах перед ним. — Не должен был узнать что? — Моя челюсть сжалась.

Мой разум боролся с правдой, собирая все воедино. Это был мой тренер. Мой друг. Я доверял ему.

Он снова плюнул, на этот раз в мою сторону. — Отвали. — Он оскалился. — Ты чертов сумасшедший. — Он откинул голову назад к клетке. — Вы все такие.

Я сделал еще один шаг. Позади Дьюса я увидел, что мой отец встал. — Откуда ты знаешь? Ты работаешь на него? — Я направил пистолет в сторону отца.

Мой отец ухмыльнулся. Как будто он гордился этим моментом.

Я снова направил пистолет на Дьюса. — Отвечай! — Я сделал еще два шага вперед. Теперь нас разделяло всего три фута. Мой пульс колотился, и все, что я видел, было красным. — Я доверял тебе, ублюдок.

Дьюс ухмыльнулся, медленно и широко. Самодовольный ублюдок. Его белые зубы были покрыты кровью. — Думаю, это была еще одна из твоих многочисленных гребаных ошибок.

— Сколько? — спросил я его.

Его брови нахмурились.

— Сколько он заплатил тебе, чтобы ты продал свою душу? — Я надеялся, что это того стоило, потому что я был готов отправить его прямо в ад.

Ноздри Дьюса раздувались, когда он боролся за воздух. Его рука сжимала бок, как будто его ребра не могли принять положение, в котором он сидел. Я собирался оказать ему услугу.

Я глубоко вдохнул и напрягся. Мой палец лежал на спусковом крючке, а ярость, пульсировавшая в моих венах, начала успокаиваться внутри меня.

Демоны больше не танцевали. Они смотрели, затаив дыхание.

А потом я выпустил дыхание и сжал металл.

Кровь полилась из его лба, смешиваясь с остальным багровым цветом его лица. Его голова упала вперед, а тело обмякло, когда последний вздох покинул его легкие.

Я поднял взгляд и встретился с глазами отца. Это было забавное чувство — смотреть на лицо дьявола и видеть там проблески себя.

— Что сейчас? — спросил я, вспоминая ту ночь на озере Крествью, ту, когда он вручил мне топор. — Теперь ты горд?

Я вышел из клетки и передал Чендлеру пистолет. Я достаточно долго оставлял Лирику одну. Если они хотели попрощаться, то могли сделать это и без меня. Я сделал свое дело.

***

— С ней все в порядке? — спросил Грей, когда они все вернулись в мой лофт.

Он сидел на диване с Каспианом, а Чендлер откинулся в огромном кресле, положив ноги на пуфик. Я пошел на кухню, чтобы принести нам всем пива.

— Да. — Я открыл холодильник и достал четыре бутылки. — Она чертовски истощена. Она через многое прошла. — Я не был уверен, что кто-то из нас когда-нибудь будет в порядке, но я был чертовски уверен, что сделаю все, чтобы Лирика была счастлива... и в безопасности.

Я раздавал пиво, как конфеты, и все с радостью принимали его, откупоривая и выпивая еще до того, как я успел сесть.

— Не забудьте дать чаевые своему серверу, сучки. — Я опустился на стул напротив Чендлера и стал медленно пить. Черт, холодная жидкость приятно текла по рукам. Люцифер улегся у моих ног. Я поставил бутылку на колено и посмотрел на Каспиана, все еще не веря, что он показал свое лицо. Никто не сказал мне, что это было частью плана — или что вообще существовал этот гребаный план. — Они ушли?

— Да. Они обделались, как только увидели Каспиана. Но тот трюк с тобой и пистолетом, это их заебало. — Чендлер сказал с ухмылкой. Как гордый отец или что-то в этом роде.

Грей протянул руку через спинку дивана. — Они знают, что им пиздец. Каспиан может спустить их всех на землю за все, что они сделали с ним... с Татум... с другими девушками в Роще. — Он выпил, затем протянул руку назад. — Ты гребаная пушка, и это держит их на грани. Чендлер бросил свою маленькую бомбу. И они не настолько глупы, чтобы возиться с Каспианом. Он же Донахью, в конце концов.

— Так вот почему ты привел его? Для страховки? — спросил я.

— Бой никогда не должен был состояться. Мне просто нужна была причина, чтобы собрать их всех в одном месте, не созывая официального собрания.

Он планировал все это с самого начала.

— И ты не подумал ввести меня в курс дела? — Гнев кипел во мне. Мне пришлось выпить еще, чтобы остудить его. — Из-за тебя Лирика стала гребаной человеческой мишенью. — Я наклонился вперед, положив локти на колени, и уставился на него. — Он разорвал ее душу в клочья, а она все равно принесла себя в жертву.

