Эмили Макинтайер Жалкая Серия: Долго и Несчастливо #3

ИНФОРМАЦИЯ

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу-переводчика строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Просим Вас, дорогие читатели, НЕ использовать русифицированные обложки книг в таких социальных сетях, как: Тик Ток, Инстаграм, Твиттер, Фейсбук. Спасибо!

Перевод: AmorNovels

Без названия

Для непонятых.

«О сердце судят не по тому, как сильно любишь ты, а по тому, как сильно любят тебя другие.»

— Л. ФРЭНК БАУМ, ВОЛШЕБНИК СТРАНЫ ОЗ

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Жалкая — это мрачный современный роман. Это сказка для взрослых.

Это не фэнтези и не дословный пересказ.

Главный герой — злодей. Если вы ищете безопасное чтение с искуплением и превращением плохого парня в героя, вы не найдете его на этих страницах.

Книга «Жалкая» содержит откровенные сексуальные сцены, а также зрелое и графическое содержание, которое не подходит для любой аудитории. Читателям рекомендуется проявлять осторожность. Я НАСТОЯТЕЛЬНО рекомендую вам читать вслепую.

ПРОЛОГ ЭВЕЛИН

Возраст — Семнадцать лет

Горе — странная штука.

Это единственная эмоция в мире, которую люди утверждают, что понимают, но все равно относятся к ней как к неудобству.

Время залечивает все раны, Эви.

Я вас умоляю.

Время ничего не лечит. Только дает вещам больше пространства для роста, нагноения и разлагания.

Я ерзаю на своем месте, старая деревянная скамья впивается в кожу моих бедер и заставляет меня вздрагивать. Дороти₍имя главной героини сказки о волшебнике из страныОз₎, моя сестра — та, что ещё жива, — смотрит на меня, устремив взгляд вниз так, будто мое движение привлечет неправильное внимание. Как будто все мужчины в комнате итак уже не смотрят в нашу сторону, чтобы взглянуть на неё.

Её каштановые волосы идеальны с упругими локонами, высокий хвост раскачивается позади неё, когда она поворачивается обратно к входу, слушая, как священник говорит о вещах, о которых он ничего не знает. О сделанных воспоминаниях и не забытой жизни. Но мои глаза остаются на ней. На ней и на этих дурацких упругих каштановых локонах.

Мои руки чешутся от желания протянуть руку и намотать пряди на кулак, потянуть, пока они не вырвутся с корнем. Но вместо этого я сажусь на них. Как бы мне ни хотелось задушить Дороти, сейчас не ее момент. Не сегодня.

Сегодняшний день принадлежит Нессе.

И Несса всегда говорила мне, что я раб своих импульсов, так что меньшее, что я могу сделать, это попытаться сдержать их. В конце концов, это её поминальная месса.

Это странное чувство снова подкатывает к моему горлу.

Горе.

Иногда оно текучее, как волны океана, а иногда застывшее, как скульптуры, высеченные из камня. Сейчас оно твердое и тяжелое в центре моей груди.

Я прикусываю щеку, пытаясь сдержаться.

Мой отец прочищает горло, и я перевожу взгляд на него, сидящего по другую сторону от Дороти, впитывая татуировки, которые украшают его пальцы и исчезают под рукавом рубашки. Время от времени я пытаюсь рассмотреть его получше, ищу скрытые подсказки о том, что они означают, думаю, не представляет ли одна из них меня. Хотя более чем вероятно, что ему просто надоело гнить в тюремной камере размером шесть на восемь последние восемь лет, и он захотел чернил на своей коже.

Он смотрит на меня своим периферическим зрением, в его обветренных светло- коричневых глазах плещется печаль, когда он приобнимает Дороти, и она кладет голову ему на плечо. Я не уверена, что в его взгляде — боль из-за потери самой Нессы или из-за всех тех лет, которые он пропустил. Может быть, ни то, ни другое.

Не так уж это и важно.

Мы прожили жизнь без него, а теперь он вернулся, притворяясь, будто не оставил свою семью ни с чем, совершая глупые ошибки.

Мои глаза сканируют комнату, вбирая покачивающиеся головы тех, кто решил прийти. Я предпочитаю не обращать внимания на то, что они либо дремлют, либо перешептываются друг с другом, словно это каким-то образом уместно — сплетничать во время поминальной мессы самого важного человека в моей жизни.

— Но прежде всего, — вклинивается голос священника. — Несса Уэстерли₍на англ.Westerly, слово включает в себяWest– запад, давая отсылку к Злой Ведьме Запада, прототипу Эвелин) была женщиной семьи. Веры. И кто может лучше рассказать о её любви к тому и другому, чем та, кого она любила больше всего на свете... её сестра.

Моё сердце замирает в груди, ногти впиваются в дерево под моими бедрами до тех пор, пока не кажется, что они могут расколоться пополам. Я не знала, что мне придется говорить. Но я сделаю это, потому что Несса была не просто моей сестрой. На десять лет старше и на много веков мудрее, она воспитывала меня с девяти лет, после того как нашего отца поймали с десятью килограммами кокаина в багажнике грузового самолета и бросили в тюрьму. Хотя, по правде говоря, она начала заботиться обо мне задолго до этого. У меня перехватывает горло, когда я задаюсь вопросом, что, черт возьми, я должна делать теперь, когда её больше нет.

В моем мозгу проскальзывает мимолетная мысль: интересно, покажет ли наша мама своё склизкое лицо; знает ли она вообще, что её старшая дочь мертва, или что мужчина, которого она якобы любила, а потом бросила, на свободе. Я отмахиваюсь от этой мысли, решив вместо этого представить, что она мертва и гниет. Это было бы справедливо за то, что она бежала, как крыса с корабля ещё до того, как вердикт моего отца стал окончательным.

Я снова смотрю в сторону Дороти, сузив взгляд, пока она вытирает платочком глаза. Как будто у неё есть право грустить. Она ненавидела Нессу.

Если честно, она ненавидит и меня, но с нашей сестрой всё было по-другому. Более нестабильно. Сначала это была чистая ревность. Несса была самой старшей и самой красивой, привлекала всеобщее внимание просто своим существованием. А Дороти была... второй. Синдром среднего ребенка в лучшем виде.

Когда отца посадили, его последними словами было пожелание Нессе, чтобы она —заставила его гордиться ей—. Ни одного слова для Дороти или меня. После этого она изменилась. Её зависть переросла в ненависть, а её личность превратилась из озлобленного ребенка в «идеальную» женщину с глубоко укоренившимися проблемами с отцом.

Из неё получилась бы прекрасная актриса, так хорошо она играет роль.

Глубоко вздохнув от воспоминаний, я делаю движение, чтобы встать, но прежде чем я успеваю встать на ноги, Дороти поднимается, отталкивая меня назад, когда проскальзывает между скамьями в проход. Она едва удостаивает меня взглядом, но мои глаза горят, когда я пялюсь на то, как она поднимается на помост, этот чертов коричневый хвост развевается, ярко-красные каблуки стучат по деревянному полу.

Мои зубы сжимаются так сильно, что болят коренные зубы, когда я фокусируюсь на её ногах.

Туфли Нессы.

Боже, какая же сука.

Да... горе — странная штука.

Но также как и злость.

И я злюсь.

Я злюсь на Нессу за то, что она допустила свою смерть.

И я злюсь на Дороти за то, что она её убила.

1. НИКОЛАС

Семь Лет Спустя

— Как её зовут?

Я смотрю на Сета боковым зрением, наблюдая, как он расчесывает пальцами свою темную бороду.

— Знаешь, неудивительно, что никто не даёт, когда у тебя на лице такое дерьмо.

Он ухмыляется.

— Женщины любят это дерьмо. А ты меняешь тему.

— Какие женщины?

— Все те, кого твоя красивая задница игнорирует, — подмигнув, он встает и хватает свою куртку, коричневая кожа куртки дополняет его смуглую кожу и прикрывает пистолет в кобуре на бедре. — Ты действительно не расскажешь мне?

Пожав плечами, я кручусь на своем рабочем стуле, маленькие стены моей кабинки давят на меня с каждой стороны.

— Я не помню.

— Как обычно, — насмехается Сет.

Смех вырывается из моей груди.

— Она знала, на что подписывалась. Мы трахнулись. Я не просил её руки и сердца.

Он качает головой.

— Не думаю, что кто-то настолько глуп, чтобы подумать, что они могут получить больше, чем одну ночь с тобой, чувак.

Моя грудь вздымается, и я заставляю себя ухмыльнуться. Он не ошибается. Даже если бы я захотел, на этой работе нет места для отношений. Мне и так тяжело обеспечивать безопасность моей сестры. Все остальные — это прицеп, который меня не интересует.

— Не злись на меня за то, что я отказываюсь играть в какие-то выдуманные сказочные эмоции.

Его бровь приподнимается.

— Что, черт возьми, это вообще значит?

— Любовь, — я пожимаю плечами. — Это фальшивка. Просто химическая реакция, которую люди выдают за нечто большее.

— Как скажешь, чувак, — Сет смеётся. — Хочешь перекусить?

Я смотрю на длинный проход из столов, подчеркнутый ворсистым синим ковром.

— Нет, Капитан хочет меня видеть.

Глаза Сета прослеживают за моим взглядом, пока не упираются в закрытую дверь кабинета начальника нашего отдела, агента Галена.

— Для чего?

— Наверное, чтобы снова назначить меня в качестве няньки. Видит Бог, прошло уже достаточно времени с тех пор, как он поручал мне настоящее дело.

Уголки его рта приподнимаются.

— Ну, может, тебе не стоило трахать его дочь.

Застонав, я провожу руками по лицу.

— Это было один раз, и я не знал, что это была его дочь.

Сет смеется, а я хмурюсь, швыряя в него рандомную ручку с моего стола. Честно говоря, грубо с его стороны получать радость от моего несчастья.

Дверь в кабинет Кэпа распахивается, и мы оба оборачиваемся на шум. Смех Сета затихает, его тело выпрямляется, когда он прочищает горло. Я смотрю на него и ухмыляюсь.

Ссыкун.

Он всегда боялся нашего босса, сколько бы раз я ни говорил ему, что Кэп только лает, но не кусается.

— Вудсворт₍на англ. –Woodsworth; схоже со словомWoodman, что является отсылкой к тому, что прототипом персонажа является Железный Дровосек, также настоящее имя Дровосека было Ник₎.

Голос Галена хрипловат, и я подмигиваю Сету, вставая и направляясь к его кабинету, с каждым шагом чувствуя жгучий взгляд Кэпа. Не секрет, что он ненавидит меня и хочет, чтобы я ушёл из его отдела, а затем и из его жизни. Но независимо от его личных эмоций, я живу и дышу этой работой, и я лучший в своем деле.

Опустившись в жёсткое серое кресло напротив его стола, я пробегаюсь глазами по обрамленным рамками портретам его жены и трех дочерей, и мой член дёргается, когда я замечаю ухмыляющуюся Саманту с идеальной оливковой кожей и худенькой рукой, приобнимающей плечо её младшей сестры.

Я солгал Сету. Я прекрасно знал, что это дочь Кэпа. Просто мне было наплевать. Справедливо, что он вырвал меня из активного расследования и отправил заниматься бумагами.

Кэп прочищает горло, проходя мимо меня, сужает глаза и протягивает руку, чтобы перевернуть рамку с фотографией лицом вниз. У меня подтягивается губа, но я подавляю её, вместо этого напуская на себя вид скуки.

Он указывает на меня пальцем.

— Не смотри на неё, маленький засранец.

Усмехаясь, я поднимаю руки в знак капитуляции.

— Виноват, Кэп.

Он хмурится.

— Я твой начальник, а не гребаный капитан. И твои извинения ни хрена не значат.

— Ну, Вы капитан моего сердца, и я не буду счастлив, если Вы не счастлив, — я прижимаю руку к груди, ухмыляясь. — Да ладно. Я сказал, что мне жаль. Что еще я могу сделать?

Его темные глаза сужаются.

— Ты уже сделал более чем достаточно.

Я сажусь обратно на своё место.

— Ничего такого, о чём она не просила.

Резкий шлепок раздается по комнате, пальцы Кэпа напрягаются, вдавливаясь в стол.

— Ты уволен.

Пожимая плечами, я кладу руки на ручки кресла и поднимаюсь.

— Хорошо.

— Сядь. Блять, — он проводит рукой по своей лысой голове и делает глубокий вдох, садясь за свой стол. — Боже, я ненавижу твою задницу, — ворчит он.

Я вздергиваю бровь.

— Вам разрешено говорить такое подчиненному?

— У меня есть для тебя работа.

Теперь это привлекает моё внимание, и я сажусь вперед, веселье исчезает с моего лица.

Наконец.

— Ты когда-нибудь были в Кинлэнде?

Он швыряет бумажную папку, от удара её веса о стол у меня звенит в ушах, несколько черно-белых фотографий с камер наблюдения выскальзывают сбоку.

Я протягиваю руку и беру их.

— Да, несколько раз, — бесстрастно говорю я, не желая заострять внимание на том, как сжимаются мои внутренности, когда я думаю о двухчасовой поездке из Чикаго в Кинлэнд, в которую мама брала нас с сестрой. — Я не был там уже очень давно. С тех пор, как я был ребенком.

Мой голос немного ломается на последнем слове, дискомфорт обволакивает мою шею. Прочистив горло, я перелистываю фотографии. На одной из них люди разгружают ящики с полуприцепа. А на другой — пожилой мужчина с зачесанными назад седыми волосами и татуировками от пальцев до шеи, ухмыляющийся парню рядом с ним.

— Кто это?

— Это Фаррелл Уэстерли. Слышал о нем когда-нибудь?

Я качаю головой.

— Чистокровный ирландский американец с обычным списком преступлений. Провел восемь лет в тюрьме Гиликен, после чего был освобожден условно-досрочно за примерное поведение. В последние несколько лет он снова всплывает на поверхность. Кажется, этот парень повсюду.

Я усмехаюсь.

— Исправившийся заключенный?

— Разве не все они такие? — Кэп вздыхает. — Они проводят операцию из Кинлэнда, наводняя улицы этим новым дерьмом.

У меня скручивает живот. Это «новое» дерьмо называется «Летучая обезьяна»(отсылка к крылатым обезьянам из сказки Волшебник из страныОз₎, и оно захватывает все вокруг. Похожа на все остальные виды героина, только не такая. Она пиздец как популярна, что означает, что повсюду появляются подражатели, пытающиеся имитировать продукт и терпящие неудачу. Всё, что в итоге происходит, это еще больше смертей от передозировки плохо произведёнными наркотиками.

Прищурив глаза, я присматриваюсь к фотографии двух мужчин.

— Это что...

— Да.

Выдохнув, я откидываюсь на стуле, узнавая ярко-рыжие волосы и крупное телосложение.

— Зик О'Коннор.

У меня сводит живот, когда я кладу фотографии обратно на его стол. Зик хорошо известен в наших кругах. Его отец, Джек О'Коннор, был печально известен в Чикаго как король ирландской мафии. Он был безжалостен. Но это было до того, как их власть была ликвидирована много лет назад, и Джек был убит в застенках, отбывая срок за свои многочисленные преступления.

— Так что же тогда... Вы хотите, чтобы я провел разведку?

Его глаза сужаются.

— Я хочу, чтобы ты проник внутрь и нашел их поставщика. Если мы возьмем крупного пса, то сможем привлечь остальных. Я не для того потратил лучшие годы своей карьеры, выслеживая их, чтобы ирландская мафия снова появилась с новыми лицами в новом месте, думая, что они могут снова все захватить.

Мои брови взлетают вверх.

— Работа под прикрытием?

— Удивлен?

Он дергает головой.

Мои руки трясутся от внезапного выброса адреналина.

— Просто прошло много времени.

Он ворчит, его густые брови сходятся вместе, пока посередине лба не образуется складка.

— Хочешь сказать, что ты не готов к этому?

Мой желудок скручивается, и я выпрямляюсь.

— Вы с ума сошли? Никто другой не сможет сделать это так, как я, и Вы это знаете, Кэп.

Он тянется к компьютеру и берет ещё одну фотографию, кладет её передо мной. На ней изображена женщина. Красивая женщина с блестящими каштановыми волосами, забранными в высокий хвост, дизайнерская одежда облачает её тело.

— Это Дороти Уэстерли, ребенок Фаррелла. Ходят слухи, что она — его слабое место. Как только ты окажешься внутри, постарайся подлизаться к ней. Она расколется.

Удивление промелькнуло в моем нутре.

— Почему она?

Медленная улыбка приподнимает уголок его губ, и он откидывается в кресле.

— Разве ты не любишь красивых дочерей?

2. ЭВЕЛИН

На моем ботинке кровь.

Чёрт.

Я прищуриваюсь на потертый черный плис моего ботинка на каблуке, мой желудок напрягается от раздражения, что я должна провести остаток ночи в этом дерьмовом клубе с частями мертвого человека, впитывающимися в мою ногу.

Надеюсь, это не означает, что его дух вернется, чтобы преследовать меня.

— Как дела, ворчун? — спрашивает мой лучший друг — мой единственный друг — Коди, широко ухмыляясь, когда он опирается на барную стойку рядом со мной.

Я поднимаю взгляд, подношу руку к груди и поднимаю брови.

— Я не ворчу.

Его светлые волосы подпрыгивают, когда он откидывает голову назад, и из его рта выливается веселый смех.

— Ты стопроцентная пессимистка.

Я бросаю взгляд на людей, толпящихся за ним, чтобы выпить, и пожимаю плечами.

— Я реалистка. Есть разница.

— Ну, ты ведешь себя ахренеть как скучно, — он закатывает глаза. — И ради этого ты меня вытащила? Я думал, с этими поддельными волосами ты немного раскрепостишься. Блондинки должны быть более веселыми.

Я скриплю зубами, барабаня ногтями миндальной формы по деревянной столешнице бара, черный маникюр, который я себе сделала, отражает моё настроение. Единственная причина, по которой я вообще здесь, в Чикаго, заключается в том, что на меня возложили неприятную обязанность разыскать какого-то идиота, которому нужно преподать урок. Блондинистый парик, приклеенный к моей голове, и цветные контактные линзы — это просто страховка. Не для веселья.

— Хочешь выпить? — снова пытается он, шевеля бровями, наполовину скрытыми очками.

— Я не пью.

Слова прозвучали резче, чем я намеревалась, но у меня болит голова между глаз, а мое самообладание пошаливает с самого утра, когда какой-то мудак прервал меня во время работы.

Я снова смотрю вниз на засохшую кровь.

Он хмурится.

— С каких пор?

Вздохнув, я провожу рукой по густым волосам, отбеленные светлые пряди падают мне на плечо.

— Уже целую вечность, Коди, я не знаю. Господи, ты что, всё это время собираешься устраивать мне допрос с пристрастием? Я просто хотела помочь тебе выбраться из дома твоей мамы, — я пожимаю плечами. — Пожить немного, а не проводить всё свое время, уставившись в экраны компьютеров.

Он моргает на меня.

— Ладно, — наконец выдыхает он. — Я пойду потанцую. Найди мне хороший толстый член, на котором я смогу поскакать.

Моя улыбка появляется впервые за весь вечер, и он подмигивает.

— После того, как ты закончишь с тем, ради чего ты сюда пришла, тебе стоит сделать то же самое. Может быть, хороший трах заставит тебя избавиться от этой огромной палки в заднице.

Отмахиваясь от него, я кручусь на месте, мой желудок сжимается, когда бармен подходит ко мне и улыбается.

— Хочешь что-нибудь выпить? — спрашивает он.

— Я не уверена в том, что хочу.

Я заставляю себя лукаво усмехнуться, глядя на него сквозь ресницы.

Его голубые глаза сверкают.

— Нет любимых напитков?

Я подражаю его движениям, убеждаясь, что верхняя часть моего декольте приподнята с того места, где я прижалась к барной стойке, давая ему хороший обзор.

— Я не очень люблю пить, понимаешь? Думаю, я бы лучше... полетала.

Его взгляд переходит с моих глаз на мою грудь, и я сдерживаю отвращение от того, насколько он предсказуем. Честно говоря, я даже не настолько привлекательна. Не сравнить с тонкими чертами лица моей сестры, но если поднести пару сисек к лицу мужчины, вся кровь приливает к его члену, а не к мозгам.

Он облизывает свои губы.

— Я просто люблю хорошо проводить время... — я качаю головой, барабаня своими длинными ногтями по столешнице бара. — А ты?

Он перекидывает через плечо не совсем белое полотенце и ставит локоть на край барной стойки.

— Эндрю! — кричит голос. Его внимание привлекает официант, который стоит с пустым подносом и раздраженным выражением лица. — Чувак, могу я получить свои напитки?

Оскалившись, он оглядывается на меня, постукивая костяшками пальцев по столешнице бара.

— Никуда не уходи. У меня как раз есть для тебя то, что нужно.

Как только он поворачивается спиной, я сбрасываю фасад, беру подстаканник и верчу его в руках, стараясь не попросить содовой воды и салфетку, чтобы оттереть пятно с носка моего ботинка.

Оно незаметное, но беспокоит меня.

— Ты слишком стараешься.

Я поднимаю голову и фиксирую взгляд на сильной челюсти и ярко-зеленых глазах. Я вздергиваю бровь.

— Что простите?

Мужчина ухмыляется, ямочки обрамляют его пухлые губы, когда он делает глоток пива и опирается на барную стойку.

Я скалю зубы, раздраженная тем, что этот парень решил доставать мне, и ещё более раздраженная тем, что он достаточно привлекателен, чтобы заставить мой желудок сжаться.

— Кто сказал, что я стараюсь?

Его горло дергается, и он подходит ближе, посылая запах корицы мне в нос, когда он проводит рукой по своим коротким и слегка вьющимся каштановым локонам. Мои глаза отслеживают это движение, затем перемещаются дальше по его черной кожаной куртке и темным джинсам.

— Можешь потренироваться на мне, если хочешь, — продолжает он, кивая в сторону бармена. — Пока он не вернулся.

Я наклоняю голову, пытаясь понять, подкатывает ли он ко мне или издевается.

— Ничего себе, какое предложение.

Он пожимает плечами.

— У меня настроение отдавать.

Обычно я не очень хорошо реагирую на то, что кто-то влезает в моё пространство. Но этот парень меня заинтриговал. К тому же, он сексуальный, и, честно говоря, я возбуждена. Трудно найти кого-то, кого я могла бы терпеть достаточно долго, чтобы позволить ему меня удовлетворить меня.

Протянув руку, я беру пиво из его пальцев, подношу его ко рту и делаю маленький глоток. Я хоче скорчиться от вкуса, но не подаю вида, проводя языком по губам, когда глотаю. Странно чувствовать свои язык без пирсинга, который обычно там есть, но такие опознавательные вещи, как кольца на языке, не очень-то помогают сохранить анонимность.

И я не лгала раньше. Я не пью.

— Что ж, это хорошая новость, — соскальзываю с табурета и двигаюсь вперед, пока моя грудь не касается его торса. Его дыхание сбивается, когда я слегка приподнимаюсь, мои губы пробегают по его челюсти. — Потому что у меня настроение забирать.

Его глаза вспыхивают, когда я отступаю назад, и на его лице расцветает идеальная улыбка.

— Ты интересная.

— А ты раздражаешь, — отвечаю я.

Он хихикает.

Моя грудь напрягается, и я прикусываю губу, чтобы скрыть ухмылку, которая хочет вырваться наружу, и качаю головой.

— Как тебя зовут? — спрашивает он.

Я смотрю на него.

— Почему ты спрашиваешь?

— Это естественно. Парень увидел привлекательную женщину в баре и захотел узнать ее получше, — он протягивает руку. — Я Ник.

Скрестив руки, я смотрю вниз на его ладонь.

— Откуда мне знать, что ты не пытаешься узнать моё имя, чтобы преследовать меня?

— Это довольно самонадеянно.

— Правда? Я имею в виду, ты здесь в клубе, совершенно один, пристаешь к случайным женщинам и спрашиваешь их имена. Ты что, никогда не смотрел NBC: Дата (еженедельный телевизионный новостной журнал/уридическое реалити-шоу), Николас?

Он показывает в сторону танцпола.

— Я здесь не один. И просто Ник.

Мои глаза следуют туда, куда он указывает, на привлекательного парня, танцующего против случайной женщины в центре танцпола.

— Это мой друг, Сет. Сегодня я получил новую работу, из-за которой мне придётся уехать за город, так что мы —празднуем— в последний раз.

— Я бы, наверное, тоже праздновала, если бы ты уезжал.

Смеясь, он делает еще один глоток своего напитка, точно с того же места, что и я раньше, его язык высовывается и пробегает по губам, не сводя с меня взгляда ни на секунду. Мои внутренности сжимаются, тепло разливается между ног.

Это отвратительно, как сильно он на меня влияет.

— Послушай, у меня нет времени на, — я машу рукой между нами, — что бы это ни было. Так что либо переходи к делу, либо ищи кого-нибудь другого. Я уверена, что есть много отчаянных женщин, готовых предоставить свою личную информацию, чтобы ты смог подглядывать в их окна.

Он ставит свой бокал и смотрит сквозь меня, прежде чем шагнуть вперед и наклониться, его губы невероятно близко к моей щеке. Я вдыхаю, сердце бешено колотится в груди.

— Я не хочу преследовать тебя, красавица, — он заправляет прядь волос мне за ухо. — Я хочу трахнуть тебя.

Оу.

Что-то горячее и порочное циркулирует в моей животе. Этот парень опасен. Увлечение, которое я не могу себе позволить. Хотя... Я бросаю взгляд на Эндрю, бармена, понимая, что до его ухода с работы ещё как минимум пара часов. Немного веселья не повредит, и почему бы мне не вознаградить себя? Кроме того, я не привыкла быть в центре внимания. Обычно я прячусь в темных углах, изо всех сил стараясь слиться с тенью. Такая смена темпа приятна, причем неожиданным образом.

— Ну... — я постукиваю кончиками пальцев по барной стойке, чувствуя жжение от взгляда Николаса, проходящего по моему телу. — Было весело, но мне нужно воспользоваться дамской комнатой. Если ты не хочешь неприятностей, ты не последуешь за мной, преследователь.

Он поджимает губы, словно сдерживая ухмылку, и наклоняет голову.

Честно говоря, я ожидала, что он все равно последует за мной, но пока я пробираюсь через танцпол и по узким коридорам, проталкиваясь мимо дюжины липких, потных тел, его нигде нет.

Так будет лучше.

Я открываю дверь в женский туалет и вхожу внутрь. Это маленькая ванная комната, с черно-белой плиткой на стенах и всего двумя унитазами. Я прохожу, заглядываю под обе кабинки, чтобы убедиться, что здесь больше никого нет, затем направляюсь к раковине и упираюсь руками в край, делая глубокий вдох.

Дверь распахивается, а затем захлопывается, заставляя мое сердце подскочить к горлу, а мой инстинкт самосохранения резко подскакивает, и замок щелкает, закрывая дверь. Я поворачиваюсь, волнение сжимает мои внутренности, когда я встречаю взгляд Николаса, его темные глаза, в то время, как он направляется ко мне. Он наклоняет голову, снимает свою черную кожаную куртку и бросает её на столешницу у раковины. Я отступаю назад, прижимаясь к мрачной плитке стены уборной, но он продолжает идти, прижимаясь своим телом к моему, и меня охватывает дрожь.

— Я знала, что ты последуешь за мной, — я закатываю глаза. — Предсказуемо.

Его рука тянется к моим волосам и переплетается с моими прядями, затягивая их, заставляя мои глаза встретиться с его глазами, пока моя шея вытягивается назад.

Господи.

Мое сердце ускоряется, надеюсь, что клей, который я использовала, удержит парик на месте.

— Оказывается... я хочу неприятностей, — говорит он.

А потом он наклоняется и целует меня.

Я стону, мои руки летят к его затылку, когда его язык погружается в мой рот, переплетаясь с моим. Вкус у него сладкий и пряный, и я позволяю себе побыть в этом моменте. Я никогда больше не увижу этого парня, но я надеюсь, что он оправдает свою браваду и сможет хотя бы подарить мне оргазм, прежде чем исчезнет.

Его руки спускаются к моим бедрам, поднимая меня, и он вжимается в меня, пока каждый сантиметр не оказывается между моих ног. Он делает толчок, и я хнычу ему в рот.

Как хорошо, что я оставила свой пистолет в машине. Было бы неловко объяснять.

Сцепив лодыжки у него за спиной, я двигаю бедрами, прижимаясь к нему.

— Блять, — ругается он, останавливая поцелуй, чтобы провести губами по моей шее.

Из меня течет влага, и я выгибаю спину, пока моя голова не упирается в стену, давая ему больше пространства для работы.

— Ты ещё не собираешься назвать мне своё имя? — хрипит он.

— Нет.

Потянувшись вниз, я расстегиваю пуговицу на верхней части его джинсов, просовываю руку внутрь и хватаюсь за его член, мой живот напрягается, когда я понимаю, насколько он действительно большой.

Он ставит меня на ноги, слегка отступает назад и достает из кармана презерватив. Я выхватываю его у него, опускаюсь на колени и хватаюсь за пояс его брюк, опуская их настолько, что могу дотянуться до боксеров и вытащить его член. С головки стекает его предэякулят, я наклоняюсь, слизывая соленую жидкость, и стону, когда она попадает на мой язык. Вкус приятный, и я решаю, что мне нужно ещё , поэтому я беру его член в рот и двигаюсь вперёд, позволяя ему достигнуть моего горла.

— Господи Иисусе, — стонет он, ударяя ладонью по стене.

Я несколько раз раскачиваю головой, проводя языком по толстой вене, идущей по его члену, затем позволяю ему выскользнуть из меня с хлопком, отодвигаюсь назад и разрываю упаковку презерватива зубами. Я надеваю его на него, его взгляд прожигает мне макушку.

Его руки хватают меня за плечи, агрессивно поднимая вверх, и не успеваю я и глазом моргнуть, как он задирает мою юбку и сдвигает трусики в сторону.

— Мне нужно быть внутри тебя.

Он обхватывает моими ногами свой торс и одним мощным толчком входит в меня.

Так глубоко.

Он начинает быстрый и карающий темп, и мои глаза закатываются назад, потому что я не думаю, что кто-то когда-либо трахал меня так. Быстро, грязно и так, словно ему не нужно ничего, кроме меня.

Эта мысль в сочетании с тем, как он заполняет меня, заставляет мой оргазм быстро нарастать, мой клитор набухает, а в животе нарастает напряжение.

— О, Боже, — бормочу я, ударяясь головой о стену. — Я люблю твой член.

Он смеётся, вжимаясь в меня сильнее, его хватка на моих бедрах почти до синяков от того, как сильно они сжаты.

— Покажи мне, — говорит он, засасывая мочку моего уха между зубами и прикусывая её. — Покажи мне, как сильно ты любишь мой член.

Его слова — последнее, что мне нужно, и я взрываюсь, яркий свет ослепляет мое зрение, мои ногти впиваются в его плечи, пока он продолжает трахать меня, испытывая наслаждение.

— Вот так, красавица. Отдайся мне.

Еще несколько толчков, и он глубоко входит в меня, пока его бедра не прижимаются к моим, его низкие стоны вибрируют в каждой косточке моего тела, а его член дико дергается.

Медленно я возвращаюсь на землю и осознаю, что только что произошло и где я нахожусь.

Что я должна делать.

Он опускает мои дрожащие ноги, проводит подушечками пальцев по моим бедрам и обхватывает мои бока, прижимаясь лбом к моему.

— Скажи мне своё имя, — шепчет он.

Я не говорю, предпочитая оттолкнуть его. Наклонившись, чтобы взять свою одежду, я одеваюсь, мои конечности все ещё дрожат от того, как он только что оттрахал меня.

Определенно, это лучшее, что у меня когда-либо было.

Внезапно воздух становится удушливым, и мне нужно уйти. Сейчас.

Мне не нравится, как он заставляет меня чувствовать себя. Потому что я хочу назвать ему своё имя. Я хочу спросить, куда он идет и кто его друзья, но... я так не делаю.

Я не так функционирую.

Поэтому вместо этого я поворачиваюсь назад, чувствуя, что стены словно смыкаются вокруг меня. Подойдя к нему, я скольжу пальцами по его шее и поднимаюсь на носочки, оставляя мягкий поцелуй на его припухших губах.

Его глаза темнеют.

Затем я выхожу из туалета, двигаясь как можно быстрее, чтобы убедиться, что он не последует за мной.

Он этого не делает.

И когда три часа спустя в переулке я пускаю пулю в шею бармена Эндрю, наблюдая, как его кровь заливает потрескавшийся тротуар, а он падает на колени... всё, о чем я могу думать, это о том, как бы я хотела назвать Николасу своё имя.

3. НИКОЛАС

Мой желудок завязан в узлы. Такие, от которых тревога закручивается в голове, а желчь поднимается по задней стенке горла.

Меня мало что беспокоит и ещё меньше что тревожит, но каждый раз, когда я смотрю на свою сестру, Роуз, эти чувства бродят там, на заднем плане и мучают мою совесть, как птица, клюющая дерево. Знание того, что я вижу её в последний раз и вернусь неизвестно через сколько времени, усиливает это ощущение.

Это не первый раз, когда я буду работать под прикрытием, но это первый раз с тех пор, как мы остались только вдвоем. С тех пор, как я выследил её на задворках Чикаго и наконец-то, блядь, наконец-то, привел её задницу в порядок и поселил в своей квартире.

— Голоден? — спрашивает она, поднимая на меня бровь и кладя руку на бедро.

— Можно.

Я пожимаю плечами, постукивая пальцами по круглому деревянному обеденному столу, наблюдая, как она мечется по крошечной кухне. Она возится, насыпая макароны из коробки в кастрюлю и проводя обкусанными ногтями по своим темно-рыжим волосам.

— Когда ты в последний раз встречалась со своим спонсором?

Ее тело вздрагивает, и она упирается руками в край белой плиты, опуская голову с тяжелым вздохом.

— Не начинай, Ник.

— Я ничего не начинаю. Я просто спрашиваю.

— Ну так перестань спрашивать, — огрызается она.

У меня щемит в груди, и я хмуро смотрю на неё, переводя взгляд с веснушек на её лице на выступающие кости бедер, хотя они уже не так заметны, как раньше, затем на шрамы и потускневшие следы, разбросанные между пальцами и вверх по рукам.

Она берет деревянную ложку из ящика справа от себя, и другие предметы посуды звенят, когда она резко закрывает его.

— Я чувствую, как ты исследуешь меня. Прекрати это.

Уголок моего рта приподнимается, и я потираю челюсть, щетина царапается о подушечки пальцев.

— Послушай, малышка...

— Я на три года старше тебя.

Я ухмыляюсь.

— Семантика.

Она смеется, качает головой, поворачиваясь к плите и помешивая макароны.

Мой желудок сжимается, мозг пытается вытолкнуть слова изо рта, когда я не хочу их произносить. Меня мало что волнует, кроме работы, но если я за что-то и переживаю, так это то, что находится здесь, в этой комнате, и то, что я оставляю её одну на неопределенное время, вызывает тошноту в моем желудке.

— Мне нужно будет уехать на некоторое время.

Её плечи опускаются.

— Для чего?

Я провожу языком по передней части зубов.

Она колеблется.

— По работе?

Я киваю.

Она кивает головой, пальцы подносятся ко рту, где она обгладывает их кончики.

Тяжело выдохнув, я встаю, деревянные ножки стула царапаются об уродливый паркетный пол, и я направляюсь к ней.

— Это отвратительная привычка.

Она смотрит на меня, её губы дергаются в призрачной улыбке.

— Да, ну... бывало и хуже.

Нахмурившись, я легонько отталкиваю её руку от рта.

Она тихонько хихикает и возвращается обратно, чтобы продолжать помешивать пасту.

— Полегче, Ник. Если мы не можем шутить о прошлом, мы никогда не сможем двигаться дальше. Кроме того, юмор помогает мне.

— Юмор должен быть смешным.

— Не моя проблема, что у тебя плохой вкус.

Я двигаюсь быстро, хватаю её и притягиваю к себе, обхватываю её шею своей рукой и потирая кулаком её макушку.

Она вскрикивает, поднимает деревянную ложку, чтобы ударить меня по руке.

— Отпусти меня, придурок!

Веселье согревает мою грудь и распространяется по моим конечностям, когда я отпускаю её, улыбаясь, когда она ругается и поправляет волосы. Глядя на меня, она идет к маленькой кладовке у левой стены и поднимается на цыпочки, чтобы взять банку, а затем возвращается к кастрюле.

Лёгкая атмосфера кружится и извивается с каждой секундой молчания, пока не начинает давить мне на грудь.

— Ты сможешь ещё зайти? — спрашивает она.

Что-то застревает у меня в горле, и я сглатываю ком.

— Я не знаю.

Она кивает головой и возвращается к плите, помешивая томатный соус. Я молчу, не зная, что ещё сказать, и надеясь, что с ней все будет в порядке, пока меня нет.

***

— Я хочу адвоката.

Голос Зика О'Коннора хриплый и низкий, он выплевывает слова через металлический стол в маленькой комнате для допросов.

— Конечно, — я ухмыляюсь, откинувшись в кресле назад, пока две передние ножки не оторвутся от земли. — Но мы просто пара парней, которые разговаривают, не так ли?

Его золотистые глаза сужаются.

— Если только... — я вздыхаю, провожу рукой по волосам, чувствуя, как легкие волны возвращаются на место. — Нет, не важно.

Его челюсть сжимается.

— Боже, не начинай это дерьмо, Вудсворт, — стонет Сет рядом со мной. — Ты знаешь, что я не выношу, когда ты говоришь —не важно—, как женщина.

Я показываю пальцем в сторону Сета.

— Ты сексистский ублюдок. А я просто пытаюсь не напугать парня.

Я небрежно бросаю руку в сторону Зика, отмечая, как он слегка подается вперед в своем кресле, как будто слушает наш разговор, не желая признавать этого.

Нога Зика дрыгается так быстро, что сотрясается основание стола.

— Я не хочу быть гребаной крысой, чувак.

— Ну... — выдыхаю я, хватая свою кожаную куртку со спинки стула, когда встаю. — Либо мы, либо тюрьма.

— Ага, — ворчит он, проводя рукой по ярко-рыжему пучку на голове.

— Ты всегда можешь рискнуть, — вклинивается Сет. — Уверен, что у твоего отца есть связи, верно?

Глаза Зика темнеют, его пальцы постукивают, постукивают, постукивают по столешнице.

— О, — Сет шлепает себя по голове. — Точно, я забыл. Виноват, чувак.

— Что забыл? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Сет поджимает губы и смотрит на Зика, а затем переводит взгляд на меня.

— Его отец умер в тюрьме.

Я киваю, поднимая руку, чтобы потереть подбородок.

— Точно, — я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Зика. — Что там было? Сорок семь ножевых ранений, и его нашли повешенным в душевой?

Его подбородок вздрагивает, а большие руки скручиваются в кулаки.

Я присвистываю, натягивая куртку на руки.

— Надеюсь, они не злопамятные.

— Ладно, — выплёвывает он. — Я в... я... но ты должен понять. Если об этом станет известно, если всё пойдёт не по плану? Они убьют меня.

— Тогда не облажайся, — я упираюсь костяшками пальцев в столешницу и встречаю золотой взгляд Зика. — А теперь расскажи мне о Дороти Уэстерли.

4. ЭВЕЛИН

— Хочешь? — спрашивает Зик, опускаясь на стул напротив меня, в воздухе витает вонь его жареной курицы и соуса.

Я корчу нос, поднимаю взгляд от своей маленькой черной тетради и качаю головой.

Он смеется.

— Я забыл, что у тебя там веганские приколы.

— Никакие это не приколы, — огрызаюсь я.

— Тогда что же это?

Его брови изгибаются дугой, когда он запихивает в рот половину куриной ножки.

— Я не хочу участвовать в убийстве животных только ради временного удовольствия. Это эгоистично.

Он снова хихикает, выразительно чмокает губами и стонет, когда откусывает следующий кусочек.

Закатывая глаза, я возвращаюсь к бумаге и сосредотачиваюсь на словах, поднося ручку к уголку рта и покусывая твердый пластик. Отвращение подползает к моему горлу, когда я развожу чернила и провожу резкие линии по буквам, пока моя рука не начинает болеть от давления, и всё, что я написала, оказывается зачеркнутым и ненужным.

Абсолютное дерьмо.

— Ням, что так вкусно пахнет?

Голос Дороти воцарает в воздухе. Легкий и воздушный, он режет мне уши, как и каждый раз, когда она говорит. Я смотрю вверх сквозь ресницы, следя за ней, пока она заходит на кухню, и широко улыбаюсь, когда она встает рядом с Зиком.

— Это плоть животного.

Зик подмигивает мне.

Я скалюсь.

Она хихикает.

— Звучит аппетитно.

— Правда? Твоя сестра считает меня отвратительным за то, что я ем это.

— Мне нет дела до того, что ты делаешь со своей жизнью, Иезекииль.

Я захлопываю блокнот, подтянув его к груди.

— Ну, Эви не очень известна своим хорошим вкусом, — говорит Дороти, бросая на меня взгляд. — Без обид.

Я сужаю глаза, рассматривая её идеально отглаженный брючный костюм в голубую клетку и ярко-красные губы. Она всегда собрана, но сегодня она выглядит немного экстра собранной, и хотя отсутствие её в доме — это благословение, мне также не нравится мысль о том, что она может выйти в город и светить своим лицом повсюду на публике.

Она либо не понимает, что постоянно подвергает нас риску, либо ей просто всё равно, а наш отец любит её слишком сильно, чтобы приструнить, позволяя своему чувству вины за Нессу перетекать в его привязанность к Дороти, пока она без труда вживается в роль «папиной любимицы».

Но меня это вполне устраивает. Я не хочу быть ничьей любимицей. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

— Ты готова идти? — спрашивает её Зик.

— Да, — отвечает она. — Папа уже рассказал мне всё.

Я наклоняю голову, любопытство плетет паутину в моей груди. Я никогда не видела, чтобы Зик и Дороти куда-то ходили вместе, а тем более выполняли поручение нашего отца.

— Куда вы идёте?

Лишь на секунду замешательство омрачает черты лица Дороти, брови втягиваются внутрь, а глаза двигаются туда-сюда, словно мой вопрос раскрывает невидимую головоломку, которую ей нужно собрать. Но это всё длится лишь мгновение. Так же быстро, как появился этот взгляд, он исчезает, её глаза проясняются, а по лицу расплывается улыбка.

— Зик хочет ввести в дела какого-то парня. Папа попросил меня пойти с ним и убедиться, что он нам подходит.

Плечи Зика напряглись.

— Я бы знал, если бы он был недостоин. Думаешь, я лгу? Да иди ты отсюда с этим дерьмом.

Она смеется.

— Я ничего не думаю, Зик, просто говорю то, что сказал папа, — она качает головой, снова глядя на меня. — Разве он тебе не рассказывал?

У меня щемит в груди от ее слов, потому что нет, он мне не говорил. И хотя мне не нужно знать всё, что происходит, всё равно неприятно, когда он держит меня на заднем плане, слепой от бездействия и связанный кровью.

Особенно когда он говорит мне наедине, как я важна.

Но я понимаю, почему он этого не сделал. Я бы не согласилась сейчас вводить кого-либо нового. Не сейчас, когда кажется, что нас атакует невидимый враг со всех сторон. Между Кантанелли из Чикаго, заключающими тайные сделки с мэром нашего города, и идиотами-наркоторговцами, которые думают, что это хорошая идея — нажиться на верхушке, сейчас не лучшее время.

Глаза Зика переходят на меня.

— Он не сказал тебе, потому что рассказывать нечего. По крайней мере, пока.

Я киваю, мои пальцы играют с краями тетрадного листа.

Он встает, разминая шею.

— Я пойду заведу машину. Выезжаем через пять минут.

Дороти улыбается ему, её глаза следят за тем, как он проходит через арочный коридор и исчезает, прежде чем она поворачивается ко мне лицом.

— Он просто пытается заставить тебя чувствовать себя лучше... ты ведь знаешь это, да?

— Чувствовать себя лучше для чего?

Она пожимает плечами, поднимая одну из рук и ковыряясь в ногтях.

— Потому что папа вводит меня в курс дела.

Я поднимаю брови.

— Удачи тебе с этим.

Её еёухмылка падает.

— Что это значит?

— Это значит... удачи тебе с этим, — повторяю я. — Уверена, что меня привлекут, когда придет время исправлять твои косяки.

Её взгляд переходит на мой маленький блокнот.

— Неважно, Эви. Это тебе удачи сидеть здесь, злиться на весь мир и писать свои глупые любовные заклинания. Может быть, если бы ты немного постаралась быть нормальной, папа обратил бы на тебя внимание, а не прятал бы тебя по углам и выводил только по ночам.

Я стиснула зубы, мои пальцы крепко сжали края бумаги.

— Это поэзия.

Она ухмыляется.

— Конечно.

— Дороти, нам пора идти, — говорит Зик, возвращаясь в комнату и глядя на меня. — Хочешь, я возьму тебе что-нибудь на обратном пути?

Я широко улыбаюсь.

— Новая сестра была бы кстати.

Дороти насмехается.

— Зачем? Ты даже не смогла уберечь свою старую.

Моя ухмылка падает, и мои пальцы перемещаются с блокнота на край купонного островка, горе пылает в центре моего нутра, как кислота. Закрыв глаза, я считаю до десяти, позволяя памяти Нессы привести меня в чувство спокойствия, которого я на самом деле не чувствую. Иначе я снова буду склонна действовать в соответствии с этими назойливыми импульсами, а это не пойдет мне на пользу.

— Дороти, — огрызается Зик. — Заткнись и садись в машину.

— Но я...

— Сейчас.

Она надувается и уходит, бросив последний взгляд через плечо.

Тишина давит, с каждой секундой становясь всё тяжелее, но всё же я держу свои глаза закрытыми, так сильно, что начинает болеть голова.

Десять. Девять. Восемь. Семь...

— Она это несерьёзно, — наконец шепчет Зик.

Я разлепляю веки и смотрю на него.

— Она серьёзно. Но всё в порядке.

Закрыв блокнот, я встаю, ярость пульсирует в моих венах. Выйдя из-за большого кухонного острова, я протискиваюсь мимо Зика, и иду так быстро, что у меня горят ноги. Я не останавливаюсь, пока не оказываюсь у парадного входа, черно-белый клетчатый мрамор сверкает под хрустальной люстрой, большая лестница расходится в разные стороны. Мои ноги топают, пока я поднимаюсь по ступенькам, и я сосредотачиваюсь на счете в то время, как направляюсь к своей комнате.

Всё, что угодно, лишь бы не думать о чувствах, бурлящих под поверхностью моей кожи.

Маленькие лучи приглушенного солнечного света рассыпаются по блестящему деревянному полу, и я целенаправленно обхожу их, пока иду по коридору. Этот дом слишком большой. Слишком яркий, со всеми абстрактными картинами на стенах и светом, проникающим через оконные стекла.

Открыв дверь в свою комнату, я подбегаю к торцевому столику и засовываю блокнот в ящик, а затем направляюсь к туалету и вздыхаю, глядя на себя в зеркало.

Мое лицо выглядит источенным. Усталым. Я поднимаю пальцы и провожу ими под глазами: из-за темных кругов мутно-коричневые радужки выглядят как черные ямы. Я надавливаю на них с силой, пока давление не выплескивается через глазницы, и провожу ногтями по щекам, кольца, украшающие каждый из моих пальцев, звенят при соприкосновении.

Соберись.

Потянувшись за огромной резинкой на столе, я собираю свои крашеные черные волосы в беспорядочный пучок и накидываю толстовку, выхожу из комнаты и спускаюсь вниз, чтобы убедиться, что Зик и Дороти действительно уехали.

Так и есть.

Зик технически не живет здесь, но большую часть времени он проводит в поместье. Мой отец предпочитает держать свой внутренний круг как можно ближе, поэтому он не выходит далеко за пределы семьи и нескольких ближайших помощников. К счастью, особняк площадью около тысячи квадратных метров, один из самых красивых в Кинлэнде, и в нем достаточно места, чтобы я могла исчезать без лишних разговоров.

Я и люди не очень-то ладим.

Я прохожу по небольшому коридору с задней стороны главной кухни и выхожу из дома через боковую дверь, стараясь потуже натянуть капюшон и держаться на краю территории, вне зоны видимости многочисленных камер наблюдения.

В конце концов, я дохожу до деревьев, ограждающих территорию, и направляюсь в самую гущу их, опавшие листья хрустят под моими ногами. Я никогда не любил лето — что-то в прохладной погоде и запахах осени приносит покой, в который я погружаюсь, и когда сентябрьский ветерок ударяет меня по лицу, заставляя нос трепетать, а уши гореть, чувство удовлетворения согревает центр моей груди.

Впервые после разговора с сестрой гнев улетучивается, а на его место приходит сосредоточенность, пока я выхожу на поляну среди деревьев. Я иду к небольшому коттеджу, расположенному в центре, по выцветшей и потрескавшейся дорожке из желтого кирпича, наполовину заросшей растительностью и сорняками, пока не дохожу до деревянного крыльца. Потянувшись в карман, металлические зубцы ключа впиваются в мои пальцы, и я вытаскиваю его, отпираю входную дверь и прохожу внутрь.

Здесь крошечная гостиная с зеленой бархатной кушеткой, маленьким дубовым журнальным столиком, которым редко пользуются, и чуть в стороне — кухонька с белой плитой и мини-холодильником. Ничего особенного. Но это моё.

Я прохожу мимо всего этого, направляюсь в заднюю спальню и распахиваю дверь в гардеробную.

Глубоко вздохнув, я раздвигаю вешалки с одеждой и опускаюсь на колени, проводя рукой по небольшой вмятине в гипсокартоне. Она тусклая, сделана специально, чтобы слиться с потертой краской. Вы вряд ли заметите её, если только не будете знать, куда смотреть.

Мои пальцы проникают под небольшую выемку и тянут за неё, позволяя спрятанной двери распахнуться, открывая темную комнату и бетонные ступени, ведущие глубоко под землю. Когда я встаю, мои колени хрустят, отдавая тупой болью в ноге, и я морщусь, когда вхожу в затемненное пространство, дергаю за веревочную лампочку, прежде чем повернуться и закрыть за собой потайной вход.

Я спускаюсь по ступенькам и иду по узкому бетонному коридору. Мурашки бегут по шее и разбегаются по рукам. Я ускоряю шаг, звук каждого из которых рикошетом отражается от стен и отдается в ушах.

Есть определенный холод, который возникает, когда находишься ниже уровня моря и окружен цементом. Он проникает в кости и вызывает дрожь по позвоночнику, и сколько бы раз я ни совершала этот поход, я так и не смогла к нему привыкнуть.

Наконец, я дохожу до конца коридора и останавливаюсь перед большой стальной дверью с подсвеченным экраном слева. Подняв пальцы, я прижимаю руку к нему, наблюдая, как он сканирует мои отпечатки и открывает замок.

Я открываю дверь, сотни металлогалогенных ламп светят так ярко, что у меня слепит глаза. Позади меня раздается слабый щелчок замка, но я уже позволяю своему взгляду сосредоточиться на том, что передо мной.

Удовлетворение поселяется в моей груди, когда я прохожу по длинным рядам садовых грядок, направляюсь к центру комнаты, где стоит цифровой термостат, и наклоняюсь, чтобы посмотреть на цифры.

25,9 градусов по Цельсию. Идеально.

Я отмечаю время. Два часа до тридцати градусов, сразу после того, как солнце опустится за горизонт.

Эти растения — темпераментная порода.

Это не единственный термостат, который мне нужно будет проверить. Эта подземная зона занимает площадь в два акра и разделена на небольшие помещения для более удобного содержания. Улыбаясь про себя, я представляю, что бы подумала Несса об усовершенствованиях, которые наш отец сделал в коттедже, подаренном мне.

Тепло разливается по моим конечностям, и я стягиваю с себя толстовку, а затем кладу руки на бедра и наслаждаюсь зрелищем. Из всех мест, где я побывала за свою жизнь, именно здесь я чувствую себя как дома. Может быть, это потому, что только здесь я не оглядываюсь постоянно через плечо, погружаясь в свое любимое занятие.

Одиночество.

И ботаника, конечно, хотя это не столько страсть, сколько средство достижения цели.

Я смотрю на тысячи стручков, которые прекрасно растут, почти готовые к пересадке.

Еще один день... может быть, два.

Понимаете, Дороти не осознаёт — и никто другой не знает — что хотя наш отец может быть лицом семейного бизнеса, он не мозг.

Для этого ему нужна я.

Поэтому она может пользоваться его вниманием и осыпать его любовью, но не она по-настоящему не пользуется его благосклонностью.

А я.

И она начинается прямо здесь, в моей оранжерее, полной маков.

5. НИКОЛАС

Я никогда не проводил так много времени, разглядывая блестящие камни.

