Victor Wong

История Самурайской Земли

История Самурайской земли — это увлекательный рассказ о прошлом и настоящем Японии. И хотя эта книга гармонично сочетает доступность изложения с академичным подходом, она вовсе не является ни учебным, ни методическим пособием. Кроме того, в ней история страны излагается живым языком, замечательно подробно и при этом остается легко читаемой. Все больше путешественников приезжают в Страну восходящего солнца на отдых, и конечно, нет лучшего начала для знакомства со сложным устройством японского общества и его богатейшей историей, чем грамотно и понятно написанная книга. В самой Японии проживают 99% всех японцев в мире. Никакая другая нация численностью свыше миллиона человек не отличается подобной однородностью. Книга расскажет многое об этом уникальном и изобретательном народе: о его древних предках, о правителях, сёгунах и самураях, о жизни современных японцев — их традициях, национальных праздниках, исторических местах, буддизме, роботах, суши, боевых искусствах, чайных церемониях и многом другом.

Книга первая

Пролог

Одной из основных особенностей географического положения Японии считается ее островная изолированность, что оказало огромное влияние на жизнь ее обитателей. Однако следует иметь в виду, что отделенность нынешней Японии от материка — явление историческое, т. е. имеющее свои временные границы. В эпоху плейстоцена Япония была связана с материком сухопутными периодами. Считается, что во время максимального оледенения вюрмского периода уровень океана был на 140 м ниже нынешнего. Это позволяло проникать на архипелаг переселенцам, из, разных частей Азии — как с юга (через о-в Кюсю), так и с севера (через о-в Хоккайдо). Таким образом, ранняя культура обитателей Японии формировалась в результате тесного взаимодействия различных культурных и антропологических компонентов. Наибольшее значение для формирования собственно японской культуры возымел южный морской путь, обеспечивавший связь Корейским п-овом и Китаем. Достаточно заметные инокультурные этнические вливания оттуда, проходившие в несколько этапов, продолжались вплоть до VII в. н. э. Но и после этого чисто культурные связи с Дальним Востоком (в особенности с Китаем) были чрезвычайно важным фактором в эволюции японской культуры.

Островам Японского архипелага присущ ряд разнообразных географических и климатических особенностей, которые оказали значительное влияние на стиль жизни японцев, их менталитет, культуру и историю. На территории Японского архипелага не существует точки, откуда расстояние до моря превышало бы сто плюс несколько десятков километров. Рельеф являет собой сочетание гор (около 75% суши) и равнин, разделенных горными отрогами. Причем на любом широтном срезе представлены как равнинные, так и горные участки.

Таким образом, каждый из регионов Японии, расположенных на одной широте, обеспечивает территориально близкое сосуществование трех зон, весьма отличных по своим природным условиям. На этой основе в исторический период в непосредственной близости друг от друга получили полномасштабное развитие трех хозяйственно-культурных комплекса: морской (рыболовство, собирательство моллюсков и водорослей, выпаривание соли), равнинный (земледелие с центральной ролью заливного рисоводства) и горный (охота, собирательство, богарное земледелие, лесоводство).

Как показывает история мирового хозяйства, каждый из этих укладов может быть вполне самодостаточным. Но их физическая приближенность друг к другу в условиях Японии предопределила возможность и даже необходимость тесных контактов между их носителями, что выразилось в ранней специализации типов хозяйствования, а также в интенсивных процессах обмена (товарного и культурного), происходивших на региональном уровне.

Вместе с тем, природные условия архипелага предопределили и значительную изолированность друг от друга отдельных регионов. Начиная по крайней мере с VII в. и вплоть до середины XIX политико-административная карта Японии неизменно подразделялась приблизительно на 60 провинций. Подавляющее большинство из них располагало выходом к морю, а также имело в своем составе как равнинные, так и горные участки, что делало их в значительной степени самообеспечивающимися образованиями. Такая самообеспеченность ресурсами явилась предпосылкой политического сепаратизма, который наблюдался на протяжении весьма продолжительного исторического периода (безо всяких оговорок о «единой Японии» можно говорить лишь начиная с середины XIX в.).

Кроме того, следует отметить большую протяженность Японского архипелага. Узкая гряда островов вытянута в направлении с северо-востока на юго-запад в пределах 45°-24° северной широты. Поэтому условия обитания населения разных регионов Японии весьма различны. К тому же обилие гор способствует консервации локальных особенностей стиля жизни. Еще в прошлом веке обитатели севера и юга Японии испытывали значительные лингвистические затруднения при общении друг с другом (не изжиты они окончательно и в настоящее время).

Вплоть до второй половины XIX в. из зоны японской культуры и истории в значительной степени выпадал о-в Хоккайдо (прежде всего потому, что там было невозможно рисоводство, а японское государство было заинтересовано в первую очередь в освоении территорий, потенциально пригодных для возделывания риса). Архипелаг Рюкю в силу его удаленности от островов Кюсю и Хонсю также вел вполне независимое культурно-хозяйственное и историческое существование и окончательно попал в сферу влияния Японии только после присоединения к ней в 1879 г., когда была образована префектура Окинава.

Короткие и бурные японские реки, берущие свое начало в горах, текут только в широтном направлении. Поэтому их значение и качестве транспортных и информационных артерий было достаточно ограничено, и они не играли важной объединяющей хозяйственной и культурной роли, свойственной рекам в других цивилизациях. Альтернативу речному сообщению представляли собой прибрежные морские пути и, в особенности, сухопутные дороги, строительство которых активизировалось в периоды сильной централизованной власти (периоды Нара, Токугава, Мэйдзи). Следует подчеркнуть особое значение моря для хозяйственной жизни японцев. В непосредственной близости от архипелага встречаются теплые и холодные морские течения, что создает очень благоприятные условия для размножения планктона и воспроизводства рыбных запасов. В настоящее время в прибрежных водах Японии обитает 3492 вида рыб, моллюсков и морских животных (в Средиземном море — 1322, у западного побережья Северной Америки — 1744). Подавляющее большинство их концентрируется в районе о-вов Рюкю, однако наиболее продуктивные виды добываются у берегов Хонсю и Хоккайдо. Особенно важным фактором с точки зрения добычи пищевых ресурсов было наличие богатых запасов кеты и горбуши, поднимающейся на нерест в реки северо-восточного Хонсю и Хоккайдо.

Морской промысел (рыба, моллюски, водоросли, соль) не стал для населения Японии лишь дополнительным по отношению к земледелию занятием, а развился в совершенно необходимый для полноценной жизни хозяйственный уклад. Море было для японцев основным источником пищевого белка, микроэлементов, а впоследствии и источником удобрений для суходольного земледелия. При этом чрезвычайная изрезанность береговой линии Японского архипелага, протяженность которой составляет более 280 тыс. км, позволяет говорить о фактическом (и притом весьма значительном) увеличении территории, подверженной интенсивному хозяйственному освоению.

Влияние рыболовства, безусловно, сказалось и на особенностях устройства общественной жизни. Начиная с самого раннего времени, экономика Японского архипелага проявляла тенденцию к интенсивному, а не экстенсивному развитию. Дело в том, что этнографические исследования показывают, что рыболовство способствует возникновению ранней оседлости, а это, в свою очередь и является тем, чего были лишены ее дальневосточные соседи (свои континентальные прототипы обнаруживают и знаменитые японские мечи, и сухие сады камней, и чайная церемония, и культура карликовых растений бонсай, и дзэн-буддизм и т. д.). Тем не менее, японская культура всегда была именно японской. Ведь своеобразие культуры проявляется не столько на уровне изолированно рассматриваемых «вещей» или «явлений», сколько в характере связей между ними, из которых и вырастают доминанты той или иной культуры. Чрезвычайно важно, что почти на всем протяжении ее истории заимствования осуществлялись Японией совершенно добровольно, а значит Япония имела возможность выбора — заимствовались и укоренялись лишь те вещи, идеи и институты, которые не противоречили уже сложившимся местным устоям. В этом смысле Япония может считаться идеальным «полигоном» для исследований межкультурных влияний, не отягощенных актами насилия или же откровенного давления извне. Сказанное, разумеется, можно отнести к послемэйдзийской (начиная с 1868 г.) Японии лишь с определенными оговорками. Ведь «открытие» страны, связанное с событиями «обновления Мэйдзи», произошло под влиянием непосредственной военной опасности, грозившей со стороны Запада. Послевоенное же развитие в очень большой степени определялось статусом страны, потерпевшей поражение во второй мировой войне, и оккупационные власти имели возможность непосредственного контроля над государственной машиной Японии. Но до тех пор Япония скорее ждала, что мир «откроет» ее, чем искала сама пути к сближению с ним. Внешний мир ограничивался для нее по преимуществу Кореей и Китаем. Даже родина буддизма — Индия привлекала обитателей островов очень мало. Страна, окруженная морем, не сумела создать быстроходных и надежных кораблей и не знала ничего такого, что можно было бы хотя бы отдаленно сопоставить с эпохой великих географических открытий. Эта эпоха коснулась Японии лишь в том смысле, что она была открыта европейцами.

Подобная закрытость приводила к консервации особенностей местного менталитета и стиля жизни, вырабатывала стойкое убеждение в некоей «особости» Японии, ее культуры и исторического пути.

Такая самооценка, в плену которой подсознательно находятся и очень многие западные исследователи (не говоря уже о массовом сознании) является дополнительной причиной трудностей, возникающих при интерпретации историко-культурного процесса в Японии.

Японию часто считают страной небольшой. Это не совсем верно, ибо ее территория (372,2 тыс. кв. км) больше площади современной Италии или Британии. Однако, как было уже сказано, значительная ее часть занята горами, что существенно ограничивает реальные возможности хозяйственной деятельности человека. Немногочисленные равнины (самая обширная из которых — Канто — занимает площадь 13 тыс. кв. км) и узкая прибрежная полоса — вот, собственно, и вся территория, на которой могли расселяться японцы начиная с древности и до нынешних дней. В какой-то степени это, видимо, предопределило общую историческую тенденцию к высокой концентрации населения. Так, число жителей первой столицы Японии — Нара — оценивается в 100–200 тыс. чел. (VIII в.), в Киото в 1681 г. проживало 580 тыс. чел., а население Эдо (совр. Токио) в XVIII в. составляло более 1 млн. чел., и он был тогда, судя по всему, крупнейшим городом мира.

Эта тенденция сохранилась и в настоящее время: основная часть населения Японии проживает в гигантском мегаполисе на восточном побережье страны, в то время как остальная территория остается сравнительно малозаселенной. Таким образом, речь должна идти не только о незначительности пригодной для заселения территории, но и об особенностях национального характера, хозяйственной адаптации, социальной организации, которые приводят к тому, что люди предпочитают сбиваться вместе, даже если имеют физическую возможность к более свободному расселению. При высокой концентрации населения имеются три возможности разрешения этой ситуации:

I) Не вынеся слишком тесного соседства, люди начинают взаимное истребление;

II) Наиболее активная часть населения покидает пределы прежней среды обитания;

III) Социальные, культурные, этнические и родовые группы «притираются» друг к другу и находят взаимоприемлемый компромисс общежития.

В целом, в Японии был реализован именно третий вариант. С установлением сёгуната Токугава (1603) длительный период междоусобиц был окончен, и с тех пор страна не знала глобальных социальных потрясений; эмиграцию рубежа XIX-ХХ вв. также удалось приостановить. А вот легкость, с которой японцы овладели техническими достижениями Запада, обусловлена, среди прочего, тем, что лежащая в их основе прецизионная точность технологических операций была освоена японцами очень давно, что, в частности, нашло выражение в подробно разработанной шкале измерений с удивительно малой для «донаучного» общества ценой деления. Давнее и воплощенное в каждодневной деятельности стремление к точности порождает известный всему миру перфекционизм японцев, их настойчивое стремление к совершенству.

Разумеется, взаимосвязь природных условий и историко-культурного процесса не является жестко детерминированной. Она лишь задает параметры, в рамках которых проявляются собственные закономерности социально-исторического и культурного развития. Кроме того, огромное значение имеет и фактор исторической случайности. Причудливое сплетение закономерного и случайного и образует ткань реального исторического процесса, конкретной истории страны, изложению которой и посвящена эта летопись.

На протяжении своей истории японцы использовали несколько систем датировки тех или иных событий. Наиболее ранняя — заимствованный ими из Китая (и общий для всех стран Дальнего Востока) счет годов по 60-летнему циклу, окончательно сформировавшемуся там к началу династии Поздняя Хань (25-220 гг.).

Согласно этой системе для обозначения каждого года используется комбинация из двух иероглифов. Первый из них — один из десяти циклических знаков, второй — относится к ряду двенадцати знаков зодиака.

Циклические знаки называются «дзиккан» (букв. — «десять стволов»). Согласно древней китайской натурфилософской традиции к ним относятся 5 основных элементов, из которых и образуется все сущее: ки (дерево), хи (огонь), цути (земля), ка (сокращение от канэ — металл), мидзу (вода). Каждый из «стволов», в свою очередь, подразделяется на два — «старший брат» (э) и «младший брат» (то). При произнесении вслух «ствол» и его «ответвление» соединяются между собой с помощью указателя притяжательности «но» (на письме не обозначается). Получается, что каждый элемент может выступать в двух сочетаниях. Например, киноэ (дерево+но+старший брат) и киното (дерево+но+младший брат). Каждое из этих сочетаний записывается одним иероглифом.

Общее название знаков зодиака — «дзюниси» («двенадцать ветвей»). Это — нэ (крыса, мышь); уси (бык); тора (тигр); у (заяц); тацу (дракон); ми (змея); ума (лошадь); хицудзи (овен, овца); сару (обезьяна); тори (курица); ину (собака); и (свинья).

Год маркируется сочетанием двух иероглифов — «ствола» и «ветвей». Поскольку ветвей, естественно, больше, то при упоминании 11-го знака зодиака (собаки) счет «стволов» снова начинается с «киноэ». Таким образом, новое совпадение первого «ствола» и первой «ветви» наступает через 60 лет. Это — полный 60-летний цикл, согласно которому и шел отсчет годов в древности. В настоящее время часто употребляются малый, 12-летний цикл — только по названиям зодиакальных знаков. В самом общем виде данная концепция отражает идею нелинейного, повторяющегося, циклического времени и обладает определенными неудобствами, поскольку лишена абсолютной точки отсчета.

Месяцы обозначались (и обозначаются до сих пор) порядковым номером — от 1 до 12. «Вставные» (или «дополнительные») месяцы (дзюн или уруу), образующиеся ввиду несоответствия лунного года солнечному, носят номер предыдущего месяца. Каждому времени года соответствовали 3 месяца. С наступлением 1-го дня 1-й луны начиналась весна.

Кроме того, знаки зодиака применялись для обозначения часов (или, как еще говорят, «страж») в сутках. Продолжительность китайско-японской «стражи» составляет 2 часа. Каждой из них приписывались определенные качества («достижение», «успех», «беспорядок» и т. д.), которые соотносились с днями, счет которых велся, начиная с 1-го дня мыши 11-й луны, 1-го дня быка 12-й луны и т. д. — вплоть до 1-го дня кабана 10-й луны. Эта система, использовавшая также данные о времени рождения того или иного человека, широко применялись в гадании. «Стражи», расписанные по кругу («по циферблату»), служили также для обозначения направлений. Например, «мышь», соответствуя «страже» «полночь», была также указателем северного направления.

Другая принятая в Японии система летоисчисления — по годам правления того или иного императора. Для обозначения года указывается имя государя и порядковый номер со времени начала его правления. При использовании этой системы нужно, естественно, знать последовательность наследования престола тем или иным государем.

Следует иметь в виду, что в ранних японских письменных источниках правители именовались не так, как сейчас. Тогда для их обозначения использовалось либо название дворца, из которого они правили (каждый новый император вплоть до конца VII в. менял местоположение своей резиденции), либо их японские посмертные имена (прижизненные имена были табуированы) — очень длинные, состоящие из многих компонентов. Ввиду неудобства пользования такими именами сейчас даже в научной литературе принято обозначать раннеяпонских правителей по их китайскому посмертному имени (Дзимму, Саймэй и т. п.), которое состоит всего из двух иероглифов, хотя эта система была принята только в период Хэйан (794-1185), когда эти имена были приписаны правителям древности задним числом.

Третья система летоисчисления — по девизам правления (нэнго) — также была заимствована из Китая. Первый девиз правления — Тайка («Великие перемены») — был принят в 645 году, однако полностью эта система утвердилась, начиная с 701 г. Девиз правления был призван отметить какое-либо выдающееся событие или же счастливое предзнаменование, магическим путем обеспечить успешное правления, избавить от несчастий, и поэтому для его наименования использовались только «счастливые» сочетания иероглифов (обычно двух). Если же случалось что-нибудь заслуживающее особого внимания (благоприятное или нет), то девиз правления мог меняться (иногда — по нескольку раз) за одно и то же правление. Нынешняя практика строгого соответствия одного нэнго одному императору установилась лишь с 1868 г.

В традиционной Японии была выработана и абсолютная хронологическая шкала (кигэн). Ее разработка связана с именем Миёси Киёюки (847–918), который подсчитал, что от начала правления первого легендарного императора Дзимму (660 г. до н. э.) до 9-го года правления Суйко (601 г.) прошло 1260 лет. Этот способ летоисчисления не нашел сколько-нибудь широкого применения вплоть до 1872 г, когда было введено понятие «эры императоров» (коки) — главным образом для того, чтобы показать европейцам «древность» японской истории. 29 января (впоследствии — 11 февраля) было признано датой «основания страны». Эта система летоисчисления активно использовалась в целях националистической пропаганды. Так, в 1940 г. прошло широкомасштабное празднование 2600-летнего юбилея основания японского государства. В 1948 г. праздник был отменен, но в 1966 г. опять восстановлен. 1 января 1873 г. лунный календарь был официально заменен григорианским, и была принята европейская система летоисчисления. Однако наряду с ней сохранилась и система нэнго. В 1979 ищу парламент принял закон об обязательном употреблении нэнго в официальных документах. Девиз правления ныне здравствующего императора — Хэйсэй («достижение мира»).

Традиционная датировка нэнго (часто — с переводом на европейскую систему летоисчисления) широко используется в профессиональной исторической литературе. Следует, однако, иметь в виду, что наступление лунного нового года каждый раз выпадает на разные дни. Кроме того, указ о провозглашение нового девиза правления может приходиться на любой день года, и, таким образом, перевод летоисчисления из нэнго в григорианский календарь не носит механического характера. Отсюда возникает довольно чисто встречающийся разнобой в датировках того или иного события: для правильного перевода в европейскую систему летоисчисления следует абсолютно точно знать, в какой день был провозглашен соответствующий указ. Скажем, первый год Сева был провозглашен 25 декабря 1926 г. и поэтому длился всего неделю. Время же до этого дня относится к правлению предыдущего императора Тайсё.

С конца XIX в. непосредственным влиянием европейской исторической мысли в Японии вошло в употребление оперирование крупными временными отрезками — периодами (дзидай).

Поскольку в дальнейшем изложении будут встречаться названия этих периодов, далее приводится перечисление основных из них с краткими историко-культурными характеристиками. Следует иметь в виду, наряду с ними существуют и более дробные и альтернативные классификации (для некоторых периодов).

I. Палеолит, или древний каменный век (40000-13000 лет назад).

II. Период Дзёмон (приблизительно соответствует неолиту). Датируется: 13 тыс. лет до н. э. — III в. до н. э. Назван так по типу керамики с веревочным орнаментом («дзёмон»). Культура Дзё̄мон была распространена на всей территории архипелага (от Хоккайдо до Рюкю).

III. Период Яёй (бронзово-железный век). Назван по специфическому типу керамики, впервые обнаруженному в Яёй (район Токио). Основной ареал распространения: север Кюсю, Западная и Центральная Япония. Время появления праяпонцев и праяпонской культуры.

IV. Период Кофун (курганный) — IV–VI вв. Назван по многочисленным погребальным сооружениям курганного типа. В связи со становлением родоплеменного государства Ямато вторая половина этого периода может носить название «период Ямато». В этот период началось распространение буддизма, сыгравшего в дальнейшем роль общегосударственной идеологии.

V. Период Асука (592–710). Назван по местонахождению резиденций царей Ямато в районе Асука (поблизости от нынешних городов Нара и Киото). Окончательное становление японской государственности. В 646 г. начался длительный период «реформ Тайка», ставивших своей целью превращение Ямато в «цивилизованное» (на китайский манер) государство. Провозглашение государственной собственности на землю, становление надельной системы землепользования.

VI. Период Нара (710–794). Назван по местонахождению первой постоянной столицы Японии в Нара. Название страны было изменено на «Японию» («Нихон» — «там, откуда восходит солнце»). Активное строительство государства централизованного типа в соответствии с законодательными сводами, в связи с чем этот период (и начало следующего) часто именуется «рицурё кокка» («государство, [основанное] на законах»). Появление письменных памятников — мифологическо-летописных сводов «Кодзики» и «Нихон сёки».

VII. Период Хэйан (794-1185). Назван по местонахождению новой столицы — Хэйан (букв, «столица мира и спокойствия», совр. Киото; формально оставался столицей, т. е. императорской резиденцией до 1868 г.). Отмечен тенденциями упадка государственной власти, связанной с утерей государственной монополии на землю, крахом надельной системы и образованием сёэн — усадеб, находившихся в частном владении. Возникновение блестящей аристократической культуры, создание многочисленных прозаических и поэтических произведений. Политическое доминирование рода Фудзивара (поэтому конец этого периода иногда называют «периодом Фудзивара»).

VII. Период Камакура, 1185–1333 (сёгунат Минамото). Назван по расположению ставки военного правителя (сёгуна), первым из которых был Минамото-но Ёритомо. Установление социального и политического господства сословия воинов-самураев. В самурайской среде — период классического феодализма с развитыми вассальными отношениями.

IX. Период Муромати, 1334–1568 (сёгунат Асикага). Этот период часто подразделяется на два подпериода: южной и северной династий (намбокутё, 1336–1392), когда существовало дна параллельных и конкурировавших между собой императорских двора, и «период воюющих провинций» (сэнгоку дзидай, 1467–1568). Постоянные феодальные междоусобные войны (особенно во второй половине этого периода). В конце периода — рост городов, сопровождавшийся развитием городской светской культуры. Первые контакты с европейцами.

X. Период Эдо, 1603–1867 (сёгунат Токугава). Назван по расположению ставки сёгунов из рода Токугава в Эдо (совр. Токио). Основатель этого сёгуната — Токугава Иэясу — вывел страну из перманентного состояния гражданской войны и объединил ее под своим началом. Изгнание европейцев и запрещение христианства сопровождалось добровольным «закрытием» страны, когда все контакты с внешним миром были сведены к минимуму. Бурный рост городов, развитие городской культуры, экономики, резкое увеличение населения. Тотальная регламентация жизни всех слоев населения окончательно сформировала тип менталитета, который мы называем «японским».

XI. Период Мэйдзи (1868–1911). Назван так по девизу правления императора Муцухито — «светлое правление». Не в силах противостоять нараставшему военно-политическому давлению западных держав, Япония была вынуждена провести широкомасштабные реформы, имевшие своей целью создание современного индустриального государства. Реформы, носившие революционный характер, были облечены в идеологическую оболочку возврата к традиционным ценностям, к правопорядку древности, т. е. «реставрации» власти императора, отодвинутого на второй план при сёгунах. Бурное промышленное развитие, широкое заимствование достижений западной цивилизации, при котором, однако, удалось сохранить национальную идентичность. Начало внешней экспансии. Начиная с периода Нара, границы между историческими периодами (дзидай) в традиционной японской историографии маркируются важными событиями, имеющими отношение к политической истории. В этом смысле принятая в Японии периодизация достаточно удобна с практической точки зрения (первоначальная, «грубая» хронологическая атрибуция события). Если же говорить о внутреннем содержании того или иного периода, то процесс его осмысления будет, видимо, продолжаться до тех пор, пока мы — японцы — ин тересуемся историей и культурным наследием своей страны и живем Единым народом на одной земле.

Известно, что японцы всегда интересовались собственными древностями. Подтверждением этому может служить обилие исторических сочинений, появлявшихся в Японии по крайней мере с VIII в. Этот интерес достаточно рано проявился и по отношению к артефактам, представлявших собой предмет коллекционирования.

Однако сколько-нибудь систематическое изучение и коллекционирование древних памятников материальной культуры началось только в период сёгуната Токугава, в XVII в. До этого японские знатоки древностей основное внимание уделяли все-таки анализу сообщений в письменных источниках или интересовались тем, что мы сегодня называем «исторической археологией», в орбиту которой традиционно входили дворцы императора и знати, а также буддийские храмы.

Так, к этому времени относятся первые попытки систематического изучения курганов: крупный феодал из княжества Мито (совр. префектура Ибараки) Токугава Мицукуни в 1692 г. провел раскопки и обмеры одного из них (после этого он восстановил сооружение). В период Токугава был также составлен список и проведены обмеры около двухсот захоронений курганного типа в Фукусато (префектура Окаяма). Появились и ученые трактаты, посвященные курганам. Их авторами были Сайто Саданори, Яно Кадзусада, Гамо̄ Кумпэй; последний попытался создать типологию эволюции курганов, исходя из их формы. Камэи Наммэй предположил, что обнаруженная в 1784 г. золотая печать была ни чем иным, как знаком инвеституры, врученным китайским императором местному японскому правителю, о чем сообщалось в китайской хронике «Хоухань-шу». Аояги Танэнобу исследовал погребальные керамические сосуды и инвентарь захоронений в провинции Тикудзэн (совр. префектура Фукуока).

Первым европейцем, который в XX годах XIX в. познакомил Запад с японскими древними артефактами в своем труде «Ниппон» («Япония») был Филипп Франц фон Зибольд, получивший доступ к коллекции ботаника Ито Кэйсукэ. Однако профессиональное внедрение современных научных методов археологических исследований началось только после реставрации Мэйдзи (Мэйдзи исин) и было связано с именами таких ученых как американский биолог Э. Морс, англичанин В. Гоулэнд и др. Пионером японской археологии по справедливости считается Э. Морс. Прибывший в Японию в 1877 г. для исследования моллюсков, он обнаружил в Омори вблизи Токио доисторическую «раковинную кучу» (shell midden, яп. калька — кайдзука), похожую на ту, что он ранее раскопал в Новой Англии. Получив преподавательскую должность в Токийском университете, Морс провел ее раскопки и посетил со своими студентами множество других стоянок. Часть учеников Морса после его отъезда самостоятельно продолжила археологические изыскания. В. Гоулэнд, подданный Великобритании, связанный по своим служебным обязанностям с монетным двором в Осака, обсле-довал ряд курганных погребений в районе Осака-Нара во время своего пребывания в Японии в 1872–1888 гг. Именно с его именем связывают ныне начало по-настоящему научного изучения курганного периода. Его детальные описания и рисунки оказали большое влияние на становление японской археологии. Формирование современной археологической школы в Японии можно отнести к началу XX в. В 1896 г. в стране было организовано Археологическое общество. Первый курс по археологии был прочитан в 1909 г. в университете Киото.

Современное археологическое дело поставлено в Японии на самом высоком уровне. На зависть археологам всего остального мира археологические исследования финансируются в достаточном объеме, сами раскопки и анализ находок ведутся с применением самых последних достижений научно-технической мысли.

Следует признать, что именно археология внесла в последнее время наиболее весомый вклад в изучение японской древности. Причем это касается не только чисто археологических, бесписьменных периодов (что было бы только естественным), но и исторического времени. Может быть, особенно плодотворным в этом отношении было обнаружение моккан — эпиграфики на деревянных табличках, — относящихся к VII–VIII вв.

В конце 60-х годов на территории Японии было зарегистрировано около 90 тыс. археологических памятников. Через 30 лет их количество возросло до более чем 300 тыс. Впечатляет также и объем выполняемых археологических изысканий: каждый год работы ведутся на 9-10 тыс. объектов (для сравнения, в 1961 г. — на 408), ежегодно выпускается около 3 тыс. (!) монографий, посвя-щенных археологической тематике.

Столь стремительный рост числа находок объясняется тем, что бурному промышленному развитию страны сопутствовал бум раскопок на местах новостроек, проводить которые предписывается в Японии законом. Правда, несмотря на это, эксперты сходится во мнении, что из-за продолжающейся экспансии антропогенного характера 40 тыс. уже открытых археологических памятников будут безвозвратно утеряны еще к концу XX в. Раскопками в Японии занимаются как университеты (зарегистрировано около 5 тыс. профессиональных археологов), так и местные власти и любители. Работа археологов вызывает интерес не только среди профессионалов. Она имеет и огромный общественный резонанс. Совершенно обычным является вынесение сообщений о новых находках на первые полосы газет, их обсуждение в качестве важнейших событий на телевидении. Наряду с почтительным отношением японцев к собственной истории вообще, что объясняется и свойственной им потребностью в этнической самоидентификации, первостепенную роль в которой массовое сознание в настоящее время отводит именно историческим и археологическим исследованиям (в 70-80-х годах эту роль играли этнографические исследования и наблюдения иностранцев, касавшиеся особенностей японской культуры, образа жизни, национального характера). В числе непосредственно связанных с археологическими изысканиями проблем, на которых фокусируется общественное внимание, можно назвать: этногенез японцев (антропологические исследования, касающиеся периодов Дзёмон и Яёй); определение местонахождения древнего государства Яматай и поиски захоронения его правительницы Химико в погребениях курганного типа; месторасположение и устройство дворцов ранних японских правителей (включая период Нара), исследования по дорожной инфраструктуре периода Нара.

Набранные японскими археологами темпы исследований столь высоки, что не только помогают разрешению научных проблем, но создают некоторые новые. Дело в том, что в результате возникла существенная региональная неравномерность в добывании и освоении археологического материала, касающегося стран Дальнего Востока. Скажем, для адекватного понимания ранней истории Японии исключительно важное значение имеют результаты работы археологов на Корейском п-ове ввиду чрезвычайно тесных контактов древних японцев (и протояпонцев) с этим регионом. В связи с этим явное отставание археологических исследований в Южной Корее и в КНДР создает не только чисто научные проблемы, но и чревато рождением новых мифов относительно прошлого. Так, упомянутые моккан были заимствованы японцами у корейцев, но в настоящее время на Корейском п-ове их найдено лишь чуть более сотни, а в Японии — около 200 тыс. На основании этого факта напрашивается вывод о гораздо более широком распространении письменности в Японии. Однако следует иметь в виду, что археологические изыскания проводятся в Японии с гораздо большим размахом, с чем, возможно, и связано большее число находок.

В любом случае, однако, археологические источники по своей природе таковы, что не позволяют, как правило, составить на их основании полную и однозначную историческую картину. Имеющиеся данные заведомо неполны и подвергаются постоянной и серьезной ревизии. Соответственно, существующие их интерпретации также относительны и в любой момент могут быть подвергнуты пересмотру — как ввиду новых находок, так и в силу новых подходов.

Применительно к доисторической эпохе, так же, как и к последующим, в Японии используется термин «дзидай» (период, эпоха). И точно так же при их выделении отсутствует единый критерий. Используются: европейский принцип периодизации (палеолит); топонимический, например, по месту первой находки, относящейся к данному периоду (Яёй); по некоему символическому проявлению эпохи (Дзёмон — «веревочный орнамент [на керамике]»). При этом хронология доисторических периодов зачастую является предметом дискуссии.

Вот краткие историко-культурные характеристики этих периодов:

I. Палеолит, или древний каменный век (40000-13000 лет назад). Иногда его называют «периодом Ивадзюку» (по месторасположению первой открытой палеолитической стоянки). Памятники палеолита, открытые только в послевоенное время, не слишком многочисленны, а их атрибуция вызывает много вопросов. Хозяйственными занятиями населения, антропологический состав которого неясен, были охота и собирательство.

II. Период Дзёмон (приблизительно соответствует неолиту, или новому каменному веку). Датируется 13 тыс. лет до н. э.-III в. до н. э. Назван так по типу керамики с веревочным орнаментом («дзё̄мон»). Хозяйственные занятия: собирательство, охота, рыболовство (речное и морское). Культура Дзёмон была распространена на всей территории архипелага (от Хоккайдо до Рюкю).

II. Период Яёй (бронзово-железный век). Назван по специфическому типу керамики, впервые обнаруженному в Яёй (район Токио). Под непосредственным влиянием крупных миграций с материка (в основном через Корейский п-ов) тунгусских племен алтайской языковой группы, принесших на архипелаг культуру заливного рисоводства, технологию производства металлов (бронзы и железа), шелкоткачество и др., произошел переход к производящему типу хозяйства. Процесс смешения с местным населением (видимо, аустронезийского происхождения) привел к появлению праяпонцев и праяпонской культуры. Основной ареал распространения: север о-ва Кюсю, Западная и Центральная Япония.

IV. Период Кофун (курганный) — IV–VI вв. Назван так по многочисленным масштабным погребальным сооружениям курганного типа, свидетельствующим о значительной социальной дифференциации. В связи со становлением родоплеменного государства Ямато вторая половина этого периода может носить название «период Ямато».

Что касается соответствия японской системы периодизации принятой на Западе 6-членной модели исторического процесса:

Первобытность — древность — средневековье — новое время — новейшее время — современность.

Палеолит, Дзёмон и Яёй можно соотнести с перво-бытностью, а Кофун (Ямато) — с древностью. Можно заметить, что среди приведенных периодов нет соответствия мезолиту (т. е. переходной эпохе от палеолита к неолиту) и энеолиту (каменно-бронзовому веку). Это связано с тем, что уже в самые ранние эпохи население Японского архипелага заимствовало с материка передовые по тому времени технологии, благодаря чему развитие общества шло там ускоренными темпами, как бы перепрыгивая через определенные стадии. Это касалось и возникновения характерного для неолита гончарного производства, и начала использования металла, в том числе железа.

ДРЕВНЯЯ ЯПОНИЯ

Часть I

Доисторическая Япония

Глава I.

«Палеолит»

Первые следы деятельности палеолитического человека были открыты в 1949 г. в Ивадзюку (префектура Гумма). В последующие годы по всей стране обнаружено по крайней мере еще около 5 тыс. палеолитических стоянок (из них около 4,5 тыс. относятся к позднему палеолиту, т. е. к периоду, начиная с 30 тыс. лет до нашего времени). Согласно оценкам японских археологов, для добытого на них археологического материала (в основном, каменных орудий) характерен значительный хронологический разброс (300—13 тыс. лет назад). Таким образом, если говорить о геологических соответствиях, то японский палеолит охватывает плейстоцен и ледниковый период. Японские исследователи встречаются в своей работе с принципиальными сложностями, связанными со слабой сохранностью исходного антропологического материала. Кислые почвы Японии плохо сохраняют костные останки человека, животных, любую органику. Наилучшей сохранностью обладают костяки (несколько тысяч находок), относящиеся к неолитическому периоду Дзё̄мон, когда бытовал обычай захоронений в пещерах, а также в «раковинных кучах», где в результате реакции между содержавшейся в раковинах известью и водой происходило удержание кальция в костных останках. Всего несколько сотен находок относятся к последующим историческим периодам (Яёй, Кофун, Камакура, Муромати, Эдо). Для периодов Нара и Хэйан антропологический материал практически отсутствует. Это объясняется как вышеуказанными особенностями японских почв (для захоронений в земле), так и распространением буддийской практики трупосожжения. Что же касается палеолита, то находки, относящиеся к нему, исчисляются единицами.

Поэтому японский палеолит (еще в большей степени, чем в других регионах) исследуется почти исключительно с точки зрения типологии каменных орудий. Вместе с тем, благодаря тому, что стоянки человека каменного века в Японии очень часто обнаруживаются в геологических слоях, изолированных друг от друга застывшей лавой, выплеснувшейся во время вулканических извержений (пещерных стоянок найдено чрезвычайно мало), задачи по стратификации и созданию эволюционной типологии каменных орудий решаются довольно успешно.

Эпоха палеолита на территории Японского архипелага терминологически определяется по-разному. Раньше в ходу были термины «период пред-дзё̄мон» и «докерамический период» (ныне они выходят из употребления). Теперь используется как собственно термин «палеолит» (кюсэкки дзидай), так и название «период Ивадзюку». Здесь сказывается укоренившаяся в Японии тенденция использовать историческую периодизацию, неприменимую к истории других стран, что связано с уже упомянутым обостренным комплексом «национальной самоидентификации». Поиски самобытных японских черт распространяются, таким образом, и на то время, когда о каком-либо этническом самосознании не может идти и речи.

Тем не менее японские археологи утверждают, что в период позднего палеолита некоторые каменные орудия (ножи и топоры) демонстрируют определенное своеобразие, что позволяет, по их мнению, говорить о существовании уже в то время зачатков самобытной японской культуры (при этом, правда, не существует работ, подтверждающих преемственность более поздней японской культуры по отношению к палеолитической). Отмечаются и региональные особенности в технике обработки каменных орудий в Западной и Восточной Японии. Таким образом, корни культурного своеобразия этих частей страны, прослеживающееся в дальнейшем на всем протяжении японской истории, относят к эпохе верхнего палеолита.

Все же носителей палеолитической (или «докерамической») культуры на территории Японии никак нельзя признать за предков современных японцев. Это утверждение вряд ли можно оспорить как с фактической, так и с теоретической точки зрения: палеолитические памятники вообще демонстрируют скорее общность и единство человеческой культуры, чем ее диверсификацию — последняя характерна лишь для неолита и энеолита. До этого же мы имеем дело не с историей народа (этноса или протоэтноса), а с историей определенной территории и сопутствующего ей населения.

Глава II.

«Дзёмон (Японский неолит)»

В отличие от всех культур более поздних периодов культура Дзёмон была распространена практически на всей территории современной Японии — от Хоккайдо (и даже от Курильских о-вов) до о-вов Рюкю. Свое название она получила от специфического вида керамики, характеризующегося «веревочным орнаментом».

Сам термин «веревочная керамика» («cord-marked pottery»; японский термин «Дзёмон» является его калькой) впервые был употреблен Э. Морсом в 1879 г. Однако полное признание он получил в 1937 г., когда японский археолог Яманоути Сугао выделил пять характерных для этого периода хронологически последовательных типов керамики. Начиная с этого времени вся хронология периода Дзёмон стала строиться на типологии керамики, которая к настоящему времени разработана чрезвычайно подробно (выделяется около пятидесяти только «основных» ее типов).

Если следовать наиболее общей схеме эволюции керамики Дзёмон, то в начале периода на сосуд наносился вертикальный узор путем наложения на сырую глину отдельных нитей растительного волокна; затем волокна стали сплетаться, узор наносился горизонтальными полосами в виде «елочки». Средний Дзёмон характеризуется диагональным узором, в позднем превалирует геометрический узор с разнонаправленным расположением веревочных отпечатков. Обжиг осуществлялся в ямах, на дне которых разводился костер. Температура обжига составляла всего 600–800° градусов, в связи с чем эти сосуды страдали повышенной хрупкостью.

Похожая техника нанесения орнамента на глиняные сосуды использовалась в Африке (Сахара), Полинезии (Ново-Гебридские о-ва) и в некоторых других регионах. Однако в непосредственной близости от Японии подобная технология не использовалась, что позволяет говорить о ее местном происхождении. К тому же в других местах «веревочный орнамент» обычно наносился прикладыванием веревки или обмотанной веревкой палочки к поверхности изделия, а в Японии — в результате вращения тех же инструментов вокруг тулова сосуда.

Помимо «классического» веревочного узора существует также нимало видов керамики, узор на которую наносился бамбуковой пилкой или же пальцами.

Почти вся керамика Дзёмон (особенно раннего и среднего) имела утилитарное назначение. Она использовалась для варки пищи и хранения пищевых запасов и воды. Считается, что сосуды с низкотемпературным обжигом среднего Дзёмон теряли за ночь около 10% налитой в них жидкости. В конце Дзё̄мон эти показании улучшились за счет покрытия поверхностей сосудов красной охрой, лощения и несколько лучшего обжига.

Ценителям искусства культура Дзёмон известна прежде всего по блистательным в своей экспрессии сосудам культового предназначения со «змеиными» мотивами и пластическими изображениями голов животных, относящимся к позднему периоду.

В датировках периода Дзёмон существует определенный разнобой, связанный со спорами об абсолютном возрасте первых образцов керамики. Так, согласно результатам радиоуглеродного анализа, наиболее ранние образцы фрагментов японской керамики имеют возраст 13 тыс. лет, что делает японскую керамику самой древней в мире (в Китае — 10 тыс. лет). Это, однако, весьма маловероятно. Видимо, дело просто в лучшей по сравнению с другими ареалами изученности этого периода в Японии. В то время имелись весьма тесные контакты с материком, что делало возможным заимствование оттуда передовых технологий. Во всяком случае, распространение керамики на Японских о-вах началось с северо-западного Кю̄сю̄, т. е. с территории, наиболее подверженной континентальному влиянию.

Исходя из типологии керамики, территорию Японского архипелага с начала периода Дзё̄мон можно подразделить на два крупных культурных ареала, в общем совпадающих с границами природных зон: юго-западный (орнамент наносился с помощью ногтей) и северно-восточный (веревочный орнамент). Граница между ними проходит примерно в районе современного Токио, где эти виды керамики накладываются друг на друга. Такая регионализация в культурной сфере в самом общем виде сохранились на протяжении практически всей истории Японии, принимая в зависимости от эпохи различные формы. При этом наиболее фундаментальным оставалось членение архипелага на северо-восток и юго-запад (или, согласно японскому географическому делению — на «Восточную Японию» и «Западную Японию»).

Некоторые ученые считают, что керамика как таковая не может служить надежным индикатором важных социальных и культурных перемен и предлагают соотносить начало периода Дзё̄мон с появлением «раковинных куч» (т. е. помоек древнего человека). Эта точка зрения выглядит обоснованной в свете особенностей последующего развития культуры обитателей архипелага. Если в Китае появление керамики послужило одной из ступеней перехода к земледелию, то в Японии возникновение гончарного производства и переход к производящему типу хозяйства отстояли друг от друга примерно на 12 тыс. лет. Таким образом, производство керамики в Японии периода Дзё̄мон обеспечивало потребности доземледельческого уклада. Поэтому широко распространенное соотнесение периода Дзёмон с неолитом носит относительный характер, поскольку для «классического» неолита характерен переход к производящему типу хозяйства.

По видимому, начало гончарного производства является не более, чем следствием принципиальных изменений в общем типе хозяйственной адаптации древнего человека к изменившимся условиям обитания. Иными словами, термин «Дзё̄мон», появившийся в результате того, что в основу археологической периодизации была положена типология керамических сосудов, носит во многом случайный характер и мало говорит об основных хозяйственных и культурных характеристиках периода. Вместе с тем, начало производства и применения керамики знаменовало собой важный этап эволюции образа жизни древнего человека, поскольку расширило возможности по хранению продуктов и изменило характер питания. Значительная часть пищи стала употребляться в вареном виде, что должно было сказаться на продолжительности жизни человека Дзё̄мон из-за уменьшения опасности инфекции и паразитарного заражения.

В последние годы акцент в исследованиях, касающихся периода Дзёмон, стал смещаться с разработки типологии керамики на вопросы ее использования, а также на изучение роли керамики и каменных орудий в антропогенной организации среды обитания в общем контексте культуры.

Стремление человека украшать свое тело прослеживается с самой глубокой древности. Эти украшения могли иметь как магический характер (использовались в качестве оберегов, были призваны защищать и приносить удачу), так и служить знаками социальной, групповой, возрастной, половой принадлежности. Известно большое количество украшений, относящихся к периоду Дзё̄мон. Это серьги, изготовленные из раковин, камня, глины, зубов диких животных, и браслеты из раковин.

Другой группой предметов, имевших культовый характер, являются глиняные статуэтки догу высотой от 3 до 30 см. Среди них встречаются как зооморфные (изображающие различных животных), так и антропоморфные (их большинство). Сначала их пластика имела уплощенный вид, затем — приобрела и «третье измерение». Среди антропоморфных были наиболее распространены своеобразно стилизованные женские изображения с утрирован ными формами, которые по своей — экспрессивности вполне сопоставимы с керамическими ритуальными сосудами этой эпохи. Орнаментальные украшения сосудов и догӯ также совпадают. Интересно, что подавляющее большинство догу были найдены разбитыми. По-видимому, это не случайно — судя по всему, статуэтки были изготовлены именно для того, чтобы быть разбитыми в ритуальных целях.

По мнению японского исследователя Явата Итиро̄, статуэтки использовались в ритуалах, связанных с лечением больных или раненых. При этом разбивали ту часть статуэтки, которая соответствовала больной части тела человека. Некоторые статуэтки интерпретируются как принадлежность культа плодородия. Однако в целом предназначение и функции догу не могут считаться вполне выясненными. С достаточной степенью уверенности можно лишь утверждать, что догӯ, равно как и некоторые типы керамики Дзё̄мон, служили для обеспечения магической связи с иным миром. В иконографической традиции сформировавшейся позднее японской религии синто пластика этого типа не нашла своего отражения. Аналоги догу можно найти, скорее, в древнем искусстве племен Центральной Америки. В погребениях периода Дзёмон не прослеживаются признаки унификации, что, вероятно, свидетельствует об отсутствии единых представлений о посмертном существовании. Как правило, встречаются коллективные погребения (на севере их окружали подобием загородки из камней), костяки в которых могут находиться как в скорченном положении (на спине, на боку или на животе) с ориентацией головы на юго-восток, так и в распрямленном и без определенной ориентации. Известны захоронения, сделанные в «раковинных кучах», зафиксированы и погребения в керамических сосудах. Принадлежностями погребального инвентаря были гребни, серьги, ожерелья, браслеты и др. Погребальной одеждой служили звериные шкуры или куски материи.

При исследовании погребений было обнаружено, что девушкам и юношам в возрасте 17–18 лет вырывали определенные зубы и подпиливали другие, что, вероятно, было связано с обрядом инициации (переходом в категорию взрослых мужчин и женщин).

Если в «докерамический» период культура обитателей Японского архипелага демонстрировала определенную схожесть с континентальной в формах хозяйственной адаптации, то, начиная с периода Дзё̄мон, там возникла вполне самостоятельная и изолированная культурная зона. В Китае в VI–V тысячелетиях, а на Корейском п-ове — на рубеже III–II тысячелетий до н. э. произошел переход к земледелию и к полностью оседлому образу жизни, а на Японских о-вах сформировался хозяйственный уклад, основанный на сочетании охоты (тогда на севере архипелага стали применяться лук и стрелы), рыболовства и собирательства.

Взаимодействие человека и природной среды в Японии прослеживается по крайней мере начиная со времени, отстоящего от нас на 15,5 тыс. лет. Тогда произошло значительное потепление, которое дополнилось повышением влажности (13 тыс. лет назад) и формированием теплого Цусимского течения, впадающего в Японское море. Климат архипелага сделался морским и по своим основным параметрам перестал отличаться от нынешнего, хотя к концу периода Дзёмон среднегодовые температуры были несколько выше, чем сейчас.

Это привело к увеличению снежного покрова, заболачиванию почв, смене флоры (разрастанию широколиственных лесов) и к росту населения и, следовательно, к усилению давления человека на окружающую среду. Следствием воздействия всех этих факторов стало исчезновение крупных млекопитающих (слона Ньюмана, оленей оцунодзика).

Для людей это означало сокращение количества животного белка в рационе и необходимость хозяйственной адаптации к новым условиям обитания. В связи с этим изменились объекты охоты (теперь ими стали олень, кабан, медведь, заяц, куница, енотовидная собака, птицы) и ее орудия (на смену копью пришел лук). Значительно возросла роль собирательства (каштан, желуди, различные виды орехов) и рыболовства (речного и морского). Среди находок, относящихся к этому времени, гораздо чаще стали встречаться каменные топоры,

необходимые для жизни в лесах.

Как уже говорилось, культура Дзёмон начала развиваться на о-ве Кюсю. По мере развития потепления и продвижения широколиственных лесов к северу, она стала распространяться в том же направлении, и именно эта зона оказалась наиболее перспективной с точки зрения потребностей присваивающего типа хозяйства. Анализ расположения стоянок периода Дзёмон показывает, что наибольшая концентрация населения [80 % из известных 10 тыс. стоянок] создалась в северо-восточной Японии, более благоприятной как с точки зрения собирательства [широколиственные опадающие леса с богатыми урожаями каштанов и орехов), так и рыболовства (кета и горбуша].

Первые археологические свидетельства о начале морского промысла датируются временем, отстоящим от нашего на 10 тыс. лет. Непосредственной предпосылкой для него послужил подъем уровня океана [его пик с уровнем на 2–3 м выше нынешнего имел место 6 тыс. лет назад], в результате чего образовались прибрежные отмели с хорошо прогреваемой водой, особенно благоприятные для размножения рыб.

Одним из основных видов морского промысла был сбор различных видов морских моллюсков. Именно тогда появились «раковинные кучи», площадь которых достигала нескольких сот квадратных метров. На настоящий момент обнаружено около 2,5 тыс. таких помоек периода Дзё̄мон. Большинство из них находятся на побережье, обращенном в сторону Тихого океана [около половины — в районе Канто], где существуют благоприятные условия для сбора раковин на мелководье во время отлива. Кроме раковин моллюсков в «раковинных кучах» встречаются также кости различных рыб, млекопитающих и птиц.

Большинство обнаруженных костей рыб принадлежит тем видам, которые ловятся в бухтах во время приливов: окунь, кефаль и др. Однако встречающиеся кости рыб и животных, обитающих в открытом океане [тунца, акулы, ската и даже кита], свидетельствуют о развитом и искусном морском промысле. При лове рыбы использовались сети, сплетенные из растительных волокон, с грузилами из камня и керамики, костяные (в основном, из кости оленя) крючки и гарпуны. Последние были изобретены в среднем Дзё̄мон — приблизительно в то же время, когда появились долбленые лодки. Рыбаки доходили на них до островов Садо и Микура, пересекали пролив Цугару и Корейский пролив. Лосось, обитавший в реках и на морском мелководье на севере Японии, был одним из основных источников белковой пищи для обитателей тех мест. Для речной ловли использовались ловушки-загоны. Анализ костных останков показывает, что обитатели побережья, чья пища была богаче белками, обладали более крепким телосложением, чем жители внутренних районов страны. Начало морского промысла имело особое значение, ибо стало определяющим для развития существенных черт японской культуры (в широком смысле этого слова), сохранившихся до настоящего времени. В общеисторической перспективе значение охоты для населения Японии с течением времени уменьшалось, а зависимость от ресурсов моря, напротив, росла. Особенности природных условий Японии позволяли ее обитателям использовать альтернативные источники пищи в зависимости от сезонных изменений, миграций, погодных условий и т. д. Так, анализ содержания «раковинных куч» показал, что сбор раковин особенно активно велся весной и менее интенсивно — летом. Осенью и зимой этот вид хозяйственной деятельности замирал. Это объясняется тем, что весной собирать раковины достаточно просто, а другие пищевые ресурсы менее доступны. Осенью и ранней зимой люди сосредотачивались на сборе растительной нищи [наиболее практичным, т. е. легко сохраняемым видом были каштаны, грецкие орехи и желуди], ловле мигрирующих пород рыб и охоте на перелетных птиц. Зимой же основным источником пищи служила охота. Из крупных млекопитающих люди периода Дзёмон больше всего охотились на оленя и кабана [с помощью луков и стрел с каменными и костяными наконечниками]. Для ловли барсуков, енотовидных собак и зайцев применяли капканы.

Уже в средний Дзёмон присваивающее хозяйство в Японии отличались высокой продуктивностью. Таким образом произошло формирование доземледельческого хозяйственного уклада, основанного на охоте, собирательстве и активном морском промысле. В период Дзёмон произошла кардинальная диверсификация источников пищи, которая всегда служит одной из основных характеристик устойчивости хозяйственной системы.

Одним из важных социальных последствий начала морского промысла в период Дзёмон было появление поселений на морском побережье, ранее практически отсутствовавших. Причем рыбацкие поселения, не будучи столь многочисленными, как удаленные от моря, демонстрировали абсолютное превосходство по концентрации населения: если поселения охотников-собирателей (в основном, в горных районах) состояли из 4–5 жилищ площадью по 5-15 кв. м, то прибрежные насчитывали по несколько десятков жилищ, причем площадь некоторых из них составляла от 20 до 40 кв. м. Это означало, что население горных районов мигрировало в долины, псе больше концентрируясь в прибрежных районах. Одновременно начали складываться отличные друг от друга субкультуры жителей побережья и внутренних областей архипелага.

За последнее время было раскопано несколько значительных поселений периода Дзёмон. В наиболее крупном из них находилось до 400 жилищ (использовались в разное время на протяжении жизни нескольких поколений). Они располагались по окружности вокруг центральной «площади». В одних и тех же поселениях имелись жилища различных типов. План жилища представляет собой прямоугольник или чаще круг диаметром в 4–5 м. Пол, заглубленный на глубину от 50 см до 1 м, иногда покрыт каменным настилом, однако более обычным был земляной пол. В центре жилища обычно находился каменный или керамический очаг. В самом начале периода Дзё̄мон очаг выносился за пределы жилища. Деревянный каркас дома покрывался корой или листьями. Встречаются также и более крупные строения. Так, на стоянке Сугивадай в префектуре Акита обнаружено прямоугольное строение площадью в 273 кв. м с десятью очагами. Вероятно, оно могло служить в качестве коллективного жилища в зимнее время.

Изучая период Дзёмон на основе этно-археологического подхода (т. е. интерпретации археологического материала с помощью сравнительного этнографического анализа), японский исследователь Ватанабэ Хитоси пришел к важным выводам общего характера:

I. Среди охотников, рыболовов и собирателей большей оседлостью обладали те группы, которые были заняты интенсивным производством керамики. Обилие и разнообразие обнаруженной керамики позволяет с большой долей вероятности предполагать значительную степень оседлости (время необходимое для ее изготовления, а также невозможность возить с собой большое количество утвари).

II. Сравнительный этнографический анализ показывает, что сообщества, обладающие низкой степенью оседлости, используют орудия небольшие по размеру и весу, применение которых имеет многофункциональный характер (например, шесты эскимосов, применяемые ими при строительстве переносных жилищ, для опоры при ходьбе, для колки льда, в качестве остроги). Некоторые каменные предметы и орудия носителей культуры Дзё̄мон не подпадают под эти требования. К ним относятся сэкибо̄ (каменные жезлы неизвестного назначения, длина которых варьируется от 30 см до 2 м) и каменные ступки (исидзара), не поддающиеся транспортировке. Тщательная отделка ступок, не свойственная кочевникам, также указывает на сравнительно большую степень оседлости их изготовителей.

III. Наличие массовых захоронений служит надежным индикатором высокой степени оседлости (полной или сезонной), поскольку кочевые собиратели не имеют обычно специально выделенных мест для захоронений — погребение производится непосредственно возле места смерти. Захоронения периода Дзё̄мон часто располагаются в непосредственной близости от стоянок (обычно — неподалеку от «раковинных куч»). Некоторые из этих захоронений концентрируются в одном месте, что свидетельствует об определенной стабильности поселений.

IV. Следы перестроек и увеличения площади землянок, обнаруженные в результате тщательного изучения жилищ периода Дзёмон, также говорят в пользу предположения о сравнительно долговременном обитании их владельцев в одном месте.

Эти выводы позволяют усомниться в том, что носители культуры Дзёмон были кочевыми охотниками и собирателями, и свидетельствуют в пользу весьма высокой степени их оседлости, что явилось одной из ключевых предпосылок быстрого перехода к земледельческому обществу в период Яёй.

Несмотря на существование контактов между населением Японских о-вов и континента, обитатели Японии не восприняли земледельческую культуру вплоть до периода Яёй. Это было связано прежде всего с разницей в уровнях культурного и хозяйственного развития, т. е. с готовностью к усвоению тех или иных культурных инноваций.

Однако не исключено, что уже в то время были сделаны перше шаги к разведению растений, в частности, ямса, один из видов которого произрастает в Японии в диком виде. Первые крупные лесные пожары, являющиеся надежным индикатором антропогенного воздействия на окружающую среду и связанные, видимо, с практикой выжигания леса для хозяйственного использования земли (для строительства жилья, и, возможно, примитивного подсечного земледелия), отстоят от нас на 8,5–7 тыс. лет.

Первые обнаруженные в Японии следы земледелия (возделывание гречихи) относятся приблизительно к 4600 г. до н. э. Следы возделывания проса найдены на рубеже II–I тысячелетий до н. э. (префектура Симанэ). Около 1000 г. до н. э. подсечное земледелие практиковалось уже достаточно широко. В этот период наблюдается стремительное исчезновение многих древесных видов (таких как остролистный дуб, камфарное дерево, камелия японская) и распространение хвойных пород, пришедших на смену широколиственным вечнозеленым лесам, характерным для V–III тысячелетия до н. э., когда климат Японии был наиболее теплым за последние 20 тыс. лет (на 2–3° выше, чем ныне).

Наиболее ранние свидетельства возделывания суходольного риса обнаружены на севере о-ва Кюсю (Итадзукэ, префектура Фукуока, и Нобатакэ, префектура Сага), в наиболее близком к Корее районе страны, и датируются приблизительно 1200 г. до н. э. Следует, однако, иметь в виду, что в период Дзё̄мон возделывание риса (как и других культурных растений) носило спорадический, в лучшем случае вспомогательный, характер, и не оказывало решающего влияния на образ жизни древнего человека.

Из-за высокой детской смертности, характерной для всех обществ охотников, рыбаков и собирателей, средняя продолжительность жизни человека Дзё̄мон составляла около 20 лет. Если же подростку удавалось перейти рубеж в 15 лет, то он имел хорошие шансы дожить до 30 (средняя продолжительность жизни в 30 лет была достигнута только около 1600 г., а рубеж в 50 лет

покорился лишь в 1947 г.).

В результате повышения продуктивности хозяйства, а также улучшения возможностей сохранения запасов пищи, о чем свидетельствует появление многочисленных ямных кладовых и керамических сосудов, рост населения Японского архипелага значительно ускорился. По оценкам специалистов в области исторической демографии в начале периода Дзёмон оно составляло 20 тыс. чел. (т. е. 7 чел. на 100 кв. км), а в период наибольшего расцвета этой культуры, пришедшегося на средний Дзё̄мон, оно, видимо, увеличилось до 260 тыс., т. е. достигло плотности 1 чел. на 1 кв. км. Для обществ подобного типа такую плотность населения следует признать весьма высокой. Однако за фазой роста населения в конце периода Дзёмон последовал явный кризис — уменьшение количества стоянок и поселений, стагнация роста населения и затем его сокращение (до 70 тыс. чел.). По всей вероятности, нагрузка на окружающую среду при использовавшихся типах хозяйствования оказалась настолько велика, что привела к экологическому кризису.

Показательно, что этот кризис гораздо слабее затронул прибрежные поселения — для доиндустриальных обществ рыба и моллюски были практически неограниченным естественно возобновляемым пищевым ресурсом. Сильнее всего кризис проявился в юго-западной части Японии, менее богатой продуктами собирательства, объектами охоты и рыбной ловли. В дальнейшем это послужило одной из предпосылок более быстрого укоренения там производящего типа хозяйства, что и обозначило выход из кризиса. Однако это случилось уже в следующем хронологический периоде — Яёй — при самом непосредственном участии переселенцев с материка.

Глава III.

«Яёй (Бронзово-железный век)»

В 1884 г. в районе Токио под названием Яёй-мати был найден сосуд, который позже был идентифицирован, как принадлежащий эпохе, пришедшей на смену Дзё̄мон. Приблизительно с 1896 г. Понятие «керамика типа Яёй» прочно вошло в научный оборот. Несколько позже было высказано ставшее впоследствии общепризнанным предположение, что носителями культуры Яёй были переселенцы с Корейского п-ова.

Несмотря на то, что период Яёй получил название по одному из районов Токио, центр этой культуры первоначально находился На северном Кюсю, откуда она и распространилась в дальнейшем в северо-восточном направлении. Наиболее полное развитие культура Яёй получила в районе современных городов Нара-Киото-Осака, т. е. в том месте, которое через несколько веков стало центром формирования раннеяпонской государственности. Период Яёй датируется III в. до н. э. — III в. н. э. и подразделяется на многие подпериоды. Так же, как и для Дзёмон, существующие периодизации основаны прежде всего на типологии керамики и не имеют абсолютных хронологических привязок.

Сосудов, строго специфичных для периода Яёй, выявлено не так много. Самые общие отличия керамики Яёй от керамики Дзёмон сводятся к следующему. Керамика Яёй стала более унифицированной. Ее типология проще, проще и орнаментальное украшение сосудов (покрытых «веревочным орнаментом», отпечатками раковин, «царапинами»). Многие типы керамики вообще не имеют орнаментального украшения. Цвет керамики Яёй обычно имеет красноватый оттенок, обжиг осуществлялся несколько более равномерно. Большинство типов сосудов имеют ясно выраженный утилитарный характер.

Технология изготовления керамики — отсутствие гончарного круга, низкотемпературный обжиг — осталась прежней. Характерно, что даже у специалистов по керамике нередко возникают проблемы, связанные с соотнесением конкретных находок с периодами Дзё̄мон или Яёй. Поэтому употребление термина «период Яёй» следует признать совершенно условным с культурно-исторической точки зрения, ибо «лицо» эпохи определяют не столько новые типы керамики, сколько принципиальные хозяйственные и социальные изменения

Хотя название периода Яёй носит условный характер, социальные и культурные последствия его были колоссальны. Они могут быть приравнены к тому, что знаменитый археолог и культуролог Г. Чайлд назвал «неолитической революцией», в ходе которой произошел переход к земледелию, т. е. к производящему типу хозяйства. Вдобавок, в Японии под непосредственным воздействием континентальной культуры в ходе этой «революции» было начато (хотя и весьма ограниченное) использование металла — оружия и орудий труда (железных) и ритуала (бронзовых). Благодаря этому развитие японского общества осуществлялось ускоренными темпами.

В период Яёй на Японском архипелаге утвердилась новая для его обитателей культура, хозяйственную основу которой составляло рисоводство, в особенности заливное. Всего же, как считается на сегодняшний день, в то время возделывалось 37 видов культурных растений.

Косвенным доказательством падения значения охоты в жизни людей служит резкое уменьшение числа находок наконечников стрел в археологических слоях, относящихся уже к началу периода Яёй. Кроме того, важным свидетельством происходивших изменений могут служить данные палеоботаники. Распространение сосны и других хвойных пород началось в юго-западной Японии 2 тыс. лет назад, в центральной Японии — 1500 лет назад и в северо-восточной Японии — 800–700 лет назад. Это соответствует последовательности распространения интенсивного земледелия и сопутствовавшего ему производства металла и керамики с высокотемпературным обжигом, что привело к вырубанию широколиственных вечнозеленых лесов с последующим вытеснением их хвойными породами. Таким образом, «типично японский» пейзаж с обилием хвойных пород, столь богато представленный в искусстве и литературе этой страны, представляет собой реалию сравнительно недавнего времени.

Серьезное археологическое изучение культуры рисоводства началось в 1947–1950 гг., когда были осуществлены раскопки древних заливных рисовых полей в Торо (префектура Сидзуока). Было обнаружено более 50 полей общей площадью в 75 тыс. кв. м. (размер полей варьировался от 2396 кв. м. до 375 кв. м). После этого подобные поля были открыты в самых разных частях страны (в настоящее время обнаружено более 230 мест возделывания риса, относящихся к периодам Яёй и Кофун).

Может быть самой впечатляющей находкой стало обнаружение в начале 80-х годов заливных полей в местечке Тарэянаги (префектура Аомори), что резко отодвинуло на север границу аренда распространения древнего рисоводства. Обнаруженные там участки расположены у подножия горы и обнаруживают чрезвычайно высокую степень привязанности к рельефу, с чем, вероятно, связаны их миниатюрные размеры (700 участков занимают площадь всего около 4 тыс. кв. м).

Заливное рисоводство имеет ряд принципиальных отличий от богарного (суходольного) земледелия. Его технология весьма сложна и трудоемка: она требует создания ирригационных (оросительных и дренажных) систем и, зачастую, предварительного выращивания рассады. Однако эти «недостатки» при правильном соблюдении технологического цикла оборачиваются значительными достоинствами. Заливное рисовое поле, бóльшую часть года покрытое слоем воды, не нуждается в прополке и глубоком ежегодном перепахивании, а проточная вода на рисовых полях сама во многом компенсирует естественную потерю плодородия почвы за счет приносимого ею мелкозема. Участок, предназначенный для выращивания рассады, легче защитить от холодов, сорняков, насекомых и птиц, его перекопка не требует особых усилий, а для удобрения не нужно большого количества органических веществ. Несмотря на очевидную трудоемкость высадки рассады (тауэ), этот процесс может быть растянут во времени и производиться при благоприятных погодных условиях. В результате уменьшается риск гибели посевов и создается возможность сбора двух полноценных урожаев в год.

Внедрение заливного рисоводства в период Яёй началось с освоения склонов пологих холмов, что, требовало меньшего объема земляных работ, связанных со строительством оросительных и дренажных систем, чем на равнине. Правда, урожайность на таких участках с низкозалегающими подпочвенными водами была существенно ниже (земли с высоким уровнем подпочвенных вод, требующие высоких трудозатрат на ирригацию, стали разрабатываться позднее, в период Кофун), Считается, что она составляла около 6 ц. с гектара. Поскольку в теплом и влажном климате потребность в калориях существенно ниже, чем в холодном, такую урожайность можно считать вполне достаточной для обеспечения увеличивавшегося населения (считается, что в период Яёй оно выросло в 3–4 раза).

Хотя заливное рисоводство существенно снижает степень зависимости земледельца от погоды, в благоприятных климатических и микроклиматических зонах Японии даже в условиях господства «полного цикла» заливного рисоводства довольно долго сохранялось «неклассическое» рисоводство без выращивания рассады. Урожай при этом зачастую оказывался выше, чем при использовании «классической» технологии. Это показывает, что выращивание рассады само по себе не может считаться признаком принципиально более высокой стадии развития земледелия — дело в конкретных климатических условиях и характере приспособления к ним.

Распространение культуры Яёй на о-ве Хонсю̄ не было равномерным. И если на юго-западе (за исключением юга Кю̄сю̄) и в Центральной Японии рисоводство укоренилось очень быстро, то на северо-востоке этот процесс протекал намного медленнее, хотя, как уже говорилось, рисоводство уже в начальный период своего распространения проникло далеко на север. Но это проникновение носило «точечный» характер и не привело к далеко идущим хозяйственным и социальным последствиям.

С укоренением рисоводства центр хозяйственной жизни архипелага сместился к югу, на север Кюсю и в Центральную Японию, где стала стремительно расти плотность населения, численность которого к концу Яёй стала выше, чем в северо-восточной части страны. В целом к концу Яёй Японский архипелаг населяло, видимо, около 3 млн. чел. Разумеется, это могло произойти только на основе производства значительного прибавочного продукта в производящем секторе экономики [относительная энергетическая ценность различных источников питания, которые можно получить с единицы площади, такова: олень — 1; рыба — 24-414, желуди— 342, рис—1012]. Увеличение продуктивности нашло зримое выражение в появлении деревянных хранилищ свайного типа, которые постепенно вытеснили ямные кладовые периода Дзёмон.

Важной особенностью периода Яёй стало начало применения железных и бронзовых изделий. Их введение в обиход было напрямую связано с переселенцами с континента, владевшими обеими технологиями. Именно поэтому в Японии археологические эры бронзы и железа не разведены во времени и накладываются друг на друга. Более того: применение железа началось даже несколько применения бронзы. Поэтому ряд исследователей считает, что термин «бронзовый век» неприменимым по отношению к Японии. В их периодизации железный век следует непосредственно за каменным. В применении металлических изделий прослеживается следующая закономерность: железные предметы относятся, как правило, к орудиям хозяйственной и военной деятельности (мечи, наконечники копий и стрел, топоры, резцы, ножи, деревянные лопаты с металлической окантовкой, серпы, рыболовные крючки и т. д.), а бронзовые — к культовым принадлежностям и символам власти: культовые мечи, копья, колокола (дотаку), зеркала (встречаются в погребениях). Это объясняется как лучшими функциональными свойствами железа (удобство обработки, лучшие режущие качества), так и влиянием континентальной традиции использовать изделия из бронзы в качестве культовых и престижных.

Вначале использовались металлические орудия континентального (Корея, Китай) происхождения, позднее началось и собственное производство. Первые свидетельства появления местной металлургии (литейные формы — обычно каменные, хотя встречаются и глиняные) были обнаружены более чем в 60 местах раскопок, прежде всего — на севере Кюсю. Сырье для нее в начале периода Яёй завозилось с материка. Уже в то время обнаруживается немало случаев, когда континентальные образцы получали местное осмысление. Так, корейские по своему происхождению бронзовые боевые мечи с узким клинком превратились в Японии в широколезвийные (не предназначались для практического применения); корейские бронзовые колокольчики были увеличены в размере приблизительно в 10 раз и превратились в культовые колокола до̄таку, не использовавшиеся в качестве музыкального инструмента; японские бронзовые зеркала также были значительно больше своих китайских прототипов. Известны и каменные имитации континентального бронзового и железного оружия.

Укоренение нового типа рисопроизводящей культуры не было одномоментным даже в Центральной Японии. Современные исследования показывают, что жители горных районов еще очень долго практиковали суходольное подсечное земледелие (на кислых почвах и при отсутствии извести и удобрений оно было единственной сколько-нибудь продуктивной земледельческой технологией) и продолжали заниматься охотой и собирательством. Одновременно население прибрежных районов юго-запада Японии продолжало заниматься специализированным морским промыслом — рыболовством, сбором водорослей и ракушек, выпариванием соли. Каждый из образовавшихся хозяйственных укладов (равнинный, прибрежный и горный) носил до некоторой степени специализированный характер, не был полностью самодостаточным, что предопределило развитие натурального товарообмена. Анализ содержимого «раковинных куч» периода Яёй свидетельствует о наличии продуктообмена между населением побережья и внутренних районов страны. И те, и другие употребляли в пищу продукты, выращенные или

добытые их партнерами.

Кроме обмена продовольствием имели место поставки древесины для нужд рыболовецкого хозяйственного комплекса, которые имели тенденцию к росту по мере сведения лесов в прибрежных районах и на равнинах для устройства полей, производства металла и обжига керамики. Поставлялся как лес для строительства судов и жилищ, так и дрова для приготовления пищи и выпаривания соли (в Японии залежи каменной соли отсутствуют). К тому же в отличие, скажем, от населения Камчатки, Аляски или Океании японские рыбаки мало использовали морские ресурсы (кость морских животных, китовый ус, раковины) для производства средств производства и полностью зависели в этом отношении от суши, в основном — от горных районов (кость оленя для крючков, лианы вьющихся растений, конопля и др. — для лесок и сетей).

Раскопки поселений Яёй демонстрируют хорошо развитое производство предметов быта из дерева. Особенно богатый материал дали раскопки в Торо, где находки хорошо сохранились: над древним поселением в течение двух тысячелетий находились рисовые поля, в результате чего возник эффект «мореного дуба».

Деревянная утварь обитателей Торо включала в себя самые разнообразные предметы — от долбленых лодок до ткацкого станка. Сельскохозяйственный инвентарь состоял из лопат, грабель и мотыг многих разновидностей, имевших ясно выраженное специализированное назначение. В ходу были деревянные ступки и пестики для дробления риса. Обнаружены также ложки, черпаки, чашки, палочки для добывания огня. Считается, что эти деревянные предметы, для производства которых требовались металлические инструменты (большинство из них сделаны из дуба), не были изготовлены в самом Торо, т. е. его обитатели уже были вовлечены (хотя бы частично) в отношения натурального товарообмена.

Как видно на материалах раскопок других поселений Яёй, разделение труда затрагивало не только производство деревянных орудий, но и производство металла (здесь профессионализация наиболее заметна) и — в некоторых случаях — каменных орудий труда и керамики, что указывает на окончание периода полного самообеспечения общин, появление прибавочного продукта и разрушение социальной однородности. А это, в свою очередь, вело к возникновению более сложных общественных отношений и (в перспективе) — к становлению протогосударственных образований. Именно в Центральной Японии, где культура Яёй достигла максимального развития, произошло в дальнейшем формирование раннеяпонской государственности. В отличие от культуры Дзёмон, прослеживающейся практически на всей территории Японского архипелага, культура Яёй не распространилась на Окинаву, юг Кю̄сю̄, север Хонсю̄ и Хоккайдо̄, где основу хозяйственной деятельности продолжали составлять собирательство, охота и рыболовство.

Относительно Хоккайдо и севера Хонсю объяснение этому, видимо, следует искать в том, что тамошний климат не благоприятен для рисоводства, а рыбные ресурсы (особенно лососевых) были настолько богаты, что не стимулировали перехода к интенсивным и производительным способам хозяйствования. Кроме того, заселенность этой части архипелага в период Дзёмон была выше: поэтому весь культурный комплекс Яёй и его носители неизбежно должны были столкнуться там с большим сопротивлением и с более мощной культурной инерцией, чем в районах, расположенных южнее.

Что же касается Окинавы и южного Кюсю, то этот вопрос остается в исторической науке открытым. Можно предположить, что быстрый переход к производящему хозяйству, наблюдавшийся на основной территории Японии, был возможен только в условиях значительного притока переселенцев. Обретя землю на севере Кюсю, на Хонсю̄ и на Сикоку, они лишились стимула к дальнейшему движению (юг Кю̄сю̄ в силу горного рельефа неудобен для возделывания риса). Без воздействия со стороны переселенцев Япония, возможно, еще в течение длительного времени была бы землей рыболовов, охотников и собирателей — пример населения севера и юга архипелага свидетельствует в пользу такого предположения. Так, земледельческий уклад начал формироваться на Рюкю лишь в XII в., а айны, обитавшие на севере Хонсю и вытесненные затем на Хоккайдо, продолжили традиции каменного века практически до начала XX столетия. Можно сказать, что становление культуры Яёй было непосредственно связано с мощным потоком переселенцев с юга Корейского п-ова, которые оседали прежде всего на севере Кюсю.

Причины, приведшие их в движение, остаются не вполне ясными. В настоящее время наибольшее распространение получила точка зрения, связывающая переселение с двумя факторами: природным и социальным. Наступившее похолодание климата привело в движение население северных районов Азии, начавших перемещаться к югу. Это в свою очередь вызвало политическую нестабильность в Китае, а затем и на Корейском п-ове. В результате вплоть до начала IV в. н. э. там продолжалась череда войн и беспорядков, приводивших к бегству населения. Среди этих переселенцев были представители племен тунгусского происхождения, принадлежавшего к алтайской языковой семье (их язык был близким родственником корейского), которые и проникли на территорию Японского архипелага.

Проанализировав множество различных демографических и антропологических данных, известный исследователь ранней Японии Ханихара Кадзуо пришел к удивительному выводу, что число переселенцев с начала периода Яёй (III в. до н. э.) до VIII в. составило около 1,2 млн. чел. (при общей численности населения на конец VIII в. около 6 млн. чел.). Хотя эта цифра вызывает сильные сомнения у многих специалистов, большинство ученых все-таки сходятся во мнении, что количество переселенцев в любом случае было достаточным для того, чтобы вызвать кардинальные изменения в хозяйственном укладе, языке и культуре вообще.

Массовая миграция с материка привела к тому, что население Японских о-вов периода Яёй перестало принадлежать к единому антропологическому типу. В самом общем виде можно говорить о сосуществовании тогда «человека Дзё̄мон» и «человека Яёй», причем ареал распространения второго (имевшего антропологические признаки обитателей северной Азии) имел тенденцию к расширению; от северного Кю̄сю̄ и южной оконечности Хонсю̄ — к центральной Японии. Антропологический тип «человека Дзё̄мон» сохранил преобладание в северо-восточной Японии (Хоккайдо̄, северная половина Хонсю̄), на юге Кю̄сю̄ и на Рюкю. Это подтверждается и данными исторической генетики.

Между двумя типами имелись существенные отличия: «человек Яёй» был выше, имел более вытянутую форму черепа. Ноздри у него были расставлены шире, нос более приплюснут. В связи с переходом на крахмалосодержащую пищу (рис, сладкий батат, просо, чумиза, гречиха) у «человека Яёй» стало больше гнилых зубов, а сама форма зубов была характерна для обитателей Северной Азии.

Однако при оперировании антропологическими материалами следует проявлять осторожность. Количество найденных костных останков не так велико, чтобы можно было с уверенностью говорить о количественных закономерностях, а методики интерпретации антропологических и историко-генетических результатов все еще находятся в стадии становления.

Поселения, основанные пришельцами, отличались от тех, что ранее существовали на территории Японских о-вов. Их размеры были значительно большими, чем в период Дзё̄мон (в среднем — вдвое, или 25 и 50 чел.). Кроме того тогда возникали и «супер-поселения». Так, население Карако (префектура Нара) и Икэгами (столичный округ О̄сака) оценивается в 1300–1600 и 700 чел. соответственно. Впрочем, и в этих «агломерациях древности» основным типом жилища по-прежнему оставалась полуземлянка.

Судя по всему, массовое переселение с Корейского п-ова не вызвало поначалу сколько-нибудь существенных вооруженных конфликтов с местным населением. Причина, по-видимому, заключалась в том, что переселенцы стремились к освоению прежде всего малозаселенных земель в юго-западной Японии, которые не представляли большого интереса для аборигенов.

Постепенно пришельцы и их потомки вовлекали местных жителей в свою систему общественных и хозяйственных связей. После окончательного перехода значительной части населения архипелага к оседлому образу жизни и производящему типу хозяйства, основанному на земледелии (в средним и позднем Яёй), появилась тенденция к росту социального напряжения. Возникшее в то время чувство собственности на землю и сопутствовавшие ему территориальные конфликты привели к тому, что поселения стали окружаться рвом с водой и обноситься изгородью.

Переход к производящему типу хозяйства сопровождался ростом населения вплоть до появления его относительной избыточности (в результате меньшей зависимости от случайностей, драматически влиявших на жизнь охотников и собирателей, улучшения питания, возрастания продолжительности жизни), увеличением давления на окружающую среду и развитием межобщинных конфликтов в результате борьбы за контроль над землей и источниками воды, чего не наблюдалось ранее, когда жизнь населения не была столь привязана к определенной территории. Анализ погребений практически на всей территории распространения культуры Яёй показывает стремительное нарастание случаев насильственной смерти во второй половине этого периода. Это, а также появление укрепленных поселений, свидетельствует о высокой социальной конфликтности в то время. Погребения Яёй, точно так же, как и в предыдущий период, не были единообразными. Как правило, все они располага лись неподалеку от поселений. Зафиксированы погребения как без гробов, так и в деревянных, керамических и каменных гробах. На севере Кю̄сю̄ существовал обычай сооружать поверх могилы насыпь из камней. В Центральной Японии (район современных городов Нара-Киото-О̄сака) могилу окружали рвом с водой. Этот тип погребения мог быть весьма масштабным. В Ками (г. О̄сака) имеется коллективное погребение (23 костяка) прямоугольной формы, длина которого составляет 26 м (известны и индивидуальные захоронения подобного образца). Вместе с захоронениями в северной части Кю̄сю̄ они образуют прототип курганных погребений периода Кофун.

В районе Канто и на северо-востоке в середине периода Яёй практиковались повторные захоронение: после того, как плоть истлевала, кости омывали и помещали их в керамический сосуд, Хотя к концу периода Яёй от этого способа захоронения отказались в пользу устройства могил, окруженных рвом с водой, сама идея повторного захоронения еще долгое время сохраняла свое значение (погребения знати в период Кофун, т. н. могари, когда между временным и постоянным захоронением могло проходить несколько лет).

Погребальный инвентарь в период Яёй показывает заметную тенденцию социальной дифференциации. В Сугу и Микумо (префектура Фукуока) встречаются погребения как с весьма богатым инвентарем (бронзовое оружие, бронзовые зеркала, украшения, китайские монеты), так и с почти полным отсутствием такового. Богатые погребения, однако, пока еще не отделены территориально и располагаются на общем кладбище. Но к концу Яёй по всей западной Японии появляются и личные погребения, расположенные отдельно, вне общего кладбища, что свидетельствует об окончательной утрате общиной социальной однородности.

В период Яёй исчезли или проявили тенденцию к быстрому сокращению атрибуты ритуалов, игравших заметную роль в религиозной жизни людей Дзё̄мон: до̄гу, каменные палицы (сэкибо̄), вырывание и подпиливание зубов. Вместо этого сложились два четко выраженных ритуальных комплекса, имевших своими центрами северный Кю̄сю̄ и район Кинки (совр. столичные округа Киото и О̄сака, префектуры Сига, Хё̄го, Нара, Вакаяма, Миэ) на Хонсю̄. Для первого из них характерны бронзовые ритуальные широколезвийные мечи, для второго — бронзовые колокола (дотаку). В настоящее время найдено около 500 дотаку. Размеры их варьируются в пределах от 20 до 130 см. При этом с течением времени наблюдается увеличение их размеров и превращение из культового музыкального инструмента в предмет ритуала, лишенный музыкальной функции. Многие колокола украшены изображениями животных, сценами охоты. Находки последнего времени демонстрируют, что культурное районирование по признаку мечи-до̄таку приводит к определенным упрощениям. Так, на северном Кю̄сю̄ зафиксированы находки колоколов, а бронзовое ритуальное оружие — в районах Кинки, Тю̄гоку (совр. префектуры Окаяма, Хиросима, Ямагути, Симанэ, Тоттори) и Сикоку. Существуют и места параллельного бытования колоколов и бронзовых мечей. В настоящее время многие историки считают, что применительно к началу периода Яёй культурно-типологическая характеристика регионов только по наличию в них бронзовых колоколов или же мечей не представляется возможной. Она начинает «работать» лишь в позднем Яёй, когда отдельные регионы уже совершили свой ритуальный выбор. Новые данные показывают сложность реального процесса становления культуры, демонстрируя, что всякая культурная закономерность имеет скорее статистический, нежели чем абсолютный характер. Археологические открытия последних лет заставляют также предположить, что, помимо Кинки и северного Кюсю, существовал и третий крупный центр культуры Яёй — Идзумо (префектура Симанэ), — отличительными чертами которого были сосуществование бронзовых мечей, до̄таку и копий, а также высокоразвитая культура выращивания риса. По всей вероятности, население Идзумо имело особенно тесные связи с континентом и в значительной степени было образовано переселенцами.

Обстоятельства находок заставляют предположить, что, по всей вероятности, как мечи, так и колокола, в обычное время хранились закопанными в земле и были предъявляемы общине только во время обрядового действа. Эта модель ритуального поведения впоследствии была унаследована религией синто: храмовая святыня синтоистского храма (синтай) может быть предъявлена верующим лишь во время исполнения ритуала; в обычное же время она покоится за плотно закрытыми дверями синтоистского храма. Есть храмы, в которых синтай не может быть показан вообще.

К сожалению, мы не располагаем сколько-нибудь надежными источниками для реконструкции ритуалов, в которых употреблялись бронзовые мечи и колокола. Наши знания об однотипных обществах, находящихся на той же ступени развития, позволяют сделать вывод лишь самого общего характера: эти ритуальные предметы были призваны обеспечить единство общины и защитить ее от влияния «злых сил».

Еще одним предметом ритуального назначения были бронзовые зеркала. На севере Кю̄сю̄ их находят в погребениях, в районе Кинки они использовались во время ритуалов. При этом зеркала местного производства в отличие от зеркал, ввезенных из Китая, хранились закопанными в землю. Начиная с позднего Яёй, на севере Кю̄сю̄ зеркала местного производства стали также употребляться не только в качестве погребального инвентаря, но и во время отправления ритуалов, призванных обеспечить благополучие живых. Бронзовое зеркало, уже в качестве храмовой синтоистской святыни, продолжает сохранять ритуальное значение и по ей день. Достаточно сказать, что оно является одной из регалий императорского рода.

Несмотря на то, что многие вопросы, касающиеся как антропологического состава населения Японского архипелага периода Яёй, так и особенностей хозяйственной и общественной жизни, не могут считаться вполне выясненными, в культуре Яёй просматривается ряд признаков, ставших впоследствии основополагающими для японской культуры.

Преемственность будущей японской культурно-исторической традиции по отношению к периоду Яёй прослеживается по меньшей мере по следующим параметрам:

I. Формирование хозяйственного комплекса, основанного на сочетании трех основных укладов: заливного рисоводства (равнины); рыболовства (побережье); охоты, собирательства, богарного земледелия, лесного промысла (горы).

II. Возникновение трех главных хозяйственно-культурных зон по оси север-юг (Хоккайдо̄, Хонсю̄ и север Кю̄сю̄, юг Кю̄сю̄ и Окинава).

III. Возникновение четырех главных центров культуры: северный Кю̄сю̄, центр Хонсю̄ (Кинки), равнина Канто, Идзумо.

IV. Формирование некоторых общих принципов религиозной практики (сокрытие сакральных предметов), определение части предметов как священных (зеркало, меч).

V. Утверждение Китая и Кореи в роли культурных

доноров. Поэтому культура Яёй может считаться одним из элементов, из которых в дальнейшем сложилась японская культура, и в пределах этих параметров вполне может быть определена как праяпонская.

Часть II.

Формирование японской государственности

Наши знания о конкретных процессах, сопровождавших становление государственности, весьма ограниченны ввиду почти полного отсутствия письменных свидетельств. Поэтому о ранних этапах формирования государственности приходится судить прежде всего по археологическим данным, далеко не всегда поддающимся однозначной интерпретации. Если оценивать в самом общем виде экономические предпосылки формирования государственности, то оно стало возможным на основе стремительного роста прибавочного продукта благодаря более широкому применению усовершенствованных железных орудий и — на этой основе — лучшей обработке земли и организации масштабных ирригационных работ.

Глава IV.

«Курганный период»

Период Кофун в общеархеологической типологии соответствует железному веку. Он получил свое название от масштабных погребальных сооружений (курганов-кофун), которые в большом количестве строились в Японии в III–VII вв. В них хоронили государей Ямато (самоназвание раннеяпонского государства), которых в силу исторической традиции часто именуют «императорами», местных правителей и родовую знать.

В отличие от периодов Дзёмон и Яёй, исследование которых началось сравнительно недавно, первые попытки изучения таких заметных объектов, как курганы, были сделаны еще в конце XVII века. К настоящему времени открыто более 10 тыс. курганов, однако раскопаны далеко не все из них. Это объясняется, во-первых, их большим количеством, и, во-вторых, нежеланием императорского дома открыть ученым доступ к считающимся захоронениями правящего рода самым большим курганам в районе равнины Нара из-за боязни «потревожить» души предков. На самом деле соотнесение определенного кургана с конкретным правителем было закреплено по политическим соображениям в период Мэйдзи, во второй половине XIX в., и в подавляющем большинстве случаев имеет гипотетический характер. Первые сооружения курганного типа (функюбо) появились в III в. на севере Кюсю. Обычно они возводились на холме или возвышенности, имели квадратную форму и были окружены рвом. В ранних курганах захоронения осуществлялись в деревянных гробах при почти полном отсутствии погребального инвентаря. Поэтому, если исходить не из чисто археологических, а из социальных критериев, то началом периода Кофун правильнее считать не III, а IV в., когда стали строиться огромные «царские» курганы на равнине Нара.

Хотя строительство курганов продолжалось и в VII в., их размеры тогда резко уменьшились, и уже не они одни определяли лицо» эпохи. Поэтому верхнюю границу периода логичнее отнести к рубежу VI–VII вв., а для удобства принять за нее 592 г., когда в долине р. Асука (центр Хонсю̄) начали возводиться дворцы правителей Ямато.

Сооружение курганов свидетельствует о развитом культе предков, типичном для этой стадии развития общества. Хотя идея строительства погребальных сооружений курганного типа пыла, возможно, заимствована из Китая (об этом свидетельствуют ориентация ранних курганов по оси север-юг, сооружение насыпи с тремя ступенями-платформами, употребление в погребальной камере специфических красителей) или Кореи, японские курганы имели характерные черты, отражавшие особенности местной культуры. Термин «кофун» обозначает не просто «курган», а целую систему погребения, которая эволюционировала во времени. Имеются «круглые» и «квадратные» курганы, а также различные их модификации, но наиболее специфическим, «японским» типом кургана считается «квадратно-круглый» (дзэмпо коэн фун) или же — как его вариант — «квадратно-квадратный» (дзэмпо кохо фун) (обобщенное название в англоязычной терминологии — keyhole lumuli, т. е. «курган в виде замочной скважины»). Все наиболее масштабные курганы имеют именно такую форму, что, возможно, свидетельствует о ее престижности.