Грей сжал челюсть, и в его глазах появился намек на сожаление. — Я знаю. — Его взгляд упал на пол. — И я сожалею об этом. — Он прочистил горло, затем снова посмотрел на меня. — Какой-то парень, работающий на взлетной полосе в аэропорту, начал щелкать снимки своим телефоном и клясться, что знает, кто такой Каспиан. Мы должны были разобраться с этим, пока дерьмо не вышло из-под контроля. — Он выдержал мой взгляд. — Я никогда не хотел, чтобы с ней что-то случилось.

По какой-то хреновой причине я поверила ему. Он убедил Каспиана показать свое лицо. Это было только для тех, кто скорее умрет, чем признает, что он все еще жив, но все же...

Я переключил свое внимание на Каспиана, покончив с Греем. Возможно, его намерения были благородными, но он все равно мне не нравился. — Значит ли это, что ты вернулся? Собираешься возглавить Братство?

— Неа. Мне не нравится быть на вершине. — Он ухмыльнулся над ободком своей бутылки. — Если только это не касается моей жены.

Я откинулся в кресле. — Все еще моя сестра...

Он засмеялся. — Мне нравится моя жизнь такой, какая она есть. Я счастлив. Татум счастлива. Мне нравится быть невидимой силой, стоящей за силой. — Он направил бутылку в мою сторону. — Теперь, когда мы позаботимся о твоем старике, ты останешься во главе стола Обсидиана.

Я насмешливо хмыкнул. — К черту. Выбирай Чендлера.

Чендлер покачал головой, глотая свой напиток. — Не получится. Я не той крови, помнишь?

Верно. Чендлер был усыновлен. Единственное, что связывало его с Братством, была его фамилия.

Каспиан подпер лодыжку коленом и устроился на подушках. — Тогда остается Грей.

— Вы все говорите так, будто все кончено. — Грей оторвал руку от спинки дивана и сел прямо. — Это далеко не конец. — Его глаза просканировали всех нас. — Это только начало.

В груди Люцифера раздался низкий рык, и он навострил уши. Как по команде, кто-то постучал в дверь.

Что за хрень?

Я отодвинул бутылку пива от рта и обменялся взглядами с Чендлером и Каспианом. Мой отец никак не мог быть настолько сумасшедшим, чтобы прийти сюда, зная, что мы все находимся в одной комнате. Не после того, чему он только что был свидетелем.

А может, и был.

В комнате стало тихо, кроме стука лап Люцифера о твердое дерево, когда он шел за мной к двери.

Когда я открыл ее, у меня перекосило рот.

— Здравствуй, Линкольн. Грей Ван Дорен сказал мне, что я могу найти здесь свою дочь.

Глава 41

Лирика

Я проснулась в кровати Линкольна.

Вокруг был только мягкий свет прикроватной лампы и стук дождя в окно... и папа, сидящий в кресле и держащий меня за руку.

Может быть, все это был просто кошмар.

— Ты проснулась. — Его лицо озарила яркая улыбка. Его голубые глаза, похожие на мои, сверкали в янтарном свете лампы. Его волосы теперь были темными, а не светлыми, к которым я привыкла, и он отрастил бороду. Не кустистая, но достаточная, чтобы выглядеть старше своих лет.

— Как...

— Я здесь оказался? Я знаю? Сколько ты спала? — Он закончил за меня все возможные сценарии.

Я засмеялась, и он сжал мою руку. — Все вышеперечисленное. — Я мечтала об этом воссоединении много лет. Теперь, когда оно произошло, оно казалось нереальным.

Может быть, я умерла в той клетке? Если это был рай, то где был Линкольн?

— Ты спал несколько часов, — сказал мой отец.

Ладно, значит... не рай. Но все же, где был Линкольн?

— Какой-то парень по имени Грей нашел меня в Лос-Анджелесе и все рассказал. — Печаль наложила тень на лицо моего отца. Я предположила, что первоначальный шок прошел после встречи с Греем. К тому же у него было несколько часов, чтобы все это обдумать.

Именно этим Грей занимался последние пять дней — подводил итоги. Он не уходил от нас. Он замышлял нашу победу. Или свою месть.

— Господи, ангел, мне так чертовски жаль. Я должен был догадаться, что что-то не так. — Слезы навернулись на глаза моего отца. — Я должен был...

На этот раз я оборвала его. — Они инсценировали мою смерть и отправили меня в другую страну. Ты никак не мог этого знать.

Черт возьми, у меня заболело горло. Я поднесла руку к шее и провела пальцами по повязке. Лезвие. Он порезал меня. Малкольм собирался убить меня — на этот раз по-настоящему.