Последний месяц я провел в изоляции, отдаляясь от «Ника Вудсворта» и становясь «Брейденом Уолшем, выдающимся вором», в то же время изучая тонкости и особенности редких драгоценностей. Я прятался в своей новой квартире в центре Кинлэнда, любезно предоставленной УБН(управление по борьбе с наркотиками). Единственными людьми, с которыми я общался, были — Кэп, Сет и Десмонд Диллам, лучший ювелир в трех штатах. Я жил и дышал огранкой, чистотой, цветами и всем, что между ними, пока мои глаза не начинали наливаться кровью и мне не начинал сниться блеск от камней.

Когда я не учусь этому, я тону во всем, что могу узнать о Фаррелле Уэстерли и его влиянии, хотя узнать я могу не так уж много. Хотя Фаррелл явно управляет улицами Кинлэнда, сам город держится в секрете, а внутренняя работа их компании запрятана лучше, чем Форт Нокс₍военная база США). Все, на что мне приходится опираться, — это пиксельные фотографии с камер наблюдения, которые ничего не доказывают, и —догадки—.

Добавьте к этому тот факт, что Фаррелл, по-видимому, является современным Робин Гудом, который делится своим богатством с обществом, и это делает получение информации похожим на вырывание зуба без новокаина.

У него две живые дочери, но очевидно, что старшая, Дороти, любит жить в центре внимания. В моих файлах есть десятки фотографий: прогулки по городу, бранчи с друзьями, сидение в гольф-каре с её отцом, когда они играют в гольф с его «деловыми партнерами».

Другая его дочь, Эвелин, кажется ведет более затворнический образ жизни. Есть несколько фотографий, но всегда сделанных издалека. Я знаю, что она невероятно умна, окончила школу в возрасте шестнадцати лет, но самая четкая фотография, которая есть в нашем архиве, старая. Светло-каштановые волосы, темно-карие глаза и лицо, не утратившее округлости, которая приходит с юностью. Все более новые фотографии только с камер видеонаблюдения.

Я напрягаю пальцы, пока Сет болтает мне на ухо. Он мой связной — тот, с кем мне поручено встречаться каждую неделю. Кроме этого, у меня не будет никакого внешнего взаимодействия с моей реальной жизнью.

— Жаль, что мы не сходили куда-нибудь в последний раз, — вздыхает Сет.

— Мы уже ходили, — отвечаю я, закрывая старую и потрепанную книгу в своей руке.

Это книга стихов; единственное, что у меня осталось от моей матери, и хотя в наши дни я не могу даже думать о ней, по какой-то причине, даже когда я притворяюсь кем-то другим, я держусь за неё. Может быть, потому что это напоминает мне о том, почему я делаю то, что делаю. Некоторые из единственных трезвых моментов у нас были, когда она ложилась в мою кровать и читала эти стихи, пока я не засыпал.

— Это вряд ли считается, брат. Ты даже не провел его со мной, придурок. Исчез, чтобы побаловать свой член. Какой друг так поступает?

В голове проносятся воспоминания о вздорной блондинке и о том, как она зажгла моё тело одним только взглядом. Мой член дергается, и я качаю головой, усмехаясь, глядя на дорогой кофейный столик каштанового цвета в моей временной гостиной.

Я должен был узнать её номер. Или её имя.

— Уже соскучился, приятель? — спрашиваю я, пытаясь очистить свой мозг от вещей, которые не имеют значения.

Он усмехается.

— Я тебя умоляю. Знаешь, насколько легче заполучить женщину, когда мне не приходится соревноваться с твоей улыбкой?

—Это не очень вежливо.

Я встаю и подхожу к стене окон, ведущих на терассу с видом на центр города. Это красивый город, примерно в два раза меньше Чикаго, но гораздо более величественный. Силуэты небоскребов целуются со звездами, тысячи окон с зеленым отливом сверкают даже при луне.

И, возможно, если бы я был сентиментальным человеком, я бы смог найти в этом красоту. Вместо этого я просто чувствую пустоту.

— Эй, — прерываю я, когда Сет продолжает бредить. — Ты присмотришь за Роуз вместо меня, да? Пока меня не будет?

На несколько секунд в трубке наступает тишина.

— Конечно. Я заезжаю к ней каждые пару дней. Я сохраню её в безопасности.

Кивнув, я прикусил внутреннюю сторону щеки.

— Хорошо, — узлы в моем животе затягиваются. — Что ж, значит, остается только одно.

— Что же? — спрашивает Сет.

—Скажи мне, что ты скучаешь по моей улыбке.

Он стонет.

— Отъебись, Ник.

—Не надо, — отвечаю я, имя звенит у меня в ушах. — Не называй меня так. Я не хочу чего-то напутать.

Он колеблется, тишина гудит у меня в ушах.

— Ты готов к этому, парень?

Прижав костяшки пальцев к стеклу, я смотрю на город, который в ближайшем будущем станет моим новым домом.

— Да. Я готов. Давай разберемся с этими ублюдками.

Два вечера спустя я сижу в кабинке в «Винки»₍отсылка к Стране Винки – западному региону страныОз₎, баре, принадлежащем Уэстерли, на восточной стороне Кинлэнда. Я никогда не был поклонником виски, но это то, что я пью, наблюдая за происходящим. Это хорошее место, если говорить о кабаках, достаточно оживленное, чтобы считаться легальным, но не в достаточно богатой части города, чтобы привлекать слишком много внимания.

Говорят, Фаррелл открыл его, чтобы помочь сообществу процветать, но более вероятно, что он использует его как легкий способ отмывания денег в защищенной зоне, не тронутой ни федералами, ни, что более важно, итальянцами.

Кантанелли — синдикат в Чикаго, и последние десять лет они пытаются впиться когтями в территорию Кинлэнда.

Сейчас, в три часа дня в среду, «Винки» в основном пустой, с телевизорами по углам, на которых показывают статистику предстоящего футбольного сезона, и лесно-зелеными виниловыми обивками, за которыми сидят немногочисленные любители крепких напитков или люди, пользующиеся ранним часом скидок.

Я сижу спиной к стене за одним из столиков, расположенных в дальнем правом углу, и, хотя я не показываю этого на лице, мои внутренности напряжены, беспокойство вызывает всплески страха в моём животе.

Эти первые несколько мгновений работы под прикрытием всегда самые нервные. Ты либо настраиваешься на успех, либо терпишь неудачу, не успев даже упасть.

Но я никогда не падал духом под давлением; я процветаю.

Не все предназначены для этой работы. Не все это понимают. Некоторые люди слишком укоренены в своей морали, в своем эго, чтобы делать то, что требуется, чтобы сыграть роль. Вы должны жить и дышать этой работой. Стать ею. В противном случае вы окажетесь в бетонных ботинках с пулей в голове.

Или выдернутым посередине расследования и признанным негодным.

Моя челюсть сжимается, когда я вспоминаю своё последнее дело и то, чем оно закончилось. Как меня вырвали с улицы и заставили смотреть, как дело замяли.

Маленький колокольчик звенит от входной двери, и я стучу пальцами по ободку своего стакана, наблюдая, как Зик О'Коннор и Дороти Уэстерли входят внутрь и направляются прямо ко мне.

Мой желудок скручивается.

Время шоу.

Зик — крупный мужчина с широкими плечами и длинными русыми волосами, которые спадают ему на грудь, и будь я кем-то другим, я бы, наверное, испугался. Он выглядит как смесь грубости и веселья, как будто он ударит вас по голове своим бокалом для пива, прежде чем помочь вам подняться и угостить ещё одной порцией.

— Брейден, — говорит он, когда они подходят к столу.

Он не подает руку, поэтому я тоже этого не делаю, предпочитая сесть поудобнее и поднести стакан с виски ко рту, окидывая взглядом его огромную фигуру, прежде чем перевести глаза на его спутницу.

Дочь Фаррелла.

Мой взгляд задерживается на ней слишком долго, чтобы это можно было считать уместным.

Она привлекательная женщина, и в любой другой ситуации она была бы в моем вкусе.

Но она — работа. Способ добывать информацию и передавать её в лагерь.

— Ты тот парень, с которым мы встречаемся?

Она облизнула свои ярко-красные губы.

—Верно, — говорю я, ставя стакан на место, а затем поднимаю руку, чтобы потереть челюсть. — Проблемы с этим?

Она наклоняет голову, отчего ее темно-коричневый хвост отклоняется в сторону и падает на плечо.

—Ты просто... не такой, как я ожидала.

Моя ухмылка растет, и я наклоняюсь, пока край стола не упирается мне в грудину.

— Я редко бываю тем, кого люди ожидают.

Зик усмехается, указывая на меня толстым пальцем.

— Не подкатывайся, блять, к ней.

— Почему, у тебя есть парень? — я подмигиваю, и её щеки становятся ещё более яркого пунцового цвета.

—Может быть, — отвечает она, улыбаясь, когда садится напротив меня. Она протягивает руку, постукивая своими красными ногтями по столу.

Мой взгляд падает на маленький трилистник, вытатуированный на внутренней стороне её запястья, скрытый под тонкими браслетами из розового золота.

Зик сидит рядом с ней, закинув ногу на противоположном колене, наблюдая за мной. Я не отрываю взгляда от Дороти, но чувствую его пристальный взгляд, и беспокойство пробегает по моим бокам, заставляя задуматься, может, он все-таки не на нашей стороне? Что, если это подстава.

Было глупо позволять ему увидеть моё лицо ранее.

— Итак, мы будем здесь что-то делать?— наконец говорю я. — Или ты позвонил мне только для того, чтобы потратить мое время?

Зик усмехается, проводя ладонью по своей бороде.

— Для тебя должно быть честью, что мы вообще хотим с тобой поговорить. Скип не встречается с кем попало.

Шкип — это сокращение от Шкиппера, так они называют Фаррелла.

Я поворачиваю голову влево, затем вправо, затем снова смотрю на него и пожимаю плечами.

— И все же его здесь нет, не так ли?

Золотые глаза Зика темнеют, и он подается вперед на своем сиденье, упираясь кулаком в стол.

—Ты думаешь, это игра, Брейден? Я поручился за тебя в качестве одолжения. Ты хочешь участвовать? Хочешь кусочек? Это твой шанс, больше я тебе его не дам. Так что перестань быть гребаным умником и прояви немного уважения.

Облизнув губы, я беру свой стакан и опрокидываю в себя последний глоток виски, позволяя нрапитку обжечь мое горло и согреть грудь. Когда я ставлю стакан на стол, я провожу пальцем по ободку и киваю.

— У нас длинная история, Зик, и я ценю, что ты протянул мне руку помощи. Правда, — я понижаю голос. — Но ты не думай, что можешь говорить со мной, как с одной из своих сучек. Вы, ребята, не хотите иметь со мной дела? Ничего страшного. В море полно другой рыбы. Более крупной рыбы. Тех, что родом с Сицилии и знают, что такое возможность, когда видят её.

Зик откинулся на сиденье, его брови подпрыгнули к линии волос.

— Сечёшь, о чём я?— заканчиваю я.

Он молчит, глядя на меня исподлобья, а я жду, мои внутренности трепещут от прилива крови к венам.

Наконец, на его лице появляется ухмылка.

— Да, ты, паршивый ублюдок. Секу.

Удовлетворение разливается по моим внутренностям. Он хорошо сыграл свою роль.

Дороти прочищает горло.

—Вот, — она расстегивает ожерелье и кладет его на стол передо мной. — Расскажи мне об этом.

Я смотрю вниз на большой зеленый изумруд. Мои нервы напряжены, мышцы подергиваются; все идет именно так, как я хочу. Но я стараюсь сохранить обыденное и ровное выражение лица.

Вздохнув, я поднимаю руку и почесываю уголок уха, прежде чем снова встретиться с ней взглядом.

— Что насчет него?

Она показывает жестом на украшение.

— Ты мне скажи. Это то, в чем ты хорош, верно?

Я беру его в руки. Тонкая розово-золотая цепочка прохладна на моих пальцах, пока я рассматриваю драгоценность.

— Ты получила это от того своего парня? — я смотрю на неё, левая сторона моего рта приподнята.

Она улыбается.

— От моего папочки.

— Так они называют это в наши дни?

Её глаза сужаются.

— От моего отца, ты гребаный извращенец.

Усмехаясь, я снова смотрю на ожерелье, прежде чем положить его обратно на стол.

— Ну, скажи своему папочке, что он нужно получить возмещение.

Её лицо опускается, и Зик садится вперед.

— Что прости? — прошипела она, её рука обхватывает цепочку и подносит её к груди.

Я пожимаю плечами.

— Это красивый камень, но он не настоящий.

— Тогда какой же он? — спрашивает она, глядя на драгоценный камень, как на яд.

— Синтетический? Да хрен его знает.

Она насмехается.

— Думаю, я бы смогла определить.

— То, что ты что-то думаешь, не делает это правдой.

Я протягиваю руку и беру её в свою, слыша её резкий вдох, когда я это делаю. Проведя пальцем по поверхности драгоценного камня, я поднимаю наши ладони так, что они отражают свет.

— Смотри. Видишь, какой камень? У него желтый подтон, — я двигаю наши руки, позволяя «изумруду» сиять. — Настоящие изумруды имеют чистый зеленый или голубоватый оттенок. Никогда не желтый.

— Но он выглядит безупречно, — она наклоняет голову.

— У настоящих изумрудов есть недостатки, милая. Как и у всех нас.

Зик кашляет.

— Как мы можем быть уверены, что ты говоришь правду?

Переглянувшись с ним, я намеренно провожу большим пальцем по тыльной стороне руки Дороти, прежде чем опустить её на стол.

— Никак.

6. ЭВЕЛИН

В двадцать четыре всё по-другому.

Я уже давно перестала отмечать свой день рождения. После смерти Нессы не осталось никого, кто мог бы заставить меня праздновать, никого, кто заботился бы об этом настолько, чтобы даже помнить.

Но формально сегодня именно этот день.

Забавно вспоминать время, когда я была ещё ребенком. Я проводила весь свой день рождения, пытаясь представить, как это было, когда я родилась; как отреагировала моя мама, когда произвела меня на свет.

Плакала ли она?

Прижала ли она меня к своей груди и почувствовала ли, как наши сердца синхронизировались?

Был ли там мой отец, державший её за руку?

— Сколько ещё осталось?

Хрипловатый голос отца доносится до моих ушей, и мои плечи напрягаются от этого вторжения. Я не поворачиваюсь к нему, не сводя глаз с цветочного бутона в моей руке. Я поворачиваю его туда-сюда, осматриваю маленькую корону на верхушке и убеждаюсь, что концы не загибаются вниз, а затем беру лезвие и делаю неглубокий надрез на боку.

— Алло, есть кто дома? — лает он. — Я задал тебе вопрос.

Он находится в моем периферийном зрении, прислонившись к стене моей оранжереи с татуированными руками в карманах и серебристыми волосами, зачесанными назад.

— Я тебя услышала, — бормочу я, делая ещё один маленький надрез.

—И?

Я отпускаю мак и крепко сжимаю кулак вокруг рукоятки моего инструмента, поворачиваясь к нему лицом.

— И? — повторяю я. — Это единственная причина, по которой ты здесь? Чтобы проверить мой прогресс?

На его лице появляется забавная ухмылка, и я ненавижу, как скачет моё сердце, когда это происходит.

— Конечно, нет, Жучок.

Это прозвище царапает мою кожу.

—Ты нужна мне сегодня в «Винки».

И точно так же трепет надежды разбивается на тысячу осколков, пронзающих мой желудок при падении. Вздохнув, я возвращаюсь к макам и мысленно отсчитываю от десяти.

—Эвелин. Не игнорируй...

— Около половины из них готовы, — перебиваю я. — Но пройдет неделя, прежде чем я буду готова начать химический процесс.

— Неделя?

Еще один надрез, на этот раз на новом бутоне.

— Может быть, больше.

— Это слишком долго.

— Как есть, — я пожимаю плечами, раздраженная тем, что он приходит в моё пространство в мой день рождения и ведет себя так, будто я делаю недостаточно. — И я не поеду в «Винки».

Он выпрямляется.

— Ты едешь.

— Нет, — говорю я снова. — Не еду.

Костяшки пальцев побелели, когда я сжимаю инструмент так крепко, что это перекрывает кровообращение.

Он вздыхает, проводит рукой по лицу и стонет.

— Послушай, Жучок. Я ввожу нового парня.

Я не говорю ни слова, вместо этого просто продолжая работать над стручками, медленно продвигаясь вниз по ряду.

— Ты слышала, что я сказал? — спрашивает он.

Надрез.

—Я тебя услышала.

Честно говоря, он действительно чертовски глуп, если думает, что уже не узнала об этом. Я знаю всё, что происходит, как ещё он думает, что наш бизнес держится на плаву?

— Ты мне нужна там сегодня вечером, чтобы представлять меня. Убедись, что он тот, кому мы можем доверять.

— А если это не так? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Тогда это не так.

На самом деле он говорит, что хочет, чтобы я сделала грязную работу. Опять.

Я поворачиваю голову, глядя на него краем глаза.

— Разве ты уже не попросил Дороти встретиться с ним? Что она думает?

Он прочистил горло, его лицо побагровело.

— Дороти... сражена наповал. Я не могу довериться тому, что она не позволит этому затуманить её рассудок.

Я поднимаю брови, потому что это меня удивляет. Дороти любит быть в центре внимания, но обычно она использует мужчин и злоупотребляет ими в своей жизни, никогда не соглашаясь на большее, чем интрижка на выходные. Потому ли это, что она не хочет быть привязанной, или потому что она социопат, я не знаю.

Если честно, меня это не волнует.

—Жучок. Ты нужен мне в этом. Ты нужна своей семье.

Мой желудок сжимается от его слов, как это происходит каждый раз, когда он говорит это, и голос Нессы шепчет в глубине моего сознания.

«Нет никого лучше семьи, Эви, и нет места лучше дома. Мы должны держаться вместе.»

— Ладно.

***

— Я не знала, что ты приедешь.

Дороти появляется рядом с местом, где я сижу в баре, её рубиново-красные губы поджаты.

Я смотрю на неё, погружая пальцы в маленькую миску с зелеными оливками, которые я украла с подноса с гарниром, и широко улыбаюсь.

—Сюрприз.

Она открывает рот, но прежде чем она успевает вымолвить слово, Зик подходит к ней сзади, на его лице появляется ухмылка, когда его взгляд переходит с неё на меня.

— Оно живое! — он прижимает руку к груди. — Я весь день пытался дозвониться до тебя.

Из всех, кто работает на моего отца, Зик, несомненно, мой любимчик. Он один из единственных людей, которых я могу терпеть, и за эти годы он достаточно измотал меня, чтобы я действительно наслаждался его обществом.

— Была занята.

Я отправляю в рот ещё одну оливку.

— Чем? — Дороти насмехается. — Ты снова общаешься с тем неудачником из твоей средней школы?

Я скрежещу зубами, пытаясь сдержать раздражение от её постоянных придирок. Конечно же, она говорит о Коди. Она убеждена, что мы любовники, и я позволяю её воображению разгуляться, потому что то, что она думает обо мне, меня не касается.

Однако правда далека от этого. Коди — компьютерный гик, и я поняла, когда он сел рядом со мной на уроке химии, что подружиться с ним в перспективе будет выгодно для меня. Поэтому я держала его рядом и терпела его компанию, зная, что он будет в моем углу, когда мне понадобится. И хорошо, что я это сделала, учитывая, что сейчас он один из лучших хакеров в мире. Конечно, никто, кроме меня, этого не знает, и большинство людей согласны с Дороти, считая его неудачником, который потерпел неудачу в Кремниевой долине и вернулся жить в подвал своей матери.

Они не могут быть дальше от истины.

Зик кладет руку ей на плечо и кивает в сторону входной двери позади меня.

— А вот и он.

Его взгляд заостряется, и он встаёт чуть прямее. Мои глаза перебегают на Дороти, наблюдая, как она выпячивает грудь, её зрачки расширяются.

— Ты опоздал, — говорит Зик.

—Мне нравятся эффектные появления, — отвечает шелковистый голос.

У меня в животе возникает неприятное чувство, потому что я знаю этот голос. Он шепчет в моей памяти с тех пор, как застонал мне в ухо.

— Брейден, — воркует Дороти. — Привет.

Катушка немного распутывается. Может, он просто звучит так же.

Я кручусь на барном стуле, и мое дыхание вырывается из легких, как удар в живот, потому что это он. Николас.

И он выглядит... шокированным.

Он солгал мне о своем имени?

На нем та же черная кожаная куртка, что была на нем в ту ночь, когда он трахал меня у стены в уборной, а серебряная цепочка слегка выглядывает из выреза белой рубашки.

Когда наши глаза встречаются, по моим венам разливается тепло, и я не уверена, потому ли это, что я вспоминаю, как хорошо он чувствовался внутри меня, или потому, что я в ярости от того, что он сейчас здесь.

Он не спеша оглядывает меня по всей длине тела, а затем снова поднимает свой взгляд, прежде чем снова встретиться с моими глазами. А потом он ухмыляется.

Раздражение закипает глубоко в моей груди.

— Брейден, — снова говорит Дороти.

Это имя выводит меня из этого странного соревнования взглядов, в котором мы находимся, и я позволяю уголку своего рта приподняться в сардонической улыбке.

Брейден. Он и правда солгал мне о своём имени

Он возвращается в себя, стряхивая с лица мгновенно промелькнувшую эмоцию и заменяя её уверенной аурой, которая кричит о спокойствии и контроле.

— Зик. Дороти, — пробормотал он, не сводя с меня пристального взгляда. — И кто у нас здесь?

Я сердито смотрю на него, и эта глупая ухмылка растет.

Положив в рот ещё одну оливку, я жую и глотаю.

Его взгляд падает на мои губы.

— А вот это действительно не твоё дело, Брейден, — говорю я.

— Эви!— Дороти огрызается.

В его глазах вспыхивает удовлетворение, и он наклоняет голову.

— По какой-то причине я представлял тебя с более светлыми волосами, Эви.

— Просто Эвелин.

Его лицо смягчается.

— Вот теперь это красивое имя.

Мои внутренности сжимаются.

Дороти смеется и делает шаг вперед, пока не оказывается под углом передо мной, протягивает руку и проводит ею по рукаву его руки.

— Пойдем, займем столик в задней части.

Наконец-то — наконец-то — он перестает смотреть на меня и переключает своё внимание на мою сестру, всё его поведение меняется в одно мгновение. Он кивает, кладет руку ей на спину, позволяя ей вести его прочь, и мои плечи обвисают от напряжения, о котором я даже не подозревала.

Зик хмыкает, потирая рукой бороду, пока рассматривает меня.

— Что?

Я опускаю глаза на барную стойку, хватаю свой телефон и встаю.

Он качает головой.

— Ничего. Хочешь мне что-то сказать?

Мои мышцы напрягаются.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала, Иезекииль? Я здесь, потому что дорогой папочка не доверяет твоим суждениям. Или Дороти, по-видимому.

Мой взгляд переходит на то место, где она примостилась рядом с Брейденом в кабинке.

Зик кивает, надувая щеки.

— Я знаю Брейдена еще с давних времен. Давно его не видел, но он хороший человек. И он ищет работу.

Постукиваю пальцами по столешнице бара, разочарование охватывает меня.

— Я не понимаю, почему это должно быть нашей проблемой.

Он улыбается, закидывает руку мне на плечо и притягивает меня к себе, пока мы идем к столику в глубине зала.

— Ты и твоё чуткое сердце.

Я смеюсь над его сарказмом и позволяю ему вести меня к кабинке, не обращая внимания на то, как ускоряется моё чуткое сердце, когда я поднимаю взгляд и встречаю пару нефритово-зеленых глаз.

7. НИКОЛАС

Эта маленькая гребаная лгунья.

Формально, я полагаю, она никогда не говорила мне своего имени.

Но она из Уэстерли. И я... я сказал ей своё имя. И что я начинаю новую работу.

Блять.

Я работаю агентом уже восемь лет, с двадцати четырех лет, и ни разу не усомнился в себе. Но сейчас, видя девушку, которая не покидает моих воспоминаний, стоящую прямо передо мной, пока я веду активное расследование под прикрытием? Шансы определенно не в мою пользу. И если быть до конца честным, я уже провалил дело, потому что если бы я выполнял свою работу, я бы узнал, кто она, когда изучал её фотографии в наших файлах. Может быть, если бы я присмотрелся, я бы заметил сходство, но моя красавица — не эта черноволосая девчонка с пирсингом, покрывающим все её уши, и карими глазами, которые смотрят так глубоко, что обугливают мою кожу.

— Я знаю, — выводит меня из оцепенения Дороти.

Я вздергиваю бровь.

— Что знаешь?

Она придвигается ближе ко мне.

— Ты пялишься на мою сестру. Она другая. Многие люди называют её неприветливой. Она не часто выходит в свет.

— Оу?

— Но это не её вина. Наша мама, она... она не слишком хорошо относилась к Эви, понимаешь? Это вызвало много проблем, — она постучала себя по голове. — Вот тут.

Желание продолжать задавать вопросы, узнать всё об Эвелин Уэстерли, очень сильное, но я сдерживаю себя, не зная, хочу ли я знать из-за дела или потому, что она под моей кожей; энергия, исходящая от неё, даже сейчас достаточно тяжела, чтобы заставить меня балансировать на грани здравомыслия.

Никогда не было никого, кто бы так на меня влиял. Именно по этой причине я подошел к ней в клубе, и определенно по этой причине я трахнул её на грязном кафеле в уборной, пока она кричала мне в рот.

Мои глаза следят за Эвелин и Зиком, пока они идут к столу, его рука обнимает ее плечи, а уголок её губ украшает лёгкая ухмылка. Раздражение проскальзывает сквозь меня, когда я оцениваю их совместимость. Ей спокойно с ним. Она доверяет ему.

Они встречаются? Он слишком стар для неё.

Как только они подходят к нам, наши взгляды встречаются, и у меня сжимается челюсть, когда она первой проскальзывает в кабину, втискиваясь между деревянными панелями и Зиком, который садится рядом с ней.

Рука касается моей руки и выводит меня из состояния задумчивости, и я смотрю на Дороти, вспоминая, где нахожусь и, самое главное, что должен делать.

Теперь ты Брейден.

— Ты голоден? — спрашивает Дороти, ухмылка расползается по её лицу.

Она выглядит такой невинной и милой, что трудно поверить, что она замешана в какой-либо преступной деятельности. Но я давно усвоил, что никогда не стоит судить о книге по её обложке. Лучшие преступники — это те, кого вы никогда не подозревали. Это те, с кем ты шутишь, кому ты учишься доверять, кто становится твоим лучшим другом, пока они наносят тебе удар в спину и крадут всё у тебя из-под носа.

Мой взгляд скользит по бледно-желтому платью Дороти, а затем возвращается к её лицу, её щеки пунцово вспыхивают от моего внимания.

— Можно было бы поесть.

— Я уже попросил их приготовить что-нибудь для нас, — вклинился Зик.

Я бросаю взгляд на Зика, а затем перехожу к Эвелин, не в силах удержаться от того, чтобы не вступить с ней в разговор.

— Как насчет тебя? — я дергаю подбородком в её сторону. — Ты будешь есть?

Дороти смеется рядом со мной, прикрывая рот и качая головой, чтобы заглушить шум.

— Я тебя умоляю, Эви никогда здесь не ест.

Взгляд Эвелин прожигает меня насквозь, пока я не чувствую его в пальцах ног.

— Почему? — спрашиваю я. — Ты слишком хороша для еды из бара, милая?

Она выпрямляется, но не говорит ни слова, просто продолжает смотреть на меня своими смертоносными, мать их, глазами.

— Она хороша для того, чтобы время от времени побаловать себя, — наконец отвечает она. — Но кроме этого, в ней нет ничего особенного. Я едва ли вспоминю, что она была у меня во рту, когда я закончу.

Дороти гримасничает.

— Отвратительно, Эви. Почему ты так говоришь?

— Звучит довольно напыщенно, — вклиниваюсь я, раздраженный тем, что она намекает на то, что наша совместная ночь была забыта. Я протягиваю руку через заднюю стенку кабинки, устраиваясь поближе к Дороти.

Эвелин слегка ухмыляется, фальшиво. Такую, в которой не видно зубов, а уголки едва заметно приподняты. Но этого достаточно, чтобы зажечь искру в моем животе, зная, что я вызываю у неё такую реакцию.

Помнит ли она имя, которое я ей дал?

Может, у неё часто бывают партнеры на одну ночь, а я просто один в этой длинной очереди. Эта мысль заставляет мою внутренности сжаться.

Странно, что она не предъявляет мне за это, и я не могу решить, хочу ли я, чтобы она помнила, или предпочел бы, чтобы она забыла. Последнее было бы проще всего. Но в глубине души я знаю правду, как бы мне ни хотелось не признавать её. Я хочу, чтобы она помнила каждую секунду нашего времени, так же, как это было выжжено в моем мозгу с тех пор, как это произошло.

И сейчас она наблюдает за мной.

На самом деле, она не перестает наблюдать за мной с того момента, как я вошёл в помещение, как будто она отделяет один за другим мои слои и переставляет их так, чтобы они уместились в её голове.

Я чувствую себя уязвимым, незащищенным, почти в её власти. А это значит, что она — огромная помеха.

Мое горло сжимается, нервы бьются под кожей.

Блять, блять, блять.

— Можноо, — говорю я, протягивая руку, чтобы прижаться к плечу Дороти, внезапно нуждаясь в нескольких минутах, чтобы собраться с мыслями.

Она хмурится, нижняя губа слегка надувается.

— Ты в порядке?

Вынужденно усмехнувшись, я киваю.

—Да, я сейчас вернусь.

Она двигается, выскальзывает из кабинки и встает, а я следую за ней, проскальзывая мимо, направляясь в тёмный коридор, ведущий к туалетам.

Но не её взгляд я чувствую на своей спине.

Мои ноги горят, когда я спешу в маленькую уборную, открываю дверь и быстро закрываю её за собой, затем бросаюсь к раковине и включаю её, набираю в ладони холодную воду и брызгаю её в лицо. Ледяное ощущение возвращает мои нервы в устойчивое состояние, и я сжимаю костяшки пальцев на краю стойки, капли воды стекают с моего носа в раковину.

Соберись. Это не проблема. Она не проблема.

Размяв шею, я поворачиваюсь к диспенсеру для бумажных полотенец и хватаю несколько. Я вытираю лицо, прежде чем сделать глубокий вдох и напустить на себя фальшивую уверенность, которой на самом деле не чувствую, когда выхожу из уборной и возвращаюсь в темный холл.

Мои шаги замирают, когда я натыкаюсь на Эвелин, прислонившуюся к стене, где она явно ожидала меня.

Её глаза опущены, пока она рассматривает свои ногти, её черные волосы откинуты назад, демонстрируя безупречную шею. Я провожу взглядом по её фигуре, впитывая её, как воду в пустыне. Она так отличается от той, какой была в тот вечер в клубе, с её рваной майкой, черной юбкой, сапогами до колен на шпильках и серебряными кольцами, но этот образ ей идёт больше; глубокий фиолетовый цвет на её губах как-то даже сексуальнее, чем розовый, который был на ней в ночь нашей встречи.

— Николас, — наконец она поднимает взгляд, выпрямляется у стены и наклоняет голову. — Или лучше сказать Брейден?

Она делает шаг ближе, и, как бы я ни старался этого не делать, в моей голове проносятся воспоминания о её маленькой фигуре в моих руках. Как она идеально слилась с каждым сантиметром моего тела. Какой податливой и теплой она была, когда я обхватил её за талию и удовлетворил её своим членом.

Я прочистил горло, проведя рукой по волосам.

— Да, — поморщился я. — Сожалею об этом.

Её глаза сужаются, и она делает ещё один шаг.

— О чём?

— Чём? — повторяю я.

— О чём именно ты сожалеешь?

За всё. Я сожалею, что я встретил её тогда. Я сожалею, что я знаю её сейчас. И Я сожалею, что она и близко не такая, какой я её себе представлял. Но я не говорю ничего из этого. Вместо этого я засовываю Ника Вудсворта глубоко внутрь, где я не смогу его найти, и позволяю Брейдену Уолшу занять центральную позицию.

Я пожимаю плечами, изображая на лице кривую ухмылку.

Её глаза вспыхивают, губы слегка поджимаются. Она делает ещё один шаг ближе.

— Есть два варианта, Брейден. Либо ты солгал мне о своём имени тогда, либо... ты лжешь сейчас.

— Всё не так сложно, милая, — я смеюсь. — Я встречал таких, как ты, тысячу раз. Одинокая девушка в баре, играющая в недотрогу, но отчаянно желающая, чтобы её трахнули. Все классические признаки прилипалы.

Мой взгляд скользит по её шее, когда она откидывает голову назад и смеется.

— Попрошу, это не я было той, кто выпрашивал имя и ходила за мной в приватные помещения только для того, чтобы попробовать на вкус.

Теперь это я делаю шаг вперед, мое дыхание мягко обдувает её макушку.

Черт возьми, она маленькая.

Она поднимает голову, чтобы встретить мой взгляд, и я глубоко вдыхаю, когда она это делает.

Сначала я подумал, что мне не хватало поразительной синевы её глаз в ту ночь, когда мы встретились, но вблизи темно-карие глаза переливаются желтым и зеленым, создавая калейдоскоп цветов, таких глубоких и таких, блять, красивых, что они засасывают и затягивают меня, как зыбучие пески.

Мой член твердеет.

Нет. Я бы всё отдал, чтобы вернуться к тем базовым голубым глазам.

— И какой же это был восхитительный вкус, — прохрипел я.

Она усмехается.

— Ты свинья.

Наклонившись, я прижимаюсь ртом к её уху.

— Я никогда не утверждал, что я джентльмен, и я не буду извиняться за ложь, когда всё закончилось тем, что ты дрожала вокруг моего члена.

— Разве? — она наклоняет голову. — Я не помню.

Я ухмыляюсь.

— Ну и кто теперь врёт?

Она хмыкает, поднимает пальцы и проводит ими по пройме моего пиджака. Я смотрю на это движение, мои руки сжимаются в кулаки, чтобы не протянуть руку и не притянуть её к себе. Чтобы напомнить ей, как сильно ей понравилось то, что я заставил её чувствовать.

— И это новая работа, которую ты начинаешь? — пробормотала она, не отрывая внимания от каждого места, к которому прикасается. — Работа с моим отцом?

— Просто новая авантюра, — пробормотал я. — Расширяю свои горизонты. Я не знал, что он твой отец.

Она наклоняет голову, как будто впитывая мои слова и позволяя им опуститься в её мозг, чтобы потом использовать их против меня.

Я никогда не встречал никого, похожего на неё.

Она нервирует меня так, что по коже бегут мурашки. Она была бы прекрасным следователем.

Её пальцы обхватывают мою куртку, она поднимается на цыпочки и тянет меня вниз, пока её губы не касаются моей челюсти.

— Николас. Брейден. Как бы тебя, блять, ни звали... держись от меня подальше и держись подальше от моей семьи. Тебе здесь не рады.

Она разжимает свои ладони и грубо толкает меня, прежде чем развернуться и уйти.

8. ЭВЕЛИН

Оскар Норман₍настоящее имя волшебникаОза, правителя Изумрудного города), мэр Эмералда(с англ. – изумруд; отсылка к Изумрудному городу), — яркий человек, который тратит больше времени на то, чтобы набить свои карманы, чем на мораль. Я впервые встретила его, когда мне было десять лет, и Несса пригласила его на ужин со стейком и для того, чтобы «поболтать».

Я, как ребёнок, которым я была в то время, подумала, что он её парень. Но мне следовало бы знать лучше, потому что Несса никогда ничего не делала без причины, и вскоре имя Уэстерли стало финансировать получение Оскаром степени по политологии. На протяжении многих лет я с восторженным вниманием наблюдала, как она дергает его за ниточки, словно марионетку, направляя его по тем узким дорожкам, по которым она хотела, пока в один прекрасный день он не стал известным человеком.

Именно таким, каким она хотела его видеть.

Я полагала, что его преданность Нессе была такой же сильной, как и моя. Казалось, они были связаны, и именно благодаря ей он вообще чего-то стоил. Но вскоре я поняла, насколько это было глупо после того, как она погибла на его яхте, а он даже не пришел на её похороны.

Он порвал с нами всё связи и с тех пор больше не появлялся.

Оскар Норман — мошенник, скрывающийся за занавесом разврата и при этом изображающий из себя примерного семьянина. И когда я наблюдаю за тем, как его нагибают над столом, пока городской комиссар вводит член в его задницу, это ещё никогда не было так очевидно.

— Ты можешь сделать это дерьмо потише? — Коди сморщил нос, потянулся к компьютеру с тремя мониторами и взял наушники с шумоподавлением. — Не все из нас хотят слышать, как люди, управляющие нашим городом, стонут, как заевшиеся свиньи.

Я ухмыляюсь, забрасывая в рот попкорна, не отрывая глаз от экрана.

— Я тебя умоляю. Они не знали бы, как управлять этим городом, если бы от этого зависела их жизнь.

Он усмехается, проводя рукой по своим русым локонам.

— Ты права.

— Эй, — говорю я, не отрывая глаз от экрана. — Можешь сделать мне одолжение?

— Ты имеешь в виду ещё одно? — спрашивает он, поворачиваясь на своем стуле лицом ко мне. — Знаешь, установить скрытую камеру в офисе правительственного чиновника не так-то просто. Спасибо было бы неплохо услышать.

Я киваю.

— Спасибо. Мне нужно, чтобы ты проверил кое-кого.

Он приподнимает очки в проволочной оправе, садясь вперед на своё место, положив локти на колени.

— Считай меня заинтригованным. Кого?

Мои внутренности скручиваются, и тот факт, что моё тело так остро реагирует даже на мысль о Брейдене Уолше, выводит меня из себя. Я разминаю шею, пытаясь снять напряжение.

По лицу Коди ползет медленная улыбка.

— Кто-то хорошенько запудрил тебе мозги.

Я сужаю глаза.

— Кто-то меня достал, если ты об этом, и я пытаюсь решить, убить его или нет.

Его ухмылка становится всё шире, а вместе с ней и моё раздражение, пока оно не превращается в живое, дышащее, рычащее существо внутри меня.

— Сделаешь мне одолжение? — я огрызаюсь. — Перестань заниматься психоанализом и придерживайся того, что знаешь.

Лицо Коди опускается.

— Боже, какая же ты сука.

Ухмыляясь, я отправляю в рот ещё попкорна и пожимаю плечами.

— У тебя серьезные проблемы, малышка, — говорит он как раз в тот момент, когда раздается протяжный стон компьютера передо мной.

Мы оба возвращаем своё внимание к экрану, наблюдая, как наш дорогой мэр встает со своего шаткого положения, сперма вытекает из его задницы и стекает по бедру.

Коди издает рвотный звук.

— Я мог бы спокойно прожить всю жизнь без...

Я двигаюсь вперед, ролик мыши вдавливается в кончик моего пальца, когда я нажимаю сохранить и загружаю запись на флешку.

— Это просто секс, — я смотрю на Коди. — Держу пари, комиссар трахнул бы и тебя, если бы знал, что ты — таинственный Оз. Он, наверное, кончил бы от одной мысли, что сможет использовать тебя сам.

Он ухмыляется, его щеки окрашиваются в розовый цвет.

— Да, но, к сожалению для него, я люблю быть тем, кто трахает, а не тем, кого трахают.

— Семантика, — я ухмыляюсь.

Компьютер пикает, давая мне знать, что загрузка завершена, и я тянусь вперед, выхватывая USB. Удовлетворение поселяется в центре моего живота и распространяется наружу, когда я засовываю флешку в декольте, заправив ее в нижнюю часть лифчика.

— Для твоего личного банка фантазий? — Коди вздергивает брови.

— Для подстраховки, — поправляю я.

— Так кто это?— спрашивает Коди.

— Что?

Вставая, я вытягиваю руки над головой, пульсация и всплески напряженных мышц заставляют меня облегченно вздохнуть. Я подхожу к красному дивану у дальней стены и беру свою куртку с задних подушек.

— Тот, по поводу которого ты пытаешься решить, убивать его или нет.

Мой желудок сжался, когда в памяти промелькнули зеленые глаза и кожа.

—Брейден Уолш.

Коди хмыкает.

— Никогда не слышал о нём. Что тебе нужно знать?

— Всё.

Я просовываю руки в рукава своего плаща и выправляю волосы из-под воротника, поворачиваясь к нему лицом.

— Малышка, тебе нужно быть более конкретной.

Я стиснула зубы, желая, чтобы он перестал задавать столько вопросов и просто сделал то, что мне нужно, но я подавила сильное желание сорваться, потому что, если я не буду вести себя хорошо, я не получу того, чего хочу. Перемещаясь по комнате, я останавливаюсь прямо перед ним.

— Я говорю конкретно.

Его глаза опускаются к моей груди, и если бы я не знала, что он гей, я бы наклонилась и устроила ему небольшое шоу, чтобы убедиться, что он даст мне то, что я хочу. Но, к сожалению, Коди не поддается соблазнению, поэтому вместо этого мне приходится быть дружелюбной.

— Я хочу знать, где он спит, кто его семья, получал ли он золотые звёздочки в своих гребаных тетрадях по начальной школе. Всё.

Брови Коди поднимаются, и он поднимает руки перед собой, ладонями наружу.

— Конечно. Конечно. Дай мне пару недель, — он делает паузу. — Знаешь, если тебе понадобится ещё какая-то помощь, я здесь.

Я встаю прямо, край флешки упирается в кожу моей груди.

— У тебя есть два дня.

Час спустя я наконец возвращаюсь в поместье, машу рукой охранникам, стоящим у закрытого входа, и веду свой затемненный Range Rover по извилистой дорожке, усаженной идеально ухоженными кустарниками.

Проведя кончиком языка по губам, я паркую машину в гараже и иду к двери, мышцы ног горят от того, как быстро я врываюсь внутрь. Флешка пробивает дыру в моей груди, и мне приходится физически удерживать себя от того, чтобы постоянно хвататься за неё, просто чтобы убедиться, что она всё ещё там.

Дверь из гаража открывается прямо на кухню, и хотя я знаю, что нахожусь в безопасности от посторонних глаз — никто из живущих здесь не замечает меня, пока им что-то не понадобится, — беспокойство всё ещё ползет по моему позвоночнику и обвивает горло, побуждая меня двигаться быстрее, пока я не смогу доставить материал в безопасное место.

Из коридора доносится громкий смех, и моё сердце ударяется о грудную клетку, заставляя мои шаги замедлиться. Звук доносится из столовой, и хотя мне нет смысла менять направление и идти в сторону шума, я всё равно делаю именно это.

Я снимаю куртку и обувь, иду как можно легче, стараясь, чтобы мои шаги не были слышны на деревянных полах, и когда я попадаю в столовую со стороны парадного входа, гнев захлестывает меня с такой силой, что обездвиживает.

Он в доме.

Он в наших жизнях меньше недели, а Брейден Уолш уже в нашем чёртовом доме.

Моя семья полна идиотов. Сердце ударяется о ребра, пальцы сжимаются в кулаки, ногти режут ладони.

Десять, девять, восемь...

Контроль возвращается на место, когда я досчитываю до одного, и я поворачиваюсь, быстро иду по коридору, забегая на кухню за водой.

Когда я наклоняюсь к холодильнику, мои пальцы касаются края бутылки, я снова слышу его.

— Привет, милая.

Его голос скользит по моей коже, как тысяча ножей, а от того, как он использует слово милая, мне хочется кричать.

Я, блять, ненавижу это слово.

—Уже игнорируешь меня?

Ворча, я встаю прямо и закрываю дверцу холодильника.

— Меня зовут Эвелин, преследователь.

Он ухмыляется, и от этого мне хочется ударить его по лицу.

— Эвелин.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я, пытаясь обойти его.

Он делает шаг в сторону, так что я оказываюсь загнанной в угол. Напряжение охватывает мои плечи.

— Ты та ещё проныра, подглядываешь из-за стен и в комнаты, — замечает он, наклоняя голову. — Не хотела поздороваться?

Я насмехаюсь.

— Я живу здесь, гений. И я пыталась избегать тебя.

— Почему? — давит он.

— Потому что если я этого не сделаю, то убью тебя.

Его глаза вспыхивают, а ухмылка растет.

Неужели он думает, что я шучу?

Он делает шаг ко мне, и я теряю дыхание от того, как быстро меняется воздух.

Хочу я это признать или нет, но физически этот мужчина влияет на меня сильнее, чем кто-либо другой, и это заставляет панику проникать в каждый нерв, потому что последнее, что мне нужно, это чтобы кто-то, кому я не доверяю, пришёл и заставил меня чувствовать, будто я теряю весь контроль над ситуацией.

Я вскидываю руки и прижимаю их к его груди.

— Ты в моем пузыре.

Он поднимает бровь.

— В твоём пузыре?

Размахивая рукой между нами, я пытаюсь оттолкнуть его.

— Это мой пузырь, пёсик. И ты в нём.

— Может быть, мне нравится твой пузырь, — он наклоняется ко мне, мои ладони — единственное, что отделяет его тело от моего. — Здесь уютно. Тесно.

— Отлично, — сухо говорю я. — Теперь может подвинешься?

Он хмыкает и снова прижимается ко мне, на этот раз так, что моя спина оказывается прижатой к холодильнику. Когда он поднимает руку, мои пальцы впиваются в его рубашку, сердце стучит в ушах, и он убирает прядь волос с моего лба, а затем трогает мою челюсть.

Его зеленые глаза переходят с моего лица на губы. В моем животе вспыхивает жар.

— Отпусти меня, — сумела прохрипеть я.

— Нет.

— Это был не вопрос, — шиплю я. — И я хочу, чтобы ты оставил мою семью в покое. Я не шучу.

Он прижимается ко мне бедрами и наклоняется, его дыхание проходит по моей шее, вызывая мурашки по позвоночнику.

— Не совсем уверен, за кого ты меня принимаешь, — шепчет он. — Но очевидно, что ты приняла меня за человека, которому не наплевать на то, чего ты хочешь.

Я стискиваю зубы, гнев затуманивает мое зрение, пока оно не темнеет по краям.

— Так что если я хочу ужинать в твоем доме, — продолжает он. — Если я хочу вести дела с твоим отцом... если я хочу трахнуть твою наивную старшую сестру, то я так и сделаю.

Моя грудь напрягается, ноздри раздуваются, когда я отворачиваю лицо в сторону, пытаясь обуздать свой темперамент. Единственный раз, когда у меня нет пистолета.

— Поняла меня, красавица?

Издав негромкий смешок, я киваю головой, высовывая кончик языка и проводя им по краю моей нижней губы.

Его глаза следят за этим движением, точно так же, как в ту ночь, когда мы встретились в клубе.

Я поднимаюсь на цыпочки, пока наши носы не касаются, запах корицы и сосны обволакивает все мои рецепторы.

— Иди нахуй.

Улыбаясь, я толкаю его в грудь с такой силой, на какую только способна. Он почти не двигается, но этого достаточно, чтобы я вывернулась из его объятий, проскользнула под его рукой и ушла как можно быстрее, с каждым шагом моё сердце ударяется о ребра.

9. НИКОЛАС

— Где мы? — спрашиваю я, оглядывая парковку.

Конечно, я уже знаю. Мы в «Жёлтом кирпиче»₍отсылка к дороге, вымощенной жёлтым кирпичом в странеОз₎ — стриптиз-клубе в самом центре Кинлэнда, владельцем которого является не кто иной, как сам Фаррелл Уэстерли.

Лиам, один из помощников Фаррелла, которому поручено присматривать за мной, ухмыляется, откидывая назад свои жирные рыжие пряди в зеркале заднего вида своей машины.

— Давай не будем играть в игры, хорошо, новичок? — говорит он, поворачиваясь ко мне и прикуривая сигарету. — Мы оба знаем, что ты знаешь, где мы находимся.

Мое сердце подпрыгивает в горле. Это ловушка? Меня подставили?

— Что, блядь, это значит?

Он хмурится.

— Ты думаешь, я поверю, что ты не знаешь, что такое стрип-клуб?

Облегчение наполняет мой организм, и мои мышцы расслабляются. Он просто ведёт себя как придурок. Я откидываюсь на спинку автомобильного сиденья и ухмыляюсь.

Он поджимает губы.

— Должно быть, приятно так быстро попасть в команду Шкипа.

Я пожимаю плечами, не утруждая себя ответом. Если быть до конца честным, я так же, как и все остальные, шокирован тем, что Фаррелл так легко предоставил мне доступ к своей персоне; что он позволил мне войти в его дом и встретиться с ним лицом к лицу. Тем, что его, похоже, не волнует, что его «гордость и радость» хочет трахнуть меня всеми возможными способами с воскресенья по понедельник, и что — по крайней мере, в глазах всех остальных — я допускаю такую мысль.

И это говорит мне об одном из двух вещей. Либо Фаррелл Уэстерли — самый тупой ублюдок, когда-либо управлявший организованной преступной группировкой, либо он стал слишком самоуверенным и небрежным.

В любом случае, возникает вопрос, как, черт возьми, он построил такую империю за такой короткий промежуток времени, если он принимает такие решения.

Лиам ворчит, открывает дверь своей машины и захлопывает её за собой, бросая полусгоревшую сигарету на землю. Я следую его примеру, прохладный ночной воздух ударяет меня по лицу, когда я выхожу из машины и иду к входной двери. Рыхлый гравий на парковке клуба хрустит под моими ботинками, пока мы идем к парадному входу, и я погружаюсь в свою роль Брейдена, моя рука пробегает по цепочке на шее, вытягивая ее поверх рубашки, а не под неё. Тонюсенький провод внутри не сможет снять много видео, если будет спрятан под тканью.

Внутри именно то, что вы ожидаете, исходя из названия. Пол почти черный, его подчеркивают приглушенные стены из желтого кирпича. По периметру стоят диваны, а сзади спрятаны VIP-зоны. Приглушенное освещение и музыка, льющаяся из колонок, создают атмосферу клуба, но вместо того, чтобы быть подавляющей и навязчивой, она расслабляет. В правом дальнем углу находится бар, который занимает всю длину здания, а в центре зала — большая сцена с шестом. Повсюду разбросаны маленькие круглые сцены, на каждой из которых стоят женщины в разной степени раздетости.

Я знаю планировку этого места вдоль и поперек, изучив архитектурные чертежи до крови в глазах. Но видеть это вживую — совсем другое дело.

Рука Лиама опускается на мое плечо и сжимает его.

— Посмотришь на все сиськи, которые ты хочешь позже, пойдем.

Я двигаюсь за ним, пока он вальсирует мимо главной сцены и мимо бара, не обращая ни на кого внимания, пока он направляется к задней части, где находятся VIP-зоны. Я кручусь на месте, пока мы идем, пытаясь запечатлеть как можно больший обзор в зале. Там длинный коридор с глухими дверями, и он проходит мимо первых двух, прежде чем агрессивно распахнуть третью, и звук её удара о стену резко отдается в моих ушах.

В центре U-образной кабинки сидит мужчина с сигарой во рту и бутылкой «DonJulio»₍текилла₎ в центре стола. Он поднимает голову. Девушка на его коленях полностью игнорирует то, что мы здесь, и продолжает тереться своей обнаженной киской о него сверху.

— Лиам, приятель, — он заглядывает ей через плечо. — Чем обязан?

— Тони.

Лиам хрустит костяшками пальцев, затем опускает руку в карман и достает изумрудное ожерелье. Мой желудок сжимается, когда я понимаю, что это то самое ожерелье, которое, как я сказал, является поддельным.

Он заводит руку назад и бросает его. Оно попадает женщине в спину, и она вскрикивает, сбиваясь со своего ритма.

Лицо Тони опускается, непринужденная легкость, которая присутствовала, превращается в нечто более зловещее. Он кладет руки на бедра танцовщицы, останавливая её. Он грубо сжимает её задницу и стонет, словно не в силах смириться с мыслью о том, чтобы отпустить её, прежде чем постучать по ней ладонью.

— Дай мне несколько минут, куколка.

Она поднимается с него и окидывает взглядом Лиама и меня, прежде чем полностью покинуть комнату.

Он поправляет пояс своих брюк, прежде чем направить унизанный золотыми кольцами палец на Лиама.

— Лучше бы у тебя была веская, блядь, причина сделать то, что ты только что сделал.

Лиам поднимает подбородок.

— Ты у нас теперь продаешь подделки Шкипу?

Моя грудь напряглась, а взгляд заметался туда-сюда между ними.

Охуенно.

— Я тебя умоляю, — Тони смеется. — Пошел на хуй отсюда с таким обвинением.

Лиам поднимает брови, указывая большим палецем в мою сторону.

— Этот парень говорит, что ты так и делаешь.

— Чушь собачья, — выплевывает Тони, его глаза сужаются на мне. — Ты хочешь сказать, что я продаю бижутерию?

Я сжимаю челюсть, желая оказаться где угодно, только не в этой комнате. Потому что нет, на самом деле он этого не делал.

— Да ладно тебе, приятель. Давай не будем играть в игры.

— И теперь ты называешь меня лжецом? — он садится прямо и смотрит на Лиама. — Кто, блядь, этот парень? Ты пришел сюда и обвинил меня в этом дерьме? Я не должен ни перед кем отчитываться. Даже твоему гребаному боссу.

Лиам качает головой.

— Он хочет получить свои деньги, Тони.

Он откидывается назад, перекидывая ногу через другое колено и ухмыляясь.

— Скажи ему, чтобы выставил мне счёт.