Данный тип курганов впервые появился в районе, прилегающем к равнине Нара (т. н. район Кинай, включавший в себя провинции Ямато, Ямасиро, Кавати, Идзуми, Сэццу) в конце III-начале IV вв., а затем получил распространение и в других частях Японии, что говорит о вовлечении новых территорий в политическую и культурную орбиту Ямато.

Наибольшее развитие культура Кофун получила на равнине Нара (33 из 36 крупнейших курганов с периметром более 200 м расположены в современной префектуре Нара и в районе Осака). К ее ареалу можно отнести территорию от северной части о-ва Кюсю до современного города Сэндай на севере Хонсю. Курганы встречаются и далее к северу, но число их невелико, размеры незначительны, а погребальный инвентарь беден. Таким образом, культура Кофун занимала еще меньшую территорию, нежели Яёй.

Образованные каменными плитами погребальные камеры этого периода получили название татэана сэкисицу («каменная камера с вертикальным отверстием»), поскольку гроб загружался них через отверстие сверху. Гробы выдалбливали из бревен японского кедра (коя маки, Sciadopitus verticulata) длиною от 4 до 8 м. С течением времени деревянные гробы были потеснены каменными; в конце периода использовались и керамические гробы. В некоторых погребениях гроб не помещали в камеру, а хоронили прямо на вершине холма.

Погребальный инвентарь включал в себя короны (считаете что они изготовлялись в Корее), бронзовые зеркала (китайского, а впоследствии и местного производства), металлическое (в большинстве случаев железное, частично — бронзовое) оружие (кинжалы, мечи, алебарды, наконечники стрел), доспехи, колчаны, орудия труда (железные ножи, топоры, пилы, серпы, гарпуны, крючки), бусы, магатама (имевшие ритуальное назначение пластины в форме запятой, выполненные из полудрагоценных камней), браслеты из яшмы и нефрита. В конце IV в. в погребениях стали появляться и яшмовые имитации кинжалов и топоров.

На склонах кургана возводилась изгородь из камней и устанавливались глиняные скульптуры ханива (букв, «глиняный круг»), изображавшие дома, утварь, музыкальные инструменты (японскую «цитру» — кото, использовавшуюся при отправлении различных обрядов), людей, животных. Ханива могли быть — выполнены и в виде сосудов.

Ханива выполняли магическую функцию — по всей вероятности, они были призваны охранять могилы предков от проникновения злых духов. Технология их изготовления, а также типологические черты говорят о непосредственной преемственности ханива по отношению к керамике Яёй. Сама же идея оформления погребения с помощью глиняных фигур была, возможно, подсказана китайскими образцами, наиболее и известным из которых является гробница Цинь Шихуана.

Производство ханива было массовым. Так, для уже упоминавшегося кургана Нинтоку их было изготовлено около 20 тыс. штук. В более скромных погребениях, достигавших 20 м в диаметре, находят до 200 экз. ханива.

Мифологическо-летописный свод «Нихон сёки» (720 г.) приводит следующую легенду, касающуюся происхождения ханива. В правление императора» Суйнин (традиционно датируется 29 г. до н. э.-70 г. н. э.), когда умер его дядя, приближенные государя были похоронены живьем возле гробницы. В течение нескольких дней, пока они были еще живы, они оглашали окрестности своими воплями. После смерти они стали добычей собак и ворон. Суйнин счел этот древний обычай негуманным. Поэтому, когда через 5 лет скончалась его супруга, место предназначенных в жертву людей заняли их глиняные заменители — ханива.

Эта легенда, по всей вероятности, не имеет ничего общего с действительностью; во всяком случае, ей нет никаких археологических подтверждений.

Процедура похорон в кургане включала в себя по крайней мере два ясно выраженных этапа:

I) Могари (временное захоронение).

После смерти правителя или же другого лица высокого статуса сооружалось специальное помещение (могари-но мия — «временный погребальный дворец»), в которое помещались останки усопшего, которые могли находиться там весьма долго — до нескольких лет. В это время строилось постоянное место успокоения — курган, — а в могари-но мия проводились различные ритуалы, призванные умиротворить душу покойного и обеспечить переход магических потенций усопшего к его преемнику.

II) Постоянное захоронение в кургане.

Вместе с усилением китайского влияния и иерархическим упорядочением государственной жизни усилилась регламентация и единообразие погребального обряда. Начиная с VI в., умершему правителю, как и в Китае, стало присваивается посмертное имя (сначала — японского типа, а начиная с периода Хэйан — китайского). Одновременно стали использоваться гробы китайского образца, а проведение могари было запрещено (за исключением самого правителя и принцев крови).

В среднем Кофун, т. е. начиная приблизительно с V в., курганы начали строить уже на равнинах. Часто их окружали рвом (иногда двумя или тремя) с водой. В наиболее богатых захоронениях устраивали дополнительные курганы (байтё̄), предназначенные для помещения туда погребального инвентаря.

В то время на территории Центральной Японии утвердился культ оружия. Бронзовые и железные мечи, доспехи, боевые кони стали одним из наиболее часто встречающихся компонентов погребального инвентаря, что было связано с частыми военными конфликтами между отдельными территориальными образованиями, всегда сопровождающими процесс становления государственности.

Так, в захоронении Арияма, приписываемом «императору» Одзин, было найдено более 3 тыс. металлических мечей и других образцов погребальной утвари. При этом возросло количество предметов, изготовленных на континенте: золотые ушные украшения, керамика континентального типа суэ (имела пепельный цвет, изготовлялась на гончарном круге, обжиг проводился в гончарной печи) стали вытеснять каменную утварь местного происхождения и бронзовые зеркала. В районе равнины Нара стали исчезать и ханива. Появилась погребальная камера нового типа («каменная камера с боковым входом» — ёкоана сэкисицу), обеспечивающая (доступ туда через боковой вход. Это позволяло совершать захоронения в таком типе погребального сооружения несколько раз, Я го и делалось в позднекурганном периоде.

В позднем Кофун, т. е. в VI–VII вв., курганы уменьшились в размерах, но их количество возросло, поскольку они стали использоваться более широким кругом правящей элиты. Появились целые курганные «кладбища» — некоторые холмы были буквально покрыты «круглыми курганами» коридорного типа, имеющими в диаметре около 15 м. Присутствие в крупных скоплениях погребений курганов разных форм и размеров, отличавшихся по составу погребального инвентаря, свидетельствует о далеко зашедшем процессе социальной и имущественной дифференциации.

Погребальный инвентарь включал в себя разнообразные предметы ежедневного обихода, отражавших различия в социальном положение и профессиональных занятиях (мечи, кузнечные принадлежности). Кроме того, обнаружены украшения и керамические сосуды как континентального (суэ), так и местного (хадзи — бытовые сосуды, изготовленные без применения гончарного круга) типа с остатками пищи, предназначавшиеся, по всей вероятности, для обеспечения существования покойного в ином мире.

В конструкции и оформлении курганов имелись заметные региональные различия. Так, на севере Кюсю ханива были вытеснены фигурами из местного туфа, а стены камеры украшались росписью. В Восточной Японии продолжалось производство ханива, к тому времени почти прекратившееся в Центральной Японии. Именно там выразительность и разнообразие ханива достигли наибольшего расцвета.

Самым известным погребением с росписью считается курган Такамацудзука (префектура Нара), датируемый VII в. Его диаметр оставляет 18 м, высота — 5 м. Росписи Такамацудзука имеют прямые параллели с росписями корейских курганов. На потолке погребальной камеры изображено звездное небо. На восточной стене помещено изображение солнца и синего дракона, окруженными четырьмя мужскими фигурами с одной стороны и четырьмя женскими — с другой. Западную стену украшают луна и белый тигр, также окруженные восемью фигурами мужчин и женщин. На северной стене изображен гибрид змеи с черепахой. Роспись южной стороны, видимо, должна была изображать птицу Феникс (яп. судзаку, кит. чжуняо — «красный сокол») — одного из представителей животно-мифологического мира, соотносимого в китайской традиции со сторонами света. Погребальный инвентарь этого кургана был почти полностью разграблен.

Несмотря на региональные отличия в типах курганов и содержащейся в них погребальной утвари, принципиальное единообразие погребальных сооружений на значительной территории свидетельствует о быстроте распространения культурной информации по всей территории государства Ямато. Механизмы ее передачи на данный момент не вполне ясны. Ключ к ответу на этот вопрос следует, видимо, искать в высокой плотности населения, условиях расселения, готовности населения к усвоению новой информации, в особенностях властных отношений.

Образование курганного культурного комплекса сопровождалось вытеснением из Центральной Японии культуры бронзовых колоколов до̄таку. Существует основанное на данных мифологическо-летописных сводов традиционное мнение, что это произошло в результате завоевания этого района племенами, пришедшими с севера Кюсю. Антропологические исследования последнего времени показали, что для периода Кофун действительно характерно распространение «человека Яёй» (т. е. переселенцев с Корейского п-ова и их потомков) вплоть до равнины Нара. Правда, в связи с этим вряд ли можно говорить о «завоевании» как о военном походе: скорее, имело место довольно медленное и постепенное продвижение, Однако, в любом случае, распространение «курганной культуры» происходило при прямом участии переселенцев и их потомков.

Появление курганов свидетельствовало о важных переменах в обществе. Строительство огромных сооружений было невозможно без развития значительной социальной дифференциации, усиления контроля над населением и появления государственных (протогосударственных) структур. Кроме того, оно должно было быть обеспечено достаточным количеством прибавочного продукта.

В период Кофун климат Японских о-вов претерпел неблагоприятные изменения. Возросло количество осадков и произошло некоторое похолодание, что отодвинуло к югу ареал распространения заливного рисоводства и вынудило общество адаптироваться к несколько ухудшившимся условиям земледелия за счет ведения более интенсивного и эффективного хозяйства.

Интенсификация проходила по двум основным направлениям. Во-первых, стали широко применяться металлические орудия труда, которые стали вытеснять деревянные. В значительной степени это было достигнуто за счет импорта из Китая и Кореи железных слитков, которые, похоже, использовались также в качестве денежного эквивалента. Во-вторых, началось массовое строительство ирригационных сооружений, что потребовало кооперации не только на деревенском, но и на региональном уровне и, соответственно, привело к возникновению более сложной общественной организации и структур управления.

В результате значительно увеличилась площадь обрабатываемой земли, возросло количество населения, которое могло прокормиться с нее, усилилась централизация общественной жизни. Свидетельством высокой концентрации власти и ресурсов являются хранилища, найденные в Хоэндзака (неподалеку от Осака): им могло храни ться около 4,5 тыс. т риса.

Сооружение погребальных курганов открыло не слишком продолжительную в истории Японии эпоху своеобразной гигантомании, когда нарождавшаяся государственность пыталась утвердить себя при помощи возведения огромных сооружений, для чего местные вожди (и прежде всего правящий род) проводили мобилизации населения, оказавшегося к тому времени под их контролем, Этот период увлечения грандиозными проектами (в частности, государственным строительством огромных буддийских храмов) постепенно завершился с перенесением столицы в Хэйан в 794 г.

Стройки периода Кофун действительно могут поразить воображение. Самые большие из ныне известных курганов имеют более 200 м в диаметре, а периметр погребального сооружения «императора Нинтоку» составляет 486 м. Расчеты показывают, что для возведения последнего были проделаны земляные работы общим объемом 1405866 куб. м. Для перевозки такого объема грунта требуется 562347 ездок 5-тонного грузовика. Если допустить, что переноска земли осуществлялась на расстояние 250 м, и один человек был в состоянии перенести 1 куб. м грунта за день, то для выполнения этого объема работ потребовалось бы около 1406000 человеко-дней. Другими словами, если ежедневно на постройке кургана трудилась 1 тыс. чел., его сооружение заняло бы приблизительно 4 года. Вдобавок, на поверхности курганов часто устраивали насыпь из мелких камней и гальки, а само погребальное сооружение окружали рвом с водой (вокруг «кургана Нинтоку» таких рвов было, выкопано три). Археологический эксперимент, проведенный при реконструкции кургана Госикидзука (периметр — 194 м, построен на рубеже IV-V вв., расположен в современном г. Ко̄бэ), показал, что там для сооружения такой насыпи понадобилось 2233500 камней общим весом в 2784 т.

Поселения периода Кофун демонстрируют рост социальной дифференциации. В период Яёй все люди из одной общины жили на одной территории, окруженной рвом с водой. В курганный период, однако, выделились «управляющие», которые устраивали отдельно стоявшие от основного поселения обнесенные изгородью усадьбы — точно так же, как и курганы, вынесенные за пределы кладбищ для простолюдинов. Жилища последних также подразделялись на несколько типов по размеру и конструкции (наземные, полуземлянки), которым, по всей вероятности, соответствовали и разные типы захоронений (могилы различной площади и с разным похоронным инвентарем).

Площадь поселений периода Кофун значительно увеличилась. Так, одно из наиболее крупных поселений времени Яёй Карако-Каги занимало 22 тыс, кв. м, а площадь поселения курганной эпохи Макимуку, расположенного на территории той же префектуры Нара, достигла 1 кв. км. Раскопки, проводимые в районе Осака-Нара-Кио то, демонстрируют наличие там развитого и высокоспециализированного типа хозяйства: поселений земледельцев, гончаров, рыбаков, солеваров, кузнецов. Это, в свою очередь, предполагает наличие развитых торговых связей. Так, упомянутое поселение Макимуку, по всей вероятности, стояло на пересечении торговых путей, о чем свидетельствует большое количество керамики, завезенной из других регионов (около 15 %).

Китайская династическая хроника «Вэй-чжи», охватывающая период 220–265 гг., несмотря на краткость ее сообщения о «людях Ва» (японцах), дает весьма красочное (хотя, видимо, и не всегда достоверное) описание ситуации и нравов на архипелаге в то время. Так, в ней говорится, что «люди Ва» живут на отличающихся теплым климатом гористых островах, где они занимаются возделыванием риса, конопли и тутового дерева, а также используют железные орудия, хотя и не в большом количестве. В «земле Ва» насчитывается более 30 «стран», в которых «люди высокие» имеют по 4–5 жен, люди более низкого положения — 2–3; одни люди считаются подданными других. В этих «странах» собираются налоги, а также устроены «рынки», где производится обмен товарами под надзором властей. Особо выделяется одна из этих «стран» Яматай, — которая главенствует над остальными и даже имеет там своих наместников, дабы держать их «в страхе и ужасе». Данные о политической истории Ва, сообщаемые «Вэй-чжи», гласят, что после периода длительных войн между государствами, управлявшихся мужчинами, престол заняла девственница по имени Химико (Пимико), которая обладала магическими способностями и не показывалась людям на глаза. У нее был младший брат, который выступал в качестве медиума, помогая ей тем самым в делах управления. В 248 г. Химико умерла и была похоронена в огромном кургане. Местоположение государства Яматай и соотнесение правительницы Химико с историческими фигурами, упоминаемыми в японских летописных источниках более позднего времени, остается предметом постоянной научной и околонаучной дискуссии. И если единственным приемлемым кандидатом «на роль» Химико является Дзингу (поскольку японские письменные источники сообщают только об одной женщине-правительнице), то с локализацией Яматай дело обстоит сложнее. В разное время историки помещали его то на севере Кю̄сю̄, то на равнине Нара. В настоящее время более признана вторая точка зрения, поскольку к III в., как свидетельствуют археологические данные, север Кюсю в определенной мере утратил свою роль технологического и культурного донора, и распространение «кругло-квадратных» курганов шло именно из района Кинай в направлении Кюсю, а не наоборот.

Тем не менее, север Кюсю продолжал играть значительную роль в культурной, хозяйственной и политической жизни благодаря частым контактам с материковой цивилизацией, высокому культурно-технологическому уровню населения, наличию там месторождений железосодержащего песка.

Глава V.

«Государство Ямато»

В период Кофун на Японском архипелаге начала распространяться письменность. Поэтому изучение этого и последующих периодов возможно на основании не только археологических данных, но и сведений письменных источников, доля которых в общеисторическом источниковедческом корпусе по мере приближения к концу периода Кофун заметно возрастает.

Летопись «Нихон сёки»

Первым из полностью дошедших до нас сочинений государственно-исторического характера является «Нихон сёки». Его содержание было намного богаче: в нем приводилось несколько вариантов одних и тех же мифов, преданий и сообщений, деяния правителей характеризовались значительно подробнее, а повествование было доведено до 697 г. (в «Кодзики» оно обрывается правлением Суйко — 628 г.).

В настоящее время исследователями выделяется по меньшей мере 7 типов источников, которые послужили основой для составления «Нихон сёки»: 1) предания правящего дома (мифы, имена правителей, генеалогия, важнейшие события правлений); 2) аналогичные сведения, касающиеся других влиятельных родов; 3) местные предания; 4) погодные записи правящего дома, которые, вероятно, стали вестись начиная с правления Суйко; 5) личные записи придворных, касавшиеся тех или иных событий; 6) храмовые буддийские хроники; 7) корейские и китайские источники.

Если представить себе количество информации, сообщаемой хрониками, в виде пирамиды, то она будет иметь основанием далекое прошлое (описание последних по времени правлений представляет собой лишь генеалогическое древо правящего дома), а в «Нихон сёки» — наиболее близкие по времени к авторам свода события. Их описание имеет явную тенденцию к детализации и к охвату более широкого круга явлений, а хронология описываемого становится все более строгой и регулярной.

В «Нихон сёки» отражено возвышение рода Фудзивара и придается большее значение служилой знати. Кроме того, одним из основных объектов описания в «Нихон сёки» является процесс распространения буддизма, а также «реформы Тайка», начатые в середине VII в. и призванные поставить Японию в один ряд с другими, «цивилизованными» государствами Дальнего Востока (прежде всего — с Китаем).

Наконец, «Кодзики» не является памятником государственной мысли в собственном смысле этого слова — речь в нем идет лишь об «императорском» дворе, в то время как в «Нихон сёки» регулярно употребляется термин «Япония» (Ямато или Япония — Нихон), что свидетельствует об овладении китайской государственно-политической терминологией. Об этом же свидетельствуют включенные в него многочисленные скрытые цитаты из китайских философско-литературных произведений.

Как показали исследования японских ученых, составители «Нихон сёки» активно использовали 100-томный труд Оуян Сюня «Ивэнь-лэйдзюй» («Изборник изящной словесности», 642 г.), представляющий собой свод литературных образцов, употреблявшихся в произведениях до-танского времени. Поэтому скрытое цитирование в «Нихон сёки» того или иного китайского источника отнюдь не означает, что составители были знакомы с ним непосредственно. Кроме того, составители «Нихон сёки» использовали (правда, в гораздо меньшем объеме) китайские хроники («Вэй-чжи», «Хань-шу», «Хоухань-шу»), приводя содержащуюся в них информацию о Китае в качестве относящейся к самой Японии. Видимо, они стремились таким образом показать сопоставимость японского строя жизни с китайским, поставить их в одну «весовую категорию», а также заполнить хронологические пустоты, возникавшие из-за отсутствия или недостатка реальной исторической информации.

Надо иметь в виду, что соответствие местного, японского творчества континентальным (прежде всего, китайским) образцам служило в то время важным параметром, по которому оценивалось «качество» летописания. С этой точки зрения свод «Нихон сёки» представлялся современникам гораздо более ценным, чем «Кодзики», поскольку находится к ним намного ближе.

Все это подтверждает предположение о том, что свод «Кодзики» слабо учитывал реалии современного общества, соотношение сил внутри правящей элиты, что, видимо, и послужило основанием для составления «Нихон сёки». В результате «Кодзики», по всей видимости, превратился в забракованную культурой версию прошлого, а «Нихон сёки», напротив, заложил основы официального летописания, а его мифологическая часть стала основным вариантом письменно зафиксированного канона «государственного» синтоизма.

Поэтому, если «Кодзики» в качестве памятника исторической мысли стоит особняком, то «Нихон сёки» принято рассматривать к качестве первой из «шести национальных историй» (риккокуси), т. е. череды официальных хроник японского государства. К их числу относятся также «Сёку нихонги» («Продолжение анналов Японии», 797 г.), «Нихон коки» («Поздние анналы Японии», охватывает период 792–833 гг.), «Секу нихон ко̄ки» («Продолжение поздних анналов Японии», 833–850 гг.), «Нихон Монтоку тэнно̄ дзицуроку» («Истинные записи об императоре Японии Монтоку», 450–857 гг.), «Нихон сандай дзицуроку» («Истинные записи о трех императорах Японии», 858–887 гг.).

Несмотря на то, что составители «Нихон сёки» находились под непосредственным влиянием китайской исторической традиции, они сохраняли критическое отношение к ней, что проявилось в существенных идеологических отличиях. Важнейшим из них было неприятие японцами идеи «мандата Неба» (т. е. возможности смены правящей династии) — основной концепции конфуцианской государственно-политической мысли. Целью китайских династических хроник, составлявшихся после смены династии, было обоснование исторической целесообразности такой смены, а «Нихон сёки» была составлена как обоснование прямой линии наследования правящего рода богине Аматэрасу, что подчеркивало принципиальную невозможность смены династии, которой приписывался атрибут вечного существования. Поэтому «Нихон сёки» имеет начало (рассказ о начале мира), но фактически не имеет конца — какого-либо подведения итогов.

Какова же надежность сообщаемой «Нихон сёки» исторической информации? В самом общем виде на этот вопрос можно ответить так: этот памятник представляет собой модель прошлого, каким оно виделось из VIII века, и потому он может быть квалифицирован как сочетание отчета о событиях, имевших место в действительности, и представлений о том, какими эти события могли (должны были) быть. В целом, достоверность сообщений «Нихон сёки» может служить предметом обсуждения только начиная приблизительно со второй половины V в. До этого вся хронология носит легендарный характер и может рассматриваться по преимуществу как материал для реконструкции исторического сознания начала VIII в, — а уже в 720 г., всего через 8 лет после «Нихон Сёки», под руководством принца Тонэри был составлен другой генеалогическо-летописный свод — «Кодзики».

«Кодзики» («Записи о делах древности», 712 г.). Этот памятник еще в полной мере нес на себе печать дописьменной культуры и фактически представлял собой фиксацию текстов, уже сложившихся в устной традиции. В предисловии к «Кодзики» сообщалось, что после кровопролитной междоусобицы «годов Дзинсин» трон занял Тэмму, и возникла необходимость пересмотра уже сложившихся представлений о роли тех или иных знатных родов в «истории». Составитель «Кодзики» Оно-но Ясумаро приводил слова государя:

«До нашего слуха дошло, что императорские летописи и исконные сказания, кои находятся во владении различных родов, расходятся с правдой и истиной, и к ним примешалось множество лжи и искажений… Посему нам угодно, чтобы были составлены и записаны императорские летописи, распознаны и проверены старинные сказания, устранены заблуждения и установлена истина, и чтобы она была поведана грядущему потомству».

Во исполнение этого повеления сказитель Хиэда-но Арэ выучил наизусть бытовавшие мифы и предания, а затем Оно-но Ясумаро записал их с его слов на китайском литературном языке — вэнъяне.

«Кодзики» состоит из трех свитков. Первый из них представляет собой рассказ о последовательном появлении на свет божеств (и их потомков в мире людей) и их деяниях. Затем, во втором и третьем свитках, следует описание правлений «императоров» (тэнно̄, сумэрамикото; перевод этих терминов как «император» условен), включающее в себя генеалогию и деяния как их самих, так и основных царедворцев. Таким образом, история государства персонифицировалась в истории правящего, а также других могущественных родов.

Обилие генеалогической информации, содержащейся в «Кодзики», свидетельствует о том, что японцев того времени более всего заботил счет по поколениям, а не по годам. Хронология первых правителей носит в памятнике полулегендарный характер. Только с середины VI в. немногочисленные датировки «Кодзики» начинают более корректно соотноситься с данными корейских и китайских источников и второго японского мифологическо-летописного свода «Нихон сёки» (720 г.).

Ко времени составления «Кодзики» уже существовала достаточно развитая «историческая» традиция (существовавшая как в устной, так и в письменной форме). Разумеется, это не была «история» в современном смысле слова: под «историей» тогда понималось «бывшее», имевшее отношение к происхождению того или иного знатного рода. И чем более древним оно было, тем более прочными виделись позиции его представителей в настоящем. Следствием такой ценностной ориентации стало стремление государства монополизировать контроль над прошлым, т. е. миром предков.

Повествование «Кодзики» имело ясно выраженную идеологическую направленность: оно было призвано обосновать легитимность правящей династии (как прямых потомков богини солнца Аматэрасу), а также обоснованность высокого общественного положения других влиятельных родов (поскольку их божественные предки играли ту или иную роль в обустройстве земли Японии в мифологические времена). Иными словами, задача состояла в том, чтобы создать такую модель прошлого, которая подтверждала бы справедливость социального настоящего.

Свод «Кодзики» был далеко не последним сочине нием такого рода. Идеологическая ценность прошлого века к тотальному господству «исторического» сознания. Практически все нарративные (повествовательные) прозаические тексты той эпохи можно квалифицировать как исторические, т. е. основанные на хронологической последовательности изложения. Всякий объект описания рассматривался во временном аспекте, а те явления, которые в историческом свете отразить было невозможно, не становились, как правило, объектом изображения. Показательно, что VII-VIII вв. не оставили ни одного сколько-нибудь крупного памятника религиозно-философской мысли.

Свод «Кодзики» является одним из наиболее знаменитых памятников японской истории и культуры. Однако в древней и средневековой Японии он практически не был известен. Его повторное открытие было связано с деятельностью ученых школы национального учения» (кокугаку) XVII-XVIII вв., которые стали его первыми комментаторами. Таким образом, непосредственное влияние «Кодзики» на последующую раннесредневековую культурную традицию оказалось в лучшем случае

ограниченным. Точного ответа на вопрос о причинах такой культурной «забывчивости» не существует. Возможно, свод «Кодзики» был родовой эзотерической (тайной) хроникой правящего дома. Однако более вероятно то, что его содержание слабо учитывало реальное соотношение сил внутри правящих кругов в начале VIII в. и не отражало возросшего влияния тех родов, которые возвысились сравнительно недавно. Так, род Фудзивара, отпочковавшийся от синтоистского жреческого рода Накатоми, к началу VIII в. приобрел значительное влияние при дворе, однако «Кодзики» обходит его вниманием. Не было в «Кодзики» и никаких сведений относительно иммигрантских родов, а также буддизма, который в момент составления «Кодзики» уже стал выполнять роль составной части государственной идеологии.

По-видимому, ценностные установки составителей «Кодзики» были продиктованы той частью правящей элиты, которая в наибольшей степени была заинтересована в максимальной консервации протогосударственных идеологических и социальных структур. Не случайно поэтому, что факт составления «Кодзики» не нашел никакого отражения в основном историческом источнике VIII в. — хронике «Сёку нихонги». Однако, этот источник, к сожалению — не сохранился.

К сожалению, надежные письменные данные относительно формирования японской государственности в V в. практически отсутствуют. Данные китайских и корейских хроник не полны и не точны; свидетельства японских мифологическо-летописных сводов также заслуживают доверия далеко не всегда и потому могут считаться скорее источником по реконструкции картины мира и менталитета японцев VIII в., чем по восстановлению реальных исторических событий. Тем больший интерес представляют немногочисленные имеющиеся в нашем распоряжении эпиграфические источники.

Одним из самых информативных из них является «меч из Инарияма». Этот меч, изготовленный в Южном Китае, с надписью из 115 иероглифов был обнаружен в 1978 г. при раскопках кургана Сакитама-Инарияма неподалеку от Токио (префектура Сайтама). Надпись, в языке которой обнаруживается немало кореизмов и, датируемая (согласно 60-летнему циклу) 471 или 531 г., вначале перечисляет восемь колен предков по мужской линии некоего Вовакэ-но Оми. Затем говорится следующее:

«Из поколения в поколение до сегодняшнего семья Вовакэ-но Оми служила в качестве главы меченосцев. Когда великий государь (о̄кими, буквально «великий ван») Вакатакэру (речь идет о Юряку, согласно «Нихон сёки» правил в 456–479 гг. — Ред.) пребывал во дворце Сики, Вовакэ-но Оми помогал ему управлять Поднебесной. Ввиду этого приказано изготовить этот острый стократно закаленный меч и записать истоки его службы, начиная с предков».

По всей вероятности, Вовакэ-но Оми был послан

государем на восток для обеспечения там порядка, а сам меч можно рассматривать как разновидность инвеституры, знака вступления в должность. Как видно из данной записи, к V в. существовавшее в Японии государственное образование обладало уже достаточно развитой и продолжительной традицией, проявлявшейся, в частности, в преемственности полномочий, передававшихся от отца к сыну. Его границы охватывали (или вернее должны были охватывать) территорию по меньшей мере от равнины Канто̄ на севере до Кю̄сю̄ на юге (меч с аналогичной, но не до конца расшифрованной записью с упоминанием титула правителя о̄кими, был обнаружен также в префектуре Кумамото), хотя вряд ли можно говорить о полном доминировании Ямато на этой территории.

Меч из Инарияма свидетельствует о том, что к концу V — началу VI в. элементом государственно-управленческой организации, охватывавшей всю территорию государства Ямато, были некие кровнородственные образования. Из более поздних источников известно, что они носили название «удзи», и им (или же их главам) правителем присваивались наследственные титулы (кабанэ), которые, по всей вероятности, свидетельствовали о месте, которое занимал данный род в структуре отношений правящего рода с «подданными». В надписи из Инарияма упоминается один из таких кабанэ — оми. В другом эпиграфическом памятнике V в. — надписи 443 г. из 48 иероглифов на бронзовом зеркале, хранящемся ныне в синтоистском храме Суда Хатиман (префектура Вакаяма) — упоминается имя Кавати-но Атаи, где Кавати — родовое имя, а Атаи — кабанэ. Множество упоминаний о кабанэ имеется и в «Нихон сёки».

Судя по всему, главными из кабанэ были о̄оми («великий оми») и о̄мурадзи («великий мурадзи»), которые даровались только лицам особо приближенным к государю (в V в. наибольшим авторитетом при дворе пользовались роды Хэгури, Отомо, Мононобэ).

Кроме кабанэ, указывавших на роль глав рода в структуре управления, существовал и другой общественный маркер, имевший общее название бэ. Это были наследственные социальные группы, образованные по роду занятий. Судя по всему, первые бэ (они назывались томо-но бэ) появились по крайней мере в начале V в. Они занимались охраной дворца, доставляли воду, выступали в качестве кладовщиков. Впоследствии, по мере развития территориальной экспансии Ямато, группы томо-но бэ были созданы и на периферии государства.

Главам томо-но бэ присваивался наследственный титул томо-но мияцуко. Специальные группы бэ — насиро и косиро — были созданы для обслуживания потребностей супруги государя и престолонаследника. Многие группы бэ были образованы высококвалифицированной рабочей силой и занимались выплавкой металла, проектированием и строительством курганов и ирригационных систем, разведением лошадей и т. д., а их главы постепенно стали занимать высокое положение при дворе (например, Мононобэ — род профессиональных занятий неизвестен; О̄томобэ — производители оружия; Имибэ — жрецы). Многие профессиональные группы были образованы выходцами с материка: вовлеченность Ямато в вооруженные конфликты на Корейском п-ове не только отвечала гегемонистским устремлениям правящей элиты, но и способствовала притоку высококвалифицированных ремесленников, управленцев, строителей из Пэкче.

Как уже говорилось, центр формирования японской государственности располагался на равнине Нара. Это отразилось и в локализации крупных курганов. В Сики, на юго-востоке этой равнины, у подножия горы Мива, расположены 6 крупных «царских» курганов, датируемых рубежом III–IV вв. Гора Мива считалась в синтоизме одной из самых священных, а ее культ относится к числу наиболее древних. Она неоднократно фигурирует в «Кодзики» и «Нихон сёки», а наиболее популярные предания, связанные с ней, относятся к правлению Судзин (предполагается, что один из курганов этой группы принадлежит ему). Весьма вероятно, что подобная группа курганов была призвана обозначать идею преемственности власти.

То же самое можно сказать и о другой группе «царских» курганов в Саки (северо-западная окраина нынешнего города Нара). В то время главным храмом Ямато стал, видимо, Исоноками, который славился воинскими культами и особенно своей сокровищницей с запасами оружия (управлялась родом Мононобэ). До сих пор в Исоноками хранится древний церемониальный железный меч (поскольку его клинок имеет по три «отростка» с каждой стороны, он называется «семилезвийным» — ситисито), на котором выгравирована надпись из 61 иероглифа (дешифрованы не все из них), утверждающая, что он был изготовлен в Пэкче в 369 г. и был подарен правителю Ямато (в «Нихон сёки» имеется запись, то такой меч был подарен Дзингу). Это является еще одним свидетельством существования тесных связей между двором Ямато и государствами Корейского п-ова. В то время Ямато поддерживало союзнические отношения с Пэкче, поддерживая его в перманентном противостоянии с другими корейскими государствами — Когурё и Силла).

В V в. место захоронений правителей Ямато вновь было перенесено. Теперь оно располагалось в районах северного Идзуми и южного Кавати. Именно в то время там были построены самые масштабные курганы в японской истории (в том числе «курган Нинтоку», площадь которого составляет около 60 га). Погребальный инвентарь этого периода содержал больше, чем прежде, железных предметов и, в особенности, оружия и меньше — бронзовых зеркал и магатама. В одном из курганов, расположенных рядом с погребением, приписываемом Одзин, было обнаружено 7 железных мечей, 62 железных наконечника стрел, 203 железных серпа и множество других изделий из железа. Это свидетельствует как о возрастании фактора военной силы в делах страны, так и о значении, которое правящая элита придавала контролю над важнейшим «стратегическим» товаром — железом.

В разное время было выдвинуто по крайней мере четыре гипотезы относительно причин переноса места царских захоронений в район Идзуми-Кавати.

I. В то время случилось нашествие кочевого «народа наездников» (киба миндзоку), якобы пришедших с континента через Корейский п-ов и основавших новое государство. Эта гипотеза, выдвинутая в 1948 г, до сих пор не нашла сколько-нибудь веских подтверждений.

II. Власть царей Ямато распространилась из района Нара до Кавати. В результате в V в. сложилась федерация, объединявшая в себе территории Идзуми и Кавати, правители которых были связаны кровнородственными отношениями, в связи с чем царские захоронения попеременно производились в этих районах.

III. Участившиеся контакты с Кореей и укрепление связей с периферией Ямато потребовали переноса центра государственной жизни ближе к морю, к морскому порту Нанива. Важность моря и морских коммуникаций для правителей V в. косвенно подтверждается также тем, что в летописях, повествующих об этом времени, большое место уделяется божествам храма Сумиёси, тесно связанных с морскими культами.

IV. Произошла смена династий. Новую династию основал Одзин (трад. 270–310), и к ней принадлежали также Ритю, Ингё, Юряку, Сэйнэй и Нинкэн. Последняя версия, поддержанная многими известными специалистами, считалась до последнего времени наиболее авторитетной. Однако, как показали работы историка Вада Ацуму, перенос мест захоронений отнюдь не означал, что переносилось и месторасположение дворцов соответствующих правителей, подавляющее большинство которых (за исключением Нинтоку и Хандзэй) продолжали располагаться в долине Нара, т. е. в собственно Ямато (каждый правитель строил для себя новый дворец, что, вероятно, было связано с ритуалом восшествия на престол, которому придавался смысл всеобщего обновления и возрождения). Таки образом, если смена династии и имела место (тогда или позднее) то об этом нельзя судить только по местоположению погребальных курганов.

В V в. строительство квадратно-круглых курганов велось не только в центре Ямато, но и на периферии — например, в Кэн (префектура Гумма). Курганы там возводились и в IV столетии, но курганы V в. заметно увеличились в размерах (одновременно количество их уменьшилось), превратившись в уменьшенные копии курганов района Кавати-Идзуми. Это свидетельствует о тесной связи центра и периферии. В настоящее время распространено мнение, что строительство квадратно-круглых курганов было своего рода привилегией, даруемой тем местным правителям, которые признавали власть Ямато.

Относительно «политической истории» этого периода мы наверняка можем утверждать только одно: между наиболее мощными территориальными и кровнородственными объединениями происходила ожесточенная борьба за власть. Об этом, в частности, свидетельствует сюжет из «Нихон сёки», описывающий правление Бурэцу.

Бурэцу характеризуется «Нихон сёки» как отвратительный правитель:

«Став взрослым, он увлекся наказаниями преступников и законами о наказаниях. Он стал хорошо разбираться в уложениях…И он сотворил много зла — ни одного хорошего поступка за ним не числится. Народ в стране боялся и трепетал».

Трудно сказать, насколько это решительное высказывание соответствует действительности (вряд ли в начале VI в. речь могла идти о каких-то законодательных уложениях). Скорее всего, настоящее «преступление» Бурэцу состояло в другом: он не оставил престолонаследника, в результате чего на трон взошел Кэйтай — представитель боковой линии правящего рода, обосновавшейся вне пределов равнины Нара. Его дворец Иварэ и приписываемый ему погребальный курган были расположены на юго-западе равнины Нара, у подножия горы Мива, т. е. там же, где находился двор Ямато в начале своего существования. В качестве причин обратного переноса дворца из района Нанива обычно называют боязнь вторжения Силла и близость Иварэ к владениям усиливавшегося клана Сога.

Перенос сакрального центра государства совпал с началом проведения им активной внешней политики: еще во второй половине IV в. был заключен военный союз с Пэкче для борьбы с другим государством Корейского п-ова — Когурё, которое поддерживала китайская династия Северная Вэй. К началу V в. на Корейском п-ове оформилось противостояние двух блоков: Когурё и Силла с одной стороны, и Пэкче вместе с Ямато с другой. При этом первый союз ориентировался на северокитайские династии, а второй — на южно-китайские.

В 421–478 гг. двор Ямато отправил 10 миссий к правителям династии южная Сун. «Нихон сёки» ничего не сообщает об этих посольствах — сведения о них содержатся только в китайской летописи «Сун-шу». Ее составители сообщают о прибытии посольств с данью, которые были отправлены «пятью ванами» Ямато. Поскольку в хронике не приводится японских имен этих правителей, то их идентификация всегда была предметом дискуссии. В настоящее время считается, что посольства Ямато в южносунский Китай относятся к правлениям Одзин (или Ритю), Хандзэй, Ингё, Анко и Юряку.

Пэкче часто просило Ямато о военной помощи, и,

согласно письменным источникам, часто ее получала. Поэтому зависимость Пэкче от Ямато была весьма велика (члены королевской фамилии Пэкче, включая престолонаследников, содержались при дворе Ямато в качестве заложников), и Ямато считало Пэкче своим вассалом. Запись «Сун-шу» от 478 г. утверждает, что правитель Ямато (вероятно, это был Юряку) якобы просил у южносунского императора Шунь-ди назначить его правителем Пэкче, но получил лишь титул верховного главнокомандующего.

Вплоть до начала VII в. государство Ямато оказывало большое влияние на баланс военно-политических сил в этом регионе. Некоторые государственные образования на Корейском п-ове (напр., Мимана, кор. Имна) временами находились с Японией в вассальных отношениях и регулярно присылали посольства с данью. Хотя достоверность японских письменных источников, трактующих события этого времени, остается весьма проблематичной, повышенное внимание, уделяемое ими событиям в Корее и взаимоотношениям двора Ямато с государствами Корейского п-ова (иногда создается впечатление, что мы имеем дело скорее с историей Кореи, а не Японии), служит, вкупе с археологическими данными, свидетельством вовлеченности Японии в происходившие там события.

Сведения относительно гегемонистских амбиций Ямато, содержащиеся в японских летописях, частично подтверждаются данными корейских письменных источников. Наиболее достоверным из них принято считать датируемую 414 г. погребальную стелу, воздвигнутую в память вана (правителя) Когурё по имени Квангэтхо. В состоящей из 1800 иероглифов надписи на этой стеле сообщается, в частности, о победе над войсками Ва (Ямато), которые вторглись в Когурё в 399 г.

Наиболее раннее упоминание в «Нихон сёки» относительно военной активности Ямато на Корейском п-ове относится к правлению императрицы Дзингу. Замыслив завоевать заморские земли «на Западе», она молит:

«Следуя наставлению богов Неба, богов Земли и обретая опору в душах государей-предков, я собираюсь переплыть синее море и сама завоевать Запад. И вот, сейчас я опущу голову в воду морскую. Если дано мне получить знак о благоприятном исходе, то — волосы мои, сами собой разделитесь надвое!»

Волосы ее, разумеется, сами собой разделяются надвое — решение принято. О легендарном походе Дзингу в Корею сообщается, что «бог ветра вызвал ветер, а бог моря вызвал волны, и все большие рыбы морские стали помогать ладье». После того, как при виде войска Ямато ван Силла добровольно покорился («отныне и впредь я тебе буду служить до тех пор, пока существуют Небо и Земля, и стану твоим конюшим»), а правители двух других государств полуострова — Когурё и Пэкче — также обещали на вечные времена приносить дань Ямато. Похоже что именно на V в. пришлась кульминация

военно-политического влияния Ямато на Дальнем Востоке. Правители VI в. (из которых самыми значительными были Кэйтай и Киммэй) терпели на Корейском п-ове одно поражение за другим. В результате через несколько месяцев после смерти Кэйтай была потеряна Мимана (кор. Имна, Кая). Ее территория была аннексирована Силла.

В утере Имна непосредственным образом сказались внутренние неурядицы в Ямато. Дело в том, что военная экспедиция, посланная в Корею в 527 г. для защиты интересов Ямато от усиливавшегося Силла, столкнулась с прямым неповиновением Иваи, местного правителя, который контролировал северную часть Кю̄сю̄, откуда войска должны были отправиться в Корею. «Нихон сёки» сообщает, что Иваи был подкуплен Силла и отказался пропустить войска. Поэтому вместо того, чтобы «усмирять» Силла, поиска Ямато вступили в сражение с Иваи. В результате Иваи был убит, но экспедицию пришлось отложить.

Чтобы загладить вину отца, сын Иваи преподнес Кэйтай миякэ — землю с крестьянами, которые отныне должны были находиться в наследственном владении правителей Ямато. Ранее такие владения располагались только на равнине Нара.

Приобретение миякэ на Кю̄сю̄ знаменовало собой начало нового этапа консолидации власти, когда экономическое присутствие правящего дома, обеспеченное военной силой, распространилось на отдаленные регионы. Запись в «Нихон сёки» от 535 г. приводит список 26-ти вновь учрежденных миякэ, расположенных в самых разных частях страны. Особое внимание уделялось при этом Кю̄сю̄ как главному оплоту политики Ямато на Корейском п-ове.

Непосредственное управление отдаленными миякэ было возложено на куни-но мияцуко — управителей соответствующих земель. Куни-но мияцуко принадлежали к местной знати — зачастую центральная власть не назначала их, а лишь подтверждала их традиционные полномочия. Однако в тех случаях, когда имелось несколько претендентов на эту должность из среды местной знати, двор активно использовал эту ситуацию для создания или расширения своих владений: он выступал в качестве арбитра в обмен на территориальные приобретения.

Подобная политика подтверждения уже существовавших традиционных властных полномочий проводилась двором и по отношению к более мелким территориальным объединениям (агата) и их предводителям (агата-нуси). Вместе с куни-но мияцуко они являлись реальными партнерами центральной власти по управлению страной.

В VI в. правители Ямато еще не оставляли намерения контролировать события на Корейском п-ове с помощью прямого военного вмешательства. Однако все в большей мере курс правящей элиты обращался в сторону строительства внутренней государственной инфраструктуры. Одним из средств, способных обеспечить стабильность власти и культурную гомогенность со второй половины VI в. стал считаться буддизм.

Буддизм был одной из составляющих культурного потока, направленного в Ямато с континента. Однако ни в Корее, ни в Китае буддизм не сыграл столь выдающейся исторической роли, как в Японии.

Первые достоверные сведения о проникновении буддизма в Японию датируются V веком — именно к тому времени относятся 5 бронзовых зеркал с буддийскими изображениями, обнаруженные в курганных захоронениях. Однако, по всей вероятности, эти зеркала были помещены в погребениях в качестве сокровищ и вряд ли могут свидетельствовать об осмысленном отправлении буддийского культа. Состояние японского общества и культуры еще не позволяли буддизму сколько-нибудь прочно утвердиться на территории Ямато. Но по мере того, как Ямато утрачивало черты родоплеменного союза, возникали предпосылки для распространения буддизма, и в VI в. это вероучение стало приобретать там популярность прежде всего в силу социальных и идеологических обстоятельств.

Причины быстрого распространения буддизма в Ямато невозможно понять вне контекста его взаимоотношений с традиционной японской религией — синтоизмом. Хотя наши знания о раннем синтоизме ограничиваются археологическими данными, а также свидетельствами более поздних письменных источников (прежде всего, «Кодзики» и «Нихон сёки»), очевидно, что в V-VI вв. верования местного населения не имели унифицированного характера. Не существовало еще ни самого термина «синто̄» (букв, «путь богов»), ни сколько-нибудь оформленного вероучения; поэтому употребление понятия «синто̄» по отношению к тому времени носит условный характер.

В самом общем виде синтоистские верования можно подразделить на культ предков (каждое родовое объединение поклонялось своему мифологическому первопредку — удзигами) и культ ландшафтных божеств (каждая гора, роща, река и т. д. имели свое божество-покровителя). Далеко не все ландшафтные и родовые божества (а значит и роды, им поклонявшиеся) были включены в систему официальных сакральных генеалогий, и многие роды были не удовлетворены тем, какое место занимали в пантеоне их родовые божества. Иными словами, на этом этапе развития государственности синтоизм служил идеологической основой местнических, центробежных тенденций. Поэтому раннеяпонское государство не могло найти в нем идеологической опоры, что предопределило его повышенный интерес к буддизму.

В распространении буддизма в первую очередь была заинтересована служилая знать, значительную часть которой составляли иммигранты. Эта социальная группа не находила себе места в традиционной структуре родоплеменной аристократии, Последняя выводила свое происхождение от наиболее древней и влиятельной группы синтоистского пантеона — «небесных божеств» (ама-цу ками; божества космогонического цикла, которые родились и действовали на небе), что в фактически предотвращало проникновение новых элементов в ее ряды. Буддизм же, выдвигавший идею равенства перед Буддой и личной ответственности человека за свои деяния (именно поэтому он и смог стать одной из «мировыми религий»), создавал принципиально лучшие возможности для включения пришельцев в состав правящего класса. Объективно в принятии буддизма был заинтересован и правящий род. Относительная монотеистичность буддизма и наличие в нем концепции чакравартина (добродетельного монарха, покровительствующего буддизму) позволяли правящему дому Ямато упрочить свою легитимность и противостоять центробежным тенденциям среди местной знати. Вместе с тем, даже самые ревностные покровители буддизма из правящего дома не могли полностью игнорировать местную религиозную традицию. Отсюда вытекала их непоследовательность, половинчатость в проведении «пробуддийской» политики. Предание «Нихон сёки» о принятии буддизма хорошо иллюстрирует существовавшую в то время расстановку социальных сил. В нем повествуется о том, как ван (правитель) Пэкче по имени Сонмён преподнес в 552 г. правителю Ямато Киммэй позолоченную статую Будды и другие предметы буддийского культа. Кроме того, посланец вана огласил послание Сонмёна, в котором, в частности, утверждалось, что вознесение молитв Будде обладает огромной магической силой («то, о чем молишься и чего желаешь, — достигается, как задумано, и исполняется без изъятия»).

«Выслушав до конца, государь Киммэй заплакал от радости и объявил свою волю посланцу: „Со времен давних и до дней нынешних Мы не слышали о таком удивительном Законе, как Закон Будды. Но Мы сами решить не можем”. Поэтому государь спросил у каждого из министров: „Ослепителен облик Будды, преподнесенного нам соседней страной на западе. Такого у нас еще не было. Следует почитать его или нет?” Сога-но О̄оми Инамэ-но Сукунэ сказал: „Все соседние страны на западе почитают его. И разве только одна страна — страна Урожайной Осени Ямато — может отвергать его?” Мононобэ-но Мурадзи Окоси и Накатоми-но Мурадзи Камако совместно обратились к государю: „Правители, пребывавшие в Поднебесной нашей страны, во все времена весной, летом, осенью и зимой почитали 180 богов в святилищах Неба и Земли. Если же теперь станем заново почитать бога соседних стран, то боги нашей страны могут разгневаться”. Государь сказал: „Пусть статуя Будды будет дана желающему ее — Инамэ-но Сукунэ — и пусть он попробует почитать ее”».

В этом сюжете участвуют правитель Киммэй, а также представители трех наиболее влиятельных родов того времени: Сога, Мононобэ и Накатоми. Киммэй, как мы видим, не принял однозначного решения и, по существу, позволил каждому из знатных родов сделать свой выбор. Мононобэ и Накатоми выступили против принятия буддизма, ибо вели свою родословную от божеств синтоистского пантеона: Накатоми (жреческий род) — Амэ-но Коянэ-но Микото, Мононобэ — от Ниги Хаяхи-но Микото. Что касается Сога, то они возводили свое происхождение к военачальнику Такэути-но Сукунэ, известного своими походами против «восточных варваров», т. е. личности вполне исторической и не включенной в «табель о рангах» официального синтоизма. Именно этим было, по-видимому, вызвано желание Сога принять буддизм: за счет этого они пытались поднять престиж своего рода.

Вскоре после того, как Сога стали почитать Будду, в стране начались эпидемии. Накатоми и Мононобэ объявили причиной несчастья присутствие в Ямато чужеземного бога и сбросили в канал Нанива статую Будды из родового храма Сога. Однако потомки Сога-но О̄оми продолжали поклоняться Будде, что свидетельствовало о существования долговременной основы для обращения к буддизму. В 584 г. Сога-но Умако выстроил с восточной стороны своего дома буддийский храм, поместил туда статую будды Мироку (Майтрейя) и поселил туда трех монахинь, предки которых переселились с материка. Тогда же Сиба Датито (потомок иммигрантов) обнаружил в пище, приготовленной для проведения торжественной службы, мощи Будды. Вера Умако и его сподвижников еще более укрепилась, и Умако воздвиг новый храм. Составители «Нихон сёки» придавали этим событиям настолько большое значение, что в хронике появилась такая запись: «Закон Будды ведет начало в Ямато с этих пор».

Борьба между Сога с одной стороны и Накатоми и Мононобэ — с другой продолжалась и в дальнейшем. После смерти «императора» Ёмэй (587 г.) Сога-но Умако хотел поставить царем принца О̄э, который был сыном Бидацу от сестры Умако. Мононобэ-но Мория противопоставил ему сына Бидацу от другой жены — царевича Анахобэ. Из-за этого в 587 г. произошла битва между дружинами Сога и Мононобэ, закончившаяся победой Сога. С тех пор положение Сога еще более упрочилось, и они фактически контролировали правящий род до середины VII в.

Механизмом такого контроля являлось целенаправленное укреплений родственных связей: дочери рода Сога выдавались замуж за представителей правящего рода, а дети, родившиеся от этих браков, впоследствии становились правителями. «Император» же фактически был верховным жрецом синто̄. Таким образом, сложилось характерное для дальнейшей истории Японии разделение жреческих (царский род) и распорядительных (род, который поставлял правящему дому невест — сначала Сога, впоследствии — Фудзивара) функций.

В период доминирования Сога заметно

активизировалось строительство буддийских храмов. В целом, согласно материалам раскопок и сведениям письменных источников, за период до правления Тэнти (668–671) их было построено 58. Почти все они размещались в непосредственной близости от резиденций правителей, и можно считать, что распространение буддизма непосредственно зависело от политики центральной власти.

Социальные мотивы обращения правителей Ямато к буддизму переплетались с личными. Вообще, все «личное» (богатство, индивидуальная судьба) «обеспечивалось» буддизмом с его принципом индивидуальной ответственности, в то время, как за «коллективное» во многих случаях по-прежнему отвечали божества синто̄. Так, в случае болезни правителя обращались к буддийскому ритуалу, в то время, как эпидемии по-прежнему оставались «в ведении» синтоистских божеств, «отвечавших» за коллективное благополучие. В ведении синтоизма оставались также все природные явления (землетрясения, засухи, наводнения и т. п.), на которые, как считалось, не распространялось могущество будд и бодхисаттв.

Правда, современные понятия «коллективное» и «индивидуальное» не вполне пригодны для описания реалий того времени. Скажем, «государство» в современном понимании, безусловно, является надындивидуальным образованием. Но в древней Японии государство персонифицировалось в правителе, и потому некоторые термины (микадо, кокка) означали одновременно как «государство», так и собственно правителя.

Как раз эта неразделенность заключала в себе возможность использования в качестве официальной государственной идеологии как буддизма, так и синтоизма. Характерно, что при этом буддизм воспринимался прежде всего как магический инструментарий для обеспечения целостности государства. Как показала дальнейшая история Японии, именно «примитивный» синтоизм сумел стать основой японской культурно-идеологической системы, в то время, как все иноземные учения служили лишь поставщиками отдельных ее элементов, которые, будучи включены в нее, радикально меняли свой первоначальный смысл.

В период Кофун в Японии произошли важнейшие общественные и культурные перемены. Появилась значительная социальная и имущественная дифференциация, выделился непроизводительный слой управляющих, развилась высокая степень отчуждения труда (трудовая повинность и налоги). Разрозненные общины времени Яёй были объединены под властью правителей Ямато, обосновавшихся в районе Кинай. Это стало возможным ввиду опережающего технологического развития этого региона (прежде всего, благодаря активным контактам с континентом): возросшей продуктивности хозяйства благодаря прогрессу ремесла и агротехники, более широкому применению металлического оружия и, орудий труда. Все это позволяет говорить о том, что в конце периода Кофун в Японии сформировалось раннегосударственное образование.

Глава VI.

«Период Асука (592–710)»

После воцарения Суйко в 592 г. резиденции правителей Ямато стали (за некоторыми исключениями) располагаться в бассейне реки Асука. Поэтому весь последующий период вплоть до переезда двора в первую по-настоящему постоянную столицу Нара (710 год) называется периодом Асука.

Конец VI-начало VIII вв. — важный период в процессе становления японской государственности. Именно с конца VI в. он проходил особенно быстро, и уже к концу VII в. в Японии сформировалось довольно сильное государство централизованного типа, получившее окончательное завершение в VIII в. — «золотом веке» древнеяпонской государственности. Этот процесс сопровождался проведением масштабных реформ, вызванных кризисным состоянием общества и политической системы.

Кризис тех лет в самом общем виде может быть определен как конфликт между прежним устройством общества, основанном почти исключительно на кровнородственной организации и потребностями развивавшейся государственности, требовавшей преодолеть эти рамки за счет усиления территориальных принципов управления. Неудивительно, что период Асука был временем непрерывного политического противоборства, в основе которого лежали различные интересы наиболее влиятельных родов.

На период Асука пришлись важные изменения в ситуации на Дальнем Востоке, которые оказали самое непосредственное влияние на положение Ямато.

Период создания централизованного государства в Японии совпал с эпохой завершения объединительного процесса в Китае и установления там централизованной империи с крепкой верховной властью. Эпохи Суй (581–618) и особенно Тан (618–907) без преувеличения можно считать временем наибольшего культурно-политического воздействия Китая на японское общество за всю историю китайско-японских отношений. Для этого же периода характерны и интенсивные экономические контакты между двумя странами.

Первое японское посольство ко двору династии Суй, объединившей Китай в 589 г., было отправлено через 19 лет после ее провозглашения и через 98 лет после последней японской миссии в Китай (в 502 г. Ямато отправило посольство ко вновь провозглашенной династии Лян, 502–557). Такой перерыв в отношениях обуславливался как внутренними причинами, так и внешнеполитическим положением (политическая нестабильность в самом Китае, где в VI в. существовало несколько династий, потеря Ямато Мимана, продолжение междоусобиц на Корейском п-ове в VI в., слабое участие Китая в делах Корейского п-ова и т. д.).

За первым посольством 600 г. последовали и другие. Уже в 607 г. в Китай было отправлено посольство во главе с Оно-но Имоко, а в 608 г. из суйского Китая прибыло ответное посольство. Всего в период правления династии Суй из Японии в Китай было отправлено 4 посольства, имевшие целью установление прочных политических связей с суйским двором, а также получение различной информации, касавшейся организации чиновничьего аппарата, землепользования, налогообложения, образования.

Последнее посольство в суйский Китай отбыло в 614 г., после чего непосредственные контакты с Китаем были прерваны на 16 лет. Причинами этого стали крах династии Суй, провозглашение новой, танской династии и необходимость убедиться в жизнеспособности последней (как то было и в случае с династией Суй).

В 630 г. из Японии отправилось первое посольство уже в танский Китай. До конца VII столетия туда было направлено 6 посольств (в 630, 653, 654, 659, 665, 669 гг.), причем посольство 665 года, по всей видимости, сопровождало возвращавшееся танское посольство. Следующее по времени посольство в Китай было отправлено только в 702 г.

Помимо дипломатических контактов развивались и культурные связи. В 608 г. Ямато отправило в суйский Китай 8 «студентов». После прихода к власти в Китае династии Тан такая практика еще больше расширилась. С 653 по 700 г. по меньшей мере 38 чел. («студенты» и буддийские монахи) отправились в танский Китай (10 из них не добрались до цели или умерли в пути). Тогда же в корейское государство Силла с теми же целями отправилось 10 чел., что косвенно свидетельствует о произошедшей в VII в. дипломатической и культурной переориентации Ямато с государств Корейского п-ова на Китай.

Тем не менее вовлеченность Ямато в дела Корейского п-ова оставалась весьма высокой. Так, с конца 90-х годов VI в. японцы готовили поход против государства Силла, но в 598 г. Силла прислало дань, и поход не состоялся. В 600 г. в Силла все же была отправлена 10-тысячная японская армия, в результате чего Силла уступило Ямато ряд территорий и обязалось платить ежегодную дань.

В VII в. Япония поддерживала с государствами Корейского п-ова (Пэкче, Силла и Когурё) регулярные связи, особенно с Пэкче и Силла. Пэкче традиционно рассматривалось японцами как союзное государство. Так, в 660 г., после разгрома объединенными силами Тан и Силла, Пэкче а вслед за ним и Когурё, обратились за помощью к Ямато, которое отправило на Корейский п-ов экспедиционный корпус. В ходе военных действий на континенте японские войска одержали ряд побед на суше, но поражение японского флота в устье реки Пэккан (663 г.) поставило экспедиционный корпус в тяжелое положение, и его пришлось отозвать обратно в Ямато.

В 668 г. участь Пэкче постигла и Когурё, павшее под ударами объединенной танско-силланской армии. Далее события на Корейском п-ове развивались следующим образом. В 670 г. Силла, опасаясь, что после разгрома Когурё настанет его очередь, подняло восстание против танского владычества в Корее и поддержало действия когурёских повстанцев. В результате 6-летней войны в 676 г. танские войска были изгнаны, а Корейский п-ов был объединен под эгидой Силла, что принципиальным образом изменило ситуацию в этом регионе.

Поначалу, когда Силла было заинтересовано в поддержке Ямато в своем противостоянии с Китаем, обмен посольствами между двумя государствами был частым и регулярным (в период правления Тэмму посольства из Силла прибывали ежегодно). Однако со временем отношения Ямато с Силла стали портиться. Об этом, в частности, говорит постоянно уменьшавшееся количество силланских посольств в Ямато: при Дзито̄ (686–697) посольства из Силла стали прибывать раз в 2 года, а в начале VIII в. — еще реже. Это было связано как с изменением баланса сил на Дальнем Востоке и с улучшением силланско-китайских отношений, так и с недовольством силланских правителей политикой Ямато, рассматривавших Силла в качестве вассального государства.

Тем не менее, контакты с Силла (до прекращения отношений в 779 г.) были более частыми, чем с Китаем. В 668–779 гг. Силла посылало посольства в Японию 38 раз, а Япония в Силла — 25 раз.

Ситуация на континенте заставляла японскую элиту опасаться возможного вторжения в Ямато китайских или силланских войск и побуждала ее к консолидации вокруг политического центра. После поражения на Корейском п-ове стало понятно, что в изменившихся условиях Ямато не способно соперничать с танским Китаем, не проведя коренных внутренних реформ.

Осознание неспособности отстоять свои интересы на Корейском п-ове было лишь одной из причин начала крупномасштабных преобразований в Ямато. Другие причины проведения реформ заключались в следующем.

I) Необходимость консолидации правящей элиты для распространения ее власти на всю территорию, подвластную Ямато.

II) Потребность правящего рода преодолеть одностороннюю ориентацию на поддержку со стороны клана Сога, лишавшую его многих потенциальных сторонников (так, например, были уничтожены Мононобэ и принижен род Накатоми).

III) Привлекательность для японской элиты «китайской модели» централизованного государства, поскольку именно Китай воспринимался как источник цивилизации и культуры на всем Дальнем Востоке.

IV) Желание продемонстрировать Китаю, что в Ямато идет становление «цивилизованного» (с точки зрения китайской политической науки) государства, и таким образом включить Ямато в рамки китаецентричного цивилизационного и геополитического порядка.

Таким образом, реформы были подготовлены всем ходом исторического развития и стали следствием осознанного выбора верхов японского общества, обусловленного как геополитическими факторами, так и конкретно-исторической внутренней ситуацией.

Каркас социально-политической системы в V-VI вв. образовывала структура, известная как «система удзи-кабанэ». Первоначально ее рамками были охвачены лишь наиболее влиятельные роды, однако с течением времени на политическую авансцену стали выдвигаться и средние и мелкие (среди которых было немало родов переселенцев с материка). Их представители стали занимать административные посты в формировавшемся государственном аппарате (прежде всего в районах, непосредственно прилегавших к месторасположению дворца правителя). Положение царского рода было в то время, по всей видимости, довольно прочным. Оно определялось как экономическими привилегиями в виде обширных земельных владений, так и религиозным авторитетом царской власти. Император был наделен чрезвычайно важными магическими функциями: молить богов о богатом урожае, о дожде, участвовать в осеннем празднике урожая (нии-намэ сай) и т. д. При этом прерогатива правящего рода предоставлять главного жреца религиозной системы, впоследствии названной синтоизмом, никем не подвергалась сомнению.

Политическую историю первой половины VII в. в значительной степени продолжала определять динамика взаимоотношений между правящим родом и родом Сога. Кроме тесных родственных отношений с правящим домом, возвышению Сога способствовало то, что им удалось поставить под свой контроль переселенцев «новой волны» с Корейского п-ова и из Китая, число которых особенно возросло во второй половине V — первой половине VI вв. Среди них было немало ремесленников и образованных людей. Последние активно участвовали в строительстве государственного аппарата (в частности, в формировании налоговой системы) в Ямато. Поселения этих иммигрантов (наиболее мощным был род Ямато-но Ая, что буквально означает «ханьцы (т. е. китайцы) Ямато», были сосредоточены в долине реки Асука, в непосредственной близости от владений Сога и дворцов правителей Ямато.

Главной линией политического соперничества в период Асука была борьба за то, кому из возможных кандидатов предстоит взойти на трон. Поэтому история периода Асука была насыщена

заговорами и дворцовыми интригами.

Начало периода было ознаменовано тем, что в 592 г. был убит правитель Сусюн. Он пал жертвой заговора, вдохновителем которого был его дядя Сога-но Умако, а непосредственным исполнителем Ямато-но Ая-но Атаи Кома. В обход всех традиций, согласно которым погребению должен был предшествовать длительный подготовительный период, Сусюн был похоронен уже на следующий день, а на престол взошла его родная сестра Суйко. Однако фактически властные функции в то время принадлежали ее племяннику Сётоку-тайси Сога-но Умако.

Когда после кончины Суйко в 628 г. встал вопрос о престолонаследнике, то Сога-но Эмиси (сын Умако) поддержал принца Тамура, который и занял престол («император Дзёмэй»). Среди его сыновей были принцы Нака-но Оэ и Оама (впоследствии — «император Тэмму»), После смерти Дзёмэй в 641 г. трон заняла одна из его жен — Когёку (вторично заняла его под именем Саймэй). При этом Сога-но Ирука (сыну Эмиси) удалось устранить основного кандидата на трон — сына Сё̄току-тайси принца Ямасиро-но О̄. Тогда соперники сочли, что претензии Сога-но Ирука чересчур велики, и в 645 г. Нака-но Оэ убил его прямо на глазах у Когёку. Когёку отреклась от престола, и ее место занял младший брат Нака-но О̄э (император Котоку). Именно при Котоку началось проведение реформ, известных как «реформы Тайка» (букв, «великие перемены»).

После убийства Ирука род Сога потерял свои

позиции. Позднее, в правление Тэмму, он стал называться Исикава — по имени одного из предков рода.

Одним из проявлений процесса становления государственности в период Асука был рост чиновничьего аппарата и его постоянные реорганизации. Если раньше знать получала титулы в зависимости либо от степени родства с царским домом (приближенности к нему), либо от должностных функций, то в 603 г., согласно данным «Нихон сёки», в целях упорядочения аппарата управления была введена «система 12 рангов».

Высшими рангами были «большая и малая добродетель» (дайтоку, сё̄току). Остальные 10 рангов именовались по пяти конфуцианским добродетелям: большая и малая доброта (дайдзин, сёдзин); большой и малый ритуал (дайрай, сёрай); большая и малая вера (дайсин, сёсин); большая и малая справедливость (дайги, сёги); большая и малая мудрость (дайти, сёти). При разработке системы рангов был учтен опыт ранжирования чиновничества в корейских государствах (в Пэкче и Когурё).

Однако, несмотря на введение чиновничьих рангов, наследственные титулы кабанэ не были ликвидированы и продолжали существовать в качестве параллельной иерархической системы. При этом кабанэ указывали на происхождение рода-удзи и в результате превратились в часть родового имени, тогда как ранги предоставлялись индивидуально. В этом можно усмотреть попытку соединить свойственное китайским воззрениям на государственную службу индивидуальное начало с началом коллективным, доминировавшим до тех пор в Ямато.

Основное функциональное различие между кабанэ и новыми рангами проявлялось в том, что кабанэ первоначально обычно давался одному (старшему) члену имевшей на это право семейной группы, субклана или клана. Далее он передавался строго по наследству по принципу первородства и с санкции даровавшего его вождя. По всей видимости, глава клана, пожалованный таким титулом, как бы распространял кабанэ на всех членов своей группы. Ранг же присваивался сугубо индивидуально. Это дало правящему роду возможность подбирать для государственных нужд способных и преданных людей. При пожаловании ранга кабанэ мог не приниматься в расчет, а, следовательно, происхождение человека не обязательно влияло на высоту присвоенного ранга.

Первая попытка ранжирования чиновников не отличалась систематичностью. Ранги присваивались не всем сотрудникам государственного аппарата, а отдельным лицам, которые выполняли особые поручения государства (такие, как участие в дипломатических миссиях, в военных акциях на Корейском п-ове или в сооружении статуи Будды). На формальную основу присвоение рангов было поставлено только во второй половине VII в., когда был создан новый

административный аппарат. В дальнейшем ранговая система подвергалась неоднократным пересмотрам в сторону расширения сферы ее применения и большей детализации указываемого ею социального статуса. В течение второй половины VII в. было проведено 4 реформы чиновничьих рангов (в 647 г. была введена система из 13 степеней, в 649 году — из 19, в 664 г. — из 26, в 685 г. — из 48 степеней), пока в 701 г. не была установлена классическая (по примеру китайской) система ранжирования из 30 степеней, объединенных в 9 категорий. В отличие от первых чиновничьих рангов 603 г., ранги, введенные впоследствии, были категориями внутригосударственной градации, т. е. рангами в полном смысле этого слова.

Другим важным событием государственной жизни начала VII в., о котором сообщается в «Нихон сёки», было создание принцем Сё̄току (Сё̄току-тайси) «Наставлений из 17 статей» (604 г.), в которых были сформулированы некоторые самые общие принципы, на которых должна была строиться жизнь государства.

Так, согласно «Наставлениям», правитель рассматривался как единоличный суверен (ст. 12), представители родоплеменной аристократии как чиновники, «народ» же должен был беспрекословно выполнять волю государя. Основой государственного порядка был провозглашен «общегосударственный ритуал» (ст. 4). В документе была отчетливо выражена идея абсолютной власти монарха, что не соответствовало реальному положению правителей Ямато в начале VII в., а некоторые формулировки предполагали наличие хорошо отлаженной бюрократической системы, которой в начале VII в. еще не существовало. Это породило среди исследователей сомнения в подлинности «Наставлений». Однако, скорее всего, «Наставления» представляли собой некую программу, осуществление которой должно было обеспечить благоденствие государству Ямато.

После воцарения Ко̄току в Ямато по китайскому образцу был впервые введен девиз правления (нэнго) — «Тайка» («Великие перемены»), который должен был указать на основное направление деятельности нового правителя. Первым годом Тайка стал 645 год. В 646 г. был провозглашен указ о реформах (кайсин-но тё), состоявший из 4 пунктов.

I. Упразднялись частные владения и частнозависимые категории населения и вводилась система государственной собственности на землю; упразднялись титулы (кабанэ) оми, мурадзи и т. д. Высшие сановники получали дворы в кормление в виде натуральной ренты-налога с определенного количества дворов, средние и мелкие чиновники получали полотно и шелк.

II. Вводилась новая административно-территори альная система: столица, столичный район (Кинай), провинции (куни), уезды (гун), деревни (ри). Кроме того, были учреждены «конюшенные дворы» и почтовые станции с лошадьми (последние в дальнейшем стали частью дорожной инфраструктуры, которая заметно облегчала связь между центром и периферией).

III. Вводилась надельная система землепользования, а в качестве подготовительных мероприятий для ее осуществления предусматривалось составление подворного реестра и росписи налогов.

IV. Устанавливалась троякая система налогов: зер новой (2 снопа и 2 связки с 1 тан около 0,12 га); смешанная подать, вносившаяся тканями или ватой; трудовая повинность.

Таким образом, реформы Тайка были направлены на создание крепкой государственной организации, основанной на территориальных принципах. При этом практически все пункты кайсин-но тё̄ имели соответствия в китайской системе управления. Основными движущими силами реформ Тайка стали:

I. Представители царского рода: принц Нака-но Оэ (будущий император Тэнти, 668–671), ставший вдохновителем реформ, и принц Кару (будущий император Котоку, 645–654), во время правления которого начали осуществляться первые преобразования;

II. Представители местных (японских) крупных кланов, утративших былое величие по вине дома Сога (например, Накатоми-но Каматари);

III. Представители иммигрантских родов, обеспечивающих приток образованных кадров для государственного строительства (к их числу можно отнести, например, ученого Такамуко-но Куромаро и китайского буддийского монаха Мин);

IV. Представители местных (японских) средних и мелких (в основном провинциальных) родов, которые по тем или иным причинам (в том числе и силу заинтересованности в стабильной центральной власти) стали сторонниками преобразований.

Проблема подлинности указа о проведении реформ до сих пор остается дискуссионной. Ряд дословных совпадений в тексте указа 646 г. с соответствующими местами более поздних документов, обозначение уездов как «гун» (в то время как данные эпиграфики моккан доказывают, что в ходу был термин «коори»), неверное определение границ столичного района Кинай (столица в 646 г. находилась в Нанива, а в документе описывался явно другой район) и некоторые другие особенности текста позволяют усомниться в том, что указ (в той форме, в какой он представлен в «Нихон сёки») был действительно написан в 646 г. Однако, по мнению современных исследователей, это не ставит под сомнение сам факт проведения на протяжении второй половины VII в. реформ, основные направления которых были изложены в этом документе.

Первым шагом реформаторов по осуществлению поставленных целей было составление подворного реестра и налоговой росписи. По данным «Нихон сёки», подворные реестры составлялись в 646, 652, 670 и 689 гг.

Следующим за составлением реестров и росписей предприятием стало наделение землей казенно-обязанного населения. Для этого были четко установлены единицы измерения площади (поле длиной в 30 шагов и шириной в 12 шагов считалось за один тан; 10 тан равнялись одному тё̄), которые до этого времени, по всей видимости, не были унифицированы. К сожалению, о норме надела во второй половине VII в. ничего не известно (упоминается лишь, что его размер зависел от количества земли и числа населения в конкретном районе). По такой схеме наделялись землей крестьяне. Кроме того, в конце VII в. были определены привилегированные земли и доходы с дворов, жалуемые знати в качестве компенсации за земли, объявленные государственной собственностью, а также чиновникам — за службу. Так, в указе 691 г. сообщалось о землях, жалуемых в соответствии с рангом (их площадь составляла в зависимости от ранга от 1/4 до 4 тё̄). В тексте «Нихон сёки» встречаются и другие упоминания о земельных пожалованиях, размер которых непременно увязывался с рангом. Однако подобная практика во второй половине VII в. еще не была регулярной. Окончательно система привилегированных владений (должностные земли, ранговые земли и «земли за заслуги») сформировалась только в VIII в.

Наиболее типичной формой служебных пожалований для второй половины VII в., кроме натуральных выдач, оставался доход с определенного количества дворов, приписанных данному лицу, учреждению, храму и т. д. Дворы в кормление (дзикифу) получали ранговые служащие, принцы, ученые-конфуцианцы, буддийские храмы и монахи. При этом такие дворы оставались в ведении местных властей.

Проводя политику подобных пожалований, правительство старалось не допустить превращения кормлений в наследственные частные владения, о чем, в частности, свидетельствуют указ о пересмотре и изменении списков дворов в кормление, пожалованных буддийским храмам (679 г.), и указ об аннулировании пожалованных в кормление дворов и требование вернуть их государству (682 г.).

Важнейшей областью деятельности реформаторов было создание центрального аппарата управления. В 645 г. были учреждены должности трех министров: левого (садайдзин), правого (удайдзин) и внутреннего — найдайдзин (должность главного министра — дадзё дайдзин была введена в 671 г.). Однако сами министерства были созданы только в 649 г.

В окончательном виде новый правительственный аппарат состоял из восьми министерств:

Церемоний (сикибусё),

По делам знати и государственного церемониала (дзибусё),

Народных дел (мимбусё),

Военных дел (хёбусё),

Наказаний (гёбусё),

Казны (окурасё),

Центральных дел (накацукасасё),

Двора (кунайсё).

Кроме указанных выше учреждений, в «Нихон сёки» упоминается совет по делам небесных и земных божеств (дзингикан), которому подчинялись все синтоистские храмы в провинциях.

В «Нихон сёки» упоминаются также должности помощников министров (гёситайфу и нагон). С 696 г. эта должность стала называться дайнагон. Эти помощники вместе с главным, левым и правым министрами образовывали большой государственный совет (дадзёкан), который упоминается в «Нихон сёки» с 686 г.

Так как осуществить реформы на местах можно было только через местную администрацию, то к ее созданию приступили немедленно. В 646 г. в качестве столичных были выделены «внутренние провинции» (Кинай). В них были назначены управители уездов, устроены заставы, почтовые дворы, сторожевые пункты и т. д. Именно в провинциях Кинай реформы проводились наиболее последовательно.

Особое внимание реформаторы уделяли чиновничеству как сословию, ответственному за проведение государственной политики в центре и на местах. Однако в процессе реформ пришлось отойти от концепции чиновничества, свободного от кровнородственных связей и служащего исключительно государству (двору). Хотя наследственную службу отменили еще в 646 г., а на местах вместо старых наследственных глав территорий предполагалось назначить новых управителей, подчинявшихся непосредственно центральной власти, сделать это оказалось не так-то легко. Правительству приходилось пользоваться услугами старой знати, так как людей, обладавших навыками в управлении и сведущих в области китайской политической науки, едва хватало для заполнения основных постов в центральном аппарате. Местные органы управления (начиная с уезда и ниже) фактически находились в руках местной знати. С похожими проблемами правительство столкнулось и при формировании сословия чиновников, для пополнения рядов которого в 670 г. была открыта столичная школа чиновников (в ней обучалось около 400 чел.), а в 701 г. — провинциальные школы, В указах 673, 676, 682 и 690 гг. устанавливались критерии, в соответствии с которыми производилось назначение на должности.

В выработке таких критериев во второй половине VII в. явно прослеживаются два этапа. На первом (указы 673 и 676 гг.) при назначении на чиновничьи должности отдавалось предпочтение тем кандидатам, которые имели определенные способности к выполнению служебных обязанностей (например, для всех кандидатов был установлен своеобразный испытательный срок, в течение которого они выполняли различные мелкие служебные поручения). На втором этапе (указы 682 и 690 гг.) идея государственной службы, первоначально основанная на представлениях китайской политической науки, начала приобретать традиционные японские черты. Теперь назначение на должность того или иного лица в первую очередь зависело от заслуг рода, из которого он происходил. И хотя одним из критериев продолжали оставаться личные качества кандидата, отмечалось, что даже если претендент на должность «деятелен и способен», но его происхождение не выяснено, то рекомендовать его кандидатуру не следует.

Таким образом, чужеродная для японцев идея приоритета способностей при назначении на посты все более уступала место собственно японским представлениям, вытекавшим из реалий родовых отношений.

Поскольку в Японии были глубоко укоренены традиции кровнородственной организации общества, одного введения заимствованной из Китая системы рангов было явно недостаточно для создания эффективной системы управления. Бытовавшая параллельно система удзи-кабанэ также нуждалась в реформировании.

В 682 г. был издан указ об упорядочивании удзи. Членам удзи предлагалось выделить старшего. Слишком разветвленные и многочисленные роды должны были разделиться. Включать в клановые списки посторонних лиц запрещалось, а кандидатуры глав родов подлежали утверждению властей. Таким образом, удзи узаконивались в качестве социальной категории, а их вожди стали управлять ими от имени центральной власти.

Продолжением такой политики стала реформа титулов-кабанэ. Формально старые титулы были сохранены, но в 684 г. при Тэмму была введена новая шкала кабанэ. Многочисленные и не отличавшиеся строгой иерархичностью кабанэ были сведены всего к восьми («якуса-но кабанэ»), которые образовали последовательность от высшего к низшему: махито, асоми, сукунэ, имики, мити-но си, оми, мурадзи, инаги. Высшие кабанэ новой системы — махито и асоми — до реформы не существовали. Новыми были и титулы мити-но си и имики. Другие, некогда наиболее важные кабанэ, например, оми и мурадзи, оказались в нижних графах новой шкалы.

Проведенная Тэмму реформа титулов была в значительной степени связана не только с усилиями по усовершенствованию системы управления, но и с обстоятельствами прихода к власти этого императора. Дело в том, что во время правления Тэмму оформилось ядро «новой» знати, которая выдвинулась благодаря личной преданности императору во время «смуты года дзинсин» (именуемой так по названию соответствующего года 60-летнего цикла), когда после смерти императора Тэнти в 672 г. в Японии разгорелась кровопролитная междоусобная война.

В 671 г. император Тэнти заболел и предложил

престол своему младшему брату, наследному принцу О̄ама. Поскольку сын Тэнти, принц Отомо, бывший главным министром, также претендовал на престол, О̄ама, опасаясь за свою жизнь, отклонил предложение и удалился в буддийский монастырь.

После смерти Тэнти принц Отомо взошел на престол под именем Кобун. Тем временем к принцу О̄ама стали стекаться сторонники. Образовались два враждующих лагеря, и вскоре между государем Кобун и принцем Оама вспыхнула война, получившая название «смута года дзинсин». Междоусобица продолжалась около месяца. В решающей битве Кобун потерпел поражение и покончил жизнь самоубийством, а принц О̄ама взошел на престол под именем Тэмму.

Победу Тэмму обеспечила поддержка тех сил, которые были недовольны ущемлением своих наследственных прав в результате «реформ Тайка». В первую очередь к ним относилась провинциальная знать, лишившаяся многих своих привилегий, а также старая родоплеменная аристократия. Вместе с тем, на Оама сделали ставку и представители новой «служилой знати», которые не могли похвастаться своей родовитостью. Его победа позволила выходцам из сравнительно молодых кланов получить высшие титулы и возвыситься над представителями старых аристократических родов. В дальнейшем все роды, отличившиеся во время событий 672 г., были пожалованы высокими титулами кабанэ и получили доступ в среднее звено аристократии, а кланы, которые не поддержали будущего императора, не жаловались новыми званиями, а лишь сохранили свои старые титулы.

Благодаря тому, что Тэмму умело использовал противоречия внутри правящей элиты, ему удалось укрепить свои позиции и продолжить политику реформ, направленных на создание централизованного государства. Однако преодолеть давление традиций аристократического общества так и не удалось. Хотя формально не устанавливалось никакой зависимости между иерархией титулов и чиновничьими рангами, со временем такая зависимость проявлялась все сильнее. Так, большинство лиц, получивших высокие чиновничьи ранги (с 1-го по 5-й) в VIII в., были потомками людей, которым были пожалованы высшие кабанэ (махито, асоми, сукунэ) во время правления Тэмму. В результате новая шкала титулов соединилась с системой чиновничьих рангов, где присвоение того или иного ранга и звания было обусловлено прежде всего происхождением.

Реформаторские начинания Тэмму коснулись и армии. Он начал процесс создания регулярных вооруженных сил. Задача эта была тем более актуальной, что в это время правящая элита Ямато постоянно опасалась военного вторжения Танской империи.

В то время ядро японских вооруженных сил, наряду с императорской гвардией, составляли клановые отряды, которые возглавляли предводители преданных императору родов. Приток отрядов сравнительно молодых кланов, вышедших на политическую арену после «смуты года дзинсин», укрепил военную мощь страны. Однако армия нуждалась в реформировании ее чисто клановой организации, показавшей свою неэффективность во время военных действий на Корейском п-ове.

В 675 г. было создано военное министерство, которое взяло на себя всю организацию государственного военного дела и оборонное строительство. Еще более важный шаг в проведении военной реформы был сделан в 689 г., когда была введена воинская повинность. Согласно указу, ее должен был исполнять каждый] четвертый мужчина в крестьянской семье. Централизованный набор рекрутов, впервые введенный в конце VII в., стал одной из важнейших составляющих структуры будущих государственных; вооруженных сил, окончательно оформившихся в VIII в.

Во время правления Дзито удалось завершить еще одно важное начинание Тэмму. Речь идет о строительстве новой столицы Фудзивара (которую было бы правильнее назвать дворцовым комплексом, поскольку за время своего существования она не успела развиться в полномасштабный город). Месторасположение Фудзивара было выбрано еще при Тэмму. Оно находилось к югу от будущей столицы Нара, чуть севернее от Асука, где размещались резиденции предыдущих императоров. Судя по всему, предпо лагалось, что в соответствии с программными требованиями указа 646 г. Фудзивара станет первой постоянной резиденцией государей Ямато.

Строительство Фудзивара было вызвано прежде всего управленческими нуждами. Ранее родоплеменная аристократия жила в своих усадьбах, разбросанных по всему району Кинай. Вместе постройкой столицы вся политическая элита (а это было приблизительно 120 чел., обладавших рангом от 5-го и выше), оказалась собранной в одном месте. В Фудзивара, согласно оценкам, могло проживать от 30 до 50 тыс. чел. (чиновники, их семьи и слуги, персонал дворца).

Обычно считается, что образцом для прямоугольной планировки Фудзивара послужила современная строителям столица танского Китая Чанъань. Впрочем, существует и другая точка зрения: моделью для Фудзивара была столица китайских императоров северовэйской династии Лоян (ось север-юг соотносится с осью восток-запад как 3:2, а не как 1:1; государев дворец располагался в центральной, а не в северной части города).

Сам же дворцовый комплекс имел форму квадрата площадью приблизительно 1 кв. км. Свободный доступ в него через любые из двенадцати (по 3 с каждой стороны) ворот был дозволен только высшей аристократии (чиновникам 5-го ранга и выше). Остальные чиновники могли использовать только те ворота и только в то время, которые им были предписаны. Ворота носили названия родов, известных своей службой и преданностью [Тадзихияматобэ, Тиисакобэ, Такэрубэ и др.]. По всей вероятности, каждый род был ответственен за поддержание порядка в своем секторе.

Хотя Фудзивара прослужила столицей не так уж долго — всего 16 лет, — она успела послужить резиденцией для трех правителей: Дзито (часть правления), Момму и Гэммэй (часть правления). Можно сказать, что ее строительство знаменовало собой важный психологический перелом: резиденция правителей Ямато постепенно переставала быть кочующей с места на место.

Важнейшим итогом реформ второй половины VII в. было формирование в Японии качественно иной государственной структуры, которая в определенной степени сумела преодолеть аристократические традиции прежнего социального устройства. Правда, реформы не всегда были последовательными и даже таили в себе серьезные противоречия (например, признание привилегированного положения кланов и одновременное отстаивание монопольного статуса чиновничества в сфере управления). Тем не менее, реформаторская деятельность создала условия для появления кодекса законов «Тайхо рицурё» и к созданию на его основе государства централизованного типа («государства, основанного на законах» — «рицурё кокка»).

Часть III.

«Государство Рицурё»

Глава VII.

«Япония периода Нара (710–794)»

Изначально, «Периодом Нара» называлось время, когда столицей Японии был город Нара (710–784). Кроме того к нему обычно приплюсовывают еще 10 лет (784–794), в течение которых двор находился в Нагаока. Это вполне оправдано, поскольку тот отрезок времени по всем своим социально-экономическим и культурным параметрам был продолжением предшествующего периода.

В более широком плане период Нара можно рассматривать как время продолжения начатых в VII в. реформ, ставивших своей целью превращение Ямато в «цивилизованное» по дальневосточным меркам государство. Поэтому в Японии период, включающий в себя вторую половину VII в., когда начали проводиться в жизнь реформы Тайка, период Нара, а также начало периода Хэйан, принято называть «периодом государства, опирающегося на законы» («рицурё̄ кокка»). Действительно, именно тогда японцы планомерно пытались воплотить в жизнь политический идеал централизованного государства, все стороны функционирования которого должны были определяться однозначно заданными правилами, или законами. Интересно, что составленные в VIII в. законодательные своды формально продолжали действовать в Японии вплоть до периода Мэйдзи (вторая половина XIX в.), а все более новые законы рассматривались (во всяком случае теоретически) лишь как дополнение к ним.

Период Нара [и период «государства рицурё» в целом) можно определить как время формирования высокоцентрализованного государства по китайскому [танскому] образцу (прямое корейское влияние в то время практически сошло на нет]. Желание походить на Китай и быть равным ему проявлялось во всех областях государственной жизни: официальной идеологии, структуре чиновничества, административном делении, надельной системе землепользования, письменной культуре, архитектуре, масштабных строительных проектах и т. д. Однако местные политические и культурные традиции с самого начала вносили заметные коррективы во все мероприятия центральной власти. В результате сформировалось общество, разительно отличавшиеся от китайского. Реформаторы явно недооценили степень культурных, социальных и экономических отличий Японии от Китая, и в конце периода Нара уже стал хорошо заметен процесс упадка центральной власти, не сумевшей справиться с местничеством.

Период Нара является первым в истории Японии, для которого существует довольно обширная и разносторонняя источниковедческая база: материалы официальной хроники «Сёку нихонги» дополняются данными законодательных сводов, описаний провинций Японии «Фудоки», эпиграфики, различными документами текущего делопроизводства, хрониками буддийских храмов, поэтическими антологиями.

Хроника «Сёку нихонги»

Поскольку мифологическое обоснование легитимности правящей династии было к тому времени более или менее закончено, на смену мифологическо-летописным сводам в период Нара пришли погодные хроники. Наиболее значительным примером такого рода была «Сёку нихонги» («Продолжение анналов Японии», 797 г.). Она состояла из 40 свитков и охватывала период 697–791 гг. Хроника составлялась в три этапа. Окончательный вид ей придали Фудзивара Цугицуна и Сугано Мамити.

Общим свойством мифологическо-летописных сводов и хроник является то, что они были рассчитаны не на современников событий, а на их потомков. Именно в их сознании должна была сложиться модель прошлого, которую конструировали составители хроник. Однако хроники отличались от более ранних памятников существенными особенностями. Если «Нихон сёки» и «Кодзики» оказали серьезное влияние на все жанры словесности (поэзию, прозу и историографию), то непосредственное влияние «Сёку нихонги» ограничивалось, по преимуществу, собственно исторической мыслью, которая окончательно выделилась в качестве самостоятельного жанра словесности. В «Сёку нихонги» уже не встречаются яркие («художественные») описания характеров и поступков — она целиком построена на сухом хронологическом изложении. Намного меньше в ней и прямых заимствований из китайских произведений.