Папа тяжело сглотнул. То ли из-за повязки, то ли из-за безумия всего этого. Я не винила его. Если бы я не пережила это, я бы сама не поверила.

— Они причинили тебе боль. — Это прозвучало так, как будто он винил себя во всем, что произошло.

— Они не сделали ничего такого, с чем бы я не смогла справиться. — Я ухмыльнулась. — Кто-то научил меня быть жестким.

— Точно, блядь, научили. — Он наклонился и прислонился своим лбом к моему. — Ты самая выносливая.

Дверь со скрипом открылась, и мое сердце бешено забилось, когда Линкольн заглянул внутрь.

— Мне показалось, что я слышал здесь голоса. — Его губы изогнулись в моей любимой ухмылке. — Привет, соня. — Он подошел и прижался поцелуем к моему лбу.

Да, это определенно был рай.

Линкольн провел тыльной стороной пальца по моему лицу. Он смыл кровь со своих рук, но на костяшках его пальцев было сочетание корки и синяков. Его каре-зеленые глаза потемнели, когда он провел языком по губам. Его темные кудри упали на лоб. Его лицо было чисто вымыто, но часть меня скучала по черепу. Часть меня жаждала демона.

— Ты в порядке? — спросил он, и от его заботы у меня перехватило дыхание.

— Никогда не было лучше.

— Хорошо. — В его глазах мелькнуло озорство. — Потому что ты в полном дерьме за тот трюк, который ты провернула. Как только он уйдет, — он кивнул в сторону моего отца. — Эта задница будет моей.

— Следи за своим языком рядом с моей дочерью. — Отец отодвинул стул от кровати и засунул руки в карманы своих выцветших джинсов. — Мы поговорим позже. Может быть, завтра пообедаем?

Я улыбнулась ему. — Обед звучит прекрасно. — Я бы рассказала ему о библиотеке Грея, о миссис Мактавиш, свадьбе Татум и похищении Линкольна. Я нарисовала бы для него наименее душераздирающую картину, потому что остальная часть моей истории была не тем, что ему нужно было услышать.

— Ты хорошо о ней заботишься, или я тебя оттрахаю, — сказал он Линкольну, заставив меня рассмеяться. Это был мой отец, и Линкольн знал, что лучше не спорить. Они были как две капли воды похожи друг на друга. Глаза отца смягчились, когда он посмотрел на меня. — Скоро увидимся, ангел. Я люблю тебя.

Я прижала пальцы к губам и поцеловала его. — Я тоже тебя люблю, папа.

Как только мой отец вышел и за ним захлопнулась дверь, на губах Линкольна заиграла лукавая улыбка.

— Так ты имел в виду мою задницу в буквальном смысле или...

Его рот прижался к моему, заставив меня замолчать. Мои пальцы запутались в его волосах, притягивая его глубже в поцелуй. Все было здесь, раздетым и сырым, истекающим кровью из моей души в его. Я застонала в его рот. Еще. Он поклонялся мне своим языком и наказывал меня своими губами. Он устроился между моих бедер, его член был твердым и пульсировал в моем сердце даже сквозь ткань нашей одежды. Он оторвал свой рот от моего, перехватив мои губы зубами.

То, с какой нежностью он смотрел на меня, разорвало меня на части. — Ты больше никогда не сможешь так со мной поступать, птичка, — прошептал он с прерывистым дыханием, а затем провел кончиком носа по моему. — Понятно?

Я кивнула.

— Хорошая девочка. — Он перевернулся на спину и прижал меня к своей груди, его рука провела по моим волосам.

— Что случилось? Где твой отец? — И Грей. Где был Грей? Последнее, что я помнила, это как они с Каспианом появились перед тем, как Линкольн отнес меня наверх. Сразу после того, как Малкольм вогнал лезвие в мою кожу.

Ледяной холод заставил мое тело содрогнуться. Дыхание перехватило в легких. Он все еще там?

Голос Линкольна успокаивал меня. — Никаких вопросов. Не сегодня.

Я приподняла бедра с кровати, безмолвно умоляя его прикоснуться ко мне.

Он ухмыльнулся. — Как бы я ни хотел трахнуть тебя прямо сейчас, сегодня мы просто будем лежать здесь. — Он поцеловал меня в макушку. — Сегодня вечером мы просто заживем.

И это было то, что мы делали. Это было то, кем мы были — две поврежденные души, пытающиеся исцелить друг друга. Я влюбилась в Линкольна не потому, что он был хорошим человеком. Я влюбилась в него, потому что мое одиночество нашло приют в его темноте. Я никогда не ставила перед собой цель найти героя, потому что мой отец всегда учил меня спасать себя. Я любила Линкольна, потому что быть с ним — это как выйти на солнечный свет после жизни в тени. Я любила его, потому что, хотя я всегда говорила все, что думаю, он понимал все то, что я не говорила. Я была мотыльком, загипнотизированным его пламенем, и вместе мы сожгли бы весь мир, чтобы согреть друг друга.

