Облизнув губы, я беру свой стакан и опрокидываю в себя последний глоток виски, позволяя нрапитку обжечь мое горло и согреть грудь. Когда я ставлю стакан на стол, я провожу пальцем по ободку и киваю.
— У нас длинная история, Зик, и я ценю, что ты протянул мне руку помощи. Правда, — я понижаю голос. — Но ты не думай, что можешь говорить со мной, как с одной из своих сучек. Вы, ребята, не хотите иметь со мной дела? Ничего страшного. В море полно другой рыбы. Более крупной рыбы. Тех, что родом с Сицилии и знают, что такое возможность, когда видят её.
Зик откинулся на сиденье, его брови подпрыгнули к линии волос.
— Сечёшь, о чём я?— заканчиваю я.
Он молчит, глядя на меня исподлобья, а я жду, мои внутренности трепещут от прилива крови к венам.
Наконец, на его лице появляется ухмылка.
— Да, ты, паршивый ублюдок. Секу.
Удовлетворение разливается по моим внутренностям. Он хорошо сыграл свою роль.
Дороти прочищает горло.
—Вот, — она расстегивает ожерелье и кладет его на стол передо мной. — Расскажи мне об этом.
Я смотрю вниз на большой зеленый изумруд. Мои нервы напряжены, мышцы подергиваются; все идет именно так, как я хочу. Но я стараюсь сохранить обыденное и ровное выражение лица.
Вздохнув, я поднимаю руку и почесываю уголок уха, прежде чем снова встретиться с ней взглядом.
— Что насчет него?
Она показывает жестом на украшение.
— Ты мне скажи. Это то, в чем ты хорош, верно?
Я беру его в руки. Тонкая розово-золотая цепочка прохладна на моих пальцах, пока я рассматриваю драгоценность.
— Ты получила это от того своего парня? — я смотрю на неё, левая сторона моего рта приподнята.
Она улыбается.
— От моего папочки.
— Так они называют это в наши дни?
Её глаза сужаются.
— От моего отца, ты гребаный извращенец.
Усмехаясь, я снова смотрю на ожерелье, прежде чем положить его обратно на стол.
— Ну, скажи своему папочке, что он нужно получить возмещение.
Её лицо опускается, и Зик садится вперед.
— Что прости? — прошипела она, её рука обхватывает цепочку и подносит её к груди.
Я пожимаю плечами.
— Это красивый камень, но он не настоящий.
— Тогда какой же он? — спрашивает она, глядя на драгоценный камень, как на яд.
— Синтетический? Да хрен его знает.
Она насмехается.
— Думаю, я бы смогла определить.
— То, что ты что-то думаешь, не делает это правдой.
Я протягиваю руку и беру её в свою, слыша её резкий вдох, когда я это делаю. Проведя пальцем по поверхности драгоценного камня, я поднимаю наши ладони так, что они отражают свет.
— Смотри. Видишь, какой камень? У него желтый подтон, — я двигаю наши руки, позволяя «изумруду» сиять. — Настоящие изумруды имеют чистый зеленый или голубоватый оттенок. Никогда не желтый.
— Но он выглядит безупречно, — она наклоняет голову.
— У настоящих изумрудов есть недостатки, милая. Как и у всех нас.
Зик кашляет.
— Как мы можем быть уверены, что ты говоришь правду?
Переглянувшись с ним, я намеренно провожу большим пальцем по тыльной стороне руки Дороти, прежде чем опустить её на стол.
— Никак.