В «Сёку нихонги» хронология (с точностью до дня) сделалась основным принципом построения текста. Если раньше отдельные сообщения тяготели к сюжетной законченности, и под одной датой редко сообщались разнохарактерные сведения, то теперь в отчете за день стала помещаться самая разнообразная информация. Событие в «Сёку нихонги» предстает не как законченная данность, а как процесс.

Таким образом, была окончательно осознана связь истории со временем, причем «плотность» наполнения хроники событиями значительно возросла. И это неудивительно, ибо, в отличие от более ранних памятников, записи «Сёку нихонги» велись одновременно с происходившими событиями, а не фиксировали давно прошедшее.

Совершенствовалась и «технология» летописания. Для составления «Нихон сёки» потребовалось 39 лет, а для «Сёку нихонги» — только 6. Первичные данные предоставлялись государственными учреждениями (т. е. чиновниками, за плечами которых было более или менее единообразное образование). Это минимизировало использование разнородных источников (что свойственно более ранней традиции) и вносило определенный вклад в формирование специфической чиновничьей культуры, контуры которой все более не совпадали с культурой народной. Детализация описания сопровождалась сокращением пространства, охватываемого повествованием. Для того, чтобы попасть на страницы хроники, как правило, нужно было обладать рангом не ниже пятого (или же совершить что-нибудь действительно выходящее за рамки привычного).

Главными объектами описания хронистов по-прежнему остались правитель и его непосредственное окружение (в котором к концу периода на первый план выдвинулась северная ветвь рода Фудзивара). Последовательное применение получили девизы правления, в соответствии с которыми и осуществлялись датировки. У каждого отрезка времени мог быть только один «хозяин», и им считался сам государь. Если в его правление происходили какие-либо важные события, то именно он имел право на провозглашение нового девиза даже во время своего неоконченного правления. Такое понимание предполагало также, что после кончины императора новая эра правления могла начаться лишь с наступлением следующего после его смерти года. При этом, если раньше императоры описывались в качестве активно действующих фигур, в связи с чем повествование охватывало обширную территорию, то теперь они (и их ближайшее окружение) изображались по преимуществу в сакральном центре — дворце, — где осуществляли свои властные функции путем провозглашения указов. Например, если в «Нихон сёки» описано, как правительница VII в. Саймэй сама вместе с наследным принцем отправилась в Киби и Иё, чтобы готовить военную экспедицию на Корейский п-ов (для восстановления режима Пэкче), то в 60-х годах VIII в. аналогичный поход против Силла готовился с помощью чиновничьего аппарата, и ни о каких личных «инспекциях» императора Дзюннин не могло идти и речи. Важнейшее значение в жизнеописаниях императоров занимали генеалогические записи, которые предшествовали изложению событий, случившихся в их правление, нарушая тем самым хронологический порядок изложения. Столь подчеркнутая роль генеалогической информации представляет собой характерную особенность японских хроник и не была свойственна их китайским прототипам.

Вообще, следует отметить, что, заимствовав многие формальные особенности ведения хроник, японцы сознательно отвергли важнейшие особенности китайского исторического мышления. Если китайские хроники в конце каждого правления обычно давали более или менее сбалансированную оценку деятельности каждого императора, то японские ограничивались перечислением его достоинств или вообще отказывались от такой оценки. Причина заключалась в том, что в китайские хронисты основывались на концепции «мандата Неба», предполагавшей возможность смены неправедного правителя или династии — идее, отвергнутой на самых ранних этапах становления японской исторической и политической мысли. В Японии император (и вся династия) был выведен из сферы действия этических оценок, оставаясь сакральной фигурой.

Стимулы к составлению хроник в Китае и Японии также были различны. В Китае хроники составлялись при получении «мандата Неба» новой династией, Япония же смены династий не знала. Составление «Нихон сёки» имело своей целью доказать легитимность правящей династии, создать общегосударственную идеологию, а также было следствием желания выглядеть «цивилизованным» государством в глазах Китая и Кореи. Что касается «Сёку нихонги», то время ее создания отличалось относительной политической стабильностью. К тому времени уже сформировалась одна из доминант японского менталитета — установка на преемственность, в связи с чем основной идеологической задачей «Сёку нихонги» было формирование такого образа прошлого, который бы эту установку подтверждал. При этом достоверность сообщаемой «Сёку нихонги» исторической информации следует признать весьма высокой. В ней отсутствуют систематические искажения, и она нередко подтверждается археологическими данными.

Объектом описания как законодательных, так и исторических текстов является государство. Совпадает и субъект описания — в обоих случаях им также является само государство (т. е. эти тексты возникают не спонтанно, а по прямому государеву указу). Тем не менее, законодательные и исторические тексты разнятся в своих подходах и задачах. Если законодательные тексты можно уподобить «автопортрету» государства, то исторические — его «автобиографии». Законодательство можно назвать элементом, объединявшим различные культуры Дальнего Востока (японское законодательство строилось в соответствии с китайским, а в Корее этого времени танские законы применялись в неизмененном виде), а исторические сочинения, посвященные отечественной истории, в большей степени выражали специфику национального, становясь инструментом государственной самоидентификации. В VIII в. деятельность государства и функционирование общества подчинялись двум законодательным сводам — сначала «Тайхо рицурё» (701 г.), потом — «Еро рицурё» (составлен в 718 г., введен в действие в 757 г.; «Тайхо» и «Еро» обозначают соответствующие годам обнародования сводов девизы правлений). Текст первого дошел до нас с существенными пробелами, сохранность второго намного лучше. Как показывает текстологический анализ, их отличия друг от друга не особенно велики. Каждый из сводов состоит из двух основных разделов — «рицу» и «рё». «Рицу» (кит. «люй») представляет собой «уголовный кодекс», а «рё̄» (кит. «лин») — установления относительно государственно-бюрократического устройства и системы землепользования («гражданский кодекс»). Такая структура повторяет строение китайских законодательств. Однако необходимо учитывать, что в Китае идеологический комплекс государственного управления обеспечивался двумя главными компонентами: законодательством сводами и «ли» (яп. «рэй») — распространенной на все общество системой конфуцианских ритуалов, составлявших нерасторжимое единство с законодательством. Более того, «ли» обладали более высоким культурным статусом. В Японии же ритуалы «ли» были частично инкорпорированы в тексты законодательных сводов и не имели самостоятельного значения.

Статьи уголовного права (рицу) почти полностью утеряны, а сохранившиеся однозначно свидетельствуют о том, что они были заимствованы из танского законодательства в почти неизменном виде. Что касается «гражданских» статей (рё̄), то их сохранность намного выше. Это наводит на мысль о неравнозначной ценности рицу и рё̄ в нарской Японии. Если функционирование бюрократического аппарата действительно строилось в значительной степени в соответствии с китайскими образцами (хотя и с многочисленными изменениями), то применение китайского уголовного законодательства столкнулось со значительными трудностями, ибо вступило в конфронтацию с некодифицированными нормами обычного права. Видимо, уже тогда японцы отдавали предпочтение социальным формам контроля — надзор за исполнением правил социального поведения осуществлялся прежде всего самим обществом, а не развитой пенитенциарной системой. Реальное применение рицу также имело ряд особенностей, смягчавших предписанные законом наказания: показательно, что начиная с 810 г. вплоть до установления военного сёгунского режима двор заменял смертную казнь пожизненным заключением (отчасти это, возможно, объяснялось страхом перед местью духа покойного). Таким образом, законы рицу в нарской Японии были, скорее, неким эталоном, нежели реальным инструментом регулирования социальных отношений.

Что касается рё, то и здесь видны попытки японских законников приспособить китайские установления к местным условиям. Ревизия танского «гражданского кодекса» проходила по следующим основным направлениям:

I) Законом не определялся порядок престолонаследия; оно осуществлялось на основании обычного (некодифицированного) права.

II) Определяющая роль синтоизма в структуре официальной идеологии была закреплена созданием самостоятельного органа — палаты небесных и земных божеств (дзингикан), которая не имела над собой вышестоящего органа.

III) В отличие от Китая, в японском законодательстве присутствовал специальный раздел, посвященный правилам поведения буддийских монахов («Со̄нирё̄» — «Законы, о монахах и монахинях»), что свидетельствует о большей роли буддизма в государственной жизни Японии (хотя в Китае имелись законы, регулировавшие деятельность буддийской церкви и даосских отшельников, они не входили в основное законодательство).

IV) Возможности занятия высоких должностей лицами незнатного происхождения были в Японии намного ниже; конкурсные экзамены на занятие чиновничьей должности, идея которых была заимствована из Китая, не имели сколько-нибудь существенного значения (определяющим было происхождение кандидата).

V) Контроль за делами на местах (на уровне уездов) в Японии фактически находился в руках местной знати; в отличие от Китая, где управители провинций и уездов назначались из центра, в Японии центр назначал только управителей провинций.

VI) В отличие от танского Китая, земельные наделы в Японии выделялись не только мужчинам, но и, женщинам (в Китае их получали только вдовы, в том числе наложницы). Японские женщины обладали также правом наследования. Вообще, в японском обществе положение женщины было выше, чем в китайском. Это подтверждается как значительным числом женщин на японском престоле в VIII в., так и часто практиковавшейся матрилокальностью (муж поселялся в доме жены). В аристократических и чиновничьих кругах рождение в семье девочки зачастую приветствовалось, поскольку создавало потенциальную возможность удачно выдать ее замуж и таким образом поднять собственный социальный престиж.

VII) В отличие от единообразного (вне зависимос ти от места проживания) налогообложения в Китае ремесленными продуктами (каждый человек должен был платить налог тканями), в японском законодательстве для многих регионов были указаны специфические местные продукты (в основном — морского промысла), которые должны были доставляться непосредственно ко двору. При этом единицей налогообложения выступал не отдельный человек, а вся община.

В целом можно сказать, что модификация, которой подверглось в Японии танское законодательство, помимо того, что она отражала местные особенности, свидетельствовала о сохранении там элементов родовых отношений в устройстве общества и организации управления.

Для того, чтобы законодательные своды не вступали в острое противоречие с жизнью, их постоянно корректировали, не внося при этом исправлений в основной текст. Изменения производились в форме издания дополнений к законодательству (кяку) и руководств по его применению (сики), которые затем собирались в отдельные сборники. Кроме того, в IX в. появились систематизированные комментарии к законодательным сводам (вернее, только к «гражданскому кодексу» — «Рё-но гигэ», 833 г., и «Рё-но сюгэ», 859–877 гг.).

Летопись «Сёку нихонги» и законодательные своды являются наиболее важными письменными источниками по истории и культуре VIII в. Однако, помимо них существует немало других свидетельств, которые привлекаются историками для уточнения, реконструкций и сопоставительного анализа.

Около 10 тыс документов на бумаге из хранилища Сё̄со̄ин в крупнейшем буддийском храме Нара — То̄дайдзи — представляют собой плод деятельности высокоорганизованного административного аппарата. Управление по переписке сутр (сякёсё) было организовано примерно в 736 г. при дворце Комё (супруги императора Сёму), но превратилось потом в одно из подразделений храма То̄дайдзи. Вплоть до конца периода Нара в нем производилась не только копирование буддийских сутр, но и составление документов, имевших отношение к функционированию храмового комплекса в его взаимоотношениях с другими государственными учреждениями.

Поскольку многие из этих текстов написаны на обороте документов, уже использованных в других ведомствах (что свидетельствует как о ценности бумаги в то время, так и о политически неангажированном характере этого источника), то документы Сё̄со̄ин предоставляют дополнительную возможность для реконструкций в области исторической демографии (подворные списки), системы налогообложения, устройства бюрократической машины и т. д.

«Фудоки»

Основным объектом описания официальной хроники «Сёку нихонги» был император и его непосредственное окружение (двор). Однако для лучшего управления страной требовалась «инвентаризация» всего того, что находилось в ее пределах. Для решения этой задачи в 713 г. был провозглашен указ о составлении «Фудоки» («Описаний земель и обычаев»). Описание провинций Харима и Хитати было завершено в 715 г., Идзумо — в 733 г., Бунго и Бидзэн — еще позже. Данные по остальным провинциям до нас не дошли. Полностью сохранился только текст «Идзумо-фудоки».

В «Фудоки» характеризовались географические особенности провинций и входивших в них уездов, отмечалось наличие полезных ископаемых, животных, растений, пригодных для землепашества земель. В них широко представлены местные мифы и предания, дающие возможность судить о бытовании представлений и верований, отличных от тех, что были зарегистрированы придворной традицией («Кодзики», «Нихон сёки», «Сёку нихонги»). Данные «Фудоки» свидетельствуют о значительном культурном многообразии, свойственном древней Японии. Важным источником, проливающим свет на особенности историко-культурного развития Японии в VII–VIII вв., являются эпиграфические материалы. С этой точки зрения большое значение имело открытие в 1961 г. не слишком известного ранее типа текстов (до тех пор его корпус ограничивался приблизительно 350 образцами, находящихся в хранилище Сёсоин в Нара), зафиксированных на деревянных табличках (букв, «деревянных письменах» — моккан). Такая табличка представляет собой дощечку 10–25 см в длину и 2–3 см в ширину. Размеры дощечки зависели от длины сообщения (сообщений, переходящих с одной таблички на другую, не зафиксировано).

Данный тип эпиграфики был известен в Китае и Корее, древнем Китае подобные таблички изготавливали не из дерева, а из бамбука. В отличие от Японии, они имели стандартный размер в 30 или 45 см, и их было принято сшивать (т. е. они могли вмещать любой объем информации). В Корее количество находок моккан невелико, но считается, что этот вид эпиграфики был заимствован японцами именно оттуда. К настоящему времени обнаружено приблизительно 200 тыс. табличек, причем количество мест находок составляет около 250. Только при раскопках усадьбы принца Нагая (влиятельного царедворца в правление Сё̄му, 724–749) в Нара в 1988 г. их было найдено около 50 тыс. Самые ранние таблички датируются второй четвертью VII в. Наибольшее количество находок концентрируется в Фудзивара (служила резиденцией правителей Ямато в 694–710 Годах) и Нара, но они встречаются и на периферии

государства.

Широкое использование моккан определялось такими свойствами дерева, как его относительная легкость и прочность (что делало возможным транспортировку табличек на большие расстояния), а также возможностью их повторного использования (прежняя запись соскабливалась и наносилась новая).

Большинство из найденных моккан так или иначе связаны с функционированием государственного аппарата (переписка между центральными ведомствами, между центром и местными органами власти — управлениями провинций, уездов, почтовыми дворами). Интересно, что моккан пересылались только по государственной административной вертикали — обмена информацией между чиновниками на уровне уездов или провинций не зафиксировано. По-видимому, государство не регулировало непосредственно вопросы управления на уровне уезда.

К настоящему времени известны несколько типов сообщений на моккан. В наиболее общем виде их можно подразделить на три типа:

Сообщения,

Учебные тексты,

Товарные бирки.

Последние были наиболее массовой разновидностью моккан. Эти бирки, на которых указывался вид продукции, ее количество, отправитель и получатель, прикреплялись к грузу, который отправлялся в вышестоящие инстанции (либо владельцу поместья) в качестве налога. Кроме того, ими маркировали уже полученные налоговые поступления при их сортировке и направлении на склады.

Моккан, которые принято квалифицировать как «сообщения», включают в себя:

I) Распоряжения вышестоящих ведомств (основной массив — вызовы чиновников к месту службы государственными органами, т.e. «повестки»: например, распоряжение писцам прибыть в определенное место для копирования сутры). После того, как моккан доходил до адресата и написанное в нем распоряжение выполняюсь, эти моккан выбрасывали (оригинал сообщения мог изготавливаться на бумаге и храниться в архиве).

II) Донесения от нижестоящего ведомства (чиновника) вышестоящему (главным образом, о прибытии чиновника к месту службы или крестьянина — для несения трудовой повинности, а также о доставке груза).

III) Запросы одного ведомства другому о доставке какого-либо груза.

IV) Послания, сопровождавшие отправку груза в ответ на запрос.

V) Послания, удостоверяющие получение груза.

VI) Разрешения на провоз груза через ворота дворца Нара или через какой-либо другой пункт

проверки (заставу).

VII) Удостоверения о прохождении груза через ворота дворца Нара или же другой пункт проверки (заставу).

VIII) Выставлявшиеся на дорогах объявления о розыске вора или пропаже домашнего скота.

Таким образом, подавляющее большинство этого вида моккан также было связано с перемещением грузов или людей. Кроме того, встречаются тексты, использовавшиеся в процессе обучения (выдержки из произведений китайских философов, «домашние задания» по иероглифике) Моккан представляют собой особую ценность, поскольку они не предназначались для длительного публичного использования (наиболее типичные места их находок — древние помойки, водосточные канавы) и потому не подвергались целенаправленному редактированию, подчиненному определенным идеологическим задачам. Массовые находки моккан заставили пересмотреть прежние оценки относительно степени зрелости японской культуры VII–VIII вв. Выяснилось, что она была в значительной мере письменной, а государственное управление уже в то время осуществлял относительно широкий слой грамотных чиновников. Это, в свою очередь, позволяет сделать вывод о том, что письменные памятники VIII в. возникли не на пустом месте, а представляли собой результат определенного развития письменной традиции. Очевидно, что массовый обмен письменной информацией в делах управления мог быть обеспечен только при организации соответствующей системы обучения, И действительно, в Японии появились школы чиновников: столичная — в 670 г. (около 450 учеников), провинциальные — в 701 г. (с числом учеников от 24 до 60). Кроме того, существовали школы медицины и астрологии (общее число учеников — около 110). С учетом того, что какое-то количество буддийских монахов получало образование при монастырях, такая система образования была достаточна для нужд государственного аппарата и для приобщения японцев к достижениям континентальной цивилизации и культуры; последнее в значительной степени обеспечивалось (особенно, начиная с VIII в.) с помощью письменных каналов информации (ввоза книг, их переписывания и изучения). Однако несмотря на довольно широкое распространение письменности и заимствованный из Китая пиетет перед грамотностью, идея о том, что мудрость и знания сами по себе могут послужить основанием для занятия высокого общественного положения, в Японии широкого распространения не получила. Японское общество оказалось намного более иерархичным, чем китайское, и система конкурсных экзаменов на занятие чиновничьей должности никогда не имела там серьезного значения, ибо главным всегда оставалось происхождение человека.

К VIII в. стратегический выбор модели управления по китайскому образцу был совершен. Была достигнута и относительная эффективность работы государственного аппарата, о чем свидетельствует успешное претворение в жизнь ряда грандиозных проектов (строительство Нара, храма Тодайдзи, сети дорог и т. д.).

Согласно законодательным сводам, во главе государства стоял император, который обладал верховными правами в области административного управления, назначения и продвижения чиновников, ведения внешних сношений и управления войском. Непосредственно императору подчинялись 3 высших государственных учреждения — большой государственный совет (дадзё̄кан), совет по делам небесных и земных божеств (дзингикан) и палата цензоров (дандзё̄тай), основной функцией которых было проведение в жизнь указов императоров.

Главным административным органом был дадзё̄кан (не имел соответствия среди высших государственных учреждений в танском Китае). Он обладал огромными полномочиями, что серьезно ограничивало власть правящего рода.

Внутри дадзёкан существовал высший совет по решению государственных задач (гисэйкан), куда входили только представители старых аристократических родов, обосновавшихся в пяти центральных провинциях столичного района Кинай (Ямато, Ямасиро, Сэццу, Кавати и Идзуми).

Назначение в дадзё̄кан было фактической монополией 21 рода, происходивших из Кинай и известных еще с «дореформенного» времени. К их числу относились: Фудзивара (ветвь Накатоми), Тадзихи, Абэ, Ки, Исоноками (бывш. Мононобэ), Отомо, Косэ, Исикава (бывш. Сога), Татибана, Накатоми, Фунъя, Авата, Такамуко, Симоцукэно, Оно, Агатаинукаи, Оно, Хиками, Киби, Югэмикиё, Саэки.

Особое положение среди высших государственных учреждений было у дзигинкан. Фактически это было учреждение, выведенное из подчинения дадзё̄кан. Формально во главе дзингикан стоял чиновник младшего 4-го ранга, а самом деле его возглавлял сам император, являвшийся первосвященником (именно в этом, видимо, кроется причина столь высокого положения дзингикан в системе высших государственных учреждений). Основными функциями дзингикан были: проведение храмовых (синтоистских) служб, религиозных празднеств и различных синтоистских (прежде всего общегосударственного масштаба) церемоний и т. д.

Еще одним высшим государственным учреждени-ем являлась дандзё̄тай (палата цензоров). Основной ее функцией было следить за соблюдением законодательных норм в столице и на местах. Палата цензоров осуществляла инспекционные проверки провинциальных и уездных управ и расследовала различные нарушения закона. Глава палаты цензоров имел право прямого доклада императору, минуя дадзё̄кан (в реальности это право осуществлялось очень редко). Согласно закону, деятельность дандзё̄тай не была подотчетна дадзё̄кан, хотя фактически именно дадзёкан санкционировал дея тельность палаты цензоров и получал всю итоговую документацию.

Несмотря на значительное число политических кризисов, связанных, в основном, с порядком наследования, положение в стране в целом оставалось довольно устойчивым. Косвенным свидетельством этого может служить как отсутствие крепостных стен в Нара, так и устройство японской армии. Если в Китае она подчинялась непосредственно центральным властям и концентрировалась в районе столицы, то в Японии основные воинские части были распределены по всей стране и находились в подчинении у управителей провинций. Японская армия состояла из гундан и эфу (провинциальных и столичных частей). Каждый крестьянский двор направлял в гундан одного вооруженного пехотинца и обеспечивал его пропитанием. Часть рекрутов отправлялась на службу в столицу (срок службы составлял 1 год), часть — на Кюсю для охраны границы (на 3 года). Остальные рекруты оставались в местах проживания, где проводилась их воинская подготовка, принимавшая форму кратковременных сборов. В качестве офицеров назначались представители местной знати (в Китае все офицеры назначались из центра). Общее руководство гундан было возложено на управителей провинций, т. е. на провинциальном уровне гражданские и военные функции администрации не были разведены.

Что касается воинов, сосредоточенных в столице, то их общее число составляло 5290 чел. [2600 чел. состояли в охране различных ключевых объектов дворца и столицы, а остальные 2690 были телохранителями императора и его семьи]. При этом в столичном войске многие должности были наследственными [например, охрана тех или иных ворот дворца]. Такая военная организация сложилась еще во времена, предшествовавшие реформам Тайка.

В целом, японская армия периода Нара, создававшаяся прежде всего для борьбы с внешней опасностью, не прославила себя громкими победами. Единственным серьезным испытанием для нее стала борьба с эмиси [обобщенное название племен, обитавших на северо-востоке Хонсю; в средневековье известны как эдзо, а в новое время — как айны], которая развивалась не особенно успешно. Во всяком случае, в начале IX в. продвижение японцев на север Хонсю прекратилось [здесь, безусловно, сказалось и отсутствие экономической мотивации для расширения территории].

Одной из основных задач «государства рицурё» было обеспечение надежного контроля центральной власти над всей территорией страны. В первую очередь это относилось к распоряжениям двора — они должны были непременно и в разумные сроки доходить до периферии государства и приниматься там к исполнению. Для осуществления надежной связи между центром и периферией были предприняты гигантские усилия по созданию сети дорог. В VIII в. в стране было сооружено 7 «государственных дорог» (кандо), соединявших столицу Нара с основными регионами:

Токайдо (проходила вдоль берега Тихого океана от столицы через провинцию Хитати до провинции Муцу, соединяясь с дорогой Тосандо);

Тосандо (проходила по центру о-ва Хонсю от столицы до провинций Муцу и Дэва); Хокурикудо̄ (проходила вдоль побережья Японского моря от столицы до провинции Этиго);

Санъиндо (проходила вдоль побережья Японского моря от столицы до провинции Нагато);

Санъёдо (проходила по побережью Хонсю, обращенному в сторону Внутреннего Японского моря, от столицы до провинции Нагато); Нанкайдо (проходила от столицы до Авадзи и затем по берегу о-ва Сикоку, обращенному в сторону Внутреннего Японского моря с ответвлениями во все четыре расположенные там провинции);

Сайкайдо (проходила по провинциям о-ва Кю̄сю̄).

Все дороги подразделялись на «большие», «средние» и «малые». Статус «большой» имела только Санъёдо — поскольку через о-в Кюсю пролегал путь на материк, а также по военно-стратегическим соображениям (в VIII в. Япония постоянно опасалась вторжения из Силла и Китая и сама тоже еще окончательно не отказалась от планов по «умиротворению» Силла). Статус «средних дорог» был присвоен Токайдо и Тосандо (ввиду военной экспансии Японии на север Хонсю эти направления были признаны стратегически важными). Остальные дороги считались «малыми».

На государственных дорогах располагались управления провинций (около 60). От них были проложены дороги к управлениям уездов (около 600). На дорогах были устроены почтовые дворы, обеспечивавшие государевых гонцов ночлегом и лошадьми. В зависимости от статуса дороги на них содержалось от 5 до 20 лошадей. Как правило, почтовые дворы находились на расстоянии приблизительно 16 км друг от друга (их общее число составляло чуть более 400).

Археологические исследования недавнего времени показали, что дороги того времени были прямыми и широкими [дорога Нанива-Нара — 18 м, Фудзивара-Нара — 23 м, Нара-управления провинции-управления уездов 6-13 м. Это свидетельствует о том, что они появились не стихийно, а в результате планомерной деятельности государства. Частич-ное исключение составляли существовавшие издавна дороги внутри уездов, которые затем были спрямлены и соединены в единую сеть с вновь построенными].

Судя по всему, планомерное строительство дорожной сети было начато не из-за возникновения экономической потребности в ней, а именно для нужд государственного управления. Дороги использовались для доставки налогов, которые собирались в натуральной форме, для передачи на места распоряжений центральных властей и отчетов местных властей в столицу, для транспортировки людей и грузов при проведении общественных работ (строительства столицы, буддийских храмов, ирригационных сооружений), для перемещения войск. Землемерные работы, связанные с надельным землепользованием и проведением административных границ между провинциями, также имели точкой отсчета именно государственные дороги.

Созданная дорожно-транспортная система была весьма эффективной. В VIII в. расстояние между Нара и Кю̄сю̄ покрывалось гонцами за 4–5 дней, а между столицей и северо-восточными районами Хонсю̄ — за 7–8 дней. Позднее, по мере эрозии государственных институтов в период Хэйан, в начале IX в. этот срок увеличился до 6-12 дней в первом случае и до 13 дней — во втором. Это произошло из-за сокращения числа почтовых дворов и ухудшения качества самих дорог.

При создании общегосударственной системы сообщения водные коммуникации были почти полностью проигнорированы (это касается как рек, так и моря). Хотя и существовали расположенные на реках лодочные станции, число их было крайне невелико. Таким образом, в этой сфере в Японии осуществлялась типичная стратегия чисто сухопутного земледельческого государства. Характерно, что и японская столица располагалась не на морском побережье, а в глубине материковой части страны. В японской исторической литературе для обозначения столицы VIII в. используются два термина — Нара и Хэйдзё. Первый фиксируется в поэтической антологии «Манъё̄сю̄» (вторая половина VIII в.) и происходит от названия равнины, на которой был расположен город (Нара, видимо, означает «плоский, ровный, мирный, спокойный»). Однако в официальных документах того времени более употребительным был топоним Хэйдзё̄, который состоит из двух иероглифов: «плоский» и «замок, столица». Следует заметить, что сочетанием тех же самых иероглифов обозначалась и столица царства Северное Вэй в Китае.

Нара находилась в 18 км к северу от прежней столицы Фудзивара. Причины, по которым двор покинул свою прежнюю резиденцию, не вполне ясны. Наиболее распространенным объяснением является то, что новая столица лучше соответствовала традиционным китайским принципам расположения построек «среди ветров и потоков» (яп. фӯсуй, кит. фэншуй), согласно которым, как достоверно известно, выбиралось месторасположение более поздних императорских резиденций (Нагаока и Хэйан). В самом деле, в полном соответствии с китайскими требованиями к востоку от Нара протекала река, на юге находился пруд, а за ним простираюсь равнина; на западе город окаймляла широкая дорога, на севере возвышались горы, переходившие в холмы, непосредственно окружавшие столицу с трех сторон.

Существует также предположение, что перенос столицы мог быть обусловлен ритуальными мотивами, связанными с жестоким голодом и эпидемиями, поразившими страну в годы правления Момму: в связи с этим правителю, якобы, требовалось сменить место своего обитания для избавления от скверны. Выдвигаются и вполне рациональные объяснения: например, выгодное расположение Нара в точке пересечения транспортных путей, или недостаточные размеры Фудзивара для размещения быстро разраставшегося государственного аппарата. Последнее объяснение представляется малоубедительным, так как издержки по переносу столицы заведомо превосходили любые трудозатраты по ее расширению. Так или иначе, Нара стал единственным «настоящим» городом своего времени (после переезда двора в новую столицу прежняя — Фудзивара — пришла в запустение, многие постройки в ней были разобраны и использованы при возведении Нара).

Весь период Нара отмечен сильным китайским влиянием. Оно проявлялось и в архитектурном облике города. С самого начала столица застраивалась по плану, который имел много общего со столицей танского Китая — городом Чанъань. Нара представляла собой прямоугольник размерами 4,8 на 4,3 км. Более походившая на огромную площадь главная магистраль города шириною в 67,5 м — Судзаку («Красный сокол», «Феникс») — разделяла Нара на правую и левую половины (западную и восточную). По обе ее стороны были выкопаны каналы шириной 7 м. С севера на юг город пересекали 9 улиц (бо), а с запада на восток — 10 (дзё̄), образовывавших, таким образом, 72 квадратных квартала площадью 1800 сяку (553 кв. м) каждый. Несколько позже на северо-востоке были построены еще 12 кварталов («внешняя столица» — «гэкё»), а на северо-западе — 3 «полуквартала».

Между Нара и Чанъанью имелись, однако, и существенные отличия. Дворец государя и административные постройки, организованные в Нара в единый архитектурный комплекс, занимали 4 квартала в северной части столицы, а в Чанъани дворец и министерства располагались обособленно. Не в пример китайской столице Нара не имела крепостных стен. Только дворцовый комплекс (точно так же, как и в Фудзивара) был обнесен довольно толстой, (210–270 см) глинобитной стеной высотою около 5 м.

Еще одним отличием от Чанъани был строительный материал: в Японии при возведении зданий камень и кирпич не использовались. Весь город, включая дворцовый комплекс и буддийские храмы (в 720 г. их насчитывалось 46), строился из дерева, что делало его весьма уязвимым для огня (но более безопасным в случае землетрясения). Учитывая сравнительную недолговечность дерева как строительного материала, можно смело утверждать, что ни одно из зданий того времени не дошло до нас в неизменном виде, а бронзовые статуи, бережно сохраняемые в многочисленных буддийских храмах Нара, гораздо старше тех построек, внутри которых они находятся.

В Нара не было синтоистских святилищ. Это было связано с тем, что синтоистские божества обладали магической силой только в месте своего первоначального обитания. Вместе с тем, в столице располагалось множество буддийских храмов, крупнейшими из которых были Сайдайдзи, Тосёдайдзи и Якусидзи (в западной части столицы) и Кофукудзи, Гангодзи и Дайандзи (в восточной части). Однако самым грандиозным храмовым комплексом (причем не только этого времени, но и во всей японской истории) был Тодайдзи, расположенный на самом северо-востоке столицы.

Строительство То̄дайдзи осуществлялось как на средства двора, так и на пожертвования. В храмовой хронике То̄дайдзи («Тодайдзи ёроку», начало XII в.) указывается, что на возведение храма были собраны пожертвования от 51590 чел., а на отливку статуи Будды — от 372075 чел. Строительство храма, занимавшего площадь около 90 га, действительно потребовало гигантских усилий. Достаточно сказать, что размеры «золотого павильона» («кондо»), ныне самого большого в мире деревянного сооружения (сохранился в пропорции 2:3 по отношению к первоначальному строению), составляют: длина 57 м, ширина — 50 м и высота — 49 м. На выплавку же 16-метровой статуи Будды пошло около 400 т меди. Работа по сооружению статуи началась в 747 г. и была окончательно завершена в 755 г. Возведение в короткий срок грандиозного по тем временам города потребовало мобилизации огромных людских ресурсов. Если в V-VI вв. основным видом общественных работ было строительство курганов, то в начале VIII в. все силы страны были направлены на возведение столицы.

Перепад высот на территории Нара составлял в то время 14 м. В ходе строительства было срыто около 400 тыс. куб. м холмов и засыпано 800 тыс. куб. м низин. Расчеты показывают, что только для этого потребовалось около 1 млн. человеко-дней. Для возведения же дворцового комплекса, строительство которого заняло приблизительно 2 года, было необходимо использовать 3 тыс, работников ежедневно, а объем трудозатрат во время строительных работ в остальной части столицы оценивается как в 20 раз больший. Так же, как и в Фудзивара, при строительстве Нара был прорыт специальный канал длиной в 3 км и шириной в 10 м, который использовался для доставки строительных материалов, а в дальнейшем для доставки товаров на рынки.

Всего в городе имелось 2 рынка. Они находились под непосредственным контролем правительства, устанавливавшего фиксированные цены, и торговали на них как купцы, так и само государство. Поступали товары и от управлений провинциями и крупных буддийских храмов. Кроме продовольствия (риса, рыбы, овощей, соли, водорослей, молока и др.), на рынках можно было приобрести письменные принадлежности, буддийские сутры, одежду, посуду, украшения и т. д. Кроме того, в Нара стекались подати со всей страны. Из табличек-моккан, найденных в усадьбе принца Нагая, нам известно что из дальней восточной провинции ему доставляли лиловый (цвет аристократии) краситель для его одеяний; морскую капусту — из уезда Сима провинции Сима; рис — из Кудара в Сэццу; сушеное мясо — из Охара в Идзумо; одежду — с о-вов Оки, овощи — из соседней провинции Ямасиро. Документы показывают, что в усадьбу принца продукты и товары доставлялись по крайней мере из 19 провинций.

В столице и ее ближайших пригородах проживало по разным оценкам от 100 до 200 тыс. чел. 7-10 тыс. чиновников с семьями (35–40 тыс. чел.), ремесленники, дворовые люди, монахи, крестьяне. Помимо них, город наводняли приезжие из провинции — чиновники, а также крестьяне, прибывшие сюда для работы на стройках (для этого каждые 50 дворов были обязаны предоставить в порядке трудовой повинности двух мужчин, менявшихся каждые 3 года) и для охраны столицы (сроком на 1 год). Кроме того, в столице находилось немало людей без определенного рода занятий — в основном, бывшие крестьяне, бежавшие от налогового гнета в столицу, где время от времени осуществлялись широкомасштабные благотворительные мероприятия [в 773 г., например, пособия были выданы почти 20 тыс. чел.].

На территории собственно дворца проживал сам император, его старшая жена, довольно многочисленные младшие жены и женский «обслуживающий персонал», поставляемый семь ями управителей уездов, а также влиятельными родами (удзи) из района Кинай. Кроме того, в столице находились члены императорской фамилии (братья и сестры императора и их дети), а также около 150 семей высшей аристократии (5-го ранга и выше). Количество чиновников 6-8-го рангов оценивается приблизительно в 600 чел., чиновников без ранга — в 6 тыс. Все они являлись на службу в свои ведомства, расположенные на территории дворцового комплекса, занимавшего площадь 120 га. Земля для возведения жилых построек выделялась в зависимости от ранга и занимаемой должности. Владения высшей аристократии находились в непосредственной близости от дворца и занимали площадь в 4 тё (1 тё равнялся приблизительно 16 тыс. кв. м). Обладателям 4-5-го рангов предоставлялись участки размером в 1 тё, 6-го ранга и т. д. Простые же горожане получали участок в пригороде. Чем меньше были участки, тем на большем удалении от дворца они располагались. Средняя семья низкорангового чиновника насчитывала примерно 10 чел. На участках, где они проживали, обычно стояли 2–3 строения с соломенной крышей и земляным полом. Правительство призывало горожан покрывать крыши своих домов черепицей, красить столбы киноварью, а стены — белить, однако это не имело видимых результатов. Даже в усадьбе принца Нагая подавляющее большинство строений черепицей крыто не было.

В VIII в. все население Японии, составлявшее около 6 млн. чел., подразделялось на две главные категории: рё̄мин («добрый люд») и сэммин («подлый люд»). К рё̄мин относились: ки (чиновники 1-3-го рангов), цуки (чиновники 4-го и 5-го рангов), остальные чиновники (6-8-й ранги), бякутё̄ (свободные общинники), синабэ и дзакко (ремесленники, находившиеся в непосредственной зависимости от двора). В категорию сэммин входили кладбищенские сторожа, преступники и их семьи, превращенные в государственных рабов, частнозависимые и частные рабы.

Чиновничество в Японии (как и в Китае) разделялось на столичное [найкан] и провинциальное [гайкан]. Внутренняя структура столичного служилого сословия в Японии VIII в. оформлялась при помощи рангов. Ранговая шкала состояла из 30 градаций, сведенных в 9 ранговых категорий (ви, совр. и). Все 9 рангов дробились на старший и младший; ранги с 4-го по 9-й подразделялись еще на верхнюю и нижнюю ступени: например, 3-й старший ранг; 4-й старший ранг верхней ступени; 4-й младший ранг нижней ступени. Для провинциального чиновничества существовала своя собственная система рангов (гэи) из 20 ступеней, сведенных в 5 ранговых категорий. Кроме того, была предусмотрена отдельная система градации для принцев. Для них имелись 4 класса (хон), принадлежность к которым непосредственно зависела от степени родства с императорским родом. Придворное же чиновничество подразделялось следующим образом: Ки («благородные»). К этой категории относились высшие чиновники 1-3-го рангов. В основном это были представители самых могущественных кланов, а доступ в эту категорию переселенцам из Китая и государств Корейского п-ова был практически невозможен (единственным исключением в VIII в. был Кудара-но Коникиси Кэйфуку, дослужившийся до 3-го младшего ранга).

Чиновники 4-го ранга занимали промежуточное положение между ки и цуки. Они не имели привилегий чинов 3-го ранга и выше, но могли занимать высшие государственные должности и входить в состав гисэйкан, что было недоступно чинам 5-го ранга.

Цуки (чиновники 5-го ранга) занимали большую часть придворных должностей. 5-й ранг был минимальным для получения должности при дворе и был своеобразным «стартовым рангом» для успешной придворной карьеры чиновника.

Чиновники 6-8-го рангов составляли низшее звено служилого сословия. Именно эта категория чиновничества более всего соответствовала китайским представлениям о государственной бюрократии, так как значительная их часть добивалась своего положения за счет способностей и профессиональных знаний, а не по причине родства с могущественными кланами.

Обладатели 9-го (начального) ранга, по всей видимости, еще не считались полноправными чиновниками. Время пребывания в 9-м ранге расценивалось как своеобразный испытательный срок для лица, начинавшего служебное продвижение.

В соответствии с их рангами, чиновники получали экономические льготы и правовые преимущества. Они сводились к правам на получение определенного количества «ранговых полей» (идэн), дворов в кормление (дзикифу), рангового жалования (ироку), сезонного жалования (кироку), которое выдавалось дважды в год во 2-ю и 8-ю луну, и к праву иметь определенное количество личных слуг (сидзин).

Кроме экономических льгот, дифференцированных по рангам существовали и экономические привилегии на получение определенного количества полей (сикибундэн), дворов в кормление и количества слуг в зависимости от должности.

Правовые привилегии, дифференцированные по рангам, заключались, во-первых, в праве на соискание должности соответствующего ранга в административном аппарате, во-вторых, в праве на постройку гробниц определенного размера, в-третьих, в праве на пользование привилегиями в случае совершения конкретным чиновником уголовного преступления и, наконец, в праве предоставления чиновникам (обычно 1-5-го рангов) рангов своим сыновьям и внукам.

Последняя разновидность рангов называлась «теневыми рангами» [онъи]. Сущность системы «теневых рангов» заключалась в следующем. Чиновники 1-5-го рангов, в зависимости от высоты своего собственного ранга и заслуг перед государством, могли — отбрасывать тень своего положения» на своих сыновей и внуков и предоставлять им ранги без всякой аттестации и «проверки заслуг». Такая система способствовала аристократизации придворного чиновничества и заметно ограничивала проникновение в среду придворного чиновничества представителей провинциальных и неяпонских родов.

Наконец, еще одной специфической привилегией представителей аристократии столичного района, обладавших чиновными рангами, было владение родовыми буддийскими храмами (удзидэра).

Почти все представители столичной знати несколько раз в течение жизни командировались на несколько лет на должности управителей провинций, помощников управителей провинций, провинциальных инспекторов и т. д. Служба в провинции (известны случаи, когда назначенный в провинцию чиновник оставался в столице и был лишь номинальным главой провинциальной управы) давала столичной знати дополнительные возможности для обогащения за счет обработки пустовавших земель и отчуждения большей части прибавочного продукта крестьян.

К местной знати (т. е. знати тех местностей, которые находились за пределами столичного района) относились управители уездов и другие уездные чиновники и их родственники.

В отличие от управителей провинций, сроки службы которых были фиксированы законом (6 лет, хотя фактически срок мог составлять 2–3 года), управители уездов в большинстве случаев назначались пожизненно из числа потомков бывших куни-но мияцуко (представителей местной уездной знати, управлявших до реформ VII в. теми же территориями). Хотя социальное положение уездных чиновников было значительно ниже, чем провинциальных, они тоже получали соответствующие их положению экономические льготы и различные привилегии. В отличие от провинциальных чиновников, их уездные коллеги не получали сезонное жалование (кироку), зато размер должностных наделов уездной администрации был больше, чем у провинциальной. Кроме того управители уездов и их помощники владели рабами, на которых также выдавался надел.

Как и столичное чиновничество, местная знать получала ряд правовых привилегий:

I) Право на уменьшение наказания за совершенное преступление (хотя и не столь значительное, как это было бы в аналогичном случае с чиновниками столичного района).

II) Право на обучение сыновей и других родственников управителей уездов в провинциальных школах (кокугаку), что давало впоследствии теоретическую возможность для поступления в столичную школу чиновников (дайгаку), а после ее окончания получить столичный чиновничий ранг.

III) Право родственников управителей уездов

служить в дворцовой охране (первоначально эта служба была повинностью, но со временем, благодаря выгодности положения охранников, получавших сезонное жалование и ранги, она стала привилегией).

IV) Право поставлять во дворец придворных дам (унэмэ), обязанностью которых было прислуживать императору во время обеда во дворце императрицы. Так как унэмэ обычно становились женами столичных аристократов, то это давало возможность управителям уездов и их помощникам породниться с наиболее знатными родами.

Положение уездных чиновников во многом зависело от управителей провинций. В их компетенцию входило:

I — назначение управителей уездов и их помощников;

II — проведение ежегодных инспекционных поездок с целью определения результатов деятельности уездной администрации и «исправления недочетов», которые возникли вследствие «нарушения законов»;

III — оценка деятельности уездных чиновников в соответствии с результатами инспекционной поездки. Низкая оценка их деятельности могла повлечь за собой отстранение от службы, однако в большинстве случаев уездные чиновники имели хорошие отношения с провинциальными властями и сохраняли свое положение даже после отрицательной аттестации;

IV — рекомендация родственников уездных чиновников в провинциальные школы, их аттестация в конце учебного года по результатам экзаменов, рекомендация их в дворцовую охрану, а также отбор претенденток в унэмэ.

Согласно законодательному своду «Тайхорё», существовало два способа назначения уездной администрации: назначение из центра на основании личных способностей и профессиональная пригодности и назначение из среды прежних куни-но мияцуко. Позднее именно эта, последняя, система получила наибольшее распространение, и назначение на должности управителей уездов стало носить наследственный характер (система фудай). Правда, система фудай не могла полностью гарантировать сыну, что он унаследует пост своего отца. Очень часто в число претендентов на весьма выгодную должность управителя уезда включались и представители боковых ветвей, а также дальние родственники.

С 712 г. провинциальная администрация с санкции центральной власти стала активно вмешиваться в процесс назначения уездной администрации, получив право как назначения, так и смещения уездных чинов. В итоге начало складываться положение, когда связь провинция-уезд оказывалась гораздо прочнее, чем связь центр-уезд, что делало власть на местах плохо управляемой из центра.

По мере усиления внутренних противоречий в структуре управления, государство пыталось найти выход из сложившейся ситуации. В 749 г. был издан указ, согласно которому устанавливалась система наследственного назначения на должность управителя уезда потомков только одной или двух семей кланов-фудай. Однако этот указ не всегда выполнялся, и борьба разных семей внутри фудай за пост управителя уезда продолжалась.

Уже в конце VIII в. стало очевидно, что рекомендации китайской политической науки по созданию высокоцентрализованного государства были в Японии практически неосуществимы — слишком глубоко укоренились там традиционные формы управления. Государственное устройство Японии в VIII в. не стало полной копией китайского. Новое централизованное государство базировалось не на профессионально пригодном чиновничестве, а на родовой аристократии, сохранившей за собой большинство ключевых постов в центральном аппарате управления, и местной знати, состоявшей из потомков бывших глав общин, которые получали должности в местной администрации.

Самой многочисленной группой населения (около 90 %) было крестьянство). Согласно бытовавшим представлениям, оно считалось «основой государства»:

В «Народ — это основа государства. Если основа прочна, то вся страна пребывает в спокойствии. Что до основы жизни народа, то самое важное — это земледелие и шелководство» («Сёку нихонги»). Кодекс «Тайхорё» определял правовой и экономический статус крестьян. Однако, сопоставляя данные кодекса с материалами других источников (например, «Сёку нихонги»), можно увидеть, что некоторые относившиеся к крестьянам положения закона реально не действовали, и действительные условия жизни подавляющего большинства населения Японии были хуже тех, которые фиксировались в законодательных памятниках.

Согласно «Тайхорё», крестьянину в среднем полагалось два тана земли, но в тех районах, где земли было мало, размеры наделов уменьшались. Положение закона о предоставлении земли как можно ближе к месту жительства и сплошным массивом тоже соблюдалось далеко не всегда (часто землю давали в соседнем уезде или провинции, причем раздробленными участками).

Выдача надела производилась не сразу по наступлении права на надел, а в надельный год (один раз в 6 лет). При этом формальности, предшествовавшие выдаче надела, растягивались на 2–3 года. Поэтому в лучшем случае крестьянин получал землю в 9-10-летнем возрасте, а в худшем — в 15-16-летнем.

Достаточно обременительными были налоговые обязанности крестьян. Существовало три вида налогов.

Зерновой (со) взимался с единицы земельной площади и составлял около 3 % урожая.

Другой вид натурального налога (тё) взимался тканями и другими изделиями домашнего ремесла, а также морепродуктами, металлами, продуктами горнодобычи и т. д. в объеме, строго установленном сначала для каждого двора, а позднее — для взрослых мужчин.

Заменительная натуроплата (ё) взималась со взрослых мужчин, которые не отрабатывали трудовую повинность. Эти средства расходовались на строительные работы и оплату принудительных отработок на строительстве. Налог (ё) уплачивался тканями, однако его размер (в отличие от размера зернового налога, который в течении VIII в. был изменен всего один раз — в 706 г.) постоянно менялся. Так, по данным «Тайхорё», он составлял 2,6 дзё холста, указом 706 г. его размер был установлен в 1,3 дзё, а в 717 г. он увеличился до 1,4 дзё. Кроме этого, налог ё можно было уплачивать рисом, солью и другими продуктами.

Отработочная повинность (буяку) выполнялась в пользу правительства как в столице, так и в провинциях. Она применялась на строительстве ирригационных систем, дорог, столицы и т. п. И столицу крестьяне отправлялись пешком, под охраной солдат, имея с собой запас продуктов на дорогу. Отработка длилась до 70 дней в году, в течении которых выдавались продукты питания (на каждого работавшего в день приходилось 0,144 л неочищенного риса). В дождливые дни, когда работа не велась, а также в случае болезни, паек уменьшался вдвое. Крестьяне работали от зари захода солнца, без выходных дней; только в 2 летних месяца жаркое время дня предоставлялся 2-часовой перерыв. Воинская повинность была связана с охраной границ и выполнением полицейских функций (настоящие полицейские управы появились только в 816 г.). По «Тайхо̄рё̄», на военную службу одновременно призывали всех взрослых крестьян, по «Ёрорё» — Учения проводились в 10 смен по 10 дней, поэтому каждый воин был занят на них 36 дней в году. Кроме того, воинов могли использовать на строительных работах. Одной из причин тяжелого положения крестьян были так называемые рисовые займы (суйко). Зерно выдавалось со складов при провинциальных управах под 50 % годовых, если это была государственная ссуда, или под 100 % — в случае частной ссуды. В 737 г. частная ссуда была официально упразднена. Основной причиной такого решения стал экономический кризис, наступивший вследствие эпидемии черной оспы в 735–737 гг. Условия жизни крестьян в то время были настолько тяжелыми, что правительство было вынуждено пойти на отмену частной рисовой ссуды, выдававшейся под грабительский процент.

Тяжесть положения крестьян приводила к нарастанию социального протеста среди основной массы населения страны. Основными формами такого протеста в VIII в. стало бегство.

Незначительную долю населения (около 1%) составляли две группы ремесленников: синабэ и дзакко (последних иногда называли томобэ).

Формально ремесленники относились к категории «доброго люда» (рёмин), но фактически были полусвободными, стоявшими между категориями рё̄мин и сэммин. Ремесло считалось менее достойным занятием, чем земледелие, и это понижало их социальный статус, который, впрочем, был, несомненно, выше, чем статус рабов (нухи). Так, ремесленникам дзакко разрешалось заключать браки с представителями категории рё̄мин, а синабэ по своему статусу были приравнены к ко̄мин (букв, «люди императора»). Синабэ в основном были заняты в сфере «мирных» ремесел, тогда как дзакко имели непосредственное отношение к «военному производству». Кроме того, синабэ и дзакко входили в персонал государственных учреждений в качестве мелких служащих. Поэтому некоторые японские исследователи относят синабэ и дзакко вместе с дворцовыми слугами-тонэри и мелкими чиновниками к низшему звену бюрократического аппарата VIII в.

Ремесленники обеих групп не были оторваны от сельского хозяйства. В соответствии с надельной системой синабэ и дзакко получали землю — главный источник своего существования. Как государственные служащие, они освобождались от налогов, податей и трудовой повинности, а в качестве государственной повинности они должны были участвовать в работах (в основном это было производство ремесленных изделий), предписанных соответствующим государственным хозяйственным управлением.

Синабэ были официально упразднены в 759 г., а ремесленники, входившие в эту социальную группу, обрели статус податного населения.

Сэммин. Эта социальная группа (от 3 до 10 % населения) включала в себя рабов различных категорий. Кодекс «Тайхо̄рё̄» предусматривал две основные категории рабов — государственных и частных, — причем каждая из них, в свою очередь, делилась на группы (всего их было 5):

I. Рёко — рабы, находившиеся в подчинении управления усыпальниц (сёрёси) ведомства церемоний (сикибусё). Их основной повинностью было сооружение императорских усыпальниц и уход за ними. Из всех пяти групп сэммин их социальный статус был самым высоким.

II. Канко — государственные слуги. По своему положению эта группа сэммин также была близка к рё̄мин. Основные занятия — сельское хозяйство и различные работы по обслуживанию нужд императорского двора.

III. Каннухи (кунухи) — государственные рабы. Обслуживали чиновников различных управлений и широко использовались на сельскохозяйственных работах и в ремесленном производстве.

IV. Кэнин — домашние рабы, принадлежавшие представителям центральной и местной аристократии, а также храмам.

VI. Синухи — личные рабы, которые находились в полном подчинении своему хозяину. По социальному статусу синухи приравнивались к личному имуществу и скоту. Ими можно было торговать, а также разрешалось дарить их и передавать по наследству.

В подражание тому, как это было сделано в Китае, вся земля в Японии была объявлена государственной собственностью. Правда, при использовании китайских (северовэйских, суйских и танских) законов о надельном землепользовании в них были внесены заметные изменения, учитывавшие японские социальные и экономические условия. В целом, отличия сводились к следующему:

I. Японские крестьяне получали наделы лишь во временное пользование, тогда как в Китае часть надела давалась в вечное владение;

II. В Японии чиновники получали ранговые земли, что не предусматривалось танским кодексом;

III. В Японии существовали привилегированные земли, даваемые за заслуги аристократам и чиновникам: право пользования ими было наследственным — от одного поколения до вечного пользования, — тогда как в Китае они все представляли собой вечную частную собственность;

IV. В Японии передел наделов происходил раз в 6 лет, а в Китае (по крайней мере закон предписывал это) — ежегодно.

V. В Японии наравне со свободными одинаковые с ними наделы получали государственные дворы и государственные рабы, а также частные рабы всех категорий — в размере от надела свободных, в то время как в Китае наделяли лишь казенных крестьян и монахов;

VI В Японии свободным мужчинам предоставлялось по 2 тана (около 0,24 га) пахотной земли, а женщинам — этого количества (около 0,16 га), тогда как в Китае мужчина получал 1 цин (около 6,14 га) земли, а овдовевшие жены и наложницы — по 30 му (около 1,85 га). Надел в Китае исчислялся с учетом сословия, занятия, возраста (с 18 лет) и здоровья наделяемого, а в Японии — в зависимости от пола и возраста (с 6 лет).

Согласно кодексу «Тайхорё», все земли делились на пахотные, огородные и усадебные, горы и леса. Пахотные земли представляли собой, главным образом, ранее разработанные заливные рисовые поля — бывшие общинные, царские и частные. Теперь все эти земли были включены в государственный фонд надельного землепользования. Все поля государственного земельного фонда подразделялись па находившиеся в государственной собственности (ко̄дэн) и закрепленные в частное пользование (сидэн). В частности, все земли, передававшиеся в пользование различным категориям населения, относились к частным, государственные же поля находились, например, в ведении управителей провинций и могли сдаваться в аренду, или, по мере необходимости, переходить в разряд личных.

Введение надельной системы означало формальное отрицание старой родовой общины, как основной экономической единицы. Согласно кодексу «Тайхорё», теперь такой единицей

должен был стать крестьянский двор (ко). В соответствии с потребностями надельной системы были проведены новые административные границы. 50 крестьянских дворов образовывали село (ри или сато), возглавляемое старостой. Село должно было стать как новой экономической, так и административно-территориальной единицей. В связи с этим функции старосты сводились к следующему: «поощрять» земледелие и шелководство; «побуждать» всех членов села к уплате налогов и выполнению повинностей; «предотвращать» нарушение законов; «наблюдать» за жителями дворов, входивших в состав данного села.

В результате целенаправленной государственной политики, крестьянские дворы, являвшиеся коллективами родственников, оказались в составе новых административных образований (село, уезд, провинция). Кроме них, в документах VIII в. упоминаются еще и регионы (до̄), учрежденные, по всей видимости, по образцу китайских «дао» (в Китае их было первоначально 10). Японские до̄ включали в себя от 6 до 16 провинций. Всего в Японии их имелось 7: То̄кай (16 провинций), То̄сан (8 провинций), Хокурику (7 провинций), Санъё̄ (8 провинций), Санъин (8 провинций), Нанкай (6 провинций) и Сайкай (9 провинций).

Со временем самый нижний (ниже уезда) уровень местного управления подвергся изменениям. Еще кодекс «Тайхорё» допускал, что крестьянские дворы могли быть различного размера (например, вследствие выделения из состава двора людей, которые создавали новый двор, из-за миграции и т. д.). Это приводило к образованию «малых дворов» (бо̄ко) и «больших дворов» (гоко) (2–3 «малых двора» составляли один «большой двор»).

Кроме того, имелось еще одно не упоминавшееся в законодательных сводах территориальное объединение — го («крупное село»), объединяющее в своем составе 2–3 села. Так, согласно подворному реестру уезда Кацусика провинции Симофуса, «крупное село» О̄сима (О̄сима го̄) состояло из 3 сел (ри), 50 «больших дворов» (гоко), 130 «малых дворов» (боко). Общее количество населения О̄сима го̄ составляло 1191 чел.

Изменения на нижнем уровне административной структуры повлекли за собой и изменения в системе контроля над надельной землей. Если раньше (по кодексу «Тайхорё») надельной землей распоряжался глава двора, то теперь ей стал распоряжаться глава «большого двора», распределявший затем наделы между «малыми дворами».

Таким образом, в результате сознательной государственной политики система местного управления все более уподоблялась той, которая существовала в Танском Китае.

Создание централизованного государства, естественно, требовало определенных расходов в различных областях. Главными из них были расходы на содержание императорского двора, войска (в том числе «полиции»), государственных храмов (буддийских и синтоистских), административного аппарата. Значительных средств требовали также отправка и прием посольств, сооружение и содержание сети «государственных дорог» (кандо), почтовых и лодочных станций и т. д.

Разумеется, по мере строительства централизованного государства, подобные расходы постепенно увеличивались, что требовало дополнительных ассигнований и, как следствие, увеличения источников доходов.

Основными источниками государственных доходов в VIII в. были налоговые поступления от трех видов основных налогов (со-тё-ё), доходы по процентам от рисовых ссуд, арендная плата за сдачу в аренду государственных земель. Порядок взимания земельного налога принципиально отличался от принятого в Китае, где налог исчислялся подушно, а не с выделенной каждому двору земельной площади. Размер этого налога в Японии был весьма невелик (около 3 % урожая), что косвенно свидетельствует о том, что значительная часть населения по-прежнему оставалась связана с непроизводящим типом хозяйства (рыболовство, охота и собирательство).

С предоставленных крестьянам усадебных участков, на которых они были обязаны разводить тутовые и лаковые деревья, взималась подать (тё), которая первоначально исчислялась в соответствии с общим количеством податного населения в данном дворе, а в последствии бралась только с мужчин. Основным ее видом были продукты ткачества: шелк, шелковая пряжа, шелковая вата, полотно. В отличие от земельного налога, который почти полностью поступал в распоряжение местных властей, основная часть этого вида подати доставлялась в столицу (причем силами самих крестьян).

При разработке системы налогообложения учитывалось многообразие природно-хозяйственных условий в различных частях страны: подать разрешалось вносить солью, железом, продуктами морского промысла и собирательства. Эти же продукты разрешалось вносить вместо несения трудовой повинности.

Провинции северо-востока Японии вообще не подлежали налогообложению, т. е. входили в состав Японии чисто номинально (обитатели этих провинций в отношениях с центром ограничивались в лучшем случае данническими отношениями). Следует также отметить, что среди населения пяти центральных провинций (Кинай) далеко не все население облагалось налогом (в связи с предоставляемыми обитателям этого региона привилегиями). Так, по оценке японского историка Савада Гоити, в Первой половине VIII в. налоги платило только 23,5 % населения провинций Кинай, а во второй половине VIII в. — несколько более 22 %.

По-видимому, основной формой эксплуатации являлась трудовая повинность. Ее содержание определялось нуждами государства в строительстве дорог, административных учреждений (в столице и вне ее), буддийских храмов, а также потребностью всего общества в ремонте и строительстве оросительных сооружений.

Сроки трудовой повинности, точнее сказать их верхний предел, в Китае и Японии различались. Так, в Китае общий срок трудовой повинности не должен был превышать 50 дней в году, прием исключения не допускались; в Японии же различные ее виды обычно не должны были превышать 70 дней в году, однако, как показывает опыт строительства Нара, в случае необходимости государство проводило мобилизацию населения и на более длительный период.

Увеличение срока повинности практиковались и в других случаях. Максимальный срок службы в домах аристократов был установлен законом в 200 дней в году, однако не единичны случаи, когда в он достигал 300 и более дней.

Таким образом, целенаправленная деятельность по строительству централизованного государства в период Нара привела к тому, что в Японии значение трудовой повинности в ряду форм эксплуатации населения было значительно большим, чем в Китае. Только за счет широчайшего применения внеэкономического принуждения можно было обеспечить выполнение грандиозных, государственных проектов, таких как строительство столицы, буддийских храмов, разветвленной сети дорог. Поскольку все эти проекты не были связаны с непосредственными потребностями населения и не обеспечивались достаточным количеством прибавочного продукта, то с ослаблением административного давления и эпоху Хэйан поддерживать их оказалось невозможным.

То, что основной формой эксплуатации населения была трудовая повинность, косвенно подтверждается и в целом неудачным опытом введения денежного обращения в нарской Японии. Первые серебряные и медные японские монеты достоинством в 1 мон были отчеканены в 708 г. Поскольку Япония в то время обладала одним-единственным месторождением серебра на о-ве Цусима, выпуск серебряных монет вскоре был прекращен, и основной денежной единицей стали медные монеты.

В 711 г. 1 мон был приравнен к 6 сё риса (1 сё соответствовал в то время 0,72 л), 5 мон — к одной штуке полотна размером приблизительно 4 м на 70 см. Если учесть, что мобилизованным для несения трудовой повинности выдавали 2 сё риса в день (многим же, не занятым на тяжелых работах — по 1 сё), то можно сказать, что 0,5 мон приблизительно соответствовал ежедневному прожиточному минимуму того времени. Реальная стоимость денег постепенно уменьшалась. Большую роль в этом сыграла и бесконтрольно осуществлявшаяся эмиссия. В 708–958 гг. было проведено 12 выпусков монет, при этом временами им устанавливалась цена в 10 раз выше старых при ухудшавшемся качестве (при эмиссии 958 г. только новые деньги были признаны «правильными», а старыми накоплениями пользоваться запретили, т. е. фактически была проведена денежная конфискация).

Политика государства по введению денежного обращения вылилась в целый ряд конкретных решений:

I) Начиная с 711 г. сезонное жалование (кироку) чиновникам, наряду с материей, мотыгами и рисом, частично выплачивалось деньгами.

II) В случае накопления определенных денежных сумм и предоставления их государству данному лицу давалось повышение в ранге. Правда, это положение касалось только лиц младшего 6-го ранга и ниже. Относительно же более высокопоставленных лиц (старшего 6-го ранга и выше) требовался специальный указ императора, разрешавший такое повышение.

III) Некоторые виды натурального налога (тё и ё) разрешалось заменять деньгами.

IV) Разрешалась сдача внаем за деньги земельных участков.

IV) Допускалась выплата денежного довольствия работникам, которые были заняты на строительстве объектов государственного значения— буддийских храмов, административных зданий, дорог и т. д.

VI) Начиная с 713 г. местным властям предписывалось разрешать богатым крестьянам торговлю рисом на дорогах.

VII) Были установлены «твердые цены» на основные продукты, что должно было стимулировать денежный оборот, а главное, поставить торговлю под жесткий государственный контроль. С этой же целью допускалось предоставление рангов торговцам.

Однако все меры по стимулированию денежного обращения в целом окончились безрезультатно. Основная часть населения архипелага осталась вне сферы распространения товарно-денежных отношений — господствующим был натуральный продуктообмен.

Исходя из основных мероприятий в рамках осуществления денежной политики, можно сделать вывод, что японское государство того времени было заинтересовано прежде всего в «вертикальной» циркуляции денег: оно осуществляло ими выплаты чиновникам или работникам, а потом получало их обратно в виде налогов и вновь использовало их в тех же целях. Иными словами, идея, что деньги могут применяться в отношениях между независимыми производителями (агентами рынка), в то время еще не получила распространения. Это, разумеется, было не случайно, ибо само государство являлось основным заказчиком работ и услуг, за которые оно же и расплачивалось.

Стремясь увеличить доходы от налоговых поступлений и арендной платы государство начало поощрять обработку новых, ранее не разрабатывавшихся или заброшенных земель. В 715 г. появился указ о поощрении подъема нови, а в 722 г. было принято решение поднять 1 млн. тё̄ пустошей с целью «поощрения земледелия и увеличения сбора урожая».

Разработка новых земель требовала больших затрат труда и немалых средств, что было под силу лишь состоятельным лицам и храмам. Поэтому для активизации процесса государство в 723 г. в законодательном порядке объявило поднятую новь владением лица, ее разработавшего. В самом указе говорилось, что лица, которые «создадут новую ирригационную систему», получат такие земли во «владение в течение трех поколений» (сам освоитель, его сын и внук); те же, кто обработал новые земли, «используя старую ирригационную систему», получат их во «владение в течение всей своей жизни». Знать прекрасно понимала, что освоение целинных земель открывало дорогу к оформлению частного владения (сперва на протяжении 1–3 поколений, а потом и наследственного), и потому изыскивала любые возможности для участия в нем. Для этого использовали безземельных или беглых (чаще всего, от непосильного бремени отработок) крестьян, а разработанные поля сдавали затем в аренду. Отдельная же крестьянская семья была не в состоянии поднимать целину без содействия общины, а последняя, в свою очередь, не располагала возможностью оказать такую помощь Чтобы еще больше стимулировать подъем пустошей, в 743 г. вышел указ, упразднявший закон «три поколения — одна жизнь» и вводивший принцип «вечного частного владения освоенной целиной». Важное значение имело то, что разрешение на освоение земли стали выдавать не правительственные учреждения, а управители провинций. Это ускорило формирование частного землевладения, поскольку позволило столичной знати и крупным храмам создавать земельные владения в провинции.

Кроме того, указ устанавливал пределы допустимых владений для простого народа и знати (в чем видится явная попытка ограничить захват целинных земель знатью).

В итоге реализация земельного законодательства способствовала углублению пропасти между знатью и крестьянами. На практике японская знать в VIII в., опираясь на гарантии закона (либо обходя его), существенно укрепила свою экономическую базу и в полной мере смогла использовать возможности увеличения своей земельной собственности.

Понимая опасность для надельной системы, которую таил в себе рост частной собственности на землю, государство пыталось если не упразднить практику создания частных наследственных владений (это, по-видимому, было уже невозможно), то хотя бы ее ограничить. В 765 г. был издан указ, в котором знати запрещаюсь использовать в своих частных владениях принудительный крестьянский труд, так как это отвлекало крестьян от обработки собственных наделов и, следовательно, затрудняло уплату ими налогов, что приводило к

сокращению государственных доходов.

Однако, несмотря на все попытки ограничения частных владений, процесс их образования, а также создания на их основе вотчин (сёэн), было уже невозможно остановить. Так, запрет на использование крестьянского труда в частных владениях был отменен уже в 772 г., а последующие указы (784, 797 и 801 гг.), изданные с целью пресечь захват неосвоенных земель и превращение их в частную собственность, не дали заметных результатов.

Формирование японской государственности сопровождалось процессом создания официальной идеологии. Основными источниками, питавшими идеологические построения японского государства в период Нара, были традиционная японская религия синто̄ (синтоизм) и импортированные с континента буддизм, конфуцианство и связанные с последним китайские общественно-политические концепции. В результате японская официальная идеология представляла собой сложный конгломерат идей и представлений как местного, так и иноземного происхождения.

В период Нара в основном была достигнута стабилизация японской политической системы. Несмотря на многочисленные придворные интриги, эффективность работы государственного и репрессивного аппаратов в VIII в. не вызывает сомнений. Процесс упрочения позиций правящего рода в его ритуально-магической функции привел к повышению статуса его прародительницы — богини солнца Аматэрасу («светящая с неба» или «освещающая небо»), в связи с чем вся солярная семантика приобрела особое значение. Достаточно сказать, что престолонаследник именовался «сыном солнца, сияющего высоко» (такатэрасу хи-но мико), а сам акт восшествия на престол описывался как «наследование небесному солнцу» (амацу хицуги).

К тому времени место синтоизма в системе государственной идеологии было кодифицировано. В законодательных сводах и в мифологическо-летописных памятниках «Кодзики» и «Нихон сёки» был зафиксирован список общегосударственных синтоистских ритуалов и правила их проведения. Аматэрасу прочно заняла место главного божества синтоистского пантеона, существенно повысился и статус ее святилища в Исэ.

В частности, была выработана система, при которой в качестве жрицы (сайгу) в Исэ назначалась незамужняя принцесса из правящего рода, и раз в 20 лет проводилась перестройка самого храма (благодаря этому архитектура этого сооружения дошла до нас в практически неизменном виде). Окончательно были кодифицированы и ритуалы, связанные с восхождением государя на престол. Следует, однако, иметь в виду, что роль императора как первосвященника государственного синтоизма во многом определялась силой неписаных обычаев, ибо в японском законодательстве отсутствовало систематизированное изложение статуса

императора, его прав и обязанностей.

Если до Тэмму правители Японии обращались к буддизму лишь спорадически, то начиная с его правления можно говорить о постоянно возрастающей роли буддизма в жизни двора. Учащаются сообщения о пожаловании буддийским храмам земельных наделов и крестьянских дворов, при дворе неоднократно проводятся буддийские церемонии. Тэмму даже издал указ, согласно которому «во всех домах всех провинций» надлежало иметь буддийский алтарь и сутры. Буддийский ритуал кремации постепенно стал вытеснять синтоистский обычай предания земле, Государыня Дзито̄ (690–697) была первой из японских монархов, чье тело было кремировано.

Государственное покровительство буддизму продолжилось и в период Нара. В Фудзивара имелось 4 «государственных храма» (квалифицировались как «большие») — Дайандзи, Якусидзи, Хо̄ко̄дзи (ранее был известен как Асука-дэра или же Ганго̄дзи) и Кавара-дэра (Гуфукудзи). Первые три из них были перенесены в новую столицу Нара, а место Кавара-дэра занял также перенесенный из прежней столицы родовой буддийский храм (удзидэра) рода Фудзивара — Ко̄фукудзи, который занимал огромную территорию и которому, как и трем другим, была пожалована тысяча крестьянских дворов. Кроме того, несколько других влиятельных родов также решили переехать в Нара вместе со своими храмами. Точно известно, что среди них были род Ки (храм Кинодэра или Рэндзё̄дзи) и Кадзураки (храм Кадзураки-дэра). Были и кланы, которые строили свои родовые буддийские храмы в Нара впервые в своей истории (например, Сугавара и Саэки). О количестве буддийских храмов в Нара всего через 10 лет после переезда туда двора можно судить по тому, что за день до смерти Фудзивара-но Фухито (720 г.) был издан указ, предписывавший провести службу в 48 столичных храмах во избавление его от недуга.

В официальном летописании VIII в. подчеркивала сь функция буддизма как охранителя государства. В «Сёку нихонги» приводится более двух десятков государевых указов, превозносивших магические свойства буддийской молитвы, которая способна устранить угрозы государю в случае заговоров и мятежей. Принятие монашества отрекшимися от престола (Сё̄му) и даже действующими государями (Ко̄кэн) и погребальный ритуал трупосожжения уже ни кого не вызывали удивления.

Правители VIII в. уделяли повышенное внимание строительству буддийских храмов не только в столице, но и в провинции. Особенно активно занимался этим Сё̄му, который называл себя «рабом Трех Сокровищ» (т. е. Будды, дхармы и общины; часто под последним термином понимается буддийское вероучение). Именно в его правление началось строительство «провинциальных храмов» (кокубундзи) в каждой из приблизительно 60 провинций. Молитвы в этих храмах были призваны обеспечить безопасность государства. Идея создания такой религиозной структуры была подсказана китайским опытом — в каждой провинции там имелся буддийский «государственный храм».

Особой популярностью среди правящей элиты и духовенства, вовлеченного в орбиту государственной жизни, пользовались сутры, обещающие процветание и благоденствие тем странам, в которых монарх почитает Будду. Таким образом, мифологическое (синтоистское) обоснование легитимности правящей династии подкреплялось буддийской доктриной. «Тремя сутрами, оберегающими страну» считались

«Сутра золотого блеска», [яп. «Конкомёкё»],

«Сутра праведных правителей» [«Ниннокё»] и

«Сутра лотоса» [«Хоккэкё»].

Наряду с поощрением буддизма государство стремилось установить над ним тотальный контроль. Всеми делами буддийской общины в масштабе страны ведал ее глава содзу, или дайсодзу (некто вроде «патриарха») — монах, назначавшийся двором и ответственный перед ним.

Согласно одному из разделов законодательных сводов, посвященному монахам («Сонирё»), им запрещалось проповедовать вне пределов храмов, они должны были проходить церемонию посвящения только в храмах, утвержденных для этой цели властями, и т. д. Наказания, предусмотренные за эти нарушения, были внесены в сам текст «Со̄нирё̄», т. е. этот раздел законодательства обладал полной законченностью, сочетая в себе функции «гражданского» и «уголовного» кодексов — рё̄ и рицу.

Для духовенства была также введена специальная 13-ступенчатая шкала рангов. Таким образом, государство делало все, чтобы превратить его в некоторое подобие чиновничьего аппарата и не допустить превращения в социальную группу с самостоятельными интересами — в какой бы области они не проявлялись.

Кульминацией усилий Сёму и его наследников по приданию буддизму статуса государственной религии стало строительство гигантского храма То̄дайдзи («Великий храм Востока»). Со второй половины VIII в. То̄дайдзи стал не только центром религиозной жизни, но и местом проведения важнейших государственных церемоний, не имевших непосредственного отношения к религии. Так, именно там неоднократно проходила церемония присвоения рангов чиновникам.

Обращаясь к буддизму, как к защитнику государя и государства, японские правители окружали себя монахами, которые приобретали на них все большее влияние. Не случайно поэтому, что сделанная в VIII в, (и последняя в японской истории) попытка свержения правящего рода была предпринята именно монахом — Докё. Правда, после падения последнего буддийские монахи в определенной степени утеряли свои позиции при дворе. Наметилась даже повторная «синтоистская волна», сопровождавшаяся серьезным переосмыслением всего комплекса официальной идеологии. Однако политические перипетии уже не могли оказать на развитие японского буддизма решающего влияния.

Относительно VIII в. (в особенности его конца) можно говорить о начале складывания самостоятельной буддийской традиции, в некоторой степени независимой от функционирования государственного аппарата. Крупные храмы, получившие в собственность землю, теперь уже могли вести самостоятельное существование. В этих храмах (например, То̄дайдзи, Дайтокудзи, Ганго̄дзи) начали вести храмовые хроники, т. е. буддизм как бы приобрел самостоятельную, отдельную от государства (хотя, конечно, связанную с ним) историю. В нерасчлененном на религиозные течения буддизме VII в. стали складываться зачатки будущих религиозных школ, которыми быль столь богат средневековый японский буддизм.

В доктринальном отношении японский буддизм VIII в. еще очень сильно зависел от Китая. Большинство знаменитых японских монахов того времени либо родились в Китае, либо обучались там. Так, прошли в Китае курс обучения До̄дзи, который после 17 лет (701–718), проведенных в Китае, основал в Нара крупнейший храм Дайандзи и занимал должность рисси, т. е. ответственного за соблюдение монахами заповедей, и Гэмбо, проведший в Китае 20 лет (716–736). Последний привез в Японию 5 тыс. свитков сутр и шастр, занимал должность патриарха (со̄дзу), вылечил тяжелобольную мать императора Сё̄му и сыграл ключевую роль в строительстве провинциальных храмов кокубундзи. Среди китайских монахов наибольшей известностью пользовался Гандзин, прибывший в Японию в 754 г. на посольском корабле вместе с японскими монахами, возвращавшимися из Китая. Его целью было передать японцам «ортодоксальные» правила посвящения в монашеский сан. Ему удалось неоднократно провести этот ритуал в крупнейших храмах (в том числе именно он постриг в монахи императоров Сё̄му, Ко̄мё̄ и Ко̄кэн), что, кстати, вызвало негодование местного монашества, недовольного его вмешательством в уже сложившуюся практику.

На рубеже периодов Нара и Хэйан появились и первые литературные памятники, объектом описания которых были буддийские ценности и святые.

Первым из них был сборник буддийских преданий, легенд и житий «Нихон рё̄ики» (полное название «Нихонкоку гэмпо дзэнъаку рёики» — «Записи о чудесах дивных воздаяния прижизненного за добрые и злые дела, случившиеся в стране Японии»), составленный монахом храма Якусидзи по имени Кёкай. Истории «Нихон рё̄ики» были призваны убедить в истинности и всеобщности кармического воздаяния, возбудить универсальную и активную сострадательность. Этот сборник приобрел довольно широкую читательскую аудиторию, использовался в качестве материала для подготовки проповедей и внес большой вклад в формировании того типа личности, который мы можем назвать «буддийским».

А вот конфуцианство представляет собой мощный идеологический комплекс, в котором высшей ценностью предстает государство как таковое. Основой государства в конфуцианском понимании являются семейные отношения — обязанности права иерархического порядка, которые исполняют и которыми наделены члены семьи. При этом упорядоченность внутрисемейных отношений мыслится как гарантия стабильности внутригосударственного порядка. Составной частью государственного конфуцианства является религиозный культ самого Конфуция и отправление ритуалов в его честь. Тем не менее, идеология конфуцианства является продуктом весьма развитого рационалистического сознания.

В нарской Японии усвоение конфуцианских ценностей шло через школы чиновников. Стандартными текстами, которыми пользовались в них, были «Луньюй» и «Сяоцзы» — записи последователей Конфуция о нем самом и его учениках. Кроме того, в школьном обучении широко использовался сборник образцов классической китайской прозы и поэзии «Вэньсюань» Сяо Туна (составлен при южной династии Лян), материалы которого использовались в экзаменационных работах, и, конечно, «Сэндзимон» («Сочинение в тысячу иероглифов») — мнемонический текст из тысячи ни разу не повторяющихся знаков, использовавшийся в процессе обучения во всех странах с иероглифической письменностью.

Что касается богатейшей китайской философской традиции (даже канонической — скажем, «Пятикнижия»), то она явно не пользовалась особым успехом. Поскольку в деле обеспечения текстами роль государства, закупавшего книги во время посольств в Китай, была очень значительна, можно предположить, что в определенной мере это было следствием целенаправленного отбора источников письменной информации.

В целом же, японское общество и государство мало походили на китайские, а картина мира, выработанная ими, отличалась большим своеобразием. Это не могло не накладывать глубокого отпечатка на степень овладения конфуцианскими текстами и характер их интерпретации.

Несмотря на потенциальную возможность комплексного усвоения японцами китайской картины мира, этого не произошло. В японской мысли того времени практически не представлены такие основополагающие китайские концепции как дуализм небо-земля или дао. В социологических построениях отсутствовал акцент на наказаниях, характерный для Китая (неравнозначность рицу и рё̄ в японском законодательстве), целиком была проигнорирована идея «мандата Неба», а связанные с системой конкурсных экзаменов на чиновничью должность возможности вертикальной мобильности были практически полностью заблокированы кровнородственной структурой японского общества.

К основным отличиям, определившим особенности японской государственности в сопоставлении с китайской, можно отнести меньшую территорию и население, островное положение, относительную безопасность от внешних угроз (нашествия кочевников всегда оставались для Китая одной из основных проблем), родоплеменной характер японского общества, особенности традиционной японской картины мира, основанной на синтоизме.

Поскольку сам Китай не прилагал серьезных усилий для вовлечения Японии в орбиту своего идеологического (да и политического) влияния, проникновение китайского миропонимания происходило либо случайным образом, либо за счет осознанного отбора из богатейшего китайского опыта государственного строительства того, что более всего вписывалось в привычные представления и социальные структуры.

Избирательный характер японских идейных заимствований проявился, в частности, в том, как была воспринята нарским двором система ритуала «ли» — существеннейший для Китая компонент политического, идеологического и культурного

устройства.

Пронизывавшая все общественное устройство система «ли» включала в себя 5 основных элементов:

I) «цзили» [яп. «китирэй», букв, «ритуалы счастья»] — ритуалы и церемонии, связанные с поклонением предкам;

II) «сюнли» [яп. «кёрэй», букв, «ритуалы несчастья»] — похороны;

III) «цзяли» [яп. «карэй», букв, «обряды радости»] — ритуалы совершеннолетия и бракосочетания, т. е. обряды жизненного цикла;

IV) «биньли» [яп. «хинрэй», букв, «гостевые ритуалы»] — дипломатические отношения;

V) «цзюньли» [яп. «гунрэй»] — военные и связанные с войной церемонии, а также практические руководства [вооружение, подготовка войска, маневры].

Считалось, что отправление вышеуказанных ритуалов и церемоний способно обеспечить гармоничное состояние как самого государства, так и всех его элементов. Законы при этом играли подчиненную роль средства для поддержания ритуала [а значит и общества в целом] в должном и дееспособном состоянии.

Получается, что именно «ли» [а отнюдь не законодательство] было основным элементом китайской государственной идеологии, дававшим теоретические обоснования природы государства, целей его существования, легитимности правителя. И если императору было дано право фактического пересмотра законодательства в форме указов, то в отношении «ли» он был обязан точно так же. как и все его подданные, следовать правилам отправления домашнего и государственного ритуала, которые в своей письменной форме существовали отдельно от законодательных сводов и не вносились в их текст. Китайский император обладал не только огромными правами, но и обязанностями. Считаясь «сыном Неба», он был обязан поклоняться Небу в силу своих родственных связей с ним, предстательствуя перед ним от имени всего населения Поднебесной — единой семьи. Если же он по каким-то причинам не справлялся со своими обязанностями, то он [или же вся династия в целом] терял «мандат Неба» и подлежал устранению — идея, которая в Японии принята никогда не была.

Что касается общего соотношения «законов» и «ритуала» в Японии, то там отсутствовали независимые и обладавшие самостоятельным значением установления относительно «ли», а отдельные положения, попадавшие в Китае в сферу компетенции «ли», в Японии были включены в тексты самих законодательных сводов. Таким образом, правила ритуалов «ли» считались в Японии лишь одной из частей законодательства.

Хотя первое упоминание о ритуале (в китайском понимании этого термина) как основе государственности встречается еще в начале VII в. в «Уложении» Сётоку-тайси (что, видимо, было прямым следствием приглашения знатоков «Пятикнижия» из Пэкче в правления Кэйтай и Дзёмэй), и японский придворный церемониал содержал многие легко узнаваемые внешние детали китайского придворного обихода (одежда, китайские названия построек дворцового комплекса и т. п.), вряд ли можно утверждать, что китайский ритуал был воспринят как системообразующее начало.

Из всех пяти разделов «ли» японцев, судя по всему, раньше всего заинтересовали похоронные ритуалы, т. е. именно та часть обрядовой практики, которая уже была значимым элементом деятельности раннеяпонского государства (строительство курганов). Но, несмотря на определенное влияние китайского погребального ритуала, нашедшего, в частности, свое выражение в регламентировавшем похоронные процедуры указе 646 г., в исторической перспективе утвердилась все-таки буддийская обрядовая практика трупосожжения.

Чрезвычайно показательны различия между Японией и Китаем в подходах и к определению такого фундаментального вопроса, как статус правителя. Скажем, законы (рё) в Китае регламентировали одежду правителя и точно определяли местонахождение китайского императора при проведении придворных церемоний. Ничего этого в Японии не наблюдалось. Фигура японского императора вообще была фактически выведена за пределы любых письменных законодательных установлений. Не был определен даже. такой важнейший для функционирования государства вопрос, как порядок престолонаследия [он был законодательно установлен только в XIX в.].

Разумеется, жизнь японского тэнно была строго регламентирована. Однако эти регламентации существовали в устной форме: все, что относилось к статусу сакрального правителя, определению его ритуальных и церемониальных действий, не подпадало под компетенцию письменной культуры и существовало в форме обычного права.

В письменной же форме, т. е. в мифологическо-летописных сводах «Нихон сёки» и «Кодзики», обосновывалась сакральность всей династии, несменяемость ее (но не отдельного правителя). Таким образом, точно так же, как ритуалы «ли» были выведены в Китае за пределы законодательства, основной «программный документ» японского государственного устройства — синтоистский миф — обладал совершенно отдельным и особым статусом.

Прецедентный характер мифа определял многие особенности функционирования не только правящего дома, но и всех других влиятельных родов, японского государства и общества вообще. Яркий пример тому представляют собой генеалогические списки «Синсэн сёдзироку» («Вновь составленные родовые списки», 815 г.). при составлении которых основным первичным источником служил мифологический рассказ. Все влиятельные роды [числом 1182], обитавшие в Кинай, были классифицированы в зависимости от типа предка, к которому они возводили свое происхождение (потомки императоров, потомки небесных божеств, потомки детей и внуков небесных божеств, потомки земных божеств, потомки иммигрантов). Одной из главных целей «Синсэн сёдзироку» было желание ограничить влияние в придворной жизни потомков иммигрантов, служилой знати вообще и периферийной аристократии. В исторической перспективе это привело к полной замкнутости правящего класса [родоплеменной аристократии].

Таким образом, заимствование китайских общественных установлений было в значительной степени формальным, не носило системообразующего характера и не подрывало основ традиционного социального порядка.

В самом верхнем эшелоне власти в VIII веке происходили постоянные попытки передела властных полномочий. Борьба шла не столько непосредственно за материальные ресурсы (главными из которых в то время были земли с приданными крестьянами и налоговые поступления), сколько за место в политической иерархии, которое обеспечивало к ним доступ. Из-за отсутствия определенного законом порядка престолонаследия (что, разумеется, не было простой случайностью) попытки утвердить свое влияние обычно принимали форму борьбы за то, чтобы утвердить па престоле своего ставленника.

При реально существовавшей полигамии круг

претендентов на трон был весьма широк. Согласно законодательству VIII в. в пего попадало несколько десятков человек с формально одинаковыми правами, что создавало неограниченные возможности для возникновения конфликтных ситуаций. К тому же после оттеснения Сога с политической арены и ликвидации их монополии на «поставку» невест для правящего дома на эту роль стали претендовать сразу несколько родов. Наконец, реформы Тэмму, направленные на укрепление центральной власти, временно разбалансировали привычные социальные механизмы, что проявилось и в борьбе за японский трон. Может быть, наиболее курьезным примером было занятие трона Гэммэй после смерти ее сына Момму, что было вопиющим нарушением любых прецедентов престолонаследия.

В указе [сэммё], провозглашенном при вступлении Гэммэй на трон, в частности, говорилось:

«Изрек государь [Момму], сын наш: „Тело наше нынче устало, и желаем мы отдых получить, и болезнь побороть. На посту же нашем, унаследованном от солнца небесного, должно владыке пребывать и править. Посему мы его уступаем”».

Для того, чтобы решение Гэммэй о принятии титула императрицы не выглядело беспочвенным, она ссылалась на волю императора Тэнти:

«И вот законы те, что установлены и назначены государем, сыном Ямато, о коем молвят с трепетом, правившим Поднебесной из дворца Афуми-но О̄цу [Тэнти], — законы, что вместе с Солнцем-Луной далеко длятся, законы вечные, неизменные, кои принять и исполнять надлежит, все мы приняли и с трепетом службу несли».

Судя по всему, Тэнти, к которому апеллировала Гэммэй (и о ноле которого нам на самом деле ничего не известно), провозгласил (или якобы провозгласил) такой порядок престолонаследия, при котором сам государь (или же императорский дом в целом) выбирал себе преемника без участия каких-либо других лиц. В дальнейшем это установление Тэнти неоднократно упоминалось при вступлении новых правителей на престол. Интересно, что очень часто выбор падал на женщин — по-видимому, в качестве компромиссного решения в условиях относительного баланса сил внутри правящего рода. Одновременно в качестве меры защиты от внутридинастических коллизий был выработан механизм отречения от престола в пользу предварительно назначенного преемника. Так, Дзито̄ отреклась в пользу Момму, внука Тэмму; Гэммэй — в пользу Гэнсё̄, своей незамужней дочери (такая передача властных полномочий не имела прецедента); Гэнсё — в пользу Сёму (сына Момму); Сёму — в пользу своей дочери Кокэн; Ко̄кэн — в пользу Дзюннин.

В начале VIII в. начала складываться система политического доминирования рода Фудзивара, который постепенно стал в решающей степени определять динамику придворной политической жизни. Представители этого рода почти постоянно играли ведущую роль и в практических делах управления, и при составлении важнейших документов «программного» свойства (законодательные своды, хроника «Сёку нихонги»).

Социальные механизмы контроля Фудзивара над государственным аппаратом и действиями императора не вполне понятны. Похоже, однако, что в своей основе они были теми же, что и при Сога во второй половине VI — первой половине VII вв.: этот род стал новым «поставщиком» невест для правящего дома, т. е. привел в действие традиционную систему родства, при которой дядя по материнской линии обладал значительным влиянием на своего внука.

Сам род Фудзивара был далеко не един: внутри него самого также существовали группировки, каждая из которых отстаивала свои интересы.