Глава 42

Линкольн

Лирика спала, свернувшись калачиком у меня на груди, всю ночь напролет. Чертов рай. Я вообще не спал. Вместо этого я провел всю ночь, просто наблюдая за ней. Так спокойно. Наконец-то я смог отдохнуть.

Мне удалось выскользнуть из постели незамеченным, и теперь я стоял на кухне и взбивал яичницу, пока бекон шипел на сковороде.

Я не любил кофе, но Лирика обожала это дерьмо, поэтому я сделал и его.

Как раз когда я собирался вылить яичницу на сковороду, мой телефон пискнул новым текстовым сообщением.

Чендлер: 15 канал.

Черт. Это случилось. Наконец-то.

У Чендлера были связи с даркнетом. Этот ублюдок был в курсе всего. Благодаря его связям, прослушке, которую я установил на папин компьютер, и тайному логову Каспиана в стиле Бэткейва, они смогли найти доказательства того, что папаша серьезно увлекался порно. Не просто порно — такое, которое было запрещено везде, кроме каких-нибудь суперхуевых стран третьего мира. Такое, в котором мужчины получали удовольствие от пыток и убийств женщин, а затем трахали их безжизненные тела, пока те истекали кровью. Мой отец не только финансировал один из сайтов, который снимал это дерьмо, но и посылал им девушек для использования. Не лучший образ для парня, баллотирующегося в президенты. От осознания того, что он когда-либо был рядом с Лирикой — или моей сестрой — мне хотелось блевать.

Я схватил пульт и включил телевизор. Там, конечно, показывали, как моего отца выводят из нашего дома в наручниках с офицером по обе стороны, держа его за руки, пока они вели его к черному внедорожнику. Камера переместилась на входную дверь, где моя мать стояла, прикрыв рот рукой, словно не могла поверить в происходящее, словно не знала, за какого человека она вышла замуж.

Внизу экрана мелькнул заголовок:

Кандидат в президенты Малкольм Хантингтон задержан оперативной группой ФБР в ходе международной операции по борьбе с торговлей людьми.

Он никогда не покинет стены этой тюрьмы. Я схватила телефон со стойки и отправила ответное сообщение. Ты знаешь, что теперь делать. Затем я нажал кнопку питания на пульте и взбил свои гребаные яйца.

Солнце проникало сквозь щель в занавесках, освещая нежные изгибы тела Лирики. Она высунула одну ногу из-под одеяла, а ее голова уютно устроилась на подушке, подоткнутой под ее руку.

Я прислонился к дверной раме с подносом для завтрака в руках и смотрел, как она спит. Впервые за почти пять лет я снова мог дышать. Мое сердце билось, а не колотилось. Я не пил больше недели и ничего крепче пива. Это были не наркотики, от которых я был зависим. Это был побег, которого я жаждал. Я мог обходиться без них неделями — месяцами, когда тренировался.

Теперь Лирика была в моих венах. Мне больше ничего не было нужно.

Она зашевелилась, когда я подошел и поставил поднос на кровать. Я провел пальцем по ее щеке, призывая ее проснуться. Она потянулась, как ленивая кошка, затем открыла глаза и медленно улыбнулась мне.

— Что это все такое? — спросила она, увидев поднос, полный еды.

Я наклонился и поцеловал ее в лоб, затем сунул ей в рот ломтик бекона. — Что? Я не могу принести тебе завтрак в постель?

Она сузила глаза, пережевывая пищу.

Я засмеялся и взял кусочек бекона себе. — Это я говорю тебе, что собираюсь провести остаток своей жизни, делая тебя счастливой.

— Это значит...

— Да, детка. Теперь ты в безопасности. — Я переставил поднос на пол, затем устроился между ее ног. — Больше никакого Малькольма. Больше никакой Шотландии. — Я провел языком по ее губам. — Больше никакого Грея. — Я сорвал с нее покрывало и прижался к ней своим твердым членом. — Ты вся моя, и я позабочусь о том, чтобы все об этом знали.

Эпилог

Линкольн

Месяц спустя...

Моя кожа стала более плотной, как будто мне не хватало места внутри собственного тела. Моя кровь быстрее текла по венам. Мое сердце билось как рекордсмен.

Дыши, Линкольн. Просто дыши, мать твою.

Все это было очень поэтично — то, что его тюрьма была похожа на церковь. Ведь именно в церкви я впервые влюбился в Лирику.