На мгновение я задумываюсь о том, что собираюсь сделать, но это всего лишь мгновение. Мне нужно завоевать доверие Фаррелла, чтобы войти во внутренний круг, и независимо от последствий, слухи дойдут до него.

Я смеюсь, а затем резко подаюсь вперед и хватаю Тони за шею, ударяя его головой вперед о стеклянный стол. Раздается громкий звук разбившегося стекла, и жгучая боль пронзает мою руку, а из пореза на запястье вытекает тоненькая струйка жидкости.

— Эй, эй — огрызается Лиам, оттаскивая меня назад, пока Тони борется и кричит на заднем плане. — Ради всего святого, новичок, возьми себя в руки. Ради Бога.

Я скалюсь, вскидывая руку в его сторону.

— Ты позволишь какому-то ничтожеству, блядь, не уважать тебя, не уважать Шкипа вот так? Здесь? На твоей территории? — я качаю головой. — Нет, не со мной. Не так.

— Vattela a pigliare in culo₍с итал. Пошёл ты нахуй₎, — выплёвывает Антонио.

—Что за хуйню ты сказал? — отвечаю я, поворачиваясь, чтобы снова наброситься на него.

Фальшивые вспышки насилия заставляют меня чувствовать себя уродом, но всё в моей персоне должно соответствовать образцу. Ленивая речь, несдержанность и вспышки насилия. Это Брейден, так что, по сути, это я.

Глаза Лиама сужаются, его ноздри раздуваются, и он хватает меня за переднюю часть моей рубашки, притягивая к себе.

— Ты не можешь бить по головам людей, которые важнее тебя. Я могу, а ты нет. Понял?

Я вырываюсь из его хватки, моё сердце колотится в груди от адреналина.

— Плевать.

— Иди и приведи себя в порядок, — он смотрит вниз на мою руку. — Господи.

Вздохнув, я встряхиваю запястье и направляюсь в сторону туалетов, чертовски надеясь, что не совершил ошибку, подставив итальянца. Я предполагаю, что если он тусуется на территории Уэстерли, то он не занимает высокого положения в пищевой цепочке, возможно, даже может запрет на работу, если люди узнают, но когда дело касается внутренней работы преступного мира, никогда нельзя быть слишком уверенным.

Я поворачиваю за угол и врезаюсь в тело, мои руки быстро вырываются вперёд и хватают стройные плечи, притягивая их к себе, чтобы удержать нас обоих.

Запястье болит.

Я смотрю вниз и встречаю гневный взгляд карих глаз, подведенных черным.

Эвелин. Какого черта она здесь делает?

— Почему я не удивлена, что вижу тебя? — говорит она, поднимая одну из своих идеально выгнутых бровей. — Что ты здесь делаешь?

Мои глаза впитывают её, запечатлевая мягкие черты её лица и её черную кружевную майку, прикрытую толстовкой, которая расстегнута спереди, оставляя её декольте на всеобщее обозрение.

Стоило уделить им больше внимания, когда у меня был шанс.

—Заблудился.

Она сужает взгляд, прежде чем сделать быстрый и поверхностный вдох, её рука протягивается, чтобы взять меня за запястье.

— Что случилось?

Я поднимаю бровь, удивленный её нежным прикосновением, которое так противоречит стене, которую она воздвигает, когда находится рядом со мной.

— Не думал, что тебя это так волнует, милая.

Она поворачивается, тянет меня к ближайшей двери и открывает её, чтобы мы могли войти в большой кабинет с мебелью из красного дерева и бордовой мебелью.

— Просто нужно убедиться, что ты не истечешь кровью на территории Уэстерли, — бормочет она, толкая меня на один из диванов у стены. — Это плохо для бизнеса.

Я с готовностью падаю назад, мягкая, как масло, ткань настолько удобна, что я погружаюсь в подушки.

— Сиди на месте.

Она указывает на меня, проходя через комнату и направляясь к двери в уборную.

Я, конечно же, не сижу на месте, сразу же вскакиваю и иду к столу, мой взгляд устремляется на открытую дверь личной уборной, а затем обратно, когда я наклоняюсь, чтобы камера могла хорошо рассмотреть столешницу стола. Я ничего не трогаю, и более чем вероятно, что там нет ничего важного, но никогда не знаешь.

— Что ты делаешь?

Голос Эвелин прорывается сквозь туман, заставляя мой желудок подпрыгнуть в горле.

Отступив назад, я провожу рукой по волосам.

— Шпионю, конечно же.

Она вскидывает брови.

— Я же сказал тебе оставаться на месте.

Я делаю шаг к ней, пока её задница не прижимается к краю стола, а мои бедра — к её.

— И я не собака, которой можно раздавать команды, милая.

Она ухмыляется.

— С этим бы я поспорила.

Мой член дергается, возбуждение воюет с моим мозгом, предупреждая меня держать дистанцию. Мой мозг проигрывает, как, похоже, всегда проигрывает с ней.

— Ты права, — соглашаюсь я, беру свою неповрежденную руку и тянусь к ней, чтобы схватить её за бедро и притянуть к себе. — Скажи мне сесть и вылизать тебя, как хороший мальчик, и я, клянусь, блять, богом, я это сделаю.

У меня текут слюнки даже при мысли о том, какая она на вкус.

Её рот приоткрывается, и я представляю, как мой член проскальзывает между её губами в то время, как её большие карие глаза смотрят на меня, а по моему члену пробегает кольцо на её языке, которого не было у неё в ночь нашей встречи.

— Этот стол стоит больше, чем твоя жизнь, — шепчет она. — А ты весь в крови.

Я выныриваю из своих мыслей, осознавая, что мои пальцы впиваются в её задницу, и я отступаю назад, отпуская её, как будто она подожгла меня, прежде чем посмотреть вниз, где на дереве образовалась небольшая красная лужица.

Господи, что, черт возьми, со мной не так?

Из уст Эвелин вырывается громкий вздох, а затем она снова тянет меня за руку к дивану и толкает меня на него, как тряпичную куклу. Она садится рядом со мной, перетаскивая мою кровоточащую руку к себе на колени. Затем берет аптечку и приступает к работе, заливая рану перекисью водорода.

Жжение проникает сквозь мою кожу и заставляет меня шипеть.

— Ау. Блять.

—Упс, — она смотрит на меня расширенными глазами. — Больно?

Становится тихо, когда она достает антисептик и марлю, очищая рану и промакивая её, ее глаза сфокусированы на поставленной задаче.

Мой желудок сжимается, и я пользуюсь моментом, чтобы посмотреть на неё, действительно посмотреть на неё, снова задаваясь вопросом, что она здесь делает и как она относится к профессии, выбранной её семьей. Печаль проносится в моей груди, когда я думаю обо всем, чем она могла бы стать.

Может быть, ещё не слишком поздно. Может быть, я смогу вытащить её.

— Почему ты солгал мне о своём имени? — спрашивает она, не поднимая глаз от места, где она перевязывает рану.

Моя грудь вздымается.

— По той же причине, по которой ты не назвала мне своё.

Она шумно сглатывает и смотрит на меня сквозь ресницы, её глаза быстро двигаются туда-сюда, как будто она пытается заглянуть за фасад и вытащить мою душу. Её губы раздвигаются, и мой пресс напрягается, воздух становится густым и заполняет пространство между нами, пока не возникает ощущение, что я могу разорваться пополам.

Её лицо в паре сантиметров от моего, и когда она выдыхает, я вдыхаю, пытаясь, черт возьми, вспомнить, что она — враг. Что я здесь, чтобы уничтожить её и всех, кто ей дорог.

Что всё это не по-настоящему.

Это не может быть чем-то настоящим.

Внезапно дверь распахивается и ударяется о стену, заставляя нас обоих отпрыгнуть друг от друга. Входит Лиам, направляется прямо к нам и тычет своим толстым пальцем мне в лицо.

— Еще раз так облажаешься, и я всажу тебе пулю в твой гребаный рот. Ты меня понял?

Брови Эвелин вскидываются, и она встает, перемещаясь через всю комнату, чтобы сесть за стол.

Я прислоняюсь спиной к подушкам дивана.

— Напомни мне, когда я начала работать на тебя, Лиам?

Его щеки краснеют, тело напрягается, руки сжимаются в кулаки, словно он собирается ударить меня. У чувака точно проблемы с гневом.

— Когда вы двое закончите меряться членами, не постесняйтесь рассказать мне, что происходит, — перебивает Эвелин.

Он поворачивается к ней лицом, пряди его рыжих волос падают на лоб.

— Не беспокойся о том, что делают большие мальчики, милая. Просто сиди здесь, выгляди красиво и считай цифры, как просит твой папочка.

Значит, она занимается бухгалтерией. Дерьмо.

То, что он назвал её милой, жжет мне нутро, потому что называть её так — это мой способ вывести её из себя, а не его. Каждый раз, когда я говорю это, мой член дергается от гневного румянца, который окрашивает её кожу. Когда ласкательное слово слетает с его губ, мне хочется встать и ткнуть его лицом в стекло, как я сделал это с Тони несколько минут назад.

Лицо Эвелин меняется в одно мгновение. Она наклоняет голову набок и улыбается.

— Что ещё раз?

— Почему бы тебе не дать нам минутку? — продолжает Лиам.

Очевидно, Лиам не заметил изменения.

Эвелин кладет свои изящные руки на большой стол из красного дерева, опускает голову и качает ею вперед-назад, закрывая глаза и произнося слова, похожие на цифры.

— Ну же, Эви. Тебе не нужно все это слушать, — пытается он снова, на этот раз подмигивая ей. — Я знаю, что тебе нравится играть в босса, когда Шкипа нет рядом, но дела мужчин, ладно?

Её глаза распахиваются и становятся острыми, как лезвие, когда она берет пару конвертов с угла стола и серебряный нож для писем, а затем идет к двери.

— Конечно, виновата.

Мои брови поднимаются, удивленные тем, что она так быстро увяла, но я должен был предвидеть, что будет дальше. Она дотягивается до Лиама и с силой пихает его в стену, используя всё своё тело, чтобы прижать его, нож для писем давит ему в промежность, а тонкий каблук сапог, которые она всегда носит, впивается ему в ногу.

Он отталкивается от неё, упираясь руками в её плечи, и я пытаюсь вскочить между ними, но быстро понимаю, что в этом нет необходимости. Она легко подчиняет его себе.

На самом деле, это довольно комичное зрелище: невысокая девушка, рост которой не дотягивает до 160 сантиметров, и высокий мужчина ростом более 180 сантиметров в её власти.

Я сижу, наполовину в отвращении от того, на что она способна, а на другую половину — в благоговении перед силой, которую она вдруг стала излучать.

— Знаешь, — начинает она. — Мне всегда было интересно, каково это — отрезать мужчине яички.

Он снова дергается, но она смещает свой вес, её острый каблук впивается в его ногу, пока он не начинает стонать от боли. Его руки напрягаются, но даже он не настолько глуп, чтобы пытаться что-то сделать, пока она держит острое лезвие против его члена.

Она наклоняет голову.

— Может, мне попробовать на тебе?

— Эви, ну же. Не сходи с ума сейчас, — его голос напряжен. — Твой отец убьет меня, если мне придется причинить тебе боль.

— Сходить с ума? Я не схожу с ума, — говорит она, оглядываясь на меня. — Люди думают, что у меня проблемы с контролем импульсов. Можешь в это поверить?

Она смеется, а я застываю, застряв на полпути в своем кресле и на полпути к тому, чтобы встать, жжение в моих бедрах не идет ни в какое сравнение с паникой, бурлящей в моей середине и подкатывающей к горлу.

Глаза Лиама переходят на меня, и я... я не знаю, что, блять, делать. Я должен остановить всё это, правильно было бы остановить это, но другая часть меня, возможно, более мстительная часть, хочет позволить этому продолжаться. Вмешаться — это риск. На который я не могу позволить себе пойти.

— О нет, — воркует она Лиаму. — Брейден не может тебе помочь. Он заверил меня, что невероятно хорошо умеет следовать указаниям, — её рука вдавливает нож для писем дальше в промежность Лиама. — Правда ведь, щеночек?

Он хнычет.

— Извинись, — требует она.

— Прошу прощения, — хрипит он.

Она цокает.

— Прямо как любой мужчина. Даёшь нам абсолютный минимум и ожидаешь, что мы будем удовлетворены. Скажи это искренне, Лиам, и, возможно, ты не выйдешь из этой комнаты евнухом.

Он сглотнул.

— Прошу п-прощения, Эви. Я был неправ. Я больше не буду проявлять к тебе неуважение.

Она поднимает руку и дважды мягко шлёпает его по щеке.

— Хороший мальчик.

Отпустив его, она поворачивается и быстро отходит, не утруждаясь даже посмотреть в его сторону, словно полностью уверенная, что он не станет искать возмездия у неё за спиной.

Мой взгляд, однако, не покидает его ни на секунду. Просто чтобы убедиться.

Но он ничего не делает. Он просто прочищает горло и поправляет свою помятую одежду, выпрямляясь у стены.

Возвращаясь к столу, она перебирает в пальцах нож для писем и ухмыляется. Мы с Лиамом храним каменное молчание, и она достаточно быстро это замечает.

Она начинает хихикать, и, клянусь, ни один звук не вызывал у меня такого холода, как этот.

— О, успокойтесь. Я просто пошутила. Все так, как ты и сказал, Лиам. Я здесь только для того, чтобы заниматься папиными бумажками. Я оставляю «бизнес» вам, большим, сильным мужчинам, — её взгляд перемещается на моё перевязанное запястье. — Вы явно отлично с этим справляетесь.

Она снова улыбается, той же тонкой улыбкой без зубов и горящими глазами, что и всегда, и тогда я понимаю, что Эвелин Уэстерли не на светлой стороне.

И её абсолютно невозможно спасти.

10. ЭВЕЛИН

Уже две ночи подряд постоянно думаю о том, как я сорвалась на Лиаме — на глазах у Брейдена. Это было глупо с моей стороны, и теперь Брейден смотрит на меня по-другому.

Если раньше он легко подхватывал ситуацию, раздражая меня своей ухмылкой и глупыми вопросами, то теперь он держится на расстоянии.

Учитывая, что он мне всё равно не нравится, меня это не беспокоит.

Меня беспокоит тот факт, что он практически переехал ко нам и стал ещё одним членом семьи Уэстерли. Он просто всегда рядом, тусуется с Зиком или шепчет что-то на ухо моей сестре, а когда он не с ними, он выполняет поручения моего отца, собирает взносы с предприятий или помогает держать в узде наших низкопробных дилеров.

У моего отца, похоже, нет проблем с доверием к нему, что, откровенно говоря, сносит мне крышу, потому что мой отец, как известно, параноик. Он всегда был таким, и это усилилось в десять раз, когда он вышел из тюрьмы и понял, что Несса изменила ландшафт нашего имени там, где он потерпел неудачу в первый раз. Он не решается привлекать новых людей или партнеров и ещё больше защищает тех, кто получает прямой доступ к нему. И к Дороти.

Вот почему я в конечном итоге делаю всё, что связано с чем-то большим, чем простой мыслительный процесс.

Так что есть что-то странное в том, как он позволил совершенно незнакомому человеку войти в свою команду. Я знаю, что Зик поручился за него, и не то чтобы я не доверяла слову Зика, но я не доверяю другим, а Брейден может лгать Зику так же легко, как и всем нам.

Я нахожусь в задней комнате оранжереи, на мне защитное снаряжение, очки на глазах и маска KN95 на лице, когда звонит телефон.

Я почти не отвечаю, но в последнюю секунду почему-то срываю желтую перчатку с руки и беру трубку.

— Я занята, — шиплю я в трубку, включаю громкую связь и кладу телефон на стол. Я смотрю на двухсотлитровую бочку с маслом, стоящую в другом конце комнаты на стальной платформе с горелкой под ней.

— Окей, но у меня есть информация, которую ты хотела, — говорит Коди. — Полагаю, я перезвоню позже.

— Подожди.

Он усмехается.

— Черт, как же тебе не терпится. Что ты вообще делаешь?

Я вздыхаю, подхожу к бочке с маслом, нажимаю на кнопку, чтобы разжечь огонь под ней, а затем возвращаюсь к столу и скрещиваю руки.

— Убеждаюсь, что ему можно доверять, поскольку всем остальным в моей семье, похоже, наплевать.

— Ну, он проверен.

Мои брови поднимаются.

— Правда?

Нагнувшись, я поднимаю пятнадцать килограммов сырого опиума, который я выжала из стручков семян, мои мышцы болят, пока я несу его к бочку и опускаю в воду для подогрева.

— Ага. Брейден Уолш. Родился тридцать два года назад в Чикаго от матери-одиночки, которая умерла от рака, когда ему было восемнадцать. Других родственников нет.

— Интересно, — бормочу я, хотя уверена, что Коди меня не слышит.

— Наверное, это к лучшему. Не многие семьи могли бы гордиться его судимостью. Честно говоря, это впечатляет.

Ухмыляясь, я возвращаюсь к своему телефону и сдвигаю маску на шею.

— Или это унизительно, что его столько раз поймали.

— Верно. Но он либо совершает мелкие преступления, либо он не настолько плох, чтобы попасться на крупных. Он никогда не проводил за решеткой больше нескольких месяцев.

Я провожу колечком языка по задней стороне губы.

— Так это всё? Ничего не показалось... необычным или странным?

— Неа. Знаешь, Эви... не все хотят тебе навредить. Однажды, возможно, ты поймешь это.

У меня защемило в груди.

Честно говоря, я думала, что почувствую облегчение от того, что Брейден тот, за кого себя выдает. В конце концов, это значит, что он не лжет моей семье. Но с другой стороны, это заставляет меня иррационально злиться на то, что он солгал мне, когда мы только познакомились. Как будто это я была той, кто был в отчаянии.

В нём многое отсуствует, но то, чего у него в избытке — так это чертовой дерзости.

— Хм.

— Что это значит? — спрашивает Коди.

—Это значит «хмм», Коди, это не всегда должно что-то значить.

— Почему у тебя такой приглушенный голос? — продолжает он. — Я не знаю, где ты постоянно находишься, что твой телефон так прерывается, но, честное слово, твоя сотовая связь — отстой.

Мои мышцы напрягаются, раздраженные тем, что я вообще ответила на звонок. Именно в такие моменты я жалею, что мы не оборудовали оранжерею технологиями, потому что я бы отдала всё, чтобы полностью лишиться связи, пока я здесь.

— Я же сказала тебе, я занята.

Прежде чем он успевает сказать что-то ещё, я нажимаю кнопку завершения вызова и снова вставляю пальцы в желтую перчатку, чтобы резина облегала кожу. Я возвращаюсь к бочке с маслом, беру палочку, которую использую для размешивания, и опускаю её в кипящую жидкость, вращая.

Из всех вещей, которые я делаю для отца, эта — моя любимая. Для создания героина требуется мастерство и точность, а тем более, когда ты разработал безупречный процесс, в результате которого получается настолько чистый наркотик, что никто другой не может с ним сравниться.

Я освоила это искусство, когда была ещё ребенком, когда Несса была главной, устав наблюдать, как она получает дерьмовые сделки от дерьмовых мужчин, которые относятся к ней по-другому, потому что у неё вагина. И хотя Несса была многим, моим наставником и лучшей подругой, она была слишком мягкосердечной, когда это имело значение. Она не заставляла людей бояться её в достаточной степени, и в результате она потерпела поражение.

Но когда она потерпела неудачу, я научилась.

А когда наш отец вышел из тюрьмы, он понял, что у него под рукой золотая жила. Он потратил три года на строительство подземной теплицы для меня, и мы никогда не оглядывались назад. Ну, он никогда не оглядывался.

В моем горле завязывается плотный узел, горе поднимается, как приливная волна, и грозит разрушить мой контроль. Мои пальцы в перчатках сжимают палку так, что кажется, будто они вот-вот сломаются. Я закрываю глаза и считаю в обратном порядке.

Десять. Девять. Восемь...

Медленно выдохнув, я раздвигаю веки, не обращая внимания на резкое жжение за носом, проглатывая боль. Медленно, но верно, она утихает, позволяя мне запрятать её в темноту, где я смогу скрыть её даже от себя.

11. НИКОЛАС

Фаррелл сидит в своем домашнем кабинете, запах его древесного лосьона после бритья настолько силен, что распространяется по столу и оседает у меня в носу, даже не дыша.

Его серебристые волосы зачесаны назад, длинные на макушке и коротко подстриженные по бокам, и он смотрит на меня темными, расчетливыми глазами, его татуированные пальцы проводят по нижней части челюсти. Он слегка раскачивается на своем стуле взад-вперед. Снова и снова он повторяет это движение, скрипучий звук имитирует щелчок часов.

Это обычная тактика. Молчание. Пристальный взгляд. Созерцание, пока я сижу в горячем кресле и жду, что он скажет, для чего он меня сюда вызвал. Всё это призвано запугать, но это ничего не стоит. Чтобы тактика сработала, нужно кого-то бояться, и хотя Фаррелл Уэстерли, бесспорно, опасный человек, я его не боюсь.

Он должен бояться меня.

Так что если он хочет сидеть здесь в тишине, я согласен.

Я закидываю ногу на противоположное колено и постукиваю пальцами по подлокотнику кресла, терпеливо ожидая, пока он не закончит.

Наконец, он говорит.

— Я слышал о том, что ты сделал с Тони, — он сжимает пальцы под подбородком. — У тебя есть что сказать мне по этому поводу?

— Да, я должен был ударить его сильнее, — я пожимаю плечами.

Губы Фаррелла подергиваются.

— Ты знаешь, что он младший кузен одного из капо Кантанелли. Ты можешь наделать мне много дерьма, бегая вокруг и заставляя их истекать кровью.

— При всем уважении, Шкип... ты позволяешь людям, независимо от того, кто они, продавать тебе фальшивые камни и не уважать тебя в твоем собственном клубе? Мне это не нравится.

— Нет? — спрашивает он.

— Нет. Нахуй этого парня. Он должен целовать тебе ноги за то, что ты не всадил пулю в его затылок, как только понял, что он сделал. А я не идиот, что бы там ни думал твой придурок Лиам, — наклонившись вперед, я упираюсь локтями в колени, поддерживая зрительный контакт, чтобы он знал, насколько я серьезен. — Я взвешиваю варианты всего, что я делаю. Антонио Кантанелли, итальянец, в твоём клубе? — я качаю головой. — Он не проблема. Его кузен убьет его первым за то, что он ступил в Кинлэнд.

Его брови поднимаются, и на лице появляется ухмылка.

— В тебя много наглости, парень. Мне это нравится.

Он встает, обходит стол и опирается о край, засовывает руки в карманы серых брюк. Он достает Black & Mild и сует сигару себе в рот, берет спичечный коробок с угла стола и зажигает конец. Запах мгновенно проникает в комнату, заставляя мой желудок скрутиться.

Я пиздец как ненавижу этот запах. Он напоминает мне о мамином парне и всех дерьмовых воспоминаниях, связанных с ним. Этот человек никуда не выходил без сигары Black & Mild, свисающей из его покрытого пятнами рта.

— Ты помнишь Эви? — спрашивает он, глядя на зажженную спичку.

Мое сердце замирает, тошнота усиливается.

Хотел бы я никогда не помнить её.

— Мельком. Не очень-то она общительная птичка, да? — я ухмыляюсь.

Он хихикает, выдыхая облако дыма.

— Она слеплена из другого теста, это уж точно. Совсем не похожа на мою Дороти. Но когда всё доходит до дела... никого другого я не хотел бы иметь рядом с собой, кроме неё.

Мои брови поднимаются, а мышцы напрягаются, предвкушение заставляет мои нервы петь. Я не уверена, что он собирается сказать, но что бы это ни было, оно кажется важным.

— Такая хорошая дочь, да? — шучу я.

Его язык пробегает по зубам, когда он смотрит на сигару.

— Я не уверен, что это те слова, которые я бы использовал, — он постукивает себя по виску, пепел падает на пол. — Она чертовски умна. Самая упрямая женщина, которую ты когда-либо встретишь, но мозги в её голове? На вес золота.

Я сажусь вперед.

— Она у тебя тут всем заправляет?

Его взгляд заостряется, и он поднимает голову на меня.

Мой желудок подпрыгивает. Дурацкий вопрос. Слишком любопытный.

— Она делает всё, что я ей говорю, — он указывает на меня. — И ты тоже. Теперь ты работаешь на меня, понял? Больше никакого мелкого воровства. Я могу дать тебе деньги. Настоящие деньги... но ты должен вести дела по-моему. Это значит, что если я скажу прыгнуть, а ты спросишь, как высоко.

Я киваю, сглатывая. Это именно то, что мне нужно.

— И успокойся с этими гребаными вопросами. Господи, ты как моя мать, да упокоится она с миром.

Я улыбаюсь.

— Виноват, Шкип. У меня любознательный характер.

Он ворчит, снова затягивается сигарой, затем почесывает свою кустистую бровь.

— Эви в ближайшие несколько недель будет работать за меня, выполняя некоторые поручения, пока тот, кто обычно этим занимается занят.

Мои внутренности подпрыгивают от искреннего удивления. Он поручил Эвелин выполнять объезды?

Он поджимает губы.

— Ты поедешь с ней. Будешь её опорой, прикроешь её спину и одновременно будешь продолжать учиться. Понятно?

Ужас опускается в мой желудок, хотя это именно то, чего мы ждали.

Просто с тех пор, как она сорвалась на Лиаме, я изо всех сил стараюсь избегать её. У меня нет времени для такого отвлекающего фактора, как она, и она дурманит мне голову. Физически, я никогда так сильно не хотел повалить кого-то и заполнить её своим членом, но мысленно, она заполняет меня отвращением.

Я никогда не пойму, как кто-то может быть настолько вовлечен в распространение наркотиков на улицах и спокойно спать по ночам.

Гребаные грязные уличные крысы, все они.

Но выполнять поручения — это именно то, что мне нужно делать для сбора информации. Так что, если изначально мы думали, что Дороти будет моим ключом ко всему делу, то, возможно, вместо неё будет Эвелин. И мне придется сделать всё возможное, чтобы смириться с этим.

***

— Залезай и заткнись, — говорит Эвелин, проходя мимо меня, её широкая черная юбка развевается у её коленей, а на ногах те же ботфорты.

— Как ты вообще можешь водить в них? — спрашиваю я, проскальзывая на пассажирское сидение её Range Rover.

Она вздыхает, проводя рукой по лицу.

— Заткнись обычно означает меньше говорить и больше молчать.

Я тянусь, застегивая ремень безопасности на груди.

— У меня есть право задавать вопросы. Ты сейчас отвечаешь за мою жизнь.

Она насмехается.

— Я серьезно. Что если мы разобьемся, потому что твои крошечные ножки в этих нелепых сорокапятисантиметровых каблуках не смогут нащупать педали?

— Они пятнадцатисантиметровые, — её взгляд перемещается на мои колени, когда она заводила машину. — Но я не удивлена, что ты преувеличиваешь.

— Думаю, мы оба знаем, что мне не нужно преувеличивать правду, милая.

Она смеется.

— Разумеется.

— Что это значит? — я хмурюсь.

Она молчит, её глаза смотрят вперед, пока она выезжает с длинного съезда, игнорируя охранников у ворот, и сворачивает на главную дорогу.

Раздражение липнет к моим внутренностям, как комары. С кем, черт возьми, она была, кто больше меня?

— Не думай слишком много, а то голова заболит, — язвит она.

— Куда мы вообще идем? — я меняю тему, упираясь рукой в дверь машины.

— Не твоё дело.

— Твой отец, похоже, считает, что это моё дело.

Она смотрит на меня боковым зрением.

— Да, мой отец не отличается способностью принимать решения.

Я наклоняюсь.

— Тогда чем же он отличается?

— Опять выискиваешь информацию, преследователь? Ты что, коп?

Слова обвиваются вокруг моей шеи, как петля, и я падаю обратно на свое сиденье.

— Я просто поддерживаю разговор, Господи.

— Ну так, прекрати.

Я не отвечаю, некоторое время наблюдая за ней, пока она ведет машину, мои глаза впитывают её черты, темная подводка и длинные ресницы только подчеркивают почти идеальную костную структуру её щек. Ее волосы собраны в беспорядочный пучок, а черная майка плотно обтягивает грудь. Твою ж мать, она прекрасна.

— Ты часто занимаешься подобным для своего отца?

Она смотрит на меня.

— Я делаю это достаточно часто.

Я киваю в сторону её наряда.

— Почему юбка? Не самый лучший наряд для общения с наркодилерами и для вымогательства денег в магазинах.

Её челюсть сжимается.

— За собой следи.

Усмехаясь, я качаю головой.

— Ты такая зажатая. Думаю, тебе нужно снова потрахаться. Как давно у тебя не было секса?

Она не отвечает, но я не упускаю того, как белеют костяшки её пальцев на руле.

Удовлетворение дразнит мою грудь, и я вздергиваю бровь.

— Последним был я?

Она фыркает.

— Не льсти себе.

— Просто спрашиваю, — вскидываю руки вверх, ладонями к ней.

— Болезненно предсказуемо, что ты ожидаешь, что мои эмоции связаны с тем, есть ли у меня внутри член или нет.

Я пожимаю плечами, ухмыляясь.

— Просто говорю из опыта, милая.

— Хватит меня так называть. Я не твоя милая.

Она крепче сжимает руль.

— Слышала когда-нибудь о манифестации? — отвечаю я. — Ты должен говорить о том, чего желаешь так, будто это уже осуществилось. Может быть, если я буду говорить это достаточно часто, ты перестанешь быть такой сукой.

Машина останавливается, и она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, эти карие глаза засасывают меня, как вихрь.

— Значит, это всё? — она облизывает губы. — Думаешь, мне просто стоит найти другого мужчину, который сможет толкнуть меня к стене в уборной и трахнуть меня, пока я не закричу?

Мой живот сжимается, а во рту пересыхает.

— Это не повредит, — как-то умудряюсь прохрипеть я.

Её взгляд опускается вниз.

— Нет, я согласна. Определенно не повредит.

Мои глаза сужаются, но я молчу, не желая давать ей еще больше аргументов, чтобы задеть мою гордость. Я не могу понять, то ли она просто издевается, то ли пытается что-то сказать мне, но в любом случае, мне больше не хочется играть в её игры.

В машине становится тихо, ничего, кроме кипящего раздражения, не витает в воздухе между нами. Это дает мне время погрузиться в свои мысли, наблюдая за улицами, проносящимися мимо, пока мы едем, запоминая их расположение на случай, если это место понадобится мне позже.

Вскоре мы подъезжаем к небольшой группе зданий на главной улице Кинлэнда и паркуемся прямо перед лавкой «У Андерсона».

— Ты вооружен? — спрашивает она.

Мой живот напрягается, и я бросаю взгляд на неё, поднимая бровь вместе с подолом рубашки. Её взгляд опускается туда, где виднеется кусочек моего живота, и продолжает свой путь вниз, пока не видит пистолет в кобуре на поясе моих брюк. Ненавижу, как приятно чувствовать на себе её взгляд.

Она сглатывает и выключает машину, её рука едва касается моей груди, когда она тянется к консоли и открывает бардачок.

В нос ударяет запах чего-то цветочно-земляничного, и мой член дергается. Я стискиваю зубы, испытывая отвращение к реакции своего тела. Соберись, блядь.

Она достает розово-золотой Desert Eagle, и мои глаза расширяются, когда я смотрю, как она любовно его поглаживает.

— Большой пистолет для такой маленькой девочки.

— Знаешь, у тебя действительно одержимость размером, — она отводит затвор назад, чтобы зарядить патронник. — Интересно, почему?

Она хватается за низ своей черной юбки, сдвигая её вверх по своей безупречной коже. Мои вены нагреваются, а желудок сводит судорогой, когда она обнажает свою ногу сантиметр за сантиметром. Я хочу отвернуться, знаю, что должен отвернуться, но я застыл на месте, наблюдая, как она продолжает поднимать юбку, пока не появляется кобура на бедре.

Я сглатываю стон. Еб твою мать.

Она вставляет пистолет на место, прежде чем опустить юбку обратно и разгладить руками ткань.

— Отвечая на твой предыдущий вопрос, юбки обеспечивают легкий доступ, — она смотрит на меня. — Но ты уже знаешь это, помнишь?

Воспоминания о том, как я задираю её юбку до бедер и погружаюсь в неё, проносятся во мне, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки, мой член уже настолько тверд, что болит.

Прежде чем я успеваю сформулировать мысль, она открывает дверь и выскакивает наружу.

— Давай, преследователь. Пойдем, получим наши взносы.

12. ЭВЕЛИН

Бенни Андерсон — невысокий человек с своими замашками. Он думает, что раз он прожил в Кинлэнде большую часть своей жизни, значит, он управляет этим местом и всеми в нём. Из всех людей, с которыми мы имеем дело на улицах, он, безусловно, худший. Но у него есть связи, и он один из наших посредников, тот, у кого все наши низкоуровневые наркоторговцы берут свои запасы, и тот, кому они платят свои взносы.

Чем меньше людей имеют с нами прямой контакт, тем лучше.

Обычно я вообще не занимаюсь этими сборами. Но когда есть необходимость, я здесь, и тот факт, что у Бенни не хватило пятнадцати тысяч, создает необходимость в специальном визите.

Когда мы заходим в лавку «у Андерсона», у меня защемило в животе, и мой Desert Eagle тяжело висит на моём бедре. Я бросаю взгляд на Брейдена, раздражение подергивается под кожей от одного его вида. Я очень, очень не хочу, чтобы он был здесь.

Честно говоря, я хотела, чтобы это был сольный концерт. Мне не нужны мускулы для подстраховки, а если они и будут нужны, я бы предпочла видеть рядом с собой Зика. Я не до конца уверена, что Брейден не использует меня как щит, чтобы защитить себя.

Брейден проносится мимо меня, пока мы идем, проскакивая передо мной, чтобы первым схватиться за дверь. Он берется за ручку и дергает её, колокольчик над дверью звякает. На мгновение мне кажется, что он проявляет джентльменство, держа её открытой, чтобы я могла пройти, но когда я делаю шаг вперед, он отпускает дверь, захлопывая её перед моим лицом.

Мудак.

Я выставляю ногу, просовываю её в щель, прежде чем она полностью захлопывается, и берусь за ручку, шагая внутрь. Брейден уже в центре комнаты, полностью игнорируя меня.

Сильный запах мясных деликатесов заставляет мой желудок вздрагивать. Проходя по залу, я встречаюсь взглядом с посетителями, разбросанными по разным маленьким белым круглым столикам, и замечаю, как все они отводят глаза, бросая небольшие взгляды, когда им кажется, что я не обращаю на них внимания.

Высоко подняв голову, я отвожу плечи назад и подхожу к кассе, где Брейден уже прислонился к стойке.

Он скрещивает руки и смотрит в зал, мышцы на его челюсти дергаются.

— Почему они так на тебя смотрят?

Я оглядываюсь назад, не обращая внимания на то, как потеют мои ладони, когда я задаюсь вопросом, о чем они думают. Ни о чём хорошем, я уверена.

—То, что другие люди думают обо мне, не моё дело.

Он гримасничает, поворачивается ко мне и поднимает бровь.

— Обычно так говорят те, кого это слишком сильно волнует, — он придвигается ближе ко мне. — Тебя не волнует, что я думаю о тебе?

— Я бы предпочла, чтобы ты вообще обо мне не думал.

Он улыбается, этой глупой мальчишеской улыбкой, которая зажигает его глаза и показывает несносно идеальные ямочки на его щеках.

— Значит, тебе не все равно.

— Ты когда-нибудь затыкаешься? — огрызаюсь я, хлопая рукой по маленькому колокольчику.

— Ты когда-нибудь перестаешь быть такой сукой? — отвечает он.

Я скрежещу зубами, глядя на меню на доске, написанное темно-зеленым мелом.

— Что вам принести? — спрашивает бодрый голос.

Я опускаю взгляд и вижу свежее лицо молодой девушки, её глаза перебегают с меня на мошку у меня под боком, щеки слегка краснеют, когда они задерживаются на Брейдене.

Что-то щемит в моей груди.

— Где Бенни? — спрашиваю я.

—О, — говорит она, её светлые брови хмурятся. — Я не... я не уверена, что он свободен.

— Я не спрашивала, свободен ли он, я спросила, где он.

Её ухмылка обслуживания клиентов падает, и мой желудок сжимается, когда я понимаю, что она собирается вывести меня из себя. Она открывает рот, но прежде чем она успевает заговорить, Брейден вклинивается, опираясь локтем на стол и наклоняясь к ней.

— Как тебя зовут?

Её улыбка расцветает, как цветок на солнце.

— Аманда.

— Правда? — он наклоняет голову, его взгляд явно сканирует длину её тела. —Тебе идет.

Её ухмылка расширяется, и моя грудь горит.

— И блондинка тоже? — его глаза переходят на меня, когда он кладет ладонь на сердце. — Моя слабость.

Я сужаю взгляд.

— Слушай, я уверен, что ты видишь, что вот она, — он показывает большим пальцем в мою сторону, — не самый приятный человек, чтобы быть рядом. И чем быстрее мы увидим Бенни, тем быстрее я смогу от неё избавиться.

Мои брови поднимаются к линии волос, и я скрещиваю руки.

— Так что если бы ты могла просто найти его и сообщить ему, что Эвелин Уэстерли здесь, ты бы мне очень помогла, — он подмигивает. — Освободила бы меня быстрее для более важных дел.

Румянец, окрасивший её щеки, болезнен и отвратительно предсказуем.

— Конечно, — заикается она. — Позвольте мне найти его.

— Топ, топ, — я хлопаю в ладоши, наблюдая, как она крутится на месте и исчезает в подсобных помещениях.

Мое настроение значительно портится с каждой секундой нашего пребывания здесь.

— Эй, преследователь, сделай мне одолжение?

Он подходит ближе и облизывает губы, его взгляд падает на мое декольте.

— Зависит от одолжения.

Скрипя зубами, я делаю шаг к нему, ставя свою ногу между двумя его.

— Никогда больше не говори за меня.

Он ухмыляется и слегка наклоняется, чтобы наши глаза встретились.

— Может быть, если бы ты лучше умела добиваться своего, мне не пришлось бы этого делать.

Огонь разгорается в центре моей груди и вырывается наружу, сжигая всё на своем пути. Мои кулаки сжимаются, в ладонях появляется острое жжение от того, как в них впиваются ногти.

— Я, блять, убью тебя.

Он смеется.

— О, милая. Я бы с удовольствием посмотрел, как ты попытаешься.

Кто-то прочищает горло, и мы оба отпрыгиваем назад, мои внутренности ощущаются как обгоревшие остатки и пылающие угли. И только тогда я понимаю, как близко мы были, и как все в заведении смотрят в нашу сторону.

— Эм, — начинает девушка. — Бенни в заднем офисе.

Я делаю глубокий вдох, натягивая на лицо улыбку.

— Я могу...

— Я знаю дорогу, — прерываю я её. — Пошли, — говорю я Брейдену, уходя.

Когда мы доходим до заднего офиса, я ногой открываю приоткрытую дверь, наслаждаясь прыжком Бенни из-за его старого поцарапанного стола. Бумаги сложены до локтей, а на его белоснежной рубашке видны жирные пятна.

— Приветики, Бенни, — я улыбаюсь. — Ты ведь не избегаешь меня, да?

—Нет, — он качает головой. — Я бы никогда этого не сделал, Эвелин.

Он сосредотачивается позади меня, его адамово яблоко подпрыгивает при резком глотании.

— Кто этот новый парень?

— Не смотри на него, — я двигаюсь к нему, просовывая правую руку под юбку, чтобы снять пистолет с предохранителя. Я кладу его на стол, мои пальцы сомкнуты вокруг него. — Смотри на меня.

Его глаза становятся круглыми, мелкие бисеринки пота проступают на линии роста волос.

— Бенни, — воркую я. — Ты ведь знаешь, что значит, когда мой отец посылает меня?

Он снова сглатывает.

— Слушай, я не знаю, зачем ты здесь. Я вчера вечером забросил всё Лиаму.

Я щелкаю языком, вздыхая.

— Ты действительно хочешь, чтобы всё было именно так?

Выпрямившись, я обхожу стол, не сводя с него глаз всё это время. Я не останавливаюсь, пока не оказываюсь прямо рядом с ним. Он поворачивается на своем стуле так, что оказывается лицом ко мне.

Я поднимаю пистолет и прижимаю его к виску.

— Где остальное, Бенни?

Он вытирает лоб тыльной стороной ладони и ворчит.

— Послушай, Эвелин. Я просто знаю, что ребята дали мне...

Застонав, я убираю руку и завожу её назад, прежде чем нанести удар по его лицу.

— Блять! — кричит он, кровь брызжет на его разбросанные бумаги.

— Господи, Эвелин, — говорит Брейден.

Я смотрю на него, когда понимаю, что он движется к нам, и то, что он видит, заставляет его остановиться на середине шага.

Я опускаю взгляд на Бенни и снова прижимаю ствол своего пистолета к его голове.

— Я не хочу причинять тебе боль, Бенни. Но мне очень не нравится, когда люди сомневаются в моем интеллекте. Так что вот что мы сделаем. Либо ты отдаешь мне деньги, либо я даю тебе пять секунд на то, чтобы ты представил себе свою жену и детей, прежде чем я вышибу твои гребаные мозги на их семейной фотографии.

Бенни дышит неровно, и этого звука в сочетании с каплями его крови, стекающими по подбородку и на стол, достаточно, чтобы заставить меня дергаться.

Я постукиваю носком ботинка по кафелю.

— Я бы не стала смотреть на свою щедрость сквозь пальцы. Не многие другие в моем положении были бы так добры.

Я блефую. С моей стороны было бы глупо убивать его прямо сейчас, когда вокруг заведения столько свидетелей. Но ему не нужно этого знать.

— Ладно. Ладно, блять! — он садится прямо, глядя на меня. Я улыбаюсь, убирая пистолет, но держа его нацеленным на его лицо. — Слушай, я не знаю, где деньги, ясно? Я дал тебе то, что получил от идиотов, торгующих твоим дерьмом на улицах. Но у меня здесь есть немного, чтобы компенсировать разницу.

Он тянется вниз и начинает вводить код для маленького сейфа под столом, но я быстро поднимаю ногу, вдавливая каблук ботинка в промежность его брюк, мой пистолет снова прижат к его виску.

— Продиктуй ему цифры, — я киваю в сторону Брейдена.

Он диктует.

Брейден смотрит между нами двумя и подходит к нам, приседая, пока вводит код, чтобы отпереть дверь.

Там лежат пачки наличных, заполняющие весь сейф, и несколько манильских папок.

Брейден смотрит на меня и берет черную сумку, сложенную и уложенную на бок.

— Сколько мы берем?

Я широко улыбаюсь.

— Всё.

— Эвелин, пожалуйста, — умоляет Бенни. — У меня дети. Нужно кормить их.

Кивнув, я двигаю пистолет так, что его край скользит по щеке, как холодная ласка.

— Я знаю, — снова отводя руку назад, я подаю её вперед, в последний раз впечатывая мой Eagle в его щеку. — Мне просто похуй.

13. НИКОЛАС

В подвале «Желтого кирпича» остались только Эвелин и я. Мы сидим за длинным, тяжелым дубовым столом, на котором с одной стороны лежит куча грязных денег, с другой — пачки банкнот, а прямо посередине — счетчик денег.

Эвелин в данный момент берет пригоршни несвязанных денег и прогоняет их через аппарат. Перебрасывание долларов создает гул, похожий на шум вентилятора в тихой комнате, и, несмотря на то, чему я был свидетелем всего несколькими часами ранее, я чувствую себя спокойно.

И она тоже. Она кажется нормальной. Полностью контролирующей себя. Что так отличается от того, какой она была несколько часов назад с Бенни.

Как может кто-то такой чертовски красивый быть такой чертовски плохой?

— Хватит на меня пялиться.

Я отталкиваю стул от пола, балансируя на двух задних ножках.

— Я просто удивлен, вот и всё.

Она смотрит на меня.

— Чему?

— Этому, — я указываю рукой на комнату.

Она смеется.

— Тебя, вора драгоценностей, удивляют кучи денег?

— Нет, — говорю я, качая головой. — Я удивлен, что ты так вовлечена. И что ты такая жестокая. Тебе, наверное, стоит сходить к кому-нибудь по этому поводу.

Её брови опускаются вниз, когда счетчик выплевывает ещё одну пачку. Она берет её, затем откладывает в сторону.

— Удивлен, потому что я женщина?

— Нет, потому что ты — это ты.

Я даже не знаю, что я имею в виду под этим заявлением, что не совсем шокирует, учитывая, что я даже не могу понять, что, черт возьми, я чувствую. Я трахнул эту женщину. Меня безумно тянет к ней, несмотря на то, что она не в себе, но я не могу соотнести ту женщину, какой я представлял её, когда мы впервые встретились, с тем, какая она сейчас. Потому что сейчас она — та, против кого я борюсь. Она — часть проблемы, которую я пытаюсь решить.

Она делает паузу, кладя горсть денег обратно в несвязанную стопку. Её язык высовывается, металлический стержень скользит по нижней губе, пока она смотрит на меня.

Мой желудок подпрыгивает.

— Ну, это настоящая я.

— К сожалению, — бормочу я.

— Что это значит? — она наклоняет голову.

Я пожимаю плечами, зная, что не должен её подталкивать, но не в силах остановиться.

— Это значит, что, возможно, твоя сестра была права.

Ее челюсть сжимается.

— Моя сестра ничего обо мне не знает.

— По крайней мере, она знает, как обращаться с людьми.

— Отлично, тогда иди и приставай к ней.

Я ухмыляюсь.

— Я тебя раздражаю, милая?

Она ударяет руками по столу, отчего всё трясется, и отпихивает стул, чтобы встать. Она наклоняется, её грудь выпирает из-под майки, и мой взгляд опускается, потому что я не могу не воспользоваться видом, когда она так охотно предлагает его.

Румянец ползет по её ключицам и поднимается по шеё, как это всегда бывает, когда я её злю.

Мой член пульсирует.

— Я не твоя, блять, милая, — говорит она сквозь стиснутые зубы. — И для протокола, всё в тебе меня раздражает. То, как ты ходишь. То, как ты постоянно появляешься в любом месте, где я нахожусь. То, как ты задаешь вопрос за вопросом и никогда не находишь ответа.

Мои губы приподнимаются в улыбке.

Она показывает пальцем.

— Эти дурацкие долбаные ямочки на твоих щеках.

Моя улыбка продолжает расти. Я опускаю передние ножки стула и опираюсь локтями на стол, подперев подбородок рукой.

— Выскажи всё, что думаешь, малышка. Что ещё?

— Мне не нравится, как ты на меня смотришь, — продолжает она.

Я слушаю её вполуха, мой разум слишком занят вопросом, как далеко зашел румянец на её груди, и что ещё я могу сделать, чтобы она так покраснела.

— И... — она повышает голос. — Ты лжец.

Забава исчезает от её слов, и теперь это я встаю, мои кулаки упираются в стол.

— Я не лжец.

— Я тебя умоляю, — насмехается она. — Всё, что ты когда-либо делал, так это лгал мне.

Я стону, сжимая переносицу.

— Ну вот опять, блядь, началось. Это из-за имени?

— Это из-за твоего общего существования.

— Милая, — вздыхаю я. — Я не думал, что это имеет значение.

Она снова шлепает ладонями по дереву.

— Я же сказала тебе не называть меня так.

Я хихикаю, представляя, как приятно было бы протянуть руку и задушить её, просто чтобы заткнуть ей рот.

— А я сказал тебе, что я не твоя сучка.

Огонь в её глазах такой интенсивный, что, клянусь, он взмывает в воздух и проникает в мою кожу, пока я не сгораю изнутри.

Она ухмыляется.

— Это спорно.

В одну секунду я думаю о том, как сильно я хочу придушить эту паршивку в ней, а в следующую — моя рука проносится над столом и хватает её шею.

Она резко вдыхает, но не сопротивляется мне, человеку, которого, по её словам, она так ненавидит.

Человек, который должен ненавидеть её.

И это бесит меня ещё больше, потому что я действительно её ненавижу. Я терпеть не могу эту девушку. Я бы всё отдал, чтобы забраться в неё и вытащить ту женщину, которую я встретил той ночью в клубе.

Она — та, кто меня интересует, та, кого я так хочу увидеть.

И когда Эвелин придвигается вплотную, вытягивая шею, словно хочет, чтобы я оставил на ней отпечатки своих пальцев, я думаю, что может быть, я нашел её.

Но потом она сжимает свои губы и плюёт в меня.

Влажная слюна брызгает мне на щеку и стекает по лицу, обрывая последнюю нить моего рассудка. Я бросаюсь вперед, свободная рука проносится по столу, звук падающих на пол наличных и счетчика денег заглушает стук в ушах. Я обхватываю её рукой за талию, грубо затаскиваю её на стол и прижимаюсь своим ртом к её.

Я не думаю о том, что это неуместно. Как она олицетворяет всё то, против чего я выступаю. Что я злодей в её истории, так же как и она в моей.

И я определенно не думаю о проводе, спрятанном на моей шее, который ловит всё, что происходит.

Мой язык проникает в её рот, ища намек на металл, и когда я нахожу его, маленький шарик её пирсинга, двигающийся против моего языка, по моему телу прокатывается ударная волна.

Моя рука крепко сжимает её горло, её пульс бьется о мою кожу.

Она стонет, её похожие на когти ногти впиваются в мою шею, а мой член пульсирует, упираясь в переднюю часть джинсов.

Я провожу губами по её челюсти и вниз по шее, большим пальцем наклоняю её голову назад, чтобы дать себе больше пространства. Она подается вперед, её колени скользят по нескольким свободным стодолларовым купюрам, которые лежат под ней, и она протягивает руку, расстегивает пуговицу на моих брюках и просовывает свою теплую руку внутрь. Она крепко обхватывает меня, и я дергаюсь в её ладони, когда она гладит меня от основания до самого кончика. Из головки сочится сперма, и она проводит по ней кончиками пальцев, используя её для смазки своих движений на обратном пути вниз.

— Блядь, — прохрипел я ей в ответ.

— Заткнись, — огрызается она, приближая свой рот, чтобы снова поцеловать меня.

Моя грудь нагревается от того, как она всегда, блядь, неуважительно ведёт себя со мной, и я крепче сжимаю её горло, прижимая её к столу, пока она не упирается в него. Наличные летят со всех сторон и падают на пол, от резкого движения её хватка ослабевает там, где она обхватила мой член.

Она вскрикивает, её глаза вспыхивают, но прежде чем она успевает сказать ещё хоть слово, я оказываюсь на ней, моя рука движется от её шеи к челюсти.

— Ты и этот чёртов рот.

Я прижимаюсь поцелуем к её припухшим губам, другая рука скользит по её груди, пока её грудь не оказывается в моей руке. Мой большой палец пробегает по затвердевшему соску, скрытому под тканью. Она пытается заговорить, но я сжимаю пальцы на её щеках, пока не чувствую рельеф её зубов.

— Я уже начинаю уставать от того, что ты вытираешь об меня ноги. Плюёшь на меня. Притворяешься, будто я причиняю тебе боль, хотя мы оба знаем, что на самом деле тебе всё равно. И мне надоело хорошо себя вести.

Её губы раздвигаются, и я пользуюсь возможностью, собирая слюну на язык и позволяя ей стечь в её открытый рот.

Я ожидаю, что она рассвирепеет. На самом деле, моя хватка на ней усиливается от предвкушения того, как она отреагирует.

Но она только усмехается и сглатывает.

Мои яйца напрягаются, кровь приливает к члену, и он пульсирует так сильно, что я боюсь, что могу кончить.

Она снова проводит рукой по всей длине и стонет.

— Это тебя возбуждает, не так ли? Я чувствую, как ты становишься тверже.

— Да? — я прикусываю губу. — Может сделаешь с этим что-то, красавица?

Она приподнимается на локте, её небрежный пучок наполовину распался, так что он съехал в сторону, и сжимает меня ещё раз, прежде чем полностью убрать свои прикосновения. Наклонившись, она прижимает поцелуй к моим губам.

— Я хочу, чтобы ты встал на колени и вылизал мою киску, как хороший щеночек.

Мои внутренности вспыхивают от этого приказа, но я не спорю, непреодолимая потребность обладать ею берет верх над любым чувством власти, которого она меня лишает. Мои руки скользят вниз по её телу, пока не достигают подола юбки и не проскальзывают под неё, поднимаясь вверх по её упругой коже, пока не натыкаются на кобуры по обеим сторонам её ног. В моей голове возникает образ обнаженной женщины, на которой нет ничего, кроме пристёгнутого пистолета, и я стону от этого видения.

Вдавливая пальцы в её кожу, я возвращаю своё лицо к её, целуя её щеку, пока не достигаю её уха.

— Не говори мне, что делать.

И затем я двигаюсь, захватывая её ляжки, и тяну, её тело резко скользит по столу, отправляя на пол больше банкнот.

Её юбка задралась на бедрах, на ней белые хлопковые трусики с влажным пятном в центре. Воздух покидает мои легкие при этом зрелище. Это такая дихотомия: простое белое белье, скрытое под слоями черного цвета и тонной сучьего характера.