Фамилия Фудзивара была пожалована Накатоми-но Каматари в 669 г. императором Тэнти, вместе с которым (в то время — принц Нака-но Оэ) он осуществил ранее переворот, направленный на устранение рода Сога из политической жизни.

Сын Каматари — Фухито, правый министр, участвовал в составлении обоих законодательных сводов и выдал замуж за императоров Момму и Сё̄му двух своих дочерей. Четверо сыновей Фухито также заняли высокие должности при дворе (все они обладали рангами выше четвертого), разрушив, таким образом, сложившийся там баланс сил. Сыновья Фухито основали четыре основных «дома» рода Фудзивара: «южный», «северный», «церемониальный» («сикикэ») и «столичный», что в дальнейшем стало основой для внутриродовой конкуренции.

Поначалу потомки Фухито действовали согласно: они обвинили в подготовке заговора принца Нагая (сына Момму и дочери Фухито), занимавшего пост левого министра, и вынудили его и всю его семью совершить самоубийство (в 729 г.), избавившись таким образом от его детей в качестве конкурентов в борьбе за престол. Но в 737 г. все четверо братьев (все они были членами высшего государственного совета — дадзёкан) умерли во время эпидемии оспы, и тогда ведущее положение при дворе занял представитель другого рода — Татибана-но Мороэ (при нем членом дадзёкан был только один представитель рода Фудзивара).

В результате придворных интриг, предпринятых Татибана-но Мороэ, Киби-но Макиби и монахом Гэмбо, внук Фухито по имени Хироцугу в 738 г. был отправлен служить на Кюсю, где в 740 г. поднял мятеж. Через 2 месяца Хироцугу был разбит мобилизованной со всех провинций 17-тысячной армией, попал в плен и был казнен. После этого возглавлявшийся им один из домов Фудзивара («сикикэ») пришел в упадок, и на некоторое время позиции рода Фудзивара при дворе ослабли. Затем на первый план выдвинулся «южный дом» («нанкэ»). Его представитель, Фудзивара-но Накамаро, внук Фухито, приобрел определенное влияние в последние годы правления Сё̄му, но особенно усилился в правление Ко̄кэн (которую фактически контролировала ее мать и его тетка Ко̄мё̄, бывшая супругой Сё̄му) и при Дзюннин (был его зятем). После раскрытия направленного непосредственно против него заговора 757 г., возглавляемого Татибана-но Нарамаро (сыном Мороэ и дочери Фудзивара-но Фухито) и его ближайшими сподвижниками принцем Фунадо и О̄томо-но Комаро, Накамаро фактически стал диктатором, чеканил собственную монету, собирал налоги от собственного имени, занял обычно остававшийся вакантным пост главного министра (дайдзё дайдзин). В соответствии с китайской традицией табуирования прижизненных имен императоров он даже принял имя Эми-но Осикацу, присвоив себе, таким образом, привилегии монарха. Однако затем он вошел в конфликт с монахом Докё.

«Будучи выходцем из захудалого провинциального рода Югэ, Докё прошел путь от простого монаха до всемогущего властителя страны. Выдвижение До̄кё̄ было тем более удивительным, что социальная структура японского общества VIII в. жестко детерминировала судьбу человека. При присвоении придворных рангов и распределении государственных должностей принадлежность к тому или иному роду играла определяющую роль. Докё оказался исключением. Свою роль в этом сыграли как его личные качества (согласно утверждениям современных графологов, Докё обладал «сильным и самоуверенным характером»), так и то, что он избрал для себя путь монаха. Буддийское духовенство представляло собой, пожалуй, единственную социальную группу, дававшую в Японии того времени простор для вертикальной социальной мобильности.

Докё появился в штате придворных монахов в начале 50-х годов, когда престол занимал император Дзюннин — ставленник Фудзивара-но Накамаро. Монахи того времени не только обучались китайской грамоте, что было необходимо для чтения священных буддийских текстов, переведенных в Китае с санскрита, но и владели многими другими полезными навыками, в частности врачеванием. За Докё утвердилась слава умелого целителя. Видимо, поэтому его направили в 761 г. к занемогшей экс-императрице Кокэн.

Ныне уже трудно судить, чем именно Докё завоевал расположение императрицы. Может быть, она выбрала его своим духовным пастырем? Или, как утверждает сборник буддийских легенд «Нихон рё̄ики»,

«Докё из рода Югэ делил с императрицей одну подушку и управлял Поднебесной»?

Так или иначе, после встречи с Докё намерения Кокэн резко изменились. «Сёку нихонги» лапидарно отмечает, что «между экс-императрицей Кокэн и императором Дзюннин обнаружились разногласия, после чего Ко̄кэн удалилась в храм Хокодзи». Спустя какое-то время она публично объявила, что принимает монашество, оставляя малые дела управления Дзюннин, а крупными отныне станет заниматься сама. Политическая борьба, продолжавшаяся в течение двух лет, окончилась сражением, победу в котором одержали войска Кокэн. Накамаро был убит, а Дзюннин — сослан и вскоре скончался при таинственных обстоятельствах.

После этого Кокэн вторично взошла на трон (на сей раз под именем Сётоку). Императрица-монахиня пожелала иметь министра-монаха и даровала До̄кё̄ не предусмотренный никакими законами титулы дайдзё дайдзин-дзэндзи («великий министр-монах») и хоо («повелитель дхармы»).

В правление Сётоку-Докё — было проведено множество мероприятий, направленных на дальнейшее распространение буддизма в стране. Назовем лишь одно из них, наиболее впечатляющее по своему размаху. Для ритуального очищения от скверны, вызванной мятежом Фудзивара Накамаро, был вырезан один миллион деревянных моделей пагод.

А в 766 г. произошло чудо: в храме Сумидэра были обнаружены мощи Будды. Сётоку признала это за знак одобрения деятельности Докё и пожаловала ему новый титул — «император Закона Будды». Однако тщеславие Докё все еще не было удовлетворено — он посчитал, что должен стать настоящим императором. Для этого им была использована глубоко укоренившаяся

вера в предсказания.

В 769 г. в столице Нара стало известно, что синтоистский бог Хатиман из храма Уса на Кюсю пожелал, чтобы Докё стал императором, обещая стране в этом случае мир и спокойствие. Единственный раз за все правление Сётоку чары Докё оказались бессильны, ибо императрице было явлено «встречное» видение: она должна отправить некоего Вакэ-но Киёмаро на Кюсю, чтобы он узнал истинную волю бога. Киёмаро вернулся от оракула с таким ответом:

«Со времени начала нашего государства и до дней наших определено, кому быть государем, а кому — подданным. И не случалось еще, чтобы подданный стал государем. Трон солнца небесного должен наследоваться императорским домом. Неправедный же да будет изгнан».

За такой ответ Докё сослал Киёмаро, однако уже не возобновлял своих претензий на престол.

Влияние Докё на императрицу было столь прочным, что и после случившегося он сохранил свои позиции. Однако после смерти Ко̄кэн, последовавшей в 770 г., новый император Ко̄нин изгнал До̄кё̄ из столицы в храм Симоцукэ, где он и скончался 2 года спустя. Возмущение, вызванное До̄кё̄, было столь велико, что Ко̄нин счел за благо изменить прежний девиз правления, не дожидаясь конца года, что считалось совершенно недопустимым с точки зрения «нормальной» императорской этики. Действия Докё навлекли го нения не только на него самого и его партию — при дворе вообще усилились антибуддийские (а имеете с ними и антииностранные) настроения. Прекратилась государственная помощь буддийским храмам, был ужесточен контроль над пострижением в монахи. Так потерпела крах попытка построения буддийской теократии. Правящая элита Японии осознала, что наилучшим гарантом ее наследственных привилегий был синтоизм с его развитым культом предков, из которого логически проистекало подчеркнуто уважительное отношение к истории и традиции вообще».

Что касается рода Фудзивара, то даже смерть Накамаро уже не могла остановить их все возрастающее влияние.

Последние годы периода Нара и начало Хэйан падают на правление Камму (781–806), старшего сына императора Ко̄нин и Такано-но Ниигаса, происходившей из корейского иммигрантского рода потомков королевской семьи Пэкче. Вероятно, если бы не поддержка его тестя Фудзивара-но Момокава и удачно сложившиеся обстоятельства, Камму вряд ли стал бы наследным принцем и императором. Камму был деятельным правителем, осуществившим целый ряд преобразований, направленных на укрепление императорской власти. В отличие от предшествующих государей ему удалось достичь определенной независимости в проводимой им политике. Посты главного и левого министров он оставил вакантными и пытался по возможности самостоятельно решать стоящие перед страной

[двором] проблемы.

Деятельность Камму затронула все сферы государственной жизни и была посвящена корректировке системы «государства рицурё» в надежде остановить ее эрозию.

Во-первых, он провел реформу провинциальной администрации. Была введена должность кагэюси специальных провинциальных инспекторов, которые должны были наладить сбор и обеспечить сохранность натурального налога и его доставку в столицу. Это было непростой задачей, поскольку в то время связи между центром и провинциями были уже заметно ослаблены.

Во-вторых, срок перераспределения земельных наделов был увеличен до 12 лет. Согласно закону «Тайхорё», это следовало делать каждые 6 лет, но в реальной жизни осуществлять это было сложно. Кроме того, Камму реформировал военную организацию, введя систему кондэй, упразднившую рекрутский набор. Теперь армия стала формироваться избирательно из сыновей знатных домов (такой порядок службы в армии просуществовал до 1873 г.) При введении новой системы в 792 г. каждая провинция могла представить не более 60 кондэй; таким образом, вся армия государства составляла, видимо, около трёх тысяч человек.

В сфере религии Камму предпринял меры для отделения буддийской церкви от государственной политики, поддерживал формирование новых буддийских направлений в противовес «нанто рокусю» («шести буддийским школам Нара»), покровительствовал религиозным деятелям Сайтё и Кукай.

Среди дел Камму наиболее известны перенос столицы (сначала в Нагаока, потом — в Хэйан) и походы против эмиси. Перенос столицы из Нара был, вероятно, вызван осознанием общего кризиса всего государства, обострившегося в последние годы. Это и развал надельной системы землепользования, и беспрерывные придворные интриги, и чрезмерное вмешательство буддийских монастырей и монахов в светские дела. Кроме того, все японские правители в эпоху Нара были прямыми потомками Тэмму и Дзито̄. Камму же был по отцовской линии потомком Тэнти, сын которого потерпел поражении во время «смуты года дзинсин» (672 г.). Поэтому, возможно, здесь сработала китайская политико-историческая логика, согласно которой новая династия (хотя в строгом смысле слова говорить о «новой» династии было бы неправомерным) непременно перебиралась в новую столицу.

Перенос дворца в Нагаока (к северо-западу от Нара) был осуществлен в 784 г., однако из-за убийства в следующем году Фудзивара-но Танэцугу и неожиданной смерти сосланного из-за причастности к этому заговору принца Савара полномасштабные строительные работы были приостановлены. В 794 г. двор был перенесен в провинцию Ямасиро, где и началось строительство новой столицы — Хэйанкё («столица мира и спокойствия»). Одной из центральных фигур, осуществлявших этот проект, был Вакэ-но Киёмаро, сыгравший выдающуюся роль в устранении монаха Докё из придворно-политической жизни. Хэйан (позднее переименованный в Киото) оставался официальной резиденцией японских императоров вплоть до 1868 г., когда двор переехал в Токио. Таким образом, период «кочевого двора» был окончательно завершен: новое строительство для разбухавших государственных структур требовало слишком много времени и средств.

Что касается серии походов против эмиси, то здесь Камму продолжил деятельность своего отца по расширению границ государства на северо-восток. В 789, 794 и 801 гг. он осуществил три военных похода. Поначалу его ждал полный провал. Известно, что в сражениях с военачальником эмиси Атэруи в 789 г. было потеряно более тысячи человек. Однако в 801 г. правительственным войскам все-таки удалось продвинуться довольно далеко вглубь провинции Муцу. Саканоуэ-но Тамурамаро, который возглавлял эту экспедицию, довел свое войско до реки Китаками и установил там новые пограничные посты. За это Камму пожаловал ему титул — сэйи тайсё̄гун — «главный военачальник по усмирению варваров». Но это был последний успех как для Камму, так и для следующих правителей, на долгое время оставивших идею покорения северных племен. В отличие от столицы Фудзивара, территория которой после переезда двора в Нара была практически сразу занята рисовыми полями, в Нара этот процесс занял несколько больше времени. Уже после перемещения в Нагаока (784 г.) в 792 г. для охраны «старого дворца» в Нара были посланы стражники. В 809 г., в правление Сага, там была построена резиденция для бывшего императора Хэйдзэй. А в 810 г. был даже издан указ о возвращении столицы в Нара, который, правда, не был претворен в жизнь. И только после смерти Хэйдзэй в 824 г. Нара окончательно потеряла всякое государственное значение, и в IX-X вв. почти вся ее территория превратилась в обрабатываемые поля.

Глава VIII.

«Нарская Япония и Внешний Мир»

Специфика исторического пути Японии не может быть понята без учета ее отношений с внешним миром. При этом внешнее по отношению к японскому государству пространство следует подразделить по крайней мере на две основных зоны: заморские государства и неподвластные японскому императору племена, обнявшие на самом архипелаге.

Все связи Японии с материком осуществлялись по морю. Потому возникает естественный вопрос: чем было море для японской культуры и цивилиза ции? — С одной стороны — море отъединяет одну культуру от другой, а с другой — предоставляет широкие возможности для коммуникации. Применительно к Японии исторический парадокс заключается в том, что морские коммуникации полноценно использовались только в одном направлении: с материка — в Японию.

Это тем более удивительно, что значительная часть населения Японии была образована выходцами с материка, которые сумели в свое время преодолеть водный барьер. Тем не менее, остается фактом неумение (а скорее — нежелание) японцев строить корабли, приспособленные для плавания в открытом море. Вплоть до начала массовых контактов с европейцами в XIX в. японцы не выучились (не хотели выучиться!) серьезному мореплаванию, а их «суда» представляли собой, как правило, долбленки, сделанные из одного бревна, размером которого и диктовался размер судна, предназначенного, по преимуществу, для плавания лишь в прибрежных водах.

Очевидно, что до середины VII в. путешествие по морю не представляло особой проблемы: очень тесные связи военно-политического свойства с государствами Корейского п-ова, где Ямато имело свои интересы, обусловливали посылку туда многочисленных эмиссаров и крупных контингентов войск. Так, японский экспедиционный корпус 663 г. составлял 27 тыс. чел.

Однако в результате серии поражений японская армия была вынуждена вернуться на архипелаг, после чего Ямато отказалось от проведения активной внешней политики и сосредоточилось на обустройстве внутренней жизни. От моря стали ждать неприятностей: японские правители боялись вторжения со стороны Силла и танского Китая и строили крепости на юго-западе страны. Японское государство как бы начало отгораживаться от моря, воспринимая его как свою государственную границу. Пожалуй, именно в тогда был сделан окончательный выбор в пользу интенсивного пути хозяйствования, который сопровождался постепенным нарастанием интровертности японской культуры. И хотя расширение территории Ямато в северо-восточном направлении продолжалось вплоть до IX в., пролив, отделяющий Хонсю от Хоккайдо, фактически не был преодолен. По-видимому, сложившийся в Японии хозяйственно-культурный комплекс способствовал угасанию заинтересованности во внешнем мире: цикл воспроизводства носил замкнутый и самодостаточный характер, и территория архипелага располагала всем необходимым для его поддержания. Главную роль здесь, по-видимому, сыграло почти полное отсутствие в Японии скотоводства и почти неизбежно сопутствовавшего ему комплекса территориальной экспансии, вызванного потребностью в пастбищах. Напротив, богатейшие, неисчерпаемые для того времени морские ресурсы и основанное на интенсивных методах хозяйствования заливное рисоводство располагали к тщательному освоению прежде всего ближнего пространства. Объективные предпосылки изоляционизма дополнились и чисто историческими факторами. Нараставшая в VII–VIII вв. мирная экспансия иноземной культуры подтачивала идеологическую основу существования японского общества — культ предков, освященный синтоизмом. Может быть, наиболее зримое выражение этот процесс нашел в неудавшейся попытке смены правящей династии, предпринятой буддийским монахом Докё.

К тому же выходцы из Кореи и Китая попытались ревизовать синтоистский миф, составляя генеалогические списки, согласно которым иммигранты возводили свое происхождение к синтоистским божествам. Увидев в этом угрозу собственному положению, японская родоплеменная аристократия во главе с родом Фудзивара предприняла усилия, чтобы не допустить посторонних в свою «касту». В итоге, ее социальная политика оказалась ориентирована на предотвращение социальной мобильности, что теоретически могло полностью заблокировать дальнейшее развитие общества.

Однако этого не произошло, ибо образование, наука и техника фактически не вошли в формировавшуюся концепцию национальной культуры. Поэтому особых препятствий для заимствования континентальных достижений в этих областях в Японии не возникало.

Отказавшись от решения военно-политических задач на Корейском п-ове, японское государство не потеряло интереса к культурному взаимодействию с материком. Правда, если раньше наибольший интерес вызывали государства Корейского п-ова (в особенности Пэкче), то теперь взоры японцев обратились непосредственно к Китаю, который сделался основным источником культурной информации — как в области науки и техники, так и в сфере государственного строительства.

После распада Пэкче и Когурё беженцы из этих стран составили наибольшую часть иммигрантов с материка. Однако японское государство использовало их как носителей знаний не столько о Корее, сколько о Китае. Конечно, этому способствовало осознание неоспоримого факта военного превосходства Китая — так, государство Силла, объединившее Корейский п-ов, находилось в очень сильной зависимости от Танской империи (его правитель — ван — получал инвеституру при дворе китайского «сына Неба», а престолонаследник должен был находиться в Китае в качестве заложника).

Япония, находясь зависимости от Китая, как источника культурной информации, не приняла практики инвеституры (получения от танского императора печати, удостоверявшей легитимность японского правителя) и оставалась, таким образом, независимым государством. Танской империи пришлось смириться с этим, но отношение к Японии в Китае было намного более прохладным, чем к другим близлежащим странам. Известно, что во время новогодней церемонии 753 г., когда в Чанъани оказались посольства сразу четырех стран, японское посольство было поставлено на последнее место (Силла — на первое). Это вызвало сильное недовольство японского посла, заявившего:

«Несмотря на то, что Силла издавна приносит дань Японии, его поставили выше. Это не сообразуется с естественным порядком вещей».

В 600–614 гг., в правление Суйко, Ямато успело отправить 4 миссии к суйскому двору. Помимо решения чисто дипломатических проблем, целью посольств было углубленное знакомство японцев с буддизмом. Хроника «Суй-шу» сообщает относительно второго посольства 607 г:

«Прознав о том, что бодхисаттва-сын Неба страны западного моря [т. е. китайский император — Ред.] покровительствует Закону Будды, [посольство Ямато] явилось ко Двору вместе с несколькими десятками послушников, чтобы они изучали Закон Будды».

Таким образом, одной из основных целей контактов с Китаем уже в то время было получение знаний. Япония продолжала посылать посольства в Китай и в период династии Тан. В 630–894 гг. было назначено 19 посольств, однако в силу различных обстоятельств реально были осуществлены не все из них. Были отменены миссии

746 (10-я),

761 (13-я),

762 (14-я) и 894 гг. (19-я). Кроме того, 12-е посольство 759 г. предназначалось для встречи и сопровождения предыдущего (отмененного) 14-го посольства, целью которого были проводы танского посла; 5-е (665 г.) и 16-е посольства были отправлены с теми же чисто церемониальными целями. Таким образом, всего в танский Китай было направлено 12 полноценных посольств. Обычно их возглавляли чиновники 4-го ранга (т. е. более высокого, чем послы в Силла и Бохай, имевшие 5-6-й ранги). Тем не менее, высшая японская аристократия в состав посольств не включалась, что свидетельствует об ограниченности ставившихся перед миссиями политических и дипломатических задач.

Время пребывание посольств в Китае было довольно продолжительным (обычно около 3–4 лет), поскольку в их задачу входило не только церемониальное посещение «сына Неба» и принесение дани, но и сбор различной информации, необходимой для государственного строительства в самой Японии. Первое в VIII в. посольство 702 г., отправленное после 33-летнего перерыва, вызванного кризисом на Корейском п-ове, задержалось в Китае на целых 7 лет, а буддийские монахи проводили в Китае от 10 до 20 лет. Первые посольства к танскому двору в VII в. состояли из одного или двух кораблей (по 120–160 чел. на каждом). В VIII в. отправлялось уже обычно 4 корабля. Наиболее многочисленное посольство было послано в 838 г. — более 600 чел. Обычно в состав посольств входили собственно дипломаты, специалисты (врачи, астрологи, фармацевты, ремесленники), знатоки китайской письменной традиции и монахи, а также экипажи кораблей, составлявшие до 40%

общей численности миссии.

Не слишком большое число японцев, посещавших Китай по официальным каналам [в среднем 30–40 чел. за год], позволяет сделать заключение, что основным средством приобретения необходимых знаний и навыков были книги, на приобретение которых посольствам выделялись специальные средства, и которые после возвращения на родину изучались, переписывались и распространялись под прямым патронажем [и, одновременно, контролем] государственных структур.

Необходимо заметить, что укоренившееся мнение об открытости Танской империи верно лишь с определенными оговорками. без особого разрешения танские власти не позволяли иностранцам ни ввозить товары, ни вести свободную торговлю. Эти ограничения распространялись и на книги. Так что далеко не всегда японцы могли приобрести именно те книги, которые хотели. В случае же направления в Китай посольств для этого предоставлялись намного более благоприятные возможности.

Китайские книги воспринимались в Японии в качестве «продукта стратегического назначения». Они хранились в «библиотечном управлении» [тосёрё] и без специального распоряжения императора не могли быть выданы даже принцам крови.

По интенсивности контактов с Китаем Япония заметно уступала Силла. Последнее обменивалось посольствами с Китаем до 3–4 раз в год, а Япония приблизительно один раз в 20 лет. Многие силланцы делали успешную чиновничью карьеру в Китае, в то время среди японцев таким опытом обладал только Абэ-но Накамаро. Тем не менее, информированность японцев относительно всех аспектов китайской государственной жизни не уступала знаниям силланцев.

Почти полное отсутствие у Китая интереса к Японии создавало условия для избирательного отношения к получаемой информации. С 632 по 778 г. в Японию из Китая было направлено 8 миссий, причем 5 из них пришлись на 664–671 гг., что было связано с проблемами передела сфер влияния, возникшими после объединения Кореи. После того, как на Корейском п-ове установилась определенная стабильность, следующее посольство прибыло в Японию только через 90 лет — в 761 г. При этом следует иметь в виду, что большинство посольств было отправлено не от имени танского императора, а от военной администрации Китая в Корее. Только о миссиях 632 и 778 гг. достоверно известно, что они возглавлялись императорскими послами, да и то это были чиновники всего-навсего 7-го ранга, что, впрочем, соответствовало правилам назначения посольств к «варварам».

Кроме посольств в танский Китай, значительную роль в приобщении японцев к дальневосточной цивилизации играли посольства государства Силла [всего в Японию их было отправлено 30]. Непосредственно после того, как Силла объедини ло под своей властью Корейский п-ов, его отношения с Японией складывались благоприятно. При этом Япония рассматривала Силла в качестве вассального государства.

В начале обмена посольствами Силла, заинтересованное в поддержке Ямато в противостоянии с Китаем, присылало посольства ко двору Тэмму почти каждый год. Однако после возникновения государства Бохай у их северных границ силланские правители сочли за благо замириться с Танской империей, и их недовольство гегемонистскими претензиями Ямато стало возрастать. В правление Дзито силланские посольства приезжали уже приблизительно раз в 2 года, а при Момму — раз в 3 года. В связи с известием о приеме японским двором бохайских послов в 727 г., Силла не отправляло свои миссии уже 5 лет (с 726 до 732 г.).

Во время посольства 732 г. силланский посол просил о сокращении количества посольств в Японию, но та потребовала регулярного принесения дани раз в 3 года. Вероятно, согласие на это не было получено, и после отъезда силланского посла Япония стала готовиться к войне.

Следующее силланское посольство все-таки прибыло в Японию ровно через 3 года — в 735 г. Но силланский посол неожиданно объявил, что целью его миссии было уведомление японцев о переименовании его страны, что было равносильно провозглашению суверенитета. После этого японо-силланские отношения оказались окончательно подорваны: японский двор не признал переименования и отправил посла обратно. Японское посольство в Силла, отправленное в следующем году, также было выслано. В связи с этим в высших придворных кругах Японии даже высказывалось мнение о необходимости направить в Силла карательный корпус.

Следующее посольство Силла в Японию датируется 752 г. Оно возглавлялось принцем и было чрезвычайно представительным (более 700 чел.). В послании правителя говорилось, что нынешний ван Силла глубоко сожалеет о действиях и словах прежнего. Однако обида на Силла была столь глубока, что, воспользовавшись внутренними беспорядками в Китае в конце 50-х годов VIII века, подорвавшими баланс сил на Дальнем Востоке, Япония вновь подготовила план покорения Силла. Предполагалось отправить экспедиционный корпус на 394 кораблях в составе 47 тыс. пехотинцев и 17360 матросов. Осуществлению этого плана помешало отстранение от власти главного его архитектора Фудзивара-но Накамаро.

После признания Силла Китаем силланско-японские официальные отношения стали постепенно сходить на нет и после 779 г. фактически прекратились.

Еще одной страной, с которой на протяжении VIII в. Япония поддерживала достаточно регулярные связи, было государство Бохай, возникшее в конце VII в. (прекратило свое существование после завоевания киданями в 926 г.). Бохайская царствующая династия была основана выходцем из Когурё Тэ Чоёном. Подавляющую часть населения составляли мохэ (общее название группы тунгусских племен). В состав Бохай входили Ляодун, северная часть Корейского п-ова и юг Приморья. Поскольку территория Бохай занимала, в частности, большую часть Когурё и граничила с Силла и Тан, это государство имело постоянные конфликты с ними. Япония также рассматривала Бохай как свое вассальное государство. Первое бохайское посольство в Японию прибыло в 727 г. и было принято государем Сё̄му. Всего же за все время существования этого государства в Японию было направлено 34 миссии (они особенно участились с начала IX века).

Поначалу Бохай пыталось превратить Японию в своего военно-дипломатического союзника, однако со второй половины VIII в. р контактах двух стран стали превалировать церемониальные и торгово-обменные цели. Бохайские посольства преподносили японскому двору меха, женьшень, мед, а японские — продукты ткачества и лаковые изделия. Из Японии, начиная с 728 г., в Бохай было отправлено 13 миссий (т. е. приблизительно столько же, сколько и в Китай), последняя из которых датируется 811 г. Япония использовала бохайские посольства и свои посольства в Бохай для получения информации о событиях на Корейском п-ове и в Китае, а также для отработки маршрута в Китай через территорию этого государства (не было осуществлено) в связи с враждебными отношениями с Силла.

Бохай оставалось единственным государством, с которым Япония продолжала поддерживать посольские контакты вплоть до его крушения в 922 г. При этом следует отметить, что эти контакты были односторонними — посольства посылало только Бохайское государство. Последний официальный контакт с Силла датируется 779 г., с Танской империей — в 838 г. После смерти Сё̄току, когда после череды императоров-потомков Тэмму воцарилась линия, ведущая свое происхождение от Тэнти, Япония умерила свои «имперские амбиции» на международной арене и все больше стала придерживаться «изоляционистского» курса, обусловленного как ее географическим положением и типом хозяйственной адаптации, так и конкретными историческими обстоятельствами, которые обусловили быстрое выпадение Японии из системы международных отношений на Дальнем Востоке.

Прежде всего, исчезло ощущение угрозы, исходящей с материка. И Танская империя, и Силла были озабочены прежде всего своими внутриполитическими проблемами. Показательно, что в 792 г., т. е. в самый разгар военных кампаний против эмиси, Япония резко сократила свою армию. Воинская повинность была отменена повсюду за исключением районов непосредственного контакта с эмиси (провинции Муцу, Дэва, о-в Садо) и региона Сайкайдо.

Представление Японии о себе, как о местном гегемоне, также утратило свою актуальность. Когда в 918 г. было воссоздано государство Корё (Когурё), покорившее Силла в 935 г. и объединившее таким образом Корейский п-ов, то оно пожелало восстановить официальные контакты с Японией и даже обязалось приносить дань. Однако осознавшая свою самодостаточность Япония это предложение отвергла. Не обменивалась Япония посольствами и с наследницей Тан — Сунской империей. Это, однако, не означало прекращения морской торговли, которая перешла в руки прежде всего китайских и корейских (но не японских) купцов.

Наиболее многочисленные личные контакты японцев с носителями континентальной культуры были связаны не с посольствами, а с мощным потоком переселенцев с Корейского п-ова, вызванным крушением государств Пэкче (663) и Когурё (668), когда Силла удалось объединить Корею. Как свидетельствуют генеалогические списки «Синсэн сёдзироку» (815), около пятой части высшей элиты японского общества — были недавними выходцами с Корейского п-ова.

Прибывшие из более высокоразвитых государств иммигранты, естественно, представляли собой незаменимые кадры для государственно-культурного строительства. Кроме того, японцы предпринимали активные усилия по привлечению специалистов, в услугах которых они были заинтересованы. Хорошим примером подобных усилий может послужить история переселения китайского монаха по имени Гандзин, которому в сопровождении японских посланцев удалось достичь Японии лишь после пяти попыток, предпринятых в 742–754 гг. (предыдущие были неудачны из-за нападений пиратов и неблагоприятных погодных условий).

Проявляя неоспоримый интерес к материковому опыту (в первую очередь — китайскому), заимствуя в очень значительной степени китайские образцы государственного строительства, японцы педали это прежде всего с помощью письменной информации и — поначалу в значительной степени руками уже готовых кадров из Китая и Кореи.

Оценивая в целом характер связей Японии с внешним миром, следует отметить, что обмен между Японией и материком осуществлялся прежде всего в информационной, а не торговой сфере (товарный обмен ограничивался предметами роскоши). Японцев значительно больше интересовали идеи, know-how, а не готовые к употреблению продукты. При этом их интерес практически исчерпывался Китаем, Кореей и Бохай. Так, первая попытка непосредственно проникнуть на родину буддизма в Индию — была предпринята лишь во второй половине IX в. сыном императора Хэйдзэй принцем Такаока, который умер в пути.

«Внешний мир», о котором говорилось выше, лежал за морем. Но существовал и сухопутный внешний мир. Это были, во-первых, племена юга о-ва Кюсю (хаято) и, во-вторых племена эмиси на севере о-ва Хонсю.

Хотя хаято и эмиси номинально и проживали на территории, находившейся под «цивилизующим» влиянием японского правителя, приносили ему дань и формально входили в состав податного населения, они (в противоречии с китайской геополитической моделью) считались «варварами». Хаято относились к «южным варварам», а эмиси — к «восточным» (обитатели той части северного Хонсю̄, которая обращена к Тихому океану) и «северным» (побережье Японского моря). Поэтому по отношению к ним и были возможны меры силового воздействия (посылка войск). Особенно настойчиво эта силовая политика проводилась на севере Хонсю̄.

Хотя имперские амбиции правящей элиты нарской Японии подталкивали ее к военной экспансии на северо-восток, с рациональной точки зрения эмиси не представляли для японцев какого-либо интереса. Они не обладали сколько-нибудь важной для японцев культурной информацией, ибо находились на значительно более низкой стадии общественного развития. Земли эмиси также были малопривлекательны для японцев, поскольку не представляли ценности с точки зрения развития на них рисоводства. Тем не менее, в VII–VIII вв. Япония, находившаяся под влиянием китайской геополитической модели, пыталась проводить на севере Хонсю политику ассимиляции местных племен. Покорение и интеграция эмиси протекали со значительными осложнениями: эмиси не восприняли рисоводство и весь связанный с ним культурный комплекс. Кроме того, эмиси были решительно настроены на защиту своей независимости и весьма неплохо экипированы в военном отношении. Они обладали конницей и даже собственным железоделательным производством.

Ассимиляторская политика Японии по отношению к эмиси сводилась к трем основным направлениям:

I) Масштабное насильственное переселение на север обитателей центральной Японии. Документированное количество таких переселенцев составляет: для первой половины VIII в. — более 1800 дворов, для второй половины — более 19 тыс. дворов. Переселенцы были освобождены от несения трудовой повинности (в связи с невозможностью или малой продуктивностью рисоводства ирригационные сооружения в областях обитания эмиси не возводились), но несли воинскую повинность, поскольку этот регион рассматривался как северная граница Ямато.

II) Дифференцированная политика по отношению к самим эмиси, а именно поощрение тех, кто признавал суверенитет государя Ямато и вооруженное подавление непокорных. «Политика пряника» включала в себя устройство пиров, раздачу подарков, пожалование рангов и государственных наград кунъи вождям. Кроме того, эмиси, признававшие верховенство двора Ямато, были освобождены от налогообложения, но привлекались для строительства крепостей и в качестве пограничных стражей. Вместо принятых в собственно Ямато налогов эмиси доставляли дань (морскую капусту, лошадей, шкуры) в Нара или же местным чиновникам. Эта дань имела скорее не экономическое, а символическое значения и служила выражением покорности.

III) Переселение части эмиси с севера в другие регионы Ямато (исключая внутренние провинции). Пожалуй, эта мера наиболее ясно указывала на планы власти по культурной и экономической ассимиляции эмиси.

Политика Ямато по отношению к хаято на юге Кюсю характеризовалась в целом тем же комплексом мероприятий, но с одним существенным дополнением: интеграция хаято в общеяпонскую культуру (культуру Ямато) была более полной, что, вероятно, было связано в первую очередь с полноформатным развитием заливного рисоводства в этом регионе. Жестоко подавленные восстания хаято 713 и 720 гг. были фактически последними их выступлениями против японского господства, после чего отношения японцев с обитателями южного Кюсю перешли в политическую и экономическую плоскость.

Весьма показательно, что если племена хаято оказались окончательно покоренными уже в начале VIII в., то на севере Хонсю̄ только сёгунат Токугава (XVII-XIX вв.) окончательно «замирил» местное население. До этого на протяжении всего средневековья граница между Японией и не-Японией фактически проходила по реке

Коромогава (совр. префектура Иватэ).

Восстания на севере Японии, связанные, как правило, с нежеланием участвовать в трудовых мобилизациях и строительных работах, периодически вспыхивали на протяжении всего VIII в., и японцы неоднократно снаряжали против эмиси военные экспедиции. По сообщению источников, наиболее многочисленный экспедиционный корпус насчитывал не много не мало 100 тыс. чел. [что, впрочем, вряд ли следует понимать буквально].

Постепенно активная военная деятельность по покорению севера Хонсю̄ пошла на убыль, что отчетливо проявилось после отмены в 805 г. очередной экспедиции. Двор Ямато фактически оставил попытки насильственной интеграции севера, и объектом его «цивилизаторской» деятельности стали менее удаленные районы. Изменение политики в отношении эмиси вполне вписывалось в общую тенденцию культурной эволюции, характеризовавшуюся нарастанием интровертности. Более полное развитие эта тенденция получила в период Хэйан, характеризовавшийся в целом мирными процессами освоения внутреннего пространства и значительной потерей интереса к внешнему миру.

Крепнущее государственное самосознание Ямато проявлялось во многих областях. Перед правителями Ямато стояла трудная задача: создание «цивилизованного» (по китайским и корейским меркам) государства, т. е. включение Ямато в сложившийся дальневосточный мир на равноправных (как минимум) основаниях при сохранении собственного «лица».

Весьма символичным с этой точки зрения было изменение титула правителя. Если ранее правитель Ямато именовался о̄кими (японское чтение китайских иероглифов «великий ван», что предполагало вассальные отношения с Китаем), то в конце VII в. (вероятно, в правление Тэмму) стал последовательно употребляться китайский астрологический термин тянь хуан (яп. тэнно̄), обозначавший небесного императора или же Полярную звезду. В Японии в соответствии с местными культурными традициями, актуализировавшими в первую очередь генеалогическую семантику, данный термин понимался прежде всего как «сын Неба».

Согласно даосским представлениям, тянь хуан-тэнно̄ пребывал в небесном «фиолетовом дворце» (фиолетовый — цвет, обозначавший наибольшую сакральность), откуда он управлял даосскими мудрецами (чжэньжэнь; яп. чтение махито). Понятие «мудрец» вошло в употребление во второй половине VII в. Так, посмертное японское имя императора Тэмму было Ама-но Нунахара Оки-но Махито, где «Оки» (кит. Инчжоу) — одна из священных даосских островов-гор, где обитали бессмертные. Первый по значимости ранг-кабанэ после реформы Тэмму также назывался «махито», а неотъемлемыми атрибутами верховного правителя считались зеркало и меч — важные предметы даосского ритуала. Таким образом, при формировании японской модели государственности даосским представлениям принадлежала очень значительная роль: двор Ямато представал как зеркальное отражение идеального даосского «небесного» миропорядка. Следует, однако, заметить, что заимствования из Китая были избирательными и не носили систематического характера. Вместе с давно вошедшим в практику обозначением подведомственной государю территории как «Поднебесная» (что также считалось прерогативой китайского императора) терминологическая пара тэнно. Поднебесная должна была указывать на одинаковый статус правителей Ямато и Китая. Отчетливо отдавая себе отчет в том, что она создает государство, основанное на новых принципах, правящая элита решила также сменить его название. Если до VIII в. японцы называли свою страну Ямато, то в 702 г. мы впервые встречаемся с топонимом «Япония» («Нихон» или «Ниппон», что буквально означает («Присолнечная страна»). Именно так назвал свою страну Авата-но Махито, отправленный послом в танский Китай и произведший там большое впечатление своей образованностью («Махито любит читать канонические книги и исторические сочинения, пишет и толкует, манеры — превосходны»). Танская хроника также отмечала: «Япония — другое название Ямато. Эта страна находится там, где восходит солнце, и потому ей дали название Япония». При этом отмечалось, что топоним Ямато японцам «не нравится».

Меняя название государства, двор Ямато желал

подчеркнуть, что отныне Китай имеет дело с обновленной страной, жизнь в которой устроена на «цивилизованный» манер (напомним, что непосредственно перед отправкой японского посольства был введен в действие законодательный свод «Тайхо рицурё»). Само новое название — «Присолнечная (т. е. лежащая на востоке) страна» — явно корреспондировало (как своим двухсоставным иероглифическим обозначением, так и принципом названия, исходящим из положения в пространстве) с самоназванием Китая — «Срединная страна» (яп. «Тюгоку»), т. е. в акте переименования содержался «интернационализирующий» элемент.

Для китайских пространственных представлений наиболее характерна ориентация по оси север-юг, связанная с северным расположением обиталища обожествленной ипостаси первобытной единой субстанции, расположенной в виде звезды на северном небосклоне (кит. Тай и. яп. Тайицу), откуда и происходит управление Поднебесной. Сам же китайский император должен был повелевать Поднебесной, обратившись лицом к югу.

Что касается древней Японии, то в «Кодзики» и «Нихон сёки» наиболее часто указывалось направление на восток или на запад, т. е. основная горизонтальная ось мира проводилась именно по этой линии, причем восток считался «счастливым» направлением, а запад — «несчастливым» (именно на западе располагалась «страна мертвых» — «ёми-но куни»). В синтоистском ритуале противопоставление восток-запад также имеет первостепенное значение.

Ни в буддизме, ни в китайской религиозно-философской традиции восток не имел того значения, которое он приобрел в Японии. Китайская хроника «Суй-шу» сообщает, что китайский император пришел в страшное негодование, получив послание Суйко, в котором Ямато ассоциировало себя с востоком («Сын Неба страны, где восходит солнце, обращается с посланием к Сыну Неба страны, где солнце заходит»). Обычно в этом эпизоде видят только недовольство уравниванием статуса правителей Китая и Японии, но, возможно, гнев китайского императора был вызван и тем, что данная формулировка игнорировала «срединное» положение Китая в геополитической модели мира, характерной чертой которой было помещение собственной страны (которой в лице государя приписывалась роль носителя абсолютной благодати) в центре Поднебесной.

Кроме того, Япония попыталась «примерить» на себя китайскую геополитическую модель. Поэтому японские хронисты не слишком часто, но все-таки использовали термин «срединная страна» по отношению к Японии. Согласно китайской геополитической модели, «срединная страна», должна была быть окружена «варварскими» странами и народами. Среди них существовало несколько градаций. Сам Китай при этом именовался «великой страной Тан» и попадал в категорию «соседней страны», в то время как Силла и Бохай относились к «дальним соседям», обязанным приносить дань. И те, и другие не находились под благодетельным влиянием государя, но имели возможность «вернуться» к нему. Поэтому переселенцев в Японию именовали «кикадзин», т. е. «вернувшиеся к культурности».

Такая модель вела к возникновению определенных противоречий в японской внешней политике. Так, хотя Танская империя попадала в разряд стран, не подверженных «цивилизующему» влиянию тэнно, Япония приносила ей дань. Поэтому акт переименования государства был призван прежде всего подчеркнуть самостоятельность страны и ее независимость от Китая, поскольку те страны, правители которых получали инвеституру при дворе китайского императора, не имели права ни на введение собственного законодательства (скажем, Силла такого законодательства не имело), ни на использование собственных девизов правления (в Японии регулярное применение девизов правления началось с 701 г. — «Тайхо» — «Великое сокровище»), ни на несанкционированное изменение названия страны.

Танский двор был вынужден согласиться с переименованием, и, таким образом, Японии удалось закрепить достигнутый еще в VII в. особый статус в отношениях с Китаем — ее послы являлись ко двору китайского императора, но не каждый год, как то были обязаны делать государства Корейского п-ова. Правда, Япония, вероятно, обязалась приносить дань, но не ежегодно, как Силла, а на нерегулярной основе.

Таким образом, вместе с приобретением страной другого названия в начале VIII в. Японией был сделан важный шаг к государственной самоидентификации, что создавало в дальнейшем предпосылки и для самоидентификации этнической.

На практике оба названия — Ямато и Япония (Нихон) — длительное время сосуществовали, и двум иероглифам «ни» и «хон» зачастую приписывалось чтение «Ямато».

Японское государство второй половины VII–VIII вв. в современной историографии принято называть «государством, основанном на законах» («рицурё̄ кокка»). Для этого имеются серьезные основания. Провозгласив одной из своих основных целей создание высокоцентрализованного государства, японская правящая элита обратилась к китайскому опыту государственного строительства. Начало этого процесса, как уже говорилось, можно датировать приблизительно серединой VII в., когда были провозглашены указы, нацеленные на создание государственности, отвечающей китайским представлениям (надельное землепользование, строительство постоянной столицы, повсеместное создание сети почтовых дворов и т. д.). При этом основными «программными документами были законодательные своды («Тайхо рицурё», 701 г.; «Ёро̄ рицурё̄», 757 г.), в соответствии с которыми должна была быть выстроена вся совокупность внутри-и внешнегосударственных отношений, и которые, с определенными модификациями, были смоделированы по китайскому образцу.

Выполнение заложенной в сводах программы политической централизации сопровождалось осуществлением крупномасштабных проектов, что потребовало колоссального напряжения сил, аккумулировавшихся с помощью внеэкономических средств принуждения (трудовая повинность). Синдром гигантомании, начало которого лежало в «курганном периоде», не был еще изжит. На этом пути поначалу были достигнуты впечатляющие успехи. Так, была воздвигнута столица Нара — колоссальный для того времени город. В Нара был выстроен громадный буддийский храмовый комплекс То̄дайдзи. В каждой из провинций согласно специальному указу был возведен буддийский храм. Страна покрылась сетью дорог с расположенными на них почтовыми дворами. В школах чиновников осуществлялось планомерное и достаточно массовое обучение на основе классических китайских памятников философской, государственной, исторической, литературной мысли. Сама организация чиновничества представляла собой стройную иерархическую систему, скопированную с китайских образцов. Создавались исторические хроники и стихотворные антологии на китайском языке, призванные подчеркнуть высокую степень овладения японцами континентальной культурой. В столичном быту доминировала китайская

одежда. Главным инициатором всех этих проектов было государство и казалось, что центр достиг очень высокой степени управляемости страной. Однако весьма скоро выяснилось, что реальный уровень экономического, политического и культурного состояния общества не соответствовало ни тем образцам, которые описывались в законодательных сводах, ни конкретным планам по их проведению в жизнь. Поэтому «канонический автопортрет государства» (законодательные своды) довольно быстро стал дополняться чертами, отражавшими реальные особенности взаимоотношений н японском обществе. Первый пересмотр законодательного свода относится уже к 706 г. Хроника «Сёку нихонги» сообщает, что «только один или два закона проводятся в жизнь; полное же осуществление невозможно», довольно наивно возлагая при этом вину на нерадивых чиновников. Хорошо прослеживаемые по источникам изменения в законотворческой и текущей политике свидетельствуют о достаточно реалистичной оценке ситуации японскими правителями и об отказе от осуществления тех проектов, которые требовали чрезмерных усилий (строительство То̄дайдзи оказалось одним из последних проявлений «синдрома гигантомании»). Вместе с тем, отказ от реализации некоторых планов, возможно, был вызван давлением местных культурно-социальных условий и обстоятельств. Так, можно считать доказанным, что состоявшие из двух основных частей (рицу — «уголовный кодекс» и рё — «гражданский») законодательные своды, реально «работали» только во второй своей, «гражданской», части. Что касается уголовных законов рицу, то они так и не были введены в действие, и общество продолжало жить согласно нормам обычного права. Причина заключалась в изначальной утопичности рицу, т. е. их несоответствии местным японским реалиям.

Дрейф японского государства в сторону более адекватной местным условиям общественной модели проходил по следующим основным направлениям.

Земельные отношения. Основной экономической идеей законодательных сводов была система надельного землепользования с сохранением государственной собственности на землю. Однако с течением времени все большее количество земель переходило в частные руки с правом передачи по наследству: «жалованные» земли (давались за особые заслуги), земли синтоистских храмов и буддийский монастырей, целинные земли (с 743 г.). Начиная с 802 г. передел земель стал осуществляться раз в 12 лет (согласно сводам, время между переделами должно было составлять 6 лет). Все это вело к концентрации пахотной земли в частных руках и к подрыву экономической основы «государства рицурё̄» — государственной собственности на землю. На смену ей приходила система частного поместного землевладения — сёэн.

Отношения между центром и периферией. Территориальное деление страны включало в себя около 60 провинций и 600 уездов. В отличие от Китая, чиновники из центра присылались только на должности управителей провинций. Что касается уездов и сел, то на должности управителей и старост всегда назначались только представители местной знати. В дальнейшем, в период Хэйан, вместе с развитием поместного землевладения уезды фактически превратились в вотчины и утратили свое значение в качестве административных единиц. Таким образом, центр практически не был в состоянии осуществлять контрольные функции на местах. Поскольку основная тяжесть сбора первичных сведений о податном населении, налогообложении и т. д. лежала именно на уездах, исторические данные о состоянии государственности после периода Нара (вплоть до сёгуната Токугава) сильно уступают по своей точности, подробности и конкретности тем, которые относятся к VIII в. Японским правителям пришлось распроститься с мечтами о сильной армии. В начале VIII в. одна «часть» (гундан) формировалась 3–4 уездами. В результате растущего осознания того, что реальная внешняя угроза отсутствует, рекрутская система была пересмотрена в сторону облегчения, а в 792 г. вообще была почти полностью ликвидирована. В то же самое время личные дружины поместных владельцев имели явную тенденцию к увеличению, что привело в дальнейшем к кровавым междоусобным столкновениям.

Серьезные изменения произошли и в статусе самого государя («императора», «сына Неба»). Если для VIII в. характерна концепция «сильного» и деятельного правителя (другой вопрос, в какой мере эта концепция была реализована), то в период Хэйан окончательно сложилась политическая система доминирования рода Фудзивара, когда государь продолжал оставаться верховным синтоистским жрецом, но его властные полномочия проявляли постоянную тенденцию к сокращению. При этом подтвердила свою жизнеспособность более ранняя система управления, когда один из влиятельных родов являлся «поставщиком» жен для правителя. Сыновья от этих браков становились императорами, но их действия в значительной степени контролировались их дядьями по материнской линии [так называемый авункулат; в VI–VII вв. такую роль играл род Сога].

Геополитическое положение. После ряда поражений японской экспедиционной армии на Корейском п-ове в середине VII в. Япония постепенно стала отказываться от проведения активной внешней политики, ставившей своей целью вмешательство в дела стран континента. Однако в то время она еще сохраняла живой интерес к поддержанию внешних связей, обусловленный как потребностью в новой информации (приобретении различных знаний, умений, навыков), так и стремлением к «международному признанию».

Продолжался регулярный обмен посольствами с Китаем и Силла, который, однако, по мере нарастания самодостаточности и интровертности культуры был довольно быстро прекращен [в 838 и 779 годах соответственно], Единственным внешнеполитическим партнером Японии на время осталось государство Бохай.

Система образования и конкурсных экзаменов. Формально в Японии была воспринята китайская идея конкурсных экзаменов на занятие чиновничьих должностей. Однако на практике заложенные в ней возможности вертикальной социальной мобильности оказались выхолощенными. Для детей чиновника 6-го ранга и ниже было практически невозможно достичь 5-го ранга — минимального для занятия должности при дворе. Продвижение по служебной лестнице в гораздо большей степени определялось происхождением, чем служебными заслугами. Во многом именно по этой причине в период Хэйан государственные школы чиновников сменило домашнее образование. Таким образом, вся система чиновничьих рангов, целиком заимствованная из Китая, утеряла свой первоначальный смысл.

Дорожная инфраструктура. В VIII в. была создана сеть так называемых государственных дорог (кандо̄), которая соединяла столицу со всеми основными регионами. По сравнению с будущими временами эффективность системы сообщений была очень высокой. Распад дорожной инфраструктуры явился одним из проявлений утери центром значительной части своих полномочий и ослабления его контроля над периферией. Желание походить на Китай выразилось, в частности, в чеканке монеты, впервые выпущенной в обращение в 708 г. Следующий выпуск был осуществлен только в 760 году. До 958 г. зафиксировано еще 10 эмиссий. Несмотря на настойчивые меры государства по активизации денежного оборота (повышение в ранге тех, кто аккумулировал определенные денежные средства; выплата жалованья чиновникам деньгами), в стране продолжал господствовать натуральный обмен. В X в. чеканка собственной монеты в Японии полностью прекратилась.

Первая половина периода Нара прошла под знаком включения буддизма в систему официальной идеологии. Однако с течением времени стало понятно, что только синтоизм с его системой сакральных генеалогий, уходящих своими корнями в традиционную мифологию, способен обеспечить аристократии сохранение привилегированного положения, Поэтому государственная поддержка буддизма сделалась намного слабее, и параллельно произошла повторная актуализация всего синтоистского мифологическо-ритуального комплекса. В начале IX в. произошло окончательное оформление синтоистского пантеона, что способствовало созданию абсолютно закрытых для посторонних элементов властных структур.

В начале VIII в. японское государство и культура стремились к расширению своих границ. Это нашло свое выражение и в попытках продвижения на север о-ва Хонсю, и в сельскохозяйственном освоении новых земель.

С началом периода Хэйан планы по интеграции этого региона явно отошли на второй план, колонизация была приостановлена, а отношения с обитателями тех мест — племенами эмиси — в основном свелись к принесению теми символической дани. Исторические источники стали описывать по преимуществу пространство столицы и двора, литературные — ограничили свое видение тем пространством, которое физически доступно взгляду. Активное развитие получило моделирование природы, максимально приближенное к дому (садово-парковое искусство).

«Государство рицурё» начиналось с письменного оформления политически ангажированной концепции прошлого, имевшей своим формальным прототипом китайское летописание. Однако после того, как осознание непререкаемой легитимности правящего рода прочно вошло в качестве основного элемента в модель государственного устройства, потребность в ведении хроник отпала, и прошлое перестало быть объектом активной государственной политики. Если VIII в. можно считать временем почти безраздельного господства китайского письменного языка, то впоследствии сфера его использования стала сокращаться. Весьма симптоматичным было появление в период Хэйан новых классов поэтических и прозаических текстов на японском языке, полностью игнорировавших «государственную» тематику в ее китайском понимании. Подобная японизация общего строя жизни видна и в других областях культуры — живописи, скульптуре, архитектуре, костюме и т. д.

Описанные выше тенденции показывают, что японское государство периода Нара (со всеми его атрибутами, включая летописание и законодательство) было в значительной степени продуктом волевой деятельности ограниченного круга социальных реформаторов, а не следствием естественной эволюции японского общества. В связи с этим «оболочка» этого государства и его «содержимое» отличались разительным образом. И на первый взгляд нарская Япония имела все внешние признаки высокоцентрализованного государства «современного» (т. е. китайского) типа, то реальные процессы адаптации и «переваривания» новых для японского общества идей, установлений и институтов привели совсем не к тем результатам, на которые рассчитывали творцы законодательных сводов в VIII в. Они стремились построить империю, напоминающую Китай по своей мощи, размаху и степени централизации. Однако их не слишком далекие потомки оказались в стране, где периферия вела жизнь, вполне независимую от центра, где власть императора была скорее номинальной, чем реальной, и где большинство начинаний VIII в. приобрело не вполне узнаваемый вид.

Глава IX.

«Период Хэйан (794-1185)»

794 г. ознаменовался переносом на новое место императорской резиденции. Строительство новой столицы Хэйанкё, по имени которой был назван целый исторический период, ознаменовало собой начало одной из самых ярких эпох японской истории, отмеченной небывалым расцветом культуры и наложившей отпечаток на все дальнейшее развитие страны. Одновременно период Хэйан стал временем эрозии, а затем и полного распада заимствованной из Китая надельной системы землепользования (хандэн) и «государства рицурё», несмотря на все попытки центральных властей остановить этот процесс. Именно в период Хэйан в Японии получили распространение частные земельные владения сё̄эн и сложилась основанная на коммендациях система вассальных отношений, весьма напоминавшая существовавшую в Западной Европе. Таким образом, можно сказать, что основным историческим содержанием периода Хэйан было становление в Японии феодального общества.

Усиление буддийской церкви не только в культурной и духовной, но и в политической и экономической сферах, и, особенно, события, связанные с монахом До̄кё̄, создавали вполне реальную опасность для императорской власти. Скорее всего, именно этим и было продиктовано решение построить новую столицу, чтобы «физически» уйти из-под влияния буддийских монастырей и провести ряд реформ, укреплявших центральную власть.

Первоначально строительство нового города началось в Нагаока в провинции Ямасиро. Но его неожиданно прекратили и перенесли на несколько километров в сторону, где и заложили город, которому суждено было оставаться императорской резиденцией вплоть до 1869 г. Прекращение строительства города Нагаока, видимо, было вызвано несчастьями, обрушившимися на императорский род и на его ближайших приближенных. Сегодня трудно выяснить все причины принятия решения о возведении новой столицы, но вполне правдоподобно выглядит предположение о том, что это, в частности, было своего рода демонстрацией силы центральной власти.

Строительство новой столицы и императорского дворца шло трудно. Император Камму начал его в 794 г., однако в 805 г. вынужден был его приостановить из-за оскудения казны. К тому же умерла супруга Камму, что было истолковано как следствие проклятия неуспокоенного духа Савара, и занемог наследный принц Ато (будущий император Хэйдзэй). Чтобы умиротворить дух Савара, в 800 г. ему даже был посмертно пожалован титул императора. И все же, несмотря на финансовые проблемы и скверные предзнаменования, город был возведен.

Хэйанкё, как и города Фудзивара, Хэйдзё (Нара) и Нагаока, строился по строгим архитектурным канонам эпохи китайской династии Тан. В плане город представлял собой правильный прямоугольник со сторонами 1508 дзё, или 4569 м. с востока на запад и 1753 дзё, или 5312 м, с севера на юг. Его общая площадь составляла более 24 кв. км. Подобно Нара, город был разделен на две части восточную и западную — центральным проспектом Судзаку-одзи шириной около 85 м. Каждая половина имела свою систему управления. Южный въезд в город в начале Судзаку-одзи обозначали монументальные ворота Расёмон.

Город никогда не был полностью обнесен стеной. Каждая половина города была разделена проспектами шириной 25–35 м, расположенных под прямым углом. С севера на юг было 9 проспектов, называвшихся Итидзё, Нидзё (т. е. 1-й, 2-й) и так до Кудзё (9-й), а с востока на запад шли кёгоку одзи (продольные проспекты) — Хигаси-но тоин одзи — проспект Восточный тоин, Ниси-но тоин одзи — проспект Западный тоин, Омия одзи — Дворцовый проспект и Судзаку одзи проспект Красной птицы (Феникса). Проспекты образовывали районы (бо), каждый из которых имел свой номер. В каждой половине города — восточной и западной — было по 34 района. Районы делились на кварталы (тё) улицами, которые были уже проспектов (шириной около 12 метров). В каждом районе было 16 кварталов, соответственно имевших номера от 1 до 16.

Квартал-тё, площадью 450 кв. м, в свою очередь делился на 32 части, которые назывались хэнуси и также имели собственную нумерацию. Однако идеальная симметрия плана так и не была полностью воплощена в жизнь — возможно, потому, что не нашлось достаточного числа жителей, чтобы заселить такой огромный город. Кроме того, особенности рельефа долины, где расположился Хэйанкё̄, делали западную часть города неудобной и малопривлекательной для обитания, и она развивалась медленнее восточной, которая протянулась до берегов реки Камо уже к концу IX в. В городе было 2 рынка, и первоначально предполагалось иметь лишь 2 буддийских храма. Буддийским храмам из Нара было запрещено перемещаться в новую столицу.

Императорский дворец был расположен в северной части города и занимал площадь 4-х районов, по два с восточной и западной сторон.

Резиденции аристократов располагались в северо-восточной части города недалеко от императорского дворца, площадь их составляла несколько тё̄ (кварталов). Усадьбы включали в себя как жилые постройки, так парки и пруды.

Постепенно город рос, и к концу IX в, его население составляло, вероятно, уже около 100 тыс. чел., из которых примерно 10 тыс. были аристократами, имевшими официальные должности.

IX век был временем оформления социальной структуры японского государства. Основой социальных отношений являлись генеалогии, которые создавались в рамках императорского мифа.

На рубеже VIII–IX вв. были написаны обращения к императорам Камму и Хэйдзэй «Такахаси-удзи буми» (789 г.), «Когосюи» (807 г.), в которых представители знатных родов, опираясь на хранившиеся у них материалы, доказывали древность и знатность твоего происхождения и права на исполнение определенных Функций: род Такахаси — на подготовку и принесение различных жертвоприношений богам и на обслуживание императорского стола, род Имибэ — на исполнение религиозных ритуалов. Вероятно, таких жалоб-объяснений было много, и вызваны они были, скорее всего, обращением Камму к знатным родам района Кинай с требованием представить документы относительно истории и происхождения их родов.

В 815 г. были созданы «Синсэн сёдзироку» («Вновь составленные родовые списки») — замечательный документ, в котором кодифицировалась иерархия всех знатных родов, представлявшая собой проекцию мифологического пантеона, на вершине которого находилась богиня Аматэрасу — прародительница императорского рода. Всего было зафиксировано 1182 рода. Высшую ступень иерархии занимали потомки царей, потомки богини Аматэрасу. Налицо было создание государственной идеологии, в основе которой лежал «императорский миф» с его сакральной генеалогией. Рода-удзи сохраняли церемониальные и политические функции, но на первый выдвинулись связи отдельных групп рядовых членов удзи с его главой, которые можно расценить как одну из ранних форм вассальных отношений. Кроме того, обозначились горизонтальные связи между группами равного социального положения. Например, в весьма разветвленном роде Фудзивара к власти допускались представители только определенных ветвей, причем приближенные к дому сэккан (сэкканкэ). Все остальные постепенно отдалялись от основного дома и политически, и генеалогически и в конце концов основывали самостоятельные дома, такие как Кандзюдзи, Канъин, Накамикадо и др. И тем не менее, Фудзивара относятся к тем 12 домам, сохранившим в эпоху Хэйан структуру удзи. Другими такими домами были О̄, Минамото, Томо, Такасина, Татибана, Накатоми, Имибэ, Урабэ, Косидзи, Сугавара и Вакэ.

Определить численность японской аристократии этого периода довольно трудно. Согласно «Энгисики» («Собрание правил, законов эпохи Энги», 927 г.), число людей, получавших официальные должности, составляло примерно 6 тыс. чел. Если к этой цифре добавить членов их семей, то число достигнет нескольких десятков тысяч.

Общая численность населения Японии в начале эпохи Хэйан была немногим более 5,5 млн. чел.

Частные земельные владения (сё) появились в Японии на рубеже VIII–IX веков. Термин сё относился только к признаваемым государством частновладельческим правам императорского дома, высшей аристократии и крупных буддистских монастырей и синтоистских храмов. Частные владения низшей аристократии, провинциальной знати назывались сирё̄. Их владельцы должны были платить налоги провинциальным управлениям. Но в конце XI в., налоговые и территориальные иммунитеты были введены и для них.

Судя по всему, надельная система, составлявшая основу «государства рицурё», реально функционировала только в районе Кинай. В отдаленных от центра областях ее либо не было совсем, либо местная знать трактовала ее по-своему.

В конце VIII в. усилилось их бегство крестьян с наделов, а губернаторы провинций, монастыри и знатные землевладельцы предлагали им землю и убежище. Налоги и трудовые повинности на государственных землях были так велики, что даже увеличенный до 12 лет срок пересмотра наделов (известно, что в IX в. пересмотр наделов осуществлялся лишь дважды — в 828 и 878–880 годах — и только в районе Кинай) не мог удержать крестьян.

В то время в провинциях появились дого (до — «земля», го — «обладающий властью»), которые, хотя и не могли соперничать ни с монастырями, ни с аристократами размерами земельных владений, были единственной реальной силой в провинции. Они из года в год снабжали крестьян всем необходимым для земледельческого труда и ирригационных работ. В некоторых местностях они были единственными, кто поддерживал порядок. Некоторые дого̄ впоследствии сделались начальниками уездов и сотрудничали с губернаторами — часто ради того, чтобы те закрывали глаза на рост их владений за счет освоения нови. Известны факты, что, когда дого̄ не ладили с губернаторами провинций, они были вынуждены отправляться в столицу и искать патрона в лице какого-нибудь аристократа для того, чтобы обеспечить юридическое признание своих земель. По сути, это были первые факты коммендации, оформления отношений по типу вассальной зависимости. Надельная система, предполагавшая государственную (в лице императора) собственность на землю, в то же время давала возможность существования кондэн эйнэн сидзай хо̄ — «частного владения вновь освоенными землями». Таким образом, в государстве предполагалось фактическое сосуществование двух форм земельной собственности.

В первой половине периода Хэйан возникли крупные владения буддистских монастырей и аристократии — секи сёэн [«ранние сёэн»; сёэн система частного поместного землевладения]. Среди них можно выделить два основных вида.

Государство часто жаловало монастырям и храмам лесные массивы. Предполагалось, что лес необходим для строительства и других хозяйственных нужд, однако проследить характер использования подобных земельных участков государство было не в состоянии. Предположительно, именно такой тип сёэн и был самым первым, к которому владелец присоединял вновь осваиваемые близлежащие земли.

Второй вид сёэн образовался на вновь освоенных землях, которые обрабатывались жителями соседних деревень на условиях их дополнительного наделения землей или арендных отношений, когда рента выплачивалась раз в год либо весной, либо осенью в зависимости от размера полученного урожая.

Земельные владения крупных буддийских храмов были освобождены от налогов, в то время, как с сё̄эн, принадлежавших аристократам, должны были выплачиваться все положенные налоги. Крестьяне, поднимавшие новь, также должны были платить налог государству (во всяком случае, в районах, прочно контролировавшихся центральной властью).

Со временем разница между государственными (кубундэн) и частными (дзёдэн) землями исчезла. Обработкой и тех и других руководили «сильные крестьяне» (тато), и они получили общее название фумё. Размеры фумё колебались от нескольких тё до нескольких десятков; поэтому тато, обрабатывавших большие участки, называли даймё тато, а маленькие — сёмё тато (т. е. «большие» и «малые» тато).

Таким образом, в формах собственности на землю и в земельных отношениях произошли большие изменения. В конце VIII — начале IX вв. появились частные земельные владения и стала оформляться социальная иерархия непосредственных производителей и юридических собственников земли, связанных определенным типом отношений:

I) Тато — крестьянин обрабатывающий землю. Даймё тато могли «нанимать» бедных тато, иметь рабов.

II) Мёсю — богатый «уважаемый крестьянин», часто бывший тато, под контролем которого находилось несколько тато, как правило, обрабатывавших то или иное владение, расположенное компактно. Мёсю следили за обработкой полей, за сбором урожая и собирали налог.

III) Дого — местный землевладелец, иногда уездный начальник, который, как правило, вынужден был искать покровителя, чтобы обеспечить свои права на владение землей.

IV) На верхней ступени — владелец земли, монастырь, столичный аристократ, бывший губернатор, провинциальный управляющий, дого.

Примером «раннего сёэн» может служить сёэн монастыря Тодайдзи, расположенный на северо-востоке страны, в провинции Этидзэн, Эттю, Этиго. В VIII–IX вв. монастырь был самым крупным земельным собственником, площадь его владения составляла 3460 тё [1 тё = 1,2 га]. Этими владениями управляло дзото̄дай дзиси — «главное государственное ведомство строительства и поддержания монастыря». Основу владения составляли земли впервые освоенные членами монастырской общины. Для обработки земель привлекались крестьяне близлежащих деревень. Иногда, как в провинции Этидзэн, на это нужно было получить разрешение уездного начальника.

Как видно из этого примера, «ранние сёэн», хотя и были частными владениями, но в определенной степени продолжали зависеть от центральной и местной властей (Тодайдзи получил полную самостоятельность по управлению владением только в XII веке). Вероятно, это было одной из причин, почему значительная их часть была заброшена в конце IX-начале X вв. Впрочем, заброшенность многих обрабатываемых земель во второй половине IX— начале X вв. могла быть и результатом тяжелых эпидемий, обрушившихся на страну в 822 и 830 гг. В целом, можно выделить следующие характерные черты «раннего сёэн»:

I) Основным предметом собственности владельца был не получаемый в той или иной форме доход, а непосредственно земля.

II) Как правило, земля в «раннем сёэн» располагалась относительно компактно, единым массивом, или участки находились рядом, разделенные лишь межами.

III) Управлял «ранним сё̄эн» его непосредствен-ный владелец, который, как правило, сам жил во владении и участвовал в каждодневных хлопотах. Таким образом, в «раннем сё̄эн» только начинала складываться иерархия отношений. В сё̄эн, являвшихся собственностью монастырей и храмов для управления существовала специальная

администрация.

IV) «Ранний сёэн» не имел полного налогового иммунитета.

Структура сёэн динамично развивалась. В начале X в. образовался второй тип сёэн, так называемый кисин тикэй — земельное владение, образовавшееся по типу коммендации.

Непосредственными собственниками в таких сёэн были представители провинциальных управлений. Это могли быть выходцы из местной знати, получившие должности и соответствующие им земли после реформ Тайка, или люди из столицы, назначенные на те или иные административные должности. В своих владениях они имели всю полноту административной и фискальной власти. Такой мелкий землевладелец назывался рёсю (рё — частная земельная собственность).

В результате в провинциях возникли противостоящие силы — с одной стороны, местная знать, занимавшая высокие посты в провинциальных управлениях, а с другой — мелкие собственники земли, не имевшие столь прочных позиций в провинциальной администрации. Поэтому рё̄сю были вынуждены искать покровителей, способных обеспечить защиту их собственности. Рё̄сю коммендировали права собственности знатному аристократу или религиозному учреждению в столице, сохраняя за собой права непосредственного управления владением. Таким образом, в позднем сёэн

образовалась сложная система иерархии прав.

Наверху пирамиды находились хонкэ — «опекуны, покровители». Как правило, в роли хонкэ выступали в первую очередь представители императорского дома, дома Фудзивара, еще нескольких знатных родов, а также крупные буддийские монастыри и синтоистские храмы. Хонкэ получали часть дохода с комментирован-ных им сёэн.

Вторую ступень занимали рёсю — «владельцы», сохранявшие права управления владением, за что также получали определенную часть дохода.

На нижней ступени находились сёмин — «земледельцы», которые не были однородны по своему составу. Среди них все более набирали силу мёсю — «крепкие хозяева», которые были ответственны за сбор налога с определенной группы крестьян.

Поскольку многие мелкие землевладельцы коммендировали права собственности хонкэ, особенность сёэн данного типа состояла в том, что он не представлял собой компактного владения и часто располагался в разных районах страны. Так, например, из 402 владений, принадлежавших правящей ветви дома Фудзивара, только 116 находились в центральном районе Кинай, причем значительная их часть появилась на исконных землях дома, видимо еще как сё̄эн первого типа — в результате поднятия нови. Управление подобным хозяйством представляло большие сложности, поэтому был создан мандокоро — своего рода административны совет, в который входили старшие управляющие всех сёэн данного знатного дома. За свою деятельность они получали часть дохода с сёэн, который собирался именно мандокоро.

Старшие управляющие производственной деятельностью не занимались. Непосредственно управляли хозяйством, видимо, рё̄сю, в подчинении которых находились мё̄сю, отвечавшие за сбор налога, поддержание в порядке ирригационных систем, обеспечение крестьян семенным зерном, если в том возникала необходимость.

Вторая половина периода Хэйан ознаменовалась развитием земледелия и расширением посевных площадей. В японской историографии долгое время господствовала точка зрения о «средневековой аграрной революции», происходившей в стране в XI–XII вв. Однако эта концепция не подтверждается объективными данными: агротехнические приемы не обнаруживали в то время сколько-нибудь заметного прогресса.

По-видимому, оживление сельскохозяйственного производства было связано с тем, что развитию земледелия в Японии тех лет была присуща цикличность, когда чередовались периоды сокращения посевных площадей в результате засух, эпидемий, а потом расширения, причем, главным образом, за счет восстановления раннее заброшенных участков. В X-XI вв. многие поля были заброшены из-за часто повторявшихся засух (например, в провинции Мино — в 1063, 1065-67, 1077, 1082 гг.), а также войн и эпидемий. Конец XI–XII вв. характеризовались обратным движением, когда началась повторное освоение раннее заброшенных земель.

Начало нового этапа в развитии страны ознаменовалось не только строительством новой столицы, но и изменениями во всех областях жизни государства.

Еще в начале VIII в. дом Фудзивара породнился с императорской династией, Так, Фухито, дочь сына первого Фудзивара-но Каматари, стала женой императора Сёму и императрицей. Таким образом, сохранился принцип, установленный еще родом Сога, когда в системе дуального правления [импе раторский + другой знатный род] — соправители были связаны между собой родственными узами по материнской линии.

Однако Фудзивара заняли высшие посты в управлении государством не сразу, что было связано с рядом объективных причин. Прежде всего, они должны были выдержать острое соперничество с другими знатными родами (Киёхара, Татибана, Ки и Миёси), которые имели не только прочные позиции при дворе, но и родственные связи с императорским домом. Кроме того, существовали проблемы и внутри дома Фудзивара, в котором было четыре основные ветви, ведущие свое начало от четырех сыновей Фухито. К середине IX в. наиболее сильной и политически и экономически стала северная ветвь (хоккэ). Члены других ветвей либо служили в провинции (как, например, ветвь Фудзивара в провинции Муцу, которая, породнившись со знатными родами эмиси, стала одним из самых сильных родов на северо-востоке страны), либо занимали небольшие должности в столице.

Фудзивара-но Ёсифуса был первым представителем дома, занявшим высокое место в системе государственного управления. Он был женат на дочери императора Сага. В 859 г. Ёсифуса сделался сэссё̄ — регентом при императоре Сэйва, возведенном на трон в возрасте 9 лет. Необходимо отметить, что Ёсифуса стал первым регентом не из императорского дома.

С этого времени власть дома Фудзивара достигла высшей точки. Система дуального правления получила дальнейшее развитие. Теперь соправителем императора всегда был представитель дома Фудзивара, дед или дядя императора по материнской линии. Несмотря на сопротивление дома Татибана, утвердилась система сэссё̄ и кампаку — регентов при, соответственно, несовершеннолетних и взрослых правителях. Был установлен институт сэккан сэйдзи, сохранившийся и после того, как Фудзивара утратили высшую политическую власть — вплоть до середины XIX в. Интересно, что традиция императорского дома брать в жены женщин из дома Фудзивара прервалась только на последнем, нынешнем императоре Акихито. Аполо гетический по отношению к Фудзивара литературный памятник «Окагами» («Великое зерцало»), написанный в конце XI — начале XII вв., отмечает, что «от основания государства в доме Фудзивара было 30 левых министров, 57 правых министров, 12 министров двора и… 7 кампаку» — красноречивое свидетельство роли Фудзивара в государственном управлении.

Мотоцунэ, племянник Ёсифуса, сменивший его на посту регента при императоре Ёдзэй, впервые получил должность кампаку в 885 г. и, как свидетельствует «О̄кагами», «был старшим придворным в течение 27 лет, министром государства — 20 лет и управлял страной около 10 лет». Система укреплялась, однако в ней бывали и сбои, особенно в начале ее существования.

В 887 г. на трон был возведен император Уда, не имевший прямых родственных уз с Фудзивара. Мать Уда была дочерью принца Макано, одного из сыновей императора Камму. Уда, видимо, стремился к большей политической самостоятельности, чем допускал Мотоцунэ, и всячески противостоял ему. Однако Мотоцунэ был талантливым политиком и опытным царедворцем и сумел сохранить свое положение до самой смерти в 891 г.

После этого указа о назначении нового кампаку не последовало. Молодой император правил сам, с помощью таких советников, как Миёси и Сугавара. Противостояние между императором и домом Фудзивара проявилось и в выборе наследника, не связанного прямыми кровными узами с северной ветвью Фудзивара, а также в том что в государственном совете (дадзё̄кан) представители главной ветви Фудзивара занимали менее половины мест.

В 897 г. Уда отрекся от престола в пользу сына. Новый император Дайго, который вступил на престол в возрасте 13 лет и царствовал 34 года, был человеком очень одаренным, уделявшим большое внимание государственным делам. Он стремился управлять, опираясь на государственную систему рицурё̄, пытался всячески ее укреплять, хотя, как стало ясно в дальнейшем, не смог остановить процесс необратимых изменений, приведших ее распаду. Тем не менее, его правление считалось в японской исторической традиции одним из эталонных. По свидетельству «Окагами», «когда люди говорят о выдающихся императорах, то в Китае — это Яо и Шунь, а в этой стране — Энги и Тэнряку». Одной из причин, почему правление Дайго считалось «золотым веком», было строгое следование конфуцианским идеалам и соответствующий подбор высших государственных чиновников. Примером такого «достойного» должностного лица считался Миёси Киёюки, который проделал путь от преподавателя литературы в даингаку до должности кампаку. В 914 г. он представил императору Дайго «Меморан дум из 12 пунктов», в котором настаивал на распространении образования по всей стране и доказывал, что именно такой подход обеспечит процветание и даст императору замечательных государственных мужей. Все долгое время своего правления Дайго сумел обходиться без регентов из дома Фудзивара. Впрочем, это не означало, что Фудзивара утратили свои позиции. Так, в первые годы правления Дайго одной из главных фигур в государстве являлся Фудзивара-но Токихира, хотя он и не был сэссё̄ и кампаку. При этом император и его советники часто оказывались не в состоянии противостоять силе и влиянию дома Фудзивара.

О сохранении влиянии Фудзивара свидетельствует судьба Сугавара-но Митидзанэ — одной из самых замечательных личностей эпохи Хэйан. Известно, что его род первоначально занимался изготовлением ханива, а потом стал «сведущ в книжной премудрости». Прадед Митидзанэ был наставником императора Камму, дед — видным ученым-конфуцианцем, организовавшим частную конфуцианскую школу, а отец возглавлял дайгакурё — ведомство образования.

К 32 годам Митидзанэ был уже известным ученым и каллиграфом. Император-поэт Уда, чрезвычайно чтивший ученость, назначил Митидзанэ начальником дворцовых покоев, а вскоре — воспитателем наследника. Одновременно дочь Митидзанэ стала одной из жен императора. В 894 г. Митидзанэ был назначен главой посольства в Китай, но через несколько недель посольство было отменено, поскольку Митидзанэ доказал его нецелесообразность. В 898 г. Митидзанэ занял пост правого министра; до него только один ученый, Киби-но Макиби, занимал подобную должность. В 901 г. Митидзанэ получил 2-й придворный ранг. Столь быстрая карьера была чревата опасностями, хотя Митидзанэ имел поддержку со стороны императорского дома, а также среди столичных чиновников, многие из которых были выпускниками конфуцианской школы, основанной его дедом Сугавара-но Корэёси. Давнее недовольство слишком быстрой карьерой Митидзанэ, его чрезвычайной близостью к императору привело к тому, что Фудзивара-но Токихира, в то время левый министр, обвинил его в заговоре с целью сместить императора и возвести на трон своего внука. Митидзанэ был лишен высших придворных рангов и назначен дадзайгон-но соти — «главным управителем» Цукуси, — что по сути означало ссылку. Там он и умер через два года. Однако на этом история Митидзанэ не закончилась. На род Фудзивара обрушились различные беды, у императора в 923 г. умер наследник, и при дворе решили, что это гневается дух несправедливо обиженного Сугавара-но Митидзанэ. Ему посмертно вернули 2-й ранг. Но несчастья не прекратились, и тогда Митидзанэ был присвоен 1-й ранг и предоставлена должность дадзё̄ дайдзин (главного министра). В 947 г. в Китано, к северу от Хэйан, было построено синтоистское святилище, куда поместили его труды. В 988 г. он был канонизирован под именем Тэмман-тэндзин покровителя наук и каллиграфии. Сугавара-но Митидзанэ был первым человеком, удостоенным официального обожествления. В «Окагами» по этому поводу говорится:

«Митидзанэ умер живя на Цукуси, но его дух отправился обитать в Китано, где в одну ночь вырос сосновый лес. Это место и есть современный храм Китано, где он является божеством. Храм посещают даже императоры и почитают его. На Цукуси он пребывает в храме Анракудзи, где настоятель и служащие назначаются императорским указом».

И сегодня культ Тэмман-тэндзин — один из популярнейших в Японии.

Из-за истории с Митидзанэ Фудзивара-но Токихира вошел в историю как «жестокий» правитель. Однако при этом он был человеком, достаточно трезво оценивавшим состояние дел в государстве, видевшим причины разрушения финансовой основы центральной власти. Своими указами 897–909 гг. он пытался остановить процесс превращения государственных земель в частные владения. Но он не смог добиться прочных результатов, поскольку даже его родственники всякими способами расширяли собственные владения и добивались иммунитетов.

После смерти Токихира в 909 г. на авансцену японской политики выдвинулся его брат Фудзивара-но Тадахира. В 930 г. он получил должность сэссё̄ при императоре Судзаку. Тем временем государственная система рицурё продолжала разрушаться, в провинциях вспыхивали восстания. Так, в 30-40-х годах X в. произошло несколько выступлений «покоренных эмиси» в провинции Дэва, которые нанесли большой ущерб поселениям Ямато в этом районе. Однако самым крупным было восстание Тайра-но Масакадо, владевшего обширными землями на северо-востоке страны в провинциях Симоса и Хитати.

Тайра-но Масакадо добивался получения должности главы кэбииситё («полицейского управления»), но Тадахира отказал ему. Масакадо, обидевшись, ушел в отставку и уехал в свои владения в Канто. В течение нескольких лет он постепенно укреплял свои позиции, и к 940 г. под его контролем находились уже 8 восточных провинций. Тогда Тайра-но Масакадо объявил себя «новым императором» и учредил свой «двор» в местечке Исии в провинция Симоса. Правительственным войскам под руководством Тайра-но Садамори и Фудзивара-но Хидэсада удалось разбить мятежников в 940 г., но тут же на западе страны против центральной власти выступил Фудзивара-но Сумитомо, которому Масакадо обещал пост кампаку в новом правительстве. Сумитомо удалось взять под свой контроль побережье Внутреннего Японского моря и север о-ва Кюсю. Это восстание было подавлено в следующем, 941 г., после чего император Судзаку лично отправился в храмы Камо для вознесения благодарственных молитв. Кроме того, в храме Энрякудзи были проведены службы в память павших как со стороны правительственных войск, так и со стороны восставших.

Дом Фудзивара достиг расцвета к концу X в., когда во главе его оказался Митинага. Фудзивара стали тогда фактическими правителями страны. В системе правления сохранялась та же дуальность, при которой соправители были связаны родственными отношениями по материнской линии, но она настолько окрепла, что после императора Уда на трон не был допущен ни один император, чья мать не происходила бы из правящей ветви дома Фудзивара. Поэтому для сохранения своего политического влияния Фудзивара было необходимо, во-первых, иметь дочерей, во-вторых, выдавать их замуж за императоров или наследников и, в-третьих, чтобы эти женщины производили на свет мальчиков — будущих императоров.

Обстоятельства складывались в пользу Митинага. К началу XI века он после серии интриг сделался не только самой влиятельной фигурой при дворе, но и главой дома Фудзивара. Теперь его цель заключалась в получении должности сэссё̄ или кампаку. В 999 г, его старшая дочь Сёси стала женой императора Итидзё, и в 1008 г. у нее родился сын — принц Ацухира. Радость Митинага не имела пределов. Придворная дама и писательница Мурасаки Сикибу записала в своем дневнике:

«Митинага навещал ее [государыню] и ночью, и на рассвете… Ребенок еще ничего не понимал, но Митинага это не смущало, он поднимал его на вытянутых руках и забавлялся с ним, услаждая свое сердце. А однажды мальчик вконец забылся, и Митинага пришлось распустить пояс, чтобы высушить одежду на огне за помостом. „Глядите! — радостно восклицал он. — Мальчишка меня обрызгал. Один брызгает,

другой сушится — все идет как надо!”»

В 1011 г. после смерти императора Итидзё, на трон взошел Сандзё, так же, как и предыдущий император, племянник Митинага. Сандзё стал императором уже взрослым человеком, и его отношения с дядей были довольно сложными. Митинага, будучи опытным политиком и царедворцем, избегал конфронтации. Внезапно Сандзё заболел и ослеп. Это дало повод Митинага потребовать его отречения. Трон занял принц Ацухира под именем Гоитидзё. И вот, наконец, в 1016 г. Митинага, дед императора, стал сэссё. Ему в то время был 51 год.

Теперь Митинага беспокоил вопрос о наследном принце. По договоренности, достигнутой с императором Сандзё при отречении, наследным принцем должен был стать принц Ацуакира, но уже в 1017 г., через несколько месяцев после смерти Сандзё̄, регент вынудил юношу отказаться от прав на престол. По свидетельству «О̄кагами», вокруг Ацуакира была создана «атмосфера одиночества», а потом «Митинага сделал так, что принц соизволил отречься», а наследником стал Ацуёси, внук Митинага. Таким образом, Митинага контролировал главный вопрос средневековой государственной политики — вопрос о престолонаследии.

В 1019 г. Митинага постригся в монахи, что, впрочем, не помешало ему продолжить государственную деятельность. В последние годы жизни он уделял большое внимание строительству храма Ходзёдзи, о котором известно, что в нем была «воссоздана вся красота и великолепие Чистой Земли». Источники свидетельствуют, что в мире не было равных по красоте изображений будды Амида.

Несмотря на то, что Митинага был сэссё̄ немногим более года, а кампаку не был вовсе, именно при нем Фудзивара имели почти абсолютную власть, хотя формально государство продолжало жить по законам рицурё̄, когда абсолютным правителем был император. Уходя из жизни, Митинага оставлял своим наследникам власть в казалось бы стабильном государстве.

Ёримити, сын Митинага, связанный по материнской линии с императорами Гоитидзё, Госудзаку и Горэйдзэй, правил страной как сэссё̄ и кампаку в течение 50 лет. Однако, если обстоятельства благоволили к Митинага, то от его сыновей фортуна отвернулась — ни одна из внучек Митинага не смогла родить мальчика. В результате в 1068 г. на престол взошел Госандзё̄ — император, напрямую не связанный по материнской линии с Фудзивара, что в значительной степени подорвало их политические позиции.

Император Госандзё̄ стал создателем новой системы правления, которая получила название инсэй — правление отрекшихся императоров, принявших буддистское посвящение. Этот термин был придуман историками только в XIX в. для объяснения этой формы правления. Само по себе отречение не было новым явлением. Обычай инкё («удаление на покой, уход от дел») был распространен в период Хэйан не только среди императоров, но и среди глав знатных домов. Любопытны такие цифры: в течение всего периода Хэйан на троне было 33 императора, из которых 13 умерли во время правления, 1 был свергнут и 19 отреклись. Большинство из них после отречения приняли буддийское посвящение и получили титул хо — «священный правитель».

Принятие буддийского посвящения получило распространение среди людей высоких рангов, поскольку обеспечивало им определенную свободу действий и одновременно некоторую защиту от «превратностей жизни». Так, императоры Сага, Уда и Энъю и после отречения сохраняли политическое влияние, постепенно брали на себя функции главы императорского дома и создавали собственный административный аппарат для ведения дел.

В самом начале IX в. появился так называемый гоин — «дворец для отрекшегося императора». Еще во время своего правления император выбирал один из дворцов, где он собирался пребывать после отречения, выделялись определенные земельные владения для содержания и назначались люди для ведения дел. Это было знаменательным явлением. Дело в том, что императорский дом, в отличие or других знатных домов, в IX-X вв. не имел собственных земельных владений, поскольку, согласно системе рицурё̄, он являлся верховным собственником всей земли. Появление земель, отводившихся отрекшемуся императору, было первым шагом к формированию земельных владений императорского дома. Окончательному оформлению экономической самостоятельности императорского дома мешало то, что всеми его делами заведовали представители рода Фудзивара. После отречения в 984 году императора Энъю̄ его административный аппарат стал называться ин-но тё, а служащие — инси; ближайшие же к отрекшемуся императору лица носили название кинсин. Ин-но тё представлял собой слаженный коллектив, состоявший из лиц, долгие годы служивших императору (часто с того времени, когда он был наследным принцем) и, как правило, не имевших родственных связей с правящей ветвью дома Фудзивара. Обычно это были высокообразованные люди, знавшие толк в составлении государственных бумаг и конфуцианской учености. Госандзё, не имевший непосредственных родственных связей с Фудзивара, поскольку его матерью была дочь императора Сандзё, имел возможность проявить большую самостоятельность в управлении государством. Это проявилось, в частности, в уменьшении количества представителей правящей ветви Фудзивара в системе управления и в увеличении влияния дома Минамото, а также Фудзивара, не принадлежавших к правящей ветви (сэкканкэ).

Еще более важным было то, что Госандзё̄ создал кироку сё̄эн кэнкэйсё (сокращенно кирокудзё) — «ведомство по исследованию прав на земельные владения». Владельцев сёэн обязали заявить о фактах обмена полей, захвата государственных земель и крестьян, о размерах полей, а также о сё̄эн, создание которых не было оформлено документами. Все владельцы должны были представить документы, удостоверявшие их права владения и права на иммунитеты. Владения, созданные после 1045 г., предполагалось ликвидировать.

Мероприятие касалось всех частных владений — и церковных и светских, — причем земли правящей ветви Фудзивара не составляли исключения. В результате многие земли, не подтвержденные документами, были конфискованы в пользу императорского дома. К XII в. собственные владения императорского дома составили более 100 сёэн и располагались в 60 провинциях, что делало его крупнейшим землевладельцем. Госандзё увеличил штат ин-но тё̄, и это ведомство стало заниматься делами не только отрекшегося императора, но и других членов императорского дома. По характеру деятельности ин-но тё напоминало мандокоро других знатных домов и первоначально было сосредоточено исключительно на вопросах, связанных с земельными владениями императорского дома.

Необходимо обратить внимание на ин-но кинсин группу наиболее близких к отрекшемуся императору людей. Она по-прежнему формировалась не по принципу личной преданности — ее состав определялся родственными отношениями по материнской линии. Все кинсин имели собственные сё̄эн, т. е. обладали определенной экономической независимостью. Все кинсин служили провинциальными губернаторами, тем самым обеспечивали интересы отрекшихся императоров в провинции. Последние же стремились продвигать кинсин и назначать их и на столичные должности.