Массивное кирпичное здание имело ряды арочных окон вдоль фасада и круглые башенки, обрамляющие вход в стиле собора. Как и большинство старых зданий в Нью-Йорке, оно выглядело готично и жутко.

Внутри это была мрачная каменная коробка с клетками, поставленными друг на друга. По крайней мере, так казалось. Полы были из бетона, а стены выкрашены в белый цвет с потертостями. Ряды клеток размером десять на десять с белыми прутьями выстроились вдоль стен и уходили в высоту на три этажа. И пахло здесь комбинацией отбеливателя и застоявшейся гребаной воды.

Мое сердце билось о грудную клетку, когда я прислонился к крашеным шлакоблокам и ждал. Чендлер подкупил парня из тюрьмы пакетом травы и фотографиями стриптизерш, чтобы тот отвел Малкольма в тюремный кафетерий. Он также купил мне десятиминутное окно в лазарете, а чертовы часы тикали быстро.

В коридоре раздались крики, за ними последовал высокий звук набираемого цифрового кода, затем металлическая дверь захлопнулась.

Вот и все.

Время платить.

Я подождал еще секунду, пока не услышал, как дверь снова захлопнулась, а затем медленно вышел из ванной, где прятался.

— Давно пора, блядь. Я могу истечь кровью до смерти. — Мой отец лежал на больничной каталке со скованными наручниками руками. Его тюремный комбинезон цвета загара был пропитан кровью. — И передайте своему начальству, что мой адвокат позаботится о том, чтобы парень, который меня зарезал, никогда не увидел свет.

Таков был Малкольм Хантингтон — он отдавал приказы, даже когда проигрывал.

В комнате было холодно и стерильно. Единственными предметами здесь были раковина из нержавеющей стали и запертый шкаф у стены.

Я натянул хирургическую маску на подбородок и провел рукой по синей форме. Его лицо стало белым, как простыня, как только он увидел меня. Или это могла быть потеря крови.

Я изогнул бровь и сунул зубочистку в рот. — Ты ожидал кого-то другого?

— Линкольн... — Его голос был таким же слабым, как и его внешний вид. Его взгляд метался по комнате, к двери, затем, наконец, остановился на мне.

— Никто больше не придет. Только я и ты. — Я посмотрел на его залитый кровью живот и покрутил зубочистку между зубами.

Его грудь вздымалась от коротких вдохов.

— Этот взгляд. — Я указала пальцем на его лицо. — Вот этот... Держу пари, так выглядела Лирика, когда очнулась в Шотландии посреди испорченной церемонии помолвки.

Он закатил глаза. — Пожалуйста. — Его взгляд встретился с моим. — Я был там. Он обращался с ней как с королевой. — Его глаза сузились. — Ей это нравилось.

Движимый чистой ненавистью и адреналином, я бросился вперед, схватил в кулак его комбинезон и поднял его с каталки. — Он изнасиловал ее, а ты заставил его это сделать.

— Это вопрос восприятия.

Мой кулак с громким треском столкнулся с костью. Его голова откинулась назад, кровь хлынула из носа, потекла по рту и подбородку. Я толкнул его обратно и сделал шаг назад, вспомнив, зачем я здесь. Я не был уверен, сколько минут у меня осталось.

— Черт. — Я надавил на низ его живота, и он вздрогнул. — Ты выглядишь как дерьмо.

— Охрана! — начал кричать он, но я зажал ему рот латексной рукой. Сильно. Его зубы царапали мою ладонь, почти прорвав перчатку.

Я покачал головой, нащупывая в кармане скальпель, затем покрутил его между пальцами. Стальное лезвие прочертило дорожки в его крови, когда я проследил за его раной через ткань.

Я надавил вниз, прорывая хлопок и его кожу.

Он закричал, вытираясь об мою руку, покрывая ее слюной, соплями и кровью.

— Это за тринадцатилетнего меня. — Я еще глубже вонзила лезвие. — За детство и любой шанс на нормальную жизнь, которые ты у него украл. За то, что заставил его чувствовать, что он никогда не будет достаточно хорош. — Я сглотнул. — Мне нужен был отец, а ты дал мне топор.

Его желудок всколыхнулся, как будто его вот-вот стошнит. Давай. Я бы держал руку прямо здесь и смотрел, как он задыхается.

Я переместил лезвие ниже, ближе к его паху, затем снова ударил его. — Это за Татум. — Я вывернул руку. — За попытку продать свою собственную гребаную дочь. — Я наклонился и прошептал ему на ухо: — Кстати, она жива. Жива, счастлива и замужем за Каспианом, блядь, Донахью.

Я вытащил лезвие, вытер его о комбинезон, затем поднес его к подбородку.