— Не надо просто пялиться туда.

Её руки давят на мой затылок.

Вдавливая большой палец во влажное пятно, я расстегиваю джинсы до конца, чтобы освободить член настолько, что могу взять его в ладонь.

— Твою мать, ты такая мокрая. И это всё ради меня?

Я поглаживаю свой член, от этого ощущения по позвоночнику пробегают искры удовольствия, а затем я хватаюсь за ткань ее белья и тяну, срывая его с неё одним плавным движением.

Она стонет, и я тут же приступаю к делу, потому что если я не попробую её на вкус, прямо сейчас, я, блядь, могу умереть.

Мой язык проводит по всей длине её вагины, собирая влагу, просачивающуюся из её глубины, и я стону от мускусного вкуса. Идеальная. Моя рука скользит вверх по её телу, пока она не начинает надавливать на живот, чтобы удержать её на месте, и я начинаю пировать, кружась вокруг её отверстия и поднимаясь к её самому чувствительному месту. Её клитор пульсирует о плоскую поверхность моего языка, и мысль о том, что я возбуждаю её, заводит меня, поэтому я втягиваю его в рот, одновременно поднимая руку и погружая в неё палец.

Она такая мокрая, что я легко проникаю внутрь, и начинаю повторять движения, трахая её пальцами и лаская её киску, пока она не задыхается подо мной.

— О, Боже, — шепчет она, опустив локти, пока снова не оказывается на спине.

Её бедра напрягаются вокруг моей головы, её спина отталкивается от стола. Я отпускаю её клитор и смотрю вверх на неё, с моего члена капает от вида её вздымающейся груди и глаз, блаженствующих от удовольствия — удовольствия, которое вызвал я.

— Ну же, красавица. Покажи мне, какая ты, блядь, грязная, когда кончаешь вокруг пальцев мужчины, которого, как ты утверждаешь, ненавидишь.

Она делает это, немедленно. Впечатляюще.

Ее ноги трясутся, и она издает громкий стон, её киска пульсирует, пока она переживает свой оргазм. Я слизываю всё, словно это молоко, такой чертовски готовый погрузить свой член внутрь неё и сломать её изнутри.

Я продолжаю работать над последствиями её оргазма, и она смеется, когда я всасываю её клитор в рот ещё раз, её руки толкают меня в плечи.

— Прекрати, он чувствительный.

Улыбаясь, что-то теплое бурлит в моей груди, и я проделываю обратный путь вверх по её телу, целуя её бедра, живот, пока не достигаю её груди. Мой член упирается ей между ног, подталкивая к входу.

Её ноги обхватывают мои бедра, притягивая меня ближе. Моя головка скользит по её мокрой киске и посылает волну удовольствия по моему члену и яйцам. Схватившись за основание своего члена, я поглаживаю её, касаясь кончиком её нуждающегося клитора, наслаждаясь тем, как её тело содрогается от прикосновения.

— Трахни меня, — шепчет она.

Я позволяю кончику своего члена скользнуть внутрь, совсем чуть-чуть.

— Скажи мне то, что я хочу услышать.

Она приподнимает бровь.

Я облизываю раковину её уха, и дрожь пробегает по её телу.

— Скажи, что мой член самый большой, который у тебя когда-либо был.

— О Боже, неужели именно это...

Ухмыляясь, я врываюсь в неё на середине предложения, её слова обрываются вместе с тяжелым дыханием, покидающим её легкие. Я закрываю глаза, чувствуя, как её киска захватывает меня так идеально, заставляя мои яйца напрячься, а в основании позвоночника скапливаться теплу.

Начиная устойчивый ритм, я теряюсь в ощущении того, что снова нахожусь внутри неё. Она запускает пальцы в мои волосы и начинает двигать бедрами из-под меня, заставляя свой клитор тереться о мой таз. Я нажимаю сильнее, желая — нуждаясь — почувствовать, как она кончает на моем члене.

— Блять, как же с тобой хорошо.

Её глаза вспыхивают, она сжимает ноги, убирает пальцы с моих волос и толкается в мою грудь. Я расслабляюсь, позволяя своему члену выйти из неё, когда она переворачивает нас, и моя голова падает на кучу денег на столе.

Она садится на меня, её ботфорты вдруг становятся самой сексуальной вещью, которую я когда-либо видел, пока она садится обратно на мой член, каждый сантиметр её киски идеально заглатывает меня, пока мы не оказываемся соединёнными друг с другом.

— Господи, — бормочу я, мои руки обхватывают её бедра так крепко, что я уверен, что на них появятся синяки.

Материал её кобуры на бедрах трётся о мою кожу, создавая ожог от трения, когда она работает со мной быстро и сильно. Она двигается вперед-назад, затем подпрыгивает вверх-вниз. Мои глаза впитывают видение её надо мной, волосы взъерошены, кожа покраснела, а глаза остекленели. Внезапно мне становится невыносимо от мысли, что я не прикасаюсь к ней везде, и мои пальцы пробегают вверх по её животу, пока я не обхватываю её грудь, перекатывая соски под пальцами. Её движения замирают, и я щипаю их. Сильно.

Поток влаги заливает мои бедра, и она откидывает голову назад, её пальцы создают полумесяцы на моем животе, когда она скачет на мне.

Её рука исчезает под юбкой, и я уже собираюсь протестовать, пока не чувствую тепло её пальцев, ласкающих мои яйца, в то время, как она трётся об меня у меня на коленях. Всё мое тело содрогается.

Я снова пощипываю её соски, затем поднимаю одну руку вверх, хватаюсь за остатки пучка на её голове лишь, и тяну за него назад, резко дергая за пряди.

Она стонет, стенки её киски спазмируют вокруг меня, заставляя мои глаза закатиться назад.

— Кончи для меня снова, красавица. Я хочу почувствовать, как ты течёшь вокруг моего члена.

Другой рукой она поднимает юбку, открывая мне исключительный вид на мой член, исчезающий внутри неё, и она начинает играть со своим набухших клитором, её рот приоткрывается.

Это, а также постоянные движения, которыми она ласкает мои яйца, становится для меня точкой невозврата. Напряжение спадает в тот самый момент, когда её стенки сжимаются вокруг меня, и я разлетаюсь на тысячи осколков, кончая глубоко внутрь неё. Одно движение, два, три... она скачет на мне до тех пор, пока мои конечности не немеют, а зрение не становится затуманенным.

Наконец она замедляется, прежде чем полностью слезть с меня, моя сперма и её влага смешиваются и стекают по моему скользкому и удовлетворенному члену.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы перевести дух, и я поворачиваю лицо, чтобы посмотреть на неё, чтобы что-то сказать — хотя я понятия не имею, что.

Но её глаза уже превратились в камень.

В груди у меня всё переворачивается, но я отмахиваюсь от этого, не понимая, что это значит. Я мягко улыбаюсь, эхо того, что только что произошло, отдается в полых камерах моего сердца.

— Так быстро, да?

— Конечно, это была ошибка, — отвечает она.

Кивнув, я перехожу в сидячее положение, мой пульс всё ещё учащен.

— Ага, как скажешь, милая.

Я сползаю со стола и тянусь вниз, чтобы взять свои джинсы, натянуть их и застегнуть.

— Знаешь... — начинаю я, оглядываясь.

Но это бесполезно, потому что она уже ушла.

14. ЭВЕЛИН

Кладбище Кводов₍на англ.Quads- отсылка к странеКводлингов₍Quadlings₎–регионе на юге страныОз₎ находится примерно в сорока пяти минутах езды от поместья, и каждое воскресенье после мессы я непременно еду туда. Никто никогда не удосуживается пойти вместе со мной, и хотя часть меня довольна, потому что мне не нужно делить своё время, другая часть испытывает отвращение от того, что всем, похоже, всё равно.

Как только Нессы не стало, все двинулись дальше, как будто её и не было вовсе. Использованная игрушка, которую выбросили в мусор и забыли.

Обычно я сижу на службе, а потом ухожу перед воскресным обедом, но сегодня, когда Брейден сидел в двух проходах от меня, мне нужно было убежать.

Мне нужно было напоминание о моих целях и о том, почему они у меня вообще есть.

Опавшие листья хрустят под моими ботинками, когда я иду по кладбищу, вдоль которого стоят множество надгробий. Я останавливаюсь перед надгробием Нессы, серый мрамор которого потускнел от тонкого слоя грязи, и кладу небольшой букет красных роз, который я взяла у уличного торговца, у его основания.

— Привет, Несс, — бормочу я.

Я протягиваю руку вперед и провожу пальцами по выгравированным буквам её имени Ванесса Эстер Уэстерли, желая стереть грязь вместе с ними. Здесь нет настоящего тела, его так и не нашли после «несчастного случая», в результате которого она погибла, но я всё равно прихожу сюда, этот памятник её жизни как-то заставляет меня чувствовать себя ближе к ней, чем где-либо ещё.

У меня всё переворачивается внутри.

— Я скучаю по тебе, — шепчу я, глядя по сторонам, прежде чем сесть.

Трава холодная, но я устраиваюсь как можно удобнее, обхватывая руками согнутые колени и глядя на её надгробие.

Комок печали образуется в моем горле, и мне трудно проглотить боль.

— Кем ты должна быть? — Несса смеется, смахнув макушку моей остроконечной шляпы.

Я ухмыляюсь ей, зеленая краска на моей коже всё ещё липкая, когда я развожу руки в стороны.

— Ведьмой, очевидно же.

Она улыбается, её глаза рассматривают мой костюм. Я знаю, что он не особо навороченный, но я сделала его сама и очень горжусь им. На это ушло несколько дней.

Она кладет руки на бедра.

— Ты хорошая или плохая ведьма?

Я наклоняю голову в сторону, не понимая вопроса.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну... ты либо произносишь злые заклинания против своих врагов, либо используешь свои силы во благо. Знаешь, чтобы помогать людям, — она снова оглядывает меня с ног до головы. — Хорошие ведьмы обычно носят белое. По крайней мере, так говорят.

Я пожевала губу, мои брови нахмурились, пока я вдумывалась в её слова. Я не думала о том, какой ведьмой я хочу быть. Честно говоря, я не знала, что есть выбор. Смущение захлестнуло меня, и я подумала, не осудят ли меня люди, если я выберу не ту.

Дороти смеется, входя в зал, за ней следует наша мама.

— Не может быть, чтобы она была хорошей. Посмотрите на неё.

Глаза Нессы сужаются, а у меня в груди всё переворачивается, когда я вижу, что мама, как обычно, восхищается Дороти и полностью игнорирует меня.

Я сжимаю пальцы, переминаюсь на ногах, внезапно чувствуя, что мой самодельный костюм — это глупость. Особенно рядом с Дороти, которая одета в сверкающее розовое бальное платье, с замысловатой серебряной короной на голове и волшебной палочкой со звездой на конце.

— Вау. Кем ты должна быть? — спрашиваю я, восхищаясь её костюмом.

Ухмылка Дороти расширяется, и она кружится по кругу, платье переливается.

— Я принцесса фей, да, мама?

Наша мама смотрит на неё сверху вниз, проводя рукой по кончикам идеально завитых волос Дороти.

— Верно, малышка, — она смотрит на нас. — Разве она не выглядит великолепно? Мы специально сшили наряд.

Мои пальцы сжимаются так сильно, что начинают болеть. Несса скалится.

— Господи, мама.

— Глинда₍отсылка к Глинде – доброй волшебнице Юга, правительнице страны Кводлингов₎! — Голос отца доносится из коридора. — Тащи свою задницу сюда. Сейчас же.

Улыбка мамы спадает, и она мотает головой, прежде чем обернуться к Дороти.

— Я вернусь позже. Весело проведи время сладости-или-гадости, хорошо? Помни, что я тебе говорила.

Дороти кивает, улыбаясь, и наша мама нагибается, чтобы поцеловать её в лоб, а затем разворачивается и спешит прочь.

Несса выдохнула, нацепила улыбку и хлопнула в ладоши.

— Ладно, пойдемте уже, пока другие не украли все хорошие конфеты.

— Хороший костюм, Дороти, — шепчу я, шагая рядом с ней и беря черное ведро в форме котла, стоящее на кухонном столе.

Она сморщила нос, глядя мимо меня на Нессу.

— Я буду снаружи. Здесь воняет.

У меня болит в груди, и я смотрю на пол.

Рука сжимает моё плечо, и в поле зрения появляется лицо Нессы.

— Знаешь? Я определенно думаю, что ты хорошая ведьма.

Я киваю, пытаясь сдержать рыдания, которые хотят вырваться наружу. Я сглатываю свои слезы, глядя на пустой коридор, где исчезла Дороти. Она такая глупая, она думает, что только потому, что ей восемь лет и она мамина любимица, она лучше всех.

Что-то тёмное и тяжелое скручивается у меня внутри, нагревая моё тело по мере того, как оно распространяется. Хорошие ведьмы помогают людям, но мне совсем не хочется помогать ей. Или кому-то ещё, если уж на то пошло.

— Нет, — говорю я, напрягая позвоночник и глядя на пустое пространство. —Я плохая.

Это был последний Хэллоуин, когда я видела свою маму. До того, как отец уехал, а она решила, что слишком хороша, чтобы растить детей в одиночку.

Позади меня раздаются шаги, и мой позвоночник напрягается, выталкивая меня из воспоминаний.

Я приходила сюда каждое воскресенье в течение последних семи лет, и никто никогда не следил за мной. Никому не было дела до того, что я вообще пропадала. Они никогда нет дела.

Зик появляется рядом со мной и садится рядом, скрестив ноги. Я вздыхаю, хватаю опавший лист и кручу его в пальцах.

— Что, даже не поздороваешься? — спрашивает он после минуты молчания.

Я пожимаю плечами, не сводя глаз с коричневого и золотого листа, крутящегося в моей руке.

— Вот почему ты моя любимица, — вздыхает он, опираясь на локти и вытягивая ноги перед собой. — Никакой пустой болтовни.

Он вынимает сигарету из-за уха и достает из кармана зажигалку, чиркает концом и пускает в небо колечко дыма.

— Вот куда ты приходишь, когда исчезаешь?

— Иногда.

— Хм, — хмыкает он.

После этого он замолкает, и только шум ветра, ласкающего деревья, и горящая бумага его сигареты удерживают его от полной тишины.

— Знаешь, — наконец говорит он. — Я встречал Нессу несколько раз, когда она выходила на эту нелепую яхту с Оскаром.

Тошнота подкатывает к моему желудку и горлу при мысли об этой дурацкой яхте. Я была на ней один раз, и в итоге у меня случился приступ паники из-за того, что я была на воде, поэтому я больше туда не ходила. Может быть, если бы я пошла, то она всё ещё была бы здесь.

— Она была определенно особенной, не так ли? — он усмехается. — Тогда каждый парень был наполовину влюблен в неё. Черт, большинство девушек тоже.

Он смеется, но я не могу найти в этом юмора, поскольку он напоминает мне о том, насколько темнее стал мир без неё.

— Твой отец...

— Я не хочу говорить о нем здесь, — я прикусываю губу так сильно, что чувствую привкус меди.

Он кивает, делает её одну затяжку и ложится на спину, пока полностью не опускается на землю.

— Это очень важно, и я не знаю, будет ли у меня шанс сказать это снова, так что просто...

Всё во мне хочет сказать ему, чтобы он заткнулся и ушёл. Я хочу стиснуть зубы и заорать, как он смеет говорить о нём. Он — человек, который даже не удосужился появиться. Он не заслуживает признания. Не здесь.

Но это Зик, а он... ну, он один из единственных людей в моей жизни, кто не относится ко мне так, будто я другая. Меньше, чем я. Поэтому вместо этого я ложусь рядом с ним, прижавшись головой к твердой земле, и запах цветов, оставленных другими скорбящими душами, атакует мои чувства.

— Твой отец добр ко мне, и он чертовски хорош в своем деле, — пытается он снова. — Но человек может быть успешным и всё равно потерпеть неудачу там, где это важно.

Моя грудь сдавливается.

— Я наблюдаю за тобой, Эви, понимаешь? За тобой и за этим чутким сердцем, — он поворачивает своё лицо, чтобы посмотреть на меня. — Твой отец любит тебя... и её он тоже любит, — он указывает на надгробие Нессы. — Он просто не знает, как это показать.

Мой нос горит, и я прижимаю язык к крыше рта, пытаясь заглушить боль, которая прорастает с каждым его словом.

Звучит хорошо, но в конце концов это все чушь. Зик может сколько угодно притворяться, что ему известна динамика нашей семьи, но это не изменит чувств, которые я испытываю. Я наблюдаю за ним с периферии, вместо того чтобы встретиться с ним взглядом.

— Как бы я ни любила строить сентиментальные связи, может, хватит?

Он усмехается, пепел от его сигареты падает на покрытые шрамами костяшки пальцев.

— Мне жаль, что ты потеряла свою сестру, Эви. Не думаю, что я когда-либо говорил тебе об этом.

Я сглотнула.

— Это было очень давно.

Теперь я поворачиваюсь к нему лицом, вглядываясь в его полуприкрытые глаза, его гриву волос, убранных в пучок.

— Ты вообще думаешь о своем отце, Зик?

Его черты лица меняются на что-то более тяжелое.

— Все время.

— Ты любил его?

— Я думал, мы покончили с сентиментальным дерьмом, — ворчит он.

Я поднимаю плечо.

— Я передумала.

Он подносит сигарету к губам, затягивается, прежде чем выпустить ещё одно кольцо дыма.

— Он был мудаком.

— Значит, нет?

— Да, я любил его, — он вздыхает. — Но я бы сделал всё, чтобы не стать таким, как он.

—Ну... — я делаю паузу, положив руки на живот. — Я бы сделала всё, чтобы хоть немного быть похожей на Нессу.

— Как жаль, — он садится и смотрит на меня сверху вниз. — Если бы ты была похожа на неё, то не было бы тебя.

Я вдыхаю его слова, нити отчаяния пробиваются сквозь землю и обвиваются вокруг моей груди, сжимая её до тех пор, пока моему сердцу не начинает казаться, что оно может разорваться от напряжения.

Зик встает, стряхивая пыль со своих брюк.

— Ещё увидимся, Эви.

Он уходит, а я остаюсь лежать на земле и греться в тишине.

Но впервые за многие годы одиночество кажется не столько комфортным, сколько пустым.

15. НИКОЛАС

Мотель на окраине Кинлэнда — дерьмо, но это самое незаметное место, где Сет может расположиться, чтобы мне не приходилось ехать два часа за город.

Единственный источник света на тёмной парковке — мерцающий уличный фонарь и тусклые жёлтые лампочки, освещающие дорожки. Припарковав машину, я оглядываюсь вокруг, чтобы убедиться, что здесь больше никого нет, затем выхожу из машины и иду к последней двери слева, дважды стучусь.

Из большого мусорного контейнера в нескольких метрах от меня доносится слабый запах мусора, который заставляет меня сморщиться, а с дерева вдалеке ухает сова. Кроме этого и ровного гула машин на улице, здесь тишина, но это не мешает моему желудку подпрыгнуть, когда я ещё раз оглядываюсь, чтобы убедиться, что за мной не следят.

Дверь со скрипом открывается, и меня встречает усталое и изможденное лицо Сета. Он радушно встречает меня и делает шаг в сторону, чтобы я вошел, а затем снова закрывает за мной дверь. Сама комната не представляет собой ничего особенного: большая кровать в центре, небольшая темно-бордовая кушетка напротив, столы, уставленные компьютерными мониторами и записывающим оборудованием; этого достаточно, чтобы я понял, что он вел наблюдение здесь не один.

Пустые кофейные чашки расставлены по столешницам, а белые контейнеры для еды наполняют комнату запахом китайской еды на вынос.

Пока я шпионил, они принимали информацию.

— Кто-нибудь ещё здесь есть? — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам, прежде чем перейти к дивану и сесть.

Сет качает головой, проводя рукой по бороде, но молчит, и его рост застает меня врасплох, посылая беспокойство по моим внутренностям. Я отмахиваясь от него, решив, что он просто устал, как и я.

— Завтра вечером будет подброс.

Сет берет свою кружку с конца стола и пересаживается на другую сторону дивана, нахмурив брови.

— Чего?

Я пожимаю плечами.

— Без понятия. Они не сказали, что это, просто сказали, что мы должны быть там, чтобы забрать это.

Он кивает, делая глоток из своей чашки.

— Ты не подумал спросить?

Его тон обвиняющий, он проносится через небольшое пространство между нами и ударяет меня в центр груди. Я вздрагиваю.

— Я не в том положении, чтобы задавать много вопросов, Сет. Может, я и в деле, но я всё ещё гребаный никто, понимаешь? Из-за вопросов людей убивают.

Он снова кивает головой, его глаза смотрят в мои.

— Конечно.

Раздражение зажигает мои внутренности.

— Всё в порядке?

— Это ты мне скажи, — он приподнимает плечо.

Я вскидываю руки вверх.

— Ладно, у меня нет на это времени. Если ты прослушаешь вчерашнюю аудиозапись, ты сам услышишь о подбросе.

Шлепая руками по коленям, я начинаю вставать, но останавливаюсь, когда он снова заговаривает.

— О, я прослушал аудиозапись. Жаль, что теперь её нет.

Дыхание вырывается из моих легких.

— Что, блядь, ты имеешь в виду, когда говоришь, что её нет?

Усмехаясь, он ставит свою кружку на кофейный столик, ткнув двумя пальцами себе в висок.

— Подумай секунду, Ник. Что такого могло произойти, что заставило меня почувствовать необходимость «потерять» улику?

— Я же просил тебя не называть меня так, — огрызаюсь я.

Сразу же после этих слов меня пронзает боль в груди от осознания того, насколько я похож на Эвелин.

Застонав, я провожу руками по лицу.

— Так вот чем мы теперь занимаемся, Сет? Мы говорим загадками?

Он хмурится.

— Брат. Я знаю, что ты не дурак.

— Что ты имел в виду? — повторяю я, раздражаясь.

— Позволь мне выложить разложить тебе это дерьмо по полочкам, — говорит он. — Сегодня утром я пришел сюда и прошёлся по всему, что было передано с твоего провода прошлой ночью, — он указывает на серебряную цепочку на моей шее. — И там было хорошее дерьмо, мужик. Лучше всего, что мы получали до сих пор. Эвелин Уэстерли? Она настоящая мразь.

Мой желудок скручивается.

— А потом мне пришлось удалить половину, потому что ты не можешь держать свой член в штанах.

Каждый мускул в моем теле застывает, стыд проникает внутрь, потому что как я мог быть таким глупым?

Сет проводит рукой по своему рту и короткой бороде.

— После того, как я прокрутил в голове все возможные ситуации, я решил, что нет абсолютно никаких шансов, что Гален увидит это и не подумает, что ты слишком глубоко влип. Так что я стер эту запись. Для тебя. Чтобы прикрыть твою жопу.

Я глубоко дышу, пытаясь подавить тошноту, которая зарождается в моем нутре.

— Послушай, Сет...

Он качает головой.

— Мне нужно, чтобы ты сказал мне честно, что ты знаешь, что делаешь.

Мои брови взлетают к линии роста волос, и внутри меня возникает стена защиты, потому что независимо от того, трахаю я Эвелин или нет, мне чертовски не нужно, чтобы он сомневался в моих способностях.

— Ты говоришь, что я не выполняю свою работу, Сет?

— Я говорю, что ты трахаешь дочь Фаррелла Уэстерли на куче грязных денег, что не дает мне уверенности в том, что ты знаешь, что, черт возьми, делаешь, да.

Я прочищаю горло, в голове крутятся мысли о том, как это исправить.

— Когда это ты видел, чтобы я отказывался от дела? — спрашиваю я.

— Никогда, но...

Я поднимаю руку, останавливая его.

— Именно, никогда. И теперь вдруг ты думаешь, что я потеряю его в течение нескольких недель? Отдай мне должное, чувак.

— Ты ставишь нас обоих на кон этим дерьмом. Ты знаешь, сколько у меня будет проблем, если они узнают, что я стер улики?

— Я тебя об этом не просил, — осторожно отвечаю я. — Она замешана, как ты видишь. И мы получили нужную нам информацию, не так ли? Дела о принуждении и отмывании денег складываются быстрее, чем мы успеваем моргнуть.

Сет поджимает губы.

— Мы оба знаем, что не это цель. Этого недостаточно. Нам нужен поставщик.

Я подаюсь вперед, кладу руку ему на плечо и встречаюсь с ним взглядом.

— Она наш поставщик, Сет. Именно она может достать нам информацию. И если мне придется трахнуть её, чтобы она мне доверяла, то я так и сделаю.

Он молчит, и с каждой секундой в моей груди нарастает чувство вины, слой за слоем, пока оно не становится тяжелым и плотным.

Наконец, он усмехается.

— Ты бессердечный ублюдок, парень.

Я пожимаю плечами, заставляя себя слабо улыбнуться.

Я трахнул её не по этой причине. Но сейчас я не лгу. В конце концов, Эвелин — враг.

Не мой друг.

Не моя возлюбленная.

Она мне никто.

16. НИКОЛАС

В центре Кинлэнда находится заброшенный склад. По крайней мере, для блуждающего взгляда кажется, что он заброшен. Находясь здесь сейчас, становится ясно, что это не так.

Лиам, Зик и Фаррелл все здесь, а также несколько других сотрудников низшего звена, которых я видел мельком, но ещё не успел узнать.

Одного из них даже нет в наших файлах, и я сделал пометку, что постараюсь узнать о нём побольше позже. Но сейчас это не имеет значения.

Главное — это ящики с оружием, которые смотрят мне в лицо и заставляют моё сердце биться в груди.

Твою мать.

Здесь темно, звезды и свет фар наших машин — единственный источник света, и Зик ухмыляется, открывая заднюю дверь внедорожника.

— Давайте, ребята, само оно не сдвинется с места.

Я наклоняюсь к Лиаму.

— Мы теперь в оружейном бизнесе?

Он смотрит на меня боковым зрением, но ничего не отвечает. Очевидно, он всё еще не забыл о той неделе.

— Нам нужно их проверить, Шкип? — спрашивает он, поднимая крышку одного из длинных деревянных ящиков и заглядывая внутрь.

Фаррелл смеется, прислонившись к бамперу своей машины и попыхивая Black & Mild.

— С ними всё в порядке.

Зик улыбается.

— Давайте загрузим их.

Я оглядываюсь по сторонам, телефон в кармане вызывает во мне тревогу. Мои ребята знают, что мы здесь сегодня, но мы предполагали, что это будет сбор наркотиков. Не оружия. Мы передали информацию в местную полицию, надеясь, что быстрое задержание распушит перья и заставит некоторых говорить, не давая им понять, что они привлекли внимание УБН. Но с каждой секундой, когда полиция не появляется, мое беспокойство усиливается.

Телефон пикает, и Фаррелл достает свой мобильный, вокруг него клубится облако дыма, пока он смотрит вниз на экран. Его лицо меняется, и он вскидывает голову, его взгляд перескакивает с одного парня на другого.

Мой желудок скручивается.

— Поторопитесь, — огрызается он. — У нас будут гости. Через десять минут.

Мое сердце замирает, падая на землю. Есть ли... есть ли у него связи в полиции?

Конечно, блядь, есть.

Я хватаю один из ящиков, мои мышцы горят, пока я несу его к задней части внедорожника и загружаю в багажник, мои глаза сканируют местность каждые несколько секунд, ожидая появления копов.

Оружие пиздец какое тяжелое, и громоздкое, но это дает мне хоть какое-то занятие, кроме сосредоточения на том, что Фаррелл каким-то образом знает, что люди уже на подходе.

— Гости? — спрашиваю я, проводя рукой по волосам.

Фаррел подходит ко мне, кладет руку мне на плечо, его глаза проникают прямо в мои.

— Ты и эти вопросы, — он затягивается сигарой и пускает дым мне в лицо. —Прямо как моя мама, да? Всегда так много, блять, вопросов.

Кровь бежит по моим венам, пальцы дергаются, пока я раздумываю, стоит ли доставать пистолет. Я сглатываю, пожимая плечами.

— Просто стараюсь быть лучшим в своём деле, Шкип.

— Хм, — его хватка крепнет. — Знание — сила и всё такое?

— Именно, — я ухмыляюсь.

Он снова подносит Black & Mild ко рту и ухмыляется, вгрызаясь зубами в фильтр.

— Здорово. А теперь заткнись нахрен и грузи мое дерьмо, — отвернувшись от меня, он жестом показывает на свою машину. — Зик, поехали. Сейчас.

Мои мышцы застыли на месте, сердце бьется о ребра.

Господи Иисусе.

Зик оглядывается на нас, одна нога уже на водительской стороне машины Фаррелла.

— Если вы, ублюдки, в этом замешаны, я сам вас убью.

Его глаза встречаются с моими и задерживаются на секунду. Я дергаю подбородком, надеясь, что это даст ему чувство безопасности, которого я определенно не чувствую. Потому что правда в том, что хотя я и хотела бы гарантировать безопасность Зика, я не могу. Не тогда, когда я даже не могу гарантировать свою собственную.

Я смотрю, как красные задние фонари исчезают вдали, переваливая через холм, пока не исчезают совсем.

— Какого хрена ты делаешь? — кричит Лиам. — Иди сюда и помоги. Ради всего святого, у тебя как будто в голове ни черта не осталось.

Мое сердце колотится в груди, и я кручусь на месте, понимая, что на складе ещё дюжина ящиков, но парни прекратили погрузку. Один из них захлопывает багажник и бежит к двери со стороны водителя.

У Лиама в руках газовый баллончик, с которым он мчится к складу.

Откуда, черт возьми, он взялся?

Он начинает разливать бензин по периметру, заливая травянистые участки. Я стою на месте, мой разум мечется, пытаясь понять, как я могу предотвратить это.

Я оглядываюсь, чертовски надеясь, что увижу машины за поворотом, но не вижу.

Лиам подходит ко мне, вытирая потный лоб рукавом. Затем он бросает мне коробку спичек.

— Зажги для меня, ладно?

Я смотрю вниз на спички и на склад, прежде чем встретиться взглядом с Лиамом.

— Но там ещё есть ящики.

— Цена за ведения бизнеса с крысами, не так ли? — он пожимает плечами.

Блядь.

Если склад сгорит, то вместе с ним сгорят и все улики. Но если я этого не сделаю... Я встречаю взгляд Лиама.

— Что случилось, новичок? — он ухмыляется, его глаза исследуют меня. — Нервничаешь?

Я достаю спичку и бегу к зданию, ударяю ею о коробку и бросаю её на траву по периметру.

Тут же всё вспыхивает.

Отвернувшись, я бросаюсь назад, внедорожник уже выезжает со стоянки, гравий летит из-под его шин. Лиам в своей машине, заводит двигатель. Мои легкие горят, когда я бегу к пассажирской стороне и проскальзываю внутрь, как раз в тот момент, когда он начинает отъезжать.

Сзади нас поднимается пламя и дым, и мы исчезаем ещё до того, как на месте происшествия появляются мои ребята.

Но я уже знаю, что они найдут.

Абсолютно ничего.

***

Два часа спустя мы находимся в подвале «Желтого кирпича», тишина тяжелая, она давит на всё вокруг. Все на взводе, включая меня, но я не могу не позволить своим мыслям блуждать. Фаррелл сидит во главе того самого стола, за которым я трахал его дочь две ночи назад. И с тех пор я её не видел.

— Я хочу знать, — начинает Фаррелл, его голос низкий и смертоносный. — Кто, блять, сообщил копам? Кто настолько глуп, что не понимает, что у меня везде есть глаза и уши?

Никто не произносит ни слова.

Фаррелл поднимается со своего места и ударяет кулаком по дереву.

— Никому нечего сказать?

Лиам смотрит на меня с другого конца комнаты, и беспокойство охватывает мою грудь и сжимает её, заставляя сердце биться в удвоенном ритме.

Дверь в подвал распахивается, раздается стук каблуков по лестнице, но даже если бы я не слышала её шагов, я бы знала, что Эвелин здесь. Как бы глупо это ни звучало, клянусь богом, я чувствую её.

Она проходит мимо меня и направляется прямо к отцу, даже не удостоив меня взглядом.

— Что случилось? — её голос резок.

— Долбанная крыса, вот что случилось, — прошипел Фаррелл.

Её брови поднимаются, она оглядывает комнату, её взгляд задерживается на моём, и, я ебал свой желудок за то, как он переворачивается.

Внезапно к моему лбу прижимается холодный металл, отчего у меня подскакивает температура и напрягаются мышцы.

Я поднимаю взгляд на Лиама, его пистолет упирается мне в кожу.

— Убери свою гребаную пушку от моего лица.

Он усмехается.

— Не вариант, новичок. Пока не докажешь, что это не ты.

Откинувшись на стуле, я ухмыляюсь, хотя желчь подкатывает к горлу.

— Я не обязан тебе ничего доказывать.

Фаррелл садится вперед, его глаза резко бросаются на меня, и я уже знаю по нашему предыдущему общению на складе, что он ничем не поможет.

Эвелин скрещивает руки, лениво глядя на сцену, как будто ей все равно, что кто-то находится в десяти секундах от того, чтобы всадить пулю в мой мозг. Скорее всего, ей хочется, чтобы это сделала именно она.

— Ты думаешь, мы поверим, что ты появился и у нас вдруг случается утечка? — прошипел он, сильнее прижимая ко мне свой пистолет.

Моя голова наклоняется в сторону от усилия, и я гримасничаю.

— Довольно оборонительно для человека, которому нечего скрывать, Лиам. Откуда нам знать, что это не ты?

Мои глаза встречаются с глазами Зика в другом конце комнаты, где он прислонился к стене со скрещенными руками и напряженной челюстью, не говоря ни слова.

Он нервничает.

— Это не он.

Голос Эвелин резкий и сильный.

— Конечно, это не я, — говорит Лиам.

— Я не про тебя, болван, — глаза Эвелин сужаются, и она машет рукой в мою сторону. — Это не он.

Ноздри Лиама раздуваются.

— Откуда ты знаешь, Жучок? — спрашивает Фаррелл.

Она подходит ко мне, ее взгляд останавливается на мне, и даже в этой дерьмовой ситуации мой желудок подпрыгивает, когда она ловит мой взгляд. Она качает головой, вставая рядом с Лиамом, чей пистолет всё ещё прижат к моей голове.

Я улыбаюсь ей.

Она хмурится в ответ.

— Я уже проверила его. Он тот, за кого себя выдает. Кроме того, я слежу за ним уже несколько недель.

Моя грудь вздымается, удивление захлестывает меня.

Какого хуя?

Не может быть, чтобы она следила за мной. Если бы она следила, то знала бы, что я был в том мотеле, а если она это знает, то почему она говорит, что я не крыса?

— Лиам, — продолжает она. — Я знаю, что он задел твое самолюбие прошлой ночью, когда вы играли в «чей член больше», но ты не можешь убивать одного из наших парней только потому, что он тебе не нравится.

Он поправляет пистолет, металл звякает под его хваткой.

— Он — крыса, Эви. Я тебе говорю.

Я вижу, как она скользит рукой по бедру, прежде чем это делает кто-то другой, и через несколько секунд она прижимает свой Desert Eagle к его подбородку.

— А вот и нет, — спокойно говорит она.

Его глаза опускаются на неё.

— Серьёзно, Эви? Ты столько лет со мной знакома, и ты встаешь на защиту этого парня?

Она усмехается, снимая пистолет с предохранителя.

— Лиам, — вмешивается Фаррелл. — Собери всех ублюдков, которые знали, что происходило сегодня ночью, и приведи их ко мне, — он смотрит на Эвелин. — У тебя есть та причудливая штука, которую сделал твой таинственный друг, да? Та, что сканирует на наличие проводов? Принеси её.

Мои внутренности начинают сходить с ума, беспокойство разъедает все сухожилия. Штука, которая сканирует на наличие проводов? Какого хрена?

Лиам сжимает челюсть, его рука дрожит, пока он держит пистолет нацеленным на мою голову. Я поддерживаю зрительный контакт, хотя всё во мне хочет посмотреть на Эвелин. Чтобы увидеть, как чертовски сексуально она выглядит, защищая мою честь перед лицом мужчины, которого она знает уже много лет.

У меня сводит живот от осознания того, что я этого не заслуживаю.

Наконец, он опускает оружие, и Эвелин делает шаг назад, поворачиваясь к отцу. В её глазах появляется маниакальный блеск, и моя Эвелин исчезает через секунду.

И вот так я вспоминаю, что она вовсе не на моей стороне.

17. ЭВЕЛИН

— Эвелин.

Голос Брейдена царапает мою кожу, и я ускоряюсь, пытаясь опередить его. Я почти у машины, и если мне удастся сделать ещё пару шагов, я буду дома.

Сейчас середина ночи, поэтому здесь никого нет, кроме мальчиков в подвале, но я не хочу торчать здесь, пока я им не понадоблюсь. Я уже исчерпала свой лимит по «нахождению в компании людей», и мне отчаянно хочется побыть в одиночестве после того, как последние несколько дней я ничего не делала, кроме как была рядом с другими.

— Подожди, Эвелин, — снова говорит Брейден.

Конечно, он преследует меня. Когда он не преследует меня? И о чем, черт возьми, я думала, встав на его защиту? Вдобавок ко всему, я солгала. Не задумываясь, я сказала, что следила за ним, что неправда. Но ситуация была такова, что либо нужно было сказать так, либо вызвать ещё больше вопросов о том, откуда я знаю, и я никогда не отдам Коди в их грязные, жадные руки.

Я не могу сказать, что мои моральные принципы высоки, но я преданная до последнего, если вы этого заслуживаете. Просто большинство людей этого не заслуживают.

Мои пальцы дотягиваются до двери машины со стороны водителя, и я в двух секундах от побега, когда его рука хватает меня за мою, поворачивая меня на месте.

Отлично.

— Что? — шиплю я, толкая его в грудь.

Он отпускает меня, но не отступает, предпочитая оставаться на месте и держать меня в клетке.

— Просто хотел сказать спасибо.

Я отвожу лицо в сторону, желая избавиться от его пристального взгляда. Я не уверена, что сегодня он более сильный, чем обычно, или это последствия близкого знакомства с его членом, но в любом случае, взгляд ему в глаза будоражит эмоции, которые я предпочла бы оставить похороненными.

— Твоё спасибо не принято. Теперь я могу идти?

Он подходит ближе, пока его бедра не прижимают меня полностью к двери. Мой живот напрягается, между ног вспыхивает жар.

— Ты и правда проверила меня? — спрашивает он.

Когда он так близко, невозможно не чувствовать запах корицы и сосны, и с каждым вдохом возбуждение всё глубже вонзает в меня свои грязные когти. Оно нежелательно и ничего не делает, кроме как злит меня, что я вообще его чувствую.

Я поднимаю бровь.

— А ты как думал?

Его язык проводит по нижней губе. Я слежу за этим движением, моя киска сокращается от простого движения, вспоминая, что я чувствовала, когда он лизал мой клитор.

— И ты установила за мной слежку? — он поднимает бровь, как будто не верит в это.

— А разве ты можешь винить меня?

Я снова прижимаю руки к его груди.

Он тянется вверх и хватает мои запястья, тянет их так, что они оказываются зажаты в его захвате, и двигает их, пока они не оказываются прижатыми над моей головой. Он наклоняется, проводит носом по моей шее, отчего по позвоночнику пробегают мурашки.

Мои глаза закрываются.

— Ну и кто теперь преследователь? — шепчет он.

— Я тебя ненавижу, — шепчу я.

— Наши чувства взаимны, милая. Но, очевидно, мой член не поддерживает моих эмоций по этому поводу, потому что независимо от того, насколько ты сука, или сколько раз я говорил себе держаться подальше, я всегда оказываюсь здесь.

Он толкается в меня, и я прикусываю губу, чтобы не застонать от ощущения его толстого члена, прижимающегося ко мне.

— Кто-нибудь увидит.

Я выкручиваю запястья в его руках, снова пытаясь вырваться. От трения по моей коже распространяется жжение, и он крепче сжимает меня.

— И? — он ласкает мою шею, его язык пробегает по моему горлу. Мой клитор пульсирует, отчаянно желая, чтобы он сделал это с моей киской вместо того, чтобы мучить меня. — Я готов поставить на то, что ты позволишь мне задрать твою юбочку и спустить трусики прямо здесь, не так ли?

Мои ноги дрожат.

— Нет.

Он облизывает моё ухо.

— Я мог бы нагнуть тебя над капотом твоей машины и засунуть свой член глубоко внутрь тебя, прямо там, где все могут видеть.

Моя голова откидывается назад, когда он кусает меня прямо под челюстью, и мой череп ударяется о стекло.

— Ты была бы так готова ко мне, не так ли, красавица? Твоя сладкая киска засосала бы меня и выжала бы меня до последней капли, независимо от того, кто проходил бы мимо, — одна из его рук отпускает мои запястья и переходит к моему горлу, сжимая самую малость. — Тогда ты бы всё ещё ненавидела меня? — продолжает он. — Будучи наполненной моей спермой и видящей звёзды от удовольствия?

Мое дыхание сбивается, мой живот подпрыгивает от его грязных слов. От образов, которые он создает в моей голове. Было бы так приятно, если бы он входил в меня, заставляя меня сжиматься вокруг его члена, пока он стонет мне в ухо, не заботясь о том, что мы находимся посреди очень публичной парковки.

Но независимо от того, что он делает со мной физически, это не значит, что мне нравится, когда он рядом. Или что это хорошая идея — потакать тому, что он предлагает.

Я поворачиваю голову и шепчу: — Я бы всё равно ненавидела тебя, будь ты последним человеком на Земле. И я бы не трахнула тебя снова, даже если бы ты приставил нож к моему горлу. Я бы выбрала смерть. Каждый раз.

Его тело замирает, его ласки прекращаются.

— А теперь отъебись от меня, — с силой говорю я.

Я снова пытаюсь вырваться из его хватки, и на этот раз он отпускает меня, но в его глазах нет никаких эмоций.

Он качает головой.

— Ладно, ты победила. Это того не стоит. Ты этого не стоишь.

Моя грудь сжимается, но я позволяю ему уйти, потому что не хочу, чтобы он оставался.

***

Дороги вымощены жёлтым кирпичом,

Но всё равно мы стоим неподвижны.

Если быть нам вместе сейчас не суждено,

Я осознаю, надежды на будущее излишни.

Твоё место здесь, на свету дневном,

А моё — в темноте вместе с маками.

Однажды мы встретимся снова с тобой,

Быть может, на другой стороне радуги.

Из коридора доносится смех, и я закрываю блокнот на кухонном островке, как раз когда Дороти вальсирует с яркой улыбкой на лице.

Брейден следует за ней.

Она не замечает меня, болтая о чем-то несущественном, но глаза Брейдена сразу же находят мои, как будто мы два конца магнита, притянутые друг к другу силой.

Воздух становится густым, и я хватаюсь за край стойки. Дороти замолкает на полуслове, проследив за его взглядом.

— Эви, — говорит она, тонко улыбаясь.

— Где ты была?— спрашиваю я, наклоняя голову.

Она никогда не была сильно вовлечена в темную сторону наших дел, наш отец следит за тем, чтобы она держалась подальше от опасности, но обычно она бывает рядом чаще, чем в последнее время.

— Занята, — огрызается она. — Некоторым из нас есть чем заняться, кроме как сидеть весь день и мечтать в блокнотах. Почему спрашиваешь? Вдруг стало не всё равно?

Я пожимаю плечами.

— Просто любопытно.

Но мне не всё равно, потому что чаще всего в эти дни её занятость означает, что наш отец посылает её с поручениями, о которых я ничего не знаю. Я сделала мысленную пометку следить за ней.

Брейден хихикает, и я прищуриваю на него свои глаза.

— Что-то смешное, преследователь?

Он проводит рукой по рту, подавляя ухмылку.

— Просто мысль о том, что тебе на что-то не всё равно.

Я наклоняю голову, раздражение подкатывает к горлу и оседает на языке.

— Я бы больше беспокоилась о твоей склонности перепрыгивать с одной игрушки на другую, и меньше о том, насколько мне не всё равно на мои вещи.

Как только слова слетают с моих губ, я понимаю, что это ошибка, но уже слишком поздно. Я позволила своим эмоциям просочиться в этот момент.

Глупо.

Его глаза темнеют.

— Вау. Вы двое действительно стали комфортнее себя чувствовать в компании друг друга, пока меня не было, — говорит Дороти, нотки ревности проскальзывают в ее голосе.

— Не волнуйся, — я улыбаюсь. — Он всё ещё может быть твоей маленькой собачкой, Дороти. Я не заинтересован в дрессировке новых сук.

Он ухмыляется, опираясь локтями о стойку.

Дороти поднимает идеально ухоженную бровь.

— Тебе нужна дрессировка, Брейден?

— Зависит от обстоятельств, — отвечает он. — Если я устрою тебе беспорядок, ты ткнёшь меня носом в него?

Она краснеет так яростно, что я удивляюсь, как она не падает в обморок, а я закатываю глаза, ненавидя то, как сжимается моя грудь.

— Ты отвратителен.

Он смеется.

— Да, милая, совершенно ясно, что ты меня ненавидишь. Мы поняли это.

Я беру свой блокнот, прижимая его к груди, и его взгляд падает на него.

— Что это? — спрашивает он.

— Эви пишет любовные заклинания. Разве это не мило? — Дороти хихикает, прикрывая рот рукой.

Его брови поднимаются.

— О? Ищешь любовь, красавица?

Мое сердце замирает от его ласкового слова — так он называет меня, только когда мы одни, — и ухмылка Дороти тут же падает, а энергия в комнате переходит в нечто более зловещее.

Я игнорирую изменения.

— Может быть, я ищу кого-то, кого можно проклясть. Ты доброволец?

Он засовывает большие пальцы в карманы своей кожаной куртки и раскачивается на своих пятках.

— Может быть.

— Уф, — громко простонала Дороти. — Мне скучно. Это скучно, — она поворачивается к Брейдену, чей взгляд впивается в меня так сильно, что кажется, будто он клеймит мою душу. — Хочешь посмотреть фильм?

Он наконец опускает взгляд и смотрит на неё, переставляя ноги и поглаживая затылок.

— Я... вообще-то не могу. Меня вызвала сюда Злая ведьма.

Он указывает на меня большим пальцем.

Обычно я бы стала возникать, но зависть в чертах Дороти заставляет меня прикусить язык. Кроме того, это правда. Мне нужно, чтобы он пошёл со мной проверить кое-кого.

— Жаль, что тебе так повезло, — говорит она, сморщив нос. — Папа хочет, чтобы я кое-что для него сделала. Ну, знаешь... деловые вопросы.

Раздражение прокладывает себе путь через мою середину из-за того, что папа снова заставляет её что-то делать, а я не знаю заранее, что именно. Или, может быть, она лжет, просто чтобы задеть меня. С Дороти никогда нельзя быть слишком уверенной.

— Вот что я тебе скажу, — неожиданно говорит Брейден. — Как только я закончу выполнять свои обязанности, я найду тебя, чтобы мы провели время за ночным перекусом. Ты сможешь рассказать мне всё о своем дне и о своих важных «делах».

Её лицо озаряется, и гнев проникает в меня, как прорванная плотина.

Я закрываю глаза, так как от ярости у меня трясутся руки, и считаю в обратном порядке.

Десять, девять, восемь...

18. НИКОЛАС

Я смотрю на Эвелин, тысяча разных вопросов на кончике моего языка, но я не знаю, как задать ни один из них. Я вижу, что она расстроена, и мне хотелось бы предположить, что это из-за того, что я флиртовал с её сестрой, но более вероятно, что это потому, что она просто несчастный человек, который не выносит находиться рядом со мной.

Она более чем ясно дала понять, в каком положении мы находимся, и как бы весело ни было её раззадоривать, держать дистанцию — это к лучшему. И для моего рассудка, и для моей работы. Я могу сколько угодно притворяться, что использую её для получения информации, но правда в том, что в ней есть что-то, что сводит меня с ума.

Её сестра легка на подъем и с готовностью поделится любыми секретами, которые знает.

Но всё это не меняет того факта, что в обозримом будущем я застрял на позиции тени Эвелин.

Я снова смотрю на неё, когда мы останавливаемся на красный свет.

— Что на самом деле в блокноте? — спрашиваю я, отчасти из любопытства, а отчасти потому, что пытаюсь понять, не является ли это чем-то важным, что я должен попытаться заполучить в свои руки.

Она вздыхает, проводя рукой по волосам.

— Поэзия.

Удивление проплывает через меня, мои брови взлетают вверх.

— Кто твой любимый?

— Мне нравятся классики.

— Хм, — я киваю. — Она дружна с Красою преходящей, с Весельем, чьи уста всегда твердят свое «прощай», и с Радостью скорбящей, чей нектар должен обратиться в яд.

Она моргает, её рот приоткрывается.

— Что? — я усмехаюсь, поворачивая налево на боковую улицу, которая ведет в Кинлэнд Хайтс; один из самых опасных районов города. — Ты не знаешь его?

— Нет, я... — она качает головой. — Знаю. Китс — мой любимый, я просто... откуда ты его знаешь?

— Я много чего знаю, милая, — подмигиваю я.

Она поджимает губы.

— Ну, красивые слова меня не впечатляют. Как и твоя неудачная попытка уклониться от разговора.

Я крепче сжимаю руль, и меня пронзает острая боль.

— Моя мама любила поэзию.

Дыра в моей груди болит, когда я произношу эти слова, и я даже не знаю, почему я их произношу. Я не говорю о своей маме. Никогда. И особенно с человеком, который является живым воплощением того, почему у меня её больше нет.

— О, — шепчет она. — Она умерла, да?

— Кто, блядь, знает, — выдыхаю я.

Она наклоняет голову, ее губы истончаются. В конце концов она говорит: — Ты злишься на неё.

Мой желудок скручивается.

— Нет, я... я не знаю, что я чувствую. Я больше ничего не чувствую, если честно. Это было очень давно.

Она поднимает плечо.

— Моя мама тоже давно ушла, и я всё ещё буду первой в очереди, кто плюнет на её могилу.

Мои губы дергаются.

— У моей мамы были проблемы. Она не часто бывала рядом, а когда бывала, то ей было плохо.

Обычно ей было плохо из-за наркоты, но я не добавляю эту фразу.

Эвелин прислоняет голову к окну машины, и я не знаю, означает ли это, что она слушает или ей все равно, но теперь, когда я начал говорить, я не хочу останавливаться. Воспоминания проносятся через мои внутренности и воспроизводятся, как кинофильм; настолько сильные и яркие, что кажется, будто это происходит перед моим лицом.

— У нее была коллекция старых книг. Они были маленькие, красные и потрепанные по краям. Я даже не знаю, где она их взяла, но когда я была маленьким, она пробиралась ко мне в комнату посреди ночи и читала их, чтобы помочь мне заснуть.

Я припарковываю машину на боковой улице, вдоль которой выстроились маленькие, потрепанные дома, обнесенные сломанными заборами с цепями.

— Когда я стал старше, и она перестала приходить так часто, я не знаю... Наверное, они помогали мне чувствовать себя ближе к ней или что-то в этом роде. Это глупо.

Она протягивает руку через консоль, сцепляя наши пальцы вместе, металл её колец прохладный на моей ладони.

— Это не глупо.

Моя грудь пульсирует от прерывистых ударов, когда я смотрю на её маленькую руку и на то, как она идеально ложится в мою.

— Они утешали тебя, — говорит она.

Она утешает меня. Я сглатываю, сдерживая комок в горле.

— Слова были моим спокойствием в жизни, наполненной хаосом.

По её лицу расползается красивая ухмылка, и от её вида у меня перехватывает дыхание.

— И для меня тоже.

Прежде чем я успеваю подумать дважды, моя рука вскидывается, и я сжимаю её челюсть, мой большой палец проводит по её пухлым губам, искры летят сквозь мои пальцы.

— Господи, красавица. Ты можешь разрушать жизни с такой улыбкой.

Её ухмылка спадает, когда она смотрит на меня, и моё сердце ударяется о грудную клетку так сильно, что, клянусь, оно пытается вырваться на свободу и упасть к её ногам.

Я стискиваю зубы, раздражаясь от этого непрошеного чувства.

— В любом случае, — я отдергиваю руку. — Я не очень люблю говорить об этом.

Мои слова звучат резко, но это возымело желаемый эффект: её лицо снова становится острым, как у сварливой девушки с коротким нравом.

— Хорошо, потому что я не твой, блять, психотерапевт.

— Слава Богу за это, — смеюсь я.

Она скрещивает руки.

— Знаешь, ты — такой тяжелый случай, — рявкаю я, гнев просачивается сквозь мою систему, как лава сквозь камень.

Она хватается за волосы, а затем шлепает себя по бедрам руками.

— Я даже ничего не делаю. Нихера себе, и люди говорят, что у меня перепады настроения?

— О, ну, по крайней мере, ты знаешь, что ты психопатка.

Воздух истончается.

Она маниакально ухмыляется.

— Ладно.

Я хмурюсь.

— Что значит «ладно»?

Она не отвечает, просто проводит ладонями по своей пышной юбке, которую она всегда носит, и выскакивает из машины, направляясь к небольшому дому в конце улицы.

Закрыв глаза, я тяжело выдыхаю и бью кулаком по рулю.