Система инсэй означала новый этап в развитии японского государства. Во-первых произошло оформление самостоятельного императорского дома, подобного по своей структуре другим крупным домам кугэ, с собственной экономической базой и механизмом управления. Во-вторых, ветвь сэкканкэ дома Фудзивара с того времени утратила положение соправителя, хотя и сохранила привилегию выдавать своих женщин за наследников трона и императоров. В-третьих, хотя дуальность верховной власти сохранилась, ее содержание заметно изменилось: главными сделались отношения отец — сын, произошел переход от родственных связей по материнской линии к связям по отцовской.

В 1072 г. император Госандзё отрекся в пользу своего сына Сиракава, который правил страной 57 лет — до 1086 г, как император, а потом — как отрекшийся император. При этом в 1073–1086 гг. он был единовластным правителем страны.

Поначалу отец и сын были соправителями. По-видимому, решение Госандзё править совместно с сыном было вызвано стремлением не допустить восстановления власти Фудзивара. Такая опасность существовала, поскольку мать Сиракава была дочерью Фудзивара-но Ёсинобу, младшего брата Ёримити.

Госандзё пробыл соправителем Сиракава меньше года и умер. Но и после смерти отца Сиракава не дал возможности Фудзивара восстановить их власть: наоборот, он смог существенно усилить политическое влияние и экономическое могущество императорского дома. И хотя Фудзивара продолжали оставаться самым влиятельным и богатым домом среди придворной аристократии и занимать ответственные государственные посты, все активнее стали выдвигаться и другие дома — например, Минамото Мураками. Если в 1027 г. из 24 высших государственных должностей 22 были заняты представителями правящей ветви Фудзивара, то к 1100 году более половины из них находились уже в руках Минамото Мураками, в том числе и такие важные, как кампаку и садайдзин (левый министр).

В 1085 г. умер наследный принц, сын Госандзё̄ от дочери Минамото-но Мотохира. Теперь Сиракава мог передать власть собственному сыну, который в 1086 г. был возведен на трон под именем императора Хорикава; сам же Сиракава стал его соправителем.

Первые 15 лет после отречения Сиракава не был политически активен. В то время кампаку был Фудзивара-но Мородзанэ, который вполне успешно сотрудничал с императором Хорикава. Однако после смерти Мородзанэ, с 1101 г., Сиракава начал открыто вмешиваться в политичес

кие дела.

В 1107 г. под именем император Тоба на трон был возведен Мунэхито, сын Хорикава. В 1123 г. Сиракава вынудил Тоба отречься в пользу сына (своего правнука), императора Сутоку. Создалась ситуация, чреватая династическими конфликтами, поскольку власть стали делить между собой сразу 3 человека — Сиракава, Тоба и Сутоку. Положение усугублялось запутанными личными взаимоотношениями. Сутоку, сын императрицы Сёси. родился вскоре после того, как она стала женой Тоба. Она, родная дочь Фудзивара-но Канэдзанэ, была удочерена императором Сиракава, который боготворил ее. Первоначально она должна была стать женой Фудзивара-но Тадамити, но Сиракава неожиданна изменил решение и выдал ее за своего сына Тоба. Некоторые источники (например, «Хо̄гэн моногатари» — «Сказание о годах Хо̄гэн», конец XII-начало XIII в.) свидетельствуют, что Сутоку был сыном Сиракава, и слухом этим полнился двор. Поэтому Тоба был чрезвычайно недоволен, когда Сиракава вынудил его отречься в пользу Сутоку.

Сиракава умер в 1129 г., и императорский дом на 27 лет возглавил Тоба. Так же, как при его деде Сиракава, на троне за это время сменилось 3 императора: Сутоку, Коноэ и Госиракава. Сложные личные отношения, соперничество Тоба и Сутоку, обострившееся после отречения последнего, привели к событиям Хо̄гэн-но ран (смуты годов Хогэн), в которых императорский дом утратил политическую власть, перехваченную новым сословием — буси (воинами).

События Хогэн-но ран произошли в 1156 году, сразу после смерти отрекшегося императора Тоба. Причиной их стала, во-первых, вражда между Тоба и Сутоку и, во-вторых, противостояние, возникшее внутри правящей ветви дома Фудзивара (сэкканкэ).

Отрекшийся император Тоба, в целом, продолжал политику твоего деда по укреплению позиций императорского дома, особенно его экономического положения. В ин-но тё̄ он назначал людей из тех же домов, но гораздо больше внимания уделял императорского дома. Если после правления Сиракава осталось очень мало документов, свидетельствующих об образовании императорских сё̄эн, то Тоба, напротив, уделял увеличению земелькой собственности императорского дома большое внимание. Так, Хатидзё̄ин — одно из самых крупных императорских владений, созданных в то время, — состояло из 20 отдельных сёэн.

Пока императорский дом укреплялся, правящая ветвь рода Фудзивара пребывала в определенном кризисе. Судя по всему, ее глава Фудзивара-но Тададзанэ не принял факта политического усиления императорского дома при Сиракава, но его попытки восстановить былые позиции своего рода потерпели неудачу, и он покинул столицу и более чем на 10 лет удалился во владение Удзи. В дальнейшем Тоба помирился с Тададзанэ, и вернул его в Хэйанкё. Пока Тададзанэ был не у дел, дом Фудзивара возглавлял его сын Тадамити, но после своего возвращения Тададзанэ стал готовить себе в преемники не Тадамити, а младшего сына Ёринага. Это посеяло семена вражды между братьями. Одновременно обострился и вопрос о престолонаследии внутри императорского дома. Тоба мечтал передать власть по линии своего младшего сына Коноэ, но тот умер, не оставив наследника. По старшинству наследным принцем должен был стать сын отрекшегося императора Сутоку, внук Тоба, но Тоба и Бифуку Монъин (любимая жена Тоба и мать Коноэ) стремились передать трон приемному сыну принцу Морихито. Однако у Морихито был жив отец, Масахито, и по правилам именно он имел преимущественные права на престол.

В 1155 г. Масахито вступил на трон под именем императора Госиракава, а Морихито был провозглашен наследным принцем. По решению нового императора должность кампаку занял Фудзивара-но Тадамити. Предполагалось, что его младший брат Ёринага станет наставником наследного принца, но он отказался от этого. Таким образом, отрекшийся император Сутоку оказался вторично отставленным от власти своим отцом Тоба, а Тададзанэ и Ёринага также не получили желаемых постов. Их объединило недовольство политикой Тоба, и они задумали «добиться справедливости» силой.

Через несколько дней после смерти отрекшегося императора Тоба в 1156 г. императору Госиракава стало известно, что Тададзанэ и Ёринага собирают войска в своих владениях в Удзи. Тогда император отдал приказ Минамото-но Ёситомо захватить усадьбу Ёринага в столице. На улицах Хэйанкё̄ произошло сражение. В императорском войске отличился Тайра-но Киёмори, получивший за это 4-й придворный ранг и провинцию Харима в управление. Во время сражения Ёринага был ранен и вскоре умер, а Тададзанэ бежал в Нара, уступив таким образом все свои полномочия Тадамити. После победы правительство конфисковало все владения Ёринага. Отрекшийся император Сутоку был сослан в провинцию Сануки, где и умер в 1167 г. Этими событиями завершился период непосредственного правления императорского дома, после чего началась борьба за власть между Минамото и Тайра.

Долгое время считалось, что японское государство периода Хэйан не имело сколько-нибудь определенной военной организации. Однако исследования последних лет показывают, что формирование новой социальной группы — военного служилого дворянства, или самураев — началось задолго до второй половины XI века, когда они выдвинулись на общественную авансцену.

Роды, «специальностью» которых стало военное дело, обозначились довольно рано. В VIII в. потомственными воинами были Отомо, Саэки, Саканоуэ, а в IX в. — Оно, Окура.

К началу IX в. северо-восточная часть о-ва Хонсю оставалась вне контроля государства Ямато. Население этого района в хрониках носило общее название эмиси вне зависимости от этнической принадлежности. В результате военных походов 801 и 811 годов в состав японского государства были включены провинции Муцу и Дэва, где были установлены пограничные посты. Те эмиси, которые выказали лояльность по отношению к ноной власти, получили должности в провинциальной администрации и были привлечены к охране территории. Войска эмиси представляли собой хорошо организованные боевые кавалерийские отряды, превосходившие дружины Ямато по выездке и боеспособности. В X-XII вв., вплоть до северного похода Минамото-но Ёритомо в 1189 г., наиболее крупные роды, происходившие из эмиси (Абэ, Киёхара), и породнившаяся с ними северная ветвь рода Фудзивара создали практически самостоятельные владения и этих провинциях. И, вероятно, истоки воинского, самурайского искусства, во многом следует искать на северо-востоке.

Вторая половина IX и начало X вв. отмечены постоянными восстаниями на северо-востоке (в 848, 875, 883 и 90-х годах). В целом, конец IX в. был неспокойным временем. Провинциальные чиновники в сообщениях в столицу часто жаловались на бесчинства сюба-но то («конных банд»), которые грабили и убивали население. Известны факты, что они нападали на усадьбы управителей провинций (в 901 г. — в провинции Этидзэн, в 905 г. — в провинция Хида), грабили провинциальные склады, убивали чиновников.

Правительство принимало ответные меры. В IX в. в центральной и северной Японии были созданы посты кэбииси — своего рода военизированной полиции. В период между 889 и 898 гг. в наиболее беспокойный район, провинцию Кодзуса, управителем был назначен принц Такамоти, которому было даровано имя Тайра, записываемое иероглифом «усмирять, успокаивать». В 901 г. был введен закон, расширивший права управителей провинций, согласно которому они могли самостоятельно, не дожидаясь императорского указа, поднять войска для поимки преступников. Были также сняты ограничения на размеры военных отрядов, находившихся в подчинении провинциальных властей. Можно сказать, что на востоке страны региональные особенности получили и некоторое юридическое оформление.

С конца X в. среди «военных» домов на первый план выдвинулись Тайра и Минамото. В период инсэй у отрекшихся императоров служили хокумэн-но буси — дворцовые стражники, которых возглавляли то̄рё̄. Последние выбирались либо из Гэндзи (Минамото), либо из Хэйси (Тайра) — родов, имевших в то время самые крупные и боеспособные военные отряды. И хотя то̄рё̄ не занимали никаких «военных» государственных должностей, они фактически были командующими «официальной» армией, в которую в случае необходимости преобразовывались их отряды. Кроме того Тайра и Минамото «выказывали почтение» по отношению к таким государственным людям как Фудзивара-но Митинага, за что получали официальные государственные посты и ранги. Многие представители этих домов становились управителями провинций, что способствовало их обогащению и росту их политического влияния.

В IX-X вв. в Японии сложилась двуступенчатая система организации вооруженных сил. На постоянной основе существовали два вида военных формирований: столичная гвардия и провинциальные отряды, подчинявшиеся непосредственно управителям-дзурё̄. Таким образом, военная система была как бы «столичной» и «провинциальной».

Поначалу столичные силы состояли из стражи императорского дворца и городских ворот и столичной гвардии. Согласно «Тайхорё», последняя должна была формироваться рекрутскими наборами в провинциях, а стража дворца и ворот — из представителей столичной и провинциальной знати. Вероятно, данная система изначально функционировала плохо, и в 792 г. столичную гвардию ликвидировали. Главным военным ведомством в столице стало «полицейское управление» (кэбииситё̄), созданное в начале IX в., а к X в. превратившееся в крупное учреждение, организованное по типу других государственных ведомств и имевшее в своем штате как чиновников, так и воинов. Однако собственно военные отряды «полицейского управления» в X-XI вв. были небольшими, вероятно менее 500 чел.

Кроме «официальных» сил имелись еще и военные отряды аристократических домов (сёка-но хэйси). Их существование не было предусмотрено законодательством, но, видимо, именно они были наиболее боеспособны. В дневниках аристократов того времени встречается много упоминаний о схватках между такими отрядами, происходивших на улицах столицы. Императорский двор время от времени издавал малоэффективные указы, запрещавшие частным лицам пользоваться оружием. Вообще, в X-XI вв уже просматриваются тесные связи между «официальными» и «частными» военными отрядами; предположительно, в них даже могли служить одни и те же люди.

Среди столичных жителей — как аристократии, так и ее окружения — было много первоклассных стрелков из лука и людей, искусно владевших мечом. Популярным развлечением тех лет были состязания в стрельбе из лука на скаку — ябусамэ. Аристократы-обладатели высоких рангов сами, как правило, не принимали участия в подобных состязаниях, но охотно обеспечивали своих лучших стрелков «конем и луком».

Провинциальные военные отряды были двух типов: отряды управителей и отряды местных знатных домов. Первые, в, свою очередь, состояли из частей непосредственного подчинения и «воинов провинции», так называемых куни-но цувамонодомо. В непосредственном подчинении находились приближенные к управителю представители провинциальной знати, которых, наверное, можно уже назвать вассалами. Кроме них, в отряды включались чиновники провинциальных управлений (дзайтё̄-но каннин), в обязанности которых входил контроль над изготовлением оружия в данной провинции. Самыми крупными отрядами обладали главы приграничных провинций севера и юга страны, а также побережья Внутреннего Японского моря.

«Воины провинции», видимо, были связаны с провинциальным управлением длительными отношениями: либо службой в пограничной страже, либо организацией охоты, либо участием в храмовых церемониях.

Что касается военных отрядов местных знатных домов, то их «частный» характер (как и в столице) проявлялся только в источнике содержания их воинов. Для государственные и «частных» военные формирований существовало строгое общее правило: они могли выступить только после получения письменного указа-разрешения императорского двора. Если это правило не выполнялось, то нарушитель объявлялся бунтовщиком, и государство направляло своего представителя для наведения порядка.

Отряды кэбииситё и отряды управителей провинций содержались на налоги, собираемые центральной властью. По мере того как сумма поступавших в столицу налогов уменьшалась, воин переходили служить в отряды то̄рё̄ или служили в двух отрядах одновременно, поскольку то̄рё̄ стабильно обеспечивал своих воинов, а государственное ведомство давало им должность и ранг, определявшие их социальный статус.

Военные конфликты периода Хэйан были затяжными и кровопролитными. Оружие, которое использовали японские воины, оставалось практически неизменным: лук, стрелы, меч и копье. Во второй половине XI в. меняется техника ведения боя — все чаще упоминаются факты единоборств, т. е. форма присущая самурайским боям последующих эпох.

Вскоре после смерти Фудзивара-но Митинага произошло восстание Тайра-но Тадацунэ. Оно началось в 1028 г. в провинциях Кадзуса и Симоса и по характеру было борьбой между Тадацунэ и Наоката за главенство в кантосской ветви дома Тайра.

Для наведения порядка в Канто̄ двор направил Минамото-но Ёринобу. В 1031 г. Ёринобу вернулся в столицу «с головой Тадацунэ» и его плененными сыновьями. Последним было даровано прощение: вероятно, центральная власть опасалась новых осложнений в Канто̄. Восстание нанесло огромный ущерб району, погибло много мирных жителей, было уничтожено множество полей, и на экономическое восстановление потребовалось долгое время. Одновременно, восстание продемонстрировало политическое и экономическое значение военной силы Тайра и Минамото, хотя пока еще регулируемой центральной властью. Во второй половине XI в. японское государство потрясли войны на северо-востоке о-ва Хонсю.

Война 1051–1062 гг., вошедшая в историю под названием 9-летней, началась в провинции Муцу и так же, как предыдущие конфликты, происходившие в северо-восточной части страны официально интерпретировалась как противостояние «варваров» эмиси и культурного центра.

Поводом к началу военных действий был отказ Абэ-но Ёритоки, главы знатного местного рода, от уплаты налогов центральной власти. Род Абэ управлял несколькими областями в провинции Муцу по меньшей мере на протяжении 100 лет. В его владения входили бассейн р. Китакими и крепость Идзава — территории, покоренные Саканоуэ-но Тамурамаро в IX в. Представители рода Абэ занимали наследственные должности в провинциальном управлении, собирали налоги, поддерживали мир и порядок от имени центральной власти.

Губернатор провинции Муцу поднял отряды против бунтовщика, однако был разбит. Военные действия продолжались с 1051 по 1062 г. с переменным успехом. Окончательную победу правительственным войскам удалось одержать под руководством Минамото-но Ёриёси, сына Ёринобу, подавившего в 1031 г. восстание Тайра-но Тадацунэ. Ему были предоставлены широкие полномочия непосредственно привлекать провинциальные власти и различные военные отряды провинций без предварительного обращения к императорскому двору. Численность сил Ёриёси была небольшой (1–3 тыс. чел.), но, в отличие от военных действий IX в., столичные воины по мастерству владения луком и стрелами сравнялись с эмиси провинций Муцу и Дэва. На этой войне прославился Ёсииэ, старший сын Ёриёси, которого «варвары» прозвали «сыном Хатиман», бога войны.

Назначение Минамото-но Ёриёси управителем провинции Муцу и военным командующим, показывает, что правительство по-прежнему использовало военные отряды аристократических домов для выполнения государственных задач. Новым, однако, было то, что, в отличие от прежних командующих, ни Ёриёси, ни кто-либо из его ближайшего окружения никогда не служили в дворцовой страже, так что Ёриёси получил высокое назначение в значительной степени благодаря тому, что был известным воином. Новым было и то, что когда Ёриёси за свой успех был награжден должностью управителя провинции Иё (о-в Сикоку), он отказался отправиться к месту нового назначения до тех пор, пока не будут награждены 10 его ближайших сподвижников. Такое поведение было не чем иным, как проявлением нового типа социальных отношений, сложившегося к тому времени в доме Минамото — Ёриёси уже имел определенные обязанности как сюзерен. Это сыграло огромную роль в последующем возвышении рода Минамото.

В 1083–1087 гг. Ёсииэ, сын Ёриёси стал главным действующим лицом следующей, т. н. 3-летней войны, завершившей спор за главенство на северо-востоке. Его противником был тогда род Киёхара. В отличие от всех предыдущих конфликтов Киёхара не нарушили никаких законов центральной власти, продолжали исправно собирать и выплачивать налоги и выражать почтение двору. Поэтому, когда Минамото-но Ёсииэ доложил о победе, двор не только не наградил его, но определил этот конфликт как «личную месть Ёсииэ», лишил его губернаторства в Муцу и заставил выплачивать долги по налогам провинции за все годы войны. Ёсииэ выплатил весь долг только к 1096 г. Борьба между Киёхара и Минамото-но Ёсииэ, как часто бывает в истории, закончилась поражением обеих сторон. В результате спорную местность получила в управление одна из ветвей дома Фудзивара.

Впрочем, несмотря на непризнание двора, Ёсииэ стал знаменитым, уважаемым воином в районе Канто̄. Воины, сражавшиеся под его началом в 3-летней войне, продолжили служить ему и его потомкам. Выросло число его вассалов, увеличились земельные владения, поскольку многие мелкие землевладельцы коммендировали ему свои участки.

Отрекшийся император Сиракава, опасаясь дальнейшего усиления влияния Ёсииэ, в 1091 г. издал специальный указ, запрещавший землевладельцам коммендировать ему земли. Однако в конце концов Ёсииэ получил прощение и даже дозволение входить в личные покои императора. В целом же, история 3-летней войны и последовавших событий показывает, что сила центральной власти в конце XI в. была еще очень

значительной.

Положение дома Тайра в XI в. при дворе было не таким прочным, как положение дома Минамото. Однако политическому возвышению Тайра способствовали как политические ошибки Минамото (старший сын Ёсииэ за грубость, допущенную по отношению к императорскому двору, был сослан в провинцию Сануки, откуда через некоторое время бежал в Идзумо, где поднял восстание, подавленное в 1108 г. Тайра-но Масамори), так и услуги, которые Тайра оказывали отрекшимся императорам Сиракава и Тоба. Тайра-но Корэхира еще в X в. получил земли в провинции Исэ, и с тех пор Тайра сделались самым сильным домом в Западной Японии.

Издавна действовавшие во Внутреннем Японском море пираты доставляли большие неприятности не только населению прибрежных районов, но и столице. Морские разбойники грабили суда, нападали на путешественников. В 1129 г. двор издал указ о назначении Тайра-но Тадамори командующим по усмирению пиратов. По-видимому, он действовал не вполне успешно, поскольку в 1135 г. последовал новый указ — обращение ко всем губернаторам прибрежных провинций начать активные боевые действия. На этот раз Тадамори успешно справился с поставленной задачей, и через несколько месяцев в столицу стали поступать сообщения о победах над пиратами. В 1139 г. Тадамори вновь сумел отличиться при усмирении монахов монастыря Кофукудзи, когда они, разгневанные нападением неизвестных на дом настоятеля, отравились походом из Нара в столицу. Однако наибольшую славу дому Тайра принес Тайра-но Киёмори, сын Тадамори.

Происхождение Киёмори окутано тайнами и легендами. Одна из них утверждает, что он был реинкарнацией Дзиэ, патриарха школы Тэндай, умершего в 985 г. Другая, рассказанная в «Хэйкэ моногатари» («Повесть о доме Тайра», начало XIII в.), свидетельствует, что отрекшийся император Сиракава в знак благодарности за оказанную ему услугу пожаловал Тадамори свою наложницу, которая уже носила ребенка. Если бы родилась девочка, Сиракава сам обеспечил бы ее воспитание, но родился мальчик, и отрекшийся император решил, что Тадамори следует усыновить его. То ли по причине кровного родства с императорским домом, то ли благодаря высокому положению отца при дворе, Киёмори сделал очень быструю карьеру. В 1146 г. он стал управителем провинции Аки. В должности он показал себя умным и рачительным правителем, построил гавань в Хё̄го, способствовал развитию мореходства и торговли во Внутреннем Японском море, построил дороги на территории провинции.

В 1159 г., когда Тайра-но Киёмори с семьей совершал паломничество, по-видимому, в храмы Кумано, Минамото-но Ёситомо и Фудзивара-но Нобуёри захватили в столице императора Нидзё и отрекшегося императора Госиракава и заставили подать в отставку Фудзивара-но Митинори, который после событий 1156 г. стал главной политической фигурой страны.

Митинори не только был доверенным лицом отрекшихся императоров Тоба и Госиракава, но и имел тесные связи с Киёмори, женив своего сына на его дочери. Таким образом, на одной стороне конфликта, вошедшего в историю под названием Хэйдзи-но ран (смута годов Хэйдзи, 1159–1160 гг.), оказался императорский дом, часть дома Фудзивара и Тайра-но Киёмори, а на другой — Фудзивара-но Нобуёри, потерявший свой пост после возвышения Митинори, и Минамото-но Ёситомо. Последний командовал армией Госиракава во время событий годов Хо̄гэн, однако был награжден только пятым рангом, в то время как Киёмори — четвертым, да еще и провинцией Харима в управление. Кроме того, Ёситомо потерпел неудачу, пытаясь женить своего сына на одной из дочерей Митинори. Обида объединила Нобуёри и Ёситомо.

Столкновения в столице продолжались около двух месяцев и свершились поражением восставших. Ёситомо и его старшие сыновья погибли. Эти события дали возможность Тайра Киёмори сосредоточить в своих руках огромную власть: как говорилось в «Повести о доме Тайра», «Киёмори сжимал в деснице всю Поднебесную средь четырех морей». В 1167 г. Киёмори занял пост главного министра (дадзё дайдзин), а три его ближайших родственника, в их числе Сигэмори — старший сын и наследник, — получили высшие должности при дворе. Сигэмори был доверенным лицом отрекшегося императора Госиракава и знаменитым воином. Именно ему было поручено наказать разбойников на востоке о-ва Хонсю̄ и пиратов с о-ва Кю̄сю̄, грабивших суда, перевозивших налоги. Для этого ему были предоставлены политические и военные права в масштабах всего государства.

Назначение Сигэмори дало возможность Киёмори удалится от дел и принять буддийское посвящение. Вероятно, к этому его поудила внезапно постигшая его болезнь. Киёмори переселился в уединенное горное владение дома Тайра в Фукухара близ побережья Внутреннего Японского моря.

Сигэмори попытался использовать полученные военные полномочия, в частности, во время вооруженных походов буддийских монахов на столицу. Так, в 1169 г., когда монахи монастыря Энрякудзи потребовали наказания одного из чиновников провинциального управления Овари, Сигэмори собрал отряд и готов был выступить покарать восставших. Однако двор не допустил применения силы и выполнил требования монастыря. Тогда авторитет буддийской церкви взял верх над военной властью.

В конце 60-х-начале 70-х годов XI в. дом Тайра сделался одним из самых богатых в государстве. Их экономическое процветание зиждилось на доходах, получаемых с пожалованных провинций и от торговли с Китаем. В то время двор широко использовал практику передачи отдельным аристократам и монастырям провинций в кормление (т. е. передачи права на получение доходов с провинции). Так, в 1170 г. роду Тайра были дарованы 4 провинции; таким образом, он получил право сбора налогов уже с 7 провинций, поскольку раннее уже имел в кормлении 3. Одновременно Киёмори фактически контролировал торговлю с Китаем, доходы от которой делил с отрекшимся императором Госиракава. Известно, что сунские купцы посещали Фукухара, привозили шелк, фарфор и другие товары. Чтобы сохранить благоприятные условия для торговли, Киёмори уделял большое внимание состоянию портов и гаваней во Внутреннем Японском море, особенно в заливе Хаката и на побережье провинций Аки и Бинго.

Дом Тайра использовал политическую власть и экономическое могущество для создания особой системы отношений со своими сторонниками. К сожалению, в источниках сохранилось мало информации о вассалах Тайра в конце периода Хэйан. По некоторым подсчетам, их было 612. Вассалы дома Тайра имелись в 49 провинциях из 69; таким образом, влияние Тайра распространялось почти на все государство.

Вероятно, дом Тайра уже имел какую-то систему управления своими вассалами, большая часть которых была сосредоточена в центральном районе и в Канто̄. В основе отношений лежало обеспечение службой в столице, что для воинов из отдаленного Канто̄ было важно, поскольку давало возможность установить отношения со столичными аристократами, главным образом, с помощью браков, а благодаря этому приобрести должности при дворе, найти патрона, которому можно было бы коммендировать свои земли, а также получить земли в кормление. Конечно, эти социальные связи еще не были такими устойчивыми и разносторонними, как впоследствии у дома Минамото, когда среди воинов сложится строгая иерархия, и каждый будет награждаться за службу должностями, землей и т. п. соответственно своему уровню.

Тайра-но Киёмори «возвысился до самого почетного сана», став главным министром (дадзё̄ дайдзин). При этом его сыновья были министрами, 16 его ближайших родственников получили высшие ранги, 30 — стали придворными, многие — губернаторами провинций или служили в императорской гвардии. Однако главной мечтой Киёмори было сделать свою дочь императрицей и самому стать сэссё. Свою политическую власть в государстве Киёмори по-прежнему строил по принципам придворной аристократии: добиваться высших постов в системе управления, выдавая своих дочерей замуж за членов императорского дома и дома Фудзивара.

Чтобы соблюсти сложные правила брачных отношений внутри императорского дома, Киёмори вынудил Госиракава удочерить свою дочь: только после этого становился возможен ее брак с наследником трона. В 1171 г. дочь Киёмори стала императрицей, а в 1178 г. родила сына, будущего императора Антоку. Таким образом, чаяния Киёмори наконец исполнились: он совершенно законно стал самым влиятельным человеком в государстве, приняв чин — сэссё.

В 1177 г. отрекшийся императора Госиракава и Фудзивара-но Наритика возглавили заговор против власти Тайра. Заговорщики собирались в местечке Сисигатани, недалеко от столицы. Киёмори стало известно о заговоре. Во время одного из собраний заговорщики были арестованы, многие казнены или сосланы. В конце 1179 г. вооруженный отряд вошел в Хэйан, арестовал отрекшегося императора и препроводил его в резиденцию в Тоба. Киёмори освободил от государственных постов многих доверенных людей Госиракава, присоединив их земельные владения к своим.

Тем временем недовольство властью Тайра Киёмори росло. «Повесть о доме Тайра» свидетельствует:

«Правитель, не внимая людской хуле, знай творил дела, одно чуднее другого, вносил смуту в управление страной, раздавал должности и чины по своему единоличному усмотрению. Причинял страдания и горе людям, помыкал государственными чиновниками как своими рабами — не заботился о народе, казнил, ссылал поступал своевольно».

Осенью 1180 г. Минамото-но Ёритомо во главе небольшого вооруженного отряда покинул Идзу и направился к столице. Войско Тайра разбило отряд Ёритомо в местечке Исибаси, но Ёритомо удалось спастись. В государственном указе Ёритомо был объявлен мятежником, сам же он заявлял, что призван принцем Мотихито (сыном Госиракава) наказать Тайра.

За несколько месяцев Ёритомо сумел собрать большую армию, и в битве при Фудзикава нанести поражение Тайра, которые после этого навсегда потеряли контроль над Канто̄. Эти события послужили началом дзисё̄дзюэй-но ран — смуту годов Дзисё̄-Дзюэй (1177–1185 гг.), или гэмпэй гассэн — междоусобную войну Тайра и Минамото.

Примерно тогда же разгорелся конфликт между Киёмори и монастырями Нара, недовольными тем, что Киёмори поддержал их вечных противников — монахов монастыря Энрякудзи — во время очередного выступления против чиновников отрекшегося императора. В результате был сожжен монастырь Кофукудзи в Нара, более 3 тыс. чел. сгорели заживо, а Киёмори приобрел смертельных врагов среди буддийского духовенства. В 1181–1183 гг. наступил перерыв в боевых действиях между Тайра и Минамото. Весной 1181 г. умер Тайра-но Киёмори. На совете у отрекшегося императора Госиракава, в присутствии нового главы дома Тайра-но Мунэмори, Ёритомо был объявлен мятежником. Во главе армии, которая должна наказать бунтовщика, был поставлен Тайра-но Сигэхира, 5-й сын Киёмори. В свою очередь, Ёритомо также продолжал усиливать свою армию.

В 1181–1182 гг. на страну одновременно обрушились страшный голод и эпидемия чумы. В «Ходзёки» (Камо-но Тёмэй, «Записки из кельи», XIII в.) есть упоминание, что погибло по меньшей мере 42300 чел. Особенно сильно пострадали столица и западные районы, где влияние дома Тайра было наибольшим.

К началу 1185 г. Ёритомо вынудил Тайра покинуть столицу. Император Антоку, его мать, и сохранившие ему верность придворные переехали было во дворец Дадзайфу на о-ве Кюсю, но восстания в этом районе вынудили их перебраться в Ясима на о-ве Сикоку. Тем временем командующим флотом был назначен Минамото-но Ёсицунэ, сумевший обеспечить быструю и полную победу Гэндзи. На пяти кораблях с отрядом в 1500 чел. он разгромил оборону Ясима. Император Антоку и его окружение бежали. Через месяц после этих событий, усилив свой флот, Ёсицунэ был готов к сражению. Оно состоялось весной 1185 г. у Данноура и закончилось полной победой Минамото. Большинство командующих Тайра либо погибли, либо были взяты в плен; лишь единицам удалось спастись. Тайра-но Токуко с сыном, 7-летним императором Антоку, предпочла броситься в море, чем сдаться в плен.

Битва при Данноура как бы поставила точку в политической истории периода Хэйан или, если смотреть шире, в истории «государства рицурё̄». Начался новый этап развития японского государства, сопровождавшийся изменением структуры японского общества, формированием сословия воинов (буси), созданием новой системы

управления и новых социальных отношений.

Рост влияния буддизма, его стремление полностью охватить духовную сферу, вошли в определенное противоречие с традиционной идеологией японского государства, где местные культы имели глубокие корни, а буддизм пока еще не вошел в комплекс верований основной массы народа. В то же время буддизм осознавался правящими кругами как сила, несущая более высокую культуру. Кроме того, значительная часть высшей части японского общества была выходцами с материка, и буддизм был органичной частью ее мировоззрения. Все это требовало трансформации буддизма, его приспособления к японским условиям. Поэтому появление именно в то время двух выдающихся буддийских проповедников, основателей школ Тэндай и Сингон, вряд ли можно считать случайным.

Сайтё (посмертное имя Дэнгё-дайси) родился в провинции Оми в доме Мицу, который традиция связывает с потомками китайской династии Поздняя Хань. Свое религиозное образование он начинал в монастыре Дайандзи, где приобрел интерес к церемониям в горных скитах и медитации. В 783 г. Сайтё принял монашество и в 785 г. поселился в хижине у горы Хиэй — поступок, который демонстрировал решимость отойти от «официальной» церкви и следовать путем отшельничества и самосовершенствования.

В дальнейшем Сайтё получил покровительство императора Камму и в 797 г. стал одним из высших иерархов при хэйанском дворе. В 804–805 гг. он посетил Китай, где встречался с патриархами школы Тяньтай, основой религиозной практики которой была медитация. После возвращения Сайтё̄ в Японию император Камму заинтересовался его рассказами о «тайном учении» и приказал переписать привезенные им из Китая сутры и тяньтайские трактаты и разослать их в 7 главных нарских монастырей.

В 805 г. Сайтё обратился к императору с просьбой разрешить основать школу Тэндай и получил на это «высочайшее соизволение». В основе учения школы лежало центральное положение махаяны о всеобщем спасении, о том, что природа Будды присутствует в каждом человеке, и цель жизни состоит в том, чтобы развивать ее до тех пор, пока не наступит полное освобождение от цикла перерождений. Главной в учении стала «Сутра лотоса благого Закона» (санскр. Saddharma-punda-rika-sutra, яп. «Мёхо рэн-гэкё̄», ее общепринятое сокращенное название — «Хоккэкё», т. е. «Сутра лотоса»). Монастырь на горе Хиэй стал большим религиозным комплексом, где монахи совершенствовали свои знания и практику. В лучших традициях дальневосточного буддизма Тэндай не отвергала учений других школ. Поклонение Шакья-Муни не исключало обращения к буддам Вайрочана и Амида, к богине Каннон, к другим буддам, бодхисатвам и синтоистским божествам, с которыми они ассоциировались. Видимо, не будет преувеличением сказать, что именно школа Тэндай способствовала широкому проникновению буддизма в народное сознание в конце периода

Хэйан.

Однако основателю одной из самых крупных школ японского буддизма не суждено было увидеть полного воплощения своей мечты. Сайтё не дожил до официального принятия его проектов двором. Только через год после его смерти монастырский комплекс, Названный Энрякудзи, получил полную самостоятельность. Дальнейшее развитие школы Тэндай было связано с именем Эннин, возглавившим ее в 854 г., после чего в ней произошел поворот к «тайному учению», к ритуальной стороне. Помимо заметного вклада в развитие японского буддизма, Эннин получил известность своими дневниками, которые он вел во время своего почти 10-летнего пребывания в Китае, где он учился у монахов храмов горы Утайшань и столичных храмов. Они содержат интереснейшие факты из жизни Китая 30–40 гг. IX в., увиденные глазами японца.

Основатель второй, не менее известной буддийской школы эпохи Хэйан — школы Сингон Кукай (посмертное имя Кобо-дайси), родился в 774 г. на о-ве Сикоку в семье провинциального чиновника, принадлежавшего к роду Саэки. В отличие от Сайтё̄ он получил классическое конфуцианское образование в семье своего дяди, который был наставником принца. Кукай отправился в столицу Хэйдзёкё (Нара), где учился в даингаку, видимо, готовясь сделать карьеру чиновника, но в дальнейшем решил посвятить себя служению буддизму. Его привлекла Махавайрочана-сутра («Сутра Большого Света», санскр. Mahavairochana sutra, яп. «Дайнитикё̄») — позднее, но важное дополнение к буддийскому канону, которую трудно постичь, а тем более практиковать без наставника. В Японии не было проповедника, способного ввести в учение нового последователя. Поэтому в 804 году вместе с официальным посольством Кӯкай отправился в Китай. Существует не подтвержденное предположение, что он плыл туда на одном корабле с Сайтё. Так или иначе, в Китае пути их разошлись, и Кукай отправился в Чанъань. Вероятно, Чанъань, лежавший на Великом шелковом пути, в то время был крупнейшим городом мира, с населением около миллиона человек, с красивейшими храмами различных конфессий — от зороастризма до несториантства. В этом городе Кукай стал учеником Хуэйго — VII патриарха буддизма. Он не только изучал буддизм, китайскую поэзию, каллиграфию, санскрит, но и интересовался всякими техническими достижениями, которые ему впоследствии удалось внедрить в Японии. На родину Кӯкай привез коллекции свитков по буддизму, литературе, поэзии, живописи, а кроме того, кисти для каллиграфии, чай и семена апельсина. Даже Сайтё скопировал списки привезенных им коллекций.

Кукай был удивительной фигурой, по масштабу личности и таланту сопоставимой с гениями итальянского Возрождения. Он писал стихи и литературоведческие трактаты о системе китайского стихосложения, а также лингвистические работы, в которых сопоставлялись китайский язык и санскрит. Кукай считается одним из создателей японской азбуки. Известно также и о его участии в руководстве строительством дамб на о-ве Сикоку и в провинции Ямато.

Религиозное наследие Кукай включает в себя более 50 трактатов и комментариев к сутрам. Главное место во всех его работах занимало достижение «состояния будды» в земной жизни. Кӯкай не был первым, кто выдвинул это положение: новым было то, что он предлагал практический путь к достижению этого при помощи магических ритуалов.

В 816 г. Кӯкай обратился с прошением о строительстве монастыря на горе Коя, который впоследствии стал центром школы Сингон, а в 823 г. он был назначен настоятелем столичного храма Тодзи. В 828 г. рядом с храмом Кукай открыл школу искусств и наук, в которой должны были обучаться дети всех сословий. Школа просуществовала недолго: в 847 г. после смерти Кӯкай ее продали государству, чтобы на вырученные средства содержать больше монахов.

Кукай сыграл исключительную роль в сложном процессе соотнесения синтоистских богов с буддийским пантеоном и приведения к общему знаменателю представлений буддизма и синто относительно института императорской власти. Он нашел возможность соединить обе на первый взгляд несовместимые системы. Теория рё̄бу синто̄ («двоякий путь богов»), утверждающая, что синтоистские божества есть не что иное, как японская ипостась будд и бодхисатв, основывалась на положении «два учения — явное и скрытое», изложенном в одном из трактатов Кӯкай. Подобная трактовка позволила сохранить традиционную идеологическую основу японского государства и одновременно использовать культурные достижения, которые нес буддизм.

В конце IX в. на материке происходили бурные события: распад великой Танской империи, наступление смутного времени в Китае. Это, а также постоянные нападения пиратов из Силла, высокие цены фрахта китайских кораблей (собственных крупных морских судов у японцев не было), вероятно, стали немаловажными причинами прекращения официальных контактов японского государства с Китаем. Последнее официальное посольство состоялось в 898 г. Япония на несколько столетий как бы «закрылась», что дало ей возможность «переварить» ту массу культурной информации, которую она уже получила. Конечно, это не означало полного прекращения отношений на «частном уровне». Буддийские монахи по-прежнему совершали паломничества в Китай, но теперь снаряжение сложных, с точки зрения морского перехода, экспедиций полностью ложилось на их плечи, что тоже не способствовало частоте этих путешествий.

Одним из мероприятий императора Камму было расширение системы образования. Студентам были увеличены «стипендии» — кангакудэн. Камму стремился изменить практику поступления в даингаку исключительно сыновей чиновников высоких рангов, предоставить равные права всем желающим, т. е. заставить работать систему экзаменов, подобную китайской. Подобная реформа была заведомо обречена, поскольку в японском обществе определяющим фактором при поступлении на службу и получении ранга было происхождение, а не знания и способности. Однако именно IX век был отмечен некоторыми исключениями из этого правила. В основе хэйанского образования лежало изучение конфуцианской классики и китайских исторических сочинений: «Шицзи» («Исторические записки») Сыма Цяня, «Хань Шу» («Летопись династии Хань»), «Вэньсюань» («Литературный изборник»). В результате конфуцианство стало частью официальной идеологии.

Создание в IX в. собственной японской письменности было событием огромного культурного значения. Ранее письменным языком был китайский, однако почти изначально для записи топографических названий, имен богов и правителей, сакральных слов, поэтических произведений китайская иероглифика использовалась фонетически, для выражения звуков японского языка. Собственная японская письменность была фонетической и слоговой, т. е. совершенно иной, чем идеографическая китайская. Хотя до появления азбуки японские слова записывались китайскими иероглифами, но наличие множества омонимичных чтений разных иероглифических знаков открывало возможности использования нескольких иероглифов для записи одного и того же слова. Было необходимо за каждым слогом закрепить определенный иероглиф, не имеющий при этом смысловой нагрузки, т. е. превратить иероглиф в букву. Для этого использовалась либо сокращенная форма иероглифа, либо его часть. Была составлена слоговая азбука годзю̄он («50 знаков»); букв в ней было 48, однако два знака (и, у) повторили. Полученное письмо было названо кана («заимствованные знаки»). Одним из ее создателей традиционно считается Кӯкай. Появление собственной японской письменности способствовало развитию национальной литературы.

Самой яркой особенностью хэйанского общества X–XI вв. была культура придворных аристократов-кугэ, культура императорского двора, являвшаяся, во многом, плодом влияния китайской цивилизации.

Танский двор был наиболее образованным и блестящим из когда-либо существовавших на Дальнем Востоке. Особенно процветали искусство и поэзия, с которыми был спаян весь быт, обиход и уклад существования. Достаточно назвать такие имена китайских поэтов как Ли Бо, Ду Фу и Бо Цзюйи, творивших при этом дворе. Сюань Цзун, танский император VIII в., считался образцом утонченного эстета. Японцы, познакомившись с этой стороной китайской цивилизации, с жадностью стали усваивать ее и стремились культивировать те же начала у себя на островах. При этом единый литературный язык обеспечивал многостороннее воздействие китайской культуры

на Японию.

Однако это не было слепым копированием. К тому времен японская художественная культура сумела создать своеобразный механизм заимствования, при котором иноземная культура как бы заполняла пустующие ниши в собственной. В условиях господства китайских литературных моделей возникали новые формы, своя палитра красок, и развивались эстетические категории, остававшиеся у китайцев на втором плане. Этапы развития литературы далеко не всегда совпадают с развитием политической истории народа, но в истории Японии оформление национального государства совпало с созданием собственного письменного языка и, как следствие этого, с бурным расцветом литературы.

Если в IX в. японская литература создавалась, в основном, на китайском языке, то в X-XI вв. изобретение собственной письменности способствовало расцвету литературы на родном языке. За первые 100–150 лет на нем было записано несколько сот рассказов, повестей, легенд и дневников, тысячи стихотворений.

Видимо, именно литература этого периода, как ни одно другое искусство, демонстрирует процесс трансформации континентальной культуры. Творцами лучших литературных произведений эпохи стали женщины, наименее связанные с иноземной культурой по образованию и роду службы. Вероятно, этому способствовало и то место, которое занимала женщина в японском обществе. Главной чертой времени был эстетизм опоэтизированный поступок и претворенное в поэзию действие. Всякое чувство было введено в его рамки, подчинено его законам и требованиям. И именно в женщине концентрировались эстетизм и эмоциональность, ставшие основой духовной жизни.

По крайней мере две японские писательницы X-XI вв. с полным основанием могут быть отнесены к классикам мировой литературы. Это Мурасаки Сикибу и Сэй Сёнагон.

Мурасаки, написав «Гэндзи моногатари» («Повесть о Гэндзи», начало XI в.), создала образец японского куртуазного романа, один из самых ранних образцов повествовательного жанра в мировой литературе. Жизнь придворной аристократии была, по выражению Мурасаки, жизнью людей, «имеющих досуг». В этой среде возник культ любования природой, наслаждения «очарованием вещей» (моно-но аварэ). Личность с ее желаниями, мечтами, страстями, со всем ее внутренними миром оказалась в центре внимания хэйанской литературы.

«Макура-но соси» («Записки у изголовья», 996 г.) Сэй Сёнагон открыли в японской литературе новый жанр — дзуйхицу («следуя за кистью»), своего рода эссе. Произведение представляет собой собрание более трехсот прозаических отрывков. Об их содержании лучше всего сказала сама писательница:

«Но больше всего я повествую в моей книге о том любопытном и удивительном, чем богат наш мир, и о людях, которых считаю замечательными. Говорю я здесь и о стихах, веду рассказ о деревьях и травах, птицах и насекомых, свободно, как хочу…».

Никки — «мемуарно-дневниковый жанр», в котором также были созданы замечательные произведения. Автор «Кагэро никки» («Дневника эфемерной жизни», 974 г.), одна из лучших поэтесс эпохи Хэйан Митицуна-но хаха считалась одной из самых красивых женщин своего времени. Собственное имя писательницы не сохранилось, в литературу она вошла как «мать Митицуна», — одного из сыновей Фудзивара-но Канэиэ. Дневник состоит из прозы и более 250 стихотворений. Произведение отличается реалистичностью и глубоким психологизмом.

Расцвет поэзии на японском языке в период Хэйан демонстрировал укрепление национального самосознания японцев в условиях относительной культурной автономии, сложившейся в конце IX в. В повседневную жизнь высшего общества прочно вошли разного рода литературные игры и поэтические состязания, которые устраивались по случаю любования природой [цветением сакуры, полной луной на безоблачном небе, хризантемами или ирисами и т. д.], загородных выездов императора, паломничеств, разных увеселений. Стихи записывали в семейные антологии, на веерах, ширмах.

В 905 г. император Дайго повелел представить ему «старинные, не вошедшие в „Манъёсю” песни». Так началось составление второй в истории японской поэзии величайшей антологии «Кокин вакасю̄» («Собрание старых и новых японских песен», 905 год). Антология состояла из 20 книг и включала в себя 1100 стихотворений. Большинство авторов принадлежали к средней и низшей аристократии, восемь поэтов были членами императорской семьи. Почти сразу после выхода антология была причислена к разряду классики. Составителем «Кокин вакасю» был Ки-но Цураюки, поэт и филолог. В своем предисловии к антологии он писал об эпохе «шести гениев» (роккасэн) японской поэзии: ими были буддийски священник Хэндзё̄, Аривара-но Нарихира, Фунъя-но Ясухидэ, монах Кисэн, Оно-но Комати, О̄томо-но Куронуси. Говоря об их творчестве, Ки-но Цураюки характеризовал его по трем критериям: котоба (слово), сама (форма), кокоро, макото, аварэ («истина, душа»). Задачей поэта он считал достижение единства всех трех элементов. Кроме того, были важны не только образы, вызываемые определенными словами, но и звучание этих слов. Таким образом, хэйанское стихотворение-танка стало важным этапом становления формальных средств японской поэзии. В X в. буддийское, пессимистичное миро-воззрение, основой которого было положение, что «жизнь есть страдание», стало теснить синтоистское, оптимистичное по своей сути. Видимо, частичная переориентация на него изменила представления о времени и пространстве в японской культуре, и, в частности, вызвала к жизни жанр историко-литературных произведении рэкиси моногатари («исторических повествований»). В них изображалась жизнь исторических персонажей из поколения в поколение, причем отправной точкой было изображение частной жизни исторических личностей, а не хронология событий. «О̄кагами» («Великое зерцало», XI в.) и «Эйга моногатари» («Повесть о процветании», XI в.) — первые произведения этого жанра. Они повествовали о событиях эпохи через призму истории дома Фудзивара и жизни Фудзивара-но Митинага, одного из наиболее влиятельных государственных деятелей того времени.

Печаль, грусть, которыми проникнуты основные произведения эпохи — это отсвет общего настроения того времени. С конца X века среди буддийского духовенства, а потом и среди аристократии стала распространяться идея о скором наступлении века «конца Закона». Общая нестабильность в стране способствовала этому. Эсхатологические настроения обусловили и характер набиравшего силу течения японского буддизма — амидаизма. Главным становится мотив «чистой земли», далекого рая. Наиболее яркое воплощение эти идеи получили в архитектуре, в строительстве богато украшенных храмов-мавзолеев, таких, как храм Ходзёдзи, построенный Фудзивара-но Митинага, и Бёдоин — Фудзивара-но Ёримити.

Строительство новой столицы способствовало развитию светской архитектуры. В то время возник стиль синдэн дзукури (букв. «спальный павильон»), определивший светский

архитектурный канон на несколько столетий.

Классическим примером данного стиля был императорский дворец Дайри в Хэйанкё. Центральное здание комплекса представляло собой прямоугольное в плане помещение, высоко поднятое на прямоугольных столбах. Внутреннее пространство было разделено столбами на основное помещение (моя) и окружающие его по периметру галереи (хисаси) и веранды (суноки). Стационарных перегородок внутри помещения не было. От внешнего мира его отделяли решетчатые двойные съемные панели (ситоми-до), а функции внутренних стен выполняли занавеси (судару), шестистворчатые ширмы (бёбу) и переносные занавеси (ситё).

Зданий такого типа в комплексе было несколько, не меньше трех. Основное здание соединялось крытыми переходами (вата-доно) с дополнительными флигелями (тайноя), а они — длинными крытыми коридорами (тю̄монро) с павильонами Цуридоно («павильон для рыбной ловли») и Идзумидоно («павильон над источником»). Перед фасадом главного здания (синдэн), всегда обращенного к югу, находился парадный двор (нантэй), а за ним — сад с прудом и островами. Территория дворцового комплекса с расположенными в северной части служебными помещениями была обнесена глинобитной стеной с несколькими воротами.

Следствием развития религиозного синкретизма стало нарушение материкового архитектурного канона буддийского храмового строительства. На смену открытому простору архитектурных ансамблей периода Нара пришли постройки в уединенных местах, в горах, как например, Энрякудзи, главный монастырь школы Тэндай. Монументальность нарских строений исчезла, и архитектура стала следовать рельефу местности. Используемые материалы, в частности покрытие кровли корой дерева хиноки, сделали буддийские строения похожими на традиционные синтоистские храмы.

Распространение эзотерического буддизма повлекло за собой изменения в изобразительном искусстве. Можно сказать, что оно стимулировало появление синтоистских скульптурных изображений. Это бог Хатиман, богиня Накацу-химэ, императрица Дзингё в храме Якусидзи в Нара, божество Мацуо в Хэйан и др. Хотя мастера продолжали руководствоваться буддийским каноном, но в их произведениях уже были ярко выражены местные черты.

В горных районах островов Кюсю и Хонсю появились первые высеченные скальные рельефы буддистские божества и охранители местности: например, рогатые демоны близ Усуки (современная префектура Оита). Изменились и алтарные композиции: теперь в центре стали размещать не безмятежные фигуры будд, а многоголовые, многорукие устрашающие божества.

Вместо глины и лака скульпторы начали использовать местные породы дерева (камфарное и кипарисовое). Таким образом, от копирования фактуры бронзовых статуй мастера перешли к работе с местными материалами. Многие статуи этого периода вырезались из цельного ствола вместе с пьедесталом, потом тщательно обрабатывались и окрашивались. Живописное начало проявлялось не только в окраске, но и в обилии атрибутов, характеризующих каждое божество, в сложном сопоставлении объемов, вызывающем игру светотени. Примерами могут служить и многофигурный алтарь То̄дзи, главного храма Сингон в Хэйан, и фигуры патриархов, синтоистских божеств, образы «великих гневных царей всеочищающего огня» и многое другое. Особый эмоциональный эффект достигался всеми составляющими. Шедевром скульптуры этого направления считается статуя Нёйрин Каннон из монастыря Кансиндэн [Осака, IX в.]. Однако, пожалуй, самым значительным в буддистском изобразительном искусстве раннехэйанского периода было развитие живописи. Во-первых, это мандалы, живописные символические композиции, в центре которых располагалось главное божество Дайнити Нёрай, а вокруг него в кругах и квадратах — множество других божеств. Чаще всего это были выполненные на щелке свитки, но известны и мандалы, написанные и на стенах монастырей. Часто встречаются иконографические изображения защитников буддизма, предстающие в облике устрашающих демонов.

Период Хэйан — чрезвычайно важный этап в развитии японского общества. Это время, когда практически во всех областях жизни были созданы собственные модели на основе достижений китайской культуры. В системе власти — это окончательное оформление (а затем разрушение) дуальной системы правления император-Фудзивара, в которой соправители были связаны родственными отношениями по материнской линии, в религии — появление новых, японских форм буддизма, которые органично соединились с местными верованиями. Вероятно, период Хэйан можно назвать временем, когда народ Ямато обрел свое национальное самосознание.

Наконец, период Хэйан — это время национального культурного строительства, эпоха «блестящей столицы», «золотой век» японской культуры. Именно тогда получили развитие самобытные направления в архитектуре и живописи, была создана собственная письменность и выдающаяся значения художественная литература. Вместе с тем, в периоде Хэйан отсутствовала внутренняя цельность, присущая предыдущей, нарской эпохе. Созидательные тенденции сосуществовали с деструктивными, проявлявшимися, прежде всего, в разрушении принципов «государства рицурё». Противоречия между заимствованной из Китая надельной системой и местными особенностями земельных отношений привели к образованию новой, частновладельческой формы земельной собственности (сё̄эн) и к кардинальным переменам в обществе. Целиком импортированная из Китая общественная система не прижилась на японской почве, столкнувшись с традициями родовой организации общества и всем комплексом его хозяйственных и культурных особенностей.

Нет ничего более парадоксального в Японии, чем картина культуры этой эпохи: с одной стороны, блестящее развитие цивилизации, высокий уровень просвещения и образованности, роскошь и утонченность быта и обихода, необычайное развитие общественных взаимоотношений, сложный и многообразный политический аппарат, процветание искусства и ни с чем не сравнимый блеск литературы, а с другой — упадок технический и экономический, огрубение нравов, иногда граничащее с одичанием, невежество и воистину бедственное положение народных масс. В эпоху Хэйан рядом стоят: варварство и утонченность, роскошь и убожество, высокая образованность и невежество, прекраснейшие произведения прикладного искусства и примитивнейший предмет обихода, изящный экипаж и непроходимые дороги, блистательный дворец и утлая хижина, один цветущий город распланированный по последнему слову строительной техники, и почти первобытные поселения.

ФЕОДАЛЬНАЯ ЯПОНИЯ

Часть IV.

ЯПОНСКОЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ

Употребление термина «средневековье» применительно к японской истории носит условный характер. Это понятие было введено в XV-XVI вв. итальянскими гуманистами для обозначения «темных», по их мнению, веков между «золотым веком» европейской античности и современной им эпохой Возрождения (духа все той же античности). Оно было неразрывно связано с кризисом христианской духовности и начавшимся разрушением римско-католической теократии.

Япония не знала ни античности, ни Возрождения в том смысле, в котором они присутствовали в европейской истории. Вместе с тем, термин «средние века» и там не лишен смысла. Разрушение государства рицурё̄» сопровождалось упадком сформировавшегося в его рамках культурного комплекса, блестящей «хэйанской цивилизации». Конечно, он не был столь драматичен как тот, что последовал за разрушением центров европейской античной культуры в результате нашествий варваров. Тем не менее, перемены были достаточно глубоки для того, чтобы можно было говорить о прерывании культурной традиции.

Исторический перелом, случившийся в XII в., осознавался как современниками, так и последующими поколениями. Это, с одной стороны, порождало попытки воссоздать «правильное» государственное устройство (реставрация Кэмму в XIV в.), а с другой — вызывало стремление сохранить или восстановить единство культурной традиции. В этом смысле мотив «возрождения» не был чужд японскому сознанию, хотя и стоял для него в гораздо более конкретной и практической плоскости, чем для европейского. Средневековье обычно соотносят с эпохой феодализма. Это вполне применимо и к Японии, но с одним уточнением. Поскольку средневековая Европа не столько наследовала античным империям, сколько возникла на их обломках, период становления там феодальных отношений с полным правом причисляется к раннему средневековью. В Японии же раннефеодальный период, во всяком случае, охватывает эпоху Хэйан. Однако, называть последнюю «средневековьем» было бы нелогично с культурно-исторической точки зрения, поскольку в то время в стране еще не произошло смены правящей и культурной элиты, и общественное развитие носило эволюционный и преемственный характер. Это несовпадение фаз социально-экономического, политического и культурного развития следует иметь в виду, говоря о японском средневековье.

Глава X.

«Камакурский сёгунат (1185–1333)»

Одной из определяющих черт нового этапа истории Японии было образование нового политико-административного центра на востоке страны, в районе Канто̄. В конце периода Хэйан Минамото-но Ёриёси, в тогда еще мало кому известной деревушке, построил храм бога войны Хатиман, которого почитали как божество-охранителя рода Минамото. Минамото-но Ёситомо, отец Ёритомо, неподалеку от родового храма, в Камакура, построил свой дворец. Минамото-но Ёритомо в 1180 г. решил там же учредить свою военную ставку (бакуфу). Ёритомо построил новый храм Цуругаока Хатимангӯ, дворец О̄кура и проложил улицы. Его ближайшие соратники также построили свои дворцы неподалеку. Таким образом, в конце XII в. в Японии образовалось сразу 2 политических центра в разных районах страны, что стало определяющей чертой всего исторического периода. Создателем первого в истории Японии сёгуната (бакуфу) считается Минамото-но Ёритомо, но в историографии он называется Минамото-Хо̄дзё̄ бакуфу. Именно Хо̄дзё̄ заложили основы вассальных отношений и основанной на них административной системы. Кроме того, собственно сёгунский род Минамото прервался после смерти 3-го сёгуна Санэтомо (младшего сына Ёритомо), и последующие шесть сёгунов происходили из высших аристократических домов Хэйан.

Судьба Минамото-но Ёритомо весьма типична для

своего времени. Отец Ёритомо был женат на дочери Фудзивара-но Суэнори, что приблизило его к императорскому дому, особенно к отрекшемуся императору Тоба. Будущий сё̄гун жил и воспитывался в столице. После гибели отца и братьев в Хэйдзи-но ран в 1160 г. Ёритомо вынужден был бежать, но был пойман и сослан на п-ов Идзу, традиционное место ссылки. В 13 лет мальчик не просто лишился отца, семьи, привычного окружения, но и стал главой дома Минамото, что накладывало большие обязательства. Окружение Ёритомо в Идзу составляли Ито Сукэтика и Ходзё̄ Токимаса, выполнявшие обязанности его телохранителей, его кормилица, прибывшая из столицы и поселившаяся неподалеку в своей родной деревне Хики в Мусаси, и родственники кормилицы Адати-но Моринага и Миёси Ясунобу, ставшие верными спутниками Ёритомо. Кроме того, Ёритомо постоянно получал помощь от родственников своей матери из Ацута.

Близость к району Канто, т. е. к местности, где дом Минамото имел давнюю и прочную поддержку, определила его дальнейшую судьбу Ёритомо. Вероятно, еще одним немаловажным фактором пала его женитьба в 1177 г. на Ходзё Масако, дочери Токимаса. В 1180 г. принц Мотихито обратился к воинам Минамото выступить против Тайра. При поддержке Ходзё Токимаса Ёритомо начал войну, завершившуюся полным разгромом Тайра. Двойственность, принадлежность к хэйанской аристократии по происхождению и воспитанию, с одной стороны, семейные военные традиции, брачные отношения, с другой, определяли деятельность Минамото-но Ёритомо и весь характер первого бакуфу.

Напряженность в государстве усугублялась конфликтом в доме Минамото. Минамото-но Ёсицунэ был 9-м сыном Ёситомо и единокровным братом Ёритомо. До 15 лет он рос и воспитывался в Курама-дэра, недалеко от Хэйан. Потом так же, как и старший брат, он был вынужден бежать и нашел пристанище на севере страны в провинции Муцу в Хираидзуми у Фудзивара-но Хидэхира (род северных Фудзивара или о̄сю̄ Фудзивара, не был связан родственными узами с Фудзивара сэкканкэ, а имел тесные кровные связи с местными северными родами Абэ и Киёхара).

Ёсицунэ выступил на стороне брата в 1180 г. в его борьбе против Тайра-но Киёмори, и сразу продемонстрировал недюжинный полководческий талант. Именно тактические решения Ёсицунэ позволили разбить большую по численности армию Тайра, и вынудили последних покинуть столицу. После этой блестящей победы Ёсицунэ стал командующим армии Минамото, и его политическое значение в государстве заметно выросло. Он имел успех при дворе: отрекшийся император Госиракава не скрывал своего к нему расположения и назначил его главой кэбииситё̄ («полицейского управления»), не поставив предварительно в известность бакуфу.

Неосторожное согласие Ёсицунэ вызвало недовольство Ёритомо и привело к его замене на должности командующего войсками Минамото другим из братьев, Нориёри. Однако после ряда неудач нового командующего Ёсицунэ вновь получил приказ возглавить войска и блестяще провел сражение при Данноура.

Как ни парадоксально, успех Ёсицунэ разгневал Ёритомо до такой степени, что он даже не допустил брата в Камакура, когда тот собирался доставить туда плененного Тайра-но Мунэмори. Ёсицунэ еще как-то пытался восстановить отношения и направил брату письмо, в котором заверял его в своей преданности и верной службе. Но, как часто бывает, в конфликт вмешалась третья сила, отрекшийся император Госиракава, преследовавший собственные политические интересы. Он приказал Ёсицунэ выступить против «бунтовщика» Ёритомо, спровоцировав, таким образом, открытый конфликт между братьями. В результате, Ёсицунэ был вынужден бежать, скрываться сначала в горах Ёсино, а потом на севере, в провинции Муцу, у своего давнего покровителя. Любопытно, что во время «войны гэмпэй» (между Минамото и Тайра) Фудзивара-но Хидэхира в Муцу удалось сохранить нейтралитет. Однако, вскоре Хидэхира умер, и дом возглавил его сын Ясухира, который под давлением Ёритомо выступил против Ёсицунэ. В 1189 г. в возрасте 30 лет Минамото-но Ёсицунэ покончил с собой.

Блестящий талант и трагическая судьба сделали Ёсицунэ одним из самых популярных героев средневековой Японии. Его жизнь еще долгое время продолжала оставаться источником разнообразных легенд. Так, — например, считалось, что Ёсицунэ после смерти Хидэхира нашел убежище на «северном острове» (Хоккайдо̄), потом переправился на континент и появился в Монголии под именем Чингисхана. В XV в. легенды о Ёсицунэ приняли завершенную форму в «Гикэйки» («Сказании о Ёсицунэ»).

После того, как Фудзивара-но Ясухира привез голову Ёсицунэ, Ёритомо попытался найти повод для начала военных действий против о̄сю̄ Фудзивара и обратился ко двору за получением приказа о наказании «бунтовщиков», укрывавших от розыска Ёсицунэ. Двор такого разрешения не дал. Отрекшийся император Госиракава, тщетно пытавшийся ослабить Ёритомо, воспользовавшись конфликтом между братьями, все еще надеялся достичь своей цели.

В 1189 г. Ёритомо, так и не получив распоряжения двора, выступил против Фудзивара во главе отряда в 1 тыс. всадников. Ёритомо понадобилось меньше месяца, чтобы подавить сопротивление; его отряд вошел в Хираидзуми — столицу владений Фудзивара — и взял в плен Ясухира. Тогда двору ничего не оставалось, как признать правильность действий Ёритомо. Двор издал указ о наказании Фудзивара. Прекрасный город, созданный тремя поколениями северных Фудзивара, был разрушен, а провинции Муцу и Дэва вошли во владения Минамото-но Ёритомо.

Одним из главных требований Минамото-но Ёритомо к отрекшемуся императору Госиракава было предоставление ему права самому назначать дзито̄ — «управляющих земельным владением», и сюго — «военных губернаторов провинции». Учреждение этих двух административных должностей было необходимо, главным образом, для урегулирования связанных с земельными владениями противоречий между хэйанской аристократией и воинами, использовавшими «право сильного» в период «войны гэмпэй». В районах Канто̄ и части Кинай новая должностная система начала работать в 1190–1199 гг.

Термин дзито̄ впервые появился в IX веке, но означал вид земельного владения а не должность человека, Однако уже в XI в. в ряде документов, связанных с сёэн, рекомендовалось обращаться к дзито, чтобы разрешить ту или иную спорную ситуацию. В 60–80 годах XII в. дом Тайра назначал в свои владения дзито из числа преданных вассалов, чтобы поддерживать порядок и следить за сбором налога. Тогда это нововведение касалось исключительно земельных владений Тайра, но с 1185 г. власти бакуфу получили право назначать дзито̄ во все владения как аристократии, так и церкви.

Владельцы сёэн вынуждены были согласиться с появлением в их владениях посторонних «контролеров», большей частью воинов Канто. В сёэн дзито:

I — собирал налог для владельца сё̄эн;

II — имел право судить и наказывать за нетяжкие преступления;

III — возглавлял администрацию владения и имел

право назначать ее чиновником данной;

IV — был ответственным за все работы в сё̄эн, строительство и поддержание ирригационных сооружений, дорог и пр.

За это дзито получал наследственное право на владение участком земли в подведомственном ему сёэн.

Для бакуфу, обладавшему военной силой, было важно не столько юридическое право на владение землей, сколько установление своего реального контроля в том или ином сёэн и, разумеется, на провинциальном уровне. Для этого и понадобилось введение должности сюго, хотя она тоже не была новой. В эпоху Хэйан существовали временные должности о̄рёси и цуйбуси — специальных контролеров или управляющих, которые назначались императором в особых случаях (военных конфликтов, земельных споров и пр.). Как правило, на эти должности выбирались представители местной знати.

Сюго имели следующие обязанности:

I — набор воинов провинции для сторожевой службы, и для службы на время военных действий,

II — поддержание порядка в провинции и, в случаях необходимости, арест преступников.

На эти должности, в большинстве случаев становившиеся наследственными, назначались наиболее преданные военачальники сёгуна, часто уже занимавшие какие-либо должности в провинциальных управлениях. Такими были главы домов Миура, Тиба, Ояма. Сюго, обладая военной силой, под предлогом преследования преступника вторгались в сё̄эн, присваивали себе земли арестованного, или просто захватывали те или иные участки.

Судя по всему, введение административных должностей дзито и сюго давало возможность бакуфу установить некоторый контроль над землями и людьми, хотя на всем протяжении существования первого сёгуната управление как земельными владениями, так и провинциями сохранялось, по большей части, в руках прежних владельцев.

Гокэнин (вассалы сёгуна) — еще одно введение Ёритомо. В эпоху Хэйан «кэнин» назывались воины (буси, или самурай), служившие аристократическому (кугэ) или военному (букэ) дому. Они подчинялись приказам главы воинского формирования (ро̄до̄ или ро̄дзю̄). Слово гокэнин образовано добавлением уважительной частицы «го» к прежнему названию. Это были воины-буси, находившиеся на службе у Минамото-но Ёритомо и его сыновей. Гокэнин, или, как их еще называли, Камакура-доно гокэнин («гокэнин камакурского господина») или Канто̄ гокэнин, имели как бы более высокий статус, чем остальные буси. В их обязанности на службе сёгуна входило:

I — нести сторожевую службу у императорского дворца;

II — осуществлять охрану дворца сёгуна в Камакура;

III — охранять границы страны от вторжения чужеземцев;

IV — исполнять военную службу в случае возникновения войны.

За это сёгун, в свою очередь, должен был обеспечить им гоон — охрану незыблемости земельного владения, к которому могли присоединяться дополнительные участки в качестве вознаграждения за службу.

Хотя Минамото-но Ёритомо стремился утвердить свою власть в рамках политической системы Камакура бакуфу, он не намеревался при этом ликвидировать власть императорского дома. Такая двойственность властных структур была отражением сложных процессов, происходивших в то время в японском обществе.

Успешная кампания против северных Фудзивара (осю сэйбацу) была настолько убедительным доказательством военной мощи Минамото-но Ёритомо, что в 1192 г. последовал императорски указ, даровавший ему титул сэйи тайсёгун. Забегая вперед, необходимо отметить, что Ёритомо уходит в отставку с поста сёгуна в 1195 г. с тем, чтобы получить более высокий пост в общегосударственной иерархии — утайсё̄ (главы внутренней дворцовой стражи). Это показывает, что для Ёритомо было по-прежнему важно вписаться в существовавшую иерархическую систему императорского двора. Так же, как Тайра-но Киёмори, Ёритомо мечтал стать дедушкой императора, и, таким образом, легитимным соправителем в государстве. В 1195 г. ему удалось выдать дочь замуж за императора Готоба. Но мечтам не суждено было сбыться из-за скорой смерти дочери. В 1196 г, Ёритомо вернулся в Камакура. Фоном этих событий стал его конфликт с его старейшим соратником, представителем столичной аристократии Кудзё̄ Кандзанэ, дочь которого также была одной из жен императора. Кудзё̄ Канэдзанэ стал сэссё̄ в 1186 г. Он был сторонником сотрудничества императорского двора и бакуфу, и есть свидетельства, что будто бы именно он способствовал выходу императорского ука о присвоении титула сэйи тайсёгун Ёритомо в 1192 г. Однако 1196 г. политическая карьера Кудзё̄ Канэдзанэ завершилась, он лишился всех титулов и поста главы дома-клана.

Подобно большей части аристократических семей, дом Минамото имел свою систему управления людьми и землями. Ее элементами были, во-первых, образованное в 1180 г. самурай докоро, помимо исполнения военных и полицейских функций, ведавшее делами вассалов Минамото — гокэнин; во-вторых, юридическое ведомство монтю̄дзё, созданное в 1184 г. и занимавшееся судебными делами; и, в-третьих, мандокоро (или кумондзё), созданное в 1190 г. для решения как политических, так и общеадминистративных вопросов. Постепенно эти ведомства одного дома-клана начали работать в более широких, общегосударственных масштабах. Таким образом к концу XII в. были фактически созданы все главные институты управления бакуфу.

Кроме того, были созданы ведомства в районах, которые необходимо было держать под постоянным контролем. В императорской столице была учреждена должность Кёто сюго (своего рода, военный губернатор Киото), в зону деятельности которого входила не только столица, но и западная часть страны. На Кю̄сю̄ был назначен тиндзэй бугё̄. Район, присоединенный после военного похода на север 1189 г. начал управляться с 1195 г. осю собугё. На эти должности назначались наиболее верные вассалы Минамото-но Ёритомо. На уровне провинций исполнение распоряжений бакуфу было в руках сюго, в сёэн — дзито.

Однако при этом общегосударственная система управления рицурё, отягощенная институтами эпохи инсэй, также сохранилась. Таким образом, власть двора (кугэ сэйкэн) и власть военного сословия (букэ сэйкэн) продолжали существовать параллельно. Обе сложные разветвленные властные структуры поневоле взаимодействовали, поскольку ни одна из них не была в состоянии полностью взять верх. Это вынужденное взаимодействие было одной из характернейших черт первого сёгуната.

После смерти Минамото-но Ёритомо в 1199 году Ходзё Токимаса стал регентом (сиккэн, букв, «держатель власти») при Ёрииэ, втором сёгуне. Таким образом, внутри высшей власти бакуфу возник аналог дуальной системы императорского правления. В ней также возникли два соправителя, связанных родственными узами по материнской линии; при этом реальное управление осуществлял сиккэн из дома Хо̄дзё̄, а сё̄гун из дома Минамото обладал лишь представительскими функциями.

То, что в государстве на первый план выдвинулся незнатный провинциальный род военных, было, видимо, второй знаменательной чертой первого сёгуната. С 1200 г. до последних дней Камакурского бакуфу представители дома Хо̄дзё̄ были главной правящей силой. Можно считать, что основателем дома Ходзё был сам Токимаса: хотя «Адзума кагами» («Восточное зерцало», вторая половина XIII в.) возводил начало рода к Тайра-но Садамори, другие источники этого не подтверждают.

Возвышению рода Ходзё в первую очередь способствовала женитьба Минамото-но Ёритомо на дочери Ходзё Токимаса. Когда после смерти Ёритомо сёгуном стал Ёрииэ, он попытался управлять так же, как его отец, но натолкнулся на сопротивление матери и деда. Дело в том, что Ёрииэ был женат на девушке из дома Хики, второго дома верных соратников Ёритомо, и давнее соперничество родов Ходзё и Хики вышло на поверхность.

Дело закончилось уничтожением дома Хики и отстранением и убийством Ёрииэ в 1204 г. Однако борьба на этом не закончились. Ходзё Токимаса попытался сделать новым сёгуном сына второй жены Ёритомо, но этому воспрепятствовали Масако, вдова Ёритомо и ее брат Ёситоки. В результате Токимаса был сослан в Идзу, а сёгуном стал Минамото-но Санэтомо — младший сын Ёритомо. Ёситоки сделался сиккэн. Именно ему удалось укрепить власть бакуфу и покончить на какое-то время с внутренними противоречиями.

Отрекшийся император Готоба был сторонником сотрудничества двух политических центров. Официальной реакции двора на то, что сёгуном стал Санэтомо, не последовало, но его женитьба была воспринята с воодушевлением. Жена Санэтомо была дочерью ближайшего к Готоба придворного, что сразу сделало отношения между сёгуном и отрекшимся императором очень тесными. Готоба даже приглашал буси обучать его боевым искусствам, получил возможность лично (а не через бакуфу) командовать собственными военными отрядами.

Санэтомо тоже вполне удовлетворяло такое тесное единение с императорским двором. В нем гораздо сильнее, чем в отце и брате, проявлялись черты хэйанского аристократа. Он посвятил себя искусствам, особенно поэзии. Кроме того, он придавал значение и получению придворных должностей. В 1218 г. он стал удайдзин — правым министром. Однако радость его была недолгой: в 1219 году во время празднования по этому случаю Санэтомо посетил храм Цуругаока Хатимангӯ, где и был убит. Он не оставил наследников, и поэтому со смертью третьего

сёгуна линия Минамото-но Ёритомо прервалась.

За год до гибели Санэтомо, Ходзё Масако и сиккэн Ёситоки были озабочены вопросом выбора сёгунского преемника. Масако, отправившись в паломничество в храмы Кумано, посетила столицу, где заручилась обещанием двора, что следующим сёгуном станет сын Готоба. Сам Готоба в то время усматривал в этом большие перспективы, поскольку он мог бы выступать старшим в императорском доме и по отношению к императору, и по отношению к сёгуну, поскольку все они происходили бы из одного императорского рода. Но со смертью Санэтомо обстоятельства резко изменились, и Готоба взял обратно свое обещание. Тогда сёгуном сделали мальчика из дома Фудзивара, сына Кудзё̄ Митииэ малолетнего Митора, ставшего 4-м сёгуном под именем Ёрицунэ. Между двумя системами власти возникли родственные связи, сохранившиеся до конца первого сёгуната. Из последующих пяти сёгунов один был из дома Фудзивара, а остальные из императорского дома. Все они становились сёгунами в детском возрасте, и их меняли, отсылая обратно в Хэйан, как только они достигали 25–30 лет.

К сожалению, в исторических источниках нет никакой информации о том, что про исходило с середины 1219 г. до весны 1221 года, когда Готоба в императорском указе обратился к буси поднять оружие против бакуфу. Можно только предположить, что одной из причин конфликта стал отказ Готоба от своего обещания

относительно передачи его сыну поста сёгуна.

«Смута годов Дзёкю» (Дзёкю-но ран) оказалась недолгой. На призыв Готоба откликнулась лишь небольшая часть воинов. Войско Камакура было более многочисленным и организованным. Военные действия не продлились и месяца, отряды отрекшегося императора были полностью разбиты. Бакуфу наказало трех отрекшихся императоров, принявших участие в заговоре. Готоба был отправлен в ссылку на о-в Оки, Цутимикадо — в Ава, Дзюнтоку — на о-в Садо. Император Тюкё, не успевший пробыть на троне и года (1221), должен был отречься. 3 тыс. сё̄эн, принадлежавших участникам заговора, были конфискованы бакуфу.

Поражение имело огромное значение для императорской власти. Система инсэй утратила политическое влияние, отрекшиеся императоры потеряли свои земельные владения, составлявшие значительную часть общей экономической базы императорского дома. Власти Камакура заменили ведомство Кёто сюго на представителя бакуфу в столице (рокухара тандай) с правом вмешательства во все решения императорского двора, включая престолонаследие. Правда, власти бакуфу формально сохранили многополюсную систему власти, но политический вес ее частей заметно изменился, сделался неравномерным.

В 1224 г. скончался 2-й сиккэн Ходзё, через год умерла Масако, и дом Хо̄дзё̄ возглавил Ясутоки, сын Ёситоки, величайший из регентов Ходзё. Китабатакэ Тикафуса, принадлежавший к противникам Ходзё, писал в «Дзинно сётоки» («История правильной преемственности божественных монархов», 1339):

«Ясутоки управлял государством виртуозно и принял строгие законы… Не только он сам знал свое место, но и все члены его дома, да и все буси в целом, так что не было ни одного среди них, кто занимал бы высокую должность и имел высокий ранг… Благодаря деятельности Ясутоки их власть продолжалась семь поколений».

Ясутоки создал структуру управления бакуфу, просуществовавшую до конца периода. Именно его правление считалось образцом «правильного». Ясутоки:

I — ввел должность рэнсё; этот пост, до того существовавший в его собственном доме, теперь стал частью аппарата управления бакуфу. Так же как и сиккэн, он имел административную, политическую и судебную власть, право подписи всех документов бакуфу. На эту должность всегда назначались представители дома Хо̄дзё̄. Так, первым был дядя Ясутоки Хо̄дзё̄ Токифуса. Однако эта должность периодически бывала вакантна;

II — создал в 1125 г. хёдзёсю — государственный совет для коллегиального решения политических и судебных дел. Первоначально в него входили 11 чел.: сам сиккэн, рэнсё̄ и те, кого сиккэн выбирал из числа высокопоставленных чиновников и крупных вассалов бакуфу.

Впоследствии, количественный состав хёдзёсю мог изменятся. Он стал совещательным органом при сиккэн и играл роль высшего суда при решении дел, в которых участвовали гокэнин.

III — решил проблему верховной власти в бакуфу; в 1226 г. 8-летний Ёрицуне стал 4-м сёгуном. На первый взгляд, может показаться, что хёдзёсю, созданный Ясутоки, функционально повторял мандокоро. Но если последнее было напрямую связано с титулом «сё̄гун», пусть даже формально присваивавшимся двором, то новое ведомство было исключительно творением бакуфу и инструментом управления сиккэн.

Одной из главных областей деятельности Ясутоки была законодательная. С конца периода Хэйан в государстве существовало как бы 3 юридические системы: кугэхо — законы, использовавшиеся двором для регулирования внутренних отношений и для управления во владениях аристократии; хондзёхо — законы владельцев сёэн, действовавшие внутри владении; букэхо — законы, определявшие юридическое положение воинов.

Для незнатного дома Ходзё создание свода законов, основанных на принципе до̄ри («разумности»), позволяло обосновать свое главенствующее положение. Поэтому в 1232 г. был создан судебный кодекс бакуфу «Госэйбай сикимоку» («Список законов определяющих, что хорошо, а что дурно», или, как его еще называют, «Дзёэй сикимоку», т. е. «Список законов года Дзёэй»). Автором кодекса был Миёси Ёсицура. Текст был написан по-китайски, предполагалось, что он будет использоваться только высшим судом бакуфу и провинциальными управлениями. Законодательство состояло из 51 статьи и отличалось от предыдущего свода тем, что регулировало отношения только новой социальной группы — воинов, — а также введением более суровых наказаний, расширением прав женщин и усилением отцовской власти. Преступлениями считались заговор, убийство, пиратство, бандитизм, подлог, оскорбление словом. За любое из перечисленных преступлений буси мог лишится земельного владения. Женщина по законодательству имела равное с мужчиной право наследования. В случае смерти главы дома-клана его место занимала жена, в случае развода, если супруга вела добродетельный образ жизни, муж был обязан вернуть ей владения, которые она имела до замужества. Родительская власть усиливалась: родители имели право выбора наследника (правда, получив согласие бакуфу, но если старший сын умер, то такое согласие не требовалось). Все эти правила уже бытовали в военной среде, но теперь они получили законодательное оформление. Впоследствии в «Дзё̄эй сикимоку» вносились многочисленные дополнения, но на протяжении всех трех сёгунатов (вплоть до XIX в.) он оставался основой законодательного регулирования жизни воинов-буси. После смерти Ясутоки в 1242 г. его место занял его внук Ходзё Цунэтоки, находившийся под большим влиянием сёгуна Кудзё Ёрицунэ. И даже когда сёгуна заменили его малолетним сыном Ёрицугу, политические осложнения в бакуфу не закончились: для сёгуната наступил период нестабильности.

В 1246 г. власти бакуфу настояли на отречении императора Госага. В том же году сиккэн Цунэтоки умер, и его место занял его младший брат Токиёри. В следующем, 1247 г. произошли события, получившие название «Миура-но ран» «смута дома Миура», — когда за власть схватились Миура и Адати, два дома гокэнин, старейших вассалов Минамото. В результате Миура были разбиты, а ветвь Хо̄дзё̄, к которой принадлежал Токиёри, окрепла, поскольку Адати продолжительное время были связаны с Хо̄дзё̄ брачными узами. Лишь затем, наконец, наступило спокойное время, продолжавшееся до 60-х годов. В 1252 г. Мунэтака, сын отрекшегося императора Госага, стал сёгуном — через 30 лет то, о чем мечтала Хо̄дзё̄ Масако, наконец произошло.

Даже во время политической нестабильности бакуфу продолжало заниматься законодательной и судебной деятельностью. В 1249 г. был учреждено хикицукэсю̄ — ведомство по расследованию дел с участием гокэнин. В судебных органах бакуфу скопилось множество нерешенных споров по вопросам земельного владения. Новое ведомство ускорило процедуру, причем, как правило, решения принимались в интересах гокэнин. Возглавляли новое ведомство представители дома Ходзё. Любопытно, что в 1246 году императорский двор создал свой судебный орган Кёто хёдзёсю для разрешения земельных споров, но, естественно, в интересах аристократии.

Параллельное существование этих судебных органов свидетельствовало о дальнейшем развитии в Японии многополюсной системы власти, ставшей характерной чертой первого бакуфу. Японские историки называют ее «кобу сэйдзи» — «политика аристократии и военных». Основные институты управления фактически дублировались, однако объем власти каждого полюса был разным, и к 60-м годам XIII в. заметно сместился в пользу военных — букэ сэйкэн.

Можно сказать, что расцвет первого сёгуната закончился смертью в 1263 г. 5-го сиккэн Хо̄дзё̄ Токиёри. Тогда же, в 60-е годы начался новый этап в истории Камакура бакуфу. Главные изменения коснулись экономической основы государства — сёэн.

В течение всего периода существования Камакура бакуфу экономической основой обоих полюсов власти — кугэ сэйкэн и букэ сэйкэн — оставался сё̄эн. При этом в первой половине XIII века внутри сё̄эн, как и в японском государстве, взаимодействовали две системы управления. Пос-ле конфискации земельны владений у участников Дзёкю-но ран произошел передел земли. Не во всех случаях он был открытым, поскольку бакуфу через короткое время возвратило часть земель бывшим владельцам (как буддийским монастырям, так и аристократам) при условии новой конфискации при малейшим «непослушании». Как уже упоминалось, в первые годы существования бакуфу в сёэн были назначены представители сёгуна — дзито. Естественно, между управляющими сёэн (рёсю, или рёкэ) и вновь назначенными дзито были неизбежны острые противоречия, и история того времени наполнена конфликтами между дзито и рёсю. Вместе с тем, их мирное сосуществование в каком-либо отдельно взятом сёэн тоже не было исключением. И рёсю, и дзито были заинтересованы в получении максимальных доходов, поскольку тогда их собственная доля тоже возрастала. Имея в значительной степени одинаковые интересы, они должны были строить отношения с крестьянами, собирая ежегодные налоги и каким-то образом делить их между собой. К концу XIII в. основными сборщиками налогов стали дзито̄. Они собирали фиксированный налог (в каждом сё̄эн разный) и потом делили его с владельцами сё̄эн.

Ответственными за сбор налога и выполнение повинностей группами крестьянских хозяйств оставались крепкие хозяева-мёсю. Поэтому и рёсю, и дзито̄ имели дело, в основном, с мё̄сю, позиции которых в деревенской иерархии все более упрочивались.

В 20-30-х годах XIII в. в государстве 5 раз изменяли название эр правления в надежде выйти из бесконечного цикла засух, голода и эпидемий. Вторая же половина XIII в. ознаменовалась подъемом в земледелии. В Японии начали снимать по 2 урожая в год. В источниках того времени встречаются упоминания о ранней и «межсезонной» посадке риса, т. е., видимо, уже было известно несколько сортов. Шла распашка новых полей, расширилось применение тяглового скота и удобрений, почти повсеместным стало использование железных земледельческих орудий. Землепользование стало более интенсивным, доход с земли увеличился. Рост сельскохозяйственного производства стимулировал развитие торговли, единицей обмена в которой был рис и медная монета. Интенсификация земледелия, появление и развитие рынков вызвали изменения в структуре сё̄эн. В то время практически во всех владениях выросло количество мё̄сю, увеличилось их благополучие, что изменило положение сельской общины в целом: она стала более экономически защищенной. Дзито и другие представители провинциальной власти были заинтересованы в поддержке со стороны мё̄сю, а те в свою очередь в военной и политической защите.

Как в сёэн так и на государственных землях находившихся под контролем губернаторов провинций, жили ремесленники, занимавшиеся производством различных товаров. Они строили дома, делали земледельческие орудия, посуду, красили ткани, изготовляли бумагу, зонты и т. д. За это они получали земельные участки (сейчас достоверно не известно, обрабатывали ли они их сами, или получали с этих земель часть урожая).

Размер участков зависел от размеров владения, в

котором жил ремесленник, и от его специальности. Сохранился документ 1255 г., согласно которому губернатор провинции Иё (о-в Сикоку) наделил землей ткачей, плотников, красильщика тканей, мастеров по изготовлению зонтов, бумаги, седел, изделий из меди, горшечника. Всего было выделено 52 тё земли. 25 тё из них получили ткачи, 5 тё — плотники, все остальные от 3 до 4,5 тё.

Потребности буддийских монастырей и столичной аристократии удовлетворялись поставками из принадлежавших им сёэн. Летопись монастыря Тодайдзи в Нара свидетельствует, что в 1250 г. только из одного своего сёэн в провинции Тамба монастырь получил, кроме риса и ячменя, несколько сортов бумаги, ткани, фрукты, овощи, конопляное масло, грибы, сухие специи, лак, ямс, циновки, дрова и еще — около пятнадцати видов продуктов и изделий. Можно предположить, что из других своих владений Тодайдзи получал не менее широкий ассортимент.

В XII в. возникли дза, первые объединения ремесленников. Этим словом (букв, «сидеть») сначала называли место на рынке, где ремесленники одной специальности продавали свои изделия, затем — корпорации, объединявшие ремесленников одной профессии, обладавших монопольным правом на производство и сбыт своей продукции. В то время ремесленник и торговец еще были объединены в одном человеке. Первые рынки появились рядом с крупными монастырями, и потому получили название мондзэнмати — «квартал перед монастырскими воротами». Рынки существовали и в Хэйанкё, самым крупным из них был восточный рынок Сакё.

Перевозка риса и других продуктов и изделий велась, главным образом, по водным путям. В местах выгрузки риса, рисовых складов развивались минатомати («портовые города»). Нам известно о существовании портов Ёдо и Кидзу на реке Ёдо; Оцу, Имадзу и Сакамото — на оз. Бива; и Хё̄го — на побережье Внутреннего Японского моря. Все они были ориентированы на обслуживание огромного, по тем временам, столичного города. В минатомати базировались тоимару — «перевозчики груза с лодкой», своего рода торговцы, транспортные агенты и доверенные лица владельцев сё̄эн или управителей провинций в одном лице. Первоначально их функция заключалась в доставке в столицу натурального налога, собранного на землях, с владельцем которых они находились в вассальных отношениях. Однако со временем образовался своеобразный рынок услуг тоимару, и они стали обслуживать и владельцев сё̄эн или управителей провинций, чьи владения находились на пути их следования. Постепенно тоимару аккумулировали в своих руках значительный капитал и составили наиболее активную часть торгового населения растущих японских городов. Кроме торгово-ремесленных корпораций дза существовали объединения поставщиков продуктов. Они были разделены на несколько категорий в зависимости от того, какую часть японского «истеблишмента» тех лет они обслуживали, и от кого получили монопольное право на поставку того или иного продукта. Среди них были поставщики императорского двора (кугонин), синтоистских храмов (синдзин), буддийских монастырей (бодзин), самурайских семей (кодзин). Кугонин были одними из первых, кто начал продавать товар на рынке. Сначала они продавали только излишек, после того как выполняли свою повинность, однако постепенно они становились все более независимыми в своей деятельности.