Его глаза были дикими. Бешеными. А его кожа становилась все бледнее с каждой секундой.

— А это за Лирику.

Я провел лезвием по его коже и увидел, как его кровь покрывает мою руку.

Я где-то читал, что либо ты умираешь героем, либо живешь достаточно долго, чтобы увидеть, как ты становишься злодеем. Я только что убил монстра, чтобы спасти девушку. Какого черта это сделало меня героем?

***

Несколько часов спустя, когда мои руки были чистыми, а мысли спокойными, я лежал в постели с Лирикой, проводя кончиком маркера по ее обнаженному телу. Ее сладкий аромат витал вокруг меня, а ее рот расплывался в великолепной, блядь, улыбке, от которой мой член становился твердым.

— Куда ты ходил сегодня? — спросила она, когда я нарисовал еще одну розу на ее ключице.

Уже распространилась новость о том, что Малкольм Хантингтон погиб в тюремной драке.

Жаль.

Я омрачил свою душу его кровью, но я не хотел, чтобы она была рядом с этими тенями. Поэтому я сделал то, что умел лучше всего. Я отвлек ее.

— Просто немного дерьма с Чендлером, — сказал я, проводя языком по тонкой колонне ее горла.

Она приподняла бедра, лишь малейший намек, но я поймал его.

— Твоя киска умоляет о моем члене. — Я провел зубами по ее челюсти и нарисовал еще одну линию карандашом. — Ты этого хочешь, детка? — Я прикусил ее губу. — Это то, о чем ты просишь?

Еще одна линия. Еще одна метка. Еще одна буква. Все в идеальном дизайне между ее грудей.

Она потянулась и схватила меня за задницу, прижимая мой член к своей киске.

Я взял ее запястья в одну руку и держал их над ее головой. — Еще нет. — Я ухмыльнулся. — Я почти закончил.

Лирика выгнула спину, вжимаясь в меня своими идеальными сиськами. Ее тело было опасным гребаным оружием, и она знала, как им пользоваться.

Я наклонил голову и прикусил ее сосок. — Нет. — Я провел еще одну линию по ее грудине. — Блядь. — Еще одна линия ниже. — Пока. — Еще несколько линий чуть ниже пупка, и я отпустил ее запястья.

Я зажал маркер между зубами, затем вытащил ее из кровати и потащил в ванную.

Когда я включил свет и встал перед зеркалом, у нее перекосило рот.

Вдоль ключицы я написал те же римские цифры, что и всегда. Вся верхняя часть ее груди была усыпана розами, охваченными пламенем, потому что это и есть наша любовь — прекрасная и хаотичная, а по центру сисек до пупка были слова «Выходи за меня замуж».

Слезы навернулись ей на глаза и хлынули на щеки. Я смахнул их большим пальцем, а затем размазал их по губам так же, как я сделал это с ее кровью в первую ночь, когда прикасался к ней.

— Я люблю тебя, Лирика Мэтьюс. И не только потому, что ты чертовски совершенна или потому, что ты так сжимаешь свою киску, когда я глубоко погружаюсь в тебя. Я люблю тебя, потому что мы чертовски беспорядочны. Но, блядь, это прекрасно. Я люблю тебя в свете... и в темноте. Я не знаю, к какому дерьму мы идем, но я знаю, что хочу сделать это с тобой. Я хочу делать это с тобой всегда.

Она приподнялась на цыпочки и прижалась своим ртом к моему.

— Это значит да? — спросил я с ухмылкой.

— Да. — Она посмотрела на меня ярко-голубыми глазами, и меня поглотила вся надежда, которую они хранили.

Я взял маркер и провел линию вокруг ее пальца. — Завтра мы купим тебе настоящее.

После «смерти» Татум я остался единственным наследником Хантингтонов. Я не только унаследовал место отца в Братстве, но и получил тонну денег, которые, как он думал, он скрывал. Все незаконное дерьмо, которое не ушло прямо к моей маме — которая была свободна жить своей жизнью теперь, когда отца не было рядом, чтобы выдвигать требования — было моим. У Лирики могло быть пять гребаных колец, если бы она захотела. Черт, я бы купил ей десять — по одному на каждый палец.

Я бросил маркер на стойку, затем обхватил ее затылок и прижался ртом к ее рту. Я не ждал больше ни секунды, чтобы попробовать ее на вкус. Ее тело прильнуло к моему, а ее руки сжимали мои волосы. Это было отчаянное, пылкое столкновение языков и разбитых губ. Когда я отстранился, у нас обоих перехватило дыхание.

Она бездумно провела кончиками пальцев по ключицам. — Могу я тебя кое о чем спросить?

— Только если это касается моего члена... — Я потянулся и провел кончиком пальца по ее киске. — ...и этой киски.