— Блять!

Выскочив из машины, я бегу за ней, не желая, чтобы она попала в ситуацию, из которой, возможно, не сможет выбраться. Но мне не стоило беспокоиться, потому что когда я наконец догоняю её, она уже внутри дома, парень стоит на коленях в центре комнаты, её огромный пистолет прижат к его голове.

И, возможно, если бы она не сводила меня с ума, я бы понял, что совершил ошибку.

Потому что, хотя я и не знаю, жива ли моя мама, мама Брейдена Уолша умерла от рака.

19. ЭВЕЛИН

Киллиан — один из наших наркодилеров. Он не занимает настолько высокую позицию, чтобы иметь доступ к моему отцу или к нашим ежедневным деловым операциям, но он младший кузен Лиама, и поскольку в последнее время Лиам ведет себя невероятно нервно, я решила, что сейчас самое время нанести ему визит. Представиться и убедиться, что не происходит ничего подозрительного, о чем мы должны знать.

Я вхожу в дверь без стука — идиот не запирает её — и направляюсь прямо к Киллиану, который вскакивает с облезлого дивана, его мешковатые джинсы практически спадают с ног.

Гнев пульсирует в моих венах после моей ссоры с Брейденом, и я использую его для подпитки, зная, что в обычной ситуации я бы не стала входить так решительно, но не находя в себе сил на переживания об этом.

— Привет, Киллиан. Хорошее у тебя местечко.

Приподнимая ногу, я бью его по колену, пока он не падает на пол, и прижимаю пистолет к его голове.

— Что за нахуй? — кричит он.

— Заткнись, — шиплю я, сильнее вдавливая пистолет ему в висок.

Уголком глаза я вижу, как Брейден вбегает в дверь позади меня, и моя ухмылка расширяется, когда он осматривает сцену.

Сам дом не представляет собой ничего особенного. Старая кушетка с коричневым одеялом, накинутым на спинку, столы, на которых стоят лампы без абажуров. Слева — крошечная кухня, прямо перед ней — маленький круглый столик для завтрака, за которым сидит женщина с открытым ртом, наблюдая за происходящим. Мои глаза сканируют комнату, впервые замечая кирпичи героина — моего героина, разрезанные и перепакованные.

Я наклоняю голову, удивление проходит сквозь меня.

— Брейден, будь умницей и пойди скажи мне, что лежит на том столе.

Брейден следит за моим взглядом и подходит, его мышцы челюсти сжимаются, когда он видит это вблизи. Он протягивает руку, берет мобильный телефон, сидящий рядом с женщиной, и прячет его в карман.

— Просто на случай, если у тебя появятся какие-нибудь идеи, — он подмигивает ей.

— Скажи мне, что это не то, что я думаю, — говорю я. — Скажи мне, что это не порошок, который режут и клеймят как наш?

Брейден щелкает языком.

— Не могу тебе этого сказать, милая.

Я хмыкаю, оглядываясь на Киллиана, его светлые волосы прилипли ко лбу.

— Кто-то был непослушным мальчиком?

— Пошла нахуй. Кто ты вообще такая? — прошипел он.

— О, просто ваша местная психопатка, — я ухмыляюсь. — Не так ли, Брейден?

Брейден стонет, его лицо снова откидывается к небу.

— Господи, ты всё ещё на этом? Мы можем сосредоточиться, пожалуйста?

Я пожимаю плечами.

— Я прекрасно сосредоточена.

Киллиан вскидывает руки и пытается схватить меня за запястье, но я быстро отдергиваю его обратно, прежде чем ударить его по голове. Он падает, с треском ударяясь о деревянный пол, и я переставляю ногу, упираясь каблуком в его бок. Я чувствую, как он прижимается к его ребрам, и наклоняюсь вперед, чтобы весь мой вес пришелся на него. Он хнычет.

— Видишь? — я улыбаюсь Брейдену.

У женщины, сидящей за столом, на глазах слезы, она закрывает рот руками.

Брейден качает головой.

— Абсурд.

Я смотрю на Киллиана.

— Если я позволю тебе подняться, ты пообещаешь быть хорошим мальчиком?

Он стонет и кивает, его ладонь всё ещё прикрывает рану на виске.

Я отпускаю его и приседаю, упираясь локтями в колени, пистолет свисает у меня между ног.

— Знаешь, я только что поняла, что так и не ответила на твой вопрос. Я Эвелин, и мне до смерти хочется знать, какого хрена ты делаешь с моими наркотиками.

— Ни хрена я не делаю, — ворчит он. — Только то, что вы, ребята, мне сказали.

— Оу?

Встав, я отхожу от него и иду к столу, проходя мимо Брейдена, когда заглядываю через плечо женщины.

— Пожалуйста, — шепчет она. — Я не...

— Шшш, — я кладу руку ей на плечо. — Всё в порядке.

Кирпичи разрезаны, кучки порошка переложены и перемешаны, прежде чем их перефасуют и снова промаркируют нашим логотипом. Я прищуриваюсь, глядя на наклейку на новом пакете. Она идентична моей: силуэт обезьяны с крыльями летучей мыши. Мое тело содрогается от смелости их повторения. Мои глаза продолжают двигаться по столу, отмечая пищевую соду и крысиный яд.

По краям моего зрения появляется чернота. Поворачиваясь на месте, я подхожу к Киллиану, который стоит, прижимая бумажное полотенце к кровоточащей ране на голове.

— Ты пичкаешь мои наркотики крысиным ядом, Киллиан?

Он скалится, щурясь на меня сверху вниз.

— Если ты не знаешь, что я делаю, то, возможно, ты не так важна, как тебе кажется.

Моя грудь сильно вздымается, и я реагирую прежде, чем успеваю остановить себя, нацеливаю пистолет на его колено и нажимаю на курок. Звук приглушен глушителем, но женщина кричит, и Киллиан быстро падает, его руки летят к ноге.

— Господи, блять, сумасшедшая сука! — кричит он.

Прежде чем я успеваю среагировать, Брейден оказывается рядом, его кулак летит в лицо Киллиана, а затем он тащит его за рубашку.

— Следи за своим языком.

Я ухмыляюсь ему, тепло распространяется по мне и немного заглушает гнев. Мило, что он защищает мою честь, хотя сам называл меня и более плохими словами.

— Я делаю только то, что мне, блять, говорят делать, — плачет Киллиан.

— Кто тебе говорит? — я наклоняю голову.

Он смотрит на меня, слезы текут по его лицу, кровь просачивается сквозь пальцы.

— Пошла ты, зачем мне говорить тебе всякую херню? Чтобы они меня убили, когда я это сделаю?

— Я убью тебя сейчас, если ты этого не сделаешь, — отвечаю я.

Молчание.

Хрустнув шеей, я ухмыляюсь и иду на кухню, открывая ящики, пока не нахожу большой кухонный нож. Сойдёт.

Молча, я подхожу к женщине, которая трясется на стуле за столом, и мягко улыбаюсь.

— Прости.

Я поднимаю пистолет и стреляю ей в голову. Она падает на стол, под ней растекается красное пятно и растекается по наркотикам, которые они уже испортили.

Рот Брейдена приоткрывается, когда он рассматривает сцену, его глаза словно каменные.

Подойдя к нему, я протягиваю ему пистолет.

— Подержи его для меня, щеночек, хорошо?

Его глаза сужаются от прозвища, но он делает то, что я прошу, его взгляд мечется между ножом, мертвой девушкой и снова назад, прежде чем он наконец поднимает оружие, держа его нацеленным на затылок Киллиана.

Я подхожу ближе, используя край лезвия, чтобы поддеть лицо Киллиана.

— Я не уверена, что ты понял меня раньше, поэтому позволь мне прояснить. Это не переговоры, и, несмотря на то, что ты можешь думать, я твой судья, присяжный и палач. Что означает, что ты будешь отвечать передо мной.

Я ввожу лезвие дальше, прямо под его челюсть, и меня охватывает тошнотворное чувство удовлетворения, когда оно встречает сопротивление, а затем погружается в его кожу, и кровь начинает капать на металл.

Он хнычет, и от этого звука у меня по позвоночнику пробегают мурашки.

— Почему ты решил, что это нормально — вскрывать мои наркотики?

— Он сказал мне это, — заикается он.

— Кто? Это Бенни сказал тебе сделать это? Твой двоюродный брат? — я мурлычу. — Скажи мне, и все закончится.

Он поджимает губы.

Вздохнув, я качаю головой, отдергиваю руку и убираю лезвие из-под его челюсти.

— Ладно, — говорю я, подхожу к столу и беру одну из переделанных пакетов, а затем возвращаюсь обратно.

Мои каблуки щелкают по деревянному полу, когда я двигаюсь к нему и киваю Брейдену.

— Оттяни его для меня, щеночек.

Челюсть Брейдена сжимается, и он смотрит на меня. Мое сердце начинает колотиться в ушах, когда я думаю, что он не собирается слушать, что, возможно, он не может справиться с тем, что произошло. Но затем, медленно, он кивает и тянется вниз, откидывая матовые светлые волосы Киллиана, пока не обнажается его порезанная шея.

— Ты не очень-то сопротивляешься, Киллиан, — говорю я, наклоняясь над ним с одним из пакетов. Я разрезаю его острием ножа. — Это почти разочарование.

Киллиан поджимает губы, и мои пальцы вырываются вперед, впиваются в его подбородок и разжимают их, его плоть застревает под моими ногтями. Я засовываю пакетик с переделанным героином ему в рот, порошок заполняет пустую полость, пока он захлебывается им и отплевывается. Я стараюсь отвернуть лицо, не желая, чтобы порошок случайно попал мне в ноздри.

Я крепко сжимаю его щеки, бросаю пакет и подношу плоскую часть ножа, чтобы закрыть ему рот.

— Глотай.

Слезы стекают по его лицу, и он дергается от хватки Брейдена. Брейден зажмуривает глаза, но удерживает его на месте.

Наконец, горло Киллиана подрагивает, когда он съедает сухой порошок.

— Думаешь, этого было достаточно, чтобы ты почувствовал себя хорошо, малыш? — мурлычу я, скользя лезвием вниз, пока оно не упирается в его яремную вену.

— Я собираюсь спросить тебя ещё раз, — шепчу я. — Кто?

— Лиам. Он хотел... хотел начать откладывать деньги. Чтобы мы могли уехать подальше от этого дерьма. От всех вас, гребаных ублюдков из Уэстерли.

Моя рука дергается на его спине, и он рванулся вперед, заставая меня врасплох. Мой нож вонзается ему в горло, хлещет кровь, теплая жидкость забрызгивает мою кожу. Его глаза закатываются назад, а вес его тела уменьшается, душа покидает его тело.

Я долго смотрю в шоке, тишина вокруг нас густая и тяжелая. Затем я отступаю назад и вздыхаю, глядя на беспорядок, мои руки окрасились в красный цвет.

— Что ж, прискорбненько.

Брейден отбрасывает тело Киллиана и встает, его глаза пусты, он смотрит на меня так, будто никогда не видел меня раньше.

Мой желудок скручивает, но я отгоняю это странное чувство. Это не новость, что людям иногда не нравится то, что они видят, и то, что он понял, что я не та девушка, которую он создал в своей голове, — это хорошо.

— Позвони Зику, — инструктирую я. — Скажи ему, что нам нужно встретиться в химчистке.

Брейден сглатывает, его адамово яблоко подпрыгивает.

Я щелкаю пальцами перед его лицом.

— Алло? Ты там жив? Давай. Он поймет, что это значит.

А потом я разворачиваюсь и выхожу за дверь, марширую обратно к машине и проскальзываю внутрь, дрожащими руками тянусь в бардачок, хватаю детские салфетки, чтобы попытаться оттереть кровь.

20. НИКОЛАС

Я молчу по дороге в поместье.

Эвелин тоже не говорит, её испачканные руки слегка дрожат там, где они лежат у неё на коленях. Я не могу понять, то ли это от адреналина, то ли от того, что она не так хладнокровна, как пытается казаться. Я ненавижу себя за то, что меня это волнует в любом случае.

Мои мысли разлетаются в тысячу разных направлений. Сожаление о том, что не остановил её. Беспокойство, потому что я уже наполовину убедил себя, что всё в порядке. Что я должен был стоять в стороне и ничего не делать.

Если бы я вмешался и спас их, это бы сорвало моё прикрытие, а если быть до конца честным, спасение двух наркоторговцев не входит в список моих приоритетов. Мстительная часть меня считает, что они получили по заслугам.

Еще хуже то, что, несмотря на всё это, я не чувствую злости на Эвелин. Всё, чего я действительно хочу, это убедиться, что с ней всё в порядке. И это полная чушь, потому что именно она была причиной всего этого.

Я не хочу думать о том, что это значит для меня, потому что, хотя не показывать эмоции — это важно для работы, я всё ещё федеральный агент. Мне должно быть не всё равно. Но когда речь идет о дегенератах, которые добровольно подмешивают яд в наркотики, вызывая передозировку и смерть, мне становится трудно.

Эвелин выскакивает из машины, как только мы въезжаем на круговую дорогу, взлетает по ступенькам и входит в свой дом. Я бездействую, мои пальцы крепко сжимают руль, борясь с собой за то, что я знаю, что я должен делать, и что я хочу делать.

Что я должен сделать, так это поехать к Сету и вызвать подмогу. Сообщить Кэпу о последних событиях, чтобы мы могли собрать больше улик для дела. В Кинлэнд-Хайтс навалены трупы, на руках Эвелин кровь. Есть куча героина, который может привести нас ближе к разгадке того, кого, черт возьми, мы пытаемся прижать.

Вместо этого я застыл в своей машине, гул двигателя вибрирует подо мной, а тепло греет мою кожу, вырываясь через вентиляционные отверстия. Я понятия не имею, почему я здесь, в ожидании... кто знает чего? Но, несмотря на это, минуты продолжают идти, и вот я здесь. Наконец, после того, как прошло по ощущениям несколько часов, я решаю уйти.

Чтобы сделать правильную вещь.

Единственную правильную вещь.

Я снимаю машину с парковки, но прежде чем я успеваю нажать на газ, что-то привлекает моё внимание, ползущее по периметру особняка. Я прищуриваю глаза, пытаясь разглядеть это.

Это человек — маленький человек, с неаккуратным пучком и в черном балахоне, скрывающем его фигуру.

Эвелин.

Я выключаю машину и открываю дверь, прежде чем успеваю усомниться в себе, и быстро бегу трусцой, чтобы не потерять её из виду, когда она скрывается в лесу, примыкающем к задней части дома.

Внезапный холод в воздухе обжигает моё лицо, когда я спешу за ней, полная луна бросает жуткий отблеск на темный лес. Я дрожу, кожаной куртки едва хватает, чтобы согреться.

Я остаюсь достаточно далеко позади, чтобы она меня не видела, и мне интересно, куда, черт возьми, она идет, потому что кажется, что она идет в глуши. Может быть, она еще больше взволнована сегодняшним вечером, чем может показаться. Я не знаю, сколько минут прошло, пока я следовал за ней вглубь леса, но этого достаточно, чтобы у меня заболели ноги и пересохло во рту, как вдруг земля двигается, и я спотыкаюсь, трава и ветки превращаются в выцветшие желтые кирпичи.

Мои легкие сдавливает, когда я смотрю вниз на свои ноги.

Сами кирпичи крошатся и покрыты заросшими сорняками, но тем не менее они здесь, и мой мозг гудит от теорий. Совпадение ли это, что их стриптиз-клуб называется «Желтый кирпич», когда это находится у них на заднем дворе?

Я иду вперед, следуя за извилистой желтой дорогой, пока мы не достигаем небольшой поляны среди деревьев. Эвелин проскальзывает в парадную дверь маленького, обветшалого коттеджа.

Твою мать.

Я часами изучал архитектурные чертежи и спутниковые снимки этой земли, но почему-то не знал, что тут находится дом.

Поспешив вперед, я проскальзываю в дверь вслед за ней. Я не хочу прятаться. Но я должен был знать лучше, чем думать, что она не поймет, что за ней следят, потому что как только я ступаю внутрь, она набрасывается на меня, её пистолет у моего лица, когда меня резко толкают.

— Господи, — выдыхаю я, боль пронзает мой череп, когда он ударяется о стену.

— Я должна была догадаться, что это ты преследуешь меня, — ворчит она.

— Я просто хотела проверить, как ты.

Тепло разливается по моим венам, когда её тело прижимается к моему, и мои руки вырываются, чтобы обхватить её талию.

Она поджимает губы, ослабляя хватку.

— Считай, что проверил.

Мой член твердеет, когда я вижу её обнаженное лицо без единого пятнышка косметики, и мои большие пальцы ласкают её кожу, прежде чем я успеваю остановить себя. Мой разум кричит мне соберись нахуй, но моё тело думает иначе, как всегда бывает, когда дело касается её.

Я не могу этому сопротивляться.

— Ты пиздец какая маниакально счастливая, тебе кто-нибудь говорил об этом? — огрызаюсь я.

— Только перед тем, как они должны умереть, — она широко ухмыляется.

Я закатываю глаза, мой желудок подрагивает от её беззаботности.

— Что это за место? — я оглядываюсь вокруг.

Она опускает пистолет, но остается в моих объятиях.

— Моё убежище.

— От чего?

Она пожимает плечами.

— От жизни.

— Тебе не нравится твоя жизнь?

Я не уверен, почему я спрашиваю, но мне вдруг отчаянно захотелось узнать.

Её язык проводит по нижней губе, и она наклоняет голову.

— Тебе никогда не хотелось просто... сбежать?

— Не особо.

Она вздыхает.

— Ну, я хочу. Я бы уехала навсегда, если бы могла.

Мой интерес разгорается.

— Куда бы ты поехала?

— В Ирландию, — она не колеблется ни секунды. — Мой папа гордится нашим ирландским наследием, но я никогда там не была, представляешь?

Я не отвечаю, потому что не знаю, что сказать. Вместо этого я впитываю то, как непринуждённо она красива. Но её красота — это мираж, обман света. Она засасывает тебя и дает тебе комфорт, но становится уродливой, когда ты заглядываешь под её поверхность.

— Почему ты так много врешь? — спрашивает она.

— Я не вру, — я стискиваю зубы.

Технически, я вру, но меня раздражает, что она постоянно упрекает меня в этом, когда я был честен с ней больше, чем с кем-либо ещё. Я жду от нее умного ответа, но она только наблюдает за мной. Смотрит на меня так, словно пытается залезть мне под кожу и откопать зарытые части. Это заставляет меня чесаться, и я ерзаю, мои пальцы крепко сжимаются на её талии.

— Это всё ещё связано с именем?

— Это ты мне скажи.

Ухмыляясь, я сглатываю, преодолевая стеснение в горле, и наклоняюсь, чтобы прошептать ей на ухо: — Милая, ты можешь называть меня как угодно, если это означает, что я снова смогу погрузиться в эту сладкую киску.

Она дергается назад, вырываясь из моей хватки.

— Фу, ты позоришь мужчин во всем мире.

Я смеюсь.

— Говорит девушка, которая только что убила двух человек.

Она открывает рот, будто хочет сказать что-то ещё, но вместо этого поворачивается и идет в маленькую кухню. Я следую за ней, толпясь там, где она стоит лицом к столу, склонив голову, её пальцы плотно прижаты к краю. Я прижимаю её к себе и двигаюсь вниз, пока мой нос не касается её шеи.

— Это беспокоит тебя, не так ли? — спрашиваю я. — То, что ты сделала?

— Брейден, пожалуйста. Иди нахуй, — бормочет она.

Я не могу сказать, почему я это делаю. Может быть, потому что я чертовски стараюсь найти девушку внутри монстра; ту, которую она так отчаянно пытается спрятать. А может быть, потому что я отчаянно пытаюсь услышать причину, одну-единственную, блять, причину, почему я не должен заявлять на неё, хотя я знаю, что это то, что мне придется сделать.

Мой желудок вздрагивает, и я сжимаю челюсти. Я скольжу ладонями вниз по длине её рук, мой член наполняется, когда по её коже пробегают мурашки, а её задница прижимается к моему паху. Наши пальцы переплетаются на столешнице, и моё сердце ударяется о ребра, когда её тело вздрагивает.

— Ты можешь сказать мне, — прошептал я ей в шею, мой язык выскальзывает, чтобы попробовать её на вкус, совсем немного.

В этот момент я говорю серьезно. Она может сказать мне. Я не пытаюсь получить информацию или узнать, что она скажет. Меня не интересует её дерзкий рот или все способы, которыми я могу заставить её извиваться. Я просто хочу поговорить с девушкой под маской. С той, которая улыбается так широко, что это смягчает её глаза, и позволяет мне покрывать её кожу сонетами.

Её дыхание тяжелое.

— Я не расстроена тем, что убила их.

Разочарование оседает в моей груди, как валун, но оно кажется приглушенным и тусклым, его затмевает огонь, который загорается внутри меня всякий раз, когда я нахожусь в двух шагах от этой женщины.

— Я злюсь, что потеряла контроль, — продолжает она.

Моя хватка на её руках крепнет, и я знаю, знаю, что должен отстраниться. Что после того, как всё закончится, я буду часами ненавидеть себя за то, что влюбился в ту, кому должен был противостоять.

Но когда дело касается Эвелин Уэстерли, я — гребаный дурак.

Поэтому, вместо того чтобы уйти и отчитаться перед Сетом, я перемещаю наши переплетенные руки и обвиваю ими её середину, а затем убираю пальцы и провожу ими по передней части ее тела, опускаясь на колени.

— Тогда забери его обратно.

21. ЭВЕЛИН

Я знала, что он преследует меня.

И я знаю, что он лжет больше, чем позволяет увидеть. Так доверяю ли я ему? Абсолютно нет.

Но я не лгала, когда говорила, что расстроена тем, что потеряла контроль. После смерти Нессы я невероятно много работала над тем, чтобы сохранять самообладание, чтобы убедиться, что мои импульсивные проблемы под замком. Я так и не смогла овладеть этим при её жизни, и сделать это после смерти — один из способов, которым я пытаюсь почтить её память.

В последнее время у меня это плохо получается, что заставляет меня чувствовать, будто я проявляю неуважение к ней. Разочаровываю её, как и всех остальных.

Но есть ещё и он.

Этот мужчина. Этот совершенно незнакомый человек. И он стоит на коленях ради меня.

Я не питаю иллюзий, что ему легко отказаться от контроля. Вся причина, по которой мы вцепляемся друг другу в глотки, заключается в постоянной борьбе: я пытаюсь сохранить контроль, а он его отнимает. Но есть что-то ещё между яростью и враждебностью. Теплое и мягкое по краям, побуждающее меня погрузиться в то, что он даёт.

Его пальцы впиваются в мою талию, и мои руки дрожат, прижимаясь к тыльной стороне его ладоней. Я закрываю глаза, моё сердце бьется так быстро, что я чувствую его в шее. Губы прижимаются к моей пояснице, и мурашки пробегают по позвоночнику, возбуждение посылает порцию адреналина через центр моего тела.

И я знаю, что это неправильно. Я ненавижу его, а он в лучшем случае терпит меня. Но мои нервы рикошетят от краев моего тела, посылая колючую тревогу, пронзающую мои внутренности, и когда он прикасается ко мне, это успокаивает жжение.

Так что я потворствую. Хоть ненадолго.

Я поворачиваюсь лицом к нему, и мой живот напрягается, когда наши глаза встречаются. Моя толстовка слегка задралась от его рук, и его дыхание проходит по кусочку кожи, выглядывающему из-под ткани. Я тянусь вниз, поднимаю подол толстовки и майку под ней, поднимаю их над головой и сбрасываю на пол. На мне нет лифчика, и мои соски твердеют от его взгляда.

Его темно-коричневые кудри дикие, одна прядь спадает на лоб, и я провожу по ней пальцами, убирая её с его лица и запутывая пальцы в его шелковистых прядях.

— Красивая, — произносит он, наклоняясь и засасывая одну из моих грудей в рот.

Я задыхаюсь от влажного ощущения, его язык проводит по соску, его зубы прикусывают его, пока боль не превращается в удовольствие.

— Сними с меня штаны, — требую я.

Он отпускает мою грудь с мягким хлопком, от прохладного воздуха по моему телу бегут мурашки. Его руки плавно движутся вниз по моим бокам и бедрам, пока он не зацепляет пальцы под поясом моих леггинсов и не тянет. Ткань скребет по моим бедрам, когда он спускает их, и я стою неподвижно, возбуждение затуманивает моё зрение, пока он раздевает меня догола. Одежда собирается вокруг моих лодыжек, и он поднимается обратно, берет меня за талию и сажает рядом с раковиной. Холод столешницы впивается в кожу моей задницы, и я задыхаюсь от внезапной прохлады на моей разгоряченной коже.

Взгляд Брейдена задерживается между моих ног. Он снимает мои туфли и отбрасывает леггинсы, а затем проводит ладонями вверх и сжимает с внутренней стороны мои бедра.

Я раздвигаю их шире, чтобы дать ему хороший обзор.

— И плоть победу празднует свою при имени твоем, — бормочет он, проводя носом у меня внизу.

Мой пресс напрягается.

— Ты цитируешь Шекспира моей киске?

Он прижимает мягкий поцелуй к вершине моего клитора.

— Тебе это нравится

— Не нравится.

Нравится.

Он отодвигается, дьявольская ухмылка украшает его лицо.

— Я лгу тебе, ты лжешь невольно мне,

Он делает паузу, и вдруг его язык оказывается на мне, двигаясь маленькими кругами вокруг чувствительных нервов. Я хнычу, жар пробегает по моим ногам.

Его язык исчезает.

— И, кажется, довольны мы вполне!

.

В моей груди теплеет, желание извивается, как веревка, вокруг моего влагалища и вверх по позвоночнику. Кажется, он мне нравится таким.

— Ты не обязана доверять мне, Эвелин. Но слова — это твоё безопасное пространство, точно так же, как и моё.

Мои пальцы проникают в его волосы.

— Позволь мне быть твоим спокойствием в хаосе, красавица.

Эмоции захлестывают в моей груди и застилают глаза так быстро, что я теряю дыхание, но прежде чем я успеваю осознать это чувство, его рот снова оказывается на мне, поглощая меня, как мужчина, отчаянно пытающийся доказать свою ценность.

Мои мышцы напрягаются, мурашки рассыпаются по животу и скапливаются между ног. Мое тело дергается, когда он облизывает мой клитор, а его пальцы массируют внутреннюю поверхность моих бедер.

— Да, — стону я, запрокидывая голову назад. — Пососи его.

Он так и делает, смыкая губы вокруг меня и втягивая мой клитор в рот, кончик его языка мучает меня, медленное всасывание вперемешку с томным облизыванием, снова и снова, пока напряжение не становится таким тонким, что вот-вот сорвётся.

И потом я разрушаюсь на части, взрываясь на его языке и крича, прижимаясь к его лицу, пока в глазах не темнеет. Он не прекращает своих ласк, и я отрываю его голову, как только становлюсь слишком чувствительной. Он ухмыляется, его рот блестит от беспорядка, который он устроил.

— Иди сюда, — говорю я.

Его руки тут же обхватывают меня, когда он встает, и я притягиваю его лицо к своему, облизывая его губы, прежде чем погрузиться в его рот.

— Вот так, красавица, — простонал он. — Слижи себя с моего языка и посмотри, насколько ты хороша на вкус.

Моё влагалище сокращается от его слов, и я сливаю наши губы вместе, мускусный вкус меня, смешанный со всем его, заставляет мои глаза закатиться назад.

Его руки крепко обхватывают меня, его бедра двигаются между моих ног, пока его покрытая джинсами эрекция не прижимается к моей обнаженной киске.

Я отстраняюсь, спрыгиваю со стойки и прижимаю руку к его торсу, чтобы оттолкнуть его назад, пока его ноги не касаются кухонного стула.

— Садись.

Он садится.

— Ты прав. Ты и правда невероятно хорошо следуешь указаниям, — улыбаясь, я наклоняюсь над ним и снимаю его рубашку, отбрасывая её в сторону, мои глаза впиваются в четкие линии и мышцы его торса. Я хватаюсь за его ремень, расстегиваю пряжку и вытаскиваю его из петель. — Заведи руки за стул.

Он поднимает бровь, но делает то, что я прошу. Я встаю позади него, скольжу своими пальцами по его пальцам и поворачиваю его ладони друг к другу, прежде чем обернуть его ремень вокруг внешней стороны и связать их вместе. Предвкушение озаряет меня изнутри, желание расцветает от того, сколько силы он мне дает.

Прокравшись к нему спереди, я встаю на колени между его ног, скольжу руками по его бедрам, пока не добираюсь до верхней части его брюк и расстегиваю пуговицу. Он поднимает бедра, помогая мне раздеть себя. Моё сердце колотится в груди, когда я стягиваю с него одежду, позволяя его члену вырваться на свободу. Он такой твердый и толстый, что физически пульсирует, и мой рот наполняется влагой при виде этого зрелища.

— Твои запястья в порядке?— спрашиваю я.

Я не хочу, чтобы ему было больно, тем более что я знаю, что он делает это только для меня. Его язык проводит по нижней губе, и он кивает, его глаза пылают, глядя в мои. Я протягиваю руку и беру его. Он дергается в моей руке, и я усмехаюсь, поглаживая его от основания до кончика, желая заставить его чувствовать себя так же безумно, как я чувствую себя по отношению к нему.

— Ты доверяешь мне?

Он хрипит, с его головки стекает бусинка предсемени.

— Я не уверен.

— Будет умнее, если ты не будешь этого делать, — честно отвечаю я.

Моя грудь вздымается, и я слегка приподнимаюсь, ровно настолько, чтобы прижаться легким поцелуем к его губам. Он нежен и, откровенно говоря, нежелателен, но я позволяю себе этот мягкий момент, желая показать свою благодарность за то, что он дает мне.

Есть что-то такое привлекательное в том, что один человек полностью подчиняется другому, находится в его власти, принимая всё, что другой считает нужным дать ему.

Я хочу поглотить его и наслаждаться его капитуляцией.

Его взгляд не покидает меня, пока я наклоняюсь над его твердым членом, выдувая на него маленькие струйки воздуха, пока его мышцы не напрягаются, а бедра не выгибаются.

— Тебе нравится наблюдать за мной, не так ли? — спрашиваю я.

— Да.

Мой язык выскальзывает и проводит по его члену, и я знаю, что если бы он действительно захотел, он мог бы легко освободиться от того, что его сдерживает, и взять контроль в свои руки.

Тот факт, что он этого не делает, заставляет меня отчаянно желать вознаградить его.

Еще один раз я облизываю его. На этот раз я слежу за тем, чтобы плоская часть моего языка с пирсингом попала на головку, и обвожу чувствительную плоть, надеясь, что дополнительные ощущения сведут его с ума.

Он стонет и двигает бедрами, его член шлепается о мои раздвинутые губы. Я хватаю его за основание и слегка отодвигаюсь назад, глядя на толстую вену, которая проходит по всей его длине, чувствуя, как в глубине живота нарастает давление. Я снова опускаюсь ниже, оказывая легкое давление, двигаясь лицом вниз, внутренняя поверхность моих щек едва касается его кожи. Я тянусь вверх, мои ногти царапают его яйца. Они тут же напрягаются, его член подпрыгивает у меня во рту.

Он стонет, когда я отстраняюсь, запрокидывая голову назад.

— Ты, блять, убиваешь меня.

— Такие вещи нужно делать деликатно, — говорю я. — Но мне нравится, когда ты в моей власти.

Он смотрит на меня, его глаза дикие, а челюсть сжата. Тем не менее, он не пытается освободиться.

— Ты такой хороший мальчик, — я улыбаюсь. — Может, мне пососать твой член в качестве награды?

— Пожалуйста, — шепчет он, двигая бедрами изо всех сил, пока его руки связаны за спиной.

Я опускаю рот и заглатываю его, пока он не достигает задней стенки моего горла, мои щеки впадают, когда я сосу. Его соленый вкус заставляет влагу стекать по внутренней стороне моих бедер, и я стону, что заставляет его податься вперед. Я давлюсь, когда он резко ударяет от стенку горла, и его член пульсирует на моем языке. Я продвигаюсь дальше, пока он не преодолевает сопротивление и не проникает в моё горло, глаза слезятся. Мои губы достигают его основания, и я двигаю языком, прижимая его к члену, стараясь не начать кашлять, пока он лишает меня воздуха.

— Проклятье, — стонет он.

Когда я не могу больше терпеть, я отодвигаюсь назад, тонкие линии слюны соединяют кончик его члена с моими губами, слюна стекает по моему подбородку и на верхнюю часть груди. Мой пищевод горит, но боль заставляет мою киску пульсировать, поэтому я глубоко вдыхаю и погружаюсь обратно, начиная быстрые движения, дроча его ртом и языком, пока не чувствую, как он наполняется, а его яйца напрягаются в моих руках.

Я быстро отстраняюсь, и он стонет, его грудь вздымается от тяжелого дыхания.

— Непослушный мальчик, пытаешься кончить раньше, чем я тебе скажу.

Я поднимаюсь с колен, провожу ладонями по его горячей коже, пока мои руки не обвивают его шею, а моя задница оказывается у него на коленях, его толстый член прижимается к моей скользкой киске.

— Ты хочешь кончить, малыш? — шепчу я ему в губы, прижимаясь к нему.

— Да, блять, — вырывается у него.

— Скажи мне.

Он подается вперед, его дыхание пробегает по моей шее и посылает холодок по всему телу.

— Я хочу, чтобы ты использовала меня, пока не насытишься, а потом позволила мне кончить в тебя.

Мое влагалище болезненно сжимается, и я беру его лицо в свои руку, сливая наши губы вместе, пока наши зубы не сомкнулись, а языки не столкнулись.

Его член там, прямо у моего входа, и я слегка приподнимаю бедра.

Мы стонем друг другу в рот, когда он проникает внутрь, и мои стенки сжимаются вокруг него. Я чувствую себя такой охуенно наполненной.

Я двигаю бедрами вперед-назад, повторяя ритм нашего небрежного поцелуя, мой клитор трется о его пах при каждом проходе.

— Блядь, — шепчет он мне в губы. — Я уже близко.

Двигая рукой по передней части моего тела, я начинаю подпрыгивать вверх-вниз, мои мышцы напрягаются, пока не возникает ощущение, что я вот-вот взорвусь от напряжения. И тогда я разрываюсь, моя киска сжимает его, и я стону. Он ловит мой стон и глотает его для себя.

Вскоре после этого он следует за мной, его бедра врезаются в мои, и он входить в меня, его член дико пульсирует, когда он выпускает свою сперму глубоко внутрь.

Я падаю на него, в ушах звенит, а зрение затуманено. Опираясь на спинку стула, я вожусь с его ремнем, пока его запястья не освобождаются. Тут же они обхватывают меня, притягивая к себе ещё крепче. Я прижимаюсь лицом к его груди, а он целует меня в макушку, и я чувствую... удовлетворение.

Почти как будто счастье находится прямо здесь и ждёт, когда я протяну руку и схвачу его.

И я погружаюсь в этот момент, закрывая глаза под стук его сердца.

И когда через час он уходит, сказав, что ему нужно забрать Дороти, потому что он не хочет нарушать своё обещание, то чувство, которое я держала так близко к сердцу, испаряется в пыль.

22. НИКОЛАС

Прошло четыре дня с тех пор, как я видел Эвелин.

Я ушел вскоре после того, как она связала меня и перевернула мой мир с ног на голову, и с тех пор я лечу по спирали в бездонные глубины. Она заставила меня кончить сильнее, чем я когда-либо кончал с любой другой женщиной, а потом она легла мне на грудь и прижалась ко мне, как будто я был её мужчиной.

Но потом что-то случилось.

В моём мозгу зашептала мысль. Что я бы отдал всё в одно мгновение, если бы мог остаться там навсегда.

А такие мысли для меня неприемлемы, поэтому я использовал единственное, что, как я знал, может причинить ей боль, и притворился, что ухожу, чтобы найти её сестру.

Это принесло желаемый результат.

Её глаза, которые до этого момента были мягкими и уязвимыми, закрылись. А когда она снова посмотрела на меня, в них не осталось ничего, кроме ледяной тундры, где ничто не могло выжить.

Я раздумывал о том, чтобы встретиться с ней на следующий день, но поборол это желание.

Затем я столкнулся с ней на второй день. Она даже не взглянула на меня, быстро оправдавшись тем, что ей нужно поговорить с отцом.

К третьему дню я понял, что киска дурит мне голову, и какой бы хорошей она ни была, она все равно мой враг. У нас нет абсолютно ничего общего, кроме сексуальной совместимости.

И вот настал четвертый день. Я сижу напротив её отца в подсобном помещении «Желтого кирпича», и мой разум не может сосредоточиться. Я слишком занят вопросом, где она, что она делает. Ненавидит ли она меня всё ещё так же сильно, как я знаю, что должен ненавидеть её.

— Мы едем в Чикаго.

Я быстро фокусируюсь на Фаррелле, его слова шокируют меня и возвращают в настоящее.

Это всегда было возможно — вернуться в Чикаго, пока я притворяюсь кем-то другим. Работать под прикрытием в том же штате, где ты живешь, в лучшем случае рискованно. Но плюсы перевешивают минусы. Им нужен был кто-то местный, кто мог бы убедить в своём знании местности. Ирландская мафия не очень-то приветствует чужаков.

— Зачем? — спросил Зик, переведя взгляд на меня, а затем обратно.

— Благотворительный аукцион, конечно, — Фаррелл усмехается вокруг своей сигары. — Я фила... фи... тот, кто делает добрые дела, а у мэра скоро перевыборы.

— Что есть в Чикаго для мэра Кинлэнда? — спрашиваю я.

— Ночь на воде, — говорит Фаррелл за облаком дыма. — Для важного дела.

— Какого? — Зик смеется. — Для отсосывания членов богатых людей и набивания их карманов?

— Там будет много важных гостей. Оскар организовал для нас кое-что с Кантанелли.

Я сажусь в кресле более прямо. Это неожиданный поворот.

— С итальянцами?

Его глаза заостряются.

— Неудивительно, они устали от того, что не могут конкурировать с нашим продуктом. Они были... менее чем сговорчивы со своими просьбами, чтобы мы прекратили распространение в их регионах.

Беспокойство охватывает мою грудь.

— Ты продвигаешься на их территорию?

Он пожимает плечами.

— Я просто сажусь за стол переговоров, чтобы обсудить условия.

— Ты планируешь отдать им своего поставщика? — спрашиваю я, наклоняясь вперед на своем сиденье.

Улыбка Фаррелла спадает, его толстые два пальца поднимаются, чтобы взять Black & Mild изо рта и опустить её в хрустальную пепельницу, его глаза сужаются.

— Позвольте мне самому беспокоиться о моем поставщике. Он будет там, и это главное. А ты беспокойся о безопасности Дороти.

Мое сердце замирает.

— Эви не будет? — спрашивает Зик.

— Эви занята, — огрызается Фаррелл.

Мои внутренности сжимаются, мой разум снова задается вопросом, где она и что она делает.

Дверь распахивается, вбегает потный Лиам, его глаза налиты кровью, а одежда помята.

— Шкип, — хрипит он.

Фаррелл смеется, показывая пальцем на Лиама.

— Посмотри на этого не натренированного ублюдка. Что заставило тебя бежать?

— Киллиан пропал.

Его голос ровный, но я чувствую маниакальность в его тоне.

Лицо Фаррелла становится серьезным, все веселье улетучивается.

— А мой товар?

Кулаки Лиама сжимаются, и он качает головой.

Зик напрягается рядом со мной, наши глаза встречаются на короткое мгновение.

Фаррелл садится обратно на своё место, снова берет свою Black & Mild, дым клубится вокруг его головы и испаряется в воздухе. Он вынимает сигару изо рта и крутит её между пальцами вперед-назад, проводя языком по передней части зубов.

— Давай-ка прокрутим события немного назад, Лиам. Ты пришел ко мне, — он указывает на свою грудь. — Говоришь мне, что у тебя есть кто-то, кому мы можем доверять. Кто-то верный. Кто-то, кто может сделать для нас больше, чем то, что мы получали. Я пока что прав?

— Да, но... — начинает Лиам.

Мои чувства обостряются, и всё, что мучило меня до этого момента, исчезает. Этот разговор кажется важным.

— Но ничего, — Фаррелл качает головой. — Знаешь, Эви говорит, что ты — крыса.

Лицо Лиама скривилось.

— Что? Нет, я...

Фаррелл вскакивает со своего места, хватает пистолет из-под стола и дважды стреляет Лиаму прямо в голову. Его тело падает на пол, глаза расширены и смотрят на меня.

Мой желудок вздрагивает.

***

Ветер хлещет по воде озера Мичиган и проносится по городу, холод щиплет мои щеки и леденит руки. Вдохнув воздух, я прислоняюсь к бетонной стене, покрытой граффити, и смотрю, как Сет шагает взад-вперед по задней аллее.

Было нелегко сбежать, когда мы приехали в Чикаго, но вот я здесь.

— Когда встреча? — спрашивает он.

— В эти выходные. В субботу вечером, — я потираю руки, прежде чем засунуть их в карманы куртки. — Подумал, что мы можем что-то устроить. Не может быть, чтобы он не принес продукт на пробу.

Сет выдыхает.

— Мужик... ты же знаешь, что это не то, что нам нужно.

— Послушай, — продолжаю я, разочарование сжимает мои внутренности. — Никто ни черта мне не скажет. Зик с ними там годами, и он до сих пор ничего не знает. Давай поймаем их, встряхнём. Мы сможем заставить Фаррелла расколоться, — я делаю паузу.

Сет поджимает губы.

— Мы можем снова свести тебя с полицией, но Кэп не хочет делать глупых шагов.

Я качаю головой.

— Полиция скомпрометирована. Определенно, у него есть утечки в Кинлэнде, а значит, и здесь тоже.

— А как насчет его дочерей? — спрашивает он.

— Да, — говорю я, ледяные усики страха обвивают мою шею. — Они могут что-то знать.

Он стонет, сжимая переносицу.

— Ты знаешь, что то, что они «могут» — этого недостаточно. Гален хочет получить голову монстра, и если мы начнем действовать слишком рано, мы можем потерять всё.

— Я умираю здесь, Сет, — умоляю я, отчаяние вытесняет слова с моего языка. — Ты знаешь, каково это — стоять в стороне и смотреть, как страдают люди, как нарушаются законы, и ничего не делать? — я прижимаю пальцы к виску. — Это затуманивает голову.

— У тебя никогда не было проблем раньше, — констатирует он.

— Да, но сейчас у меня проблемы, — огрызаюсь я.

— Это из-за девушки?

Я отшатываюсь от него.

— Что?

— Эвелин Уэстерли, — он делает шаг ко мне, наклоняя голову. Его рука тянется и ложится на моё плечо, и я стискиваю зубы, подавляя желание оттолкнуть его. — Не слишком ли ты глубоко залез, Ник?

Вспышка гнева прорывается сквозь мне, и я хватаю его за рубашку, кручу, пока он не прижимается к стене. Красная пелена затуманивает моё зрение.

— Сколько раз, блять, мне нужно повторять, чтобы ты не называл меня так? Господи Иисусе. Ты хочешь, чтобы меня убили?

— Но это то, кто ты есть, — рычит Сет. — Ты Николас Вудсворт, — он толкает меня в грудь, и моя хватка ослабевает. — Родился семнадцатого августа. У тебя было дерьмовое детство с матерью-наркоманкой, которая заставила тебя вырасти слишком быстро, и у тебя есть сестра, которая ждет тебя дома. Та, которая любит тебя и спрашивает о тебе каждый день.

Я отпускаю хватку на его рубашке, отступаю назад, глядя на свои руки, мой живот скручивает.

Что, блять, со мной происходит?

— Я

— Знаешь, — прерывает меня Сет. — Теперь ты даже говоришь как они.

Я всё ещё смотрю на свои руки.

— Я понимаю, парень. Я знаю, что это тяжело, и в глубине души я верю, что никто не сможет делать эту работу так, как ты. У тебя есть дар, — он колеблется. — Но причина, по которой ты так хорош, в том, что ты не чувствуешь вещи так, как чувствуют другие люди. Ты — машина. Ты не привязываешься.

Я поднимаю голову, встречая его обеспокоенный взгляд.

— Так что если ты начинаешь что-то чувствовать? — продолжает он. — Кто-то должен сказать тебе об этом.

Облизнув губы, я качаю головой, не обращая внимания на то, как болит в висках.

— Нет, я-я в порядке. Просто стресс. Прости, — сжимая дрожащие пальцы, я сглатываю, решимость оседает в центре моего нутра, как тяжелый кирпич. — Я думаю, Дороти может что-то знать.

Глаза Сета вспыхивают.

— Ты уверен в этом?

Я качаю головой, выдыхая прерывистый смех.

— Нет, но если она знает... если мы предложим ей иммунитет, она может принять его. Просто... просто дай мне немного времени с ней.

23. ЭВЕЛИН

Стол мэра больше, чем кажется на камеру.

Я беру кубинскую сигару из его шикарного портсигара и откидываюсь в кресле, кладу каблуки на показной дуб и прикуриваю сигару. Сейчас здесь никого нет, но после короткого разговора с его секретаршей я убедила её взять ранний обед и позволить мне подождать в его кабинете.

В конце концов, мы с мэром старые друзья, и это идеальное время для встречи с ним. Все остальные уехали в Чикаго раньше, мой отец заявил, что хочет, чтобы его ребята «насладились городом» перед мероприятием Оскара, но я осталась, сказав, что мне нужно быть здесь с маками.

Это не ложь, ботаника — очень трудоемкая работа, и мне действительно нужно часто проверять их, чтобы обеспечить постоянный поток опиума для изготовления «Летучей обезьяны».

Но я не поэтому не поехала.

Дверь кабинета распахивается, и входит Оскар. На его бледном лице выражение сосредоточенности, а его иссиня-черные волосы жесткие и идеально уложенные, зализанные назад с блеском политика. Его шаги замедляются, когда он видит меня, его рука останавливается там, где она ослабляла узел на галстуке.

— Так, так, так. У нас тут маленькая Эвелин Уэстерли, — его взгляд пробегает по моему телу. — Совсем взрослая.

— Привет, Оскар, — отвечаю я, выдыхая облако дыма.

— Тебя прислал отец? — он подходит ближе.

Я щелкаю языком, кладу кубинку на угол его стола. Его глаза следят за движением, сужаются, когда часть пепла падает на его шикарный пурпурно-золотой персидский ковер.

— Я здесь по поручению моей сестры.

— Которой?

Я наклоняю голову, внимательно наблюдая за его лицом. Я не ожидала, что он это скажет.

— Какой, по-твоему?

Его глаза прищуриваются, и на несколько мгновений наступает неловкое молчание, в котором мы заперты в напряженном взгляде. Наконец, по его лицу расползается ухмылка.

— Ты издеваешься надо мной?

— Знаешь, — я игнорирую его вопрос, проводя кончиками пальцев по дереву его стола. — Это хороший предмет мебели. Крепкий. Прочный, — стул скрипит, когда я двигаюсь вперед, стуча костяшками пальцев по столешнице. — На таком столе можно многое сделать.

— Хм, — его улыбка растет. — Так вот почему ты пришла ко мне? Чтобы проверить, насколько прочным может быть мой стол?

— О, Оскар, — смеюсь я, встаю и иду к нему. Его глаза полуприкрыты, и сильный запах одеколона проникает в мои ноздри, когда я приближаюсь. Я обхватываю пальцами его галстук, разглаживаю его и расправляю узел, прежде чем поднять голову и встретиться с ним взглядом. — О тебе что-то говорят, знаешь? Я подумала, что ты захочешь узнать.

— Правда? — он вздергивает бровь. — Что говорят?

— Говорят, что ты был в постели с Кантанелли.

Он скалится.

— Я тебя умоляю.

— Ты был близок с Нессой, так что считай это одолжением... визитом, чтобы напомнить тебе, откуда ты родом, — я похлопываю ладонями по лацканам его костюма. — Мне бы не хотелось, чтобы о таком важном человеке, как ты, ходили неприятные слухи.

Его тело напрягается.

— Вы угрожаете государственному чиновнику, мисс Уэстерли?

— Просто беседа со старым другом, — я пожимаю плечами.

— Ну, как бы ни была забавна эта беседа, — тянет он. — Сейчас не самое подходящее время. У меня через тридцать минут заседание городского совета.

— Конечно, я позволю тебе заняться этим.

Я обхожу его и иду к двери, мои каблуки щелкают по деревянному полу и отражаются от бежевых стен. Мои пальцы обхватывают металлическую ручку, и я поворачиваю её, но прежде чем полностью выйти, я делаю паузу и поворачиваюсь к нему лицом.

Он смотрит на меня, засунув руки в карманы, с выражением растерянности на лице.

— Знаешь... жаль, что у нас нет времени протестировать этот стол, — я вздыхаю. — Думаю, я просто спрошу комиссара Бока₍второстепенный персонаж в Волшебнике страныОз₎, насколько он прочный.

Я подмигиваю, и его ноздри раздуваются.

— Пошла вон из моего кабинета.

Смеясь, я поворачиваюсь на месте и ухожу, и чувство угрозы проносится по моим венам, как наркотик.

Через три часа я снова с маками, вдыхаю их аромат, пока пишу. Точнее, пока я пытаюсь писать. У меня творческий блок уже шесть дней, с тех пор как позволила Брейдену шептать стихи моей коже, пока я кончала от его языка.

Слова — это твоё безопасное пространство.

Я снова и снова провожу ручкой туда-сюда, конец ручки стучит по костяшкам пальцев, а затем по странице, создавая возбужденный ритм.

А Дороти он тоже шепчет стихи?

У меня внутри всё кипит от этой мысли, и я стону, бросая блокнот на землю. Закрыв глаза, я считаю в обратном направлении, сосредоточившись на дыхании и пытаясь заземлить себя. Но в моем мозгу проносятся воспоминания о Брейдене и Дороти. Они вместе развлекаются в Чикаго?

Я чувствую себя... использованной. Убогой. Слабой. Я должна была знать лучше, чем поддаваться. И дело не только в этом, я постоянно поддаюсь, снова и снова, упиваясь тем, как он заставляет мое тело петь. Я должна была прислушаться к своему внутреннему голосу, когда он с первого дня размахивал своим огромным красным флагом, как предупреждающим знаком, крича в моем подсознании.

Но впервые после Нессы чужой голос пробрался в трещины, и я начала слушать его вместо себя. Как собака Павлова, он без труда приучил меня принимать абсолютный минимум со своей стороны. Я жаждала общения, враждебность превращалась в возбуждение, когда он оказывался рядом, просто потому, что он уделял мне внимание.

И не важно, было ли оно негативным или позитивным, он хотя бы видел меня.

К тому же, я могу нехотя признать, что он лучший сексуальный партнер, который у меня когда-либо был.

Позволь мне быть твоим спокойствием в хаосе.

Чушь собачья.

Вздохнув, я запускаю пальцы в свои спутанные волосы, дергая за корни, пока жжение не прояснит мои мысли. Это не помогает, более того, чем дольше я сижу в тишине, тем больше я воспроизвожу в памяти каждую нашу с Брейденом встречу, ища какую-то причину за пределами физического, которая объяснит тягу, которую я чувствую.

И когда я дохожу до того вечера, когда он рассказывал мне о своей маме, прозрение срабатывает, как лампочка, взорвавшаяся в моем мозгу.

Вскочив со своего места на полу, я практически бегом несусь к своему телефону, беру его и набираю номер Коди. Он отвечает на третьем гудка.

— Не вовремя, малышка.

— Как умерла мама Брейдена? — выплевываю я.

— Я... кого?

— Парня, которого я попросил тебя проверить. Разве ты не говорил, что его мама умерла?

— Ааа... да. От рака. Когда ему было восемнадцать. Слушай, я могу тебе перезвонить?

Я бросаю трубку, в голове и в каждой конечности моего тела появляется боль, за которой следует гнев.

Чистая, неподдельная ярость.

Этот ублюдок солгал мне. Снова.

24. НИКОЛАС

Я полагал, что «присматривать за моей дочерью» означает присматривать за ней во время мероприятия, но это явно не так. Меня назначили быть нянькой, кормить и поить Дороти, в то время как другие парни могут заниматься чем угодно. Меня это напрягает, заставляет задуматься, почему я не с ними.

Дороти, с другой стороны, не выглядит расстроенной из-за того, что её не включают, что не совсем удивительно, потому что она не подходит для этой жизни. Как будто она хочет быть частью бизнеса, но не понимает, что это за бизнес.

Кроме того, Фаррелл слишком опекает её, чтобы позволить ей действительно обладать какой-либо властью. Показывать своим врагам — даже тем, с кем вы заключаете сделки, — кто для вас важен, — это верный способ дать им оружие против вас в дальнейшем.

Взаимоотношения — это слабость, а когда вы играете в опасные игры, вы должны быть крепостью силы.

И вот я с Дороти, ем брускетты с закусками и пью вино в ресторане отеля. Это шикарное место, и хотя я знаю, что должен сосредоточиться на том, чтобы завоевать её доверие, чтобы её было легче встать на нашу сторону, я не могу отделаться от желания, чтобы через стол сидела не она.