Ранние японские города (Фудзивара, Нара, Киото, Камакура) создавались как политические и религиозные центры. В XIV в. в большинстве владений и монастырей на перекрестках дорог и водных путей возникли небольшие, до 1000 жителей, поселения нового типа, т. н. фуцука ити. В них 2, 12 и 22 числа каждого месяца места торговали рынки, что и составляло экономическую основу жизни их обитателей.

В период Камакура бакуфу возникло также около 30 сюкубамати — городков, создававшихся вокруг постоялых дворов на дороге Токайдо, соединявшей Хэйан и Камакура. Еще одной популярной трассой была Санъё̄до, соединявшая Хэйан и Хакато, где также выросло около 15 сюкубамати.

Новой чертой экономической жизни страны в рассматриваемый период было развитие денежных отношений. И знать, и власти бакуфу признали, что монеты были более удобным эквивалентом обмена, чем рис или ткани. После неудачных попыток периода Нара ввести денежное обращение «сверху», оно стало развиваться само по себе, несмотря на чинимые ему препятствия. Дело в том, что с установлением торговых отношений с сунским Китаем оттуда, наряду с редкими, изысканными товарами для «высшего» общества, в Японию стала ввозится медная монета. Китайцы пытались бороться с этим, и в 1199 г. в Китае был издан указ, запрещавший экспорт монет в Японию, а в 1254 г. количество японских кораблей, которым разрешалось заходить в китайские порты, было ограничено до пяти в год. Однако все было тщетно. Количество вывозившихся в Японию монет только росло.

В результате развития денежного обращения в Японии появилась новая категория населения — ростовщик (касиагэ, или кариагэ). Активно ссужали деньги под процент богатые торговцы, тоимару портовых городов, а также сансо̄ — монахи монастыря)Энрякудзи и некоторых других монастырей. Монахи становились ростовщиками, поскольку получали большие доходы от сё̄эн, а также приношения прихожан в денежном выражении.

В 60-х гг. XIII в. к Японии проявил интерес Хубилай, внук Чингисхана и один из наследников созданной им гигантской евразийской империи. В 1268 г. на о-в Кюсю прибыло монгольское посольство с посланием от Хубилая. Тон его был примирительным, а в сопроводительном письме правитель Корё (одного из государств на Корейском п-ове) заверял, что целью монголов было установление мирных отношений с Японией, а не ее покорение. Только несколько месяцев послание Хубилая доставили в Камакура, но, поскольку оно было адресовано «королю Японии», правительство бакуфу переправило его императорскому двору в Киото, где его оставили без ответа. В 1269 и 1271 гг. монголы повторно направляли посольства в Японию, но ответа так и не добились.

Такое поведение японской стороны, по-видимому, было вызвано тем, что японцы были в достаточной степени осведомлены о событиях на материке. Их информаторами были как южносунские купцы, так и многочисленные буддийские монахи, прибывавшие из Китая. На основании имевшихся сведений японцы сочли, что монголы представляли для них угрозу. Сохранилось распоряжение бакуфу, направленное сюго провинции Сануки на о-ве Сикоку. В нем сообщалось, что монголы задумали злое дело, собираются напасть на Японию, и давалось указание немедленно оповестить об этом всех гокэнин провинции и организовать оборону. Вероятно, подобные распоряжения были разосланы всем сюго на юго-западе страны. В 1271 г. в Китае воцарилась новая династия Юань, основателем которой был Хубилай. В 1273 г. под властью Юань оказалось и Корё, которому в 1274 г. было дано распоряжение построить и оснастить флот в 900 кораблей и собрать армию в 5 тыс. чел. Через несколько месяцев совместная монголо-корейская армада вышла в море и двинулась в направлении Японских о-вов. Она атаковала острова Цусима и Ики, которые, несмотря на отчаянное сопротивление, были захвачены и разграблены. Через несколько дней иноземный флот вошел в залив Хаката.

На о-ве Кюсю им противостояла сравнительно небольшая по численности армия (по подсчетам современных японских ученых не более 3,5–6 тыс. чел.). Кроме того, японцы впервые столкнулись с регулярной, хорошо вооруженной армией, владевшей различными тактическими приемами. От поражения японцев тогда спас шторм.

Японцы понесли большие потери, но и нападавшие потеряли около 2/3 армии, погибшей не столько в сражениях, сколько во время сильного шторма, уничтожившего большую часть монголо-корейского флота. Тайфун получил название ками кадзэ — «божественный ветер», ниспосланный богами для спасения государства.

Предполагая возможность повторного монгольского нападения, бакуфу предприняло ряд мер для обеспечения безопасности. В 1275 г. всем буси на о-ве Кюсю было приказано организоваться в отряды, объединявшие воинов 2-3-х провинций, и нести сторожевую службу по 3 месяца. Бакуфу также отдало приказ гокэнин Канто̄, имевшим владения в юго-западной части государства, отправится в эти владения. По юго-западному побережью были возведены фортификационные сооружения. Каменные стены протяженностью 20 км к востоку и западу от Хаката имели высоту 1,5–2,8 м и ширину основания 1,5–3,4 м и располагались в 50 км от моря. Остатки этих укреплений сохранились и сегодня.

Кроме того, в наиболее стратегически важные провинции были назначены новые сюго — представители дома Ходзё. Бакуфу укрепило оборону столицы, направив туда Хо̄дзё̄ Токимори и других известных гокэнин. Всем воинам столичной провинции Ямасиро — гокэнин и не-гокэнин — вменили в обязанность нести сторожевую службу по охране города. План обороны включал в себя также атаку Корё, являвшегося опорной базой империи Юань для нападения на Японию. Наконец, был отдан приказ всем сюго организовать в буддийских и синтоистских храмах провинций специальные службы о защите Японии и поражении ее врагов. Все эти меры усилили власть бакуфу, во главе которого в то время стояли Ходзё Токимунэ и Адати Ясумори.

В 1275 г. в Японию прибыло посольство от императора Юань. Ответ бакуфу на этот раз не заставил себя ждать — все посольство было казнено. Немедленного возмездия за это со стороны монголов не последовало: в то время империя Юань была занята войной с Южной Сун.

К 1279 г. сунская империя пала, ее император был пленен. Теперь для нападения на Японию Юань могли использовать сунский флот. В том же году Хубилай приказал построить 600 кораблей, и совместно с командующими сунской армией разработал план похода на Японию. Согласно ему нападение на Японские о-ва должны были осуществить две флотилии: Восточная, дислоцировавшаяся в Корё, и Южная — в юго-восточном Китае. Восточная располагала 900 кораблями с 10 тыс. корейских и 30 тыс. монгольских воинов. Южная флотилия состояла из 3,5 тыс. боевых кораблей со 100-тысячным сунским войском. Эти цифры, приводящиеся в исторических источниках, вероятнее всего, сильно преувеличены, но даже, если их уменьшить в 10 раз, на Японские о-ва направлялась огромная, сокрушительная сила. По плану флотилии должны были встретиться у о-ва Ики, и совместно начать атаку Японских о-вов.

В 1279 г. Хубилай направил в Японию еще одно посольство с посланием, в котором говорилось, что если японское государство не подчинится его власти, то его ждет судьба Южных Сун. Это посольство было также казнено японцами.

В 1281 г. Восточная флотилия вышла из Коре и направилась к японскому побережью. Она вновь разрушила острова Цусима и Ики и двинулась к Хаката, но воздвигнутые каменные укрепления не позволили армии высадиться, и они захватили о-в Сига. Японцы яростно сопротивлялись, используя небольшие суда. Монголо-корейская флотилия вынуждена была отступить на о-в Ики. Южная флотилия задержалась из-за смерти командующего, поэтому первоначальный план был несколько изменен, теперь встретившись в Хирадо, обе флотилии направились в залив Хаката. Когда они подошли к побережью и готовы были высадиться, разыгрался сильный шторм, который фактически уничтожил юаньский флот. Уцелевшие корабли ушли в Корё, оставив на произвол судьбы частично высадившуюся юаньскую армию. Во втором походе противник потерял около 100 тыс. чел., от 70 до 90 % своих сил. Вновь природа оказались на стороне Японии.

Монголы еще долгое время держали Японию в напряжении. На юго-западе страны, особенно на Кюсю, все буси продолжали нести обязательную службу, которая заключалась не только в охране границы по 3–4 мес. в год, но и в участии в сооружении и ремонте прибрежных каменных укреплений и в обязательных поставках вооружения (стрел, копий, знамен). Некоторые владельцы сёэн отказывались выполнять эти решения бакуфу, и в 1286 г. последовал указ о назначении дзито во все сопротивлявшиеся владения.

В 1284 г. умер Ходзё Токимунэ, главный организатор отпора монгольским нашествиям. Одним из главных советников нового, 14-летнего сиккэн Садатоки стал Адати Ясумори, его дед с материнской стороны и верный сподвижник Токимунэ.

В условиях сохранения опасности вторжения монголов важной задачей бакуфу было укрепление своей власти на Кюсю. Поэтому был осуществлен ряд мероприятий:

I — чиновникам сё̄эн и мё̄сю, участвовавшим в обороне страны, были пожалованы земли;

II — были безвозмездно возвращены земли всем тем, кто продал или заложил свои земельные участки в период активных оборонных мероприятий. Это касалось как светских землевладельцев, так и буддийских и синтоистских храмов;

III — для того, чтобы гокэнин не отправлялись решать свои вопросы в Камакура или Киото, на Кю̄сю̄ для решения всех возникавших проблем были назначены специальные представители бакуфу — токусэй-но онцукаи. Вместе с представителями родов О̄томо и Муто, а также Адати Моримунэ, они составили самостоятельное судебное ведомство на Кюсю.

Кроме того, изданный в 1284 г. закон «Токусэй рэй», аннулировавший сделки по закладу и продаже земли, распространили не только на воинов с Кюсю, но и на гокэнин по всей территории страны.

Все эти мероприятия, включая и целый ряд новых законов, были инициированы Адати Ясумори, стремившимся укрепить власть бакуфу. Его влияние было значительным, о чем свидетельствует то, что к его роду принадлежали 5 из 16 членов хё̄дзё̄сю̄ и 7 из 13 хикицукэ. Адати, имея тесные связи с Ходзё, всегда подчеркивали и свою близость к сёгуну.

Это вызывало раздражение у миутибито — вассалов главной ветви (токусо̄) дома Ходзё во главе с Тайра Ёрицуна. Если сиккэн Токимунэ умело гасил возникавшие противоречия, то после его смерти они разыгрались в полную силу, и в 1285 г. вылились в «восстание морозного месяца» (симоцуки со̄до̄). Тайра Ёрицуна неожиданно напал на Адати Ясумори и его сторонников, заявив что делает это по распоряжению сиккэн. Существует предположение, что поводом для этого конфликта было то, что будто Адати Мунэкагэ, наследник Ясумори, претендовал на место сёгуна, утверждая, что является потомком Минамото-но Ёритомо.

Во время «восстания морозного месяца» погиб сам Ясумори, многие члены его рода и его сторонники; более 50 чел. совершили самоубийства. Многие, сохранив жизнь, потеряли должности, звания, политическое влияние. Отголоски смуты прокатились по всей стране. Так, на Кю̄сю̄ был убит Адати Моримунэ. Но главным следствием конфликта был приход миутибито к власти в бакуфу.

Миутибито отличались от гокэнин, главным образом, тем, что были не только воинами, но и занимались хозяйственной и торговой деятельностью, организуя перевозку и доставку различных товаров. Возглавлял их Тайра Ёрицуна, который был близким вассалом Ходзё Токимунэ, и жена которого была кормилицей Садатоки. Со времен Ходзё Ясутоки к числу миутибито относились такие вассалы Ходзё, как Бито, Сува, Андо, Сэки, Нандзё. Позже к ним присоединились Сога, Сибуя, Удзи, Кудо и др., которые управляли землями Ходзё, а также владениями, где представители Ходзё выполняли функции сюго.

Придя к власти, Тайра Ёрицуна продолжал решать те же задачи, что и Адати Ясумори: укрепление власти бакуфу после отражения монгольской опасности. Однако Ёрицуна удержался на верху менее 10 лет. В 1293 г., пытаясь сделать своего сына Сукэмунэ сёгуном, он был убит вместе с сотней своих сторонников по распоряжению сиккэн Ходзё Садатоки.

Сиккэн стремился концентрировать власть бакуфу в доме Хо̄дзё̄, назначая на посты сюго и дзито, представителей своего рода. Сосредоточив в своих руках власть, Садатоки в 1293 г. издал новый закон «Токусэй рэй», аннулировавший все сделки гокэнин по продаже и закладу земель, а в 1294 г. выпустил указ, отменивший все награждения и наказания для участников «восстания морозного месяца».

Мероприятия по обороне Японских о-вов 70-80-х годов XIII в. способствовали развитию экономики страны. Содержание изданных Хо̄дзё̄ «Токусэй рэй» 1284 и 1293 гг., косвенно указывает на значительную экономическую роль торговцев и ростовщиков, покупавших и принимавших в заклад землю у гокэнин, поскольку главным содержанием этих законов была защита экономического положения воинского сословия.

Еще одним следствием монгольской опасности была активизация японских пиратов (вако), что было косвенно связано с привлечением буси прибрежных районов к морской службе. Оказавшись не у дел после отражения монгольского нашествия, японские мореходы не вернулись к сухопутной жизни. Двухпалубные, остойчивые, снабженные компасом японские корабли, изготовленные специально для борьбы с монголами, стали появляться у восточного побережья Китая, у берегов Филиппин и Индонезии.

Японские пираты не ограничивались грабежом, но, фактически, осуществляли значительный объем внешнеторговой деятельности. Именно с их помощью Япония в то время вывозила рис в страны Юго-Восточной Азии, и ввозила из Китая медную монету, ткани, фарфор.

Важным следствием борьбы с монголами было нарушение экономического равновесия между двумя частями страны — юго-западом и северо-востоком. Средства, вложенные в оборону южных районов, экономически усилили местные военные дома, а оказавшиеся в их распоряжении военные силы увеличили их могущество. Кроме того, рост пиратской торговли способствовал усилению и обогащению торгово-ремесленного сословия и местных сюго.

Период Хэйан был ознаменован «закрытием» (хотя и неполным) Японии от внешнего мира. Тогда в японском обществе шел процесс переосмысления культурных заимствований и создания основ национальной культуры. В противоположность ему период первого бакуфу — время не только более открытого для внешних воздействий общества, но и первой в японской истории общегосударственной опасности иноземного нашествия. В результате японское государство снова стало активным субъектом военно-политических и экономических отношений на Дальнем Востоке.

К концу эпохи Хэйан буддизм занял ведущие позиции в религиозной жизни Японии. Хэйанские школы Сингон и Тэндай с их разработанным сложным ритуалом отвечали вкусам и религиозным запросам аристократии. Другим уровнем распространения буддизма была магическая практика, которая была понятна простому народу, поскольку ассоциировалась с анимистическими представлениями национальных религиозных верований. По стране бродили многочисленные хидзири — святые, не похожие ни на монахов, ни на мирян, в повседневной жизни не соблюдавшие буддийских заповедей, выступавшие в роли прорицателей, заклинателей, колдунов.

В той или иной форме к концу XII в. буддизм укоренился в самых широких слоях японского общества. Анализ светской литературы эпохи показывает, что она насыщена буддийскими идеями. И если теологическая аргументация буддийских доктрин была доступна исключительно ученым монахам, то концепция кармы — совокупности добрых и злых деяний, накопление которых обуславливает характер следующего рождения, — была хорошо известна и

понятна значительной части японского общества.

Предопределенность, обусловленная кармой, неизбежность страданий в следующей жизни создавали чувство безысходности. Именно это настроение было одним из определяющих условий возникновения новых школ японского буддизма. В начале эпохи Камакура наиболее плодотворными казались две идеи: представление о том, что мир вступил в эпоху «конца Закона» (маппо̄) и теория «изначального просветления» (хонгаку).

В буддизме есть учение о «трех эрах», по которому потечет жизнь «Закона», т. е. учения Шакьямуни, после его «вхождения в нирвану». Первая эра, продолжающаяся 500 лет, время «истинного Закона» (сёбо) есть время торжества истинной веры. Вторая эпоха продолжительностью в 1000 лет — время «подобия Закона” (дзобо), когда вера еще сохраняется в людях, но уже только внешне, формально, не одушевляя их дела и поступки. Последняя эра — «конца Закона» (маппо), когда в мире не остается даже подобия истинного учения, наступала по некоторым подсчетам в 1052 г., в 7-м году Эйсё. Подтверждением того, что мир вступил именно в эту последнюю эпоху, посчитали катастрофический пожар в монастыре Хасэдэра школы Сингон. Однако в этом пожаре усмотрели еще одно знамение: сгорели все священные изображения, кроме маленькой фигурки будды Амитабха (яп. Амида), Это чудо возвещало людям, что с ними остается Амитабха Светоносный властитель Чистой земли, рая; будда, давший великий обет ввести в свою обитель всех людей (хонган).

В Японии об этом учении было известно еще в X в. знали, что для того, чтобы открыть себе путь в рай, достаточно многократно повторять имя будды Амида. Но с 1052 г. учение начало набирать силу и достигло наибольшего влияния в XIII в. благодаря двум выдающимся проповедникам: Хонэн и Синран.

Около 1175 г. Хонэн основал школу Чистой земли (дзё̄до сю̄), базировавшуюся на вере «возглашения имени», отказе от монашества, отшельничества, подвижничества, обрядов. Японские исследователи считают, что именно проповедь Хо̄нэн вывела буддийское учение из сферы магии и превратило его в массовую религию. Среди приверженцев Хо̄нэн называли членов императорской фамилии, представителей знатных семей, прославленных воинов, предводителя разбойничьих шаек, «гулящих девок» из Портовых притонов. Если в раннем японском буддизме на первом плане были идеи охраны страны, государства, то сейчас главной целью стало личное духовное спасение.

Укреплением своего положения школа Дзёдо обязана Синран, ученику Хонэн, который адресовал свою проповедь прежде всего «порочным» (с точки зрения традиционного буддизма) людям с «замутненным сознанием» — самураям, крестьянам. Синран назвал свое учение Истинной школой Чистой земли (дзёдо синсю). В отличие от Хонэн, он утверждал, что для вхождения в Чистую землю не требуется многократного возглашения имени будды — достаточно произнести его один раз. Кроме того, Синран отказался от возведения храмов, разрешил своим последователям есть мясо, вступать в брак.

Еще одним выдающимся деятелем японского буддизма XII-XIII вв. был Нитирэн. Школа, созданная им, стала известна по имени основателя (Нитирэнсю) или по названию символа веры — «Сутре Лотоса» (хоккэсю). Нитирэн считал, что именно в ней заключена суть учения Шакьямуни, а молитва «Наму мё̄хо рэнгэ кё̄» («О, Сутра Цветка Лотоса Дивного Закона!») лучше всего отвечает воле Шакьямуни. Главная мысль своего учения Нитирэн выразил в следующих словах:

«Будда явился в этот мир не ради людей своего времени, а ради людей всех трех эр — «правильного Закона», «подобия Закона», «конца Закона»; не ради людей «правильного Закона» и «подобия Закона», а ради людей начала «конца Закона», — таких как я».

Нитирэн как бы вернул буддизму заботу об обществе, государстве и переводил его из мира человечества вообще в мир конкретного народа. Он писал политические трактаты и письма о том, что государство должно перейти на службу буддийской церкви, стать центром буддийского мира, что все бедствия которые переживает страна, включая и угрозу иноземного нашествия, происходят от того, что Будда отвернулся от Японии. За политические высказывания власти бакуфу несколько раз отправляли строптивого проповедника в ссылку.

Дзэн (кит. Чань) — единственная школа японского буддизма, возникшая в то время не на японской почве, а привнесенная из Китая. Учение возникло на рубеже V–VI вв. Его основателем считается индийский монах Бодхидхарма, живший в Китае.

Чань — это интуитивистская школа буддийской медитации. После того, как в XII в. были возобновлены контакты с Китаем, вновь участились поездки туда буддийских монахов, прежде всего школы Тэндай. В то время Чань-буддизм был одним из наиболее популярных направлений, привлекавших к себе многих художников и литераторов. В конце XII в. тэндайский монах Эйсай привез новое духовное учение в Японию и с помощью китайских монахов-миссионеров начал широко пропагандировать его среди аристократии и буддийского духовенства.

В Японии дзэн-буддизм разделился на несколько направлений. Самыми популярными стали Риндзай и Сото, основоположниками которых были Эйсай и Догэн. Школа Сото нашла для себя благодатную почву в сельской местности, среди небогатых самураев и крестьян, а направление Риндзай получило широкое распространение среди высших слоев воинского сословия. Так, оно нашло себе покровителей в лице Ходзё, которые всячески способствовали его распространению. В Камакура было сооружено несколько дзэнских монастырей, самыми известными из которых считаются Энгакудзи и Кэнтё̄дзи.

Поддержка дзэн со стороны Хо̄дзё̄ во многом объяснялась тем, что прежние монастыри Киото были теснейшим образом связаны со столичной аристократией и императорским домом. Сиккэн были не в состоянии контролировать монастыри Кинай, а они (Энрякудзи, Кофукудзи, Нэгоро, Коясан и др.) имели хорошо обученные военные отряды и всегда готовы были выступить на стороне императорского двора.

Впрочем, оказывая поддержку дзэн-буддизму, Хо̄дзё̄ отличались взвешенным отношением к разным буддийским школам, старались не противопоставлять их. Эта веротерпимость наиболее ярко проявилась в период монгольских нашествий и в первые десятилетия после них. Так, Хо̄дзё̄ Садатоки издал законы о поддержании и ремонте храмов (как буддийских, так и синтоистских), находившихся в ведении провинциальных управлений.

Различные направления дзэн-буддизма при всей своей специфике придерживались некоторых общих основных принципов: отрицания книги, письменных источников; передачи истины не через сочинения, а непосредственно от учителя к ученику («от сердца к сердцу»); внеинтеллектуальное прозрение и достижение совершенства Будды. Дзэн не приемлет пессимистического взгляда на мир, как на юдоль страданий, и утверждает позитивное отношение к жизни. Согласно ему, человеческие желания должны не подавляться, а направляться по духовному руслу. Возможно, это также способствовало его популярности в Японии, поскольку соответствовало оптимистической природе тамошних исконных верований.

Согласно учению дзэн самым важным считался духовный груд, выражавшийся не во внешних действиях, а во внутренней работе над собой, которая бы приводила к обретению «пустого сердца», т. е. к достижению такого состояния духа, которое свободно от всего житейского, суетного, что обычно заполняет собой сознание человека. Это не было отрицанием материального бытия: наоборот, бытие — материальное и духовное — считалось реальностью; отрицалось только отождествление жизненного с житейским. Освобождение духа из-под власти житейского приводило к тому, что последователи учения называли «пустотой», т. е. к абсолютной духовной свободе. Именно такая свобода открывала путь к самому главному: к познанию высшей сущности бытия. Сущность эта мыслилась как «природа Будды», но Будды как состояния, как бытия высшего порядка. Она познавалась человеком не где-то вовне, а в самом себе, самоуглублением, Это называлось сатори (просветлением, истинным познанием) и составляло суть буддийского понятия «дхьяна».

Распространение разных направлений буддизма не могло не вызвать поиски теоретических основ синто̄. В повседневной жизни противопоставления этих двух религий не было. Какого бы направления буддизма человек ни придерживался, он продолжал почитать свое родовое божество удзигами. Синто̄ оставался основой мировоззрения японца. Без синтоистских обрядов и церемоний невозможно было представить себе функционирование японской государственности, земледельческого цикла, да и просто обыденной жизни людей. Однако в постоянном сосуществовании с хорошо структурированными буддийскими учениями синто̄ была вынуждена искать новые формы выражения. В то время наиболее логичным направлением таких поисков было включение в буддийскую систему миропонимания.

В эпоху Камакура сформировалось одно из направлений синто, так называемое Ватараи синто̄ (или Исэ синто̄). Служителем внешнего святилища Гэку комплекса Исэ (вероятно, Ватараи Юкитада) была написана «Синто̄ гобусё» («Книга в пяти частях о синто̄»), В ней автор, взяв за основу мифы «Кодзики», «Нихон сёки» и «Кудзи хонги», объяснял происхождение святилища и культа Исэ. Опираясь на положения китайских концепций Инь-Ян и Пяти элементов, он выявлял (в рамках) «истинную суть» синтоистских божеств и, применяя конфуцианские положения, определял в качестве главной добродетели правдивость и чистоту, что хорошо соответствовало важной роли обрядов очищения в синтоистском культе. В противоположность буддийской концепции хондзи суйдзяку, согласно которой синтоистские божества-ками являлись аватарами, воплощениями будд, синтоистские служители выдвинули положение, что ками суть «истинные существа», а будды — их «проявленный след». Фактически, это был перевернутый вариант буддийской концепции рё̄бу синто̄ — «двоякого пути богов».

В эпоху Камакура религиозный мир японцев сделался еще более многообразным. Однако при этом взаимодействие составлявших его основу синтоистских и буддийских представлений, стало только более устойчивым.

Вопрос о порядке престолонаследия обострился в 1272 г., после смерти отрекшегося императора Госага. Прямое правление Госага было кратковременным (1242–1246), но как отрекшийся император он стоял во главе императорского рода и оказывал влияние на политическую ситуацию в государстве на протяжении почти 30 лет. Отношения двора и бакуфу в то время были спокойными, а после того, как в 1252 г. сын Госага Мунэтака стал сёгуном — почти родственными.

Госага больше всего любил 4-го сына, будущего императора Камэяма, которого сделал наследником старшего сына Гофукакуса. Он также попытался закрепить передачу трона, по его линии, определив, что следующим наследным принцем будет сын Камэяма. Однако он так и не принял решения, кто из его сыновей возглавит императорский дом. После смерти Госага власти бакуфу, желая сохранить хорошие отношения с императорским двором, обратились к овдовевшей императрице с вопросом о последнем желании Госага. Затем на основании ее слов главой императорского дома был объявлен сам молодой император Камэяма. Впервые с XI в. правящий император оказался более значимой фигурой, чем отрекшийся. Это положение изменяло установившееся правило, что возглавлять императорский дом мог только отрекшийся император, и означало не что иное, как передачу политической власти правящему императору.

В 1274 г. Камэяма отрекся в пользу своего сына Гоуда, что вызвало крайнее неудовольствие Гофукакуса. Бакуфу на этот раз вмешалось, предложив Камэяма усыновить племянника и сделать его наследным принцем. Камэяма вынужден был согласиться.

В 1285 г. Камэяма издал несколько указов, в которых, в частности, регулировались правила поведения внутри и вне императорского дворца. Одновременно появился указ, разрешавший передачу земель буддийских и синтоистских храмов другим храмам или частным лицам, что означало юридическое признание процессов купли-продажи земли, происходивших в реальной жизни. Кроме того, Камэяма реформировал судебную систему кугэ, максимально приблизив ее к системе бакуфу.

В 1287 г. бакуфу потребовало отречения императора Гоуда и возведения на трон сына отрекшегося императора Гофукакуса. Причиной такого решения было обвинение в адрес Камэяма в подготовке заговора против бакуфу. Вероятно, слухи были инспирированы сторонниками Гофукакуса в императорском дворе. Гоуда был вынужден отречься, и на трон был возведен Фусими, сын Гофукакуса; последний же возглавил императорский дом. В 1290 году по инициативе бакуфу сын Фусими был провозглашен наследным принцем, а сын Гофукакуса — Хисаакира — сёгуном.

Император Фусими продолжил реформировать систему управления двора. Однако его деятельность была прервана вынужденным отречением в 1298 г., вызванным интригами, сходными с теми, что заставили отречься Камэяма. На трон был возведен Гофусими, а наследным принцем провозглашен сын Гоуда, внук Камэяма. С этого момента бакуфу как будто решило следить за последовательностью наследования двух императорских ветвей по линиям Гофукакуса и Камэяма. Так, в 1301 г. Гофусими вынужден был отречься, и в порядке установленной очередности на трон был возведен Гонидзё, а наследным принцем был провозглашен младший брат Гофусими — Ханадзоно.

Ветвь, ведущая начало от Камэяма, получила название Дайкакудзи (по названию резиденции Гоуда), а ветвь, ведущая начало от Гофукакуса, стала называться Дзимё̄ин (по названию резиденции Фусими). Каждая из ветвей имела более 100 сё̄эн. Впоследствии бакуфу разделило все сё̄эн императорского дома поровну между обеими ветвями.

Антагонизм внутри императорского дома нашел выражение и в их религиозной принадлежности. Так, Дайкакудзи были сторонниками сунского конфуцианства, дзэн-буддизма и китайского стиля в каллиграфии, в то время как Дзимё̄ин предпочитали хэйанскую культурную традицию и в литературе, и в каллиграфии, и в буддизме. Внутри придворной аристократии, кроме двух больших лагерей, постоянно возникали соперничающие между собой группы, поддерживавшие разных возможных претендентов на трон.

В этой атмосфере непрерывных интриг бакуфу в 1317 г. потребовало отречения императора Ханадзоно, возведения на престол Годайго и провозглашения наследным принцем Куниёси. Таким образом, представители Дайкакудзи заняли все высшие ступени иерархии императорского дома, во главе которого стал отрекшийся император Гоуда, отец Годайго. После смерти отрекшегося императора Фусими второстепенное положение Дзимё̄ин усугубилось отсутствием главы ветви.

Тогда же бакуфу издало указ, регулировавший порядок престолонаследия. Согласно ему, после вступления принца Куниёси на трон наследным принцем должен был быть провозглашен сын Гофусими принц Кадзухито (будущий император Ко̄гон). Кроме того, правление каждого императора не должно было превышать 10 лет, а Годайго не должен был пытаться сохранить трон дольше положенного.

Годайго взошел на трон в 1318 г. Ему был тогда 31 год, он был энергичен и имел четкие политические цели. Годайго стремился покончить с системой раннего отречения императоров, ликвидировать систему инсэй со всеми ее институтами, сосредоточить власть в руках императорского дома. Ограничения, введенные бакуфу, только утвердили его в правильности выбранного пути — возродить лучшее время японской государственности, которое, по его мнению, приходилось на годы правления императора Дайго (897–930).

В 1321 г. отрекшийся император Гоуда удалился от дел, передав свои права Годайго. В том же году поменяли название эры правления — Гэнко̄, — что подчеркивало серьезность намерения императора установить новый тип власти. Годайго окружил себя высокообразованными людьми: Ёсида Садафуса и Китабатакэ Тикафуса, принадлежавшими к Дайкакудзи, а также менее знатными, но не менее знающими и образованными Хино Сукэтомо и Хино Тосимото. Параллельно Годайго стремился упрочить экономическую основу императорского дома, впервые введя в 1322 г. налог с изготовителей сакэ в Киото. Однако основные усилия императора были направлены на борьбу с бакуфу.

В 1311 г. после смерти Садатоки во главе дома Ходзё стал его 9-летний сын Такатоки, сиккэн с 1316 г. В исторической традиции о нем сохранилось мнение как о бесхарактерном, даже слабоумном человеке, что, видимо, и объясняет тот факт, что главной фигурой в бакуфу стал Нагасаки Такасукэ, представитель миутибито. Внутри бакуфу разгорелась борьба за власть, усилившаяся после отставки Такатоки в 1326 г. и освобождения поста сиккэн.

Усугубляли внутреннее положение акуто — «плохие отряды». Это понятие существовало на протяжении всего первого бакуфу и включало в себя как разбойников, воров, бродяг, так и группы мелких и средних землевладельцев, выступавших против местной власти в сё̄эн. Если первые, бродившие по городам и деревням небольшими группами, занимавшиеся воровством и азартными играми, выделявшиеся в толпе странными одеждами, деревянными мечами и длинными бамбуковыми шестами, доставляли бакуфу сравнительно небольшие неприятности, то вторые, хорошо организованные и вооруженные, с конца XIII в. стали представлять реальную опасность. Вероятно, это было одним из проявлений противоречия двойственной структуры управления, когда на провинциальном уровне власть была в руках представителей бакуфу, а на уровне земельных владений — аристократии, монастырей и храмов и в меньшей степени самураев.

Последний всплеск активной внутренней политики бакуфу относился к 1318 г., когда оно пыталось навести порядок в западных провинциях областей Санъё и Нанкай, отдав распоряжения местным сюго и гокэнин разрушить укрепления акуто̄ в их провинциях. Было разрушено более 20 укреплений, многие акуто убиты. Однако спокойствие было кратковременным. В то же время бакуфу обязало гокэнин, имевших владения по побережью Внутреннего Японского моря, охранять наиболее важные порты от пиратов. Однако слабость власти бакуфу проявилась, когда на севере Хонсю вспыхнула междоусобная война в доме Андо, а армия оказалась не в состоянии справиться с этими трудностями.

Годайго же собирал силы. Во главе буддийской школы Тэндай стал сын Годайго Моринага, тем самым обеспечив отцу поддержку этой сильнейшей религиозной организации, обладавшей вооруженными отрядами монахов. Хино Сукэтомо и Хино Тосимото вели переговорами с главами формирований акуто̄ в районе Кинай. Все-таки в 1324 г. заговор, который готовили противники Хо̄дзё̄, был раскрыт. Направлявшиеся в Киото отряды военных домов Токи и Тадзики из провинции Мино были атакованы отрядом рокухара тандай, мятежные командующие убиты, а ближайшие сподвижники Годайго Хино Сукэмото и Хино Тосимото арестованы и препровождены для разбирательства в Камакура. Эти события вошли в историю под названием Сётю-но хэн — «беспорядки годов Сётю».

Императорский двор сделал все возможное, чтобы отвести подозрения от Годайго, но все равно он лишился одного из своих ближайших сподвижников Хино Сукэтомо, которого обвинили в руководстве заговором против бакуфу и сослали на о-в Садо.

В 1331 г. был раскрыт второй заговор против бакуфу. Император был вынужден покинуть Киото и укрыться на горе Касаги, а в провинции Кавати против бакуфу выступил Кусуноки Масасигэ, который укрепился в крепости Акасака. Годайго был арестован и отправлен в ссылку на о-в Оки. Однако, несмотря на давление бакуфу, он отказался отречься. Тем не менее, бакуфу все же организовало церемонию возведения на трон принца Кадзухито из Дзимёин под именем императора Когон.

Моринага, сын Годайго, рассылал по всей стране указы от имени сосланного императора, в которых призывал военные дома выступить против власти Хо̄дзё̄. Кусуноки Масасигэ, будучи талантливым военачальником, постоянно доставлял большие неприятности бакуфу партизанскими действиями. На Кюсю против Ходзё выступил Кикути Такэтоки, а в Харима — Акамацу Норимура. Все больше самурайских домов вставало на сторону Годайго, что обеспечило ему возможность в 1333 г. покинуть место ссылки и укрыться у Нава Нагатоси в провинции Хоки. В то время сторонники Годайго уже контролировали западные провинции. Во главе армии бакуфу, выступившей против мятежников, был поставлен Асикага Такаудзи. Род Асикага происходил от Минамото, и традиционно имел прочное положение при Ходзё, но Такаудзи очень давно был не доволен политикой Ходзё, в частности, выдвижением на первый план в структурах власти бакуфу миутибито. Поэтому он перешел на сторону Годайго.

Рокухара тандай вместе с императором Ко̄гон и его двором бежали в Камакура, однако по пути попали в окружение акуто. Многие сторонники бакуфу покончили с собой, а императора вернули в столицу. Тогда же Нитта Ёсисада из провинции Ко̄дзукэ атаковал Камакура. Город был сожжен. Множество представителей дома Ходзё и миутибито покончили с собой. На Кю̄сю̄ войска родов Муто и Отомо провели успешную операцию против тиндзэй тандай. Годайго вернулся в Киото. Император Когон отрекся, Годайго вновь стал императором.

Так завершилось существование первого сёгуната, а с ним и период Камакура.

Глава XI.

«Раскол Императорского Дома (1318–1392)»

Время с 1336 по 1392 гг. в истории Японии носят название Намбокутё̄ дзидай — «период южного и северного дворов». Современники называли южный двор мия гата («партия принцев»), а северный — букэ гата («партия воинов»).

Раскол императорского дома сопровождался почти непрерывными кровопролитными войнами. Однако события того времени не сводились к династическому соперничеству в чистом виде, типичному для средневековой европейской истории. В них присутствовал довольно необычный для столь ранней исторической эпохи нерелигиозный идеологический конфликт, придававший происходящему характер гражданской войны.

Причиной этого было необычное положение императорского дома в системе японского государства. После распада «государства рицурё̄» и фактической утраты власти императорским домом, прежняя правящая элита не была уничтожена и не растворилась в победившем военном сословии. Она группировалась вокруг императорского дома, сохранившего роль сакрального центра японской государственности. Это создавало предпосылки для ее воз вращения к власти, что и случилось в условиях острого политического кризиса, связанного с развалом камакурского сёгуната. При этом был использован лозунг восстановления, реставрации «правильного правления», положивший начало идейной традиции, проявившейся много веков спустя, в ходе реставрации Мэйдзи во второй половине XIX в.

Вернувшись на трон, Годайго стремился установить «правильное правление», сконцентрировать в своих руках власть. Он хотел поставить под. контроль императора все действия государства. Свою деятельности после возвращения на трон он начал с возрождения куро̄до докоро — «ведомства приказов», впервые созданного императором Сага (809–823) для издания прямых императорских указов. Любопытно, что Годайго настаивал, чтобы указы были написаны предпочитаемым им каллиграфическим стилем. Он также создал «наградную комиссию» — онсё̄ ката.

Используя эти два ведомства, император начал раздавать назначения на должности как в столице, так и в провинциях, а также титулы, которые согласно кодексу «Тайхо̄рё̄» сопровождались земельными пожалованиями. Кроме того, он издал целый ряд указов о конфискации земель у «врагов государства», о возвращении земель, «несправедливо захваченных» в период войн, о пересмотре «неверных юридических решений», принятых судебными органами бакуфу.

Расплывчатость императорских указов, неспособность новых ведомств справится с потоком петиций буси вызывали недовольство среди самураев. После разгрома Хо̄дзё̄ освободилось много должностей как в центральных, так и провинциальных органах управления, много земельных владений также оказались свободными. Естественно, что букэ, сражавшиеся на стороне Годайго против Хо̄дзё̄, ожидали вознаграждения. Однако даже не все ближайшие к императору участники событий были отмечены, и то время как придворные Годайго, например, госпожа Рэнси, монах Монкан получили большие земельные пожалования. Среди несправедливых решений Годайго получил известность случай Акамацу Норимура, который внес значительный вклад в разгром Хо̄дзё̄, приведя отряд из провинции Харима. Он сначала получил пост сюго в Харима, а потом был лишен его. Вероятно, были и другие подобные случаи, но чаще всего рядовые участники войны с Ходзё просто-напросто не получали ничего. Кроме того, многие военачальники Годайго, покончив с Ходзё, ожидали решений, отвечавших не только интересам двора, но и их собственным стремлениям. И хотя, например, Асикага Такаудзи был вознагражден более других, но и он не получил того, чего хотел. Такаудзи получил младшую степень 4-го придворного ранга, провинцию Мусаси в управление, пост сюго в нескольких других провинциях, множество земельных владений, и право использовать иероглиф «така» из личного имени императора (Такахару) в его собственном. Однако на просьбу о пожаловании титула сэйи тайсёгун он получил отказ. Император пожаловал этот титул принцам Моринага и Норинага, тем самым как бы продемонстрировав концентрацию власти в руках императорского дома.

С той же целью были созданы ведомство под названием мусядокоро. К сожалению, о его деятельности известно не много. Главной задачей мусядокоро, как и в эпоху господства системы инсэй, была охрана дворца — только теперь уже не отрекшегося императора, а действующего. По сравнению с прежними временами, мусядокоро заметно выросло. Теперь оно состояло из 6-ти отрядов и фактически выполняло функции столичного полицейского управления.

Возглавлял это ведомство Нитта Ёсисада, один из главны военачальников, обеспечивших разгром Хо̄дзё̄, а теперь политический соперник Асикага Такаудзи. Его род так же, как и Асикага, происходил от Сэйва Гэндзи, имел владения в провинции Кодзукэ, но в период первого бакуфу его члены не занимали таких высоких постов в аппарате Хо̄дзё̄, как Асикага. Ёсисада был вознагражден Годайго младшей степенью 4-го придворного ранга, провинцией Этиго в управление, должностями заместителя управителя в провинциях Кодзукэ и Харима и начальника левой императорской стражи, а, главное, — постом главы мусядокоро.

Представляется, что своей земельной политикой Годайго хотел ликвидировать систему сё̄эн и вернуться к старинной надельной системе. Только в этом ключе можно понять действия императора в отношении части земельных владений Дайкакудзи, его политики отторжения владений, не соответствовавших рангу и должности владельца. Этими мероприятиями он подорвал экономическую основу южной ветви императорского дома, после чего она так никогда и не была восстановлена.

В 1334 г. Годайго начал капитальный ремонт, а, фактически строительство заново императорского дворца. В этом была объективная необходимость, поскольку дворец был разрушен несколькими пожарами, последний из которых в 1227 г. полностью уничтожил внутренние покои. Более 100 лет императоры жили или во дворцах знати или во временных дворцах (сато дайри). На реконструкцию требовался налог двух провинций Аки и Суо̄, а также 5 % годового дохода всех землевладельцев.

Годайго, вероятно не представлял или не хотел представить себе то место в обществе, которое занимали букэ. Он не выполнил чаяний поддержавших его в борьбе с Хо̄дзё̄ военных, и тем самым не просто лишил себя сторонников, но создал благоприятные условия для претендентов на власть, главным среди которых был Асикага Такаудзи.

В 1333 г. Такаудзи создал в столице бугё̄сё — «секретариат» для управления городом, фактически взявший на себя функции уничтоженного рокухара тандай. Как победитель, Такаудзи по сложившейся традиции должен был вознаградить своих вассалов земельными пожалованиями и должностями сюго и дзито̄, но он не получил такого права от императора. Тем не менее, на протяжении 1334 г. еще продолжалось мирное сосуществование Годайго и Асикага Такаудзи. Император, объявив о своей новой политике, создавал ведомства для управления государством, а Такаудзи, не принимая участия в этой деятельности, сохранял созданное им бугё̄сё. Когда Годайго направил принца Норинага своим представителем в Камакура, укрепляя тем самым свою власть на востоке страны, Такаудзи послал с ним своего брата Тадаёси для обеспечения военной охраны принца.

Такаудзи не был одинок в своем стремлении к власти. Его соперниками были Нитта Ёсисада, глава мусядокоро, и принц Моринага, который оставил пост главы школы Тэндай, получил титул сэйи тайсё̄гун. Принц Моринага был основным соперником Такаудзи, он был героем реставрации императорской власти, его поддерживали кугэ, и он мог опереться на военную силу Нитта и Нава. Такаудзи не нашел другого способа расправы со своим основным соперником, кроме навета. Он пожаловался императору, что Моринага готовит заговор против него, и император отправил своего старшего сына под арест к Тадаёси в Камакура.

В 1335 г. Ходзё попытались вернуться к власти. Силы Хо̄дзё̄ Токиюки захватили Камакура, вынудив Асикага Тадаёси и принца Норинага бежать. Во время этих событий Тадаёси отдал приказ убить принца Моринага. Такаудзи, не получив императорского указа, повел свою армию в Канто и отбил Камакура. Ходзё Токиюки покончил с собой.

После этих событий Асикага Такаудзи не захотел возвращаться в столицу под предлогом опасений за свою жизнь и начал строительство дворца в Камакура. Город быстро возродился и вновь стал процветать. Тем временем Такаудзи стал распределять земли и должности в Канто, ведя себя как сёгун. Когда он конфисковал земли Нитта Ёсисада и начал раздавать их своим вассалам, Годайго объявил Такаудзи «врагом трона», лишил его всех титулов и пожалований и приказал Нитта Ёсисада и Китабатакэ Акииэ восстановить императорскую власть в Канто̄. Однако для этого у него было явно недостаточно сил.

В начале 1336 г. Асикага двинулся на столицу и даже захватил ее, но, столкнувшись с сильным сопротивлением сторонников Годайго, через 4 дня оставил город, отступив на запад. Там он имел мало сторонников, но, умело используя недовольство самураев, а также то, что он выступал от имени отрекшегося императора Когон, сумел привлечь на свою сторону большое число буси. За поддержку он обещал им огромные пожалования: например, Хосокава — о-в Сикоку, Имагава — провинцию Биттю, Акамацу — Харима, Ники — Тамба и т. д.

В 1336 г., обеспечив себе поддержку юго-запада, Асикага Такаудзи вновь двинулся на столицу. Он разбил армию Нитта в битве при Минатогава в провинции Сэццу, после чего Нитта отступил к столице. Выступавший на стороне Годайго знаменитый воин того времени Кусуноки Масасигэ покончил с собой на поле боя, а сам Годайго укрылся у монахов на горе Хиэй.

Такаудзи вошел в столицу вместе с принцем Ютахито, братом отрекшегося императора Ко̄гон. Ютахито был возведен на трон под именем императора Ко̄мё̄. Годайго объявил, что только он как обладатель истинных императорских регалий является законным императором, а Ко̄мё̄ был возведен на трон с использованием фальшивых регалий. Сопровождаемый большим числом представителей аристократии и чиновников высоких рангов Годайго удалился в Ёсино. С того времени в государстве пои вились два двора — южный в Ёсино и северный в Киото.

Выбор Ёсино в качестве столицы южного двора определялся чрезвычайно удобными географическими особенностями этого места. Расположенное в горах, оно представляло собой естественную, природой созданную крепость, что во многом предопределило существование южного двора на протяжении около 50 лет. За это время был создан второй в истории страны сёгунат-бакуфу, в котором сменились 3 сёгуна, в Ёсино успели побывать на троне 4 императора, а в столице — 5.

Первоначально южный двор поддерживали 25 провинций из 66, причем география их бы ла разнообразной. Например, в то время, когда в 1335 г. Асикага искал союзников на юго-западе страны, Китабатакэ Акииэ собрал немало сторонников на северо-востоке, в провинциях Хитати и Муцу.

После поражения при Минатогава Нитта Ёсисада с принцами Цунэнага и Таканага удалился в провинцию Этидзэн, принц Myнэнага, покинув гору Хиэй, присоединился к Китабатакэ Тикафуса в Исэ, многие сторонники южного двора отправились в провинции Кии и Кавати собирать силы и готовиться к новым выступлениям.

В конце 1337 г. армия южного двора под командованием Китабатакэ Акииэ разбила армию Асикага Ёсиакира, сына Такаудзи, и захватила Камакура. Однако уже весной 1338 г. в битве при Сэкигахаре Акииэ потерпел поражение от армии Асикага, возглавляемой Тадаёси и Ко̄-но Морофую, и бежал в Кавати. Тем не менее, через месяц с небольшим он собрал силы и вновь двинулся к столице. Однако этот поход закончился гибелью Акииэ в сражении у местечка Исудзу в провинции Идзуми.

К 1338 г. окрестности столицы находились под контролем Асикага. Такаудзи получил титул сэйи тайсё̄гун от императора Ко̄мё̄. Таким образом, с того времени начал свое существование второй в истории Японии сёгунат — Муромати бакуфу.

Оставалась еще армия Нитта Ёсисада в провинции Этидзэн. Против нее Асикага выставили армию под командованием Ко̄-но Моронао и Ко̄-но Мороясу. Нитта вынужден был укрыться в Канагасаки. Осада его замка продолжалась несколько месяцев, но в конце концов он был взят. Ёсисада был смертельно ранен, принц Таканага покончил с собой, а принц Цунэнага был отправлен в столицу, где тоже погиб.

В 1339 г. умер император Годайго, и «южным» императором стал принц Норинага под именем Гомураками. Последующее десятилетие не было отмечено сколько-нибудь значительными событиями, но с 1347 г. успех стал сопутствовать южному двору. В то время в провинциях Кии, Идзуми и Сэццу его сторонников возглавлял Кусуноки Масацура. Он уже был известен своими удачными партизанскими вылазками. Обеспокоенные власти бакуфу направили в Идзуми армию во главе с Хосокава Акиудзи, которая была разбита. На помощь Хосокава была отправлена еще одна армия, которая тоже потерпела поражение. Это демонстрировало реальную опасность для существования бакуфу.

В 1348 г. большая армия под руководством братьев Ко — Моронао и Мороясу — атаковала Кусуноки Масацура в Кавати. Масацура погиб в сражении, что явилось тяжелым ударом не только для семьи Кусуноки, но и для армии южного двора. Путь на Ёсино открыт. Император Гомураками успел скрыться. Ко̄-но Моронао сжег все дворцовые постройки и уже торжествовал победу, но совершенно неожиданно был разбит войском Кусуноки Масанори младшим братом погибшего Масацура. Ко̄-но Мороясу также потерпел поражение в Кавати. После 13 лет противостояния южный двор стал одерживать победы. В 1349 г. начались переговоры о воссоединении императорского дома.

Победы южного двора во многом объяснялись обострившимися противоречиями внутри бакуфу. Конфликт разгорелся между Асикага Тадаёси и братьями Ко. В 1348 г., окружив резиденцию Тадаёси в столице, братья Ко потребовали его отставки с поста представителя сёгуна в столице. Такаудзи оказался в сложном положении, поскольку его армия была в несколько раз меньше армии братьев Ко, и вынужден был искать компромисс. По соглашению, Тадаёси был отстранен от власти, и его место в столице занял Ёсиакира, сын Такаудзи, который пребывал в Камакура в качестве представителя сёгуна в Канто. В Камакура же был отправлен младший сын Такаудзи в сопровождении Ко-но Морофую и Уэсуги Нориаки. Казалось, что Тадаёси совсем ушел с политической сцены, тем более, что в 1350 г. он принял буддийское посвящение. Однако в 1351 г., когда Такаудзи и Ко̄-но Моронао отправились походом на Кю̄сю̄, Тадаёси попытался вступить в переговоры с южным двором. После их неудачи он начал собирать войско, чтобы захватить столицу и покончить с властью ненавистных ему братьев Ко. Г 1351 г. после тяжелейшего сражения за столицу Ёсиакира вынужден был покинуть город. Такаудзи, который к тому времени также потерпел неудачу в наведении порядка на юге страны, вернулся в столицу, где полновластным правителем сделался Тадаёси; братья Ко при возвращении были убиты, попав в засаду.

Теперь конфликт был перенесен в рамки семьи Асикага — отношения стали выяснять братья. Такаудзи хотел обеспечить передачу власти своим сыновьям, а не брату, и поэтому добивался того, чтобы следующим сёгуном стал Ёсиакира, а младший сын Мотоудзи — представителем сёгуна в Канто [Канто канрэй]. Люди были в растерянности, казалось, что страна разделена на 3 части, и борьба между ними будет вечной. Осенью 1351 г, между братьями, казалось, наступило примирение, но их вассалы и сторонники продолжали сражаться в разных частях страны. Подобное положение объективно играло на руку южному двору. Сознавая это, Такаудзи принес извинении южному двору, чтобы выиграть время. В ответ в столицу был направлен документ, в котором говорилось, что государство должно вернуться к положению годов Гэнко̄ (1331–1333), когда власть была у единого императора.

Отречением императора Суко (1348–1351) завершилось существование северного двора, и началось единое правление Сё̄хэй (1351–1352). В конце года произошла передача императорских регалий. Южный двор принял их, хотя и с оговоркой, что они поддельные. Возглавлявший «южан» Китабатакэ Тикафуса понимал смысл политической игры Асикага Такаудзи, но пошел ему навстречу, поскольку соглашение между дворами могло привести и образованию единого фронта противодействия бакуфу.

В начале 1352 г. в первом же сражении в Суруга

между братьями Асикага армия Тадаёси была разбита, а сам он был вынужден укрыться в горах Идзу. Такаудзи отправил ему мирные предложения, и Тадаёси сдался и отправился в монастырь Дзё̄мёдзи в Камакура, где весной того же года был отравлен и скончался.

После краха Тадаёси южный двор разработал план нападения на Такаудзи на востоке страны и на Ёсиакира в столице. На севере Канто̄ войско во главе с Нитта Ёсимунэ, к которому примкнули многие вассалы и сторонники Тадаёси, атаковали Камакура и вынудили Такаудзи покинуть город. До 1353 г. сражения в Канто̄ не прекращались, тем самым отвлекая силы бакуфу от столицы.

Весной 1352 г. армия южного двора вошла в столицу. Ёсиакира опять оставил город. 3 отрекшихся императора ветви Дзимо̄ин (Ко̄гон, Ко̄мё̄, Суко̄) и наследный принц Тадахито были отправлены во дворец Рокудзё под стражей.

Взятие столицы было блестящей победой южного двора, однако противник был очень силен. Через 20 дней Такаудзи отбил столицу, преодолев отчаянное сопротивление армии «южан».

Казалось, что после смерти Тадаёси внутри бакуфу должна наступить хотя бы временная стабильность, однако многие сторонники отвернулись от сёгуна и стали поддерживать Асикага Тадафую, старшего сына Такаудзи и племянника Тадаёси, которого отец не признавал, а воспитывал дядя. Тадафую был тандай в провинции Нагато (южная оконечность Хонсю̄). К концу 1351 г. он контролировал также и северную часть о-ва Кю̄сю̄, а в союзе с домами Мори (провинция Аки) и Ивами (провинция Идзумо) — всю западную часть государства. Лишившись покровительства Тадаёси, Тадафую перешел на сторону южного двора.

В 1353–1355 гг. столица 5 раз переходила из рук в руки. Только в апреле 1355 г. после тяжелых сражений Такаудзи смог окончательно в ней закрепиться. Некогда блестящая столица представляла собой тогда жалкое зрелище, город был почти полностью уничтожен пожарами.

Любопытно, что победа той или иной стороны зачастую зависела от того, какие части армий «меняли знамена». Известен пример Ямана, который из-за того, что не получил земельное владение от Такаудзи, перешел вместе со своим отрядом на сторону южного двора, что обеспечило захват столицы в 1353 г. Этот случай не был единственным, и подобные ситуации возникали в войсках на всех уровнях. Принципы японской воинской этики [Bushido — «путь воина»] тогда еще не сложились, и время гражданских войн периода Намбокутё выглядело отнюдь не героически. Оно было наполнено примерами бегства полководцев, трусости, подлости и предательства. По остроумному замечанию японского исследователя Като Сюити, «сущность бусидо проявилась во время правления военной диктатуры Токугава — уже после того, как воины перестали сражаться». После возвращения Такаудзи в столицу сопротивление сил южного двора практически прекратилось. Имели место только отдельные столкновения на Кю̄сю̄ и в провинции Синано. Асикага Тадафую ушел с политической сцены и скрылся где-то на западе страны. Еще в 1354 г. умер Китабатакэ Тикафуса, верный сторонник и продолжатель дела Годайго. Это была, вероятно, самая большая, после смерти Годайго, потеря для южного двора. Двор покинул Ёсино и переместился в провинцию Кавати, в монастырь Конгодзи.

В июне 1358 г. Асикага Такаудзи умер, и сёгуном стал Ёсиакира, который в следующем году совместно с Хатакэяма выступил против южного двора. Хатакэяма во главе армии двинулся к Кавати. Южный двор переживал тяжелые времена, многие его прежние сторонники перешли на сторону сёгуна. Военная кампания складывалась неблагоприятно для «южан», но по неясным причинам Ёсиакира прекратил боевые действия и вернулся в столицу. Более того, он предложил южному двору заключить соглашение.

Хатакэяма был крайне недоволен нерешительностью сёгуна вернулся со своей армией в Камакура. Вновь происходила перегруппировка сил. Никки Есинага со своим отрядом присоединился к южному двору, также поступил и Хосокава Киёдзи.

В начале 1362 г. силы южного двора двинулись к столице Ёсиакира покинул столицу вместе с императором. В 4-й раз армии южного двора вошла в столицу и, как уже неоднократно бывало, вновь была вытеснена оттуда войсками сёгуна менее, чем через 20 дней. После этих событий единственным очагом сопротивления оставался о-в Кю̄сю̄, находившийся под контролем принца Канэнага. Многие, даже самые верные, сторонники покинули южный двор. После смерти Гомураками в 1368 г. на сторону северного двора перешел Кусуноки Масанори. Новым императором ветви Дайкакудзи стал Тё̄кэй.

В 1371 г на Кюсю на должность тиндзэй тандай был назначен Имагава Садаё, один из самых блестящих людей своего времени. Он был знаменитым поэтом, талантливым военачальником. Помня о предыдущих попытках наведения порядка на Кюсю, Имагава действовал продуманно и постепенно. Сначала он добился соглашения с главой дома Оути [провинция Суо], потом, с помощью Хосокава, — соглашений с военными домами на о-ве Сикоку, и только затем предпринял наступление на Кюсю. В 1372 г. Имагава захватил дадзайфу, вытеснил Канэнага и вступил в должность. Однако полностью остров перешел под контроль бакуфу только после 1383 г., со смертью Канэнага.

Воссоединение императорского дома произошло в 1392 г. по Настоянию сёгуна Ёсимицу, когда император Гокамэяма согласился прибыть в столицу, где и произошло объединение дворов.

История противостояния двух императорских дворов — лишь внешняя сторона глубокого процесса перемен, происходившего в японском обществе на протяжении всего XIV в. То было время практически полного ухода с политической сцены аристократического сословия, завершения кобу сэйдзи — политики сосуществования аристократии и военных, характерной для первого бакуфу. На авансцене государственной жизни прочно утвердились воины-букэ, которые, впрочем, стремились вписаться в иерархию императорского двора и создать единую систему власти.

В 1336 г. в преамбуле «Кэмму сикимоку» — документа, который был, скорее, политическим манифестом, чем законодательством, — отмечалось что новая власть должна установить мир, закон и порядок, при которых улучшится жизнь людей. Чтобы достичь «правильного» управления считалось необходимым провести в жизнь следующие меры:

I) Строжайшая экономия во всем;

II) Запрет пьянства и азартных игр;

III) Наказание за разбой, убийство и иные жестокие преступления;

IV) Прекращение вторжений в жилища людей и вмешательства в частные дела;

V) Возвращение земли прежним владельцам и разрешение восстановления их жилых построек (в столице);

VI) Создание отрядов для борьбы с огнем (т. е. пожарных дружин) и проведение противопожарных мер;

VII) Подбор людей на должности сюго в соответствии с их качествами и способностями, поскольку с давних времен именно они обеспечивали мир и порядок в провинциях;

VIII) Прекращение подачи советов государю со стороны придворных, женщин и буддийских монахов,

IX) Усиление дисциплины среди чиновников и тщательный подбор кандидатов на должности;

X) Запрещение взяток;

XI) Запрещение принимать подарки как служащим дворца, так и служащим всех недворцовых ведомств;

XII) Подбор личных служащих правителей (императора и сёгуна) по благосклонности правителей;

XIII) Точное исполнение церемоний и скрупулезное соблюдение различий в рангах;

XIV) Специальное награждение за хорошую службу;

XV) Принятие и разбор петиций и жалоб бедных и обиженных;

XVI) Тщательное изучение петиций буддийских и синтоистских храмов, отклонение несправедливых;

XVII) Принятие скорых и справедливых судебных решений, недопущение отсрочек и несправедливых решений.

В заключении говорилось, что примером будущего государственного устройства должны быть годы Энги (901–923) и Тэнряку (947–957) правлений императоров Дайго и Мураками, а также примеры деятельности отца и сына Хо̄дзё̄ Ёситоки и Ясутоки. Таким образом, подчеркивались разделение и равнозначность властей букэ и кугэ в государстве.

Не только содержание, но и формальные особенности «Кэмму сикимоку» демонстрировали важность этого документа для Такаудзи, да и для всего последующего правления Асикага. Слово «сикимоку» в названии демонстрировало преемственность по отношению к законодательству Хо̄дзё̄ «Госэйбай сикимоку», а количество статей (17) явно перекликалось с 17 статьями Сё̄току-тайси Таким образом подчеркивались непрерывность существования государства, незыблемость власти, несмотря на все потрясения.

По-прежнему, как и в первом бакуфу, титул «сёгун» присваивался указом императора, хотя сам император оказывался на троне благодаря помощи и усилиям букэ. Так было, в частности, с Асикага Такаудзи, получившим титул «сёгун» от императора Комё. Кроме того, В структуре управления нового бакуфу сохранялись все институты предыдущего (самурай докоро, мандокоро, мантюдзё, хёдзёсю, хикицукэсю). Однако главной действующей политической фигурой стал сам сёгун, а не сиккэн, институт которых перестал существовать после разгрома

дома Ходзё.

Столицей нового бакуфу стал Киото, что было связано с необоримостью контроля над южным двором в Ёсино. Кроме того, перенос политического центра в бурно развивавшийся в XIII в. регион Кинай, возможно был подиктован экономическими интересами сёгунов.

Хотя жизнь придворной аристократии становилась все более зависимой от букэ, последние соревновались в получении придворных рангов и титулов, что свидетельствовало об их стремлении сделать свою власть легитимной посредством традиционных государственных структур. Примером такого рода является судьба 3-го сёгуна Асикага Ёсимицу. Он получил первый придворный ранг в возрасте 22 лет, а в 1394 г. покинул пост сёгуна, получив высшую придворную должность главного министра (дадзё дайдзин), что, вероятно, было связано с его высокой репутацией среди кугэ после того, как он сумел добиться воссоединения императорского дома.

Если первый бакуфу рассматривал себя как отдельный самостоятельный элемент кобу сэйдзи и строил систему управления по модели императорского двора, вплоть до повторении системы двух соправителей, то во втором бакуфу наблюдалось стремление к созданию единой с императорским двором системы управления государством. Это хорошо видно на примере эволюции сюго. В период Камакура сюго составляли опору власти бакуфу в провинциях. Ходзё, понимая важность этого института, сохраняли за собой прерогативу назначения на эти должности. К концу периода они сумели назначить сюго в 28 провинций из 57. В остальных провинциях, расположенных в центральной и западной частях страны, административная и судебная власть по-прежнему оставалась в руках чиновников управителей провинций. Сами же управители (кокуси), как правило, жили в столице. По мере ослабления кугэ сэйкэн (власти придворных) возникала необходимость заполнить пустоты в системе управления. Главные изменения произошли в период в 1333–1346 гг. В 7-й статье «Кэмму сикимоку» Асикага Такаудзи особо подчеркивал роль и значение сюго. Император Годайго назначал на посты сюго представителей придворной аристократии или военачальников, которые совмещали должности сюго и кокуси, что привело к слиянию двух должностей, а, следовательно, и их функций на провинциальном уровне. В 1346 г. это было подкреплено юридически специальным указом сёгуна, расширившим полномочия сюго. К существовавшим с первого бакуфу обязанностям было добавлено еще две:

A — право устанавливать и развивать отношения с акуто;

B — исполнять указания бакуфу по конфискации и перераспределению владений.

Таким образом, сюго теперь исполняли как судебные, так и фискальные функции, полностью заменив кокуси. В период правления первых двух сёгунов Асикага в центральные и западные провинции назначались люди не местного происхождения, т. е. менялся принцип назначения власти на местах по принципу преданности бакуфу.

Видимо, одной из главных трудностей с которой столкнулся новый сёгунат после того, как отгремели сражения, и произошло воссоединение императорского двора, был сепаратизм отдельных районов. Канто, Осуми (север Хонсю), Кюсю не просто были расположены далеко от столицы, от центральной власти, но и имели свои культурные и экономические отличия, к которым добавилась сила местных военных домов.

С правлением 3-го сёгуна Асикага Ёсимицу были связаны мероприятия по оформлению структуры государственного управления. Необходимо было найти некий баланс власти между сёгуном, двором и сюго, создать централизованную систему управления, которая позволила бы держать под контролем эти территории. Это была одна из первых попыток в японской истории создать систему государственного управления, реально действовавшую на большей части японского архипелага, а не только в районе Кинай. До XIV в. владения на севере и юге страны были практически самостоятельными, да и отношения Кинай-Канто тоже были, скорее, «равноправными», нежели построенными на принципах административного подчинения.

Вероятно, перенесение столицы бакуфу в Киото

было связано со стремлением создать действительно централизованное управление, а не просто «союз» с районом Канто, центром власти букэ. Создать подобную систему управления пытался еще император Годайго, который так же, как за тысячу лет до него полулегендaрный император Кэйко разослал 8 своих сыновей в разные районы страны, включая Кю̄сю̄ и север Хонсю, в качестве управляющих районами. Асикага Такаудзи действовал в том же направлении, намеченном Годайго, однако, поскольку он не имел возможности опираться на авторитет императорской власти, он попытался найти разные, особые формы управления для ранее самостоятельных районов страны.

Несмотря на то, что дом Асикага имел глубокие корни в Канто̄, этот район тяготел к самостоятельности как центр власти военного сословия. Решив сделать ставку на родственные связи, Асикага Такаудзи в 1349 г. направил в Канто̄ своего сына Мотоудзи, присвоив ему титул Канто̄ канрэй — правитель Канто̄. Главным советником-помощником при нем был назначен Уэсуги Нориаки.

В дополнение к прежним восьми провинциям, в Канто фу (район Канто) были включены еще Идзу и Каи. Канто канрэй получил очень широкие полномочия: он имел административную и судебную власть, право самостоятельно начинать военные действия, назначать чиновников на должности в местных управлениях, а также право наблюдать за деятельностью буддийских и синтоистских храмов. За собой правительство бакуфу оставило только право регулировать порядок наследования в доме Уэсуги.

Все же тенденции к самостоятельности в Канто были очень сильны. При этом оппозиционные настроения по отношению к Асикага Такаудзи подогревались тем, что многие из военных домов ранее были сторонниками его брата Тадаёси. После смерти Мотоудзи в 1367 г. эти настроения усилились. Во второй половине XIV в. в Камакура были созданы органы управления, аналогичные столичным. Глава дома Асикага в Канто̄ стал носить титул кубо̄, означавший, что его обладатель исполнял государственные, а не частные (си) функции; ранее такой титул могли носить только сёгуны. Обязанности канрэй были переданы главе дома Уэсуги, что также демонстрировало независимость Канто̄ от центральной власти.

Провинции Муцу и Дэва на севере Хонсю̄ были окончательно включены в ареал японской государственности в период первого бакуфу. Положение района в тылу Канто̄, делало его стратегически важным. Император Годайго назначил управителем Муцу своего ближайшего соратника Китабатакэ Тикафуса. Асикага Такаудзи также назначал в этот район верных ему военачальников. В 1392 г. Канто̄ кубо̄ Асикага Удзимицу взял Муцу и Дэва под свою юрисдикцию и назначил туда в качестве канрэй своего сына. Кюсю и юго-западная оконечность Хонсю были районами, в которых до 80-х годов XIV в. сохранялось сильное влияние южного двора. Правда, военные походы Имагава Садаё подавили там прямое сопротивление сторонников «южан», но местные военные дома оставались сильны, самостоятельны и к тому же, как правило, не имели связей с военными домами Канто. Учитывая эти обстоятельства, власти Муромати бакуфу были вынуждены в провинциях Сацума и Осуми назначить сюго из дома Симадзу, в Хиго, Будзэн и Тикудзэн — из дома Сёни, в Бунго — из дома Отомо, в Суо — из дома Оути. Таким образом, правительство бакуфу, фактически, признало их власть.

Позиции бакуфу были наиболее сильны в 44 провинциях, расположенных между Канто и северным Кюсю. Назначенные туда сюго были выходцами из 22 домов, связанных с Асикага родственными или вассальными узами. Однако, даже эти сюго всячески стремились получить максимальную самостоятельность. Поэтому было введено правило, обязывавшее сюго центральных провинций проживать в столице, что обеспечивало постоянный контроль над ними центральной власти. И хотя эта система не была законодательно оформленной, подобно сложившаяся позднее, при Токугава, системе заложничества санкин котай, тем не менее, к концу правления 3-го сёгуна Асикага она сделалась, фактически обязательной. Если сюго самовольно без разрешения покидал столичную резиденцию и направлялся в свою провинцию, это расценивалось как бунт.

Сюго провинций Канто должны были проживать в Камакура. Что касается тандай провинций Кюсю (фактически, тех же сюго), то, хотя их не обязывали проживать в каком-то определенном месте, большинство из них построили свои резиденции в столице. Вероятно, их привлекала культурная жизнь столицы, да и желание быть в центре политических событий. В провинциях на время отсутствия сюго назначались один или несколько «исполняющих обязанности» (сюгодай) из числа ближайших вассалов. Поскольку сообщение между столицей и провинциями зачастую было затруднено, сюго постепенно теряли контроль над своими провинциями, в то время как сюгодай укрепляли свое положение. Это ситуация наиболее часто встречалась в тех провинциях, куда сюго были назначены «со стороны». В этом случае они с момента своего назначения вынуждены были опираться на наиболее влиятельные местные дома, кокудзи, которые в его отсутствии постепенно концентрировали в своих руках военную силу и власть. Сёгун фактически был главой государства, легитимность его деятельности обеспечивал император, сам находившийся под контролем сёгуна. В период Муромати бакуфу сёгуны обладали почти той же широтой власти, как впоследствии сёгуны Токугава. Они наказывали и награждали, собирали налог с различных видов деятельности (ремесленной, торговой), контролировали последовательность престолонаследия в императорском доме, разбирали конфликты, возникавшие между военными домами, под их контролем находились все внешние связи.

Ключевой фигурой в системе власти Муромати бакуфу стал канрэй. Именно он обеспечивал отношения между сюго и сёгуном. Как глава ёриай (совета сюго) он посвящал сюго в дела бакуфу, сёгуну же сообщал мнения сюго по разным проблемам и предупреждал о возможном недовольстве. Должность канрэй занимали попеременно представители трех семей: Хосокава, Сиба и Хатакэяма. Эти три дома получили название санкан — «три канрэй». Именно они и составляли действительную опору власти второго бакуфу.

Первый канрэй — Хосокава Ёриюки — был назначен в 1367 г., Когда сёгуном стал Асикага Ёсимицу. Тогда под его контролем находилось 17 провинций. Сёгуну было всего 13 лет, поэтому первые годы его правления напоминали регентство, однако никогда в Муромати бакуфу не повторилась ситуации Камакура бакуфу, когда сёгуны утратили реальную власть. Возможно, этого не случилось потому, что пост канрэй не удалось монополизировать какому-либо одному дому. Хосокава Ёриюки занимал этот пост в 1368–1379 гг., его сменил Сиба Ёсимаса (1379–1398), а затем Хатакэяма Мотокуни. Впоследствии, хотя очередность иногда нарушалась, система работала еще более столетия.

Для усиления центральной власти Асикага Ёсимицу необходимо было взять под контроль всех сюго. Асикага Ёсимицу начал с подчинения самого сильного, могущественного военного дома Ямана, контролировавшего 1/6 часть страны (11 из 66 провинций). Дом Ямана, во главе с Удзикиё, имел посты сюго в 11 провинциях области Санъиндо, включая Идзуми и Кии. В 1392 г. произошли события Мэйтоку-но ран. Ёсимицу собрал армию из враждебных Ямана домов, таких как Хатакэяма, Хосокава, О̄ути. Произошло сражение, в котором Имана Удзикиё был разбит и погиб. Эти события привели почти к полувековому подчинению дома Ямана центральной власти; только в 1441 г. он вновь окреп настолько, что поднял голову против бакуфу.

В 1399 г. сёгун переключился на следующего сильного и опасного для центральной власти сюго Оути Ёсихиро, Ёсихиро всегда выступал на стороне сёгуна: и во время воссоединения императорских дворов в 1392 г., и в военном походе на Кюсю под руководством Имагава Садаё, и во время кампании против Ямана. После победы над последним он получил посты сюго еще в 6 провинциях в дополнение к уже имевшимся Суо̄, Нагато, Ивами и Будзэн. Это способствовало укреплению его положения и усилению его влияния при дворе. Благодаря тому, что его владения были расположены в западной части страны, дом Оути играл важную роль в отношениях с материком — как торговых, так и политических.

В 1399 г. Оути Ёсихиро был обвинен в заговоре против бакуфу: будто бы он вместе с Канто̄ канрэй Асикага Мицуканэ намеревался выступить против Киото. Не вполне ясно, насколько обоснованным было это обвинение. Произошли события, которые вошли в историю под названием Оэй-но ран. Между войсками сёгуна и дома О̄ути состоялось сражение, в котором О̄ути Ёсихиро был убит, после чего Асикага Мицуканэ признался в том, что они готовили заговор. Однако дом Оути не был уничтожен: часть владений перешла к Морими, младшему брату Ёсихиро, который сумел сохранить власть и владения дома на западе страны.

Кроме того, путем переговоров и устрашения были «призваны к порядку» дома Нитта и Датэ на севере, Китабатакэ в Исэ и др. Таким образом, к 10-м годам XV в. 3-й сёгун Асикага сумел взять под контроль практически всю страну, хотя эта власть и оказалась недолговечной.

Самой сильной, процветающей буддийской школой XIV-начала XV вв. была Риндзай дзэн и, особенно, направление госан («пять гор» или «пять монастырей»). Последнее начало оформляться в конце XIII в. В свое время Хо̄дзё̄ заимствовали из Китая практику иерархической организации дзэнских монастырей. Выделялись 3 уровня: высший — госан, — к которому относились монастыри в Камакура и Киото, дзиссацу («десять монастырей») — небольшие монастыри, расположенные в тех же городах, и провинциальные сёдзан — «храмы всех провинций» Количество монастырей, включенных в госан менялось, но всегда преобладающую часть составляли монастыри Риндзай дзэн, в то время как школа Со̄то̄ дзэн была представлена единицами. Независимо от того, к какому иерархическому уровню относился монастырь, все они имели единую организационную структуру, единый монастырский устав и были подконтрольны законам бакуфу. Как уже говорилось, монастыри старых буддийских школ были тесно связаны с императорским двором и аристократией, в то время как дзэнские монастыри под покровительством Ходзё отражали интересы, в первую очередь, буси. Однако, нельзя сказать, что императорский двор и аристократия остались вне растущего влияния этого направления буддизма. В 1291 г. отрекшийся монашествующий император Камэяма пожертвовал один из своих дворцов в Киото дзэнскому монастырю. Так был учрежден Нандзэндзи, ставший в скором времени главным среди госан. Император Годайго после разгрома Камакура бакуфу в 1333 г. ас дал столичные монастыри высшими в системе госан.

Дом Асикага традиционно был покровителем монастырей Риндзай дзэн. Став сёгунами, они продолжили политику Хо̄дзё̄ в отношении монастырей госан. Поскольку столицей нового бакуфу стал Киото, то, естественно, главное внимание сёгунов было сосредоточено на столичных монастырях, во главе которых стояли Мусо Сосэки и Сёити.

Мусо̄ Сосэки был одним из крупнейших наставников дзэн. Он вел жизнь отшельника, однако после приглашения императора Годайго в 1325 г. стать настоятелем монастыря Нандзэндзи, жизнь его резко изменилась. Он занимал высшие посты в крупнейших дзэнских монастырях Японии, был духовным наставником Годайго, а после того, как императора удалили в Ёсино, пользовался покровительством Асикага Такаудзи и, особенно, Тадаёси, который был большим поклонником китайской культуры и хорошим знатоком дзэн. По рекомендации Мусо Сосэки в каждой провинции было возведено по храму анкокудзи («спокойствия страны») и пагоде риссэто («милосердия») в память павших в шинах 30-х годов XIV в., а после смерти Годайго в 1339 г. при покровительстве Асикага был построен монастырь Тэнрюдзи, посвященный памяти императора. В период противостояния братьев Асикага Мусо Сосэки предлагал пути примирения. Он также много сделал для поисков пути воссоединения двух императорских дворов.

Велика была заслуга Мусо Сосэки и в определении эстетических принципов садово-паркового искусства. Считается, что он был автором садов храмов Тэнрю̄дзи, Эйхо̄дзи, Гюко̄дзи, Эриндзи, но высшим его творением был сад Сайходзи.

Можно сказать, что в эпоху Муромати бакуфу центром знания и образованности стали дзэнские монастыри. Особенно эта тенденция получила развитие, когда они соединили практику медитации с глубоким изучением произведений сунского конфуцианства. Сёгун Ёсимицу часто предпочитал использовать в переговорах образованных монахов, а не чиновников.

Вероятно, XIV в. сопоставим с IX в. по важности процессов, происходивших практически во всех областях жизни японского общества.

В IX в. «самоизоляция» страны от непосредственного материкового влияния создала условия для переработки уже полученной культурной информации. В XIV в. наблюдается новый этап обращения к ценностям китайской цивилизации, выразившийся не только в интенсификации внешних связей, но и в активном процессе поиска новых идей в религии и культуре (дзэн). В структуре верховной власти исчезла двойственность, характерная для Камакура бакуфу. На первый план в политической жизни страны окончательно вышло сословие буси, а кугэ во главе с императором сохранили за собой сакральные функции. Тогда же главной фигурой в системе государственной власти стал сё̄гун. К XV в. внутри властных структур почти исчезли связи по материнской линии, игравшие столь важную роль во всем предыдущем периоде. На смену им пришли другие формы связей — вассальных или брачных.

Глава XII.

«Период Феодальной Раздробленности (1393–1551)»

Период Намбокутё (эпоха северной и южной династий) фактически закончился в 1393 г., когда 3-му сёгуну династии Асикага — Асикага Ёсимицу удалось завершить 56-летнее противостояние феодальных домов Севера и Юга. Фактически все участвовавшие в нем крупные феодальные семьи признали власть Ёсимицу, а южный император отрекся от престола, подтвердив тем самым единоличные права на него северного императора.

Были восстановлены прежние, действовавшие ранее административные органы: самурай докоро, ведавший делами самураев и осуществлявший военно-полицейские функции и охрану столицы, мандокоро (общее управление, финансы), монтю̄дзё (суд, законодательство, земельные отношения) и др. Тем не менее, возрождение этих прежних управленческих структур камакурского сёгуната, не привело к восстановлению централизованного управления страной. Земли, раздававшиеся сёгунатом своим союзникам по военным коалициям, усиливали их экономическое, а, следователь но, и политическое влияние. Они все меньше считались с центральной властью, тем более, что собственные земельные угодья дома Асикага в первой половине XV в. состояли всего из 35 владений, и концентрировались, в основном, в нескольких провинциях в районах Канто̄ (совр. префектуры Тотиги, Тиба, Канагава) и Кинай (совр. префектуры Айти, Киото и Окаяма).

Большое значение имело и то, что весь район Канто̄ с его десятью богатейшими провинциями фактически составлял совершенно сепаратную зону. Здесь власть фактически принадлежали феодальным домам одной из ветвей дома Асикага.

Представители правящей здесь элиты сёгуната Муромати получали от династии Асикага титул канрэй, «управляющих» сёгуна, как бы представлявших и осуществлявших его власть на местах. В действительности, весь этот огромный район представлял собой, по существу, независимую от центральной власти территорию.

Экономическая мощь позволяла канрэй все шире вмешиваться и в дела сёгунов. Из ближайшего окружения Асикага выдвинулись три феодальных семьи (Сиба, Хосокава, Хатакэяма), наиболее активно претендовавшие на высшие должности в аппарате сёгунского правления. Они выполняли разнообразные функции: Главного координатора сёгунской администрации, непосредственно секретаря сёгуна (сицудзи), главы судебного органа (хикицукэ то̄нин), главного политического советника для урегулирования отношений среди сёгунских вассалов.

6-й сёгун Ёсинори (1428–1441) попытался несколько ограничить влияния канрэй. Для этого он стремился оживить деятельность совещательного совета при сёгуне из главных вассалов (хёдзёсю). Однако ему не удалось добиться этого из-за сопротивления канрэй. Все же, в конце 30-х годов XV в. Ёсинори смог вновь подчинить центральной власти наиболее независимый и экономически сильный район Канто.

Реальная власть сёгуна в тот период опиралась на объединение двух наследственных структур — личную охрану, своеобразную лейб-гвардию (хокогата) и бугёнинсю — чиновников-администраторов, представлявших мандокоро.

Хокогата как личная охрана подчинялись непосредственно сёгуну. Сохранились списки стражников (гобансё) за 40-е и 50-е Годы XV в. Они были организованы в 5 групп (гобан), и структура некоторых из них полностью сохраняла иерархию в системе феодальных домов, из которых они набирались. Деятельность чиновников бугёнинсю распространялась далеко за пределы мандокоро, и охватывала самурай докоро и монтюдзё.

В середине XV в. наследственные администраторы были выходцами из нескольких феодальных семей — Ино̄, служившие еще в камакурской администрации, Сэй, Дзибу, Мацуда, Сува, Накадзава, Фусэ.

В сборнике документов того периода «Бугё̄нин хо̄сё» («Административные директивы») перечислены должности, которые занимали администраторы.

Это — секретари сёгунского правительства (юхицусю),

советники (сикихёдзёсю),

судьи (хикицукэсю).

Представители административной службы сёгуната, монополизировавшие эти должности, на фоне основной массы самураев были весьма грамотным слоем общества, обладали опытом административной практики и серьезной юридической подготовкой. Они традиционно пользовались уважением в правящей элите и в обществе в целом.

То, что даже низшие звенья административного аппарата обладали монополией на наследственное замещение должностей, давало сёгунам определенную возможность бороться за ограничение влияние канрэй. Сёгун, опираясь на группу семей, наследственно связанных с его администрацией, и на свою личную систему охраны, стремился единолично контролировать политическую и судебную области деятельности правительства.

Впрочем, наследственный принцип формирования административного аппарата приводил и к некоторым отрицательным по следствиям. Среди наследственных чиновничьих групп был силен дух родственной и корпоративной солидарности, которая к концу XV в. сделалась так сильна, что сложилась ситуации, когда нередко горизонтальные связи оказывались значительно сильнее чем вертикальные. Таким образом, нарушалось взаимодействие между высшими и низшими уровнями в администрации.

Кроме того, это провоцировало конфликты между различными органами сёгунской администрации. Так, в 1485 г. возникло острое противостояние между бугё̄нин и стражей. Внешне повод глядел не особенно серьезно — вопрос был в том, где им располагаться во дворце сёгуна, в частности, на разнообразных приемах. На самом же деле речь шла об определении статуса каждой этих структур в системе власти.

Несмотря на прекращение противостояния двух династий, междоусобная борьба в стране продолжалась как столице, так и в провинциях, частности, полем самой интенсивной борьбы сделалась аграрная сфера. Междоусобные распри сопровождались переделом земель. Это отражало важные социально-экономические процессы, характерные для этого периода японской истории, и прежде все — разложение и распад сформировавшейся в X в. системы сё̄эн.

К XV веку сё̄эн претерпел серьезную трансформацию. Бывшие чиновники — назначенные в провинцию еще при камакурском сёгунате военные управители сюго и сборщики налогов дзито̄ сделались самыми крупными землевладельцами. Имея огромную власть в провинции, жалованные сё̄эн, они постепенно превращались в феодальных владетелей — сюго даймё̄. В то же время они сохраняли чиновничий аппарат сё̄эн и, передавая должности своим вассалам, усиливали таким образом свое влияние.

Соответственно, сам сё̄эн превратился в крупное феодальное княжеское владение вотчинного типа. Именно переход от системы среднего феодального владения к крупной феодальной собственности, к созданию княжеств, определил направленность всех социально-экономических и политических процессов Японии XV–XVI вв.

В отличие от сёэн, княжество, как правило, имело компактный земельный массив. В сёэн была более распространена отработочная рента, а в княжестве же была обязательна рента продуктами, во многом ориентированная на рынок. Создавая свои владения, сюго даймё должны были прилагать усилия для сохранения и укрепления своего положения в столице, где они обязаны были иметь свои резиденции. Хотя официально они не должны были постоянно присутствовать в столице, но с начала XV в. фактически сложились и действовали основы системы заложничества. Сёгун требовал присутствия губернаторов в столице, а когда они уезжали, то должны были оставлять там родственников (как правило, сыновей). Впрочем, сюго даймё зачастую были сами заинтересованы в длительном пребывании в Киото. Это позволяло им вместе с наиболее значительными феодальными домами участвовать в обсуждении неотложных проблем и в выработке политических и экономических решений, поддерживать контакты с бюрократией из окружения сёгунов, с богатыми торговыми домами — особенно, связанными с внешнеторговыми операциями. В то же время, это «вынужденно-добровольное» отсутствие сюго даймё в провинциях имело для них серьезные последствия. Там активно начали укрепляться их вассалы дзито̄, а также разбогатевшие и осевшие на землю самураи. Все они стали называться кокудзин («провинциалы») и постепенно утвердились как сильная местная власть. В японских исторических исследованиях эта социально-политическая и социально-экономическая ситуация получила название «гэкокудзё» («низы побеждают верхи»).

Сюго даймё в стремлении захватить землю, получить неоспариваемые права землевладельца-рёсю (рёсюкэн) вступали в ожесточенные конфликты с кокудзин. Последние для борьбы за свои интересы создавали объединения, лиги — кокудзин икки. При этом они опирались на сёгунские власти, которые любыми способами старались не допустить прочного объединения сюго даймё̄ в их борьбе с сёгунатом.

Жестокую борьбу с сюго даймё вел сёгун Ёсинори. Он начал, в частности, открыто вмешиваться в традицию наследования в семьях сюго, и, прерывая законный процесс получения наследственных прав, на основании собственных жалованных грамот передавал земельные владения другим феодальным семьям. Его репрессии даже доходили до казни сюго.

Такая политика привела сёгуна к трагическому концу. Конфискация им земель семьи Акамацу стало причиной убийства Ёсинори сюго и его сыном. Гибель Ёсинори стала сигналом к новому обострению феодальных распрей, борьбы сюго даймё̄ с кокудзин и друг с другом. Одновременно новый разворот приняла борьба внутри ближайшего окружения бывшего сёгуна, среди представителей могущественных феодальных семей, которые выдвигали своих претендентов на должность канрэй. К ним, кроме «трех главных фамилий» (санкан — Сиба, Хосокава, Хатакэяма) и «четырех министров» (сисёку — Ямана, Акамацу, Кёгоку и Иссики), принадлежали также О̄ути и Имагава.

Яркую картину как политико-экономической обстановки в стране, так и процесса формирования крупных феодальных владений дает история дома О̄ути. Сюго Оути Норихиро сумел создать владение в Ямагути, к которому постепенно присоединял все новые и новые территории. Его деятельность была всецело посвящена как расширению собственных земель, так и совершенствованию управления ими. Он и его потомки настолько преуспели в этом, что первые европейцы, появившиеся в Японии в 40-х годах XVI в., посчитали владения Оути «королев-ством».

Это не было ошибкой от незнания. Дом Оути вел широкую внешнюю торговлю с Китаем, и действия его представителей на этом поприще были настолько успешны, что О̄ути, так же, как и сёгуну Асикага Ёсимицу, в Китае был присвоен титул «ван (правитель) Японии». Равнозначность титула позволяла дому О̄ути вести торговлю с Китаем с самостоятельно, не обращаясь к сёгунским властям за официальным разрешением.

Во внутренних делах потомки Норихиро действовали столь же активно и решительно. При земельных спорах вассалов О̄ути Масахиро просто отбирал ленные земли и ставил их под свой жесткий контроль. Кроме того, Масахиро обязал наиболее близких вассалов жить в Ямагути, т. е. фактически осуществлял в миниатюре выработанную сёгунатом систему заложничества санкин ко̄тай. В 1485 г. он ввел штраф за каждый день самовольной отлучки из города. Если вассал возвращался в свое поместье без разрешения, его лишали статуса вассала.

Оути Масахиро, как и многие другие даймё, издавал законы распоряжения для территорий, находившихся под их контролем. Это были своеобразные кодексы (кахо̄), касающиеся самых различных сторон жизни. Хотя они считались кодексами семейного права, но сфера их действия была весьма широка — поддержание общественного порядка, контроль за торговлей, укрепление денежного обращения и пр. Помимо О̄ути, в XVI в. кахо были изданы феодальными домами Датэ, Имагава, Такэда и др.

Другой представитель дома О̄ути — Ёсиоки — активно участвовал в делах сёгунской семьи и помог вернуть власть свергнутому во внутренних распрях сёгуну Асикага Ёситанэ. Будучи канрэй, О̄ути Ёсиоки в течение 11 лет оставался одной из центральных фигур в Киото. Но долгое пребывание в столице, как и следовало ожидать, ослабило его власть в провинции, где начались восстания, пошатнувшие его влияние.