Она откинула голову назад на мою грудь, когда я просунул палец внутрь. — Что означают римские цифры?

— Это дата похорон твоей матери, когда ты взяла меня за руку и попросила бежать с тобой. — Я приподнял ее и поставил ее попку на стойку в ванной. — В тот день ты вырезала свое имя в моей душе.

Она обхватила меня ногами за талию, а руками за шею. — Ты все еще будешь бежать со мной?

— В том-то и дело, Птичка. — Я придвинулся ближе к ее ждущему телу. — Я именно там, где хочу быть. — Я схватил ее за задницу и притянул к себе. — Нам больше не нужно бежать.

Чендлер

Раньше я боялся своего отца. Большую часть моей жизни Пирс Кармайкл был пугающим и мстительным человеком.

Пока я не решил тоже стать пугающим и мстительным.

— Это какая-то шутка? — спросил Малкольм Хантингтон, когда мы стояли в театре Линкольна, все трое в ряд, как в каком-то гребаном супергеройском монтаже. Он был потрясен. Это было заметно по его голосу.

Я не винил его. Он только что видел, как его дьявольский план разрушить жизнь его сына рассыпался на куски у него на глазах. А потом он стал свидетелем того, как тот же сын всадил пулю в мозг другого человека.

Линкольн вернулся наверх, чтобы проверить Лирику, пока мы заканчивали дела внизу. Он сделал свою часть работы... пока что.

— Это было бы удобно, не так ли? — ответил Грей, когда мы вышли из тени и оказались на виду.

Они стояли там — мой отец, Малькольм и король Айелсвика — с челюстями и расправленными плечами, словно приготовившись к битве.

Мы принесли эту гребаную войну. В этом мире власть не была привилегией или правом по рождению. Она принадлежала тем, кто был достаточно храбр, чтобы взять ее.

Малкольм наклонил голову и сузил глаза. — Ты ожидаешь, что нас запугают мой сумасшедший сын и какой-то двойник Каспиана Донахью?

Рот Каспиана искривился в горькой ухмылке. — Так вот кем вы меня считаете? — Он шагнул ближе, позволяя Малкольму посмотреть ему в глаза.

— Это невозможно, — сказал Малкольм.

— О, это чертовски возможно. Просто спроси моего отца. Он был удивлен не меньше, чем ты. — Каспиан ухмыльнулся. — О, подожди. Ты не можешь.

Глаза Малкольма расширились от понимания.

Я чувствовал, как взгляд отца буравит меня.

Я не стал отводить взгляд.

— Что насчет Татум? — спросил Малкольм.

Каспиан перепрыгнул через пять футов, отделявших нас от них, и обхватил рукой горло Малькольма. — Ты не должен произносить ее имя.

— Халид? — спросил мой отец.

Каспиан повернулся к нему, чтобы ответить. — Составляет компанию моему отцу в аду. — Он снова посмотрел на Малькольма. Костяшки его пальцев побелели, когда он крепче сжал горло Малькольма. — Пока они ждут, пока остальные присоединятся к ним.

Грей шагнул к Каспиану и положил руку ему на плечо. Его взгляд был устремлен на Малкольма. — Как видишь, твой план не сработал. Теперь тебе придется решать досадную проблему манипулирования авиакатастрофой, в которой предположительно погибли три человека, и тем, что произошло в Роще той ночью.

Малкольм закашлялся и захрипел, схватившись рукой за горло. Каспиан смотрел на него еще несколько секунд, а затем наконец опустил его. Он тут же начал задыхаться.

Это. Вот ради такого дерьма я и жил. Это почти заставило мой член напрячься.

Грей убрал руку с плеча Каспиана.

Мой отец шагнул вперед. В Роще ничего не произошло, кроме того, что группа мужчин собралась вместе и хорошо провела время. Дети годами играют в прятки. В этом нет ничего криминального.

Я взглянул на него и улыбнулся. — У меня есть четыре свидетеля, которые могут не согласиться.

Его лицо побледнело. — Девочки. Это был ты. — Он сглотнул. — Ты забрал их.

Мои глаза сузились, я мысленно запечатлел тот самый момент, когда Пирс Кармайкл понял, что ему крышка. — Мне немного помогли.

Грей прочистил горло. — Одна последняя маленькая деталь, и мы уйдем от тебя. — Он перевел взгляд на короля. — Есть сайт под названием Багровый грех. Слышали о нем?

Король и Малкольм переглянулись. Черт, жаль, что я не снимал это дерьмо.