Её волосы шелковистые и гладкие, красивого коричневого цвета, любой мужчина убил бы за то, чтобы погрузить в них свои пальцы.

Но я бы предпочел видеть их спутанными и черными.

Её глаза мягкие и открытые, безмятежные, словно окунаешься в спокойную воду в солнечный день.

Но мне хочется почувствовать, как они бушуют, словно шторм.

И когда она откидывает назад голову и смеется, я думаю, как бы это звучало из чьих-то других пухлых губ.

— Это твой натуральный цвет волос? — спрашиваю я, пытаясь отвлечься от мыслей о том, что не имеет значения.

Дороти улыбается и проводит рукой по прядям.

— Да, а что?

Я пожимаю плечами.

— Просто интересно. Твоя сестра красит их. Мне было любопытно, делаешь ли ты то же самое.

Она опускает глаза, но её улыбка расширяется.

— Эвелин начала изменять свою внешность, как только умерла наша сестра. Бог знает почему... может быть, чтобы её внешность соответствовала её черной душе.

Она хихикает, как будто её слова смешны, но это не так. На самом деле, мне от этого немного грустно.

— Мне жаль, что с твоей сестрой такое произошло.

Её губы поджимаются, и она протягивает руку, берет с центральной тарелки кусочек бекона, завернутого в брускетту, и кладет его в рот. Она жует, затем делает глоток вина, прежде чем заговорить.

— Мы не были близки.

— Но они с Эвелин были?

Я не собирался задавать так много вопросов, но снова Эвелин занимает все мои мысли, и её имя продолжает слетать с моих губ, а я не могу ничего с этим поделать. Кроме того, Дороти кажется немного пьяной, и было бы глупо с моей стороны упустить возможность.

Она делает ещё один глоток Каберне, носок её ярко-красной туфли постукивает о ножку стола.

— Несчастный случай на судне.

— Авария?

Я, конечно, уже знаю, но то, как Дороти ерзает, как изменилось все её поведение по сравнению с беззаботной девушкой, которой она была несколько минут назад, заставляет любопытство бурлить во мне.

Она вытирает уголок рта салфеткой, а затем кладет её обратно на колени.

— Просто несчастный случай. Я была там, понимаешь? Несса никогда не обращала на меня внимания, не то что на Эви, но всякий раз, когда она отправлялась на воду с мэром Норманом... она брала меня.

Её глаза странно блестят, как будто она вот-вот заплачет. Только она никогда этого не делает.

— Знаешь, они даже не нашли её тело, — размышляет она, снова поднимая бокал с вином. — Она просто где-то там, разлагается на дне озера Мичиган.

— Господи, Дороти. Это нездорово, — сморщусь я.

Она смеется, делая ещё один глоток своего напитка.

—Как я уже сказала... мы не были близки.

Я улыбаюсь и киваю, но не чувствую всё, кроме легкости. В этом разговоре было странное подводное течение. Что-то такое, что заставляет мою интуицию тыкать меня в позвоночник, и я делаю мысленную пометку поглубже изучить смерть Ванессы Уэстерли.

Внезапно я чувствую, что штанина моих брюк шевелится, туфелька Дороти проходит по голени и опускается обратно.

— Знаешь, все эти разговоры мне надоели, — мурлычет она. — Не хочешь уйти отсюда?

Нет.

Я не могу трахнуть её.

У меня нет никакого интереса трахать её.

— Конечно, — я прочищаю горло.

Мы получаем чек и записываем его на мой счёт, прежде чем пройти через вестибюль и подняться на лифте на двадцать первый этаж, где находится её номер. Я останавливаюсь перед её дверью, и когда она открывает её, чтобы войти внутрь, я остаюсь в коридоре.

Она поворачивается ко мне, вскидывая брови.

— Ты не идешь?

Я качаю головой.

— Каким бы заманчивым ни было это предложение, я бы не хотел оказаться в списке смертников твоего отца.

Она опускает взгляд, медленно скользя им по моему телу.

— Я никому не скажу.

Тошнота дразнит мой желудок, когда я наклоняюсь и целую её в щеку.

— В другой раз.

Следующие два часа я слоняюсь по своей комнате, размышляя между тем, чтобы остаться на месте на случай, если кто-нибудь придёт, или рискнуть и пойти к моей сестре. Это глупо, но я схожу с ума, сидя здесь и ничего не делая.

Роуз побеждает.

Я выскальзываю из своей комнаты, пользуюсь пожарной лестницей и торопливо спускаюсь на четыре пролета вниз, пока не добираюсь до запасного выхода.

Наша квартира находится не в этой части города, но не слишком далеко, и я могу добраться туда пешком минут за двадцать. Я знаю, что должен держаться подальше, это неразумно и определенно небезопасно, но я не могу устоять перед искушением повидаться, пока я здесь.

Хотя бы на минуту. Просто чтобы убедиться, что всё хорошо.

Когда мне остаётся три квартала до места назначения, я нахожу старый телефон-автомат, спрятанный на заднем парковке заправки Gas’N’Go. Я бросаюсь к нему, оглядываюсь вокруг, прежде чем войти в маленькую стеклянную кабинку и достать мелочь из кармана.

— Возьми трубку, возьми трубку, возьми трубку, — бормочу я, подпрыгивая на носках, чтобы моё тело не чувствовало прохладного чикагского воздуха.

Включается её голосовая почта.

Проклятье.

Я пытаюсь ещё раз и сдаюсь, вешаю телефон обратно, прежде чем пройти последние три квартала, оглядываясь через каждые несколько метров. Вокруг никого нет, но я не могу избавиться от жутких мурашек, периодически пробегающих по спине.

Многоквартирный дом высокий и бежевый, четырехэтажная дыра, в которой достаточно рабочего оборудования, чтобы считаться «пригодным для жизни». Я поднимаюсь, пропуская каждую вторую ступеньку, пока не дохожу до парадных ступеней и вхожу в дверь, мой живот напрягается от нервов, хотя я не уверен, почему я нервничаю. Я не видела её несколько месяцев, но она всё ещё моя сестра.

Лифт справа обклеен предупреждающей лентой, как и последние два года, и я без раздумий прохожу мимо него, направляясь к лестнице, ведущей в нашу квартиру на втором этаже.

Мои шаги эхом отражаются от бетонных стен, когда я торопливо поднимаюсь по ступенькам.

Я дохожу до нашей двери, большая буква 4А сверкает на фоне приглушенной красной краски, и я поднимаю руку, чтобы постучать, ударяя костяшками пальцев до боли.

Никто не отвечает.

Тревога сжимает мой желудок.

Одиннадцать вечера, где она может быть, черт возьми?

Я стучу снова, на этот раз прижимая ухо к двери и дергая дверную ручку. Я знал, что должен был взять с собой ключ, но я не хотел иметь при себе ничего, что можно было бы забрать. Никогда не знаешь, когда твои вещи попадут в чужие руки.

Но никто не отвечает.

Вздохнув, я прислоняюсь лбом к двери, грусть пробирает меня до глубины души из-за упущенной возможности. Я не знаю, сколько ещё продлится это дело, но я уже отчаянно хочу увидеть Роуз, надеясь, что она вправит мне мозги.

Без неё я просто полая, ржавая оболочка, играющая роль живого, дышащего человека.

Шум из коридора заставляет меня поднять голову, и прежде чем я успеваю повернуться, в моем ухе раздается щелчок предохранительного выключателя, а затем я чувствую резкое нажатие металла на заднюю часть моего черепа.

— Не хочешь объяснить, какого черта ты здесь делаешь?

25. ЭВЕЛИН

Решение приехать в Чикаго было мгновенным. Я знала, где они остановились; это я забронировала номер, и поэтому я ждала в подворотне, готовая выследить Брейдена и либо пристрелить его, либо отрезать ему член.

Но потом я увидела, как он провёл мою сестру к её комнате. Потянул её за волосы и нежно поцеловал в щеку, и мой желудок перевернулся сам по себе, тошнота прожигала мои внутренности, как аккумуляторная кислота.

После этого я пошла к двери его номера, но резкий поворот моих эмоций на сто восемьдесят градусов не позволил мне войти. Я хочу сдержать свою ярость при встрече с ним, а не чувствовать себя как больной щенок, который наблюдает, как его хозяева отказываются от него и находят другую собаку.

Когда он снова появился, его тело излучало худший вид тревожной энергии, я последовала за ним. И вот мы здесь, он выглядит побежденным, а мой Desert Eagle прижимается к его голове.

— Знаешь, — начинаю я. — Тебе почти удалось меня надурить.

Все его тело напрягается, и он поворачивается. Я позволяю ему это сделать, переводя пистолет с его головы на грудь, когда мы оказываемся лицом к лицу. Мышцы моих рук уже болят от веса оружия и от того, как напряженно я его держу, но я не теряю самообладания. И тут, впервые с момента знакомства с Брейденом Уолшем, я вижу эмоции в его взгляде. В его глазах промелькнул неподдельный страх, но тут же исчез.

— И ты называешь меня преследователем, — шутит он. Но в его тоне нет юмора.

— Заткнись, — шиплю я сквозь стиснутые зубы. — Объясни мне, что ты делаешь.

Он кивает, засунув руки в карманы и глядя на ствол, прижатый к груди.

— Не знал, что ты в Чикаго.

— Сюрприз, — ухмыляюсь я.

Он оглядывается на закрытую дверь и выдыхает, его щеки слегка раздуваются.

— Если ты планируешь застрелить меня, я бы не хотел истекать кровью на пороге дома моего друга. Это невежливо.

Я наклоняю голову.

— Какого друга?

— Я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать о ней, милая. Просто опусти пистолет и давай вернемся на улицу.

Мои руки дрожат, густые порывы зеленого цвета пронзают меня, когда он подтверждает, что это женщина, а потом я хочу убить себя за то, что вообще испытываю ревность.

— Клянусь богом, Брейден, если у тебя есть девушка...

Он ухмыляется, эти дурацкие ямочки освещают его лицо, и он делает шаг ко мне, конец моего пистолета касается его груди.

— Ревнуешь?

— Просто не заинтересована в общественном члене.

Его рука обхватывает мое лицо, прижимаясь к щеке. Он открывает рот, но колеблется, его глаза закрываются, словно он пытается решить, что сказать.

— Она не моя девушка... она моя сестра.

Я прищуриваю глаза.

— У тебя нет сестры.

— Есть.

Медленно, я опускаю пистолет.

Он тут же хватает мою ладонь, переплетает наши пальцы и тащит меня за собой. Я иду следом, слишком ошеломленная его нежными прикосновениями и откровениями, чтобы спорить.

Мои мысли проносятся в голове, пока мы идем по коридору и по лестничной клетке. Он маневрирует по зданию, как будто знает его досконально, и моё сердце сжимается, когда я думаю, не лжет ли он.

Коди сказал, что у него нет родственников.

Он открывает боковую дверь на улицу, и прохладный воздух обдает моё лицо, но даже тогда он не останавливается, пока не заводит меня за боковую стену здания в маленький темный переулок. Он отдергивает руку, как будто я его подожгла.

Я качаю головой, снова поднимая пистолет.

— Ты лжешь мне.

Его глаза темнеют, и он бросается вперед, быстро выкручивая мне руку, мои сухожилия растягиваются, когда он выхватывает пистолет из моей руки и направляет его на меня. Его другая ладонь крепко хватает мои запястья, связывая их своей сильной хваткой и прижимая их над моей головой и к стене.

— Позволь мне выложить кое-что для тебя, милая, — он проводит стволом по моему лицу, металл скребет по щеке, а сердце бьется в горле. — Я был вором много лет. И за это время я крал у очень опасных людей. Важных людей. Думаешь, я бы сделал всё это, не обеспечив безопасность важных для меня людей?

Я скрежещу зубами и сопротивляюсь его хватке.

Он сжимает сильнее.

— Я знаю, что ты не настолько глупа, чтобы верить, что только у тебя есть доступ к правительственным файлам.

Смятение проносится в моей голове, хотя всё, что он говорит, имеет смысл. На самом деле, если бы я была в его ситуации, я бы, вероятно, поступила так же.

— Мой парень знал бы, если бы твои документы были поддельными.

Он ухмыляется, прижимаясь ко мне бедрами.

— Ты уверена в этом?

— Нет, — нехотя признаю я. — Убери мой пистолет от моего лица.

— Не так уж приятно, когда он направлен на тебя, правда? — ствол холодный, когда он проводит им по коже моей шеи, с мучительной скоростью спускаясь вниз, пока не достигает ключицы. — Я вычеркнул тот факт, что у меня есть сестра. Придумал несколько историй об одиноком ребенке, который жил нормальной жизнью, пока не потерял мать. Поздравляю, ты на это купилась. Как и все остальные.

Мой пульс учащается, адреналин бурлит в каждой жилке.

— Отпусти меня.

— Не уверен, что ты в том положении, чтобы что-то требовать.

Мои пальцы начинают неметь от его хватки на моих запястьях, и я сдвигаюсь, кирпич царапает мою спину даже сквозь одежду. Если бы я хотела бороться, если бы я действительно хотела, то я знаю, что могла бы, но по какой-то причине я этого не делаю.

Если быть честной, именно поэтому я и объявилась здесь, не так ли? Почему я запрыгнула в машину с пистолетом, готовым быть направленным в лицо Брейдена и вывести его из себя. Это было не для того, чтобы требовать ответов, во всяком случае, не совсем. Это было потому, что мои эмоции взрывались, и единственный, кто принимает удары, единственный, кто позволяет мне чувствовать... это он. Он не говорит мне, чтобы я взяла себя в руки или не была такой, какая я есть. Вместо этого он смягчает удары, следит за тем, чтобы мои осколки не разлетелись по ветру. И, возможно, именно поэтому я наслаждаюсь его вниманием, вожделея того, как напрягаются мышцы его челюсти и темнеют глаза, когда он ставит меня на место. Или когда он отказывается от своего контроля.

Может он и дарит Дороти нежные поцелуи и шикарные ужины, но он не дарит ей этого.

Я ослабеваю в его руках, становлюсь податливой, его дыхание скользит по моей щеке, когда он проводит пистолетом по плоскостям моего тела. Он замечает сдвиг и придвигается ближе, пока его тело не оказывается соединённым с моим.

Мои зубы впиваются в нижнюю губу, и его глаза опускаются, чтобы проследить за этим движением.

— Тебе это нравится, не так ли, красавица, — шепчет он, прижимая оружие к моей шее. — Тебя это возбуждает?

— Перестань льстить себе.

Мой голос звучит с придыханием.

— Возбуждает, — он улыбается, наклоняя голову вниз, пока его губы не касаются моей кожи. — Открою тебе секрет. Мысль о том, чтобы сделать с тобой всё прямо здесь, в этом грязном переулке, меня чертовски возбуждает.

Мои внутренности вздрагивают от его слов, и я полусерьезно толкая его, пытаясь, черт возьми, удержать свой гнев, который я испытывала несколько минут назад, и терпя неудачу.

— Ты меня так. Чертовски. Возбуждаешь.

Он держит мои руки прижатыми, пока проделывает путь к моей груди с помощью моего пистолета, просовывая ствол между моим декольте. Мои соски напрягаются, страдая от его прикосновений.

— Я хочу трахнуть тебя здесь, — говорит он, отводя ствол назад так, что моя рубашка отделяется от кожи. — Я провел дни, запоминая изгибы твоего тела только для того, чтобы прийти домой и достать свой член, поглаживая его под видения тебя в моей голове.

Мои зубы сильнее впиваются в губы, пока привкус теплой меди не проникает в мои вкусовые рецепторы.

Он снова двигается, скользя металлом по моим бокам, мурашки бегут по коже в каждом месте, где он проходит.

С улицы доносятся голоса, отражаясь от зданий и становясь громче с каждой секундой, но он не останавливается. На самом деле, его эрекция пульсирует рядом со мной, как будто мысль о том, что они увидят нас, возбуждает его.

— Ты и эти юбки, — стонет он, наконец отпуская мои запястья и просовывая свободную руку под ткань.

Кончики моих пальцев покалывает, когда кровь приливает обратно, и я обхватываю его шею руками, моё тело слишком дрожит, чтобы стоять самостоятельно.

— Поделись со мной своими словами, красавица, — пистолет прижимается к моим ребрам, а его левая рука начинает поглаживать мою киску, его пальцы проводят по моему клитору сквозь намокшую ткань нижнего белья. — Мне нужны твои маленькие любовные заклинания.

Голоса уже так близко, что будет чудом, если они нас не увидят, и мой желудок делает кувырок, когда я представляю, как мы будем выглядеть, если они увидят нас. Он хочет стихов, но я не могу дать ему свои. Они слишком личные, а я и так отдаю слишком много.

— Ружьём заряженным стояла жизнь, — выдавливаю я из себя между тяжелыми вдохами.

Кончики его пальцев проникают под трусики, скользят по моим губам, собирая влагу, вытекающую из моего влагалища.

Его язык высовывается и облизывает длину моей шеи, вызывая дрожь по всему телу.

— Продолжай, — требует он.

— По углам до дня.

Словно в замедленной съемке, его рука перестает тереться об меня, перемещая пистолет вниз по моему боку, пока он тоже не исчезает под юбкой. Он прижимает ствол к моему клитору.

Моя голова наклоняется назад, ударяясь о стену, мои ногти впиваются в его шею.

— Когда хозяин проходящий, — я стону. — Узнав, забрал меня.

Прохладный металл вдавливается в мою киску, и мой таз сам собой начинают скользить по пистолету, равномерно расположенные глубокие прорези на вершине создают ощущение, от которого жар проникает внутрь и спускается по ногам.

— О, Боже, — стону я, когда он двигает стволом вперед-назад.

Он наклоняется ко мне, его губы так близко, что его дыхание становится моим воздухом.

— Я знаю, милая. Я знаю.

— Теперь лесами королевскими охотимся на оленух, — заикаюсь я, — от нашего лица приветствую, и горы отвечают вслух.

Теперь я уже на полную катушку трусь об оружие, настолько потерявшись в тумане происходящего, что забываю обо всем остальном.

— А улыбнусь, таким радушием долину озаряет, как будто бы лицо Везувия всей радостью сияет.

— Они наблюдают за нами, Эвелин, — он прижимает мягкий поцелуй к моим губам. — Стоят прямо за аллеей и видят каждую развратную вещь, которую я делаю с тобой.

То, как он произносит моё полное имя, заставляет мое лицо покраснеть, а спину выгнуться, мои бедра сильнее упираются в верхнюю часть ствола.

— Как ты думаешь, им нравится? — его другая рука хватает ткань и тянет достаточно, чтобы мое нижнее белье сползло наполовину вниз по бедрам. — Ты думаешь, их члены толстые и твердые, их умы кружит зависть, что они могут смотреть, но никогда не смогут потрогать?

Пока он рисует непристойную картину, из меня вырывается шум, и я зажмуриваю глаза.

— Я бы убил их, если бы они прикоснулись к тебе. Это моё, — рычит он. — Там ещё есть женщина. Как ты думаешь, пойдет ли она сегодня домой и ляжет ли в свою кровать, трахая себя с мыслями о том, что я делаю с тобой?

Я стону, двигаясь на своем орудии, в погоне за оргазмом, который мне так нужен.

— Раздвинь для меня ноги.

Я делаю это, не задумываясь. Я слишком занята, представляя себе выражение лиц незнакомцев, наблюдающих за происходящим; мужчины, сжимающие кулаки, чтобы не вытащить свои члены и не погладить их. Женщина, вцепившаяся в руку одного из них, её киска возбуждена и мокрая, пульсирует, пока она смотрит, как меня пытают с наслаждением.

— Продолжай, красавица. У тебя так хорошо получается.

Мой живот сжимается, мышцы напрягаются так, что кажется, будто они прорвутся сквозь кожу.

— И ночью, день закончив лучший, могучий сон храню.

Его свободная рука тянется к моей заднице, захватывая её, прижимая меня сильнее и к пистолету, и к его телу.

Я открываю рот, и Брейден опускает голову ниже, ловя мой стон языком. Он скользит пистолетом по моей киске, затем отводит его назад, чтобы передний прицел — маленькая выступающая часть на кончике — упёрся в мой клитор. Я взлетаю ещё выше, давление между ног растет.

Он разрывает поцелуй и произносит следующую строчку мне в губы, его голос глубок и напряжен.

— И на двоих с гагачьим пухом подушку не делю.

Моя киска сжимается. Он знает Эмили Дикинсон.

— Его врагу – смертельный… блять… смертельный враг, — выдавливаю я, крепче сжимая глаза, пытаясь сформулировать слова, — не сдвинется отныне, когда нацелю жёлтый глаз, я пальцем ярым двину.

Зубы Брейдена впиваются в моё горло, достаточно сильно, чтобы прокусить кожу, пока он продолжает удовлетворять меня моим же пистолетом, и я задыхаюсь, мои ноги дрожат.

— Пожалуйста, — умоляю я, мои ногти царапают заднюю часть его шеи. — Пожалуйста.

От его хватки на моей заднице остаются синяки, пока он контролирует мои движения, подталкивая меня вперед и увлекая назад, а затем он меняет угол наклона своей руки, пока кончик пистолета не упирается в мое влагалище.

Искры отскакивают от каждой моей частички, мое тело гудит, словно я под кайфом от наркотиков.

— Закончи поэму, — шепчет он, отстраняясь, чтобы заглянуть мне в глаза.

Мое сердце замирает, когда я смотрю на него, что-то ломается в моей груди, позволяя теплу хлынуть через каждую трещинку.

— Предположить, что буду жить после него – напрасно, — задыхаюсь я.

Включен ли предохранитель? Возбуждение проносится сквозь меня, как штормовая волна, я отлетаю от стены, прижимаясь к нему, словно я вот-вот утону.

— Я в силах за него убить, — рычит он, его рука напрягается вокруг меня.

— Вновь умереть не властна, — заканчиваю я.

Он вводит в меня наконечник пистолета, металл царапается о моё отверстие, посылая уколы боли, и я кончаю, ослепительные огни вспыхивают в моем зрении, как фейерверк.

Его рот быстро возвращается ко мне, крепко удерживая меня, пока я разлетаюсь на кусочки, моя киска спазмирует вокруг ствола оружия, ощущения настолько сильные, что у меня болят кости.

Я полностью теряю сознание, а когда прихожу в себя, я задыхаюсь, рухнув на него, а его губы нежно целуют мою голову. Я отрываю себя от него, мое тело дрожит, когда я оглядываюсь вокруг.

Там никого нет.

Этот чертов лжец.

Он смеется, и я встречаю его взгляд, моя киска всё ещё пульсирует от последствий самого сильного оргазма в моей жизни.

Его рука касается моей щеки, и он наклоняет мою голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Проведи со мной ночь.

Я пытаюсь заговорить. Я правда пытаюсь. Я отрываю язык от нёба и ищу слова, которые можно было бы выдать. Но все они исчезли. И я устала бороться, поэтому я прижимаю своё лицо к его ладони и киваю, позволяя ему быть спокойствием в моем хаосе.

26. НИКОЛАС

Я проебался.

И продолжаю проебываться. Снова и снова я думаю, что приведу себя в порядок, а потом появляется она, и все летит к чертям. Было глупо пытаться увидеться с Роуз без должного предварительного планирования.

Поэтому я запаниковал.

Если бы я снова солгал, кто знает, что бы случилось. А я не хочу так рисковать жизнью своей сестры. Мне не следовало ехать впринципе.

Но если бы я сказал правду...

Я решил рискнуть. Дал ей что-то, чтобы Эвелин не начала искать остальное, а потом прижал её к стене и трахнул её пистолетом, чтобы отвлечь. Но, как обычно, когда дело касается Эвелин Уэстерли, я теряю голову.

Она чертовски безумна. Но то, что она находится в моей власти, делает что-то со мной, разжигает спичку до забытых углей, создавая пылающий ад, когда она рядом. Она заставляет меня чувствовать себя живым.

Сейчас она в ванной моего гостиничного номера, и я снова в панике, мое сердце бьется из груди, пока я вожусь с телефоном и отправляю Сету сообщение.

Забери оттуда Роуз. Прямо сейчас.

Я бы хотел сказать, что доверяю Эвелин, но я не дурак.

Что я, блять, делаю?

Дверь в ванную открывается как раз в тот момент, когда я запихиваю одноразовый телефон в верхний ящик прикроватной тумбочки, небрежно спрятанный под гостиничной Библией. Лежа на кровати, я натягиваю простыню до пояса и кладу руки за голову, улыбаясь ей.

— Как душ?

Она вздыхает, вытирая полотенцем свои мокрые волосы.

— Нормально.

Мой взгляд пробегает по её влажному телу, и мой член дергается, когда я рассматриваю её. Она всегда вызывает во мне эмоции, но что-то в том, чтобы видеть её вот так, голой и раздетой донага, заставляет меня чувствовать себя пещерным человеком.

Я прочищаю горло.

— Проголодалась? Я могу заказать нам завтрак.

Она наклоняет голову и сбрасывает оба полотенца на пол, оставаясь полностью обнаженной. У меня пересыхает во рту.

— Ты ведешь себя странно, — говорит она, проскальзывая под одеяло.

— Потому что спрашиваю, хочешь ли ты что-нибудь поесть?

Она пожимает плечами.

— Я не знаю, это странно, разве нет? То, что мы не спорим? Я имею в виду, я определенно планировала нанести тебе серьезные телесные повреждения, когда приехала сюда. Я до сих пор не уверена на сто процентов, что не сделаю этого.

— Вау. Романтично, — я кладу руку на сердце.

— Ты хочешь, чтобы я был такой? — она наклоняет голову. — Романтичной?

Её вопрос ударяет меня в живот, и легкомысленная энергия в комнате испаряется в черную бездну, оставляя после себя что-то более тяжелое. Это такой воздух, который садится на плечи и давит, заставляя чувствовать себя изможденным от тяжести.

— Я не очень-то верю во всю эту «романтику», — я протягиваю руку, заправляя ее влажные волосы за ухо. — Но мне нравится, как ты заставляешь меня чувствовать себя.

Уголок её рта приподнимается.

— Даже когда я пытаюсь тебя убить?

Я смеюсь.

— Особенно тогда. Это дает мне повод выебать из тебя паршивку.

Колечко на её языке высовывается, когда она проводит им по верхней части нижней губы.

— Так что, это просто... секс?

Мой желудок вздрагивает от нервов, и всё побуждает меня сказать ей, что это никогда не будет просто сексом. Правда в том, что если я продолжу трахать её, это будет не для дела, не для того, чтобы получить информацию. Это будет потому, что я могу.

Потому что я хочу.

Потому что я не уверен, смогу ли я выдержать, находясь рядом с ней и не прикасаясь к ней.

Я беру ее маленькую руку в свою, кончиками пальцев провожу по её спине.

— Ты знаешь, что это не так.

— Разве? — произносит она.

Наклонившись, я целую её в челюсть и перемещаю ладони под ребра. Я чувствую, как она улыбается вовремя того, как дергается.

Мои пальцы проводят по её бокам, и она смеется.

Всего лишь на мгновение, но этот звук вызывает дрожь, тысяча вольт электричества зажигает меня изнутри.

— Сделай это ещё раз, — требую я.

Она поднимает бровь.

— Что сделать?

Я не отвечаю, вместо этого я впиваюсь пальцами в её торс, пытаясь выдавить звук из её рта. Она корчится от моей атаки, вскрикивает, пока её руки толкают меня, смех выливается из неё, когда она борется с моим захватом. Я ныряю вниз, осыпая её шею поцелуями, всё моё гребаное тело плывет от того, как ее хихиканье проносится по воздуху и оседает в центре моей груди.

Наконец, я отстраняюсь, и она успокаивается, ее глаза сверкают, когда она смотрит на меня с улыбкой на лице.

А я, черт возьми, в растерянности; дыхания в легких нет, голова кружится от высоты кружения.

Это снова та самая улыбка, её настоящая улыбка. Редкая и такая красивая.

Мои глаза жадно смотрят на неё, выжигают этот момент в памяти на случай, если я больше никогда не увижу её такой. Зная, что скоро у меня больше не будет такой возможности.

— Я и не знал, что у тебя есть веснушки, — говорю я.

Она морщит нос, проводя рукой по лицу.

— Да, макияж обычно скрывает их.

Я хватаю её за руку, убирая её от щек, мой живот подпрыгивает, когда я это делаю.

— Они тебе не нравятся?

— Они напоминают мне о моей матери.

Её голос монотонен.

— И это плохо?

— Смотреть в зеркало и видеть женщину, которая не могла смириться с тем, что я существую? Это не совсем похоже на солнечный свет и розы, нет.

Язык её тела меняется, руки напрягаются, когда она скрещивает их на груди. Она сворачивается калачиком. Прячет себя подальше.

— Ты всегда так делаешь?

— Фу, — жалуется она. — Если бы я знала, что ты собираешься задавать так много вопросов, я бы не согласилась остаться на ночь.

Я улыбаюсь.

— Я просто пытаюсь узнать тебя получше.

Она переворачивается на бок, упирается руками в подушку, лежащую под её лицом, её глаза оглядывают каждый сантиметр меня.

— Моя мама была... она просто не была создана для того, чтобы быть матерью, ну мне так кажется. Не моей, во всяком случае.

В груди горит, потому что я как никто её понимаю.

— Я самый младшая, понимаешь? Несса и Дороти, они обе были запланированы, но... не я. Я была ошибкой. Досадной случайностью, — она делает паузу, её глаза теряют фокус. — Когда я была маленькой и меня заставляли ходить на мессу каждое воскресенье, я слушала, как священник поэтично рассказывает о Боге, а я шла домой и лежала в кровати, думая, если мы все созданы по Его образу и подобию, почему моя мама не могла любить меня такой любовью, какую я так жаждала.

— Я думаю... — говорю я осторожно. — Единственная любовь, на которую ты можешь рассчитывать, это любовь к себе.

Она хмыкает, пожевав нижнюю губу.

— Да. Может быть. Я уже смирилась с этим, знаешь? Её уже давно нет. Мой отец попал в тюрьму, и она быстро ушла. Оставила Нессу воспитывать нас, хотя та сама была ещё ребенком.

Между нами повисает тишина.

— Моя мама на самом деле не умерла от рака.

Правда приятно слетает с языка, и я продолжаю, зная, что снова ставлю под угрозу свое прикрытие, но на самом деле мне наплевать. Она и так знает, что мои файлы фальшивые, и мне кажется дерьмовым не дать ей что-то настоящее, когда она только что дала что-то мне сама.

Она закатывает глаза.

— Да ладно, серьёзно?

Усмехаясь, я тянусь к ней и притягиваю её тело к себе, а затем ложусь на спину, мои руки прослеживают линии вверх и вниз по её позвоночнику, пока она лежит головой на моей груди.

Интересно, слышит ли она, как колотится мое сердце?

— Вообще-то, она была наркоманкой. Она никогда... — эмоции прокладывают себе путь в мое горло, и я сглатываю, заставляя себя произносить слова. — Её не было большую часть времени, а когда она была рядом, всё было не очень хорошо. Но были моменты.

Я вспоминаю, когда я видел её в последний раз. Какими ясными были её глаза, её лицо выглядело более живым, чем в последние годы. Я был уверен, что ей стало лучше.

— Как поэзия?

Когда она рисует круги на моей груди, от кончиков её пальцев по моей коже бегут мурашки.

— Как поэзия, — повторяю я. — Потом однажды она высадила нас у трейлера своей сестры и исчезла.

— Она не вернулась, — утверждает Эвелин.

Я качаю головой, рану в моей груди словно ковыряют, пока не начинает идти кровь.

— У моей мамы никогда не было моментов, — размышляет она. — Во всяком случае, не со мной. Я проводила бесчисленные часы, пытаясь понять, почему она так меня ненавидит, а потом однажды поняла, что мне всё равно.

Двигая руками по её бокам, пока мои пальцы не коснулись её подбородка, я поднимаю её лицо, чтобы она встретилась с моим взглядом.

— Я не знаю, как кто-то может тебя ненавидеть.

— Разве ты не ненавидишь меня?

Я качаю головой, мои легкие сильно сжимаются.

— Примерно так же, как ты ненавидишь меня.

Она поднимается и прижимается своими губами к моим, и на все утро я потерян.

27. ЭВЕЛИН

Я смотрю в лицо отца, пытаясь понять, о чем он думает, и ничего не могу понять.

В моей голове проносится тысяча разных мыслей. В основном о том, что сегодня у меня был близкий контакт с Брейденом. Я знала, что было глупо оставаться в его комнате, и когда Зик пришел и постучал в его дверь днем, я убежала и спряталась в ванной, как ребенок, которого поймали за кражей конфет.

Не потому что мы делаем что-то плохое, а потому что я не заинтересована в том, чтобы делиться Брейденом со всем миром. То, что происходит, касается только нас, и никого больше.

— Я думал, ты не приедешь, — ворчит папа.

— Я передумала.

Я улыбаюсь, хотя мои легкие сжимаются при мысли о посещении мероприятия На воде.

— Ну, хорошо. Я всё равно хотел с тобой поговорить, — продолжает он, прикуривая от своего Black & Mild. — У меня есть подарок для Кантанелли.

Проходит минута, прежде чем его слова доходят до сознания.

— Для кого?

— Да ладно, Жучок. Ты знала, что я планирую расширяться. Я не могу сделать это без помощи. Нам нужно, чтобы итальянцы были на нашей стороне, иначе они придут за нами, — он смотрит на меня. — В данной ситуации мы ребята маленькие.

— Они уже идут за нами. Ты знаешь, что они собираются участвовать в тендере на строительство нового объекта в центре Кинлэнда?

Он скалится.

— Они не могут трогать наш город.

— Могут, если у них в кармане мэр, — я качаю головой. — Ты должен быть умным в этом деле.

Его кулак ударяет о стол.

— Не надо читать мне нотации. Я делаю то, что лучше для нас, для нашей семьи. Если мы будем снабжать Кантанелли, мы будем ценны.

Я издаю недоверчивый смешок.

— Нет, папа. Если мы поставляем для Кантанелли, то мы их сучки. К тому же, мы разозлим Картель, а я не знаю, как ты, но я не хочу иметь с этим ничего общего. Мы прекрасно справляемся в нашем собственном маленьком уголке мира, — я вдавливаю руку в стол до боли. — Не говоря уже о том, что у меня даже нет возможности производить достаточно продукции для такого уровня распространения.

— Мы привлечем больше людей.

— Нахуй. Это, — я разочарованно выдохнул. — Слушай... у нас и так хватает проблем. Помнишь, я поймала кусок дерьма в роли кузена Лиама, который резал наши наркотики и оставлял себе прибыль? Кто знает, какие ещё паршивые муравьишки делают то же самое.

Раздражение бурлит внутри меня, как котел, который вот-вот переполнится. Я щипаю себя за переносицу и закрываю глаза.

Десять. Девять. Восемь...

Когда я снова контролирую себя, я снова открываю их.

— Дело в том, что ты совершаешь ошибку. И если вдруг Кантанелли примут твоё предложение, ты попросишь меня сделать невозможное.

Он пожимает плечами.

— Тогда я предлагаю тебе разобраться с этим.

— Несса никогда бы этого не сделала, — огрызаюсь я.

Его глаза вспыхивают, когда он затягивается сигарой, наблюдая за мной. Он опускает Black & Mild, постукивая кончиками двух пальцев по столу.

— Может, если бы она это сделала, мы бы не были маленькой рыбкой в большом, блять, пруду.

Я впиваюсь ногтями в ладони, чтобы не наброситься на него и не сделать то, о чем потом буду жалеть.

— Она была осторожна.

— Она была глупой, — отвечает он. — И посмешищем. Ты знаешь, сколько работы потребовалось, чтобы вернуть наше имя в хорошее положение после того дерьма, которое она натворила? Ошибок, которые она совершила?

Мои вены накаляются, по ним пробегает ярость, и я вскакиваю со стула.

— Заткнись.

— Что прости? — он поднимается так же быстро, наклоняется над столом и крепко берет мое лицо в свои руки. Я вздрагиваю от боли. — Следи за тем, как ты, блять, разговариваешь со мной.

— Ты её не знаешь, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. Мой голос дрожит, когда эмоции прорастают и просачиваются в мой тон. — Ты никогда ее не знал.

Он смеется, отбрасывая моё лицо от себя.

— Хватит драматизировать. Лучшее, что когда-либо делала твоя сестра, это заботилась о тебе. Мне жаль, если это ранит твои чувства, Жучок, и я знаю, что ты любила ее. Я знаю, что ты скучаешь по ней. Но она не была героиней, какой ты её представляешь в своей голове.

Мои ноздри раздуваются, в горле жжет.

Нет места лучше дома, и нет ничего лучше семьи. Держитесь вместе.

Мое зрение затуманивается в краям, желание наброситься на него и заставить его почувствовать хотя бы десятую часть той боли, которую испытываю я, заполняет мой желудок и расширяется до груди. Но стук в дверь удерживает меня на месте. Он идет открывать, а я стою на месте, ногти всё ещё вонзаются в мои ладони, а стул завален на бок позади меня. Моя челюсть болит в том месте, где, я уверена, остались красные отпечатки пальцев.

Голоса проникают через коридор и становятся всё ближе, приближаясь к центру комнаты, но я не смотрю. Я не могу пошевелиться, мое тело застыло от ярости, которую я чертовски пытаюсь загнать обратно и спрятать.

— Что с тобой? — говорит Дороти, подходя ближе и размахивая рукой перед моим лицом.

Я поднимаю глаза.

Мой отец смотрит на меня, Зик вообще не обращает на меня внимания, а Брейден сканирует комнату, нахмурившись. Мой желудок подпрыгивает, когда наши глаза встречаются, и он вскидывает бровь. Он опускает взгляд на мои щеки, и его тело напрягается.

Мне отвратительно, как сильно я хочу подойти и обнять его. Позволить ему утешить меня в той боли, которую отец только что извлек из самых темных уголков моей души. Я была предан этой семье, и вот как он мне отплатил?

— Всё в порядке? — спросил Брейден, не сводя с меня взгляда.

— Всё хорошо, — отвечает мой отец, подходит и кладет руку мне на плечи.

Мое тело напрягается, мне не нравится его прикосновение. Я выворачиваюсь из-под его хватки.

— Я думала, ты не приедешь, — вздыхает Дороти.

— Планы изменились.

Я усмехаюсь, пытаясь найти удовольствие в её неприятии моего присутствия здесь.

— Где ты была? — огрызается папа.

Её глаза расширяются.

— Я спустилась в спа-центр отеля и сходила на массаж. Не думала, что я тебе понадоблюсь.

Он ворчит, а я наклоняю голову, наблюдая за тем, как её пальцы сцепляются и скрючиваются, словно она нервничает.

Брейден перемещается по комнате, пока внимание не приковано к нам, пока он не оказывается рядом. Он смотрит на меня периферийным зрением.

— Ты в порядке?

Это такой маленький вопрос. Несущественный, на самом деле. Тем не менее, мое сердце трепещет от того, что он спрашивает.

— Нет, — отвечаю я. — Но буду.

28. НИКОЛАС

С : Она в безопасности. Она у меня дома и просит встречи с тобой.

Облегчение проходит сквозь меня, и в щели просачивается благодарность за Сета. Я был дерьмовым партнером, но ещё больше я был ужасным другом, вымещая свои личные проблемы на нем, когда из всех в моей жизни он единственный, кто меня прикрывает.

Он никогда не делал мне ничего плохого, а я отплатил ему тем, что взорвалась в приступах гнева и, действуя за его спиной, переспал с девушкой, которая, как я ему обещал, не была проблемой.

Она проблема. И это никогда не было так ясно, как час назад, когда я вошел в гостиничный номер её отца и увидел следы на её коже.

Мои глаза налились кровью, и мне потребовалось всё самообладание, чтобы не устроить сцену. Я знаю, что она может позаботиться о себе, но это не значит, что она должна это делать.

Я поворачиваюсь к Зику как раз в тот момент, когда он поворачивает ключ в замке зажигания, и его машина с грохотом оживает. Мы быстро бежим в магазин, чтобы купить немного еды и сигары для Фаррелла.

— Мне нужно, чтобы ты отвез меня кое-куда.

Он смотрит на меня, его рука замирает на рычаге переключения передач.

— Что прости?

— Прошла минута с тех пор, как я связывался со своими ребятами, поэтому мне нужно, чтобы ты отвез меня туда, — повторяю я.

Его щеки становятся румяными, когда он недоверчиво смотрит на меня.

— Ещё чего, блять.

От нетерпения у меня сводит мышцы.

— Это не предложение.

С тех пор, как моя попытка провалилась, потребность увидеть Роуз лично только усилилась. Увидеть своими глазами, что она преуспевает без меня.

Что она всё ещё трезвая.

Схватив телефон, я звоню Сету, который берет трубку на втором гудке.

— Йоу.

— Я приеду.

— Привет, приятель. Рад тебя слышать. Я в порядке, спасибо.

Я щипаю себя за переносицу.

— Черт, извини. У меня немного не хватает времени, но мне нужно... мне нужно её увидеть.

На линии становится тихо.

— Ты уверен, что это хорошая идея?

— Нет, — отвечаю я. — Но ты сказал, чтобы я сказал тебе, если дело начнёт сгущаться. Дело сгущается, и мне нужно с ней поговорить.

— Хорошо, парень. Мы будем здесь.

Кивнув, я выдыхаю.

— Спасибо.

Десять минут спустя я попросил Зика заехать на заправку в трех кварталах от дома Сета. Может, он и работает на нас, но это не значит, что я доверяю ему знания о том, где живет федеральный агент.

— Ты можешь подождать здесь. Я быстро.

— Когда это дерьмо закончится? — спрашивает он.

Я уже начал выходить из машины, но сажусь обратно, поворачиваясь к нему.

— Когда ты достанешь мне поставщика.

Его лицо опускается.

— О, отъебись. Мы так не договаривались, и знаешь что? Даже если бы я знал, я бы тебе не сказал.

Он ударяет кулаком по рулю, гудок пищит так громко, что заставляет мои внутренности подпрыгнуть.

— Я пиздец как ужасно себя чувствую, ясно? Чувство вины, блядь, пожирает меня заживо.

Я пожимаю плечами, хотя его слова мне близки больше, чем я хотел бы признать.

— Похоже на личную проблему, Зик.

Он выдыхает пустой смех.

— Ты можешь притворяться, что тебе всё равно. Играть роль большого федерального агента, который пришел, чтобы убрать плохих парней. Но я вижу тебя.

Мое сердце замирает.

— И что именно ты видишь?

— Знаешь, почему Шкип пришел ко мне все эти годы назад, желая объединиться и восстановить наследие моего отца? Это было не из-за того, кем я был... во всяком случае, не полностью. Мой отец был королем джунглей, а не я. Я так и не получил этот ген, тот, когда ты можешь взобраться на вершину и не бояться падения, — он постукивает пальцами по виску. — Но я проницателен, а это хрень очень ценна в этой жизни.

Я ерзаю на своем сиденье.

— Предать Уэстерли? — он качает головой, его язык прижимается к передней части зубов. — Мне придется жить с этим до конца своих дней. И ты можешь сколько угодно говорить, что я поступаю правильно, но правда в том, что это не кажется правильным. Это похоже на легкий выход, — он пристально смотрит на меня. — И что бы ты ни делала? Легкого выхода для тебя не будет. Ты понимаешь? Ты связался не с той женщиной.

И я знаю без сомнения, прямо сейчас, он говорит об Эвелин.

Я ухмыляюсь, но внутри у меня всё клокочет.

— Оставайся в машине. Я ненадолго.

— Да, как скажешь, — он смотрит в окно со стороны водителя.

Я вскакиваю с сиденья, захлопывая за собой дверь. У меня нет времени беспокоиться об Эвелин и ошибках, которые я совершаю, когда дело касается ее, или о том, чем все закончится. Сейчас мне нужно сосредоточиться на своей настоящей жизни, той, которая выглядит размытой, как будто я смотрю в зеркало заднего вида.

Прогулка проходит быстро, и вот я уже стою у подножия холма с крутым подъездом, на меня смотрит небольшой дом в стиле ранчо с голубыми ставнями. Я поднимаюсь по ступенькам, и Сет открывает дверь еще до того, как я успеваю постучать, протягивает руку и обнимает меня.

— Как дела, брат?

— Где она? — спрашиваю я, отстраняясь.

Он кивает в сторону заднего коридора, потирая шею.

— В гостевой комнате.

Мой желудок переворачивается, когда я иду к Роуз, и я открываю дверь, мои мышцы расслабляются, когда я вижу её, скрестившую ноги на середине кровати. В ушах у неё наушники, и когда она открывает глаза и смотрит на меня, они сужаются.

Прежде чем я успел вымолвить хоть слово, она встает, подходит и бьет меня по лицу.

Боль пронзает мою щеку, и я прикрываю место, пытаясь успокоить ожог.

— Ай, какого хрена?

Она показывает на меня худым пальцем.

— Это за то, что заставил меня приехать сюда.

Я стону.

— Пожалуйста, не начинай, Роуз. Мне нужно, чтобы ты сделала это для меня, только пока я не вернусь.

Она вырывает наушники из ушей и бросает их на кровать, а затем кладет руки на бедра.

— И как долго это будет, Ник?

Это имя — удар по моей системе, и я моргаю на неё, пытаясь принять его.

Её брови поднимаются, гнев исчезает с её лица, сменяясь чем-то более мягким, чем-то более похожим на озабоченность.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

Я киваю, стиснув зубы.

Нет.

— Да.

Её глаза пробегают по моему лицу, и она кивает головой.

— Хорошо. Я останусь.

Облегчение проникает в меня, и я отхожу к левой стене, засунув руки в карманы.

— Я хочу знать, как у тебя дела. Ты встречаешься со своим спонсором?

Она вздыхает, тянется за спину и хватает подушку, чтобы бросить мне в голову.

— Я не видела тебя три месяца, и это первое, что вылетает из твоего рта?

— Ты меня ударила, — я уворачиваюсь, хихикая. — Я просто волнуюсь, вот и все.

— Да... я знаю, — она кивает, её пальцы пробегают по руке. — На самом деле я нашла новую работу.

— Серьёзно?

Ее лицо оживилось.

— Просто ввод данных на базовом уровне для какого-то богатого парня, у которого куча приложений, но это приятно, — она ухмыляется. — Это хорошо.

Удовлетворение проходит через меня, я счастлив, что она, кажется, счастлива. Я оглядываюсь на неё и вижу, что прошло уже тридцать минут с тех пор, как я оставил Зика. У меня сводит живот, я понимаю, что мне нужно возвращаться.

— Мне нужно идти, малышка.

Она скрещивает руки.

— Ты только что пришёл.

— Да, ну... это просто чудо, что я вообще смог зайти.

Она подносит пальцы ко рту, грызет кончики ногтей, пока идет ко мне, соединяет наши руки вместе и выводит нас обратно в переднюю комнату.

Я нахожусь там еще минут десять, достаточно долго, чтобы проинструктировать Сета и быстро попрощаться.

Когда Роуз падает в мои объятия, она обнимает меня крепче, чем обычно, прижимаясь головой к моей груди.

— Обещай мне, что ты в безопасности?

Я сглатываю, ненавидя, что должен лгать ей. Ненавижу, что должен лгать всем.

— Обещаю.

— Люблю тебя, — она крепко сжимает меня, а потом отпускает.

— Я тоже тебя люблю, малышка, — я улыбаюсь ей.

Она закатывает глаза.

— Я старше.

Я пожимаю плечами, хватаю её за голову и тру её кулаком, радость искрится в моей груди, когда она борется с моим захватом.

Это то, что мне было нужно. Напоминание о том, что пока я чувствую себя мошенником в море, полном людей, она здесь, ждет, когда я вернусь домой.

29. ЭВЕЛИН

Я не люблю наряжаться, но мне нравится носить каблуки. Я признаю, что это не самая практичная обувь, но когда у тебя рост 157 сантиметров и ты находишься в царстве опасных мужчин, важно иметь в своем распоряжении всё, что можно использовать. И шпильки причиняют боль, когда ты вонзаешь их в плоть.

Меня тошнит с тех пор, как я проснулась, зная, что сегодня вечером состоится благотворительный вечер На воде. Одно только название вызывает панику внутри меня, не говоря уже о том, что это будет происходить на той же яхте, где мою сестру в последний раз видели живой. Я не подходила к воде с тех пор, как умерла Несса, и даже до этого я всегда чувствовала себя неспокойно.

Мой живот перекатывается словно волны, а левая рука придерживает край моего изумрудно-зеленого платья, чтобы оно не пачкалось о землю. Я чувствую себя голой, как из-за платья без бретелек, так и потому, что оно настолько тесное, что в нем нет места для моего Desert Eagle.

Одновинтовая паровая яхта Тото₍ПёсикТотошка— персонаж сказочного циклаЛайменаФрэнкаБаумао странеОз) большая, чистая, с блестящей черной отделкой. Она безмятежно покачивается на воде, мягкие волны разбиваются о её борта, а на заднем плане мерцает горизонт Чикаго. Она живописна, и от этого зрелища мне хочется блевать.

У меня дрожат руки, когда я прижимаю сумочку к телу и поднимаюсь по трапу на борт. Я спешу мимо передней палубы и вхожу в столовую, где, как я знаю, проходит аукцион, протискиваясь мимо людей, одетых во всё самое лучшее, стремясь попасть в комнату, где я смогу притвориться, что я всё ещё на земле.

Я только вошла в основную зону, моя кожа дрожит от холода, когда грубая хватка обхватывает мою руку. Я кручусь, моё тело уже на грани, но я замираю, когда понимаю, что это Зик.

Он смотрит на меня сверху вниз и улыбается.

— Что ты здесь делаешь? Давай, пойдем в подвал.

— О, я не знала, куда идти.

Конечно, мой отец не подумал посвятить меня в детали.

Я оглядываюсь по сторонам, пока Зик тянет меня за собой, и замечаю Дороти, стоящую в дальнем правом углу, с бокалом шампанского в руке, пока она разговаривает с Оскаром. Я прищуриваю глаза, вспоминая, что он спросил, о какой сестре я говорю. Я не знала, что они общались после смерти Нессы, и теперь корю себя за то, что не обратила на это внимания.

Тело Зика в полной боевой готовности, когда мы идем по коридору с ковровым покрытием и, миновав уборные, попадаем на лестницу, ведущую на нижний уровень. Мой позвоночник напрягается с каждым шагом, беспокойство сжимает мою грудь, когда яхта покачивается, когда начинает двигаться. Мои пальцы скручиваются вместе, и я постукиваю кольцом языка по задней стороне зубов.

— Почему они встречаются в гребаных подземельях? — шиплю я.

Зик смотрит на меня, останавливает нас перед стальной дверью и поворачивается ко мне лицом.

— Ты справишься?

Я заставляю себя улыбнуться, хотя думаю, что могу потерять сознание.

— Я в порядке, просто раздражена тем, что вы, ребята, не сказали мне, в котором часу я должна быть здесь.

— Хорошо, — говорит он, поднимая подбородок. — Не делай здесь глупостей, поняла? Эти ребята... просто сиди и дай своему отцу всё уладить.

Мой желудок опускается на пол, его слова превращаются в ножи, которые режут мою кожу.

Я сжимаю челюсть и резко киваю.

Он открывает дверь, и мы входим в комнату, заставленную коробками и ящиками. По бокам стоят проволочные стеллажи, уставленные чистящими средствами. В стенах есть маленькие круглые окошки, расположенные равномерно по всему периметру, и если я прислушаюсь, то смогу услышать, как волны разбиваются о лодку, пока мы плывем по озеру. На моей линии роста волос выступили бисеринки пота, сердце колотится о грудную клетку.

Если мы начнем тонуть, эта комната будет первой.

— Привет, — шепчет голос.

Я сглатываю, поднимаю взгляд и встречаю глаза Брейдена. Он смотрит на меня с беспокойством, как будто волнуется, что мне станет плохо, и он не знает, что делать.

Но все это отходит на второй план, когда я вижу Джакомо Кантанелли, сидящего за маленьким складным столиком в центре комнаты и курящего сигару с моим отцом, будто они старые друзья.

Никто из них не обращает на меня внимания, когда я вхожу, но два головореза, стоящие за спиной Джакомо, точно обращают.

— Знаешь, — говорит Джакомо, тыча своим унизанным золотыми кольцами пальцем в лицо моему отцу. — Твоя летучая хрень, на самом деле вызывает у меня головную боль.

Мой отец усмехается.

— У каждой проблемы есть решение, Джакомо.

Джакомо хмыкает, покручивая сигару во рту, его густые серебристо-черные пряди зачесаны назад с помощью воска, а строгий костюм-тройка сидит на нём идеально. Он выглядит как бог, и когда я смотрю на своего отца с его татуировками и грубыми внешними чертами, это не идет ни в какое сравнение.

Кантанелли — соперники, но в конце концов, они все равно крупные рыбы в пруду. Их влияние намного больше нашего, и если бы они захотели, они могли бы убить нас всех прямо сейчас и завтра утром быть в церкви, и никто не задавал бы вопросов.

Именно это та сила, которую мой отец хотел бы иметь, но никогда не достигнет.

Это тот тип отчаяния, который заставляет людей делать глупые, глупые вещи.