Еще более показательна в этом смысле судьба О̄ути Ёситака. Пока Ёситака находился в Киото или в Ямагути, в его владениях усиливались вассалы и шла борьба между коалициями кокудзин. В 1551 г. под руководством Суэ Харуката произошло выступление Против дома Оути, и Ёситака был убит.

Борьба сюго даймё̄ и кокудзин на фоне ослабления власти сёгуната открыла последний этап эпохи Муромати — более чем столетний период феодальных войн (1467–1573), названный В японской историографии сэнгоку дзидай («эпоха воюющих провинций»; иногда переводится как «эпоха воюющих государств»). Начало ему положила так называемая смута годов Онин — Онин-но ран (1467–1477).

Войны годов Онин были вызваны ожесточенным соперничеством претендентов на власть внутри правящего сёгунского дома. При этом ситуация не ограничилась, как обычно, столичными заговорами и интригами, а вылилась в грандиозные по тому времени военные столкновения. Претенденты на власть и поддерживавшие их коалиции феодальных домов создали два противоборствующих лагеря — западный, армии которого насчитывали 116 тыс. чел., и восточный, численностью 161,5 тыс. чел. Западную армию возглавлял Ямана Содзэн, богатый и обладавший огромной военной силой феодал юго-западной Японии. Он владел 11 провинциями (из 66), т. е. 1/6 частью страны. После 1441 г. в начавшихся междоусобицах он присоединил к своим землям владения даймё̄ Акамацу — провинции Харима [совр. префектура Хёго], Мимасака и Бидзэн

[обе — совр. префектура Окаяма].

В 1473 г. после смерти Ямана западную коалицию возглавил О̄ути Масахиро, уже упоминавшийся крупный и весьма независимый феодал из Ямагути Восточная армия возглавлялась Хосокава Кацумото. Он неожиданно умер в 40-летнем возрасте в разгар военной кампании.

В течение двух первых лет смуты сражения между армиями происходили почти непрерывно. Затем они сменились длительной позиционной борьбой. За это время умерли претенденты на власть, и с 1477 г. военные действия фактически прекратились.

Поскольку ожесточенные военные столкновения шли в районе Киото, столица была почти полностью разрушена. Бо́льшая часть населения в панике бежала. В городе царили разбой и мародерство. Даже на первых порах рассчитывавшие отсидеться в своих дворцах феодальные семьи вынуждены были покинуть столицу. В результате Киото утратил позицию политического центра, откуда Асикага осуществляли свой контроль над страной. Власть в нем фактически перешла к городским организациям самоуправления — контролировавшим городские кварталы матигуми и их объединениям матисю. По прошествии длительного времени им удалось наладить жизнь в городе и постепенно восстановить его социальное и культурное значение. Однако центральная власть окончательно потеряла какое-либо влияние на провинциальную Японию. Начался длительный период феодальной раздробленности, когда районы, провинции и отдельные феодальные владения вели независимое существование.

XV–XVI вв. в истории Японии стали временем самых широких, длительных и рекордных по количеству участников и охвату территорий крестьянских и народных движений. За два века произошло 164 [зафиксированных] крупных выступлений, бо́льшая часть которых [120] пришлась на XV в. И по составу участников, и по своим целям и задачам эта мощная волна социального возмущения не была чем-то единым. Хронологически она распадается, по крайней мере, на три периода. Первый из них приходится на XV век, недаром называемый веком крестьянских восстаний. Восстания, мятежи, предъявление петиций следовали буквально одно за другим. В конце 20-х годов XV в. имели место широчайшие выступления в центральном районе о-ва Хонсю̄. Вторая половина века характеризуется так называемыми земельными восстаниями, превращавшимися в настоящие войны. Кульминацией этого периода стало создание «республики Ямасиро».

Второй период — с начала XVI в. и до последней его четверти характеризовался определенным спадом в развитии крестьянского движения. На первый план тогда вышли междоусобные войны.

Третий период охватывал последнюю четверть XVI столетия и фактически представлял собой реакцию крестьянства на реформаторскую деятельность «объединителей страны» и создание новых стабильных систем социального контроля.

С точки зрения социального состава и задач для первого периода [XV в.] было характерно заметное отличие крестьянского движения в центральной части Хонсю от подобных движений в других районах страны.

Провинции, расположенные недалеко от столицы, постоянно оказывались объектом притязаний многих феодальных домов, старавшихся захватить эти не только стратегически важные, но и экономически более развитые земли. Кроме того, там активно развивались связи, строились дороги, шел вывоз на рынок разнообразной сельскохозяйственной и ремесленной продукции. В сельском хозяйстве района Кинай стали культивироваться новые культуры [батат, хлопчатник, сладкий тростник и т. д.], провинция Ямасиро получила известность как производитель и поставщик чая.

Распад системы сёэн и формирование княжеств привело к изменению в расстановке сил в деревне. В ней стала складываться новая сельская община — инициативная, с коллективной ответственностью за все, что связано с сельскохозяйственным производством, использованием общественных земель и т. д. Требования, выполнения которых добивались восставшие крестьяне этого района, были гораздо серьезнее и конкретнее, чем в других частях страны. Новая община выдвигала претензии к торговцам и ростовщикам, требуя отмены кабальных долговых обязательств, добивалась списания всевозможных долгов, отмены чрезвычайных налогов тансэн [взимавшихся, например, для проведения коронации, на сооружение дворца, создание рисового фонда для главного синтоистского святилища страны Исэ и т. д.; тансэн включался в ежегодную земельную ренту нэнгу] и барщины.

Впрочем, имеются исторические документы, свидетельствующие о деятельности новой общины и в других районах Японии. Это — разнообразные правила и решения, принятые новыми сельскими общинами. Немало документов посвящено защите земельной собственности общины [санъя]. Так, в 1448 г. был принят кодекс сельской общины Имабари в Оми [совр. префектура Сига]. Один из его пунктов определял наказания за нарушение правил поведения в общине, за попытку нарушить санъя. За самовольную рубку молодых деревьев на общественных землях накладывался штраф в 500 мон, а за срезание ветвей шелковичных деревьев был установлен штраф в 100 мон.

Существуют и документы, свидетельствующие об укреплении позиций простых членов общины (хякусё).

В XV в. ситуация с землепользованием в деревне существенно изменилась. В 40-50-е годы исчезло различие между мёдэн [владениями «крепких хозяев» мё̄сю] и сикидэн [землей, принадлежавшей непосредственно владельцу сёэн]. Раньше эти земли не могли передаваться мё̄сю, а в тех случаях, когда это происходило лица, обрабатывавшие эти участки, платили повышенный налог. Теперь же крестьянин мог получить эти земли на тех же условиях, что и мёдэн.

Образование княжеств не привело полной ликвидации сёэн принадлежавших придворной аристократии и храмовым хозяйствам. Именно поэтому в центральном Кинай, где их количество было особенно велико, в 20-х годах XV в. имели место ожесточенные «земельные восстания», направленные против администрации сё̄эн.

В 40-х годах XV в. были совершены походы на столицу, где 1447 г. вооруженные повстанцы даже напали на императорский дворец. В последующее десятилетие крестьянские восстания центральном районе страны становились все мощнее. Росло число выступлений против храмовых монастырских хозяйств, в ходе которых повстанцы захватывали рисовые склады и оружие. Особенно много выступлений («восстаний за списание долгов») было направлено против ростовщиков. Важной особенностью этого периода было выдвижение требований предоставления самоуправления как деревенским общинам, так и в городах.

Самым значительным выступлением в районе Кинай было восстание, в результате которого появилась «республики Ямасиро» [по названию

провинции] Непрерывные крестьянские восстания и феодальные распри, и провинциях Сэццу (совр. Осака) и в соседних с ней Кавати, Идзуми, и Ямасиро на длительный период лишили политической стабильности всю центральную часть о-ва Хонсю. В 1467 г. в Ямасиро (район совр. Киото) во время междоусобной борьбы между представителями феодального дома Хатакэяма население, измотанное бесконечными распрями, подняло восстание. Восставшие разбили войска обоих соперников-феодалов и установили народное управление — учредили специальный орган, который собирался для решения всех дел общины, в том числе и снижения налогообложения. В течение восьми лет народное ополчение охраняло границы провинции и оберегало ее как от попыток Хатакэяма восстановить свою власть, так и от посягательств чиновников правительства бакуфу.

Восстание было подавлено вследствие роста противоречий и развития конфликта между его организаторами, в число которых входили, в том числе, феодалы, торговцы и ростовщики, имевшие свои собственные интересы, и основной массой крестьянства.

Второй период [с начала XVI в.], когда на первый план вышли междоусобные войны, отличался тем, что крестьянские восстания, продолжая развиваться в центральных провинциях, одновременно распространились и на окраинные районы страны. Это соответствовало картине стремительного включения в орбиту

междоусобных войн все новых территорий.

Третий период развития крестьянского протеста не случайно совпал по времени с объединительной и реформаторской деятельностью Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси. Крестьянские выступлений этих последних десятилетий XVI в. были, по сути дела, непосредственной и быстрой реакцией крестьянства на аграрные реформы «объединителей».

Кровопролитные, с большим числом участников, среди которых были и самураи, эти восстания сливались с междоусобной борьбой многочисленных коалиций феодальных домов. Жесткие действия «объединителей», особенно Хидэёси, полностью изымавшего оружие в деревнях и неуклонно проводившего аграрные преобразования, опираясь при этом на регулярные карательные экспедиции, смогли подавить крестьянское движение. В последнее десятилетие XVI в. крестьянские восстания прекратились.

Крестьянские движения были знаковой характеристикой исторического развития Японии в XV в. При этом социальная по своей сути борьба крестьянства в феодальном обществе неизбежно принимала религиозную окраску. Проходя под религиозными лозунгами и сливаясь с религиозными движениями того времени, крестьянские восстания становились основой более широких народных движений С конца XV в. в Японии получило развитие сложное по своему составу религиозное движение, состоявшее из самых разнообразных элементов — так называемое Икко̄ икки. Руководящую роль в нем играла буддийская секта Икко (или Монто). В основе ее деятельности лежало учение школы Дзё̄до синсю̄, созданной монахом Синран еще в XII в. и постепенно добившейся исключительного влияния и охватившей около половины последователей буддизма в Японии.

Среди крестьян секта пользовалась огромной популярностью. Их привлекала в ней простота и доступность как учения, так и религиозной практики. Учение Икко̄ не требовало обязательной отрешенности от мирских дел: важнейшей ценностью объявлялся труд, в том числе и самый простой — вроде уборки жилья и прочих помещений. Но все же на первом месте стоял духовный труд, открывавший путь к самому главному — к познанию высшей сущности бытия, т. е. природы Будды.

Для простого труженика — крестьянина или горожанина — привлекательным казалось и то, что, в отличие от других школ, Икко̄ в XV в. не имела крупных земельных владений с приписными деревнями, где крестьяне фактически подвергались эксплуатации со стороны монахов. И, наконец, принадлежность к религиозной секте весьма ощутимо снижала налогообложение.

В 1487 г. школа Икко̄ возглавила восстание крестьян в провинции Кага (совр. префектура Исикава), в участвовало около 200 тыс. чел. Духовные лидеры школы использовали обстоятельство для того, чтобы добиться своего участия в управлении провинцией наряду с местными феодалами. В результате в течение почти 100 лет Кага считалась «крестьянской провинцией», хотя, безусловно, это было не больше, чем название — руководство всей ее жизнью осуществлялось блоком духовенства и феодалов.

Высшее духовенство Икко активно проводило политику расширения влияния секты, в том числе, и в чисто территориальном смысле. Армия «крестьянской провинции» несколько раз входила на территорию Этидзэн (совр. префектура Фукуи), где располагались владения даймё̄ Асакура, но закрепиться там не сумела.

Зато в других провинциях действия Икко сопровождались несомненным успехом. Так, используя феодальное соперничество, секта более чем на полтора столетия (до конца XVI в.) заняла прочные позиции в Микава. Эта провинция, особенно ее западная часть, стала ареной активной деятельности монахов храма Хонгандзи, главного храма Икко, которые вели борьбу с приверженцами других религиозных течений.

В восстаниях, которые инициировались Икко̄, участвовали не только крестьяне: последние были их главной действующей силой только в начальный период событий. С течением времени социальный состав их участников становился все более разнообразным. Постепенно в движение Икко̄ в массовом порядке включились самураи, которые установили тесные связи с высшими слоями духовенства, а потом и заняли в нем руководящие посты.

Следствием этого стала определенная милитаризация секты, наращивание ее военной мощи и, фактически, превращение ее в сильное феодальное войско. Идеи социального равенства, когда-то заложившие основу популярности школы Икко̄, отошли на второй план и вместо появился дух религиозной нетерпимости.

В 1532 г. армия Икко начала осаду города Сакаи. Поводом к нападению послужило то, что там преобладало влияние школы Нитирэн. После длительной осады и боев в районе Сакаи огромная армия религиозных повстанцев пошла на Нара, сожгла одну из главных святынь — храм Кофукудзи — и объявила о намерении захватить столицу. С 1294 г. преобладающим влиянием в Киото пользовалась школа Нитирэн. В 30-х годах XVI в. там действовало основанное на ее учении религиозное движение Хоккэ икки, выступавшее против секты Икко̄. Построенные в Киото 21 храм школы Нитирэн были укреплены как крепости.

В июне 1532 г. против господства Нитирэн в столице выступила также секта Тэндай монастыря Энрякудзи. Ее сторонники развернули наступление на столицу, разгромили штаб Хокэ — храм Хонкокудзи — и сожгли все до единого храмы Нитирэн в Киото. Столичный район Симогё, где было тринадцать таких храмов, был разрушен полностью. Однако уже в 1533 г. движение Хокэ перешло в наступление: на этот раз объединенные силы с его участием под руководством Хосокава Харумото даже двинулись на Исияма Гобо Хонгандзи (территория совр. Осака) — штаб Икко. В 1534 г. война между религиозными армиями, состоявшими большей частью из крестьян, завершилась перемирием.

Уязвимость крестьянства в условиях ширившихся феодальных междоусобиц, необходимость противостоять притязаниям феодала, чиновникам местной администрации, заставляла крестьян искать защиту у представителей мощной, разветвленной религиозной организации и, соответственно, участвовать в религиозных войнах. В результате, к середине XVI в. в провинции Микава кипели междоусобные войны, в которых участвовали не только феодалы, но и монахи враждовавших между собой храмов и монастырей, возглавлявшие многочисленные отряды своих приверженцев из самураев, мё̄сю и крестьян.

Превращение секты Икко в воюющий феодальный клан стало еще более очевидным в 60-70-х годах XVI в., когда ее деятельность пришла в столкновение с планами «первого объединителя» Японии Ода Нобунага.

Во время войны за подчинение провинции Микава союзник Нобунага Токугава Иэясу пришлось столкнуться с сопротивлением монахов, когда он попытался установить контроль над их землями. В 1563 г. Иэясу увеличил налоги, поскольку ему потребовались средства на строительство замка в Сасаки. По этой причине крестьяне подняли восстание, руководителем которого выступили храмы Хонсё̄, Цутимия и другие, относившиеся к храму Хонгандзи. Иэясу попытался начать с ними переговоры, но его послы были убиты.

Тогда Токугава Иэясу прибег к силе. Положение осложнялось тем, что на стороне восставших выступали крупные и мелкие феодалы, которые стремились использовать выступления крестьян для борьбы с Иэясу. Поэтому в 1564 г. Иэясу пришлось обратиться с просьбой о помощи к настоятелю храма Мё̄гэн. Воинственные монахи этого храма выступили на стороне Иэясу. В сражении при Вада отряды секты Икко̄ были разбиты, а воевавшие на их стороне феодалы сдались в плен.

Иэясу сумел извлечь для себя уроки из этого инцидента. В де подавления восстания он распустил все организации приверженцев секты Икко̄ в провинции и разрушил все их культовые постройки. Спокойствие в восточной части провинции было восстановлено в июле 1564 г., и постепенно Иэясу подчинил своей власти всю провинцию.

В XV–XVI вв. буддийская церковь владела не только значительными земельными угодьями, но и активно участвовала во всех сферах политической и хозяйственной деятельности. В владениях вводились более прогрессивные формы ведения сельского хозяйства, строились каналы, дамбы, мосты и другие сооружения. Помимо огромных материальных ресурсов, церковь располагала также большими людскими резервами. Среди последователей различных сект было не только множество крестьян, но и мелких феодалов и горожан. Духовенство мощных монастырей, независимых экономически и политически, настоящих торговых городов-государств, вступало в союзы с феодальными домами, противостоявшими Ода Нобунага. После длительной борьбы несколько буддийских монастырских центров были жестоко разгромлены войсками Нобунага.

Тем не менее религиозные выступления, объединявшие разные слои японского общества, и в дальнейшем продолжали оставаться важной составной частью народных движений.

На форму крестьянских выступлений оказывали большое влияние характер религиозной практики, особенности культурных и бытовых традиций средневековой Японии.

Так, синтоистское положение о том, что каждый японец находится под защитой своего местного божества, стало основой весьма своеобразной, но действенной крестьянской практики сопротивления политике сюго даймё̄. Места обитания местных богов-покровителей — леса, горы, излучины рек, пещеры, морское побережье считались для недовольных крестьян надежным убежищем, территорией, защищенной духами-охранителями, куда не могли вступить ни вооруженные отряды князей, ни представлявшие административную власть чиновники. Такая форма сопротивления называлась «коллективный побег». В «бега» отправлялась полностью вся деревня. Перед этим владельцу поместья отправлялись петиция с требованиями и специальный, по особой форме составленный документ — «присяга», в которой всеми членами общины подтверждалась истинность сведений, приведенных в петиции.

Этот документ как бы легализовал действия общины, придавал им законность. Поэтому крестьяне нередко прибегали к символическому изображению защищенной божеством территории например, леса. Тогда в деревне высаживали бамбук и «священные деревья» (сакаки), как бы «уводя» таким образом всю деревню в лес — в зону действия защиты духов-охранителей.

Такая практика «коллективных побегов» была довольно сильной мерой воздействия, и требования крестьян, как правило, если не полностью, то в большей их части удовлетворялись.

Причинами очевидного сокращения числа крестьянских выступлений в конце XVI в. были два существенных обстоятельства.

Первое — жесточайшая политика контроля и наказаний, проводившаяся Тоётоми Хидэёси при осуществлении им аграрных преобразований. Малейшее не только сопротивление, но даже недовольство получало немедленный крайне жестокий ответ. В карательных кампаниях, следовавших одна за другой, принимал участие и сам диктатор. Второе — определенные положительные последствия объединительной и реформаторской деятельности Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси. Объединение страны, прекращение междоусобиц дали крестьянам относительную гарантию стабильного существования их хозяйств. Кроме того, аграрные преобразования Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси, упорядочивших землевладение и землепользование, содействовали укреплению мелкого крестьянского хозяйства в новой сельской общине. Ликвидация посреднических звеньев между крестьянином и феодалом содействовала формированию широкого слоя мелких собственников, способных в плачивать ренту и поддерживать и даже развивать хозяйственную инициативу, получая сверх налоговых выплат определенную долю прибавочного продукта. Хотя рента была высокой (2/3 урожая), произошло расширение посевных площадей, рост сельскохозяйственного производства и, как следствие, развитие базы товарно-денежных отношений.

Часть V.

Создание централизованного государства

В XV–XVI вв. страна переживала период, получивший в японской историографии красноречивое название сэнгоку дзидай — «эпоха воюющих провинций». Непрерывные междоусобные войны охватили по существу всю Японию.

Если проанализировать положение каждого из крупных социальных слоев японского общества того времени — феодальных семей и самураев, торгово-ростовщического капитала и крестьянства, то выяснится, что исторический опыт предшествующих столетий привел к образованию на территории страны нескольких центров политического и экономического притяжения, сформировавших систему общественных связей.

Так, в центральной части Хонсю̄ сложилось два подобных центра — крупные феодальные дома концентрировались вокруг сёгунской фамилии или императорской династии. В тех же зонах действовали купеческие гильдии, богатые торговые семьи, обслуживавшие сёгунское и императорское окружение. Нередко кошелек купца оплачивал ведение междоусобных войн. Еще одним районом сложившихся связей и контактов был о-в Кюсю и юг о-ва Хонсю. Здесь главенствовали сепаратистские тенденции. И коалиции феодальных князей, и купеческий капитал преследовали одну и ту же цель — укрепить независимость от нейтральной сёгунской власти или даже добиться полного отделения.

Но ни XIV, ни XV века не принесли успеха сепаратистскому движению в южных провинциях. Не принесли они и окончания междоусобных распрей на всей остальной территории страны. Воинственные феодальные дома-победители и их коалиции рушились в бесконечной кровавой борьбе, становились жертвами новых победителей и новых коалиций.

Наличие внутренних таможенных границ, непрерывные кровопролитные столкновения между феодальными князьями и крестьянские восстания стали препятствием к развитию экономики Японии. Наступил период, когда многие феодалы, еще недавно добивавшиеся независимости от центра или пытавшиеся подчинить мечом более слабых соседей, почувствовали себя игрушкой обстоятельств. Ни одно феодальное княжество, будь то крупное или мелкое, не имело гарантий безопасного существования. В таком же положении оказались и купцы, еще совсем недавно наживавшиеся на честолюбивых устремлениях феодальных князей.

В критической ситуации, когда многие районы страны в результате войн, голода и эпидемий оказались опустошены, все социальные слои феодальной Японии оказались поставленными перед необходимостью установления твердой центральной власти. Нужно было пресечь центробежные устремления отдельных феодалов, добиться от них беспрекословного подчинения правительству и, наконец, противопоставить незатихающим крестьянским выступлениям собранную воедино силу феодального класса. Требовалась власть, которая смогла бы объединить раздираемые многолетними войнами провинции и даровать стране долгожданный мир.

Даже крестьянство оказалось заинтересовано в установлении единой прочной власти: оно переживало непрерывное хозяйственное разорение из-за войн и страдало от все возраставших притязаний феодалов, не ограниченных никакими законодательными установлениями.

В такой обстановке три полководца-феодала, которыми двигало стремление подчинить своей власти соседние княжества, объективно выступили в роли объединителей страны. Они присоединяли к своим владениям в центральной Японии провинцию и провинцией и таким образом шаг за шагом продвигались к созданию централизованного государства. Это были Ода Нобунага. Тоётоми Хидэёси и Токугава Иэясу, вошедшие в историю как «три объединителя Японии».

Глава XIII.

«Начало объединения Японии (1551–1582)»

Начало объединительного процесса было связано с именем Ода Нобунага, небогатого феодала из провинции Овари в центральной части о-ва Хонсю.

История сохранила для нас свидетельство человека, много раз встречавшегося с Ода Нобунага. Португальский миссионер Луиш Фроиш, проживший в Японии 34 года, так описывал его:

«Это был человек среднего роста, хрупкого телосложения, с редкими усами и высоким, приятно звучащим голосом. Он был честолюбив и высокомерен, но любил справедливость, не оставлял без наказания оскорбления, кем бы они не наносились. В то же время он был общителен и проявлял милосердие. Спал мало. Рано вставал. Ему было чуждо корыстолюбие. Он действовал всегда скрытно. Был очень ловок и искусен в военных делах, резок и несдержан в гневе, но отходчив. Он почти никогда не следовал советам подчиненных. Все относились к нему с уважением и почтением, хотя и очень боялись. Вина не пил, был умерен в еде, необыкновенно прост в поведении. Презирал японских императоров и князей, ни во что не ставил богов и идолов, не верил ни в какие пророчества и суеверия. И хотя сам принадлежал к буддийской секте Нитирэн, тем не менее твердо считал, нет ни бога, ни бессмертия души, ни потусторонней жизни».

О первых годах жизни Нобунага известно немногое. Он родился в 1534 г. Место его рождения точно не установлено; называют замок Нагоя или замок Сёбата.

Борьбу за объединение провинции Овари начал еще отец Нобунага — Нобухидэ. Он был способным человеком и умел привлечь на свою сторону самураев. В 1551 г. он скоропостижно кончался, и его сын Нобунага сделался главой дома Ода.

Овари была большой провинцией, и политическая ситуация в ней оставалась сложной. Ее удобное расположение, хорошие дороги привлекали внимание могущественных соседей, которые стремились прибрать ее к рукам. Опасность захвата особенно реально угрожала с востока и севера.

На востоке это был могущественный даймё Имагава Ёсимото, принадлежавший к дому сёгунов Асикага. Он сумел распространить свое влияние на соседнюю провинцию Микава и фактически захватил ее после смерти ее владельца Мацудайра Хиротада. В замке Имагава долгие годы находился в качестве заложника сын Хиротада — Такэтиё, позднее вошедший в историю под именем Токугава Иэясу.

Судьба его сложилась так, что в течение двух лет он был заложником и у Ода Нобухидэ. В августе 1547 г., когда 5-летний Такэтиё был направлен отцом «в залог» в ставку Имагава в Сумпу (совр. город Сидзуока), он был захвачен войсками Ода и переправлен в замок Нагоя. Ода Нобухидэ написал тогда Хиротада короткое письмо, в котором без всяких дипломатических уверток говорилось:

«Для вас гораздо лучше порвать союз с Имагава и объединиться со мной. Если вы этого не сделаете я убью Такэтиё».

Хиротада отказался выполнить это требование. Но Ода Нобухидэ все-таки рассудил, что убийство мальчика не пойдет ему на пользу и оставил его в живых. Позднее Имагава Ёсимото захватил одного из сыновей Нобухидэ. Произошел обмен, и в 1549 г. Такэтиё все-таки прибыл в Сумпу, где прожил 11 лет.

На севере независимости провинции Овари угрожал Сайто Досан. Насаждая свою власть с помощью грубой силы, он подчинил себе провинцию Мино и стремился распространить свое влияние и на провинцию Овари. Для этого он вступил в союз с даймё̄ Доки Ёриёси, принадлежавшим к династии сёгунов Минамото. В 1544 г. Сайто̄ вел борьбу с отцом Нобунага, которая закончилась своеобразным миром — он выдал свою дочь замуж за Нобунага.

С самого начала действия молодого Ода Нобунага были отмечены твердостью и необычайной жестокостью в реализации планов быстрого захвата всей провинции, где дому Ода принадлежала лишь западная часть. Утверждать свое лидерство как в провинции, так и в семье, приходилось с помощью силы и изворотливой дипломатии, заключения разного рода союзов, распадавшихся как карточные домики, когда надобность в них отпадала.

Ода Нобунага обладал настоящей разбойничьей хваткой, что, впрочем, ничуть не выделяло его из числа других крупных и мелких феодалов эпохи «воюющих провинций». Первыми жертвами его безудержного честолюбия стали его родственники. Стремление Нобунага к единоличной власти привело к жестокой войне, почти полностью уничтожившей феодальный дом Ода. Эта участь не миновала даже его младшего брата Нобуюки, обвиненного старшим в «связях с врагами».

Замок Киёсу, в котором обосновывался Ода Нобунага, стал местом, где разрабатывались планы новых завоевательных походов. Успешные военные действия, приведшие к подчинению Нобунага всей провинции Овари стали важнейшим стимулом к подготовке захвата теперь уже соседних провинций.

Первой на этом пути стала военная кампания против даймё Сайто Досан, прозванного за свое вероломство «гадюкой» (мамуси). Это был самый отъявленный негодяй даже среди сэнгоку даймё. Его хорошо укрепленный замок Инабадзё̄ был расположен в западной части провинции Мино.

Незадолго до этого произошла встреча Ода Нобунага с Тоётоми Хидэёси, будущим вторым «объединителем» Японии. Хидэёси, уроженец той же провинции Овари, по происхождению был крестьянином и начал службу у Ода простым слугой. Однако довольно скоро он оказался в войсках и принял активное участие в военных операциях. Его необычайная храбрость, находчивость и твердость в достижении цели, а также несомненные проявления военного таланта, были замечены, и он начал стремительное продвижение вверх по лестнице должностных назначений, которое завершилось присвоением ему звания самурая и, следовательно, введением его в состав военно-феодального дворянства. Совместная деятельность и взаимная преданность Нобунага и Хидэёси снизала их на долгие годы. Пока же кампания по захвату провинции Мино стала знаменательным событием для обоих из них — она впервые наглядно показала их чрезвычайно успешное взаимодействие.

На военном совете Ода Нобунага предложил разработанный им план штурма замка Инабадзё̄. План был настолько неординарен, что даже, в известной мере, противоречил здравому смыслу. Ни один из приближенных к Нобунага военачальников не согласился участвовать в реализации столь рискованного проекта. Хидэёси был единственным, кто принял и блестяще осуществил план Ода Нобунага.

Следующая, еще более значительная кампания была проведена Ода Нобунага против одного из крупнейших феодальных домов Имагава, владевшего провинциями Микава, Тотоми и Суруга. Имагава Ёсимото, в недавнем прошлом захвативший провинцию Микава, сам вынашивал план присоединения к своей территории земель Овари. Возможно, он давно бы осуществил его, если бы его собственные владения неожиданно не оказались объектом притязаний северо-восточного соседа — мощного феодального дома Ходзё.

Объединившись со своим родственником, крупным феодалом и известным полководцем Такэда Сингэн (выходцем из дома Минамото), Имагава быстро ликвидировал опасность на своих границах и тут же двинул 25-тысячную армию на владения Ода — западную часть провинцию Овари. Однако в тяжелейшей битве при Окэхадзама в мае 1560 г. Ода Нобунага, командуя значительно меньшими силами, нанес армии Имагава Ёсимото сокрушительное поражение. Сам Ёсимото погиб, были убиты 600 его самураев и 2500 пехотинцев-асигару.

Следовавшие один за другим успешные военные успехи Ода Нобунага, чей возраст едва достиг 25 лет, производили ошеломляющее впечатление на феодальные семейства соседних провинций центральной части Хонсю.

Необычайная активность и стремительность в подготовке и осуществлении все новых походов привела Ода и его сподвижников на поля сражений с крупнейшими феодалами — Такэда, Асаи, Китабатакэ, Асакура и др. Ода Нобунага одержал победы и над ними, причем не за счет каких-то случайных факторов, счастливого для него стечения обстоятельств (хотя случалось и это). Непрерывные войны, которые он вел буквально с первых дней получения власти над родовым имением, раскрыли в нем несомненные черты незаурядного полководца. Его войско, созданное из мелких самураев — собственников небольших земельных наделов — и из крестьян, отличалось дисциплиной, высокой профессиональной подготовкой и разнообразными нововведениями, повышавшими его боевую мощь.

Прежде всего, войска Ода Нобунага, в отличие от других феодалов, были оснащены огнестрельным оружием. Оно стало поступать в Японию начиная с середины XVI в., после появления там португальцев, и Нобунага регулярно получал его через торговцев покупавших его на юге Кю̄сю̄ у европейцев (португальцев и испанцев).

Это был совершенно новый для японцев вид вооружения, который в период смутного времени нашел широкое применение и произвел определенный переворот в военной технике. Каждый даймё̄ при его использовании применял свою тактику. Нобунага удалось добиться его максимально эффективного использования применительно к японским условиям ведения боя.

Поначалу огнестрельное оружие применялось лишь как вспомогательное средство, поскольку как само оно, так и боеприпасы стоили очень дорого. Позднее Нобунага удалось наладить его производство в Японии. Однако даже тогда свинец, необходимый для изготовления пуль, и

сырье для пороха приходилось ввозить.

Основу армии Нобунага составляли самураи, которые жили на подвластных ему территориях. Их отношения строились по принципу хозяин-слуга. В армии была жесткая дисциплина, что проявилось, когда в 1564 г. Нобунага вступил в столицу. С давних, пор повелось, что войска, вступив в город, начинали бесчинствовать и грабить. Моральный дух воинов падал, и было много случаев, когда неожиданная контратака врага приводила к недавнего победителя. Нобунага хорошо осознавал такую опасность, поэтому мародеров убивали без промедления.

Определенным нововведением было и создание отрядов пехоты (асигару). Подобная пехота уже имелась в армиях некоторых феодалов, но Ода Нобунага изменил способ ее боевого применения. В его войсках отряды асигару, созданные из крестьян, ставших, по существу, профессиональными воинами, дополняли самурайские отряды, и тем самым расширяли основную боевую чисть войска, тогда как в военной практике других феодальных домов асигару применялись лишь в качестве вспомогательных частей.

Одновременно Ода Нобунага разработал для асигару подробную тактику боя с использованием традиционного вооружения — больших, но легких кожаных щитов и несколько модифицированных, удлиненных до 5–6 м копий. Снаряженные таким образом асигару могли занимать оборону, прикрывшись щитами и ощетинившись «ежом» копий, и в то же время могли принимать участие и наступательных операциях, действуя согласовано с другими видами войск. Это, в частности, помогло Ода Нобунага разгромить даймё Такэда Кацуёри, и его тактика борьбы вошла в анналы военного искусства.

Излюбленными действиями Ода Нобунага были стремительные кавалерийские атаки и неожиданные и, как правило, весьма рискованные рейды в глубокий тыл противника, которые нередко определяли успех всей кампании. Нобунага отлично владел искусством маневрирования на местности, неожиданно атакуя противника в самый неподходящий для него момент. Он наносил удары под покровом ночи, когда противник меньше всего ожидал атаки и не был готов отразить ее. Кроме того, одной из особенностей его военной тактики было максимальное использование в боевых действиях неожиданных природных явлений, таких как ливни и грозы, и даже природных катаклизмов — тайфунов, землетрясений, наводнений.

Следует отметить, что с юношеских лет Нобунага занимался спортом и изучал военное дело, что было естественным в тех условиях — в то время война была образом жизни людей его круга. Он дважды в день упражнялся в верховой езде, овладевал всеми видами оружия, старательно осваивал приемы и методы ведения боевых действий. К тому же его поведение отличалось огромным мужеством и мгновенной реакцией на изменение ситуации. Необыкновенная изобретательность и фантазия не раз спасали его армию от казалось бы неминуемого разгрома и приносили победу.

Вскоре после битвы при Окэхадзама в замке Киёсу произошла встреча Ода Нобунага с Токугава Иэясу, ставшая знаменательной не только для них, но и для судьбы страны.

В ходе войны Имагава Ёсимото с Ода Нобунага молодой Токугава Иэясу (тогда он носил имя Мацудайра Мотонобу) воевал на стороне Ёсимото. Однако после гибели последнего в мае 1560 г. Мотонобу вернулся в свой фамильный замок Окадзаки и начал переговоры с Нобунага через своих верных вассалов, таких как Исикава Кадзумаса, и через родственников своей матери из рода Мидзуно. Это позволило ему порвать все связи с домом Имагава и весной 1561 г. заключить союз с Нобунага. Чтобы закрепить свои отношения с ним, он даже договорился женить своего сына на дочери Нобунага, хотя детям тогда было по 4 года от роду.

Этот брак состоялся в 1567 г. К тому времени, семья Мацудайра подчинила себе большую часть провинции Микава. Тогда же Мотонобу в последний раз поменял свое имя — он стал зваться Токугава Иэясу. Смена фамилии, вероятно, была вызвана тем, что в свое время выходец из рода Токугава из провинции Микава был усыновлен бездетной семьей Мацудайра, и Иэясу полагал, что смена фамилии даст ему возможность стать законным правителем провинции. Принятие фамилии Токугава оказалось очень удачным шагом. Спустя несколько лет были найдены свидетельства родственных связей Токугава с прославленной фамилией Минамото, что позволило Иэясу на законных основаниях провозгласить себя сёгуном, чего не сделали ни Нобунага, ни Хидэёси. Таким образом, оказалось, что смена фамилии обозначила начало пути Иэясу к высшей власти в стране.

Пока же Иэясу стал играть роль младшего партнера Нобунага. Он сумел договориться с Ода Нобунага о разграничении сфер влияния. Было решено, что Токугава Иэясу будет вести боевые действия на севере — в провинциях Тотоми и Суруга, а Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси обратят свои силы на расширение территориальных захватов в центре страны.

Таким образом возник прочный и действенный союз трех феодалов, который сделал возможной реализацию идеи объединения страны и воссоздания в Японии централизованного государства.

Между тем кризис сёгуната Асикага становился все явственнее. В 1564 г. в столице неожиданно умер канрэй Миёси Нагаёси. Он был крупнейшей политической Ффигурой, сменившей на этом важнейшем посту представителей дома Хосокава, в течение многих лет контролировавших деятельность сёгунов Асикага. Вскоре погиб и правивший в то время сёгун Асикага Ёситэру. Попытавшийся укрепить свое положение вопреки планам его ближайшего кружения, он был осажден в своей резиденции войсками

противника и вынужден был покончить с собой.

Сведения о заговоре и расправе с сёгуном стремительно распространились по всей стране, став для многих феодальных домов сигналом к вступлению в борьбу за обладание центральной властью. Но ранее других оценил обстановку и начал решительно действовать Ода Нобунага. С 50-тысячной армией он вступил в столицу, и, расправившись с виновными в смерти Ёситэру, провозгласил новым сёгуном его младшего брата Асикага Ёсиаки.

Однако, несмотря на успех молниеносной кампании, Ода Нобунага, видимо, все же не чувствовал себя достаточно сильным для прямого захвата власти. Начался период, внешне абсолютно не характерный для обычной системы его действий и манеры по ведения. Ода Нобунага осыпал благодеяниями призванного им же к власти сёгуна и на время отложил реализацию своего главного плана. Он начал строительство двух грандиозных дворцов для сёгуна и императора. Завоеванные им княжества были обязаны поставлять на строительство камень, дерево и другие строительные материалы, а также предоставлять рабочую силу.

Тысячи крестьян были согнаны в столицу на постройку дворцов, шедшую в необычайно быстром темпе — два огромных комплекса были возведены за всего лишь за 3 месяца. Скученность, изнурительный, почти беспрерывный тяжелый труд привели к болезням среди строителей и, как следствие, к высокой смертности среди них. Уникальность архитектуры и необыкновенная изысканность декора сооружений, украсивших столицу и ставших гордостью национальной культуры, были оплачены множеством человеческих жизней.

Однако столь необычная демонстрация преданности сёгуну со стороны Ода Нобунага была только маской. Все кончилось внезапно, при малейшей попытке сёгуна Ёсиаки проявить самостоятельность. Он сразу же был низложен (в 1573 г.), и одновременно Ода Нобунага ликвидировал сёгунат как систему правления. Тем самым завершилось более чем 200-летнее существование Муромати бакуфу.

Несмотря на упразднение сёгуната, все остальные структуры политической власти были сохранены Ода Нобунага почти без изменения. Тем не менее, он не провозгласил себя сёгуном, хотя этот титул наиболее точно отражал бы существо и характер его единоличной власти — военной диктатуры.

Нобунага решил построить для себя резиденцию и приступил к строительству замка в Адзути, которое завершилось в 1576 г. Замок Адзути стал не просто резиденцией Нобунага. Это был опорный пункт, откуда он управлял покоренными провинциями и проводил свою политику. Светская жизнь в замке Адзути была весьма оживленной. Ода Нобунага был человеком, имевшим много увлечений. Он знал толк в лошадях. Около замка Адзути бывали базары, где продавали лошадей, и где можно было выбрать коня на любой вкус. Другим его увлечением была соколиная охота, и у него было мною соколов, полученных в подарок из разных мест. Был он и поклонником борьбы сумо и, устраивая состязания, собирал у себя в замке иногда до 1500 борцов.

Тем временем Токугава Иэясу продолжал действовать в рамках договоренности с Ода Нобунага, достигнутой в 1561 г. Все эти годы Иэясу как бы находился под защитой Нобунага, извлекая из этого союза огромную выгоду. При этом он относился к Нобунага с чувством искреннего почтения и оставался ему верным другом.

Иэясу расширял свои владения теми же средствами, что и остальные даймё — в основном силой оружия и путем заключения временных союзов. В декабре 1568 г. Иэясу вторгся во владения Имагава, а в 1570 г. присоединил к своим владениям провинцию Тотоми. Действуя вместе с Нобунага, они разгромили два сильных феодальных дома — Асаи и Асакура — в битве при Анэгава недалеко от оз. Бива. Важную роль в этой победе сыграло применение огнестрельного оружия, что было тогда новшеством для Японии.

Чтобы закрепить свою власть над провинцией Тотоми, Иэясу переместил свою ставку из фамильного замка Окадзаки в город Хамамацу. После этого он принимал участие в битвах, которые успешно вел Нобунага со своими соперниками на северо-востоке от Киото.

В 1572–1582 гг. Иэясу значительно увеличил свои

владения и военные силы. У него оставался грозный соперник на востоке — даймё̄ Такэда Сингэн из провинции Каи, который был родственником Имагава Ёсимото. Дома Токугава и Такэда постоянно враждовали, тем более, что Сингэн стремился захватить провинцию Микава. Своим союзом с Нобунага Иэясу сковывал действия этого феодала. Он также заключил союз с восточным противником Такэда — Уэсуги Кэнсин. Войска дома Такэда считались одними из наиболее сильных. Они выиграли не одно сражение, демонстрируя хорошую выучку и высокие боевые качества. Одолеть такого противника было нелегко. Иэясу гордился своим военным мастерством, часто называя себя «лучшим лучником юга То̄кайдо». Но в борьбе с домом Такэда его самонадеянность однажды чуть не стоила ему головы. В декабре 1572 г. в битве при Микатагахара Иэясу потерпел поражение от Такэда Сингэн. В ходе этого сражения Сингэн потерял более 400 чел., а Иэясу — около 1200.

Иэясу пришлось отступить под покровом темноты в свой замок. Спасла его следующая хитрость. Он приказал развести огромные костры перед воротами замка, надеясь, что они послужу ориентиром для его разбежавшихся после разгрома вассалов, одновременно поставят в тупик противника. Когда войска Такэда Сингэн окружили замок, один из военачальников Иэясу широко распахнул ворота, а затем поднялся на сторожевую башню и стал бить в большой барабан, как бы давая сигнал к атаке силам, спрятанным в замке. Хитрость сработала — военачальники противника после небольшой ночной стычки отвели свои войска от стен замка, чтобы не попасть, как им казалось, в ловушку.

В 1573 г. Такэда Сингэн умер, но его сын Кацуёри продолжал строить захватнические планы в отношении провинции Микава. Иэясу и Нобунага пришлось вести с ним упорную борьбу. Одно из решающих сражений произошло около замка Нагасино, приграничной крепости Иэясу. Она была расположена на спорной территории в долине двух рек и блокировала путь в провинцию Микава. В 1575 г. войска Кацуёри обложили крепость, рассчитывая расчистить себе путь к югу. Иэясу и Нобунага объединили свои силы, чтобы воспрепятствовать этому. Была устроена засада в том месте, где Кацуёри должен был переправиться через реку. 21 мая произошло кровавое сражение, продемонстрировавшее превосходство огнестрельного оружия — вассалы Нобунага были вооружены португальскими ружьями. Но борьба Иэясу и Нобунага с Кацуёри продолжалась до 1582 г., когда Иэясу удалось распространить свою власть на провинцию Суруга.

Кратковременность пребывания у власти Ода Нобунага не позволяет достоверно оценить его масштаб как государственного деятеля. Однако многое свидетельствует о том, что он обладал большими способностями и в этой сфере. Так, до поры до времени он проводил весьма осторожную политику в отношении буддийских монастырей — крупнейших религиозных, политических и экономических центров феодальной Японии, хотя, по свидетельству современников, не верил ни буддийским, ни синтоистским богам и впоследствии продемонстрировал это, разорив немало буддийских святынь.

В этой связи нужно отметить взаимоотношения Нобунага с Императорским домом и придворной аристократией. Несмотря на полную утрату императором реальной власти, формально он оставался верховным правителем страны, религиозный престиж которого как потомка богини Аматэрасу использовали все правители Японии. Стремясь создать власть, свободную от влияния прежних структур, и отказавшись от титула сэйи тайсё̄гун, Нобунага, тем не менее, использовал императора для укрепления своего положения и авторитета. Он согласился стать кугэ (придворным), и таким образом вошел в политическую структуру двора. Он также вернул кугэ ранее принадлежавшие им земли, рассчитывая на их помощь в деле утверждения своего влияния на императора и двор.

В 1579 г. Нобунага усыновил принца, сына императора О̄гимати. В замке Адзути имелись специальные апартаменты на случай визитов императора; этим давалось понять, что будущий император будет часто его посещать.

Признаком государственной мудрости следует считать и то, что Нобунага не рассчитывал удерживать захваченные территории исключительно силой оружия. На первый план выступали широкие экономические выгоды, которые открывало создаваемое Ода Нобунага на месте перегороженных таможенными заставами княжеств единое экономическое пространство. Торговля получала возможность широко и беспрепятственно развиваться, что само по себе закрепляло территориальное объединение, а крестьянское хозяйство, разоряемое войнами в течение многих десятилетий, получало долгожданную стабильность существования.

Несомненно также, что Ода Нобунага обладал обостренным чувством нового, чутьем на полезные нововведения, не гнушаясь учиться и у врагов. Так, он учел и использовал практически все из реформ, которые провел в своих владениях Такэда Сингэн, один из его наиболее опасных соперников. Среди них были аграрные преобразования, подготовка земельного кадастра, организация добычи полезных ископаемых, в том числе золота, развитие сети дорог, торговли, различных видов производства, упорядочение налоговой системы и многие другие административные мероприятия.

Своими политическими успехами Ода Нобунага был обязан редкому соединению талантов полководца и реформатора с трезвым видением социальных проблем и способностью жестко и одновременно гибко действовать в кризисной ситуации. На его долю выпал начальный, самый тяжелый этап процесса объединения страны. Его последователи получили серьезное наследство. Можно сказать, что все созданное ими было, фактически, развитием начинаний Ода Нобунага. Преобразования, проведенные им, не затронули в основе ни политическую, ни экономическую систему страны, они лишь создали предпосылки для будущих коренных перемен. Но это был первый шаг в новое общество. Можно сказать, что Нобунага затворил ворота эпохи средневековья (тю̄сэй) и заложил первые кирпичи в фундамент здания нового времени (кинсэй), строительство которого завершили сёгуны Токугава. Своей борьбой за объединение Японии, хотя такой конкретной цели он себе не ставил, он проложил японскому обществу дорогу к периоду длительного мира.

Аграрные преобразования рассматривались Ода как одно первейших по важности мероприятий. Борьба, которую вел Нобунага, требовала не только больших людских сил, но и огромных материальных расходов. И главными источниками их пополнения было сельское хозяйство.

Сельское хозяйство, где было занято более 80 % населения, составляло основу жизни страны, и в силу этого именно его коснулись самые первые нововведения Ода Нобунага. При этом обширная система разнообразных мер на территории захваченных им княжеств была направлена по существу на создание единого экономического пространства и на комплексное решение социально-экономических проблем Так, политика, содействовавшая развитию торгового капитала — снятие таможенных барьеров между княжествами, отмена поборов, ранее взимавшихся за право провоза товара, — одновременно была выгодна и крестьянскому хозяйству. Нанося удар по феодальной замкнутости, она гарантировала крестьянской экономике защиту и стабильность, и, одновременно, открытость — возможность работать на расширявшийся рынок.

В XIV в. началось разложение системы сё̄эн и к середине XVI века она окончательно пришла в упадок. Владельцы сё̄эн теряли свои земли, которые переходили к новому феодальному сословию. Из среды мё̄сю и дзито̄ появились мелкие и средние феодалы, а крупные князья (даймё̄) в основном происходили из среды сюго. В условиях постоянной междоусобной борьбы даймё̄ стремились разными путями укреплять свою власть. В целях безопасности они отрывали от земли своих воинов (буси) и переселяли их в призамковые города.

Параллельно происходило формирование деревни как административно-хозяйственной единицы. Для управления деревней даймё назначали чиновников, как правило, из среды мё̄сю, главными обязанностями которых были сбор налогов, перепись земли и т. д. Одновременно укрепилось местное деревенское самоуправление, ведавшее орошением, использованием угодий, уплатой налога и другими вопросами, касавшимися хозяйственной деятельности деревни. В таких условиях политика Ода Нобунага в отношении деревни имела четко выраженную направленность. По существу, речь шла о воссоздании сюго с той разницей, что раньше эти чиновники, представлявшие центральную власть на местах, сами захватывали себе земельные владения, а теперь их место заняла военная элита, получавшая при назначении лично от Ода Нобунага огромные земельные пожалования. Щедрой рукой он раздавал управление завоеванными землями своему ближайшему окружению. По замыслу реформатора, поставленные во главе княжеств военачальники должны были силой оружия гарантировать строгий порядок в княжестве, социальную стабильность и беспрекословное подчинение, выполнение крестьянами их повинностей.

Сама по себе смена целого социального слоя, связанного с владением землей, происходила не впервые. После своего прихода к власти Асикага так же щедро награждали самураев, оказавших им действенную помощь в борьбе за власть. Но довольно скоро экономическое могущество этих домов стало основой их политических претензий, что, в конечном счете, и привело к падению второго сёгуната.

Все же, Ода Нобунага, видимо, полагал, что облагодетельствованный им слой «новых» даймё̄ будет надежной опорой его режима. Однако даже недолгий срок его диктатуры показал, что развитие социальной ситуации не всегда подчиняется однолинейной стратегии. Сам факт гибели Ода Нобунага от руки ближайшего сподвижника стал свидетельством того, что прежние благодеяния не имеют большой цены в борьбе за власть. Для преемников Ода Нобунага Тоётоми Хидэёси и Токугава Иэясу — понимание этого подвигло на создание порядка, основанного на гласном и негласном контроле за военным сословием и открытом, разветвленном и жестком за крестьянством.

Проведению реформ в сельскохозяйственной сфере предшествовало создание земельного кадастра (кэнти). Кадастр предполагал полный сбор сведений обо всех земельных угодьях с учетом их региональной специфики и о реальном состоянии системы землевладения и землепользования.

Кэнти проводились в Японии и до Нобунага. Даймё̄ Имагава, Такэда и Хо̄дзё̄, основные противники Нобунага, еще раньше осуществляли их в своих владениях. В результате кэнти точно определялись размеры земельных налогов. Учитывались и земли буси, полученные от даймё̄ в качестве феодов. Во многих владениях существовала система кандака — денежное измерение урожая, основной единицей которой был кан (3,75 кг) меди.

Кэнти, начатое Нобунага в 1568 г., преследовало чисто практические цели — выявить экономический потенциал даймё. Кроме того, это мероприятие было направлено против могущества буддийских монастырей, многие из которых владели обширными землями. Монастыри имели значительные вооруженные силы активно участвовали в междоусобных войнах. Это была реальная оппозиционная сила, которая заставляла с собой считаться.

Предстояло проделать скрупулезную работу — выяснить и фиксировать наличие разнообразных форм земельной собственности. По планам Нобунага, в дальнейшем предстояло унифицировать их на основе пользовавшейся его поддержкой княжеской феодальной собственности и, следовательно, упразднить такие ее виды, как собственность аристократических семей, храмов, мелких и средних феодалов и т. д. Составление земельного кадастра шло под непосредственным Контролем самого Ода Нобунага. Только самым ближайшим своим сподвижникам, таким как Сибата Кацуиэ, он разрешил самостоятельно осуществить в их княжествах эту сложную и ответственную операцию. Недовольство крестьян, их выступления против явно утяжеляющегося налогового бремени, прикрепления к земле и пр., подавлялись властями Ода Нобунага самым жестоким образом. Ода Нобунага, как правило, ограничивался получением сасидаси, т. е. сведений от владельцев земли о проведении переписи. При подозрении в утаивании земель представители Нобунага проводили обследования, и если подозрения подтверждались, все владения провинившегося феодала конфисковывались. Таким путем от крупных даймё̄ отрывался слой мелких феодалов-буси, которые лишались источника своего существования — и земли, и хозяина, — а крупные даймё̄ теряли свою военную и экономическую силу. Политика конфискаций касалась и монастырей. Так, во время переписи земель в провинции Ямато были конфискованы все земли храма Кофукудзи.

Реформы коснулись и налогов. Вся система налоговых отношений в аграрной сфере при Ода Нобунага была значительно упрощена. Устранение многоперсональной коммендационной лестницы с ее многоступенчатостью подчинения существенно сократила и локализовала путь налогового взимания. Теперь он шел от крестьянина непосредственно к феодалу. Но это одновременно означало утяжеление налогового гнета для крестьян. Налог с крестьянского хозяйства стал складываться из налога деньгами и оброка, исчислявшегося исходя из урожая, снятого с общей земельной площади — как с суходольных (хатакэ), так и заливных полей (суйдэн). Норма введенного Ода Нобунага налога оставляла 2:1 (две доли крестьянину, одна — феодалу).

Одновременно было предписано использовать золото и серебро качестве платежного средства при ввозе пряжи, лекарств, шелка, чайной посуды. Этим стимулировался импорт разнообразных товаров и, соответственно, обращение золота и серебра. Одновременно наметилось движение к продуктовой ренте. Рисовый налог (кокудака) был введен позднее, уже при Тоётоми Хидэёси, политика которого в отношении крестьянства отличалась еще большим ужесточением социального контроля и степенью

эксплуатации.

Как и вся реформаторская деятельность Ода Нобунага, его политика в отношении торговли и ремесел вела к формированию развитию единого национального рынка страны.

Основные экономические мероприятия стали осуществлять после прибытия Нобунага в Киото, а в Овари, Мино и других подвластных ему провинциях они начались раньше. Они касались положения торговцев и ремесленников в городе и деревне. Важнейшими из них были указы о свободных рынках (ракуити) и свободных цехах (ракудза).

Политику открытых рынков и открытых цехов Нобунага начал проводить в своих владениях. Первые свободные цехи появились в призамковом городе Адзути, принадлежавшем Нобунага. При этом он не ликвидировал остальные цеховые объединения, проводя политику поощрения торговой и предпринимательской деятельности. Он сохранил старую структуру цехового ремесла еще и потому, что такие города как Киото и Сакаи, которые широко славились своими искусными и удивительными изделиями, нуждались в сырье, а ликвидация старых цехов нарушила бы систему производственных и снабженческих связей. Следует отметить, что такая политика особенно способствовала расцвету городов и городским самоуправлением, стимулируя их экономическую активность. По мере исчезновения прежних политических осуществлялась и ликвидация таможенных застав (сэкисё). Застав было великое множество, их сооружали не только владельцы земель, но и монастыри и деревни. Сбор пошлины негативно отражался на цене товара. Убрать эти заставы пытались еще сэнгоку даймё̄, поскольку они мешали развитию рынков в их владениях и продовольственному снабжению.

Уничтожая заставы, Ода Нобунага лишал высоких доходов от таможенных сборов и феодалов, и обширную когорту придворных аристократов, и монахов богатых буддийских монастырей, Известна его борьба со столичной придворной аристократией, когда ему на время даже пришлось отступить, восстановив после многочисленных петиций прежние привилегии кугэ на семи киотосских заставах. Окончательно заставы были ликвидированы у при Тоётоми Хидэёси.

С многими купеческими фамилиями Ода Нобунага имел давние связи с тех пор, когда он закупал на Кю̄сю̄ привезенное европейцами огнестрельное оружие. Позднее Имаи Со̄кю̄, купец из города Сакаи, организовал для Нобунага его местное производство. За это ему было предоставлено право собирать налоги с нескольких ремесленных корпораций (дза).

Такая практика вознаграждения была обычной. В 1573 г. Ода Нобунага признал специальные права торгового дома Татибаная на контроль над двумя дза в провинции Этидзэн (совр. префектура Фукуи), производившими лекарства и шелк, а в 1576 г. — на Контроль над дза в провинции Оми

(совр. префектура Сига), производившим масло.

Наибольшие усилия Ода Нобунага были направлены на то, чтобы изъять корпорации ремесленников из под контроля придворной аристократии и буддийского монашества. В определенной степени ему удалось добиться этого. В этих случаях часть доходов от дза использовались Ода для вознаграждения своих вассалов.

Используя дза как постоянный источник дохода, Ода Нобунага осуществлял в отношении них не вполне последовательную политику; с одной стороны, ликвидировал на захваченных территориях препятствия для широкого развития торговли и ремесла, с другой — вводил различные ограничения на их деятельность, осуществлял скрупулезный надзор за выпускаемой продукцией и ее выходом на рынок. Предоставляя дза определенные привилегии, Нобунага выступал против монополии крупных объединений.

Развитию торговли и ремесла в городе и деревне содействовали указы Ода Нобунага о строительстве новых и ремонте старых дорог. Конечно, дороги для Нобунага имели прежде всего стратегическое значение, служили быстрому передвижению его армии во время наступательных операциях против феодалов соседних провинций. Но одновременно развитие дорожной сети объединяло созданное им единое экономическое пространство.

Нобунага прилагал немалые усилия к тому, чтобы наладить систему денежного обращения. В средневековой Японии центральное правительство не занималось чеканкой монет. В ходу были китайские (сунские и минские) монеты, хотя в Японии добывалось достаточное количество меди, чтобы чеканить собственную монету. Однако существовала внешнеторговая практика, когда японцы в обмен на медь получали китайскую медную монету (эйракусэн).

Поскольку не существовало строгого денежного стандарта, то широко практиковалась порча монет. Против этого и были направлены основные указы Нобунага. Правда, несмотря на введение строгих мер наказания, исправить положение ему не удалось. Упорядочение денежной системы было проведено позднее, при сёгунах династии Токугава.

Для ведения новых войн, содержания армии и закупок оружия Ода Нобунага требовалось много средств. Отсюда происходил его повышенный интерес к добыче драгоценных металлов. Ода Нобунага активно содействовал реконструкции старых рудников, открытию новых и имел план массовой чеканки монет. Но, несмотря на захват серебряных рудников в Икуно (провинция Тадзима, совр. префектура Хёго) и на о-ве Садо после победы над феодальным домом Ямана (потомками Минамото), золота и серебра все же было недостаточно. Тем не менее, по приказу Ода Нобунага была произведена чеканка золотых монет. По свидетельству купца Цуда Сокю из Сакаи, в принадлежавшим Нобунага замке Адзути он видел более 10 тыс. золотых монет.

В период второго сёгуната на процесс образования городов, наряду с экономическими, стали оказывать активное влияние и политические факторы. Формирование двух императорских столиц династии — северной, в Киото, и южной, в Ёсино, — содействовало активному развитию средних и мелких городов в этом районе, Большое значение в тот период приобрели города-порты. В центральном районе это были Сакаи, Хё̄го, Ёдо, Цу, на Кю̄сю̄ — Карацу, Хаката, Нагасаки, Кагосима, на севере страны — Сэндай. Через них шло снабжение столиц как всевозможными товарами, так и оружием.

Конец правления Асикага (конец XV–XVI вв.) характеризовался дальнейшим развитием городов, причем, наряду с быстрым ростом городских поселений (темпы строительства призамковых городов в Японии в конце XV–XVI вв. не имеют прецедента в мировой истории), происходило и их качественное изменение. Началась функциональная и структурная перестройка призамковых городов (дзё̄камати). Если раньше они возникали при резиденциях сюго даймё̄, которые были всего лишь укрепленными жилищами, то XV век стал периодом начала строительства настоящих замков со сложной системой укреплений, которые теперь становились центрами призамковых образований. Но главное — это то, что появилась тенденция сосредоточения в одном месте (городе) резиденции даймё, замкового укрепления и рынка.

Наиболее бурный рост японских городов наблюдался в XVI столетии. Он был вызван развитием производительных сил страны и общественного разделения труда, расширением внешней (прежде всего, с Китаем) и внутренней торговли, а также образованием крупных княжеств и призамковых городов, которые стали их политическими, экономическими и военными центрами. Наиболее крупными дзё̄камати середины XVI в. были Одавара, Футю̄ и Ямагути, население каждого из которых достигало 10 тыс. чел. Росли и города-порты. Порты Сакаи в центральной части Хонсю и Хаката на Кюсю, выросшие на внешней торговле, в середине XVI века имели население свыше 20 тыс. чел.

Но все же наиболее важным этапом формирования японских городов был, не XVI, а XV век. Активный рост городов в XVI в. был естественным и закономерным продолжением процессов формирования города и городской культуры в XV в. Именно к XV веку относятся качественные изменения дзё̄камати, процесс формирования их как политических, экономических и военных центров княжеств и, что особенно важно, складывания городской культуры.

При возникновении крупных феодальных княжеств произошла полная смена типа и структуры городских поселений. Замковые города как центры власти сперва сюго даймё̄, затем даймё̄ «эпохи воюющих провинций» и, наконец, даймё̄ периода Токугава — все три типа дзё̄камати, как правило, не были преемственны по отношению друг к другу. Чаще они строились заново. Владелец сё̄эн, состоявшего из разбросанных земельных наделов, строил свою резиденцию в окружении крестьянских участков. Она мало чем отличалась по типу от остальной застройки. Что касается дзё̄камати периода междоусобных войн, то они создавались прежде всего как военное укрепление с обязательным замковым сооружением, которое не только символизировало власть и мощь даймё̄, но и обеспечивало ему необходимую защиту.

Структура дзё̄камати XV–XVI вв. отражала особенности социальной иерархии, сложившейся в феодальном клане. Для нее была характерна упорядоченность всех социальных звеньев городской территории, ее тщательная распланированность. В известной мере, дзё̄камати XV–XVI вв. восстановили утерянную за предшествующие столетия практику выделения сакрального пространства в качестве городского центра: его роль стала играть замковая структура. Вблизи стены замка селились воины-буси в соответствии с их рангами и экономической значимостью.

Характерной чертой, свойственной любому средневековому японскому городу, были замкнутые, изолированные улицы (каждая улица замыкалась воротами). Город не имел стен, отделявших его от окружающей местности, и в то же время наглухо отгораживал свои улицы одну от другой.

Главной причиной этого явления были регламентации, которые стали вводить власти при Ода Нобунага. Они распространялись на купечество и на богатых представителей ремесленных корпораций-дза, и положили начало ставшим впоследствии обычными кампаниям по «борьбе с роскошью». Но надо признать, что Ода Нобунага, получая от купечества кредиты, в очень редких случаях пытался реально препятствовать концентрации богатств в его руках, рассчитывая использовать их в собственных целях.

Обходя регламентации в отношении жилых помещений, осакское купечество создало даже особый тип построек, в котором строго соблюдалась регламентированная ширина фасада (9 м), зато в глубину квартала дом имел протяженность в 4 раза больше. К тому же, чтобы не платить налог за окна, делали полностью глухой фасад с одной дверью, закрытой, как окно, деревянной решеткой и пропускавшей свет в помещение. Скромность фасада восполнялась богатством и роскошью интерьера.

Положение ремесленников отличалось еще более строгими, чем для купечества, регламентациями и контролем. Занятие ремеслом было наследственным. Ремесленники были организованы цехи-дза, которые обладали монополией на производство определенных

товаров и имели четкую внутреннюю иерархию.

Регламентации способствовали социальному обособлению отдельных районов, кварталов, улиц. Социальное расслоение демонстрировала каждая городская улица, разбитая на пятидворки, во главе каждой из которых стояло наиболее богатое семейство. На ряду с остальными четырьмя семействами, к пятидворке примыкали квартиронаниматели, подчинявшиеся общине, но не имевшие в ней права голоса. Таких семей в пятидворке насчитывалось иногда 10–15.

Улицы японского города не были правильно распланированы, и на них иногда было по несколько ворот, отделявших различные участки одной и той же улицы. Сложное переплетение переулков и улиц-щелей породило сохранившуюся до наших дней форму указания адреса, включавшего не улицу, а район, квартал и номер дома.

Одной из черт средневекового японского города, отличавших его от города раннего периода, было уменьшение количества храмов в городской черте. Это было связано с возросшим влиянием учения дзэн, придававшего большое значение самосозерцанию и, следовательно, уединенности, что наложило отпечаток на развитие интерьера, на садовое искусство, на структуру и облик города в целом. Это четко видно при сравнении застройки древнего Киото и городов, возникших в более поздний период. Если в Киото насчитывалось несколько тысяч храмов, то в средневековом Нагасаки их было всего 62, большая часть которых была расположена за городом.

Средневековый японский город формировался как многофункциональный социальный организм. Поэтому он как бы отражал в себе особенности развития всей страны, и можно сказать, что именно тогда сложился его общенациональный тип. Типологические характеристики японского города (храмовый, транспортный и призамковый), сложившиеся в ту эпоху, стали основой, на которой вплоть до новейшего времени шло развитие городских образований в Японии.

Феодальные княжества все больше теряли свой замкнутый характер. Усилившийся процесс общественного разделения труда активизировал формирование внутреннего общенационального рынка, несмотря на то, что страна еще не была окончательно объединена (южные княжества фактически сохраняли независимость).

Рост внутренней торговли, развитие сети коммуникаций содействовали появлению крупных городов — центров политической и экономической жизни. Главными из них были Осака, Киото, Сакаи, Нагасаки.

Крупные купеческие дома, как правило, были зависимы в своей деятельности от интересов представителей верховной власти. В Киото они ориентировались на потребности императорской столицы, и лишь в Осака купечество занимало более независимую позицию, добившись различных привилегий. Мощные купеческие гильдии [кабунакама] и корпорации ремесленников (дза) постепенно превратили О̄сака в главный центр коммерческой деятельности, в город, где сформировался рисовый товарный рынок. В Осака уже при Ода Нобунага даймё̄ свозили со всех княжеств производимую там товарную продукцию (рис, шелк, хлопчатобумажные ткани, лаковые изделия, фарфор, бумагу, воск и др.). Позднее, при правлении Токугава, в О̄сака возникла рисовая биржа, скупавшая рис и дававшая кредиты под залог будущих урожаев, а также биржи по оптовой торговле рыбой и овощами. Хотя главным мерилом ценности оставался рис, все более широкое распространение получали деньги.

Торговый капитал завоевывал все более прочные позиции в жизни города. Наибольшим влиянием пользовались гильдии оптовых торговцев каким-либо одним видом товаров или монополизировавших торговые операции в определенной части страны.

Торговый капитал, содействуя укреплению связей между отдельными районами, постепенно начал вмешиваться в ремесленное производство. Купцы снабжали ремесленников сырьем и скупали готовые изделия. Выступая в качестве посредников между ремесленниками и рынком, они диктовал вид, качество и количество продукции. Скупая, например, хлопок на Кю̄сю̄, они снабжали им прядильщиков в О̄сака, готовую пряжу передавали красильщикам, ткачам и т. д. Ремесленники, таким образом, специализировались на отдельных этапах процесса производства того или иного продукта, все больше подчиняясь купцам, превращавшимся в капиталистических предпринимателей. По-видимому, в конце XVI в. в Японии в отдельных отраслях уже возникли первые немногочисленные мануфактуры (в основном, текстильные и производившие продукты питания). Преобладающей формой производства была подчиненная скупщику-торговцу работа на дому, другими словами — рассеянная мануфактура.

Параллельно с укреплением экономической мощи городов шла многовековая, кровопролитная борьба за правовой статус города как социального организма. По правовому положению города Японии делились на 3 категории: принадлежавшие государственным властным структурам, владельческие (княжеские) и «вольные». Однако фактически правовой статус любого из них не был сколько-нибудь стабилен.

Прямое государственное управление в городах с его жесткой и мелочной административной опекой ставило городское развитие в более тесные рамки по сравнению с «вольными» городами или даже с дзё̄камати. Для последних было характерно более свободное и динамичное устройство, стимулировавшее развитие ремесла и торговли, а в дальнейшем — нового образа жизни городского сословия, городской культуры.

В Японии было всего несколько независимых от

феодальных властей, самоуправляющихся городов. К ним относились Сакаи и Хаката, выросшие и разбогатевшие на внешней торговле в конце XV–XVI вв., Нагасаки — центр торговли с иностранцами, и Осака — центр торговли рисом. Полицейское и судебное право в них принадлежало городским властям. Имели они и свои войска самообороны, что в условиях непрерывных войн позволяло обеспечить безопасность горожан и сохранять условия для развития производства и торговли.

Наиболее известными из самоуправляющихся городов того периода были Сакаи на побережье Внутреннего Японского моря и Хаката на о-ве Кюсю.

Хаката был известен как центр традиционного ремесла Южной Японии — таких специфических производств, как «ткани Хаката», «куклы Хаката», керамика и фарфор Хаката и пр. Кроме того, в город свозилась разнообразная продукция традиционных ремесел из других районов Японии, предназначенная для продажи на внешних рынках Китая, Кореи и Юго-Восточной Азии.

Сакаи еще в XIV в. получил «вольную» от дома О̄ути, на земле которого он располагался. Уровень городского самоуправления, его статус позволял сравнивать Сакаи с вольными городами Европы. Это был богатый, независимый город с широкими внешнеторговыми связями с Юго-Восточной Азией, имевший собственную наемную армию (ёхэй). Сакаи выкупил землю, на которой стоял, и теперь вся она принадлежала городу, который опоясывал ров — символ независимости.

Городское население в XV–XVI вв. составляли крупные феодалы, самураи-землевладельцы, проживавшие в городе, служилые самураи, торговцы, ремесленники, монахи многочисленных буддийских монастырей и синтоистских храмов, крестьяне, поселившиеся на городских окраинах, различные деклассированные элементы. Это свидетельствовало об открытости города и высоком уровне мобильности населения, чему, в известной мере, способствовала политика даймё̄. Переселение самураев из всех дзё̄камати в один, главный в провинции, влекло за собой целую волну переселенцев — ремесленников, купцов и пр. Городское население, не принадлежавшее к феодальному классу, занимало последние ступени сословной лестницы. Юридически горожане имели меньше прав, чем остальные сословия, но экономическая сила торговцев и богатых ремесленников обеспечивала им возрастающее политическое влияние в стране. Оба социальных слоя были связаны с обслуживанием феодалов-даймё̄, которые, используя капиталы богатого городского населения, стремились опереться на него для укрепления своего положения.

Нестабильность правового положения касалась фактически всех городских слоев. Даже юридические и фактические привилегии самураев не спасали их от репрессивных мер властей. Общее кризисное состояние высшего сословия привело к активному размыванию его нижнего слоя — служивых самураев, пополнявших теперь ряды деклассированных элементов и нового слоя лиц «свободных профессий» — учителей, художников, врачей.

Помимо самураев, они рекрутировались и из других сословий — купечества, ремесленников. Эта «протоинтеллигенция» испытывала постоянное давление режима, стремившегося ограничить возможности развития этого слоя. Поэтому очень часто его представители становились выразителями недовольства горожан и даже нередко руководили выступлениями городского люда, отражавшими рост социальных противоречий в городе.

В период, когда еще существовала власть сёгунов Асикага, Ода Нобунага отказался от предлагавшихся ему почетных титулов в пользу получения права на размещение своих представителей в нескольких городах. Эти города были важнейшими транспортно-экономическими и политическим центрами в центральной части Хонсю — Оцу (на южном побережье оз. Бива), Кусацу (к востоку от Оцу), Сакаи. Но главное было в том, что за время сэнгоку дзидай (1467–1573) они получили самоуправление, и Нобунага хотел добиться установления контроля над ними.

Хотя политика Ода Нобунага, в целом, содействовала развитию городов, это совсем не означало, что не могло быть мгновенного и резкого изменения курса. Малейшего несогласия с волей диктатора было достаточно для того, чтобы на город обрушились репрессии. Особенно настороженно Нобунага относился к так называемым вольным городам.

В провинциях, подчиненных Ода Нобунага, тоже были города с городским самоуправлением, и он уважительно относился к этому статусу. Причины этого были, главным образом, экономическими, но и поддержка горожанами политики, проводимой Нобунага, имела для него большое значение. Многие экономические мероприятия Ода Нобунага начал проводить в своем призамковом Городе Адзути.

Однако по мере расширения и укрепления его власти отношение Ода Нобунага к городскому самоуправлению менялось. Ведение постоянных войн заставляло Ода Нобунага изыскивать все Новые резервы. В 1568 г. он обложил Сакаи тяжелым военным налогом [ясэн] в размере 20 тыс. кан [1 кан = 3,75 кг] серебра, от уплаты которого город отказался. Одновременно от уплаты военного налога рисом отказались еще два города — Камигё̄ (севернее Киото) и Амагасаки. С последними Нобунага поступил в своем излюбленном стиле: оба они были окружены войсками, атакованы и сожжены.

Не менее решительно действовал Ода Нобунага и против купцов Сакаи. Он увеличил сумму налога до 25 тыс. кан и двинул войска к Сакаи, пригрозив сжечь город дотла. Зная, что этот ультиматум — не пустые угрозы, горожане сдались и уплатили требуемую сумму. Однако дело этим не кончилось, Нобунага обложил город новым огромным налогом и потребовал его ежегодной выплаты. Тогда старейшие, убеленные сединами представители главных купеческих домов отправились в личный замок Нобунага в Адзути, чтобы выразить свой протест. Нобунага жестоко расправился с «парламентерами» — он бросил их в тюрьму, а затем, после неудачной попытки вырваться из заключения, казнил.

Ода Нобунага полностью поставил Сакаи под свой контроль. Ров вокруг города — символ независимости — был засыпан. В дальнейшем, при Тоётоми Хидэёси, в Сакаи был назначен бугё (специальное должностное лицо), но самоуправление города было сохранено. В период правления Ода Нобунага, а затем Тоётоми Хидэёси часть городов, которые переходили под контроль военных диктаторов, составляли категорию «непосредственно контролируемых владений». Для управления городами, представлявшими особую важность для режима, назначались специальные чиновники.

Помимо прочего, Ода Нобунага рассматривал введение такого управления как род репрессий. Так, в наказание за союз, заключенный с находящимся в опале Сакаи, к категории «непосредственно контролируемых владений» был отнесен город Хирано.

Как правило «непосредственно контролируемые владения» были весьма прибыльными для государственной казны. В конечном тоге, в их список попали Киото, Осака, Нара, Оминато (совр. префектура Аомори на севере Хонсю),

Хаката, Нагасаки и Сакаи.

В XIV–XVI вв. непрерывные феодальные междоусобицы и крестьянские восстания лишили политической стабильности всю центральную часть Хонсю̄. В тот период значительную общественную роль начали играть буддийские школы. Среди них наиболее популярными стали Тэндай (Опора небес), Сингон (Истинное слово), Хонган (Великий обет).

Монастыри этих школ были не только религиозными, но крупными экономическими и военными центрами. Создавались буддийские экономически самостоятельные общины, вовлекшие в себя самые широкие слои населения крестьян и горожан, ремесленников и торговцев и даже значительное число самураев. Неприступной крепостью на горе Хиэй, в окрестностях Киото, возвышался монастырь Энрякудзи секты Тэндай. Крупнейшим религиозным и культурным центром провинции Сэццу и района Нанива (совр. О̄сака) был храм Хонгандзи секты Синсю̄.

В 1497 г. Рэннё, VIII Патриарх — настоятель хра-ма Хонгандзи, завершил строительство укреплен-ного монастыря Исияма Гобо. Он был расположен в возвышенной части Нанива. Определить точное положение Исияма Гобо̄ сейчас довольно трудно. Археологи выдвинули два предположения. Согласно одному из них, монастырь располагался на территории современного осакского квартала Хоэндзака-мати; согласно другому, он находился в районе Осакского замка. Вторая версия, пожалуй, более убедительна, ибо имеется доку-ментальное подтверждение строительства замка на месте храма Исияма Хонгандзи.

Храмовое хозяйство Исияма Гобо укреплялось с каждым десятилетием. Месторасположение монастыря оказалось на редкость удачным. Водные артерии Нанива — рукава рек, старые каналы и новые, сооруженные монахами, пересекались со множеством сухопутных и речных маршрутов района Кинай. Монастырь поддерживал связи и с иностранными купцами. Суда из Китая и стран Юго-Восточной Азии по каналам и руслам рек подходили к самым стенам храмовых зданий и швартовались у монастырской пристани. Китайские суда доставляли в Японию шелк-сырец, разнообразные ткани (некоторые из них по качеству были гораздо лучше японских и ценились примерно вдвое дороже). Выгодной статьей обмена считались и медные деньги, которые привозили в Японию китайские купцы.

Среди японских товаров немалую долю составляли изделие монастырских ремесленников, в том числе оружейников Исияма Гобо̄, которые высоко ценились в Китае и других странах. Оружие (пики, мечи), изделия из серебра и золота, медные курильницы и драгоценные веера японского производства имели большой спрос благодаря их высокому качеству и красоте художественного оформления.

Торговля, которую успешно вели монахи Исияма Гобо̄, приносила им немалые прибыли. В результате храмовые территории во второй половине XVI в. значительно расширились. Множество крестьян бежало из соседних княжеских владений под защиту неприступных стен монастыря, спасаясь от феодальных распрей.

Однако дни существования мощного буддийского центра были уже сочтены. Ода Нобунага с недоверием относился к буддийскому духовенству и к монастырям, не без оснований считая их оплотом сепаратизма, обладавшим к тому же немалой военной силой. Наиболее значительными противниками Нобунага считал монастыри Исияма Хонгандзи и Энрякудзи. В 1570 г. он предъявил ультиматум главному настоятелю Исияма Хонгандзи — Кэннё, потребовав безоговорочной капитуляции, полного подчинения себе всего населения Исияма Гобо̄, а также передачи ему огромных богатств монастырского города. Кэннё ответил отказом.

Началась жестокая 11-летняя борьба монастыря с войсками Ода Нобунага. С первых же дней осады монахи обнаружили подготовку профессиональных воинов, а Кэннё — талантливого военачальника. Они великолепно ориентировались в военной обстановке, делали правильные стратегические и тактические расчеты. Много раз защитники осажденного города не только отбивали ожесточенные атаки, но и сами переходили в наступление.

В известной мере положение осажденных облегчалось тем, что Ода Нобунага вел борьбу на нескольких фронтах. Он отвлекал значительные силы на осаду монастыря Энрякудзи и на наступление на соседний с Нанива портовый город Сакаи. Осажденные в Энрякудзи не только оказывали сопротивление, но и наносили серьезный урон войскам Нобунага — оборону возглавлял сонет при настоятеле монастыря, в котором действовали, как и в Исияма Гобо̄, решительные и опытные воины-монахи.

Многократные попытки Ода Нобунага взять Энрякудзи всякий раз заканчивались провалом. Так продолжалось до тех пор, пока в 1571 г. он не пришел к выводу, что расположенный на вершине горы монастырь можно взять, опоясав все склоны и укрепления войсками. Таким образом, многомесячная осада полностью и изолировала гору Хиэй от окружающего мира. Медленно сжимая кольцо осады, воины обстреливали крепость зажигательными стрелами. Монастырь был сожжен, в огне погибли и все его обитатели. Энрякудзи — один из крупных центров буддийской культуры, богатейшее хранилище древних рукописей, книг и многих уникальных ценностей — перестал существовать.

Завершив кампанию в центральном районе, Ода Нобунага, на ряду с подготовкой к новым походам против феодалов юга страны, приступил к решительным действиям против ненавистных монахов Исияма Гобо. Честолюбивому диктатору не давал покоя тот факт, что в течение 11 лет его армия так и не смогла справиться с противником. Особенно его раздражало то, что монастырский город продолжал активно торговать с противниками Ода Нобунага. Возрастал и политический авторитет Исияма Хонгандзи. Дальновидная политика Кэннё, находившего возможность давать приют тысячам паломников к святым местам, способствовала славе и легендарной известности храма Хонгандзи в стране.

В 1581 г. Ода Нобунага приступил к штурму ненавистного монастыря. На этот раз его усилия увенчались успехом. Его армия повторила то же, что и при взятии Энрякудзи. Огромный монастырский город был сожжен дотла. Три дня горели торговые склады и пристани, храмы, жилые здания и обширные ремесленные кварталы. От мощной каменной крепости не осталось и следа. После пожара на огромном пространстве остались лишь горы пепла.

После разгрома монастыря Исияма Гобо Хонгандзи и победы над домом Такэда, Ода Нобунага намеревался двинуться на юг. Покорение оставшейся части юго-западных территорий Хонсю̄, о-ва Сикоку и о-ва Кю̄сю̄ неминуемо вело к кровопролитной борьбе с феодальными домами этих районов. Это были, прежде всего, могущественный клан Мо̄ри, поддерживавший тесные связи с Симадзу, крупнейшим феодальным домом о-ва Кюсю, и дом Тёсокабэ фактически контролирующий всю территорию о-ва Сикоку.

Возглавить армию, перед которой стояли столь серьезные задачи, Ода Нобунага доверил Тоётоми Хидэёси, своему ближайшему и верному сподвижнику, неоднократно блестяще проявлявшему себя в военных кампаниях.

Войска Хидэёси ушли на юго-запад, двигаясь навстречу армии Мо̄ри Тэрумото. Ода Нобунага с небольшой дружиной возвращался в столицу. На окраине он остановился в храме Хонно̄дзи) на ночлег. Ночью храм был окружен значительно превосходящими силами, и начался неравный бой. Осознав безнадежность сопротивления, Ода Нобунага покончил с собой. Его примеру последовал и его старший сын Нобутада.

Нападение на Нобунага совершил его близкий соратник, обязанный диктатору своим возвышением и привилегиями. Это был Акэти Мицухидэ, составивший разветвленный заговор, целью которого было убийство не только Ода Нобунага, но и Тоётоми Хидэёси, Токугава Иэясу и др. После гибели Нобунага он провозгласил себя сёгуном, но пробыл им только несколько дней. Между тем войска Хидэёси приблизились к расположению армии Мори. Случайно Хидэёси узнал о трагедии в Хонно̄дзи раньше, чем эти сведения получил Мо̄ри. Реакция Хидэёси была мгновенной. Использовав свой дипломатический талант, он заключил с Мори перемирие и повернул войска в сторону столицы. Через день Мо̄ри узнал, что обманут, но изменить уже ничего не мог.

12 июня 1582 г. произошла битва при Ямадзаки, в которой Тоётоми Хидэёси разгромил армию Акэти Мицухидэ. Последний попытался спастись бегством, но был убит, и голова его была выставлена для устрашения врагов на развалинах храма Хоннодзи.

Глава XIV.

«Деятельность Тоётоми Хидэёси (1582–1598)»

Гибель Ода Нобунага вызвала большое волнение в стране и привела к борьбе за лидерство среди его сподвижников. Главными соперниками в борьбе за власть были Тоётоми Хидэёси, Токугава Иэясу и Сибата Кацуиэ, ближайший друг семьи Ода Нобунага.

По инициативе Сибата Кацуиэ в конце июня 1582 г. было созвано совещание нескольких самых близких сподвижников Ода Нобунага в замке Киёсу [провинция Овари]. С самого начала вопрос о наследовании власти вызвал острые разногласия среди прежних соратников. Сибата Кацуиэ выступил за передачу всей полноты власти младшему сыну Ода Нобунага — Нобутака, отличившемуся в битве при Ямадзаки. Но это предложение совсем не понравилось среднему брату — Ода Нобукацу.

Использовав эту ситуацию, Тоётоми Хидэёси провозгласил наследником Ода Нобунага его трёхлетнего внука от старшего сына Нобутада, погибшего вместе с отцом. В историю он вошел под именем Ода Хидэнобу.

Спустя некоторое время Тоётоми Хидэёси приказал выдворить Ода Нобутака из отцовского замка Гифу и поместить его в один из монастырей в провинции Овари. Нобутака не вынес такого позора и покончил с собой. После этого малолетний «наследник» был отправлен в замок Гифу. Хидэёси установил ему годовой доход и 300 тыс. коку и больше о нем ни разу не вспомнил. На совещании в Киёсу по существу был произведен раздел личных владений Ода Нобунага, часть которых перешла к его сыновьям, но основная часть была передана участникам встречи. Больше всех получил Тоётоми Хидэёси. До тех пор, несмотря на то, что значительная часть владений Ода Нобунага была завоевана при непосредственном участии Тоётоми Хидэёси, в своем непосредственном владении он имел одну провинцию Харима (совр префектура Хёго). Теперь же он стал обладать пятью провинциями

Харима,

Кавати,

Ямасиро,

Авадзи

и Тамба [ныне — префектура Чиба].

Решение Хидэёси добиваться власти любой ценой было вполне очевидно, и его столкновение с Сибата Кацуиэ на этом пути было неизбежно. Вовлекшая в свою орбиту множество феодальных домов жестокая борьба за власть между Тоётоми Хидэёси и Сибата завершилась в апреле 1583 г. кровопролитным сражением при Сидзугадакэ и взятием замка Китаносё, где покончили жизнь самоубийством Сибата Кацуиэ, его жена Оити, сестра Ода Нобунага, и свыше 80 вассалов и фрейлин. Однако, эта кровавая победа не была последним этапом борьбы Тоётоми Хидэёси за власть. Когда погиб Ода Нобунага, Иэясу находился в городе Сакаи. Узнав о гибели Нобунага, он поспешил в столицу, но его опередил Хидэёси, и Иэясу ничего не оставалось, как вернуться назад. Однако, воспользовавшись атмосферой смятения и растерянности, вызванной внезапной гибелью Нобунага, он сумел утвердить свое лидерство еще в двух провинциях — Каи и Синано. Между тем, окружение Токугава Иэясу вело активную кампанию против «узурпатора» и предателя», как они называли Хидэёси. На свою сторону они привлекли целый ряд даймё̄.

Уже к 1583 г. Иэясу достиг такого положения, что заставил считаться с собой. Это был вынужден признать и сам Хидэёси. Отношения между ними зловеще ухудшились в 1583 г., когда Иэясу несколько раз воздержался от проведения переговоров с Хидэёси. За это Хидэёси в 1584 г. напал на крепость Иэясу у горы Комаки. В апреле произошли сражения близ Нагакутэ, где с каждой стороны участвовало по 3 тысчи человек. Уверенный в своих войсках и военачальниках, Хидэёси не стал присутствовать на поле битвы. Однако Иэясу одержал уверенную победу. После битвы Иэясу снова уклонился от личной встречи с Хидэёси, узнав о чем, последний воскликнул:

— Вот человек, которого невозможно поймать ни сетью, ни веревкой. Он ловок, находчив и у него трезвый ум. Другого такого вы не найдете во всей стране, сколько бы не искали! Но рано или поздно я заставлю его прибыть в Киото.

Соперники заключили перемирие, не переставая

при этом интриговать друг против друга. Это была временная передышка, во время которой обе стороны готовились к новым сражениям. Хидэёси постарался «приручить» Иэясу, установив с ним родственные отношения. У него была сводная сестра Асахихимэ, дочь его отчима. Он развел ее с мужем, предложил тому 50 тыс. коку в качестве утешения, но муж отказался от вознаграждения и ушел в монахи. Затем он заставил сестру выйти замуж за Иэясу. Сам Хидэёси на церемонии бракосочетания не присутствовал. Вторым шагом для укрепления союза было желание Хидэёси и усыновить семилетнего сына Иэясу — Хидэтада [при рождении ему было дано имя Наганару], которого отец собирался сделать своим наследником. Поскольку Иэясу был уверен, что Хидэёси хочет использовать его сына как заложника [он хорошо помнил свое детство], он поставил три условия:

I) Хидэтада будет его преемником, даже если от брака с сестрой Хидэёси появятся дети;

II) Хидэтада не должен иметь статус заложника;

III) Хидэтада должен будет унаследовать целиком четыре провинции.

Хидэёси отдал должное предусмотрительности своего соперника и довольно быстро уведомил его о своем согласии.

Установление родственных связей ничего не изменило в отношениях между Иэясу и Хидэёси. Асахихимэ умерла спустя 4 года. Детей в этом браке не было. Асахихимэ похоронили при храме То̄фукудзи, и вскоре все о ней забыли. Иэясу больше не женился, все его помыслы были устремлены в будущее, где главное место отводилось борьбе с Хидэёси.

Все же в последующие несколько лет напряженные отношения между Иэясу и Хидэёси внешне ни в чем не проявлялись. Хидэёси был занят военной кампанией на островах Сикоку и Кю̄сю̄, в то время, как Иэясу налаживал управление своими пятью провинциями.

Дальнейшие события показали, что выжидательная тактика Токугава Иэясу оправдала себя. Иэясу дождался своего часа, в то время как открытые соперники Хидэёси были сурово наказаны. Впрочем, Хидэёси расправился и с теми, кто так или иначе помогал Иэясу в противостоянии с ним. Два буддийских монастыря Иэгоро и Сайга — были сожжены дотла, были разорены провинции Идзуми и Каи. С необычайной жестокостью было подавлено и вспыхнувшее в ходе этой расправы крестьянское восстание.