Когда никто не высказался, Грей продолжил. — Да. Я подумал, что вы могли бы. — Он переместился прямо перед королем, в дюймах от его лица. У Грея были яйца. Он мне нравился. — Первое, что ты сделаешь, когда выйдешь отсюда, это закроешь этот гребаный сайт. — Он сделал шаг назад и сунул руку в карман, как будто это была обычная, повседневная деловая встреча. — И чтобы убедиться, что ты это сделаешь, я заехал в Айелсвик по пути сюда и выбрал небольшую страховку.

Король Уинстон глубоко вдохнул и посмотрел на Грея. — Ты забрал Сэди.

Грей усмехнулся. — Когда я заберу свою королеву, я не собираюсь ее возвращать.

— Тогда кто?

— Скоро узнаешь, — ответил Грей, а затем кивнул в сторону лестницы за клеткой — той, что вела в мансарду Линкольна на втором этаже. — На сегодня это все. У нас есть другие дела.

Каспиан бросил на Малкольма последний взгляд. Этому ублюдку повезло, что Каспиан не убил его. Если бы Линкольн не был уже на высоте, он бы, наверное, так и сделал. Но у нас была вся эта херня с разделением с классом. Дать каждому по очереди. Бла-бла-бла.

У Грея был свой момент с королем. Его месть скоро наступит, и я бы отдал свой левый орех, чтобы быть там, когда это случится. Зачеркните это. Я бы отдал палец. Мне нужны были оба ореха.

Я даже смог немного понаблюдать за тем, как мой отец корчится.

В общем, это был очень хороший день.

***

Джон Колдуэлл был эгоистичным, жадным мудаком с мозгами, которому удалось занять место окружного прокурора. У него также была плохая привычка играть в азартные игры. Я знал, потому что был букмекером, который принимал его ставки. И он задолжал мне около семнадцати тысяч долларов — плюс-минус.

По дороге домой я открыл экран Bluetooth и прокрутил вниз до его имени. Его секретарь сразу же соединила меня с ним. Хорошая девушка.

— Привет, Джон. Это Чендлер Кармайкл.

— Чендлер... — Пауза и глубокий вдох. — Привет. Я хотел тебе позвонить... — Он тянул время. Ублюдки, которые должны деньги, но не могут заплатить, всегда, блядь, тянули время.

Я избавил его от страданий. — Я звоню не из-за денег.

Он тяжело вздохнул в трубку. Облегченно, я бы сказал.

Какой-то мудак передо мной затормозил из-за толпы пешеходов. Я не стал сигналить. Это был Нью-Йорк. Всем плевать на отсчет времени на пешеходных переходах. Они переходили улицу, когда им вздумается. Им повезло, что я не был первой машиной, потому что я не был тем парнем, который хлопнул по тормозам.

— Помнишь то, о чем я писал тебе по электронной почте?

— Да, с сенатором.

— Разберись с этим, и мы сочтемся.

Еще один длинный порыв воздуха. Потом тишина.

Потом: — Считай, что все сделано.

— Хорошо поговорили, Джон. Хорошего дня.

Через три городских квартала я въезжал в гараж своего многоквартирного дома. Я назвал это квартирой. На самом деле это был пентхаус. Каспиан оставил его мне, когда они с Татум решили инсценировать свою смерть и переехать на тропический остров. Я не любил подачки, но ни один мужчина в здравом уме не отказался бы от адреса в Хадсон-Ярдс без всяких условий.

— Все в порядке? — спросил я охранника, который стоял у лифта, ведущего прямо в мой пентхаус.

— Да, сэр. Никто не входил и не выходил весь день.

Я похлопал его по плечу, когда вошел в открытый лифт. — Ты отлично справляешься, парень. Продолжай в том же духе. — Это был сарказм, а я был козлом. Этому парню платят за то, что он целый день стоит у лифтов.

Я ввел свой код и смотрел, как мелькают цифры до самого двадцать первого этажа. Я заметил ее в тот момент, когда стальные двери раздвинулись, открывая мне широкий вид на мою гостиную.

Ее темные волосы длинными волнами спадали по спине. Тонкая бретелька ее темно-синего платья спадала с одного плеча. Она стояла ко мне спиной и смотрела на город через окна от пола до потолка. Ее длинные загорелые ноги выпирали из слишком короткого платья, и она была босиком.

Из всех людей, которым можно было доверить ее, они выбрали меня.

Она обернулась, медленно, целенаправленно — не в спешке, не в беспокойстве, как обычный человек обернулся бы при звуке, что кто-то вошел в комнату. Скорее, она ожидала меня, даже ждала.

Длинные ресницы обрамляли ее карие глаза. Ее полные губы сложились в идеальную позу.

Я встретил ее взгляд и улыбнулся. — Здравствуй, принцесса.

Перевод группы : https://t.me/ecstasybooks