— Ты и я, мы думаем одинаково, — Джакомо улыбается, и это посылает тревожный звоночек в моей голове. — Нет необходимости быть врагами, когда мы можем быть друзьями. Конечно, ты понимаешь, если ты работаешь на меня, я должен знать всё.

Моя грудь напрягается, когда я делаю шаг вперед.

— Кто сказал, что мы будем работать на вас?

Все глаза в комнате переходят на меня, как будто они только сейчас поняли, что я здесь. Брейден тяжело вздыхает, но подходит ближе ко мне.

— Эвелин. Тише, — требует мой отец.

— Эвелин Уэстерли, — мурлычет Джакомо, его взгляд скользит по моей фигуре. — Очень приятно.

Я улыбаюсь ему, стараясь показать все свои зубы.

Он взмахивает рукой в воздухе, подзывая меня.

— Подойди сюда, куколка. Дай мне хорошенько рассмотреть тебя.

Я двигаюсь к столу, не сводя с него глаз. Периферийным зрением я вижу неодобрительный взгляд отца.

— Ты выглядишь напряженной, Эвелин, — замечает Джакомо. — Ты ведь не боишься?

Смеясь, я качаю головой, сажусь рядом с отцом и беру со стола сигару. Джакомо достает зажигалку, прежде чем я успеваю спросить. Я не спеша затягиваюсь, позволяя дыму втянуться в рот, прежде чем выпустить его обратно в воздух. Никто не говорит, пока они ждут, и, что удивительно, я не против такого внимания.

— Нет, — наконец говорю я. — Не боюсь. Просто я была бы благодарна, если бы все перестали вести себя так, будто я кроткая девочка, неспособная принимать участие в разговоре.

— А ты — подарок, не так ли? — Джакомо ухмыляется, его глаза снова пронзают моё платье. — Фаррелл, она, конечно же, не пришла по делу?

Мое внимание привлекает движение, и Брейден перемещается от двери ближе к центру комнаты, где он прислоняется к колонне, скрестив руки.

Он выглядит спокойным, хладнокровным и собранным. Но я знаю лучше. Его взгляд не отрывается от меня.

— Если вы собираетесь работать с нами, то я бы хотела быть частью этого, да, — отвечаю я.

Мой отец прочищает горло.

— Эвелин много делает для меня. Она много знает о нашем бизнесе. Семья важна для неё, поэтому она может быть немного... вспыльчивой. Ты понимаешь .

— Понимаю, — Джакомо кивает. — Интересно, что ты позволил женщине занимать такой престиж. Я бы никогда не допустил такой нелепости.

Огонь полыхает в моей груди, но я сдерживаю ответ, вдавливая ногти в ладони до тех пор, пока они не поранят кожу.

— Я полагаю, вы привезли какой-то продукт, чтобы мы его протестировали? — продолжает он.

Мой отец наклоняет голову.

—Конечно.

Он щелкает пальцами. Брейден и Зик оба двигаются, идут в угол комнаты, где стоят пять больших черных вещевых мешков. Они тащат их и опускают на столешницу.

— Считайте это подарком из лучших побуждений, — говорит отец.

Джакомо её раз обводит меня взглядом.

— Она тоже подарок?

Моя улыбка исчезает, вокруг глаз начинает появляться чернота. Я наклоняю голову, кладу сигару в пепельницу.

— Возможно, моя сестра тебе больше понравится.

Мой отец напрягается, и меня охватывает удовлетворение. Вот что он получает за то, что заключает сделки о моем производстве без меня.

— Почему-то я сомневаюсь, что она может сравниться с тобой, — Джакомо смеется, наклоняя подбородок к отцу. — Мы попробуем продукт, и скоро вы от нас услышите, но ты должен знать, что если мы согласимся, вы будете работать на нас, — он встает, застегивает пиджак, а затем смотрит на нас обоих. — Это значит, что я хочу знать, с кем я работаю. У кого я покупаю.

Мой отец ни за что не согласится. Годы я делала это для него, и за всё это время — ни слова. Вот в чём дело. Это защищает меня, не привлекает внимания, и дает нам рычаги влияния там, где иначе мы бы не справились.

Мой отец усмехается и пожимает ему руку.

— Даю тебе слово.

30. НИКОЛАС

Я поправляю запонки на руках, пытаясь снять напряжение, которое сковывает моё тело с тех пор, как я ступил на этот нелепый гребаный корабль. Я не ожидал, что Эвелин появится на встрече, а когда она появилась, мой желудок подскочил к горлу, и я чертовски молился, чтобы она не сорвалась с цепи.

Она сделжалась, но теперь я злюсь по другой причине. Этот ублюдок смотрел на неё во все глаза, а его руки были слишком цепкими. Огонь собственничества пульсирует в моих венах, когда я прохожу мимо аукциона в столовой и направляюсь на заднюю палубу. Я подхожу к стене французских дверей и выхожу наружу, сразу же поблагодарив за то, что здесь больше никого нет, кроме одной одинокой фигуры.

Эвелин.

Теперь, когда непосредственная угроза миновала, у меня есть время рассмотреть, во что она одета, и когда я это делаю, мои легкие сжимаются, а член оживает. Она безупречна в зеленом платье, которое струится по изгибам ее тела. Ее волосы завиты и убраны с шеи, и хотя я знаю, что она ведет себя не так, как остальные представители элиты Иллинойса,но твою мать, она умеет одеваться по статусу.

Она стоит ко мне спиной, и я наслаждаюсь видом её обнаженной кожи, платье без спины и драпируется вдоль изгиба её задницы. Я без раздумий двигаюсь вперед. Её руки обхватывают металлические перила, которыми обнесена задняя часть корабля. Ветер хлещет с воды, проносясь по палубе, и низ её платья шелестит, маленькие локоны её волос развеваются на шее.

— Не прыгай.

Её тело напрягается, и я подхожу ближе, удивляясь, почему у нее нет быстрого ответа, как это обычно бывает.

Я подхожу к ней, замечая её закрытые глаза, затем перевожу взгляд на ёе покрытые мурашками руки и, наконец, на костяшки пальцев, побледневшие от крепкой хватки за перила.

— Ты в порядке?

— Заткнись, — огрызается она, крепко сжимая глаза.

Она робко открывает одно веко и смотрит вниз на темное озеро. Её грудь поднимается и опускается быстрее, и она снова захлопывает его.

Она боится воды?

Я двигаюсь, не задумываясь, отчасти потому, что я нужен ей, а отчасти потому, что мне отчаянно хочется прикоснуться к ней, просто чтобы доказать, что я могу это сделать, после того как видел, как другой мужчина вожделеет её и не смог остановить его. Я делаю шаг за ней, не совсем вплотную, но достаточно близко, чтобы тепло её тела излучалось от её спины.

Она здесь, совсем одна, а вся её семья внутри, как будто они не понимают, что ей может быть трудно. Как будто они даже не знают, что она боится.

А может, и не знают.

Это неприятное чувство — видеть её в таком состоянии.

Я нежно целую маленькую веснушку на её левом плече и снимаю пиджак, накидывая его на неё. Затем я заключаю её в клетку, мое тело окружает её, а мои руки ложатся на перилах.

Ее дыхание сбивается, но она не открывает глаза. Я отрываю её от металла, пропуская свои пальцы сквозь её, чтобы она могла держаться за меня.

— Звезда! Хочу тебе подобным стать — но не светилом одиноким с небосвода, чтоб не смыкая глаз, всю ночь сиять бессонным созерцателем природы, — я тихо шепчу эти слова ей на ухо.

Ее тело снова прижимается к моему.

— Теченье ль вод вершит святой обряд, даруя омовенье берегам, иль мягкий саван стелет снегопад, творя покров болотам и горам...

Её дыхание выравнивается, и её голова расслабляется на моей груди, и мне, наверное, следовало бы беспокоиться о том, кто может увидеть, о том, где мы находимся и что делаем, но я не беспокоюсь.

Единственное, что имеет значение — это она.

— Нет, с милой бы провёл всю ночь без сна я, чтоб голову ей положить на грудь и так, дыханью милому внимая, — наклоняю голову вниз, пока мои губы не коснутся ее шеи, и вдыхаю её, мой член тверд, а сердце колотится. — В бессоннице блаженной утонуть.

Она прижимается ко мне, тихий стон срывается с её губ, когда она чувствует, как я плотно прижимаюсь к ней бедрами.

— И чутко каждый легкий вдох ловить. А если нет - зачем на свете жить?

Напряжение, закручивающееся вокруг наших тел, подавляет, и я не знаю, что именно я чувствую, только то, что ничто другое никогда не ощущалось подобным образом. Открыв глаза, она поворачивается в моих руках, чтобы посмотреть мне в лицо.

Она улыбается.

И моя грудь словно взрывается.

— Китс — мой любимый, — вздыхает она.

— Я помню.

Я крепко обнимаю её, подношу один из наших переплетенных пальцев вверх, чтобы поцеловать тыльную сторону её руки.

— Для человека, который не верит в романтику, ты раздражающе хорош в ней.

— Так вот что такое романтика? — я хихикаю.

— Ты цитируешь Китса и утешаешь меня, — она пожимает плечами. — И не просто Китса. Он писал о том, что хотел бы умереть, если бы не мог жить вечно со своей любовью. Я не думаю, что что-то может быть романтичнее.

Она смотрит вниз на воду, её тело снова напрягается.

— Не бойся, — шепчу я, ветер посылает вокруг нас сильный порыв воздуха, заставляя её дрожать. — Я рядом.

Она вдыхает, переводя взгляд обратно на меня.

— Обещаешь?

Я хочу, каждой косточкой своего тела, сказать ей правду. Но я не могу. Поэтому вместо этого я лгу.

— Обещаю.

— Как мило, — прерывает меня высокий голос.

Эвелин отпихивает меня от себя, затем поворачивается и с пустым взглядом смотрит на свою сестру.

— Что вы двое делаете? — Дороти смотрит между нами двумя.

— Просто любуемся видом, — отвечаю я, засунув руки в карманы.

— Хм, — хмыкает она, потягивая из фужера шампанское, пока идет к краю палубы. Она прислоняется к нему, её ярко-красные ногти постукивают по бокалу, пока она смотрит на нас, а затем вглядывается в темные воды внизу. — Люди здесь и правда так быстро приходят и уходят, не так ли?

Я нахмуриваю брови, но Эвелин дергается рядом со мной.

Когда Дороти поднимает голову, в её глазах — маниакальное выражение, а на лице — широкая улыбка. Меня удивляет, насколько это напоминает мне то, как Эвелин выглядит прямо перед тем, как сорваться.

Наверное, гены, в конце концов, передается по наследству.

— Какая же ты, блять, сука, — прошипела Эвелин.

Дороти хихикает, глядя на нас двоих.

Я никогда раньше не видела её такой, она как будто превратилась в совершенно другого человека. Как будто невинная дочь, которая любит быть на виду у всех и хочет быть папиной дочкой, была не более чем фасадом, скрывающим эту зловещую женщину, которая таилась под ним.

— Я просто констатирую факт, — говорит она.

Вздохнув, я провожу рукой по лицу. Эта семья изматывает.

— О чем ты говоришь, Дороти?

— О, разве ты не знал? Здесь умерла наша сестра.

Шок ударяет меня в грудь, и я перевожу взгляд на Эвелин. Но они не обращают на меня никакого внимания. Они сфокусированы на Дороти.

Эвелин качает головой.

— Не хочешь ещё раз освежить мою память о том, как именно это произошло?

Левая сторона красного рта Дороти приподнимается.

— Она поскользнулась.

Эвелин усмехается, и я чувствую изменение энергии ещё до того, как это происходит. Тем не менее, я недостаточно быстр, чтобы схватить её. Она бросается вперед, хватает Дороти за горло, и они обе падают на пол палубы, фужер с шампанским Дороти разбивается вдребезги.

Дороти бьется, её ногти царапают спину моего пиджака, когда он соскальзывает с плеч Эвелин, и я бросаюсь к ним, хватаю Эвелин за талию и оттягиваю её назад.

Рука Дороти подбегает к её горлу.

— Господи, Эви. Тебя нужно поместить в больницу.

— Сними эти туфли! — кричит Эвелин, её лицо покрыто пятнами, а по щекам текут слезы. — Как, блять, ты смеешь носить их здесь.

Мой взгляд падает на ноги Дороти, где ярко-красные, сверкающие каблуки₍персонаж Дороти всегда носила ярко-красные туфли) блестят в лунном свете.

Дороти насмехается.

— Ты всегда так драматизируешь. Не думаю, что они тебе подойдут.

Голова Эвелин дергается, и она поворачивается ко мне, её взгляд дикий.

— У тебя есть при себе пистолет?

Да, но мне крайне неловко говорить ей об этом прямо сейчас. Она замечает мою нерешительность.

— Могу я взглянуть на него? — мило спрашивает она.

Отступив от неё, я качаю головой.

— Я позволю тебе делать с ним всё, что захочешь, когда мы уйдем.

Дороти громко вздыхает, вытирая пыль с передней части платья, затем снимает туфли и берет их в руки.

— Ладно, ты так сильно хочешь их? Они твои.

Она протягивает их, и Эвелин делает шаг вперед, протягивая руку, чтобы взять туфли. Затем Дороти бросает их через борт лодки. Я едва слышу, как они плюхаются в воду.

— Нет! — кричит Эвелин, бросаясь всем телом на перила. Как только её глаза попадают в воду, она замирает, а я за ней, обхватываю её за талию и притягиваю к себе, её тело дрожит, когда я опускаю нас на пол палубы.

— Может быть, если ты нырнешь за ними, они доведут тебя домой к ней, — говорит Дороти.

Мои глаза сужаются, когда я поднимаю голову.

— Дороти, заткнись на хрен, пока я сам тебя не пристрелил.

Она смеется.

— Боже, представь, что я хотела переспать с тобой. Какой ужас.

Её шаги громкие даже без каблуков, когда она подходит ближе, и она приседает перед нами.

— Но я открою тебе один секрет, Эви.

Эвелин смотрит вверх, тушь стекает по её лицу, губы опухшие и красные. Я никогда не видел, чтобы она выглядела такой побежденной, и моя грудь трещит от этого зрелища. Всё не так, как должно быть. Она не такая, какой должна быть.

— Я не хотела её убивать, — шепчет Дороти. — Но я счастлива, что сделала это.

Она встает и уходит, а моя хватка крепнет до синяков на талии Эвелин, я так хочу отпустить её, но знаю, что если она причинит вред своей сестре здесь, на глазах у всех этих людей, даже я не смогу её спасти.

31. НИКОЛАС

Мы уходим до окончания аукциона, и я не жду никого, чтобы сказать, что мы ушли. Мои внутренности сходят с ума, мозг пытается вставить новые кусочки головоломки в нужные места. Дороти убила Ванессу Уэстерли, а я должен был удерживать Эвелин от убийства Дороти.

Она не сопротивляется, когда я несу её с задней палубы лодки, и как только мы оказываемся на твердой земле, её тело расслабляется, изнурительный страх, который она носила в себе, стирается, как воспоминания, нарисованные на песке.

— Я всё равно убью её, — спокойно заявляет она.

Я усмехаюсь, усаживая её на пассажирское сиденье своей машины и протягивая руку вперед, чтобы пристегнуть её.

— Я знаю.

Это не беспокоит меня так, как, возможно, должно было бы.

У Эвелин есть годы ран, которые не были залечены, просто перевязаны сарказмом и печалью, образуя изуродованные рубцы, из которых всё ещё сочится, когда в них тычут.

И, возможно, моя мораль притупилась, когда дело касается её. Потому что пока она в безопасности, мне трудно беспокоиться о том, что происходит с кем-то ещё. Я наклоняюсь и прижимаюсь мягким поцелуем к её лбу, вдыхая её земляной, цветочный аромат.

— Отвези меня домой, — шепчет она.

Я киваю, посылаю сообщение Зику, чтобы он забрал мои вещи из гостиничного номера, а затем отвожу нас обратно в Кинлэнд. По дороге мы не разговариваем, и я позволяю нам сидеть в тишине, потому что иногда слова не могут помочь. В течение двух часов я держу её за руку и не отпускаю, мой большой палец методично потирает костяшки её пальцев, и только когда мы въезжаем в ворота поместья Уэстерли, я ослабляю хватку.

Я не уверен, как обращаться с этой её частью. Этой ранимой, грустной девушкой, которая скучает по сестре и ненавидит людей, забравших её.

Она не смотрит на меня, когда выходит из машины и поднимается по ступенькам к большим двойным дубовым дверям. Я следую за ней, не зная, хочет ли она, чтобы я остался или ушёл.

— Эвелин.

Она останавливается, поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Её волосы взъерошены, вьющиеся пряди беспорядочно падают на лицо.

Тушь стекает по её щекам, черные слезы отражают пятна на её душе.

И несмотря на всё это, она остается самой потрясающей из всех, кого я когда-либо видел.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — я поднимаюсь по лестнице, пока не оказываюсь перед ней.

Она вздыхает, проводит тыльной стороной ладони по губам, размазывая красную помаду.

— Я не хочу, чтобы ты уходил.

Я ввожу пальцы в корни ее волос и большим пальцем наклоняю её подбородок вверх, мой живот подпрыгивает, когда я впитываю её взгляд.

— Какая же ты, черт возьми, прекрасная.

И в мгновение ока оказывается на мне, её рот встречает мой. Я прижимаюсь к ней, хватаю за талию и беру всё, что она может дать.

Она ошеломляет. Опустошает.

Она разрушит мою гребаную жизнь.

Отстранившись, она вслепую тянется назад, чтобы открыть дверь, втягивая меня за собой. Мои руки дикие, я не могу перестать прикасаться к её коже ни на секунду, все собственнические чувства из прошлого — когда я видел, как другой мужчина думал, что может обладать ею — возвращаются.

Мы входим через фойе, особняк пуст и темен, если не считать блеска от незажженной люстры, висящей высоко над нашими головами. В центре комнаты стоит большой круглый стол, зажатый между разделенными лестничными пролетами, и я бросаю её на него, не заботясь о том, что ваза с цветами падает с края и разбивается об пол.

Я провожу зубами по её челюсти, мои губы уже распухли и покрылись синяками от её нападения, но мне всё равно. Я хочу, чтобы она заклеймила каждую частичку меня. Моя рука проходит по её горлу, и я прижимаюсь своим ртом к её.

— Скажи мне, что ты моя, — требую я, прижимаясь к её губам.

Ее рука поднимается к моему лицу, царапая щетину, пока она смотрит мне в глаза.

— Я твоя.

Мои пальцы захватывают переднюю часть ее платья и тянут до тех пор, пока оно не рвется, выставляя её идеальную грудь на всеобщее обозрение. Я опускаюсь ниже и беру сосок в рот, чувствуя, как он напрягается под моим языком.

Она стонет, и я сосу сильнее, прежде чем отпустить его, когда её пальцы хватают меня за волосы и притягивают обратно к её рту.

Мы уже трахались бесчисленное количество раз. Я брал её в любой позе, наполнял её своим членом тысячей разных способов.

Но сейчас всё это меркнет по сравнению с тем, что я чувствую, целуя её.

Это всепоглощающее чувство, как будто она прорвалась сквозь мою грудную клетку и поместила своё сердце туда, заставляя его биться.

Я двигаюсь вниз по её телу, прижимаясь губами к каждому сантиметру кожи, который могу найти, а затем опускаюсь на колени, двигая зеленую ткань вверх по её ногам, пока она не собирается вокруг её бедер.

На ней нет нижнего белья, и мой член пульсирует, когда её мокрая киска оказывается перед моим лицом, нуждающаяся и требовательная, умоляющая меня поглотить её целиком. Я не теряю времени и погружаюсь между её бедер. Я смотрю на неё сверху, вылизывая её, её вкус окутывает мой язык и заставляет желание разрываться во мне.

— Вот так, малыш, — стонет она, опираясь на локти и прижимаясь своей киской к моему лицу. — Лижи мой клитор.

Она сильно кончает, сжимаясь вокруг меня, когда она вскрикивает, её тело рушится на стол. А затем я встаю, погружаясь в её рот, чтобы она могла почувствовать вкус себя на мне, как я знаю, она любит делать. Она стонет, когда мы целуемся, и её руки блуждают по моей рубашке, пока она не хватает мой ремень и неуклюже расстегивает брюки. Её ступни поднимаются вверх, упираясь в пояс, и она толкает его вниз пальцами ног, пока мой член не вырывается на свободу, головка почти фиолетовая от того, как я чертовски тверд для неё.

Её рука обхватывает меня и гладит от основания до кончика, заставляя моё тело дёрнуться вперед, возбуждение пробегает по позвоночнику. Она посасывает мой язык, а затем отрывается, спрыгивает со стола, кружится и толкает меня грудью, пока я не оказываюсь на спине, а мой член пульсирует, поднимаясь прямо в воздух.

Ухмыляясь, она хватает свою грудь, перекатывая соски между пальцами, её глаза закатываются назад.

— Ты такая, блять, сексуальная, когда трогаешь себя, — пыхчу я, поглаживая свой член, пока наблюдаю за ней.

Её губы сжимаются, когда она плюет, слюна вытекает изо рта и капает вниз, попадая на верхнюю часть её декольте, стекает по изгибу, пока не опускается между её грудей.

Проклятье.

Наклонившись вперед, она обхватывает меня ими, её руки прижимают их друг к другу, когда она начинает двигать грудью вверх-вниз.

— О, блять.

Она снова сплевывает, на этот раз позволяя слюне упасть на головку моего члена, и ощущение того, как она двигается его по бокам, пока её липкая кожа скользит вверх, достаточно, чтобы мои яйца напряглись.

Это одна из самых горячих вещей, которые я когда-либо видел. Она наклоняет голову и высовывает язык. Моя рука захватывает её челюсть, и я сажусь так, что её лицо оказывается подо мной, а мой член все еще зажат в её декольте. Я позволяю собственной слюне стекать вниз, пока она не попадает ей в рот, и грязность всего этого так сильно возбуждает меня, что я едва могу дышать. Я захватываю её губы своими, её дыхание горячее и сладкое, она стонет, двигая грудями, чтобы удовлетворить меня. Тепло скапливается у основания моего позвоночника, и я знаю, что если не остановлюсь, то кончу на её сиськи.

— Скажи мне ещё раз.

Я двигаю бедрами вверх.

— Твоя.

Огонь пылает во мне, притупляя всё, кроме потребности быть ближе. Я отпускаю её лицо и переворачиваю её, пока она не оказывается подо мной. Сжимая в кулаке член, я придвигаюсь к её влагалищу, мы оба всё ещё полураздетые и чертовски отчаянные, и погружаюсь глубоко внутрь, мой член дергается, когда её стенки сжимаются вокруг меня.

Твою мать.

Это совсем другое ощущение. Это похоже на нечто большее.

Грубо, грязно и с тысячей разных оттенков неправильного.

Но если я — её спокойствие, то она — мой хаос, и если я не могу жить с ней вечно, то я не хочу жить вообще.

Я захватываю её губы, начиная карающий ритм, мои бедра шлепаются о её бедра с каждым толчком. Я чувствую себя безумным, полностью пораженный всем тем, что она собой представляет, тем, что, черт возьми, она делает со мной. Она меняет меня. А может быть, она просто заставляет меня чувствовать себя живым.

Она выгибается спину, её ногти впиваются в мою кожу, когда она разрывается на части, сокращения её влагалища заставляют меня наполниться и взрываться внутри неё.

Моё зрение чернеет, и мое тело отдает всё, что в неё осталось, пока я заполняю её собой, и я падаю на неё сверху, пот стекает по моему лицу, моя щека прижимается к её груди. Она проводит пальцами по моим волосам, и я закрываю глаза, пытаясь перевести дыхание, слушая быстрые удары её сердца.

Моё тело дрожит от последствий оргазма.

— Брейден, — бормочет она.

Я замираю, моя грудь раскалывается посередине и падает на пол.

Брейден.

Она принадлежит Брейдену.

А это значит, что она никогда не будет моей.

32. ЭВЕЛИН

Никто не спросил, что случилось с вазой в фойе, а я не предложила объяснений. Но прошло четыре дня, и с тех пор я не перестаю испытывать эмоции. По правде говоря, я пряталась в домике, потому что следующая партия саженцев готова к высадке, и это прекрасный повод спрятаться от мира и держать свои порывы в узде.

— Жучок.

Голос моего отца раздается в теплице, и я приостанавливаюсь, делая глубокий вдох, прежде чем повернуться к нему лицом. Я рада, что он здесь. Часть причины, по которой я заперлась в доме, заключается в том, чтобы понять, как подойти к ситуации, дать ему понять, что я не согласна с расширением бизнеса. Я не хочу работать с Кантанелли. Я не жажду перемен так, как, похоже, они нужны ему.

Вместо того чтобы встретиться с его глазами, я встречаюсь с блестящими карими глазами Дороти.

Мое сердце падает на пол, трескается и раскалывается на две части.

Как он мог привести её сюда?

Я скрываю истинное выражение своего лица, не желая, чтобы она знала, что это меня беспокоит. Сам вид её приводит меня в ярость, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы не взять со стола какой-нибудь острый инструмент и не вонзить его ей в глазные яблоки, чтобы она никогда больше не могла смотреть на меня.

Это моё место. Моё убежище. Единственное место, где я могла просто быть, не беспокоясь о том, что другие придут и найдут меня.

А мой отец просто разрушил это.

Злость закрадывается внутрь, и я закрываю глаза, считая до десяти. Когда я снова открываю их, я облизываю губы.

— Что она здесь делает?

Широкая улыбка расплывается по её лицу.

— Я уже говорила тебе, не так ли? Папа вводит меня в курс дела.

— Ты говорила, что не справишься с производством, — вклинивается он. — Познакомься со своей новой протеже.

— Нет, спасибо, — выплёвываю я. — Мне не нужна помощь.

Тепло на его лице полностью исчезает, и он делает шаг ближе ко мне.

— Это не обсуждается. Не забывай, кто здесь заправляет, Эвелин.

Его слова — это ножи, которые прорезают мою грудь, как порезы от бумаги.

— Я не буду расширяться.

Он глубоко выдыхает и идет ко мне. Мой позвоночник напрягается, когда я стою на своем.

— Послушай, я понимаю, чего ты хочешь, правда, понимаю, но ты должен понять, мою по...

Удар.

Кровь покрывает внутреннюю часть моего рта, моя щека пульсирует, когда мое лицо откидывается в сторону от тыльной стороны его руки.

Он наклоняется ближе.

— Теперь, поскольку я люблю тебя и ты моя дочь, я прощу тебе этот... инцидент. Но если ты ещё раз себя так поведёшь, ты заставишь меня действовать. Ты многое для меня делаешь, но давай не будем притворяться, что ты не заменима.

Моя грудь сжимается так сильно, что я не могу дышать.

— Поняла меня?

Я закрываю глаза и киваю, мое тело дрожит от ярости, которая так и просится наружу.

— Хорошо. Я добавил Дороти в сканер безопасности. Она вернется завтра, чтобы освоить основы.

Я моргаю, и мое зрение затуманивается, но не настолько, чтобы не заметить, как Дороти ухмыляется, прежде чем повернуться и последовать за нашим отцом, когда он уходит.

Десять. Девять. Восемь...

***

— Мне нужна твоя помощь.

Коди вертится в своем кресле, наушники обвивают его шею, а светлые волосы растрепаны в сотне разных направлений.

— Расскажи мне что-то новое.

Он улыбается, но я нет, и его лицо превращается в нечто более серьезное.

Я качаю головой, не зная, с чего начать, и, честно говоря, не уверена, как много я должна ему рассказать. После того, как Дороти и мой отец покинули мою оранжерею, я хотела схватить свой Desert Eagle и выстрелить им обоим в головы.

Эта идея всё ещё в силе.

Но я бы предпочла увидеть лицо отца, когда все вокруг будет полыхать.

А Дороти? Я хочу посмотреть, как она горит.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Мои ноги трясутся, заставляя стул, на котором я сижу, раскачиваться взад-вперед.

— Как давно мы дружим?

Коди закатывает глаза.

— Кажется, что целую вечность.

— Ты можешь быть серьезным, пожалуйста? Я пытаюсь открыться тебе сейчас, и ты просил меня об этом с тех пор, как переехал обратно...

— Три года назад.

Я киваю.

— Точно. Три года.

— Дольше, если считать среднюю школу, — замечает он.

— Значит, я могу тебе доверять, так?

Его брови нахмуриваются, и он толкает стул пятками вперед, перекатываясь по земле, пока не оказывается достаточно близко, чтобы взять мои руки в свои.

Мои внутренности напрягаются, мне не нравится это прикосновение, но я не отстраняюсь.

— Ты мой лучший друг, малышка.

Сглотнув, я киваю.

— Я не была с тобой до конца честна.

Он задыхается, прижимая руку к сердцу.

— Я в шоке. Дай угадаю, ты трахаешься с тем парнем, Брейденом?

— Я... что? Нет... — я качаю головой. — Ну, да, но это не то, о чем я хочу рассказать.

Он щелкает пальцами, хихикая.

— Я знал это. Я знал, что он запудрил тебе мозги.

— Дело не в этом, — говорю я. — Мне нужно, чтобы ты взломал для меня систему безопасности.

Его брови приподнимаются, и он закидывает ногу на противоположное колено, упираясь подбородком в руку.

— Продолжай.

— Есть вещи, важные для меня. Вещи, к которым я бы не хотела, чтобы мой отец или моя сестра могли получить доступ, пока я не буду готова к этому.

— Как сейф?

— Это имеет значение?

Он наклоняет голову.

— Типа того.

Я выдыхаю, мой желудок делает кувырок, когда я выталкиваю слова изо рта.

— Это оранжерея.

Он кивает.

— Ты хочешь, чтобы я помог сохранить твои растения в безопасности?

— Да. Это для... маков.

Он двигается вперед на своем стуле.

— А зачем нужна система безопасности для каких-то маков, Эви?

— Это не обязательно для маков, — я поднимаю на него взгляд. — Это для лаборатории.

Он моргает, затем его лицо меняется, удивление проступает сквозь его черты.

— Ты — «Летучая обезьяна»?

— Я создатель «Летучей обезьяны», — поправляю я.

Он присвистывает, качая головой.

— Твою мать. Я должен был догадаться. Ладно... расскажи мне всё об этом, а потом я приступлю к работе.

33. ЭВЕЛИН

Я только что вернулась в коттедж и теперь жду приезда Брейдена. Я поняла, что у меня нет его номера, что безумие, учитывая, сколько часов его член провел внутри меня, поэтому я взяла его у Зика и написала сообщение, попросив его заехать.

Мне странно иметь гостей у себя дома. Несса подарила мне этот коттедж прямо перед смертью, а когда мой отец понял, что нам нужно место для выращивания, он построил подземную теплицу, снабженную защитой и изоляцией, так что даже тепловые камеры не смогли бы её засечь.

Я не могу не задаваться вопросом, какого черта он пошёл на все эти хлопоты, чтобы в конце концов отказаться от всего этого.

Долгие годы нас было только двое. Теперь к списку тех, кто в курсе, добавились Брейден, Дороти и Коди. Я отказываюсь сидеть и ждать, пока он пригласит и Кантанелли.

Раздается стук, и хотя я уверена, что это Брейден, я всё равно хватаюсь за свой Desert Eagle, распахиваю дверь и прицеливаюсь. Я волнуюсь, и это заставляет меня чувствовать себя немного маниакально.

Брейден ухмыляется, переступая через дверной проем, его грудь упирается в мой ствол.

— Это твой способ попросить меня снова трахнуть тебя им?

Я опускаю пистолет и отхожу в сторону, закрывая за ним дверь.

— Ты когда-нибудь бываешь не бесячим? — огрызаюсь я.

Он ухмыляется, проводя своими губами по моим.

— Я тоже рад тебя видеть.

Я прижимаю руки к его груди, мои пальцы поглаживают кожу его куртки.

— Это настоящая кожа?

— Э-э-э... да, а что?

Фу. Я морщу нос, глядя на него снизу вверх.

— Неважно. Слушай, могу ли я тебе доверять?

Его адамово яблоко подпрыгивает.

— Я не знаю, милая, могу ли я доверять тебе?

Я провожу языком по задней стороне зубов, прежде чем прикусить губу. Он подходит ближе, проводит рукой по моим волосам и притягивает меня к себе. Я глубоко вдыхаю, наслаждаясь тем, как он приносит мне утешение, и ненавидя себя за то, что нуждаюсь в этом.

— Что случилось? — спрашивает он.

Нервы скачут по мне, ладони потеют. Это риск — поставить все на карту ради него. Но я хочу рассказать ему всё, а для этого мне нужно убедиться, что он чувствует ко мне то же, что и я к нему. Я боюсь, что он этого не чувствует. Ведь именно он сказал, что не верит в романтику.

Мое сердце замирает.

Я притягиваю его к себе и прижимаюсь губами к его губам, прежде чем оттолкнуть его.

Его брови приподнимаются, и он снова ухмыляется, ямочки на его щеках появляются.

— Так ты не хочешь трахаться?

— Я не хочу трахаться. То есть, конечно, хочу, но не сейчас.

Дело не в этом. Мы всегда отвлекаемся на физическое, а сейчас, когда мой разум заполоняет извращенное чувство того, что я словно пленница, у которой нет выхода, мне нужно его внимание, а не его прикосновения.

— Я люблю тебя, — пролепетала я.

Слова даются удивительно легко, и я затаиваю дыхание, ожидая его ответа.

Его тело напрягается, каждый мускул напрягается, и он смотрит на меня пустыми глазами.

Я смеюсь, проводя рукой по волосам.

— Я знаю, это безумие, правда? Я не хотела, чтобы это случилось. Я даже не знаю, когда, черт возьми, это произошло, но я просто знаю, что это чувство есть, и оно большое. Такое большое, что у меня ощущение, словно не могу дышать, когда нахожусь рядом с тобой. И это... — я делаю паузу, вскидывая руки вверх в разочаровании, — … так, блять, раздражает. Точно так же, как меня всегда всё раздражает в тебе. И это глупо. Потому что я не знаю таких мелочей, как твой любимый цвет, или как ты учился в школе, или твоё второе имя. И если честно, мне всё равно, — я начинаю ходить туда-сюда, потому что с каждым словом, которое я выбрасываю в воздух, его тело давит на меня всё сильнее. — Но оно есть. И это полный отстой, и я ненавижу себя за то, что люблю тебя.

Он делает шаг ближе. Я перестаю двигаться, опуская руки к бокам.

— Но мысль о том, что у меня больше не будет тебя, мне ненавистнее.

Тишина звенит громче любого шума, мои слова рассыпаются и разрываются в пространстве между нами. Сильное желание вернуть всё назад, но я не делаю этого.

— Все это время я не могла заплатить тебе, чтобы ты заткнулся, а теперь ты решил замолчать? — жалуюсь я.

Уголок его рта приподнимается, а затем он двигается.

Он быстро набрасывается на меня, хватает за затылок и крадет моё дыхание себе, его губы и язык требуют поцелуя, который превосходит все остальные поцелуи на свете. Мое сердце скачет, мой живот переворачивается, и впервые в жизни я чувствую себя как любая другая девушка.

Девушка, у которой наконец-то есть кто-то, кто любит её в ответ.

Он отрывается от моего рта и прижимается губами к моему уху, его руки крепко обхватывают моё лицо.

— Мой любимый цвет — синий.

Он проводит легкими поцелуями вдоль моей челюсти и вниз по шее.

Мне кажется, что моя грудь может разорваться.

— Я хорошо учился в школе. Хорош в спорте. Плохо делал домашние задания. Ненавидел колледж.

В глубине моего сознания что-то звенит, но потом его губы снова встречаются с моими, и я исчезаю, потерянная в том, что он мне дарит.

— Что значит имя? — продолжает он. — Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет.(цитата из «Ромео и Джульетты»)

Я усмехаюсь ему в губы.

— Спасибо, что любишь меня, — шепчет он, отстраняясь, чтобы заглянуть мне в глаза.

Его большой палец проводит по моей щеке, и я растворяюсь в этом моменте, ожидая с затаенным дыханием, что он скажет дальше.

Но тут звонит его телефон.

— Это Зик, — он вздрагивает. — Придержи эту мысль.

Не успеваю я моргнуть, как он уже выходит за дверь, унося с собой моё сердце.

34. НИКОЛАС

Вина. Чувство стыда или сожаления за свои проступки.

Я никогда не задумывался над этим словом, но чувство вины, которое я испытываю за каждую вещь, связанную с Эвелин, — это торнадо, быстрое и сильное, разрушающее всё, к чему оно прикасается. А потом оно затихает, потому что я знаю, без сомнения, если бы я вернулся назад и получил шанс сделать всё заново, я бы ничего не изменил.

Не знать её, не существовать в её мире — это гораздо большая трагедия, чем играть в нем хоть какую-то роль.

Она любит меня.

Она любит меня.

Но она не знает, кто я такой, и я не сомневаюсь, что когда она узнает правду, для нас всё будет кончено.

И, блядь, это пиздец как больно.

Я поставил звонок Зика на беззвучный, использовав его только как предлог, чтобы уйти, прежде чем я сделаю какую-нибудь глупость, например, сорву своё прикрытие и буду умолять её о понимании, или полностью солгу и скажу, что вообще ничего не чувствую. Всё внимание было сфокусировано на мне, а мне не нравится в центре внимания, поэтому я сбежал.

Небо пасмурное и серое, в воздухе пахнет первым предстоящим снегом, мертвые листья хрустят под ногами, когда я на скорости иду по дорожке из желтого кирпича. Я смотрю на свой телефон и отправляю быстрое сообщение Зику, сообщая ему, что я занят, поэтому я не замечаю человека, стоящего передо мной, прежде чем столкнуться с ним.

Мое тело дергается, телефон вылетает у меня из рук, экран трескается при падении на землю.

— Твою мать, — я наклоняюсь, чтобы поднять его. Когда я встаю, я сталкиваюсь лицом к лицу с Дороти.

Она поджимает губы.

— Значит, ты знаешь.

Это не вопрос, и я морщу лоб, пытаясь понять, о чем, чёрт возьми, она говорит. Знаю что?

Она скрещивает руки, её ногти постукивают по внутренней стороне локтя.

— Как обычно. Я всегда последняя, кто что-то узнает.

— О чём? — я смахиваю осколки стекла с экрана. Она указывает рукой на коттедж.

— О теплице.

Мои руки приостанавливаются там, где я безуспешно пытался починить свой телефон.

— О, — осторожно говорю я, мой желудок скручивается. Теплица? — Точно. То есть ты не знала об этом до сих пор?

Она насмехается.

— Ты же знаешь, что это в духе Эви — не посвящать меня в дела. Они с Нессой постоянно оставляли меня в стороне, и она ненавидит, что наш папа не делает того же.

Моё сердце учащается, кусочки головоломки встают на место, создавая картину, о существовании которой я даже не подозревал.

— Ну, — я облизываю губы, оглядываясь назад. — Похоже, теперь ты, хотя бы, в курсе.

— Да, — она вздыхает. — Но это как-то отстойно, разве нет? Я имею в виду, кто хочет изучать про растениях?

Мой желудок опускается, её слова повторяются в моей голове, как мантра.

— Что именно ты изучаешь?

— Как делать продукт Эви, очевидно же.

В ушах звенит, а во рту пересохло.

Она наклоняет голову, глаза сужаются, и я пытаюсь выпрямиться, но не думаю, что мне это удается.

— Знаешь, — продолжает она. — Я не хотела тебя задерживать. Отпущу тебя. Просто... забудь, что я что-то сказала, хорошо?

Она торопливо обходит меня, и я пропускаю её вперед, моё сердце бьется о ребра.

Шок струится по моим конечностям, как лёд.

Эвелин — поставщик.

Твою мать.

Я кручусь на месте, мое тело дрожит, когда я спешу к своей машине, проскальзываю на сиденье и оцепенело покидаю поместье. Я не обращаю внимания на окружающую обстановку и не знаю, помахал ли мне на прощание охранник у ворот. Всё, что я знаю, это то, что через три часа я должен встретиться с Сетом в мотеле для нашей еженедельной сверки, и сейчас мне действительно есть что ему сказать.

Что-то важное.

Потому что на этот раз я нашел нашего парня. Но я не ожидал, что это будет она.

Мой разум работает на автопилоте, пока я еду по Кинлэнд Хайтс и заезжаю на заднюю площадку мотеля. Я паркуюсь, но не выхожу. Вместо этого я сижу в машине, наблюдая, как цифры на приборной панели щелкают одна за другой, пока солнце не опускается за горизонт и на его место не всходит луна.

Мысль о том, чтобы сдать Эвелин, заставляет желчь подниматься к горлу, а чувство тошнота такое, словно меня швырнули в море. Я выдыхаю, опираясь локтями на руль и протирая глаза.

Что, черт возьми, я должен делать?

Откинувшись на спинку сиденья, я напоминаю себе о всех причинах, по которым я стал агентом УБН. Чтобы сажать преступников, таких как она, за решетку. Это было моей целью с тех пор, как я стал достаточно взрослым, чтобы понять, что наркотики и люди, которые выпускают их на улицы, стоили мне детства.

Моей семьи. Моей невинности.

Это всё, что я когда-либо знал, и хотя чувства, которые я испытываю к ней, настолько сильны, что заглушают всё вокруг... они всё ещё новые. И моя ненависть к тому, за что она выступает, так же сильна. Разве нет?

Моя рука летит к груди от пульсирующей боли, распространяясь наружу, как плющ, и обвивая каждую частичку меня, пока я не чувствую, что прогнусь под её тяжестью. Я не хочу этого делать, но я также не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова посмотреть ей в глаза и не увидеть все травмы из моего прошлого.

Оба варианта болезненны, они сжимают меня с обеих сторон и разрывают, пока я не раскалываюсь на две части; на зазубренные куски, которые никогда больше не соединятся вместе.

Эмоции забивают моё горло, слёзы жгут глаза. Я выдыхаю, мои щеки раздуваются, когда я пытаюсь стряхнуть печаль.

В глубине души я знаю, что это то, что я должен сделать.

Поэтому я выключаю машину, открываю дверь и иду в номер мотеля, чтобы увидеть Сета.

Так, как я всегда делал.

35. ЭВЕЛИН

Я стояла в коттедже около двух минут, глядя на то место, где был Брейден, прежде чем он выбежал. А потом я сорвалась с места и побежала за ним, готовая потребовать, чтобы он посмотрел мне в лицо и рассказал о своих чувствах. Потому что он не имеет права так поступать. Он не имеет права заставлять меня чувствовать так сильно, а потом просто уходить, как будто Зик важнее меня.

Выходя из парадной двери, я сталкиваюсь с Дороти. Она что-то говорит, но если я заговорю с ней, то убью её, и я хочу, чтобы это было больно, поэтому я отпихиваю её в сторону и пробегаю мимо, надеясь, что ещё не слишком поздно, чтобы поймать Брейдена.

Когда я возвращаюсь в поместье, я вижу его в машине, готовящегося к отъезду. У меня защемило в груди, потому что если он разговаривал с Зиком, то зачем ему уезжать? Поэтому я прыгаю в свой Range Rover и следую за ним, потому что я собираюсь заставить его встретиться со мной лицом к лицу, хочет он этого или нет.

Он едет по соседним улицам, пока мы не попадаем в центр города, затем едет дальше, и в конце концов я понимаю, что он направляется в сторону Кинлэнд Хайтс.

Неужели он живет здесь?

Когда он заезжает в мотель, я объезжаю его с другой стороны, паркуюсь достаточно далеко, чтобы он не увидел. Меня передергивает от того, что я не знаю, зачем он здесь, но я не хочу торопиться и требовать ответов. Я просто хочу посидеть и посмотреть, что, черт возьми, он сделает.

Оказывается, он ничего не делает.

Он сидит. И сидит. И сидит.

Чем дольше он сидит, тем больше беспокойства поднимается в моей груди, потому что нет никакой веской причины, почему кто-то должен находиться в самой опасной части Кинлэнда и вести себя как тень.

На улице темнеет, и мои глаза начинают опускаться, усталость пробивается сквозь мои кости. Но вот, наконец, он выходит из машины. Я вздрагиваю, мое сердце замирает, когда по венам течет кровь тревоги.

Я хватаю свой пистолет из бардачка, когда вижу, как он скрывается за углом здания, и снова следую за ним, стараясь идти медленно и легко, чтобы мои шаги не раздавались в темноте ночи.

Прокравшись вдоль дверей мотеля, я упираюсь в край стены и заглядываю за угол.

Он стоит у последней двери, стучит три раза и проводит рукой по своим вьющимся каштановым волосам.

Он с кем-то встречается? Если он встречается с проституткой, думаю, меня стошнит.

Кто-то отвечает, и я чувствую легкий вздох облегчения, когда слышу мужской голос. Брейден обнимает его одной рукой, а затем они оба исчезают в комнате. Я бегу за угол, пытаясь поймать дверь, прежде чем она закроется, но в этом нет необходимости, потому что табличка Не беспокоить, висящая на ручке, застряла между щелями, и мне легко удается немного приоткрыть её. Достаточно, чтобы заглянуть внутрь.

Мои глаза сканируют то, что я могу увидеть со своей ограниченной точки обзора, и я вижу Брейдена и другого мужчину, который стоит за импровизированным столом, перед ним чашки с кофе и компьютеры с двойным наблюдением. На столе лежит пистолет, и оба они ведут себя непринужденно, разговаривают, как старые друзья.

Они определенно знают друг друга.

Я прищуриваю глаза, глядя на незнакомца, пытаясь определить его местонахождение. Он выглядит таким знакомым, и от этого у меня по позвоночнику пробегает дрожь, что-то толкает мой мозг, побуждая меня просто подумать. И тут меня осеняет.

Та ночь в баре, все эти месяцы назад.

«Сегодня я получил новую работу, из-за которой мне придётся уехать из города. Мы празднуем в последний раз.»

Работа. Ладно... может быть, они просто друзья, которые встретились пообщаться.

— Гален хочет поговорить с Зиком, — говорит незнакомец.

Брейден смеется.

—Удачи. С Зиком всё кончено. Это чудо, что этот ублюдок ещё не сдал меня.

Мой лоб морщится, что-то тяжелое протаскивает свой заостренный кончик через мою грудь.

— Я больше не могу, блять, делать это, — продолжает Брейден, его голос низкий и измученный.

Его друг смотрит на Брейдена темными глазами, положив руки на бедра. Он надувает щеки и качает головой.

— Ник...

Это имя — удар в грудь, дыхание с силой вырывается из легких. Ник.

Моя голова вращается вокруг своей оси, когда я воспроизвожу каждый момент, который мы провели вместе, разрывая воспоминания на части и рассматривая их под разными углами.

Мои глаза возвращаются к Брейдену-Нику, и я смотрю, как он расхаживает взад-вперед перед столом.

То, как он ведет себя сейчас, отличается от того, как он говорит, его имя отличается, всё в нем отличается, и мне приходится поднести тыльную сторону ладони ко рту, чтобы меня не стошнило.

Правда бьется о мою кожу, распарывая меня и погружаясь в мои кости. Это знакомое чувство, но я никогда не ощущала его так глубоко.

Мне так надоело, что люди используют меня. Лгут мне. И с меня хватит, потому что мне больше нечего дать. Моё зрение затуманивается.

Я крепко сжимаю свой Eagle, встаю, колени хрустят, и я пинком открываю дверь так, что она ударяется о стену, а потом возвращается назад. Я ловлю её плечом, когда вхожу в комнату.

Оба они достают своё оружие и поворачиваются ко мне.

Я хихикаю, глядя на них, понимая, что, кроме того случая, когда он мучил меня моим собственным пистолетом, я впервые вижу Брейдена с оружием в руках. Его форма безупречна. Как будто его тренировали до совершенства.

Его глаза расширяются, руки тут же опускаются по бокам, а оружие падает на пол.

— Эвелин.

Мой взгляд переходит на пистолет и обратно на него, и я дергаю подбородком.

— Тебе, наверное, стоит поднять его обратно. Стреляй в меня сейчас, так у тебя будет больше шансов.

Его рот раскрывается, и он делает шаг вперед.

Мои пальцы крепко сжимают мой Eagle, мой взгляд переходит на мужчину позади него.

— Кажется, нас не представили, — говорю я, мой голос напряжен.

Он щурит свои глаза.

— О, я знаю о тебе всё, Эвелин Уэстерли.

Мои ноздри раздуваются, острые зубцы предательства сжимаются вокруг моей середины.

Брейден оборачивается и видит его.

— Мужик, опусти пистолет, Господи.

— Ник, я...

Брейден замирает, и все во мне становится ледяным от этого имени, хотя я уже слышала, как оно было произнесено.

Я качаю головой, а Ник выставляет руки перед собой, как будто приближается к хищнику.

— Эвелин, я могу объяснить.

— Я не хочу слушать твои объяснения, — шиплю я.

Мое зрение затуманивается от слёз, и я стискиваю зубы, качая головой, так чертовски злясь, что показываю всё, что он заставляет меня чувствовать.

— Эвелин, — спокойно говорит его друг. — Брось оружие.

— Сет, — огрызается Ник. — Заткнись, блять. Я сам разберусь с этим.

Я выдыхаю смех. Он сам разберется с этим. Моя грудь горит, и тут меня осеняет что-то ещё, формулировка слов бьет меня как кинжал прямо в сердце.

У меня перехватывает дыхание, и я зажмуриваю глаза, пытаясь сохранить концентрацию, чтобы не потерять её полностью. Я делаю паузу и глубоко дышу, чтобы заземлить себя. Когда я снова открываю веки, мой взгляд встречается с его обеспокоенными зелеными глазами.

Но они не оказывают на меня такого же эффекта, как раньше.

Мои руки дрожат так сильно, что пистолет трясется в моей руке.

— Ты коп?

Его лицо дергается, рот открывается, но затем он снова закрывает его, его голова качается, когда он делает шаг ко мне.

Я отступаю назад, поднимая ствол выше.

— Сделай ещё шаг, и, клянусь Богом, Брейден, я опустошу всю обойму в твой лживый рот.

Он сглатывает, его глаза становятся стеклянными. Но он больше не двигается.

— Эвелин.

— Не надо, — мои зубы болят от того, как крепко я их сжимаю. — Просто... скажи мне гребаную правду хоть раз в жизни.

Мой тон повышается с каждым словом.

Он поджимает губы, его ноздри раздуваются, а подбородок поднимается, когда он смотрит на меня блестящими глазами.

— Я федеральный агент.

Было бы не так больно, если бы он выстрелил в меня.

Мои глаза закрываются, лицо поворачивается в сторону, горячие отвратительные слезы текут по моим щекам, как осязаемая боль в сердце.

— Пожалуйста, — его голос надрывается. — Пожалуйста, красавица... позволь мне всё объяснить.

Я дышу через нос, пытаясь сосчитать от десяти, но цифры не приходят. Всё, что приходит — это гнев.

Медленно, я открываю глаза и выпрямляю позвоночник, позволяя соленой влаге стекать с моего подбородка на землю.

Я перевожу взгляд с него на его партнера.

После этого всё происходит как в замедленной съемке. Брейден-Ник опускается и поднимает своё оружие, его руки так же тверды, как и его пустая грудь.

— Не делай этого, Эвелин, — говорит он, поднимая пистолет.

— Ты выстрелишь в меня? — ещё одна предательская слеза падает на пол.

Его челюсть сжимается, но он не двигается с места.

— Я не позволю тебе убить его.

— Значит, всё так теперь? — уголок моего рта приподнимается.

Он делает шаг в сторону, загораживая Сета.

— Да, красавица. Всё так.

Мой палец ложится на спусковой крючок, и я делаю шаг к нему, пока конец ствола не упирается прямо ему в грудь. Он опускает руки, словно принимая смерть, если я решу её дать.

— Брось оружие! — кричит его друг. — Я не собираюсь повторять дважды.

Но я игнорирую его, поворачиваю шею и смотрю в глаза, которых никогда не знала.

— Ты позволишь ему убить меня? — шепчу я.

Он смотрит на меня сверху вниз, его адамово яблоко покачивается при глотании.

Его молчание — это весь ответ, который мне нужен.

— Тогда сделай это.

Я разворачиваюсь и ухожу, мое сердце в горле, половина меня желает, чтобы он закончил работу сейчас и выстрелил мне в спину. Но ничего не происходит. И я ухожу, тяжелое оцепенение опускается на место, как занавес, ограждая меня от всего, кроме темноты.

36. НИКОЛАС

Моё прикрытие сорвано.

Конечно же. Поэтому меня официально отстранили от дела, и теперь я дуюсь в своей квартире — моей настоящей квартире — решение о том, стоит ли рассказывать своему отделу всё, что я знаю, давит мне на грудь так сильно, что я не могу дышать.

Вчера вечером я принял решение, уверенный, что поступаю правильно, как бы больно мне ни было. Как бы сильно я не чувствовал, что предаю единственного человека, который никогда меня не подводил. Но когда я посмотрел Сету в лицо, я не смог выдавить из себя ни слова. А когда Эвелин ворвалась в дверь и посмотрела на меня так, словно я уничтожил её дух?

Вот тогда я понял.

Я бы выбрал её тысячу раз, даже если бы это означало гнить в аду.

Я позволил ей выйти за дверь, потому что я не заслуживаю того, чтобы оставить её у себя, и я сломался, рассказав Сету всё. Всё, кроме того, кто поставщик. Потом я вернулся домой к сестре, не зная, куда ещё идти.