Весной 1585 г. Тоётоми Хидэёси начал подготовку к военному походу на о-в Сикоку. Там богатый даймё Тёсокабэ Мототика фактически полностью контролировал все четыре провинции острова. Дом Тёсокабэ имел свой семейный законодательный кодекс (кахо̄), охватывавший все стороны политической, экономической и социальной жизни островного сообщества. В июне 1585 г. почти 100-тысячная армия Тоётоми Хидэёси, с участием войск Мо̄ри Тэрумото, недавнего противника, осуществила высадку на Сикоку. Дом Тё̄сокабэ капитулировал. Впоследствии наследник Тё̄сокабэ Мототика стал верным вассалом семейства Тоётоми Хидэёси и погиб вместе с членами семьи Хидэёри (сына Хидэёси) во время штурма Осакского замка войсками, Токугава Иэясу.

После длительной подготовки в марте 1587 г. Хидэёси начал Поход, целью которого было покорение Кю̄сю̄. После нескольких сражений мощный феодальный дом Симадзу, влияние которого было сильно на всем Кю̄сю̄ и на юге Хонсю̄, признал себя побежденным. Хидэёси не проявил милосердия: он приказал убить всех лиц мужского пола из дома Симадзу, включая маленьких детей.

Военная кампания на Кюсю продолжалась недолго — всего около двух месяцев. Свою роль в этом сыграло не только объединение под началом Тоётоми Хидэёси войск из разных регионов страны, но широкая финансовая помощь торгово-коммерческих кругов городов Сакаи и Хаката. Хаката, сильно пострадавший от военных действий на острове, даже получил за это от Хидэёси значительные привилегии — купцам из этого города предоставлялась полная свобода коммерческой деятельности не только во внутренних районах страны, но и право независимого ведения внешней торговли.

Военная кампания на Кюсю обнажила и поставила перед Хидэёси новую проблему — рост иностранного влияния и расширение миссионерской деятельности на японской земле.

Как и Ода Нобунага, Тоётоми Хидэёси длительное время относился к пребыванию европейцев в Японии чисто утилитарно, используя их для получения огнестрельного оружия из Европы. Он встречался с европейцами, вел беседы, даже устраивал диспуты между буддийскими и христианскими монахами. В его окружении было немало принявших христианство. Полководец Кониси Юкинага, возглавлявший армию во время корейского похода, также был христианином.

Однако, прибыв на Кюсю, Тоётоми Хидэёси увидел, что эта часть Японии была в значительной степени христианизирована. Он столкнулся с чрезвычайной активностью миссионеров, поддержанную многими феодальными домами, заинтересованными и расширении торговли и получении огромных прибылей. Но больше всего Хидэёси был недоволен тем, что христиане притесняли и преследовали синтоистских священников, разрушали святилища, буддийские храмы и насильственно навязывали свою веру. Хидэёси обнаружил такую сторону их деятельности, как работорговля — японцев продавали в рабство в Португальскую Индию и другие страны. Налицо было попрание законов и традиционных норм жизни японцев — такое же, как и многих других народов, ставших жертвами колониальной политики европейцев.

В ночь с 18 на 19 июня 1587 г. Хидэёси издал два указа, направленные на то, чтобы изменить ситуацию. Один из них запрещал даймё, размер владений которых превышал 200 тё, принимать христианскую веру. Второй указ под страхом смертной казни предписывал миссионерам прекратить их деятельность и покинуть страну в течение 20 дней. Вместе с тем, указ не запрещал европейцам продолжать коммерческую деятельность в Японии при условии, что они будут торговать напрямую, а не через посредников, в качестве которых, как правило, выступали местные даймё.

Таким образом, эти указы Тоётоми Хидэёси еще не означали начала политики сакоку (закрытия страны), которую в дальнейшем стал проводить сёгунат Токугава. Скорее, они были направлены на подрыв основанной на торговле с европейцами экономической мощи даймё̄ южных провинций, которая могла составить основу их политической независимости.

Занятый в последние годы жизни корейским походом и подготовкой завоевания Филиппин Хидэёси больше не возвращался к рестрикциям первых антихристианских указов. Политика сакоку в самом широком и полном развитии (в отношении иностранцев и самих японцев) была детищем сёгунов династии Токугава.

После успешного завершения похода Тоётоми Хидэёси на Кю̄сю̄ на пути завершения процесса объединения страны остались только два независимых феодальных дома — могущественные феодальные семьи Гохо̄дзё̄ и Датэ. Даймё̄ Гохо̄дзё̄ имел огромные владения на востоке страны, в центре которых находился хорошо укрепленный замок Одавара с призамковым городом, ставшим, по существу, политическим, экономическим и культурным центром обширного плодородного района Канто̄, рисовой житницы страны.

Глава клана Гоходзё, Ходзё Удзимаса, держал себя независимо и дерзко. В частности, он грубо отклонил приглашение Тоётоми Хидэёси посетить его дворец в Киото, при помощи которого Хидэёси, вероятно, рассчитывал уладить отношения с ним, не прибегая к военным действиям.

Вторым оплотом сепаратизма был феодальный дом Датэ, занимавший большие территории на северо-востоке Японии. Значительная удаленность от центра и надежда на помощь обладавшего мощными финансовыми и военными ресурсами дома Гохо̄дзё̄ культивировали у главы дома Датэ Масамунэ чувство независимости и пренебрежения к центральной власти.

Почувствовав явную враждебность со стороны Удзимаса, Хидэёси решил действовать быстро и жестко. 1 марта 1590 г. 200-тысячная армия Тоётоми Хидэёси двинулась на северо-восток страны на штурм замка Одавара. В ее составе были войска безусловных союзников Хидэёси — Маэда Тосииэ, Уэсуги Кагэкацу, подвижников, оказавшихся конкурентами — Токугава Иэясу и Ода Нобукацу, и недавних противников — Тё̄сокабэ Мототика, Мо̄ри Тэрумото.

В этой кампании Токугава Иэясу оказал Тоётоми Хидэёси максимально возможную поддержку. Сам Иэясу командовал авангардом из 30 тыс. всадников. Кроме того, Иэясу потратил много сил, чтобы перетянуть на свою сторону мелких даймё̄ в Канто̄ и таким образом не дать возможность Хо̄дзё̄ вырваться из замка.

К концу марта войска Хидэёси подошли к замку Одавара в провинции Сагами, где укрывались основные силы Хо̄дзё̄, и окружили его. Силы были неравны. Противники Хо̄дзё̄ располагали 210 тыс. хорошо вооруженных воинов, тогда как у Хо̄дзё̄ было всего 44 тыс. чел., большинство из которых составляли навербованные крестьяне. После 100-дневной осады в июле 1590 г. Ходзё Удзимаса принял решение о сдаче замка и покончил жизнь самоубийством.

Вслед за этим, осенью 1590 г. войска Хидэёси нанесли сокрушительный удар по силам Датэ Масамунэ, тем самым окончательно присоединив к завоеванным территориям северо-восточные провинции о-ва Хонсю̄. Этим был завершен начатый 40 годами ранее процесс территориального, политического и экономического объединения страны.

Победа над Ходзё дала возможность Хидэёси контролировать большой район Канто, и после этого он довольно легко подчинил себе северо-восточную часть страны. Иэясу также достались новые земли, но совсем не на тех условиях, на которые он рассчитывал: он должен был отказаться от пяти завоеванных им ранее провинций, включая и провинцию Микава. Причем он должен был покинуть их вместе со своими вассалами и их семьями и перебраться на совершенно новое место, никак не связанное с его родом. В его новое владение входили провинции Мусаси, Идзу, Сагами, Кадзуса и Симоса, расположенные на равнине Канто, Кроме того, к Иэясу перешла часть земли в провинциях Оми и Исэ, дававшая 110 тыс. коку.

Это было глубоко продуманным шагом диктатора. Хидэёси опасался, что после победы над Хо̄дзё̄, в которой Иэясу сыграл большую роль, его авторитет возрастет. Отправив Иэясу в Канто̄, Хидэёси рассчитывал ослабить его влияние и посадить на его место более покладистого даймё̄. К тому же он надеялся, что Иэясу будет способен сохранить мир в Канто̄, где 5 поколений непокорных Хо̄дзё̄ успели пустить глубокие корни.

Таким образом, 1590 год ознаменовался резким зигзагом в судьбе Иэясу. Его вассалы пришли в уныние от этой новости, но у их сюзерена не было шансов уклониться от этого предложения. Вместе с тем, новое владение сулило и определенную выгоду. Оно было богатым, плодородные почвы давали большой урожай — до 2,5 млн. коку в год. Сложность была в том, что Иэясу предстояло завоевать доверие бывших сторонников Хо̄дзё̄ и склонить их на свою сторону. Иэясу благоразумно объявил, что никто из них не будет наказан и каждому вольно выбрать себе местожительство.

Когда Иэясу прибыл в Эдо (совр. Токио), то глазам его предстала картина, от которой можно было прийти в отчаяние. Вокруг замка было разбросано несколько небольших деревушек и лачуги рыбаков. Часть территории занимало болото. Вокруг замка не было каменного ограждения, сохранилась лишь полуразрушенная защитная дамба, поросшая травой. Было ясно, что предстоит проделать огромную работу, чтобы превратить эти развалины в боевой бастион.

Иэясу провел ряд мероприятий, которые сразу повысили его авторитет. Он раздал рис местным жителям, назначил нескольких торговцев управляющими в деревнях, приступил к строительству мостов и каналов, чтобы облегчить движение вокруг Эдо. Он расселил несколько своих вассалов по разным частям Канто, чтобы они поддерживали мир в этом районе. Это были самые верные и преданные Иэясу люди — Сакакибара Ясумаса, Окубо Тадатика, Тории Мототада, Хонда Тадакацу и Ии Наомаса.

Иэясу решил сделать Эдо центром своего нового владения, а идя этого было необходимо возвести новый замок. Для строительства выбрали заброшенный участок земли [юраку], где обычно развлекались жители из окрестных деревень, обнесли его рвом с водой, построили высокую дамбу, обложили ее камнем, соорудили крепкие ворота и постройки. Это была центральная часть замка, получившая название Нисимару — западная ограда. Сейчас на этой территории находится резиденция императора.

Переезд на восток оказался счастливым для Иэясу. За толстыми стенами нового замка он чувствовал себя в полной безопасности. У него были налажены хорошие отношения с соседями. Поэтому 1 августа, когда он прибыл в Эдо, стал ежегодным днем благодарения в семье Токугава в память об этом событии.

Характерной чертой правления Тоётоми Хидэёси было широкое развитие реформаторской деятельности. Сам Хидэёси придавал одно из главных мест реформам японской деревни, формированию аграрной политики, направленной на создание экономической базы властных структур. Начальным этапом аграрной реформы стало создание нового земельного кадастра. В японской историографии эти мероприятия получили название тайко̄-но кэнти. Они включали в себя целый комплекс мер, касавшихся землевладения и землепользования, обмера земель и, соответственно, установления податных выплат.

Тайко-но кэнти весьма отличался как от кадастра Ода Нобунага, так и от подобных мероприятий на территориях крупных; феодальных домов (Такэда, Сибата, Имагава, Ходзё и др.). Это было первое в истории Японии подробнейшее обследование аграрной сферы в масштабах всей территории страны. Оно давало возможность составить общую картину земельного фонда с учетом природных и социально-демографических особенностей каждого региона. Проведение кэнти поручалось особым чиновникам, которым вменялось в обязанность пресекать малейшие попытки утаить информацию. Такие попытки, как и простое недовольство действиями властей, жестоко наказывались. В неблагонадежные районы направлялись карательные войска, которые жестоко расправлялись с населением: устраивали массовые казни, уничтожали целые де ревни.

Стремление Тоётоми Хидэёси любой ценой провести максимально точный обмер земель был вызван тем, что государственная казна, опустошаемая военными расходами, требовала постоянного пополнения для закупки оружия, выплаты жалования воинам и т. д. За обмером земель следовало выяснение их доходности, начиная с малого крестьянского участка и кончая территорией крупных феодальных владений, монастырских и храмовых хозяйств. Учитывались урожаи разных лет для того, чтобы вывести средние показатели.

С древних времен, еще при введении надельной системы хандэн в VIII в., земли подразделялись на орошаемые, суходольные и приусадебные. Теперь же для более точного определения доходности они были разделены еще и по категориям — на лучшие, средние, плохие и худшие. Для каждой категории были установлены свои нормы налоговой выплаты. Основной налог (кокудака) устанавливался в рисе, который теперь становился главным мерилом ценности в стране.

Конечно, деньги так же, как и при Ода Нобунага, начавшем введение кокудака, продолжали играли важную роль в экономике, но теперь богатство даймё̄ формально определялось уже не количеством у него слитков золота и серебра, а количеством коку риса, собиравшегося на территории его княжества.

Следующий этап проведения реформы включал в себя введение новых мер измерения площади и новой единицы измерения урожая. До реформы Хидэёси единицей измерения земельных площадей был тан. Тан состоял из 360 бу, но размер бу не был одинаков в разных районов страны. Хидэёси ввел единый стандарт для всей страны: новый тан состоял из 300 бу и стал равен примерно 0,1 га. Соответственно, тё̄, состоявший из 10 тан, равнялся современному гектару.

Новая единица измерения площади была привязана к мере урожая: с одного тан можно было собрать примерно 1 коку риса. Это существенно упростило расчет и сбор налогов в натуральной форме.

Проведение кэнти привело к серьезному (до 10 %) увеличено документированного земельного фонда страны. Естественно, это «упорядочение земельного фонда» вызывало недовольство не только у крестьян. Огромные монастырские и храмовые владения обладали несметными неучтенными землями.

Уменьшение тан автоматически привело к увеличению размера налога с крестьянского хозяйства, поскольку налог начислялся пропорционально размеру земельной площади в новых тан без какой-либо корректировки. За счет этого налогообложение крестьян возросло на 20–30 %. В дальнейшем этот «открытый» Хидэёси метод повышения доходов был в начале XVII в. использован сёгунатом Токугава.

Система контроля над крестьянами

В налоговый реестр тайко-но кэнти было внесено не все крестьянское население. Оно разделено было на две категории.

Первую категорию составляли податные крестьяне хомбокусё, которые были прикреплены к земле и не имели права покидать свои участки. Они должны были уплачивать налог, установленный в размере 2/3 от урожая.

Во вторую категорию были включены деревенские жители, не имевшие земельных владений. Безземельные крестьяне (хадзури косакунин, наго, хоконин) оказались вне переписи. Они не прикреплялись к земле и имели разрешение на свободное передвижение. Право передвижения имели также бунцукэ — младшие сыновья в крестьянских семьях, которые не обладали наследственным правом на землю.

В 1568 г. вышел указ Хидэёси о норме подати и прикреплении крестьян к земле. Указ гласил, что если даже в случае стихийного бедствия от крестьян поступит прошение о снижении подати, все равно ее следует установить в размере не менее 2/3 урожая. Если крестьяне будут настаивать на снижении подати, то их следует подвергнуть наказанию. В случае же удовлетворения просьб сеньором последний также будет рассматриваться как совершивший наказуемое деяние.

Крестьяне, прекратившие обработку своих засеянных полей или оставившие свои наделы, подлежали строгому наказанию.

Важным инструментом прикрепления к земле податного населения и основной административно-территориальной единицей стала деревня (мура) с ее общиной. За деревней закреплялась определенная территория. К ней добавлялись земли общественного пользования — луга, леса, пустоши.

Для обеспечения точного поступления налоговых плат была введена коллективная ответственность. Мура делилась на пятидворки (куми), которые отвечали как за выплату налогов, так поведение и дисциплину каждого их члена. Насаждалась не только круговая порука, но и слежка друг за другом. Невыплаченный одним из членов пятидворки налог раскладывался на всех остальных. Произошло превращение общины в аппарат взимания налогов и закрепощения крестьян. Над пятидворками стояла сельская администрация, которая контролировалась чиновниками аппарата Хидэёси. Феодалы фактически не вмешивались в ее дела. Контроль за распределением и уплатой налогов осуществляла деревенская администрация, в которую входили староста, его помощник и ёхякусёдай — выборный из наиболее состоятельных крестьян. Для управления и контроля над несколькими деревнями назначался аппарат из 3-х чиновников — одзэй, варимото и гото. Система пятидворок и круговой поруки была окончательно оформлена указом Хидэёси 1597 г. Там же было сказано о наказаниях для лиц, исключаемых из общины.

Несмотря на жесткое выполнение программы перестройки аграрной сферы и экономических нововведений в целом, Тоётоми Хидэёси считал налоговые поступления с земельных угодий по стране недостаточными.

Исходя из этого, Хидэёси активизировал добычу драгоценных металлов. Он установил контроль над серебряными рудниками Икуно в Тадзима (совр. префектура Хё̄го), Тада в Сэццу (совр. О̄сака), неоднократно проводил конфискации золота и серебра в княжествах. В начале 90-х годов Хидэёси назначил официальных лиц для наблюдения за добычей золота и серебра на основных рудниках. В 1593–1594 гг. такой контроль был установлен в Осю на севере страны, на золотых рудниках в Кэсон (совр. префектура Иватэ) и Мотоёси (совр. префектура Мияги). Был установлен также прямой контроль над деятельностью рудокопов, для чего им выдавались специальные «карты добычи». Все возраставшая интенсификация труда привела к восстанию, в котором участвовало около 3 тыс. рудокопов.

Хотя Тоётоми Хидэёси установил в качестве главного мерила ценности в стране рис, он начал широкий выпуск золотых, серебряных и медных монет, используя не только металл, добытый на японских рудниках, но и привозное золото.

В 1587–1588 гг. чеканщику Гото Токудзо — было поручено — начать выпуск больших золотых мо-нет обан. Они использовались при крупных торговых сделках и в качестве подарков высокопоставленным лицам. В 1595 г. в провинции Суруга (совр. префектура Сидзуока) началась чеканка малых золотых монет кобан. Ее осуществлял Токугава. Ответственным за чеканку серебряных монет был назначен Юаса Дзёдзэ из Симаи.

В 1587 г. Тоётоми Хидэёси установил прямой контроль над внешней торговлей в Нагасаки. Это давало ему возможность скупать все золото, привезенное португальскими кораблями.

Продолжая политику Ода Нобунага, в целом направленную на поддержку развития городов, Тоётоми Хидэёси пресекал монопольную деятельность ремесленных корпораций дза, стараясь способствовать свободному деловому сотрудничеству городов и торговых компаний. В 1587 г. он активно поддержал купеческие компании, выходившие на внешние рынки. Более широкие возможности, чем прежде, получили купцы Сакаи, Хаката, Нагасаки. Активную коммерческую деятельность развивали и даймё̄ южной части страны — Мацуура, Арима, Симадзу. Японские купцы ездили на Тайвань, в Китай, на Филиппины, в Индокитай, на Суматру, Яву, Калимантан, где создавали торговые фактории.

С середины XVI в. велась активная торговля с европейцами — испанцами и португальцами. Крупные японские купцы, осуществлявшие широкие коммерческие операции на Тайване, вели свою деятельность на всей территории Восточной Азии. Так, Сима Со̄сицу имел обширные торговые связи с Кореей, Сиамом, Лусоном, держал большую часть торговых операций о-ва Кю̄сю̄ и принимал участие в подготовке походов Хидэёси в Корею и Китай.

Особое место при Тоётоми Хидэёси занимал его банкир Камигая Со̄дзан. Человек огромной энергии, он торговал с Кореей, Китаем, Сиамом, Филиппинами, организовал на Кю̄сю̄ добычу красяших веществ, расширил производство «ткани Хаката», разрабатывал серебряные рудники на юге Хонсю̄, следил за введение повсеместно унифицированной меры (кёмасу). Другой богатый энергичный купец Харада настаивал на необходимости похода на Корею. Он всячески содействовал организации корейского похода и во многом финансировал его.

Тоётоми Хидэёси придавал важное значение закреплению сословной дифференциации в японском обществе. Эту цель преследовал, в частности, изданный в 1588 г. указ, которым назывался «Катанагари-но рэй» (указ об изъятии оружия, прозванный «охотой за мечами»). Он гласил:

«Крестьянам всех провинций категорически запрещается иметь мечи, кинжалы, луки, ружья и другое оружие. Будут подвергнуты наказанию все те злоумышленники, которые хранят недозволенное оружие, препятствуют своевременной уплате подати и сборов, замышляют бунты и проявляют нелояльность в отношении своих сеньоров… Отобранные мечи и кинжалы не пропадут напрасно, а будут использованы на гвозди, клепки и пр. для созидаемой статуи Великого Будды. Это окажется полезным для крестьян не только в этом мире, но и в потустороннем».

Смысл указа «Катанагари-но рэй» не сводился только к изъятию оружия у крестьян. Широко распространенным явлением в то время был уход молодых крестьян в дружину даймё̄, а иногда и неоднократно чередовавшиеся уходы на службу и возвращения к земле. В результате низшие самураи на протяжении всего периода сэнгоку дзидай были слабо дифференцированы от крестьянской массы, и нередко в различных социальных выступлениях отражали интересы крестьян. «Охота за мечами» ознаменовала собой проведение сословной границы, четкое и жесткое обозначение социальной черты, которую отныне крестьянам не разрешалось перешагнуть — они больше не могли пополнять ряды нижнего слоя служилых самураев.

Еще ранее, в 1585 г., был издан указ, запрещавший ношение оружие духовенству.

Другим указом Тоётоми Хидэёси, направленным на ужесточение сословной структуры, был «Мибун-но тэйрэй» («Указ о закреплении социальных различий»), вышедший в 1591 г. и имевший целью окончательно отделить самураев от остальных слоев Населения.

Тоётоми Хидэёси принадлежит введение сословной системы, которая с небольшими модификациями сохранилась до второй половины XIX в. Население Японии, в конце XVI в. составлявшее 16,6 млн. чел., было разделено на 3 сословия: си (самураев, воинов), но̄ (крестьян) и симин (горожан). В состав последних входили ко̄ (ремесленники) и сё̄ (торговцы), которые позднее, в период Токугава, образовали самостоятельные сословия, увеличив их общее число до четырех. Хидэёси определил и государственную политику в отношении каждого из сословий. Она была основана на жесточайшем контроле, распространявшемся и на самураев, несмотря на их явно привилегированное положение.

При Тоётоми Хидэёси был восстановлен и укреплен центральный государственный аппарат, фактически сохранивший право самостоятельного управления княжествами, но официально не посягавший на доходы феодальных владетелей.

Высшим исполнительным органом управления стал гобугё (совет пяти управляющих). Представленный высшими чиновниками, в введении которых было экономическое и политическое управление отдельными районами, в том числе аспектами, этот правительственный орган осуществлял политику в отношении княжеств, и через систему подчиненных ему чиновников-дайкан осуществлял полицейский надзор за населением. Несмотря на огромные привилегии, разнообразные пожалования, наградные земли, которыми Тоётоми Хидэёси отблагодарил своих сподвижников и в какой-то мере ублажил недавних врагов, он не без основания мало доверял даймё. Поэтому он издал указ о введении системы иккодзё, суть которой заключалась в сохранении в каждом княжестве только одного замка; остальные вместе с их системой укреплений предписывалось уничтожить.

Той же цели служило и возобновление системы заложничества санкин ко̄тай, когда феодальные семьи на длительное время поселяли своих членов на территории замка Хидэёси. Новое начало этой практике положил один из ближайших военачальников Хидэёси, богатый даймё̄ Маэда Тосииэ, который добровольно привез в апартаменты Осакского замка сначала свою мать, а потом и молоденькую дочь, которая стала наложницей Хидэёси.

Обладая всей полнотой власти в государстве, Тоётоми Хидэёси, тем не менее, не принял титула сёгуна. По-видимому, он не решился сделать это из-за своего «низкого» происхождения. Вместо этого Хидэёси объявил себя кампаку [канцлером], а в последние годы правления — тайко [регентом]

Подчинив себе всю Японию, могущественный и жестокий диктатор — Хидэёси в последние годы жизни обнаружил страстный интерес к буддизму. После длительной кровавой борьбы за власть и десятилетий, проведенных в военных походах, Хидэёси, жизненный путь которого отнюдь не был отмечен проявлениями человеколюбия, обратился к активным заботам о спасении собственной души. Религиозная концепция буддизма, философские постулаты дзэн — лишенная умозрительности дзэнская «философия жизни» с ее обещанием (в отличие от христианства) спасения души в миру — оказалась для него наиболее привлекательными. Это было типичным для Японии того времени. Во времена непрерывного насилия и войн философские конструкции дзэн были удачным средством примирить человека с его окружением. Они позволяли ему выжить в абсурдном, наполненном жестокостью и страхом мире. В этом заключалась одна из важнейших причин притягательности дзэн в средневековой Японии. Казалось бы, всесильный диктатор мог чувствовать себя в безопасности в своем неприступном Осакском замке. Однако Тоётоми Хидэёси хорошо знал повадки всегда готовых к битвам самураев. Он был уверен, что затишье, наступившее в стране, молчаливое признание сильной руки кампаку, не были гарантией его безмятежного существования. Он внимательно и с недоверием наблюдал за действиями крупных даймё, особенно, на юге Японии, где сепаратистские тенденции имели вековую традицию.

Чтобы уберечь себя от возникновения новых враждебных коалиций и отвлечь князей от борьбы за власть, Хидэёси выдвинул идею завоевательного похода в Корею, в котором активное участие должны были принимать все феодальные дома, и который был призван направить энергию воинственных даймё̄ на материк.

С этой точки зрения план Хидэёси оказался удачным. Надежда завоевать обширные земли в Корее, действительно, вскружила головы многим даймё̄ и самураям и отвлекла их от властных амбиций внутри страны. Вместе с тем, идея корейского похода находилась в русле грандиозных завоевательных планов самого Хидэёси, который мечтал о покорении Китая, захвате Филиппин и т. п. В этом смысле корейский поход мыслился им как первый шаг на пути к достижению мирового господства.

В 1591 г. на переговоры в Корею была направлена миссия князя Со (о-в Цусима). Она потребовала от корейского короля признать себя японским вассалом. Получив отказ, Хидэёси отдал приказ к развертыванию военных действий. В мае 1592 г. почти 140-тысячная японская армия переправилась на Корейский п-ов и за короткий срок подошла к корейской столице.

Однако надежды Хидэёси на поход в Корею как на успешное начало грандиозной завоевательной эпопеи не оправдались. Постепенно война стала принимать затяжной и все более неблагоприятный для японцев характер. Бежавший корейский король обратился за помощью к своему китайскому сюзерену. В тылу японских войск, на захваченных ими территориях поднялось широкое движение сопротивления. Кроме того, японский флот потерпел поражение от корейского адмирала Ли Сунсина.

Тем не менее, в конце 1597 г. японская армия вновь предприняла наступление на Сеул. Но корейская армия совместно с китайским подкреплением, прежде всего усилившим ее флот, нанесла ей серьезное поражение. Японский флот был фактически разгромлен, началась паническая эвакуация японских войск.

В самый разгар этих событий из Японии пришло

сообщение о смерти Хидэёси [он умер 18 августа 1598 г.]. После этого обе стороны постарались поскорее завершить тяжелую войну, длившуюся 6 лет.

Одной из сложнейших задач, стоявших перед Тоётоми Хидэёси, было обеспечить передачу власти его малолетнему сыну Хидэёри.

Еще во время корейского похода Хидэёси назначил Хидэёри своим преемником. Но кампаку помнил, каким образом он сам добился власти. Она досталась ему ценой жестокой расправы с сыновьями и законными наследниками Ода Нобунага, сюзерена и сподвижника Хидэёси. Поэтому он попытался обеспечить иную судьбу своему наследнику.

5 июля 1598 г., за полтора месяца до смерти, Тоётоми Хидэёси сделал попытку ввести в приемлемое для него русло возможную борьбу за власть. До достижения Хидэёри совершеннолетия он назначил совет регентов в составе пяти крупнейших даймё: Токугава Иэясу, Маэда Тосииэ, Мо̄ри Тэрумото, Уэсуги Кагэкацу и Укита Хидэиэ. Этот совет, а также считавшийся неприступным замок в Осака, должны были сохранить жизнь Хидэёри и его близким.

Однако после смерти Тоётоми Хидэёси борьба за власть между даймё очень скоро привела к образованию двух враждебных коалиций крупнейших феодальных домов Японии. Осенью 1600 г. Токугава Иэясу разбил своих противников в битве при Сэкигахара, и через 3 года, отбросив всякую видимость опеки над Хидэёри провозгласил себя сёгуном.

Другие богатые даймё были чрезвычайно недовольны таким ходом событий, тем более что, едва придя к власти, Токугава Иэясу начал урезать владения соперников и округлять за их счет собственные. Все дальнейшие надежды этих семейств были связаны с молодым Хидэёри, который, как они думали, повзрослев, стане оспаривать власть у нового сёгуна. Хидэёри в 1600 г. исполнилось всего шесть лет, и после откровенного захвата власти его опекуном мальчик по-прежнему жил с матерью (вдовой Хидэёси) в О̄сака, надежно укрытый за стенами неприступного замка. Так продолжалось до «зимней» и «весенней» кампаний 1614–1615 годов, когда Токугава Иэясу окончательно расправился с семейством Тоётоми Хидэёси.

Объединительная деятельность двух исторических личностей — Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси — была одним из переломных этапов японской истории. Ее следствием стало прекращение междоусобных войн и создание единого централизованного государства с четко определенной сословной структурой.

Реформы «объединителей» закрепили переход к новой форме феодальных отношений. Главной характеристикой социально-экономических и политических изменений в Японии XVI в. было окончательное разрушение системы сё̄эн и укрупнение феодальной собственности. Наряду с фактическим закрепощением крестьянства (при отсутствии личной зависимости крестьянина от феодала) произошло образование новой сельской общины и укрепление мелких и средних хозяйств, обладавших хозяйственной инициативой.

На основе роста производительных сил и развития общественного разделения труда углубилась специализация отдельных районов страны и ускорилось формирование единого национального рынка. Параллельно происходило становление и развитие городов, которые стали центрами экономической, культурной и политической жизни.

Глава XV.

«Первые Европейцы в Японии (1542–1631)»

Первые сведения о Японии сообщил европейцам Марко Поло, который в 1275–1292 гг. находился на службе у тогдашнего правителя Китая — монгольского хана Хубилая. В книге, написанной венецианцем, есть такие строки:

«Остров Чипингу на востоке, в открытом море; до него от материка 1500 миль. Остров очень велик: жители белы, красивы и учтивы: они идолопоклонники, независимы и никому не подчиняются. Золота, скажу вам, у них великое обилие: чрезвычайно много его тут и не вывозят его отсюда: с материка ни купцы, да и никто не приходит сюда, оттого-то золота у них, как я вам говорил, очень много».

Далее Марко Поло описал дворец «местного государя», «полы покрыты чистым золотом, пальца два в толщину».

Современники посчитали книгу венецианского путешественника собранием небылиц и не обратили на нее особого внимания. Но прошло два века, и на эти сообщения взглянули по-новому. Развитие товарно-денежных отношений властно требовало золота. Золота же в Европе не было.

Описание сказочных богатств Чипингу (или Сипанго) привлекло к себе внимание географов и завладело воображением авантюристов. Достаточно сказать, что, по сведениям сына Колумба Фернандо, великий мореплаватель 3 августа 1492 г. отправился именно на поиски «золотых островов» — Бразилии, Антилии и Сипанго.

После открытия морского пути в Индию европейская экспансия начала быстро распространяться на восток. Португальцы достигли побережья Китая и в 1537 г. укрепились в Макао. Вскоре дошла очередь и до Японии.

На право называться «первооткрывателем» этой страны претендовал некто Фернао Мендеш Пинто, португалец, один из авантюристов, порожденных эпохой великих географических открытий. Он оставил после себя записки, в которых рассказывал о своем пребывании в Японии в 1542–1543гг. Если верить Пинто, дело было так. Путешествуя по восточным владениям португальской короны и пытаясь добраться до Малакки, Пинто вместе с двумя другими искателями приключений нанялся на судно китайского пирата. Корабль попал в бурю и был отнесен к японскому острову Танэгасима (Пинто называет его Танукима). Местные жители встретили португальцев радушно и оказали им различные почести. Внешний вид и снаряжение иноземцев вызвали у японцев изумление. Особенно заинтересовала их аркебуза, принадлежавшая одному из путешественников. Познакомившись с ее конструкцией, японцы немедленно наладили производство и за полгода произвели 600 таких же ружей.

Слух об удивительных пришельцах дошел до князя провинции Бунго, и тот пожелал видеть кого-нибудь из них. Товарищи выбрали Пинто. Во время аудиенции Пинто сумел добиться расположения князя тем, что научил его, как вылечиться от подагры, мучившей японца много лет. За это португальца наградили золотом.

То, что португальцы побывали в Японии около 1542 г., подтверждает и иезуитский миссионер Франциск Ксавье. Именно он считается первым христианским проповедником, посетившим Японию. Он сыграл значительную роль в укреплении португальских позиций в этой стране, поэтому на рассказе о нем стоит остановиться подробнее.

Оказавшись как-то по делам в Малакке, Ксавье встретился с японцем по имени Анжеро (видимо, Ядзиро или Андзиро), самураем, вынужденным покинуть родину из-за совершенного им убийства. Иезуит убедил японца принять христианство и поменять «языческое» имя Андзиро̄ на христианское Павел. Тогда же Ксавье решил совершить поездку в Японию с целью пропаганды христианского учения. Свое намерение он осуществил в 1549 г.

Поскольку корабля, направлявшегося в Японию, не нашлось, Ксавье воспользовался услугами некоего Неседы, промышлявшего морским разбоем. Человек этот пользовался дурной славой, и, чтобы уберечь миссионеров от продажи в рабство или каких-нибудь других неприятностей, губернатор Малакки задержал в качестве заложницы жену пирата. Эта мера возымела действие и 15 августа 1549 г. Ксавье с тремя спутниками — Торресом, Фернандесом и новообращенным Павлом — благополучно сошел на берег в Кагосима.

Поначалу Ксавье проповедовал в провинции Сацума. Там ему удалось обратить в христианство около 150 чел. Однако летом 1550 г. судьба нанесла ему удар. Местный феодальный правитель, ранее познакомившийся с европейскими купцами, долгое время безуспешно пытался добиться у миссионера согласия на то, чтобы все европейские товары попадали в Японию через его владения. Ксавье, при всем своем желании, такой гарантии дать не мог. Тогда раздосадованный князь объявил принятие христианства государственным преступлением, и Ксавье со своими спутниками был вынужден перебраться в княжество Хидзэн, где и обосновался в городе Хирадо. После того, как проповедники достигли там определенного успеха, они решили совершить путешествие по стране и посетили Симоносэки, Ямагути, Сакаи, а также тогдашнюю столицу Японии Киото, подробное описание которой Ксавье оставил в своих письмах.

Ксавье начал подумывать о путешествии в Китай, чтобы обратить его население в христианство. Если во всем Китае восторжествует христианство, полагал он, то и японцы, привыкшие многое заимствовать из Китая, не останутся к нему равнодушными. Для реализации этого плана Ксавье решил вернуться в Малакку и заняться там организацией новой экспедиции.

Пока же после недолгого пребывания в Киото португальцы возвратились в Ямагути. Незадолго до своего отбытия из Японии Ксавье написал:

«В течение двух месяцев мы крестили 500 человек в Ямагути. Новообращенные оказались очень ревностными последователями, нам они оказывают различные почести. Они полагают, что со стороны Бога нехорошо, что он так поздно велел познакомить их с Евангелием и лишил своей милости всех их предков. Это воззрение служит наибольшим препятствием для распространения христианства».

Оставив Торреса, Фернандеса и Андзиро-Павла в Ямагути, Ксавье 20 ноября 1551 г. покинул Японию. С собой он взял двух слуг-японцев, которые сопровождали его в поездках по стране. Ксавье начал готовить задуманное путешествие в Китай, но совершить его н успел; 2 декабря 1552 г. он скончался. Сопровождавшие его японцы были отправлены в Европу. Один из них умер Гоа, другой же благополучно добрался до Лиссабона. Он посетил Рим, затем вернулся в Португалию, вступил в «Общество Иисуса» и окончил свои дни в монастыре. Вероятно, это был первый японец, попавший в Европу.

К 1553 г. в Японии насчитывалось несколько тысяч христиан. А в 1580 г., через 30 лет после прибытия Ксавье (который был канонизирован Римом) в Кагосима, число их, по утверждениям иезуитов, достигло 150 тыс. Успехи христианства были несомненны: в стране было выстроено 200 церквей, в провинции Бунго миссионеры открыли детский приют и лепрозорий, в городе Фунаи иезуиты основали колледж, где 20 патеров преподавали богословие и другие науки. Причина столь быстрого распространения совершенно чужеродной для Японии религии заключалась в особенностях ситуации в стране. XVI век относится к числу самых бурных в истории Японии. Междоусобные войны и мощные крестьянские восстания, мятежи феодалов и религиозные бунты — все это Япония XVI века видела в избытке. В то же время происходил значительный рост городов и быстрое расширение внутренней и особенно внешней торговли. Наконец, XVI век — это время объединения раздробленной на практически независимые княжества страны в единое, централизованное государство. Понятно, что в это смутное и противоречивое время различные противоборствующие силы в японском обществе старались использовать в своих целях как мощное огнестрельное оружие «южных варваров» [так тогда называли европейцев в Японии], так и их религиозную доктрину. Христианство стало в Японии идеологическим обоснованием сепаратизма южных даймё̄, которые как раз наиболее активно контактировали с европейцами, и, отчасти, средством борьбы с экономическим могуществом буддийских монастырей. Надо сказать, что сами пришельцы делали все, чтобы извлечь выгоды из сложившейся обстановки. С самого начала своей деятельности в Японии миссионеры, прежде всего, пытались обратить в христианство даймё и представителей высшей знати. Для достижения этой цели иезуиты использовали не только священное писание. Главным их аргументом были заманчивые торговые сделки, в первую очередь связанные с огнестрельным оружием: в нем особенно нуждались враждовавшие между собой феодалы.

Выступая в роли торговых агентов, проповедники добивались немалых успехов. Так, чтобы достичь выгодных условий торговли с европейцами, правитель Нагасаки по имени Омура не только сам принял христианство, но и издал указ об обращении в новую веру всех своих подданных. А завидовавший Омура князь из провинции Арима пошел еще дальше — он отказался от своего имени и велел называть себя князем Андреем.

Деятельность миссионеров опиралась не только на заинтересованных в развитии торговли феодалов юга страны. Неожиданно она получила поддержку у первого «объединителя Японии» Ода Нобунага.

Поначалу Нобунага относился к христианству безразлично:

— Невелика важность — появление еще одной секты в стране, где их и так насчитывается более тридцати, — заметил он однажды.

Такое отношение к религии «южных варваров» в первое время вообще было очень характерно. Японцы не видели особой разницы между католичеством и различными буддийскими сектами. Сохранился документ, дарующий христианским проповедникам право воздвигнуть монастырь и храм, чтобы… «развивать учение Будды». Лишь после того, как принявшие христианство феодалы под влиянием своих духовных наставников начали издавать указы, повелевавшие всем буддийским священникам покинуть их владения, первоначальное мнение о христианстве было поколеблено. И как раз в это время честолюбивые замыслы объединителя Японии натолкнулись на сильное сопротивление могущественных буддийских монастырей, не желавших расставаться со своими привилегиями.

Нобунага принял вызов. В 1571 г. он штурмом взял монастырь Энрякудзи, расположенный на горе Хиэй, близ Киото, и сжег его вместе со всеми обитателями. Вступив в борьбу с влиятельным буддийским духовенством, Нобунага нуждался в союзниках. По этому он благосклонно отнесся к миссионерам и к новообращенным в христианство, рассчитывая использовать их против буддийского духовенства. И надо сказать, союзник оказался усердным. Например, князь провинции Бунго — христианин — разгромил около 300 буддийских храмов. «Пламенное усердие этого принца, — писал по этому поводу один иезуитский патер, — явно доказывает силу его христианской веры и любви».

В 1582 г. Ода Нобунага был убит. К власти пришел один из его военачальников, Тоётоми Хидэёси, который продолжил политику, направленную на подчинение всех феодальных князей — даймё — воле единого властителя.

На первых порах Хидэёси относился к христианским миссионерам благожелательно и не чинил им никаких препятствий. В 1583 г. по инициативе иезуита Валиньяни к римскому папе Григорию XIII было отправлено японское посольство в составе четырех знатных молодых людей, выходцев из семей влиятельных даймё̄ с о-ва Кю̄сю̄. Путешествие в Рим длилось 2 года — лишь в 1585 г. послы достигли берегов Европы. Они были приняты королем Испании и Португалии Филиппом II и совершили путешествие по католическим странам, во время которого были окружены большим почетом. Но к тому времени в Японии над головами христиан уже начали сгущаться тучи.

Завершая объединение страны, Хидэёси совершил поход против сацумского князя Симадзу, союзника феодального дома Мо̄ри, враждебного Хидэёси. Во время этого похода он впервые столкнулся с компактным христианским населением, слепо верившим иезуитам и отказывавшимся повиноваться «языческим» властям. Это открытие заставило Хидэёси задуматься. К тому же он узнал, что миссионеры промышляют работорговлей и продают японцев на невольничьи рынки в Индию. А поскольку сопротивление буддийского духовенства было уже сломлено и надобность в союзе с христианами отпала, в июне 1587 г. Хидэёси издал два указа. Один из них запрещал даймё̄, размер владений которых превышал 200 тё, принимать христианскую веру, а второй предписывал всем миссионерам покинуть Японию в 20-дневный срок под страхом смертной казни. Указ этот фактически не был приведен в исполнение. В то время не нашлось подходящего судна, и всех пойманных священников свезли в Хирадо. Никакой охраны к ним не приставили, и поэтому они вновь рассеялись по стране и вернулись к своей пастве.

На первый взгляд все осталось по-прежнему. Но с того времени в отношении Хидэёси к христианству произошел перелом. В 1590 г. вернулись посланцы из Рима. В их честь был устроен великолепный пир. Прибывшие из Европы японцы были одеты в богатые одежды, которые им подарил сам папа, и играли на европейских музыкальных инструментах. Войдя в зал, Хидэёси направился к патеру Валиньяни, который сопровождал депутацию в Рим, и в знак особого уважения сел с ним рядом. Он внимательно слушал рассказ священника, но, как только речь зашла о христианстве, тотчас закончил аудиенцию.

В 1593 г. в Японию прибыла группа испанских монахов-францисканцев под предводительством священника Педро Баптисте. Немедленно началась борьба за влияния между иезуитами и францисканским орденом. Последовали интриги, взаимные отлучения от церкви, жалобы Риму. Соперники, пытаясь очернить друг друга, старались доказать нелояльность противника по отношению к японским властям. Дело решилось неожиданно.

Как-то раз Хидэёси принял у себя капитана одно-го испанского корабля, и тот показал ему карту владений Филиппа II. Хидэёси полюбопытствовал, каким образом королю Испании удалось так расширить территорию своего королевства, на что капитан наивно ответил:

— Король сначала посылает в чужие страны миссионеров для проповедей и обращения народа, а затем солдат для завоевания этих стран.

Хидэёси пришел в ярость и повелел немедленно искоренить христианство как вредную и опасную секту. Повинуясь его приказу, солдаты вторглись в монастырь францисканцев в Осака и схватили четырех человек, в том числе настоятеля монастыря Педро Баптисте. Кроме того, в Киото было схвачено 15 японцев-христиан и пятеро испанцев. Все 24 человека были заключены в тюрьму в Киото, где у каждого из них был отрезан кусок левого уха. 4 февраля 1597 г. их повезли на телегах в Нагасаки. Впереди процессии красовалась надпись:

«Эти люди будут распяты в Нагасаки за ослушание правителя».

Всего в Японии было тогда казнено более 80 христианских проповедников. Хидэёси вторично приказал выслать из страны всех миссионеров, но этот приказ опять не был исполнен, так как проповедники нашли защиту у феодалов-христиан.

После смерти Хидэёси в 1598 г. отношения между японским правительством и христианами продолжали ухудшаться. Правда, захвативший власть Токугава Иэясу поначалу отказался от крутых мер своего предшественника, так как не хотел нанести ущерб торговле. Однако при этом он относился к испанцам и португальцам очень подозрительно и всячески пытался ограничить их контакты с населением. Вскоре же судьба послала ему новых торговых партнеров.

В 1600 г-к берегам Японии подошло голландское судно «Лифде». Узнав об этом, Токугава Иэясу выразил желание лично допросить кого-либо из команды. К нему был доставлен некто Уильям Адамс, англичанин, служивший на «Лифде» штурманом. Этот человек произвел на Иэясу столь сильное впечатление, что он предложил Адамсу сделаться своим советником. Тот согласился. Он принял японское имя Миура Андзин, получи звание самурая высокого ранга и поместье, приносившее ему немалый доход. Адамс занимал очень высокое положение в окружении Иэясу и был одним из его самых доверенных сотрудников. Понятно, что он оказал большую помощь английским купцам и не менее сильно навредил испанцам и португальцам, которых ненавидел: ведь в то время память об угрозе вторжения «Непобедимой армады» Филиппа II на Британские о-ва была еще совсем свежей.

Между тем, испанцы и португальцы безуспешно пытались восстановить свое былое влияние в Японии. Католические миссии продолжали прибывать в порты о-ва Кюсю. При этом, несмотря на угрожающее положение, ссоры и интриги между иезуитами и другими монашескими орденами не прекращались. Но главный удар и те и другие, конечно, направляли против Адамса и голландцев и, пытаясь представить их в невыгодном свете, зачастую совершенно теряли чувство меры.

Слухи о высоком положении Адамса достигли Европы, и в 1609 г. в Японию прибыла целая голландская флотилия. После переговоров, во время которых голландцы щедро раздавали обещания не вести никакой религиозной пропаганды, им было позволено открыть факторию в Хирадо. В 1613 г. такое же разрешение получили англичане.

В то же время травля католиков все усиливалась. В 1612 г. Иэясу нанес христианству страшный удар. Он объявил миссионеров врагами государства и Будды, посадил их на суда и выслал из страны. Кроме того, многие христиане-японцы были переселены в малоосвоенные тогда северные районы о-ва Хонсю̄.

В довершение всего Англия и Голландия в 1619 г. подписали так называемый договор о защите, а попросту — соглашение о захвате испанских и португальских судов в водах Дальнего Востока. Если на борту захваченных судов оказывались монахи, то англичане и голландцы передавали их в руки японских властей, которые их незамедлительно казнили. Однажды в Нагасаки было сожжено сразу 30 испанских монахов. Оказывая подобные услуги японцам, англичанам и голландцам удавалось сохранять свои фактории в Хирадо.

Казалось, что с японским христианством поконче-но. Но вскоре в его историю была вписана еще одна трагическая страница. За 80 лет, прошедших со дня прибытия первых миссионеров в Японию, христианство пустило глубокие корни на юге страны. Новая религия довольно широко распространилась среди народных масс. Именно последняя категория христиан представляла наибольшую опасность для правительства — с феодалами-христианами справиться было гораздо легче. Кроме того, «народное христианство» угрожало и господствующему классу в целом. В средневековье антифеодальные настроения, как правило, облекались в форму ересей. На определенном этапе в Японии такой ересью стало католичество. Поэтому в 30-х годах XVII в. сёгунское правительство преследовало христиан с редкой жестокостью. Схваченных католиков подвергали чудовищным пыткам.

В 1637 г., доведенные до отчаяния непрерывными гонениями, христиане подняли восстание, принявшее огромные масштабы. Основные события произошли на п-ове Симабара, поэтому само восстание вошло в историю под именем Симабарского.

Строго говоря, восстание началось из-за недовольства налоговой политикой властей. Однако очень быстро оно приобрело религиозную окраску. Во главе восстания стал молодой человек по имени Масуда Токисада, назвавшийся Амакуса Сиро̄ и объявивший себя воплощением Иисуса Христа.

Христиане сражались мужественно и поначалу одержали несколько побед. Лишь после того как сёгун выставил против них армию в 125 тыс. чел., они укрылись в замке, где в течение нескольких месяцев выдерживали жестокую осаду. Так как попытки овладеть замком штурмом всякий раз оканчивались неудачей, сёгун Токугава Иэмицу обратился за помощью к голландцам. Голландский резидент Н.Кукебакер приказал голландскому кораблю в течение 15 суток бомбардировать укрепления мятежных христиан с моря. После этого голландцы удалились, но предварительно передали все корабельные пушки армии сёгуна. Не имея другого выхода, восставшие попытались пробиться из замка и сделали вылазку, которая закончилась для них катастрофой.

Победители учинили страшную резню и перебили почти всех, для пленных же приготовили испытание. Были собраны все захваченные иконы, распятия и прочие предметы культа, и христианам предлагали плевать на них и топтать их ногами. Тех, кто отказывался, распинали на крестах, установленных вдоль дорог. Когда сёгуну надоела эта забава, остальных пленных просто сбросили в море с высокой скалы.

За участие в истреблении христиан голландцы подверглись жестокой критике в Европе. Однако резидент Кукебакер, оказавший поддержку сёгуну, не прогадал. В течение 200 лет после этого голландцы оставались единственными европейцами, которым было разрешено прибывать в Японию и вести торговые операции на крошечном островке Дэдзима у входа в гавань Нагасаки.

От португальских и испанских миссионеров осталось интересное наследие — письма, являющиеся свидетельствами очевидцев бурных событий японской истории XVI-начала XVII вв. Наиболее интересные воспоминания о своем пребывании в Японии оставили Луиш Фроиш, Алессандро Валиньяни, Жоао Родригес. Последний, отлично владея японским языком, в течение многих лет был переводчиком при Хидэёси и Иэясу. Он составил первую систематическую грамматику японского языка, подробный японо-португальский словарь. Десятки страниц его 2-томной истории деятельности ордена иезуитов в Японии посвящены описанию произведений живописи, ландшафтных садов и, особенно, чайной церемонии, в которой Родригес видел одно из высших проявлений духовной культуры японского народа.

В старинном районе Токио — Нихомбаси есть квартал, который носит название Андзин-тё — «квартал штурмана». Он назван так в честь англичанина Уильяма Адамса, который попал в Японию в 1600 г. и прожил там 20 лет. Его имя широко известно в современной Японии, и следы пребывания Адамса можно обнаружить в разных частях страны. Японцы умеют хранить память о

людях, оставивших заметный след в их истории.

Адамс родился в городке Джиллингем графства Кент. Точная дата его рождения неизвестна, но, согласно записи в приходской книге, мальчика крестили 24 сентября 1564 г. В 12 лет Уильям уехал в г. Лаймхаус на берегу реки Темзы учиться корабельному делу, но ему больше нравилось плавать на судах, нежели их строить. Он добился своего — стал хорошим моряком, и ему уже в 1588 г. доверили первое самостоятельное плавание в должности шкипера на судне «Ричард Даффилд» с командой в 25 чел. Это было время соперничества на море между Англией и Испанией, и свой скромный вклад в разгром «Непобедимой армады» внес и У.Адамс — его корабль подвозил боеприпасы и продовольствие английским кораблям, участвовавшим в битве с испанцами.

20 августа 1589 г. Адамс обвенчался с девушкой по имени Мэри Хин, но она редко видела своего молодого мужа, поскольку им почти все время находился в море. Адамс много плавал на голландских торговых судах, а в 1598 г. принял предложение принять участие в экспедиции на Дальний Восток через Атлантический и Тихий океан. На одном из пяти судов — «Лифде» («Милосердие») — штурман Адамс отправился в далекое путешествие, не предполагая, что он уже никогда не вернется в Англию. Плавание проходило очень тяжело — моряков все время преследовали разнообразные несчастья. Часть команды требовала вернуться в Голландию, но после жарких споров было решено продолжить путешествие через Тихий океан к берегам Японии — трюмы были набиты тканями, а по сведениям голландцев этот товар пользовался в Японии наибольшим спросом. Дальнейшее плавание стало еще более суровым испытанием — продовольствие кончилось, люди слабели и умирали, в живых осталось 24 человека, которые находились в такой степени истощения, что с трудом передвигались по палубе. Но все же 19 апреля 1600 г. на горизонте замаячил японский берег. Из 5 судов, отправившихся в плавание, уцелело лишь «Лифде».

«Лифде» подошло к берегам Японии в районе городка Оита, расположенного на северо-восточном побережье о-ва Кюсю. Местные жители, завидев судно, подплыли к нему на лодках. Адамс и его товарищи были настолько слабы, что с полным безразличием созерцали, как любопытные японцы сновали по всем уголкам корабля. Местные власти, узнав о прибытии корабля, перевезли членов экипажа на берег и поселили в доме, обеспечив всем необходимым, а губернатор послал гонца к Токугава Иэясу, чтобы узнать, как следует поступить с иноземцами дальше.

Прибытие голландского судна очень обеспокоило португальцев, которым вовсе не хотелось утратить свое монопольное право на торговлю и распространение христианства в Японии. Поэтому они всячески старались очернить прибывшую команду, отзывались о голландцах как о разбойниках и пиратах и подстрекали власти убить чужеземцев. А поскольку на борту «Лифде» было и оружие, и боеприпасы, то это, по мнению португальцев, служило доказательством того, что торговля — вовсе не главная цель голландцев.

Иэясу приказал доставить к нему старшего по команде, но капитан корабля голландец Якоб Квакернак был еще слишком слаб, и выбор пал на Адамса; к тому же последний владел португальским языком, который в то время был основным средством общения между японцами и европейцами. Моряки понимали, что их дальнейшая судьба зависит от того впечатления, которое произведет их товарищ на правителя. 12 мая 1600 г. Адамс был доставлен к Иэясу.

Вот как спустя 11 лет Адамс описывал эту встречу:

«12 мая 1600 г. я прибыл в город, где проживал великий король, который приказал доставить меня ко двору. Его дворец — прекрасное здание, богато украшенное позолотой. Он встретил меня очень приветливо, даже, я бы сказал, благосклонно, подавая мне различные знаки, часть которых я понял. Наконец, появился человек, говоривший по-португальски. Через него король задал мне ряд вопросов: откуда мы родом, что побудило нас отправиться в столь далекое путешествие и прибыть в его страну».

Адамс называл Иэясу «королем» ошибочно: в 1600 г. тот еще не был сёгуном, верховным военным правителем страны, но стал им в 1603 г.

Адамс объяснил, что он англичанин и рассказал, где находится Англия. Он предусмотрительно захватил с собой карты, поэтому смог показать Иэясу весь путь судна от берегов Голландии через Атлантический океан, Магелланов пролив и через Тихий океан к берегам Японии. Он сообщил, что англичане хотели бы торговать с Японией, поскольку англичане производят товары, которых нет в Японии, а восточных странах есть товары, которые пользуются большим спросом у англичан. Но у Иэясу оставались сомнения — почему в трюмах корабля так много оружия, если прибывших интересует лишь торговля? Поэтому он задал Адамсу вопрос, участвует ли Англия в каких-либо войнах, на что последовал ответ, понравившийся Иэясу своей правдивостью. «Да, — сказал Адамс, — Англия воюет, но не со всеми странами, а только с испанцами и португальцами. С остальными народами англичане живут в мире». Иэясу спросил у Адамса поклоняется ли он каким-нибудь богам, на что моряк ответил, что верит лишь в одного бога — создателя небес и земли.

Хотя ответы Адамса удовлетворили Иэясу, и сам англичанин произвел на него весьма благоприятное впечатление, подозрения относительно большого количества оружия на борту у него окончательно не рассеялись. Прежде чем отпустить Адамса, он попросил его подробно перечислить те товары, что находились в трюмах корабля, а поскольку Адамс предусмотрительно захватил список товаров, дело заняло считанные минуты. Перед уходом Адамс еще раз повторил свою просьбу — разрешить англичанам и голландцам торговать с Японией, как это делали испанцы и португальцы, на что Иэясу что-то быстро ответил. Адамс ничего не понял, его без дальнейших объяснений вывели и поместили в ту же тюрьму, где он находился до беседы с Иэясу.

Спустя 2 дня Иэясу снова приказал доставить к нему англичанина и долго и подробно расспрашивал его о войнах, которые вела Англия, о причинах вражды между Англией, с одной стороны, и испанцами и португальцами, с другой. И опять казалось, что ответы англичанина удовлетворили Иэясу, но Адамса снова поместили в тюрьму, наказав обращаться с ним вежливо.

Адамс провел в тюрьме долгих 6 недель, с ужасом ожидая каждый день смертного приговора — он был наслышан каким страшным пыткам подвергали в Японии приговоренных к смерти. Но его в третий раз вызвал к себе Иэясу и опять вел с ним длительную беседу. Казалось, на этот раз он окончательно поверил в искренность и правдивость ответов англичанина и ему разрешили вернуться к команде, которая и не чаяла увидеть его живым.

Целый месяц голландцы и Адамс пребывали в полном неведении относительно своей дальнейшей судьбы, пока не получили приказ прибыть в Эдо, где находился замок Иэясу. Команде очень хотелось вернуться на родину, но все их попытки успехом не увенчались: японцы официально объявили, что никто из членов команды не имеет права покидать страну. Моряки поделили оставшиеся деньги и разбрелись кто куда. Иэясу проявил неожиданную щедрость — каждому была назначена небольшая годовая пенсия и ежедневный рисовый паек. Как сложилась их судьба, неизвестно, сведения сохранились лишь о Квакернаке, Адамсе и еще об одном матросе.

Судьба милостиво обошлась с Адамсом, он стал советником Иэясу, который все больше и больше доверял англичанину, ценя его разносторонние знания. Адамс, по просьбе Иэясу, стал преподавать ему основы математики, а позже стал переводчиком сёгуна, вытеснив с этой должности иезуита Родригеса. Во время одной из бесед Иэясу высказал пожелание, чтобы Адамс построил судно по образцу «Лифде». И сколько Адамс не объяснял, что он штурман, а не корабел, ему пришлось приступить к работе. С помощью старательных японских мастеров было построено судно водоизмещением 80 т, которое очень понравилось Иэясу.

Адамс был осыпан многими милостями. Иэясу подарил ему большое поместье в Хэми на юго-востоке о-ва Хонсю̄, но жизнь на природе его не привлекала. Поскольку он стал заниматься торговлей, то купил себе дом в Эдо, городе, куда устремлялись представители многих купеческих домов, и где заниматься торговлей было очень выгодно. Адамс стал в Японии богатым и влиятельным человеком, однако он не мог вернуться в Англию, где его ждали жена и дочь, которым ему изредка удавалось отправлять письма. И он решил жениться на японке. Брак оказался счастливым, у него родились сын Джозеф и дочь Сюзанна.

К концу 1605 г. дела Адамса процветали, и даже португальские иезуиты считали за лучшее поддерживать хорошие отношения с человеком, который пользовался уважением самого Иэясу.

А Адамса одолевала тоска по родине, и он решил еще раз обратиться к сёгуну с просьбой разрешить ему вернуться в Англию. Но Иэясу остался непреклонен, и можно предположить, что ностальгия стала вечной спутницей англичанина.

Адамс выполнил важную роль в налаживании японо-голландских торговых отношений. Он сопровождал к Иэясу прибывших в 1609 г. в Японию голландцев, и, благодаря его содействию, они получили право торговать во всех портовых и даже отдаленных от моря городах, а также открыть торговую факторию на о-ве Хирадо.

Несколько позже, 12 июня 1613 г., к берегам Японии приплыл английский корабль. Наконец-то Адамс встретился с соотечественниками! Он приложил много сил, чтобы наладить выгодную для Англии торговлю с Японией. Однако у него не сложились отношения с капитаном корабля Д.Сэрисом, которого возмущало, что Адамс стал «настоящим японцем». Поэтому он часто не прислушивался к советам Адамса и тем самым обрек английскую торговлю на провал: Адамс советовал Д.Сэрису основать английскую торговую факторию в Урага, а не на Хирадо, где уже вели торговлю голландцы. Но к разочарованию Адамса капитан выбрал именно этот остров, получив в лице голландцев серьезных конкурентов. И спустя некоторое время англичанам пришлось покинуть Японию.

Воспользовавшись прибытием в Японию англичан, Адамс в 1613 г. еще раз обратился к Иэясу с просьбой разрешить ему вернуться на родину. Сёгун поинтересовался, серьезно ли его намерение, и, услышав утвердительный ответ, к удивлению Адамса, дал наконец свое согласие. Но вернуться в Англию ему было не суждено, и можно только гадать, что повлияло на его решение остаться и Японии — любовь к жене-японке и детям или неуверенность в своем будущем в Англии: ведь в Японии он стал влиятельным и богатым человеком.

Положение Адамса пошатнулось после смерти Иэясу. Новый сёгун, Хидэтада, не оказывал ему такого покровительства, как отец. Ему приходилось часами ожидать ответ на какие-либо просьбы или обращения. Было ясно, что Адамс впал в немилость, и время его огромного влияния безвозвратно ушло.

16 марта 1619 г. Адамс ушел в плавание, во время которого тяжело заболел. Он вернулся в Японию в августе и 16 мая 1620 г. умер на о-ве Хирадо. У него хватило сил продиктовать и подписать завещание, где он распорядился, чтобы деньги, которые останутся после оплаты долгов и обязательств, и все то, чем он владел,

«были поделены на две равные части, из коих одну завещаю моей любимой жене и дочери в Англии, а другую — моим двум любимым детям Джозефу и Сюзанне, проживающим в Японии».

Он оставил также подарки своим друзьям и знакомым, как в Японии, так и в Англии, не забыв и о своих слугах. Сын Адамса пошел по стопам отца — стал штурманом. Магомэ, японская жена Адамса, умерла в августе 1634 г. В 1636 г. сын поставил в Хэми надгробный памятник. Есть предположение, что Адамса перезахоронили в Хэми. В 1665 г. там разбили мемориальный парк, а в 1718 г. там воздвигли мемориальную колонку, на которой высечена длинная надпись на японском языке, повествующая о жизни Уильяма Адамса. Перед смертью он, якобы, оставил следующий наказ:

«Причалив в своих скитаниях к этой земле, я до последней минуты жил здесь в покое и достатке, всецело благодаря милости сёгуна Токугава. Прошу похоронить меня на вершине холма в Хэми, чтобы моя могила была обращена на восток и я мог взирать на Эдо. Мой дух из загробного мира будет защищать этот прекрасный город».

Никаких доказательств достоверности этих слов не обнаружено, но на одной из сторон мемориальной колонны можно пр читать следующие строки, которые японский поэт адресов Уильяму Адамсу как стражу города:

«О штурман, избороздивший немало морей, чтобы прибыть к нам. Ты достойно служил государству и за это был щедро вознагражден. Не забывая о милостях, ты в смерти, как и в жизни, остался таким же преданным; И в своей могиле, обращенной на восток, вечно охраняешь Эдо».

В 1865 г. жители Хирадо перевезут несколько камней с могилы Мэри Хин, английской жены Адамса, на его могилу, чтобы их души могли воссоединиться. Так японцы воздали дань уважения человеку с удивительной судьбой.

К числу главных политических мероприятий в XVII в. относилось решение о «закрытии» страны от внешнего мира. Оно не было одномоментным. Мероприятия по изоляции страны проводились с перерывами в течение 50 лет, что позволяет сделать вывод о том, что бакуфу решилось на этот шаг под давлением серьезных обстоятельств.

Главной причиной изгнания из Японии иностранцев была активная деятельность католических миссионеров на юге страны. С одной стороны, распространение христианства создавало угрозу религии синто̄ и подрывало традиционные механизмы идеологического контроля властей над японским обществом. С другой — манипулируя новообращенной паствой, миссионеры активно вмешивались во внутриполитическую жизнь Японии, объективно способствовали развитию сепаратистских тенденций на юге страны, что, естественно, было неприемлемо для власти бакуфу.

Первую попытку изгнать из Японии католических миссионеров предпринял еще Тоётоми Хидэёси, однако его указы на этот счет фактически не были исполнены. С образованием сёгуната Токугава такая политика стала проводиться в жизнь более настойчиво. Своим указом от 1612 г. Токугава Иэясу поставил христианскую религию вне закона. В 1624–1636 гг. за этим последовал ряд указов, ограничивавших связи Японии с европейцами и, в частности, запрещавших въезд в страну испанцам.

В 1639 г. пребывание в Японии и торговля с ней были запрещены португальцам. Одной из причин этого шага было Симабарское восстание 1637–1638 гг., в котором активное участие принимали японские христиане. С 1641 г. только голландцам и китайцам было разрешено торговать в порту Нагасаки, который находился под непосредственным контролем бакуфу. Давая разрешение голландцам, бакуфу учло их помощь при подавлении Симабарского восстания.

Когда речь идет об изоляции Японии в период сёгуната Токугава, в исторической литературе широко используется термин «сакоку» («страна на цепи»). Однако следует иметь в виду, что тот эмоциональный термин возник не тогда, когда издавались указы бакуфу, касавшиеся изгнания иностранцев и ужесточения контроля над внешней торговлей, а в начале XIX в., когда сёгунат вступил в полосу все обострявшегося системного кризиса. В политике изоляции страны имелись как негативные, так положительные стороны. Отсутствие возможности широко и свободно торговать с другими государствами сковывало предпринимательскую активность японского купечества, но, с другой стороны, привело к тому, что направив всю инициативу, изобретательность и смекалку на развитие торговли внутренней, они выработали особый японский стиль управления и ведения дел, собственную этику деловых отношений, оказавшиеся весьма эффективными даже на новейшем этапе японской истории. Японское общество периода Токугава получило возможность развиваться за счет внутренних импульсов.

Кроме того, изоляция не была абсолютной. Япония поддерживала связь с внешним миром не только через порт Нагасаки, но через Корею и о-ва Рю̄кю̄. За право торговать голландцы должны были раз в год составлять доклад обо всем значительном, что происходило за пределами Японии. Поэтому нельзя утверждать, что целая нация полностью изолировала себя от мира: скорее, она заняла активную оборонительную позицию против назойливых иностранцев, когда возникла реальная угроза вмешательства с их стороны во внутренние дела Японии. Со стороны бакуфу это был продуманный шаг, и в первой половине XVII в. изгнание иностранцев было одной из мер, которая способствовала наступлению стабильности в стране.

При проведении политики изоляции японские власти должны были считаться с одним весьма важным для себя обстоятельством: поступления от внешней торговли составляли существенную статью дохода в бюджете бакуфу. Поэтому заинтересованность сёгуната в сохранении внешней торговли была вполне очевидна.

К концу XVI-началу XVII в. внешняя торговля Японии приобрела некоторые новые черты. Тогда во внешней торговле Японии уменьшилось значение португальцев, которые ранее фактически держали в своих руках монополию на ввоз в Японию китайского шелка и шелковых тканей. В Японию после длительного перерыва вновь стали приходить китайские суда, количество которых по степенно увеличивалось, хотя дипломатические отношения между Японией и Китаем так и не были восстановлены (это произошло только во второй половине XIX в., в период Мэйдзи). Отношения были прерваны из-за действий японских пиратов, (вако̄) на китайском побережье, а затем из-за похода японцев на Корею (1592–1598).

Вместе с тем, изменения в японской внешней торговле были связаны с приходом к власти в Японии нового правителя. Португальцы имели тесные связи с семьей Тоётоми Хидэёси, а Токугава Иэясу главную ставку сделал на голландцев и англичан, которые стали вести торговлю с Японией с начала XVII в. В развитии японо-голландской и японо-английской торговли значительную роль сыграл англичанин У.Адамс, попавший в Японию в апреле 1600 г. и ставший затем советником Иэясу.

Голландцы прибыли в Японию в 1609 г., а англичане основали свою факторию на о-ве Хирадо у западного побережья Кю̄сю̄ в 1613 г. После смерти У.Адамса в 1620 г. английская фактория продолжала некоторое время существовать, но дела ее шли довольно плохо, торговля стала убыточной, и в декабре 1623 г. она была закрыта. Главной причиной неудач англичан в торговле была острая конкуренция со стороны голландцев. К тому же в начале XVII в. англичане еще недостаточно прочно укрепились в Ост-Индии, и, в отличие от голландцев, не имели возможности регулярно получать товары. Голландцы были гораздо сильнее в этом районе мира, и поэтому англичанам пришлось удалиться не только из Японии, но на долгое время вообще уйти из Ост-Индии.

Формой контроля и участия японских властей во внешней торговли была практика выдачи специальных разрешений — т. н. красных печатей (сюиндзё), — которую ввел еще Тоётоми Хидэёси. Правом их выдачи обладали и крупные даймё̄ на о-ве Кюсю — Симадзу, Мацуура, Арима, Набэсима. Торговля с иностранцами велась во многих местах, и среди лиц, получивших разрешение, были не только торговцы, но и даймё̄ и чиновники бакуфу. В дальнейшем, пытаясь укрепить контроль над внешней торговлей, Иэясу стал выдавать такие разрешения только тем торговцам, которые были связаны с домом Токугава.

Большинство торговцев нажило весьма крупное состояние на торговле со странами Южной Азии и с европейцами, многие из них пользовались покровительством Иэясу и выплачивали ему немалые суммы. Позднее, после полного развития политики изоляции страны, они занимались контрабандной торговлей вплоть до начала XVIII в., за что подвергались всяческим преследованиям, вплоть до конфискации имущества.

Согласно указу, опубликованному в феврале 1633 г., строго запрещалось направлять суда за границу, за исключением тех случаев, когда разрешение на это было получено у родзю. Японцы могли отправляться за границу только на этих судах. Судовладельцам под страхом смертной казни запрещалось брать на борт лиц, не имевших разрешения на выезд, на них же возлагалась ответственность за въезд в страну христианских проповедников. Тем же указом определялся порядок покупки товаров у иностранцев. Последующие указы ужесточали правила и еще более регламентировали отношения с иностранными торговцами. Таким образом, власти бакуфу полностью монополизировали внешнюю торговлю, что называется, прибрали ее к рукам. Поэтому доходы бакуфу от внешней торговли после начала политики изоляции только возросли.

На протяжении более чем двух столетий голландцы были единственными европейцами, которым было дозволено жить в Японии и вести торговлю. Правда, такое же разрешение было дано в начале XVII в. и англичанам, но торговля у них не заладилась, и они довольно быстро покинули страну в 1623 г.

Жизнь голландцев в Японии была строго регламентирована, круг японцев, с которыми они общались, был ограниченным. Даже в Нагасаки, где они вели торговлю, их видел далеко не каждый житель. Об их внешнем облике ходили всевозможные слухи. Так, один японский автор писал:

«Говорят, будто у голландцев нет пяток, что глаза у них, как у зверей, и что они великаны. Но все дело в том, что жители разных стран всегда несколько отличаются друг от друга. Из того, что голландцы не походи на нас, вовсе не следует, будто они похожи на животных. Все мы порождение одного творца».

А вот впечатления японца, однажды посетившего голландский корабль:

«Лица у них темные, болезненно-желтоватые, волосы желтые, а глаза зеленые. Кто при виде их не обратился бы в бегство от страха».

Вызывало у японцев удивление и незнакомство голландцев с китайской наукой и письменностью, что служило явно не в их пользу. Но в XVII в. мнение о них начинало меняться в лучшую сторону. Уже другой автор отмечал, что, хотя у голландцев всего 24 буквы, но они могут записать все, что нужно:

«Они самые лучшие в мире мореходы, сведущие в астрономии, географии и предсказаниях. Они также первоклассные медики».

Впервые голландцы появились у берегов Японии 19 апреля 1600 г. Это было судно «Лифде», единственное уцелевшее из пяти кораблей, которые в июне 1598 г. покинули Роттердам. Задачей этой экспедиции было наладить торговые отношения с Ост-Индией и Японией.

Прокладывать новые торговые пути в восточные страны голландцев заставила жизненная необходимость. После того как Голландия освободилась от испанского владычества в 1600 г., испанский король Филипп II приказал закрыть лиссабонский порт для голландских судов (в 1581–1640 гг. Португалия была подвластна Испании). Это было серьезным ударом для голландцев, поскольку они закупали там пряности и шелк, которые португальцы привозили с Дальнего Востока. Эти товары они с большой выгодой для себя перепродавали в странах Северной Европы.

Находившийся на борту «Лифде» англичанин Уильям Адамс, которого Токугава Иэясу сделал своим советником, сыграл большую роль в развитии торговых японо-голландских отношений. Однако потребовалось несколько лет, чтобы голландцы смогли наладить торговлю с Японией. Большую роль в этом сыграла Ост-Индская торговая компания (1602–1798), где заправилами выступали амстердамские купцы. Компания имела монопольное право торговли, мореплавания, размещения факторий и т. д. Амстердам стал европейским центром торговли и кредита.

Для развития торговли необходимо было наладить контакты с голландцами, проживавшими в других восточных странах. Но Токугава Иэясу не разрешил ни Адамсу, ни кому-либо из голландцев выехать из Японии. Но все-таки позже Адамсу удаюсь уговорить Иэясу разрешить двоим голландцам отбыть в Ост-Индию, чтобы найти там своих соотечественников. Это были капитан «Лифде» Якоб Квакернак и Мелькиор ван Сантворт. В 1605 году, имея письмо Иэясу, в котором он приглашал голландцев торговать с Японией, они отплыли в Сиам, где у голландцев был основан один из торговых постов.

Но прошло еще четыре долгих года, пока первые голландские торговые суда под командой капитана Якоба Спекса в июле 1609 г. прибыли на о-в Хирадо, где и была открыта голландская торговая фактория. Хотя им предлагали город Урага близ Эдо, голландцы выбрали о-в Хирадо по одной веской причине — там не было португальцев, их главных соперников в торговле. Кроме того, голландцы нашли поддержку и покровительство со стороны местного даймё Мацура Сигэнобу.

С разрешения Токугава Иэясу голландцам было предоставлено право торговать во всех портовых городах. Но по мере того, как бакуфу стало все более последовательно проводить политику изгнания из страны миссионеров, торговля с иностранцами также подверглась ограничениям. Бакуфу стремилось установить над ней правительственный контроль, и после 1613 г. европейцам было разрешено торговать только в Нагасаки и Хирадо. А с 1639 г. голландцы стали единственной европейской нацией, с которой Япония поддерживала торговые отношения.

В период 1631–1636 гг. голландцы столкнулись с большими трудностями в своей торговой деятельности на о-ве Хирадо. Резко поменялось отношение к иностранцам со стороны нового сёгуна Иэмицу, внука Иэясу, от которого голландцы получили большие привилегии в торговле. Теперь же они должны были подчиниться жестким правилам. В 1633 г. их обязали продавать шелк-сырец только по фиксированным ценам; им было также сказано, что другие товары можно выставлять на продажу лишь после того, как будут определены цены на шелк-сырец. Когда же глава фактории Николаес Кукебакер попытался проигнорировать это требование, его строго предупредили. Когда новый глава фактории Ф.Карон (он жил на о-ве Хирадо в 1639–1641 гг.; его книгу «Описание о Японе» перевели в России в 1734 г., и она стала первой книгой о Японии на русском языке) прибыл в Эдо, чтобы засвидетельствовать свое почтение сёгуну, он был принят с пренебрежением. По-видимому, власти бакуфу в то время раздумывали над тем, не применить ли указ об изгнании и к голландцам. Негативную позицию по отношению к ним занимал киотосский сёсидай, который считал, что все христиане, несмотря на различия в догматах, представляли угрозу Японии. Кроме того, правительство опасалось возможных контактов между голландцами и тодзима даймё.

В августе 1640 г. голландцы закончил сооружение большого каменного товарного склада, но на свою беду на его фронтоне поместили дату постройки согласно христианскому календарю. Последовал незамедлительный указ разрушить не только этот склад, но и все другие постройки, где есть такого рода надписи. Но на этом неприятности голландцев не закончились — последовал еще ряд неприятных для них распоряжений. 24 июля 1641 г голландцам пришлось перебраться на небольшой, искусственно насыпанный о-в Дэдзима в гавани Нагасаки, где ранее обитали португальцы. В период Токугава Нагасаки находился под непосредственным контролем бакуфу, его бугё̄ назначался из Эдо. Город попеременно охраняли военные силы княжества Фукуока и Сага.

О-в Дэдзима был крошечным, его общая площадь составляла 3969 цубо (цубо=3,31 кв. м). По очертаниям он напоминал раскрытый японский веер. Остров был обнесен высоким забором, по верхней части которого шел двойной ряд железных шипов, В западной части ограды находились ворота, но они открывались лишь тогда, когда прибывали голландские суда — чтобы разгрузить судно и затем загрузить японскими товарами. Вокруг острова в воде были размещены столбы с табличками, надписи на которых оповещали о запрещении причаливать к острову. Дэдзима сообщался с берегом небольшим каменными мостом, и стража зорко следила за тем, чтобы никто без разрешения не мог войти или покинуть остров. Голландцы могли совершать прогулки по двум узким улочкам на самом острове, а для выхода в город требовалось специальное разрешение властей. Раз в год глава фактории с несколькими подчиненными совершали поездки в Эдо, чтобы преподнести подарки сёгуну и засвидетельствовать свою лояльность.

Шведский врач К.П.Тунберг, служивший в голландской фактории в 1775–1776 гг., писал, что европеец, которому пришлось бы окончить свои дни на о-ве Дэдзима, мог считать себя заживо погребенным. Здесь не было ни малейшего намека на какую-либо интеллектуальную деятельность, которая скрашивала бы монотонно текущие дни:

«Так же как в Батавии, мы каждый день после прогулки, которая состоит в том, что мы несколько раз пройдемся вверх и вниз по двум улицам, наносим визит директору. Обычно эти вечерние визиты начинаются в шесть и заканчиваются в десять, иногда в одиннадцать или двенадцать часов ночи; образ жизни весьма неприятный, годный только для тех, кто не умеет иначе проводить свой досуг, чем пыхтеть трубкой».

На острове размещались жилые дома, товарные склады, а также помещения для официальных лиц, переводчиков и охраны. В доме было четыре комнаты, кухня и туалет. Обстановка во всех по стройках оплачивалась голландцами. Голландцы разбили на острове цветник, у них было и небольшое подсобное хозяйство — коровы, овцы, свиньи, куры. Питьевая вода привозилась из Нагасаки, за нее было необходимо платить отдельно. А аренда острова обходилась голландцам в 55 каммэ серебром.

Число голландцев, проживавших на острове, не было постоянным, но редко превышало цифру 20 чел. Факторию возглавлял резидент. После 1640 г. власти бакуфу распорядились, чтобы его меняли ежегодно, дабы он не успел наладить слишком дружественные отношения с японцами. За весь период существования фактории ее глава менялся 162 раза, но довольно часто случалось, что ее вновь занимал человек, уже бывший в этой должности. У главы фактории был помощник, обычно один. Были один или два секретаря, сторож на товарном складе, врач (один или два), помощник врача, библиотекарь (один или два), помощник библиотекаря. В состав служащих фактории также входили канониры, корабельные плотники, столяры и негритянские слуги.

Число чиновников и различного обслуживающего персонала с японской стороны значительно превышало число проживающих на о-ве Дэдзима иностранцев. Одних переводчиков было около 150 чел., что должно было предупредить какие-либо попытки голландцев изучать японский язык. Никому из японцев не позволялось жить в доме у голландцев. Мало того, не разрешалось хоронить голландцев в Японии. Не дозволялось совершать и религиозные обряды ни на о-ве Дэдзима, ни на кораблях. Местные власти строго следили, чтобы никакая религиозная литературе не достигала прилавков японских лавок. Прибывшие корабли находились под жестким контролем местных властей, и морякам не разрешалось посещать другие корабли.

Кроме подарков, подносившихся сёгуну во время визитов Эдо, голландцы должны были одаривать и власти в Нагасаки. Японцы поставляли на о-в Дэдзима не только воду, продукты повседневные товары, но и проституток. На мосту была надпись «Только для проституток, вход для других женщин воспрещен».

Такое маленькое послабление было сделано, чтобы скрасить голландцам одиночество — им не разрешалось приезжать в Японию с женами. Проституток поставляли те же торговцы, что снабжали остров продовольствием. Они приходили в сопровождении молоденьких служанок. Содержать девушку можно было долго год или несколько лет, — но не менее трех дней. Кроме платы за услуги, в это время голландец должен был полностью ее содержать, дарить ей шелковые платья, шляпы, пояса и т. д.

В XVIII в. голландцам разрешили посещать веселые кварталы в Нагасаки в районе Маруяма. Но и здесь их подвергли дискриминации: они платили 65 моммэ серебром, тогда как китайские торговцы — только 5 моммэ.

Если рождался ребенок, то японке разрешалось жить в доме его отца в качестве кормилицы, но ребенок считался японцем. Уже с самого раннего возраста он подвергался таким же ограничениям, как и другие японцы, имевшие сношения с иностранцами. Детям предоставлялась одна маленькая поблажка — их голландским отцам разрешалось встречаться с ними в строго установленное время. Кроме того, их отцы могли оказывать им материальную поддержку и заботиться об их образовании. Часто отцы помогали своим взрослым сыновьям занять какую-либо должность в Нагасаки или в другом месте Жизнь на острове, который был примерно в 120 м в длину, 75 м в ширину и возвышался над уровнем моря на 1–2 м, давала мало поводов для радостей; можно сказать, она была довольно суровой. Совершенно очевидно, что голландцев удерживали там только экономические интересы и удерживали их в Японии. Наибольшие доходы от торговли с Японией они получали в 1638–1641 гг. Но даже когда голландская торговля переживала периоды упадка, они не теряли надежду на улучшение и стойко переносили все ограничения и унижения, аккуратно подчиняясь условиям многочисленных указаний японской стороны. Голландцы стойко выносили еще одну обязанность — ежегодные поездки к сёгуну в Эдо. Впрочем, для голландцев ежегодные поездки в Эдо были единственной возможностью узнать что-либо о Японии, увидеть страну вне пределов Нагасаки, а местным жителям предоставлялась возможность узнать об иностранцах, проживавших в их стране. Благодаря немцу Э.Кемпферу, который служил в фактории в качестве врача и в 1691 и 1692 годах сопровождал голландского резидента в Эдо, мы имеем интересные сведения о Японии тех лет и описание церемоний, которыми сопровождалось представление сёгуну.

К поездке готовились заранее. Бугё Нагасаки решал вопрос о подарках, и если, по его мнению, они не соответствовали этому торжественному случаю, их следовало заменить. Переводчики и официальные лица назначались властями Нагасаки. В состав миссии включались также полицейские чиновники-мэцукэ.

Нанимались лошади и носильщики. Необходимо было взять с собой все, что могло потребоваться в пути — столы, стулья, вино, сыр и другие западные продукты.

Путешествие обычно длилось 90 дней — сначала по воде на лодках, потом по основному тракту в Эдо. Каждую ночь путешественники останавливались на ночлег в гостинице или в доме местного чиновника. Во время пути голландцам не разрешалось осматривать достопримечательности и отклоняться от маршрута. В Эдо голландцы проводили две–три недели. Они останавливались в доме, который сёгунат предоставил для официальных лиц, приезжавших из Нагасаки, поэтому он назывался Нагасакия; находился он на Нихомбаси, в центре города. Гулять свободно по Эдо голландцам не разрешалось. Но зато в Нагасакия приходили японцы, которые интересовались медициной и астрономией. Все посетители должны были иметь официальное разрешение от бакуфу, но на деле голландцы жаловались на большое число любопытных, которые приходили в дом в любое время дня и ночи. Голландцы часто были не в состоянии ответить на вопросы японцев, многие из которых ставили их в тупик. Кроме того, следует учитывать и уровень переводчиков, знания которых ограничивались торговой и бытовой лексикой.

В назначенный для посещения сёгуна день подарки отправлялись на проверку. Затем голландская миссия торжественно прибывала в сёгунский замок. Поскольку только даймё̄ имели право быть допущенными к сёгуну, аудиенции удостаивался лишь глава фактории, которому был пожалован статус даймё̄, что рассматривалось как величайшая милость по отношению к иностранцам.

Вот как описывает Э.Кемпфер визит в Эдо, участником которого он был:

«Мы ожидали, стоя, в течение часа, пока император (так Кемпфер ошибочно называет сёгуна Токугава Цунаёси) — займет свое место в зале для аудиенции. Затем вошел Сино-гами с двумя своими помощниками и провел нашего начальника пред императорские очи, нас же оставили ждать. Как только начальник наш вошел в зал, раздался громкий крик „Голланда-капитан”, что было знаком подойти ближе и нижайше поклониться. В соответствии с указанием он полз на коленях, опираясь о пол руками, к отведенному для него месту, между подарками, разложенными в надлежащем порядке, и возвышением, на котором восседал император. Затем, не поднимаясь с колен, он поклонился так низко, что коснулся лбом пола, и в той же позе должен был пятиться назад, словно краб, так и не вымолвив ни единого слова».

Спустя несколько часов голландцы вновь были вызваны в замок. Сёгун и его ближайшее окружение сидели, скрытые решетками, сделанными из тростника. Они был накрыты шелком, однако между полотнищами были оставлены большие щели, что позволяло наблюда ть за голландцами. С точки зрения иностранцев, им задавали «наглые и нелепые вопросы». Их спрашивали о возрасте, заставили каждого написать свое имя на листе бумаги. Потом главу фактории спрашивали, каково расстояние от Голландии до Батавии и от Батавии до Нагасаки, кто обладает большей властью — глава Ост-Индской компании или «государь» Голландии. Самого Э.Кемпфера спрашивали, какие болезни представляют наибольшую опасность — внутренние или наружные, и что труднее вылечить; как он лечит раковые опухоли и внутренние нарывы. А вот его записи о поездках в Эдо в следующем, 1692 г.:

«После выполнения всех положенных церемоний, император приказал нам сесть прямо, снять наши плащи, назвать имена и возраст, встать, походить, повернуться кругом, спеть песни, поприветствовать друг друга, рассердиться, побеседовать любезно как будто отец с сыном, продемонстрировать как два друга или муж и жена здороваются или прощаются друг с другом, изобразить игру с детьми, поносить их на руках, словом показать множество других вещей… Затем нас заставили поцеловать друг друга, как это делают муж и жена».

Несмотря на унизительный характер визитов, возможность видеть сёгуна и вручать ему подарки следует рассматривать как большую привилегию, которой никогда не удостаивались японские купцы, занимавшие самую низшую ступень социальной лестницы. Кстати, тот же Э. Кемпфер признавал, что не лучший прием оказывался и знатным даймё̄. Кроме того, голландцы тоже поручали подарки от сёгуна и чиновников. Так, в апреле 1692 г. сёгун подарил им 30 «платьев» (кимоно?), ро̄дзю̄ и другие чиновники также подарили им одежду. Кроме того, восприятие голландцами церемонии аудиенции как «унизительной» во многом объяснялось коренным отличием японского этикета от европейского. Но всяком случае, их согласие подчиняться местным обычаям, мне всякого сомнения, и обеспечило им столь длительное сотрудничество с сёгунатом.

Подобные шутовские представления прекратились лишь в конце XVIII в., когда ежегодные миссии в Эдо приобрели более формальный характер. После 1790 г. миссия приезжала раз в четыре года, однако, следует отметить, что и объем торговли тогда резко сократился.

Количество голландских судов, доставлявших в Японию шелк, пряности и другие редкие для Японии товары, которые закупались в Китае и Юго-Восточной Азии, постепенно уменьшилось. В 1609–1709 гг. Нагасаки посетило 480 голландских судов, а за последующее столетие (1709–1809) — всего только 70.

Сокращался и объем торговли. Первоначально голландцы, как, в свое время, и португальцы, получали плату за товары серебром. Со второй половины XVI в. и на протяжении всего XVII в. в Япония добывалось больше серебра, чем в любой другой азиатской стране. Вывозилось из Японии и золото. Но постепенно на первое место вышла медь. В XVIII в. на амстердамском рынке японская медь выполняла важную роль в торговых сделках.

Если в начале XVII в. внешняя торговля осуществлялась в небывалых масштабах, то в XVIII в. наблюдалось ее резкое сокращение. Так, в 1622 г. голландцы завезли в Японию товаров на сумму в 4 579 878 кан серебром, то в 1729 г. — 1 477 757 кан, а 1789 г. — 593 859 кан. В привозных товарах преобладали шелк сырец и сахар, но постепенно японцы сами начали производить эти товары, что позволило сократить их импорт. В 30-е годы XIX века Япония полностью прекратила завоз сахара.

Политику закрытия внутреннего рынка для иностранных товаров можно рассматривать как дальнейшее развитие политики изоляции страны. Но она преследовала и цель сохранить природные ресурсы и создать условия для развития собственного производства. Поэтому политика ограничения масштабов внешней торговли проводилась бакуфу вполне осмысленно. Однако голландцы, несмотря на ухудшение дел, не ушли из Японии. Свою монополию на торговлю им удалось сохранить до 1854 г.

Продолжение следует…