Роуз сидит за маленьким круглым столиком напротив меня, в её руках дымящаяся чашка чая. Она поджимает губы, наблюдая за мной.

— Ты выглядишь дерьмово.

— Чувствую себя ещё хуже, — ворчу я.

Она опускает кружку, протягивает руку, чтобы положить её на мою.

— Хорошо, что ты вернулся домой.

Я провожу пальцами по волосам, полость в моей груди дребезжит.

— Да. Приятно быть здесь.

Только на самом деле это не так, потому что это больше не похоже на дом. Не думаю, что я знал, что такое дом, пока не нашел его в ней.

— Ты хочешь поговорить об этом? — спрашивает Роуз.

— Ты когда-нибудь была влюблена? — выпаливаю я.

Она откидывается на стуле, её рыжие брови взлетают вверх.

— Э... да.

Я поднимаю на неё глаза.

— На что это похоже?

— Так вот что с тобой такое, — вздохнула она. — Разбитое сердце.

Разве? Я смеюсь, наклоняясь, пока мой лоб не упирается в стол.

— Нет, я просто... я не знаю.

Она делает глоток своего чая.

— Я поняла, чувак. Любовь — это полный, блять, отстой.

— Как понять, что она настоящая? — я шепчу, желудок скручивается.

— Тебе больно?

— Пиздец как.

Она чмокает губами.

— Тогда она настоящая.

Я ничего не говорю, просто перекатываю голову вперед-назад по прохладному дереву, надеясь, что оно каким-то образом проникнет внутрь меня и успокоит жжение.

— Так кто же всё испортил, ты или она?

— Она. Я, — ещё один пустой смешок вырывается из моего рта, и я сажусь обратно, дергая себя за корни волос. — Я, блядь, не знаю.

Роуз отпивает глоток чая.

— Кто она?

— Она эта женщина...

— Да, я поняла, — вклинивается она.

Я мягко улыбаюсь, сдерживая боль, которая разрывает меня на части, когда я представляю лицо Эвелин.

— Она... она — всё, — я качаю головой. — Но она не очень хороший человек.

Роуз хмыкает.

— Мне трудно поверить, что мой брат влюбился в кого-то, кто не достоин любви.

Заднюю стенку моего горла жжёт.

— Она любит тебя?

— Она сказала, что любит... любила. Но я не знаю, — я пожимаю плечами. — Это произошло очень бытро.

Ногти Роуз постукивают о край её чашки.

— Знаешь, я никогда не благодарила тебя за то, что ты спас меня.

— Не благодари меня, — бормочу я.

Она проводит рукой по воздуху.

— Не делай из меня мученика, Николас.

— Я не мученик, — скалюсь я.

— Ты всегда так делаешь, — говорит она. — Ты взял на себя вину за всё, что случилось в нашей жизни, хотя ни в чём из этого не было твоей вины, — она наклоняется ко мне, её глаза пристально смотрят в мои. — Ты слышишь меня? Ничего из этого.

Я сжимаю губы, пытаясь сдержать слёзы, которые хотят вырваться наружу.

Её глаза слезятся.

— Я старшая из нас. Я должна защищать тебя. И если ты не знаешь, каково это — быть любимым, то, очевидно, я в этом не преуспела.

— Нет, — говорю я. — Люди, которые выпустили этот яд на улицы, подвели нас обоих. Ты сделала всё, что могла.

— И ты тоже делаешь всё, что можешь, — отвечает она.

— Разве? Это моя работа — остановить их. Как я могу жить с собой, если люблю кого-то, кто олицетворяет все, что я потерял?

— О, Ник, — вздыхает Роуз, упираясь подбородком в руку. — Знаешь ли ты, что когда-то давно я продала?

Дыхание вырывается из меня, и я откидываюсь на спинку стула.

— Ты... что?

Она кивает.

— Да. Мне было хреново, и я была в отчаянии, и иногда это был единственный способ сохранить достаточно денег в карманах, чтобы выжить.

— Ты была больна. Это была не твоя вина.

— Я точно понимала, что делаю, — она вытирает слезы со своих щек. — Теперь ты меня ненавидишь?

Я сжимаю её пальцы через стол.

— Конечно, нет.

— Верно. Потому что я всё ещё я, — она подтирает нос. — Мы все здесь просто живем, понимаешь? Бродим под облаками, которые имеют тысячу разных оттенков серого. Но не от тебя зависит, кого ты полюбишь, Ник.

Кивнув, я уставился на стол, мое заржавевшее сердце пытается, как в аду, биться в груди.

— Я наблюдаю за твоим существованием уже долгое время. Ты выполняешь все действия и ты... ты вкладываешь себя в свою карьеру, пытаясь исправить ошибки, которые никогда не были твоим грузом.

Моя нижняя губа дрожит, и я стискиваю зубы.

— Ты не виноват в решениях, которые принимали другие люди. Решения, которые принимала я.

Я встречаю её взгляд.

— И тоже самое распространяется на неё.

***

— Ты уверен в этом? — спрашивает Сет, его тон низкий и глубокий.

Я моргаю на него, не говоря ни слова — не имея никаких слов — потому что что ещ` остается?

Что мне остается сказать?

Я кручусь в кресле, в котором не сидел уже несколько месяцев, смотрю на несколько почетных грамот в рамке и заставку, пляшущую на мониторе. Ощущение чего-то чужого, будто Ника Вудсворта на самом деле не существует. Как будто его никогда и не было.

Забавно, что то, что было неотъемлемой частью моей жизни на протяжении стольких лет, теперь кажется чужим.

— Я уверен, — отвечаю я.

Сет опирается на край серой стены кабинки и кивает.

— Ты знаешь, что это мало что изменит. Мы не прекратим дело, пока не найдем то, что ищем.

Я удерживаю информацию, которую держу близко к сердцу, при себе и встаю, хватаю свой значок и пистолет, зная, что они захотят их обратно, когда я уйду в отставку.

— Я знаю.

— Хочешь, я пойду с тобой, чтобы сказать ему? — спрашивает он.

— Вудсворт. Адамс. Мой офис, сейчас же, — кричит голос Кэпа.

Я ухмыляюсь Сету.

— Похоже, у тебя нет выбора.

Рука Сета касается моего плеча и сжимает его, удерживая меня на месте.

— Я твой напарник, но больше всего я твой друг. С профессиональной точки зрения, я не могу одобрить то, что ты делаешь, — он делает паузу, уголки его рта украшает легкая улыбка. — Но на личном уровне... мне чертовски приятно видеть человека за машиной.

Он уходит, прежде чем я успеваю что-то сказать в ответ, но его слова задевают самые глубины моей души. Я бы все отдал, чтобы вернуться к тому, каким я был раньше, потому что это чувство сейчас? Оно ахуеть какое паршивой.

И я не знаю, пройдет ли оно когда-нибудь.

Я следую за Сетом по узкому проходу через кабинки и направляюсь в кабинет Кэпа, останавливаясь, когда вижу Оскара Нормана, мэра Кинлэнда, сидящего рядом с другим мужчиной в сером костюме и со взъерошенными волосами.

Кэп улыбается, когда мы входим.

— Фантастические новости, ребята. Оказывается, неважно, что вы облажались.

Я хмурюсь, сбитый с толку.

— Джентльмены, познакомьтесь с агентом Баумом₍фамилияавтора произведений о волшебнике из страныОз₎, — Кэп кивает в сторону Оскара. — А это мэр Норман.

Агент Баум встает со стула, протягивает руку, чтобы пожать мою, его очки в тонкой оправе слегка приспущены.

— Приятно познакомиться.

— Что происходит? — спрашивает Сет, оглядываясь вокруг с нахмуренными бровями.

Кэп кивает в сторону мужчин.

— Агент Баум из чикагского отдела ФБР. Они строили дело против Уэстерли в течение последних нескольких лет, и у них случился большой прорыв.

У меня сводит живот. Гребаное ФБР.

— И Вы здесь потому что? — я дергаю подбородком в сторону Оскара.

Агент Баум прочищает горло.

— Мэр и комиссар Кинлэнда недавно решили, что им лучше сотрудничать с нами, чем нет, — он усмехается. — Не так ли, Оскар?

Оскар поджимает губы и кивает.

— Он сыграл важную роль в получении того, что нам нужно, как против Кантанелли, так и против Уэстерли.

В моем мозгу вспыхивает лампочка. Благотворительное мероприятие на яхте Оскара. Встреча. Твою мать.

Я выдыхаю, опускаюсь на стул в углу комнаты, упираясь локтями в колени, чтобы понять, что это значит, что они говорят.

Агент Баум качает головой.

— Мы ценим всё, что вы сделали до этого момента. Я здесь в качестве одолжения, чтобы дать вам понять, что ваша тяжелая работа не будет забыта. Чем быстрее вы сможете предоставить нам доступ ко всем вашим уликам, тем лучше.

Сет смеется.

— Мы не так много можем предложить, — он смотрит на меня. — Наше внимание было сосредоточено на поиске поставщика, а не на создании дела о мелких преступлениях. Агента Вудсворта сняли с дела прежде, чем мы смогли их найти.

Моя нога отстукивает нервный ритм.

Агент Баум усмехается.

— Но мы нашли.

37. ЭВЕЛИН

Прошло два дня с тех пор, как мой мир в очередной раз перевернулся с ног на голову, и я узнала, что Брейден — это ложь. Что всё, что было между нами, было ложью.

Я чувствую себя грязной.

Использованной.

И больше всего я чувствую себя очень, очень глупой. Я всегда гордилась тем, что являюсь мозгом семьи, но насколько умной я могу быть, если позволила этому случиться?

Закрыв глаза, я прислоняюсь спиной к надгробию Нессы.

— Ты солгала мне, Несс, — шепчу я ветру. — Ты говорила, что семья — это всё, что мне нужно, что мы должны держаться вместе. Оказалось, что это всё чушь.

Я качаю головой, мои пальцы впиваются в траву подо мной. Моя нижняя губа дрожит, и я снова открываю глаза, уставившись на блокнот, лежащий у меня на коленях. Я открываю его, просматривая беспорядочный почерк и нацарапанные слова, которые смешались на страницах. Я провожу кончиком пальца по последнему стихотворению, которое мне удалось написать. Теперь каждая буква напоминает мне о нём.

Моя ладонь напрягается, и я хватаю страницу, вырывая её из книги. Мне приятно, и я делаю это снова. И снова.

Вырываю. Разрываю на клочки. Вырываю.

Я не останавливаюсь, пока все до единой страницы не вырваны из переплета и не валяются на земле. Мои глаза сканируют пространство вокруг меня, и я хватаю разорванные страницы, кладу их на основание указателя Нессы, в небольшую кучку на камне. Потянувшись в карман, я достаю спичечный коробок из «Винки», который я принесла на всякий случай, и двигаюсь вперед на коленях, мои пальцы дрожат.

Каждое слово теперь кажется исповедью, а не бегством. Сопливые стихи разбитой, одинокой девушки, притворяющейся чем-то сильным.

Ветер ударяет меня по лицу, пряди волос щекочут щеки, и я глубоко вдыхаю, чиркаю спичкой о картон и опускаю её в разорванные части меня, наблюдая, как слова разгораются.

С каждой секундой, пока они горят, в моей душе нарастает боль, которую, я уверена, я буду носить до конца жизни. И я ненавижу Ника ещё больше за то, что он украл то единственное, что казалось мне моим.

Он был королем красивых слов, поэтому теперь я сделаю его королем пепла. Огонь горит быстро, а потом гаснет, когда ничего не остается.

«Здесь покоится тот, чьё имя было начертано на воде».

Я протягиваю руку вперед, дую на пепел, пока он не рассеивается, уплывая над могилами сотни разных людей. Может быть, мои маленькие любовные заклинания смогут успокоить их в этом хаосе.

— Всю свою жизнь я жила для других людей, и с меня хватит, — я смотрю на надгробие Нессы в последний раз. — Это значит, что я должна перестать жить и для тебя, Несс. Надеюсь, ты поймёшь.

Печаль прокладывает свой путь через меня, и хотя это тяжело, я чувствую странное облегчение, как будто глубокие подземные цепи срываются с моего тела, освобождая меня от ограничений, которые всегда вызывали кровь в моих венах и моя фамилия.

— Неважно, куда я пойду в жизни, Несса, неважно, кого я буду любить и терять… Думаю, что я всегда буду скучать по тебе больше всего.

Поцеловав ладонь, я прижимаю её к надгробию, затем отступаю назад и ухожу, оставив один цветок мака у основания её могилы.

Я направляюсь обратно в поместье, минуя главный вход и обходя его сзади, и иду к коттеджу. Честно говоря, я не планирую оставаться здесь после того, как всё будет разрушено, но пока мне невыносимо видеть лица людей, которым всегда было плевать.

Зик сидит на террасе, откинувшись в кресле, сигаретный дым клубится вокруг него. И во всем моем горе, во всей моей печали я забыла одну важную деталь той ночи.

Имя Зика было упомянуто в комнате федеральных агентов.

Я щурю глаза и подхожу к нему в то время, как он смотрит то на меня, то снова на небо.

— Назови мне хоть одну причину, по которой я не должен тебя убивать, Иезекииль.

Он делает паузу, сигарета на полпути ко рту.

— Они сказали мне, что ты узнала, знаешь? Звонили мне прошлой ночью, пытались убедить меня уехать. Защита свидетелей или какая-то такая хрень.

— Так почему ты этого не сделал? — я просовываю руку под юбку, вытаскиваю пистолет из кобуры и кладу его на столик во внутреннем дворике.

Я ожидала, что буду злиться на него сильнее, но, наверное, когда я отпускаю имя Уэстерли и его важность, люди, которые предали это имя, начинают иметь меньшее значение. Тем не менее, неприятно осознавать, что он так подставил меня и не заботится о том, что будет со мной дальше.

— Как ты мог?

Он вздыхает, садится вперед на стул и впервые смотрит на меня.

— Они не оставили мне выбора.

— Выбор есть всегда.

— Знаешь, что случилось с моим отцом, когда он попал в тюрьму? Он превратился в чью-то сучку, а потом его изуродовали и повесили на стропилах. Над ним издеваются до сих пор, — он качает головой. — Думаешь, я хочу закончить так же? Меня приходилось проживать всю свою жизнь, как он. Я не хочу умереть так же.

— Поэтому ты заключил сделку, — добавляю я.

Он кивает.

— Поэтому я заключил сделку.

Я постукиваю пальцами по своему пистолету.

— Знаешь, на самом деле ты просто трус.

Из его ноздрей вырывается дым.

— Ты прав. Я трус. И это пиздец как пугает меня. Я прожил всю свою жизнь, равняясь на отца. Он был для меня богом. И ему было бы противно от того, кем я стал... Но я такой, какой есть.

Я ничего не отвечаю, у меня нет сил бороться. И хотя предательство всё ещё здесь, я понимаю, каково это, жить в тени своего отца и испытывать желание вырваться на свободу. Я не могу упрекнуть его в этом, как бы мне этого ни хотелось.

— Ты убьёшь меня? — спрашивает он, когда я встаю и беру пистолет.

— Нет, — вздыхаю я. — Но я больше никогда не хочу тебя видеть. Жить со стыдом от осознания того, что ты никогда не станешь и половиной того человека, которым был твой отец, гораздо мучительнее, чем любая пытка, которую я могу предложить, — двигаясь вокруг стола, я останавливаюсь перед ним. — Однажды, Иезекииль, я надеюсь, ты обретешь покой.

— Я не заслуживаю твоего сочувствия, — шепчет он, глядя на свои колени.

Я сглатываю, сдерживая комок в горле.

— Нет... не заслуживаешь. Но я все равно даю его тебе.

Снова убирая пистолет в кобуру, я прохожу мимо него и иду в лес. И какая уже разница, видит ли он, куда я иду.

38. ЭВЕЛИН

Я потратила три часа на обустройство места, прежде чем написала сестре и попросила её встретиться со мной здесь, чтобы я мог «показать ей основы», поскольку вчера я ее отшила. Я буду наслаждаться, наблюдая за её смертью.

Ноги скрещены, глаза закрыты, я спокойно сижу в центре коридора, прямо за дверью оранжереи. От топота ног по лестнице потайного шкафа у меня закладывает уши, а по позвоночнику пробегают мурашки от волнения. Я годами ждала этого момента.

Я открываю глаза и усмехаюсь, глядя на неё.

— Привет, Дороти.

— Что ты делаешь? — оглядывается она. — Где папа?

— Он скоро будет, — спокойно говорю я, вставая.

Я двигаюсь к двери, чтобы приложить отпечаток пальца к сканеру, но Дороти опережает меня. Свет становится зеленым, всё разблокируется. Я морщу лоб, понимая, что Коди, должно быть, ещё не удалось взломать систему.

Но это уже не важно.

Она заходит в оранжерею, сморщив нос, когда смотрит на маки.

— Знаешь, для красивых цветов они не так уж хорошо пахнут, да?

— Субъективно, наверное, — я бормочу, моя черная юбка развевается, когда я прохожу мимо неё. — Сюда.

Я веду её через два акра цветов, расцветающих на разных стадиях, в лабораторию в задней части, включаю свет и иду к металлическому столу в центре комнаты, где стоит мой химический набор. У меня уже всё готово.

— Ух ты, это... сильно, — размышляет она, расхаживая вокруг, её глазное яблоко увеличивается, когда она смотрит в мензурку.

— Ага, — отвечаю я, наливая воду в небольшую металлическую миску, а также немного сырого опиума, который я недавно закончила выделять.

— Что ты делаешь? — она нависает над столом, чтобы получше разглядеть, что я делаю. — Ты должна объяснять, верно? Как я могу научиться иначе?

Я улыбаюсь ей.

— Просто подготавливаю, чтобы показать тебе, как всё работает.

— О. Хорошо, — она поднимает бровь. — Ты ведешь себя странно.

— Знаешь, — говорю я, беру контейнер и ставлю его на горелку Бунзена, медленно увеличивая нагрев. — Я хочу извиниться перед тобой, Дороти. Я была не в своей тарелке на днях. Я не знаю, о чём я думала.

Её глаза сужаются.

Я смеюсь, наблюдая, как опиум переходит в жидкое состояние.

— Кое-что из того, что ты сказала в ту ночь на яхте, действительно откликнулось во мне.

— Правда? — в её тоне звучит недоверие.

— Правда, — повторяю я, снимая жидкость с горелки и беря иглу. — Ты сказала, что, возможно, если я нырну за туфлями Нессы, они приведут меня домой к ней. И в тот момент я поддалась искушению, потому что ничто и никогда не было для меня домом так, как Несса.

— Я сделала нам всем одолжение, — говорит она. — Несса была сукой.

Я откидываю голову назад и смеюсь. Смех высокий и напряженный, и даже для моих ушей он звучит пронзительно.

Глаза Дороти расширяются.

— Ты, блять, сумасшедшая.

— Да, — я ухмыляюсь. — Периодически слышу это.

Оттягивая поршень, я всасываю жидкий опиум, затем подношу иглу к свету и ударяю по бокам, избавляясь от пузырьков воздуха.

— Хочешь посмотреть? — спрашиваю я, протягивая ей иглу.

Она наклоняется.

— Хм. Очаровательно.

— В любом случае, — продолжаю я. — Я подумала о том, как глупо было бы с моей стороны сделать это... позволить тебе победить. Даже если это было мое самое большое сердечное желание — быть с Нессой.

Я обхожу стол, игла у меня в руке. Ее глаза перебегают на неё, потом на меня, и она отступает на шаг.

— Поэтому в следующий раз, когда я буду тосковать по чему-то, что я люблю? Я не буду выходить за пределы своего двора, — мыски моих туфель прижимаются к её туфлям. — И я бы очень, очень, очень хотела бы увидеть, как ты умрешь.

Поднося иглу, я втыкаю её в её шею, нажимая на поршень, чтобы опиум попал в её кровь.

Ее глаза округляются, рот срывается на крик, и она отшатывается назад. Я поднимаю руку, восторг бурлит в моих венах, я сжимаю кулак и размахиваюсь им вперед, ударяя её прямо в лицо, пока она не падает на землю.

Боль пронзает костяшки пальцев, и я разжимаю руку, хватаю её дурацкий упругий коричневый хвост, как я мечтала сделать уже много лет, и выдергивая его с её головы, пока тащу её к столу. Она плачет и брыкается, но у меня хорошая хватка, и я оборачиваюсь, наслаждаясь тем, как её кровь льется из носа и пачкает её голубой топ. Я пинаю её в бок, затем надавливаю каблуком на неё, погружаясь всем своим весом до тех пор, пока удовлетворительный хлопок кожи не дает мне понять, что мой каблук прошел насквозь. Она снова кричит, её руки пытаются вцепиться в мою ногу, и я быстро тянусь в сторону, поднимая стяжки, которые я положила туда специально для этого случая.

Когда опиум начинает разливаться по её венам, она затихает.

— Вот так, — воркую я, проводя тыльной стороной ладони по её лицу, а затем связываю её запястья вместе, после чего перехожу к лодыжкам. — Поспи немного, милая сестричка. Не волнуйся, я не буду делать ничего интересного ещё пару часов.

— Что значит ещё пару часов? — бормочет она, её глаза затуманены.

Я улыбаюсь.

— Именно столько тебе осталось жить.

Вздохнув, я убираю волосы с лица, позволяя адреналину наполнить меня, пока я не буду готова взорваться. Этого давно следовало ожидать.

Снова схватив её за волосы, я резко дергаю, чувствуя, как оттягиваются её волосы у корней, когда я тащу её из задней комнаты через проходы, пока не дохожу до места, где я установила сцену для шоу. Я опускаю её обездвиженное тело вниз, пока мои руки отдыхают. Так поэтично, тут она лежит без сознания и вот-вот умрет, на моем поле маков.

У меня болят ноги, пот стекает по лицу, одежда прилипает к коже, но я не возражаю против напряжения. Я прикрепила специальный крюк к концу одной из мобильных галогенных ламп, и я подтягиваю её под него, ворча, когда поднимаю её руки вверх и просовываю крюк под стяжки. Затем я подхожу к месту регулировки высоты, и нажимаю кнопку, поднимая её всё выше, выше и выше.

Под её ногами стоит двухсотлитровая черная пластиковая бочка, которую я вкатываю на место и ухмыляюсь, когда она стонет, раскачивая головой из стороны в сторону. Подойдя к дальней стене, я натягиваю защитное снаряжение на руки и надеваю маску на лицо, затем беру тефлоновые бутылки, наполненные плавиковой кислотой, и возвращаюсь к бочке, напевая про себя, пока наполняю её.

Когда всё готово, я отхожу в сторону, снимаю снаряжение и отправляю отцу сообщение, сообщая, что у нас чрезвычайная ситуация и мне нужна его помощь. Затем я хватаю свой Desert Eagle и сажусь на землю, скрещивая ноги и закрывая глаза ладонями вверх.

Теперь мы ждем.

Проходит тридцать минут, прежде чем приезжает мой отец. Я знаю, потому что считала каждую. Я слышу писк охранной системы, поэтому открываю веки, вскакиваю и направляюсь к кнопке, управляющей высотой светильника, на котором висит Дороти. Дверь оранжереи открывается, и я улыбаюсь, впитывая взгляд отца, который осматривает сцену.

— Привет, папа. Ты опоздал.

— Жучок... — он переводит взгляд на Дороти, которая без сознания, вокруг её ноздрей засохшая кровь там, где я сломала ей нос, рот заткнут кляпом, в то время, как она висит над чаном с кислотой. — Что ты, блять, делаешь?

— Просто улаживаю кое-какие неувязки, — я почесываю висок стволом своего пистолета. — Мне кажется, я много сделала для тебя за эти годы, ты согласен?

Он сглатывает и делает шаг ближе, его руки тянутся за спину.

Я прицеливаюсь из пистолета.

— Пожалуйста, хоть раз в жизни не будь глупцом. Мне бы не хотелось убивать тебя до того, как ты увидишь шоу.

— Эвелин, — говорит он. — Давай поговорим об этом.

Дороти стонет позади нас, и его глаза возвращаются к ней, мышцы челюсти напрягаются.

— О, отлично, она просыпается! — я ухмыляюсь. — Положи пистолет на землю и иди сядь в кресло, которое я поставила специально для тебя.

— Эвель...

— Сядь! — кричу я, нажимая пальцем на кнопку. Тело Дороти опускается, пока только её ноги не погружаются в кислоту. Я делаю паузу, выдыхая воздух, чтобы собраться с силами. — В кресло, отец. Я не люблю повторяться.

Он делает то, что я прошу, его огненный взгляд не покидает меня.

Глаза Дороти моргают, когда она приходит в себя. Когда она полностью просыпается, она начинает брыкаться, кислотный раствор разбрызгивается по её коже.

— На твоем месте я бы этого не делала, — напеваю я. — Есть ещё пара минут, пока ты не почувствуешь это. Ты только делаешь себе хуже, — я снова поворачиваюсь к папе. — Как я уже говорила, мне кажется, что с тех пор, как ты вышел из тюрьмы, я из кожи вон лезу, чтобы подстроиться под тебя. Я повзрослела для тебя. Устранила все твои проблемы. Убивала всех, кто вставал на нашем пути. И что я получила в благодарность?

— Жучок, — пытается он снова.

Я снова нажимаю пальцем на кнопку, и Дороти опускается ещё ниже, издавая приглушенный крик через кляп во рту.

Смеясь, я корчу рожицы.

— Ага, начинает жечь? Это плавиковая кислота. Хочешь знать, что она делает, пока плавится твою кожу? В ней есть ионы фтора, которые мигрируют по телу, разрушая ткани, пока не осядут в костях.

Дороти ещё больше барахтается, сопли и слезы льются из её глаз.

— Конечно, если я буду в хорошем настроении, может быть, я сначала просто утоплю тебя, — я наклоняю голову. — Думаешь, Несса примет тебя дома? — я направляю пистолет обратно на отца. — Какие-нибудь последние слова для неё, папочка?

Его челюстные мышцы напрягаются, ноздри раздуваются, но он отворачивает голову в сторону, даже не глядя ей в лицо.

Я щелкаю языком.

— Нет? Ну ладно. Позволь мне спросить тебя вот о чём, — я снова опускаю Дороти, пока она не оказывается по пояс в жидкости, её лицо теперь имеет оттенок спелого помидора от того, как сильно она кричит. — Ты знал, что она убила Нессу?

Он облизывает губы и качает головой. Но по выражению его лица я понимаю, что всё он знал.

— Ты ведь никогда не заботился о нас, разве нет? Мы все были лишь средством для достижения цели. Что ж, поздравляю, папа. Теперь мы в конце пути.

Меня отвлекает шум, и я поворачиваюсь в его сторону и вижу Зика, стоящего в открытом дверном проеме оранжереи, его глаза расширены, а челюсть отвисла, пока он рассматривает сцену.

Отлично.

И тут моё тело бросают, пистолет ударяет в кнопку, вылетая из руки, и Дороти падает в кислоту. Руки обхватывают мою шею, и мне сразу же перекрывают доступ воздуха: мой отец сидит на мне, вены на его горле проступают сквозь татуировки. Я дергаюсь, мои ногти впиваются в кожу его руки, пока я пытаюсь освободиться.

Но это бесполезно. Один только размер его тела ставит меня в такое невыгодное положение, что мне не выбраться.

— Ты, блять, тупая сука. Думаешь, у тебя есть сила? У тебя никогда не было здесь настоящей власти.

Его слюна летит на мою щеку, и мои легкие судорожно сжимаются, сердцебиение громко стучит в ушах, пока мое тело умоляет о передышке. Моё зрение затуманивается, и я запрокидываю голову назад, пытаясь вырваться из его удушающей хватки. Я едва могу различить Зика, который стоит неподвижно и смотрит. Ничего не делая, как он всегда впрочем то и делал.

Трус.

Мое тело слабеет, разум затуманивается, и я сдаюсь, понимая, что это конец. Мои последние мгновения пройдут в комнате, полной маков, под рукой человека, любовь которого я так сильно жаждала.

Раздается резкий звук, и на мою грудь опускается тяжесть, воздух с ужасающей скоростью возвращается в легкие, когда руки отца ослабляют хватку. Что-то мокрое стекает по моей шее, и запах крови ударяет в ноздри, заставляя меня застонать. Внезапно его тело поднимается и отбрасывается в сторону. Я задыхаюсь, мои руки летят к горлу, которое так чувствительное, что я вздрагиваю от прикосновения. Я жадно глотаю воздух, глядя на размытое лицо Зика с пистолетом.

Он протягивает руку, помогая мне встать, и обхватывает меня за талию, чтобы я не упала.

— Спасибо, — хриплю я, мой голос едва превышает шепот, мои голосовые связки огрубели от травмы.

Я осматриваю комнату, отмечая пулевое отверстие в груди отца, его глаза смотрят в потолок, а затем на бочку с кислотой, в которую погружено тело Дороти.

Они оба мертвы.

Все кончено.

Удивительно, но я чувствую лишь онемение.

— Пойдем, — говорит Зик. — Я помогу тебе всё убрать.

39. ЭВЕЛИН

Не знаю, что Зик сделал с телами моего отца или моей сестры, хотя от Дороти мало что осталось после того, как я расплавила кожу с её костей. А когда я проснулась сегодня утром и попыталась найти его, его нигде не было, он оставил записку, в которой благодарил меня за то, что я помогла ему обрести мужество.

Но я ничего этого не делала. Это было внутри него всё это время. Надеюсь, однажды он поймет. Я навсегда в долгу перед ним за то, что он спас мне жизнь, когда я больше всего нуждался в нем.

Никто не задавался вопросом об исчезновении моего отца, во всяком случае, пока, но я знаю, что это лишь вопрос времени. Пройдет всего несколько часов, прежде чем люди начнут искать, его мальчики на побегушках придут, чтобы заплатить ему взносы, и я бы предпочла не оказываться рядом, когда люди начнут разнюхивать, что что-то не так.

Вздыхая, я передвигаюсь по спальне коттеджа, испытывая странное чувство горечи от того, что оставляю всё позади. Из всех мест в моей жизни оно было единственным, которое ощущалось, словно оно моё, и мне грустно уезжать. Но пришло время двигаться дальше и создавать новые воспоминания в другом месте. Если бы только Коди взял свой гребаный телефон. Я прижимаю сотовый к уху, пытаясь ещё раз дозвониться до него, прежде чем явиться к нему без приглашения.

Из другой комнаты доносится музыка, и я замираю на месте, кружась на месте, пытаясь расслышать. Я хмурюсь и следую за шумом. Моя рука, держащая телефон, ослабевает.

Еще один звук, и приглушенное ругательство разносится по воздуху, когда я поворачиваю за угол и вхожу в гостиную, а мое сердце бешено колотится в горле.

— Боже, вот ты где, — выдыхаю я со вздохом облегчения. — Я весь день пыталась тебе позвонить.

Коди поворачивается ко мне лицом, входная дверь все ещё открыта за ним, и улыбается.

— Привет, малышка.

— Что ты здесь делаешь?— спрашиваю я, пробегая глазами по его костюму и возвращаясь к его взъерошенным волосам и очкам. — И почему ты так вырядился?

— Решил заглянуть и посмотреть, где происходит волшебство, — он шевелит бровями, оглядываясь по сторонам. — Так вот оно что, да? Коттедж в лесу.

Я морщусь.

—А-а... да. Думаю, да.

Смеясь, он качает головой. Он кладет руку на бедро, края его серого пиджака откидываются назад, и я втягиваю воздух, когда замечаю пистолет, пристегнутый к его поясу.

— С каких пор у тебя есть оружие?

— С тех пор, как я начал завидовать тебе, — он ухмыляется. — А где твой? Может быть, мы сможем сравнить.

Я смотрю на стол у двери, где лежит мой Desert Eagle, прежде чем оглянуться на него. Мне даже в голову не пришло взять его, когда я подошла. Но он ведет себя странно, одет по-другому и заставляет меня чувствовать, что это было очень глупо с моей стороны.

Он улыбается, этой своей дурацкой ухмылкой, которую он всегда мне дарил, только в этот раз она не выглядит такой искренней, как в прошлом.

— Я беспокоился о тебе, — говорит он, подходит и обнимает меня.

Я напрягаюсь от прикосновения, мои руки по бокам свисают, словно стрелы.

Он немного отстраняется, его руки обхватывают мои плечи.

— Я правда забочусь о тебе. Я хочу, чтобы ты это знала.

Смятение пробегает по мне, и я наклоняю голову, двигаясь в его хватке.

— Коди, что, черт возьми, происходит?

Он крепче прижимает меня к себе, одна из его ладоней на кратчайшую секунду покидает меня, когда он тянется за спину.

Мой разум всё ещё бегает по кругу, пытаясь понять, что, блять, происходит.

Щелчок.

Что-то холодное прижимается к моему запястью.

— Ты имеешь право хранить молчание, — шепчет он.

Боже мой.

Я вырываюсь из его захвата, но недостаточно быстро, и он снова ловит меня, бросает на землю, укладывает на спину, хватает за другую руку и надевает наручники.

— Успокойся, — ворчит он.

— Ты гребаный коп? — моё дыхание сбивается, и я прижимаюсь щекой к деревянному полу, в голове раздается боль.

Всё это время, а я и правда была одна в этом деле.

Он слезает с меня, как только застегивает наручники, и я переворачиваюсь, стону от дискомфорта. Он наклоняется, морщась, когда помогает перевести меня в сидячее положение, прижимая спиной к старой бархатной кушетке.

— Ты работал с Брей…Ником?

Моё сердце замирает при этом имени.

Он качает головой, проводит рукой по волосам, чтобы поправить выбившиеся пряди.

— Я тебя умоляю. Этот кусок дерьма вторгся на мою территорию, будто он него было право просто засунуть свой член в тебя и украсть моё дело. Это моё дело, и я не буду работать с каким-то хреном из УБН.

— Ого. Два разных человека под прикрытием. Я и не знала, что так популярна.

Откинув голову на спинку дивана, я принимаю свою судьбу такой, какая она есть.

Но как несправедливо, что после всего этого времени, в конце концов, я принела удар на себя и спасла свою семью от той же участи. Смерть была слишком хороша для них обоих.

— Где твоё подкрепление? — я пытаюсь заглянуть ему за спину, за дверь, но он слишком близко ко мне, и трудно пошевелиться, чтобы осмотреться.

— Я пришел первым из вежливости, — говорит он, как будто это имеет какое-то значение. — Они скоро будут здесь.

— Всё это время, да? — спрашиваю я, всё ещё не желая верить, что после всего — после всех этих лет — это была просто ложь.

— Меня выбрали специально из-за нашей связи в старшей школе.

Осознание проникает внутрь, острое и глубокое, отрываю израненные и избитые кусочки моей души.

— Ты переехал обратно из-за меня.

— Признаюсь, я уже начал терять веру, — он усмехается. — Ты невероятно осторожна, ты знаешь это о себе?

— Похоже, не зря, — огрызаюсь я.

— Справедливо, — уголки его губ приподнимаются. — Честно говоря, они собирались снять меня с дела. Но потом... ты сделал мне подарок.

Неверие обрушивается на меня как град.

— Я рассказала тебе об оранжерее.

— Как ты думаешь, они дадут мне медаль за заслуги? — его глаза теряют фокус, как будто он представляет себе это прямо сейчас. — Не принимай это близко к сердцу, малышка. У нас есть материалы и на Кантанелли, благодаря той записи, которую ты предложила сделать мэру.

Флешка. Я даже забыла о её существовании.

— Всё это время я думала, что ты — таинственный парень, живущий за занавесом и играющий в причудливые трюки со своими компьютерами.

Он пожимает плечами.

— Я человек с множеством талантов.

— Ты настоящий кусок дерьма.

— Да ладно, не надо...

Раздается удар, а затем его глаза расширяются, кровь брызжет из дыры, которая только что появилась в середине его головы. Она стекает по его лицу, и его тело падает, громко ударяясь о землю.

Николас стоит позади него, мой пистолет у него в руке, а его глаза, как огонь, прожигают меня насквозь.

У меня открывается рот, и я смотрю на него, совершенно ошеломленная. Мое сердце бешено колотится.

— Что…

— Тихо, — требует он, закрывая за собой дверь, а затем бросается вперед и склоняется над мертвым телом Коди, его руки проверяют карманы, пока он не находит маленькую связку ключей.

Я захлопываю рот, потому что, в общем-то, я не в состоянии сделать ничего, кроме того, о чём он просит, прямо сейчас.

— Есть ли другой способ выбраться отсюда? — спрашивает он.

Мои брови сходятся к центру, а взгляд метается туда-сюда от Коди и крови вокруг его тела, затем обратно к Нику. Снова и снова. Так вот на что похож шок?

— Эвелин, — его голос резок. — Есть ли у тебя другой способ уйти?

Я сглатываю, выходя из оцепенения, моя грудь вздымается, когда я понимаю, что он только что сделал.

—Да-да, под землей есть туннель с запасным выходом.

Когда он опускается на колени рядом со мной, его аромат корицы и сосны проникает в меня, заставляя мою грудь сжиматься так сильно, что я едва могу дышать.

— Тебе нужно уйти.

Он расстегивает мои наручники, и я поднимаю руки, потирая запястья.

— Ты просто...

Схватив моё лицо, он поворачивает его к себе, его руки так же тверды, как и раньше, его большие пальцы проводят по моим щекам. Его глаза темные, обеспокоенные и такие чертовски совершенные, и меня бесит, что даже сейчас я отвлекаюсь на всё, что он собой представляет.

— Послушай меня, — торопливо говорит он. — Тебе нужно уйти.

— Но я...

Он прижимается своим ртом к моему, и я не могу удержаться, чтобы не поцеловать его в ответ, потому что даже не смотря на то, что он сделал, и на всё, чем он не является, я всё ещё люблю его, независимо от того, как сильно я пыталась остановиться.

— Я люблю тебя, — говорит он.

Всхлип проходит через всё моё тело и застревает на кончике языка.

— Я не знал, что могу любить, пока не появилась ты. И ты не идеальна, ясно? Ты выводишь меня из себя и делаешь вещи, с которыми как я думал, я никогда не смог бы смириться, и у тебя охренеть какие перепады настроения. На самом деле, ты самое неидеальное создание, которое я когда-либо видел. Но Эвелин... ты идеальна для меня.

Мое сердце сжимается, маленькие кусочки его снова собираются по швам.

Он целует меня ещё раз.

— Через пять минут это место будет кишеть федералами, и они здесь ради тебя. Ты понимаешь, что я говорю?

Я киваю, мой желудок подпрыгивает, кровь бурлит в моих венах.

Он крепче сжимает мое лицо.

— Послушай меня. Я не буду просить у тебя прощения, — он смотрит на дверь, прежде чем снова перевести на меня свой бешеный взгляд. — Я не хочу, чтобы ты прощала меня прямо сейчас. Я просто хочу знать, что ты где-то там и у нас есть шанс. Что однажды, может быть, мы встретимся снова, и я подойду к тебе и скажу Меня зовут Николас Теннисон Вудсворт, мой любимый цвет — синий, я ненавидел школу, и я так чертовски люблю тебя, что не могу представить себе жизнь в мире, в котором тебя нет.

Я икаю, мои руки обхватывают его запястья.

— Если ты не убежишь прямо сейчас, то у меня не будет такого шанса, — его глаза мелькают туда-сюда между моими. — Пожалуйста, дай мне этот шанс, красавица. Иди.

На мгновение я задумываюсь о том, чтобы остаться. Я смотрю на Коди, развалившегося на полу, и думаю, как Николас объяснит это. Сможет ли он это сделать.

— Я буду в порядке, — убеждает он.

Он хватает меня, ещё раз прижимает свои губы к моим, а затем отталкивает.

Я вскакиваю, разворачиваюсь и убегаю.

40. НИКОЛАС

Я успел вовремя.

Честно говоря, я не был уверен, что успею. Я ещё не подал в отставку, желая держать глаза и уши открытыми, и, слава богу, я так и сделал, учитывая, что всего три часа назад я получил сообщение о том, что агент Баум выезжает на место.

Когда я услышал, наступил момент ясности, как будто я впервые в жизни посмотрел в кристально чистую воду. Не осталось никаких сомнений, всё, с чем я боролся, растворилось в воздухе, как будто этого и не было.

Всё, что я знал, это то, что я не могу позволить ей упасть. И, возможно, это делает меня глупым, возможно, это делает меня слабым. Может быть, она манипулировала мной, заставляя стать тем, кем я никогда не хотел быть. Как бы там ни было, мне всё равно. Потому что она изменила меня в корне. Безвозвратно. И пути назад нет.

Я люблю Эвелин не вопреки её недостаткам. Я люблю её за них.

Когда она исчезает в глубине коттеджа, меня охватывает облегчение, и я закрываю глаза, молясь впервые за много лет, чтобы она выбралась отсуда живой и невредимой. Затем я выхожу через парадную дверь и жду.

Шины хрустят по свежевыпавшему снегу, черные седаны пробираются сквозь деревья, готовые забрать девушку, которую я люблю, под стражу. Чтобы увезти её навсегда.

И проще говоря, я не могу с этим жить.

Дюжина агентов в костюмах выпрыгивают из своих машин, местная полиция окружает их в качестве подкрепления. Они приседают за открытыми дверями и направляют на меня свои пистолеты.

—Бросьте оружие!

Я поднимаю руки и ступаю на шаткое деревянное крыльцо, опуская пистолет на землю.

— Я агент Николас Вудсворт, — говорю я. — Я работаю над этим делом.

Мужчина с темными волосами и стальными глазами выходит из-за двери и идет вперед, не снимая прицела с моей груди.

— Где агент Баум?

— Мертв.

— А подозреваемая?

— Ушла, — моё сердце стучит в груди. — Я собираюсь залезть в карман и показать вам свой значок, хорошо?

Мужчина поднимает оружие выше.

— Держите руки так, чтобы я их видел.

— Хорошо, вы можете подойти проверить. Я пришел, чтобы предложить помощь, но я... — я качаю головой, хмурясь. — Я опоздал.

Я киваю в сторону кармана куртки, и он тянется туда, берет мой значок, открывает его и сканирует, прежде чем взглянуть на меня. Наконец, он опускает руку и предупреждает остальных сделать то же самое.

— Агент Вудсворт, извините за это, — он морщится. — Протокол.

Я улыбаюсь.

— Я понимаю.

Остаток ночи прошел как в тумане. Меня привели для дачи показаний, и я наблюдаю, как они грузят первого в моей жизни убитого мужчину на носилки, кладут его окровавленное тело в мешок и увозят.

Я не чувствую сожаления и не вопрошаюсь тем, как мне нужно было поступить. Я просто чувствую удовлетворение от осознания того, что уберег женщину, которую люблю.

На следующее утро я захожу в свой отдел, обхожу свой стол и иду прямо в кабинет Кэпа, кладу пистолет и значок на его стол.

Он поднимает бровь.

— Что это?

— Это я сдаю свой значок, — я пожимаю плечами. — Я закончил, Кэп.

Он глубоко дышит, проводя языком по зубам.

— Что, блять, значит ты «закончил»?

— Я имею в виду именно это. Я закончил. Я ухожу. Увольняюсь.

Каждый раз, когда я это говорю, груз сходит с моих плеч.

— Это серьёзное решение, — говорит он. — Ты уверен, что оно правильное?

Я думаю над этим вопросом минуту, а затем бросаю взгляд на бумагу на столешнице его стола —фотография Эвелин и слова В РОЗЫСКЕ, написанные жирными буквами.

Взяв себя в руки, я киваю.

— Эта жизнь — не моя мечта. Больше нет.

Он прищуривает глаза.

— Тебе нужно поговорить с кем-нибудь о том, что случилось с агентом Баумом? У нас есть ресурсы, ты же знаешь?

Я качаю головой.

— Я в порядке, но спасибо. Я ценю это.

— Хорошо, — он выдыхает, обходит свой стол, подходит ко мне и кладет руку мне на плечо. — Я, наверное, должен попытаться убедить тебя остаться.

Улыбаясь, я чувствую грусть в груди. В конце концов, быть агентом — это всё, что я когда-либо знал. Большую часть своей жизни я только об этом и мечтал. Но потом в моем сознании появляется лицо Эвелин, и нет ничего, чего бы я хотел больше, чем её.

— Не тратьте энергии на это, Кэп.

Он вскидывает брови.

— Я не гребаный капитан.

Я хихикаю, обнимая его. Он напрягается, похлопывает меня по спине и отталкивает.

— Ты всегда будешь капитаном моего сердца.

***

Первый месяц без неё был наполнен тревогой. Она была во всех новостях. Мозг, стоящий за Фарреллом Уэстерли. Она считается вооруженной и чрезвычайно опасной.

Агент Коди Баум был награжден медалью за заслуги посмертно, а мне трижды звонил Кэп, пытаясь вернуть меня в строй.

Оказалось, что в конце концов он не так уж сильно меня ненавидит.

Когда пошел второй месяц, и огласка начала ослабевать. Она уже была старой новостью, и им не везло в её поисках. Кроме того, Кантанелли предъявляли несколько разных обвинений, благодаря жучкам, которые мэр Норман надевал во время грязных сделок, а они всегда были более крупной рыбой в пруду.

К третьему месяцу мне стало неспокойно. Я занялся деревообработкой и обнаружил, что у меня неплохие способности к созданию мебели на заказ. Даже открыл небольшой бизнес, чтобы скоротать время, но ничто не останавливало боль в моей, взывающей к своей второй половине.

На четвертом месяце я думал позвонить Сету и узнать, сможет ли он разыскать её. Но я так и не позвонил. Я уже достаточно раз ставил его в ситуации, которые ставили под угрозу его карьеру. Может, я и эгоист, но с меня хватит быть эгоистичным другом. Поэтому я нанял частного детектива — такого, который обходит границы закона настолько, что я не буду беспокоиться о том, что он передаст собранную им информацию кому-то, кроме меня. И поначалу моя надежда возродилась.

Но месяцы тянулись.

И вот однажды, через двенадцать месяцев и семнадцать дней после того, как я убил агента Коди Баума и помог Эвелин сбежать, у меня зазвонил телефон.

Он нашел её в маленьком городке у побережья Ирландии. Именно там, где она всегда мечтала оказаться.

Прошло уже три дня с тех пор, как я узнал эту новость, а я до сих пор ни черта не сделал.

Роуз вздыхает и садится рядом со мной на диван в гостиной.

— Ты должен поехать к ней.

Сглотнув комок в горле, я качаю головой.

— Ей и без меня хорошо.

— Ну, ты мне уже надоел, — смеется она. — И хотя я ценю то, как ты заполняешь нашу квартиру красивой мебелью, если ты подаришь мне ещё один угловой столик, я устрою чертов пожар, чтобы освободить место.

— Я не хочу бросать тебя, малышка.

Она улыбается, подталкивая меня в плечо.

— Я всегда хотела побывать в Ирландии.

Это всё, что требуется. На следующее утро я лечу самолетом, с нацарапанным на клочке бумаги адресом и ничем, кроме нервов и надежды, не взрывающихся в моей груди. Полет занимает восемь часов, и все это время я нахожусь на краю своего кресла, гадая, что я скажу, когда увижу её, и захочет ли она вообще меня видеть.

Время движется медленнее, когда тебе не терпится начать новую жизнь, но в конце концов оно все же движется.

Я выхожу из такси и смотрю на маленькую гостиницу в деревне Дулин. Сам городок причудливый, разноцветные здания выстроились вдоль красивого пейзажа с холмами и сверкающим морем. Но я не смотрю на всё это. Не тогда, когда Эвелин прямо передо мной.

Она выходит из парадной двери и направляется по улице, в руке у неё блокнот, а черная юбка развевается вокруг коленей. Она выглядит так же, но совершенно по-другому. Ее черные волосы исчезли, естественные каштановые волны струятся до середины спины, а веснушки, разбросанные по её лицу, видны даже с того места, где я стою на другой стороне улицы.

Мое сердце замирает в груди, и моя рука поднимается, чтобы лечь на неё.

У меня перехватывает дыхание.

Я следую за ней.

Мы идем, кажется, несколько часов, но я не обращаю внимания на вид, впитывая то, как она просто существует. В конце концов, тропинка сужается, и вид меняется, переходя от холмистой земли к острым скалам, обрывающимся в море.

Волны разбиваются о скалы, и она останавливается в небольшом месте, где больше никого нет, смотрит на океан, ветер развевает её волосы в разные стороны.

Вдалеке раздается низкий и глубокий раскат грома, и я смотрю вдаль, замечая темно-серые облака, надвигающиеся на нас, стены дождя, видимые, когда они обрушиваются на землю.

Она садится, скрещивает ноги и открывает блокнот, а я стою в стороне и наблюдаю за ней, как настоящий отморозок. Она что-то пишет, потом царапает и подносит ручку к губам, наклонив голову в раздумье.

Наконец, я делаю свой ход.

— Ты слишком стараешься, — я делаю шаг ближе, мое сердце бьется в груди.

Её тело замирает, она поворачивается, её рот открывается, и она смотрит на меня.

— Простите? — говорит она. — Кто сказал, что я стараюсь?

Она встает, её взгляд свиреп, а губы опущены вниз, и на мгновение сердце замирает у меня в груди от мысли, что, возможно, она расстроена тем, что я здесь. Что, возможно, она не простила меня и, возможно, никогда не простит.

Но затем по её лицу расползается ухмылка. Настоящая, такая, которая показывает все зубы и заставляет её глаза морщиться в уголках.

Мое сердце скачет и замирает, а затем начинает биться в ровном ритме.

И с этой единственной улыбкой я понимаю, что добрался до дома.

ЭПИЛОГ

ЭВЕЛИН

Он здесь.

Прошло двенадцать месяцев, почти день в день, и я уже потеряла надежду, что он найдет меня. Я рада, что он не находил меня до сих пор.

Мне нужно было время, чтобы перевести дух, научиться быть собой без дополнительного груза ожиданий. И мне нужно было время, чтобы простить его.

Поэтому я приехала в Ирландию и влюбилась в это место, зная, что никогда не уеду.

Не то чтобы я могла, учитывая, что я беглянка.

Николас стоит в нескольких шагах от меня и идет вперед, не останавливаясь, пока не оказывается прямо передо мной. Я глубоко вдыхаю, корица и хвоя проникают в мои рецепторы и заставляют мою грудь вздрогнуть. Она болит от того, как я скучала по нему.

— Привет, — говорит он.

— Привет.

Он протягивает руку.

— Я Николас Теннисон Вудсворт.

У меня перехватывает горло, и я кладу свою ладонь на его ладонь. Мурашки пробегают по моим рукам от этого прикосновения, и я опускаю взгляд на то место, где мы соприкасаемся.

— Какое-то длинное имя.

Он смеется.

— Ты собираешься сказать мне своё?

Качая головой, я смотрю на него.

— Откуда мне знать, что ты не преследователь?

— О, красавица, — он подходит ближе, проводит пальцами по моим волосам и притягивает меня к себе. Я охотно иду, погружаясь в его объятия. — Я буду тем, кем ты захочешь меня видеть.

Я прижимаюсь головой к его ладони, слегка наклоняюсь, чтобы просунуть руку под юбку и взять свой новенький пистолет. Это не розовое золото, и у него нет воспоминаний, но он всё ещё делает свою работу. Я двигаю его вверх по его туловищу и кладу под подбородок.

— Поделись со мной своими слова, Николас. И, возможно, я позволю тебе остаться.

Его глаза вспыхивают.

— Ты и не знаешь, как жадно я смотрю на тебя, ты та, кого я повсюду искал, — он наклоняет голову и проводит губами по моей щеке. — С тобою мы жили когда-то веселою жизнью, всё припомнилось мне в эту минуту, когда мы проходили мимо, возмужавшие, целомудренные, магнитные, любящие.

Его нос трется о мой, и мой живот переворачивается и взлетает.

— Вместе со мною ты росла, вместе со мной была мальчишкой или девчонкой, с тобою я ел, с тобою спал, и вот твое тело стало не только твоим и мое не только моим.

Его пальцы двигаются, проводя по моему лбу, носу, щекам. Я закрываю глаза, шум океана почти такой же громкий, как биение моего сердца в груди.

— Проходя, ты даришь мне усладу твоих глаз, твоего лица, твоего тела и за это получаешь в обмен мою бороду, руки и грудь, нне не сказать тебе ни единого слова, мне только думать о тебе, когда я сижу, одинокий, или ночью, когда я, одинокий, проснусь.

Он обхватывает мою руку, перемещая пистолет вниз, чтобы он был у меня сбоку, а не под его подбородком.

— Мне только ждать, я уверен, что снова у меня будет встреча с тобой, — его дыхание проходит по моим губам, — мне только думать о том, как бы не утратить тебя.

Я смотрю за его спину, вижу надвигающуюся бурю и слабую радугу, выглядывающую из её краев и погружающуюся в воду внизу.

— Знаешь, учитывая то, что ты не веришь в романтику...

— Я чертовски люблю тебя, Эвелин Уэстерли, — прервал он меня.

Я усмехаюсь, приподнимаясь на цыпочки, чтобы прижаться поцелуем к его губам.

— Каждый жалкий кусочек?

Он убирает волосы с моего лица.

— Все до единого.