Автор: Софи Ларк Книга: Проклятое сердце Серия: Безжалостное право первородства #4

ИНФОРМАЦИЯ

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу-переводчика строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Просим Вас, дорогие читатели, НЕ использовать русифицированные обложки книг в таких социальных сетях, как: Тик Ток, Инстаграм, Твиттер, Фейсбук. Спасибо!

Перевод: AmorNovels

1. Симона Соломон

— Симона! Почему ты еще не собралась?

Моя мама стоит в дверях, уже одетая для вечеринки.

В то время как на мне все еще спортивные шорты и футболка с изображением Чудо-женщины, поскольку я была погружена в книгу, свернувшись калачиком на подоконнике.

— Который сейчас час? — спрашиваю я в замешательстве.

— Ты сама как думаешь, который сейчас час? — отвечает мама, слегка улыбаясь.

Я бы сказала, два или три часа дня, но тот факт, что она уже надела свое вечернее платье, подсказывает мне, что сейчас гораздо позже.

— Ээ… шесть? — предполагаю я.

— Семь тридцать.

— Прости! — говорю я, спрыгивая с места у окна и роняя свой экземпляр «Грозового перевала» на ковер.

Неудивительно, что я умираю с голоду. Я пропустила обед и, видимо, ужин тоже.

— Тебе лучше поторопиться, — говорит мама. — Твой отец уже вызвал машину.

— Вообще-то машина уже ждет, — говорит мой отец.

Он стоит рядом с мамой. Они самая элегантная пара, какую только можно себе представить — оба высокие, стройные, безупречно одетые. Его насыщенный, темный цвет кожи на фоне ее бледной — единственный контраст между ними. В остальном они идеально подходят друг другу.

Иногда мой отец надевает одежду из яркой ткани Кенте(ткань Кенте — традиционная ткань, которую ткут в Африке из ярких нитей) на торжественные мероприятия. Сегодня он одет в черный смокинг с бархатными лацканами. Лавандовая калла в его бутоньерке точно такого же оттенка, как платье моей матери.

На фоне их элегантного совершенства я чувствую себя неуклюжей каланчой. Мне слишком неловко даже показываться с ними.

— Может, вам стоит поехать без меня... — говорю я.

— Хорошая попытка, — говорит мама. — Иди одевайся быстрее.

Я подавляю свой стон. Сначала я была рада вернуться домой из школы-интерната. Чикаго казался вихрем вечеринок, гала-концертов и мероприятий. Сейчас, спустя несколько месяцев, они все начинают сливаться воедино. Я устала от шампанского и канапе, вежливых разговоров и еще более вежливых танцев. К тому же, я бы хотела, чтобы моя сестра чаще сопровождала нас.

— Серва пойдет? — спрашиваю я маму.

— Нет, — говорит она, и между ее бровями образуется небольшая морщинка. — У нее сегодня не самый лучший день.

Мои родители оставляют меня одну, чтобы я оделась.

У меня целый шкаф платьев на выбор, большинство из которых куплено в этом году. Я провожу кончиками пальцев по тканям всех цветов радуги, пытаясь быстро выбрать какое надеть.

Я могла бы провести так целый час. Я немного мечтательница, и люблю красивые вещи. Особенно одежду.

Кто-то может воспринять интерес к моде, как нечто легкомысленное. Но, на мой взгляд, одежда — это искусство, которое можно носить. Она заявляет о вас, как только вы заходите в комнату. Она словно инструмент, который формирует восприятие людей еще до того, как вы произнесете хоть слово.

Именно так я бы описала это любому человеку.

Для меня же одежда значит гораздо больше.

У меня сильная реакция на цвет и ткань. Они создают настроение внутри меня. Я никому не признаюсь в этом, потому что знаю, что это... странно. Большинство людей не испытывают физического отвращения к непривлекательному оттенку багрового цвета. И не испытывают непреодолимого желания прикоснуться к шелку или бархату.

Я всегда была такой, сколько себя помню. Просто я научилась это скрывать.

Мне приходится заставить себя схватить платье, не копаясь в шкафу целую вечность.

Я беру одно из своих любимых — бледно-розовое платье с развевающимся шифоном на спине, которое напоминает мне крылья бабочки.

Наношу немного розовых румян и блеск для губ того же оттенка. Не слишком много — моему отцу не нравится, когда я одеваюсь слишком «по-взрослому». Мне только исполнилось восемнадцать.

Когда я спешу вниз, мои родители уже ждут в лимузине. В воздухе витает странное напряжение. Отец сидит, выпрямившись на своем сидении. Мама смотрит на меня, а затем переводит взгляд в окно.

— Поехали, — рявкает папа водителю.

— Я собралась так быстро, как только смогла... — говорю я неуверенно.

Отец полностью игнорирует мои слова.

— Не хочешь ли рассказать мне, почему я только что нашел в почтовом ящике письмо о зачислении в Парсонс? — требует он.

Я краснею, глядя на свои ногти.

Я надеялась перехватить именно этот конверт, но в нашем доме это трудно сделать, поскольку у нас есть несколько разных сотрудников, которые дважды в день проверяют почту.

Мой отец определенно в ярости. Но в то же время я испытываю дикий прилив восторга от его слов...

Меня приняли.

Я должна скрывать свою радость. Мой отец совсем не счастлив. Я чувствую, как его неудовольствие расходится наружу, как холодный туман. Он пробирает меня до костей.

Я не могу встретиться с ним взглядом. Даже когда отец находится в самом лучшем расположении духа, у него острые черты лица и пристальный взгляд. Когда он злится, он похож на резную маску какого-то божества — эпического и мстительного.

— Объясни, — приказывает он.

Нет смысла лгать.

— Я подала туда документы.

— Почему ты это сделала? — холодно спрашивает он.

— Я… я хотела узнать, смогу ли я поступить.

— Какая разница, поступишь ты туда или нет, если ты будешь учиться в Кембридже?

Это альма-матер моего отца. В Кембридже папа научился светским манерам, обрел европейские связи и легкий британский акцент, которым он так гордится.

Мой отец, будучи бедным, но очень умным, получил стипендию на обучение в Кембридже. Там он изучал гораздо больше, чем экономику — он изучал поведение и взгляды своих богатых однокурсников. Как они говорили, как ходили, как одевались. И самое главное, как они зарабатывали деньги. Он выучил язык международных финансов — хедж-фонды, заемный капитал, оффшорные налоговые гавани…

Он всегда говорил, что Кембридж сделал из него человека. Поэтому понятно, что я буду учиться там, точно так же, как Серва училась там до меня.

— Я просто... — мои руки беспомощно сжимаются на коленях. — Мне просто нравится мода... — говорю я сбивчиво.

— Это несерьезная специализация.

— Яфеу… — мягко говорит мама.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на нее. Моя мать — единственный человек, к которому прислушивается отец. Но я уже знаю, что она не будет противиться ему — не в чем-то подобном, где его мнение уже так жестко установлено. Она просто напоминает ему быть мягким. В то время как он разрушает мою мечту.

— Пожалуйста, папа, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Мой отец не станет слушать, если я буду слишком эмоциональной. Мне нужно максимально убедить его. — Некоторые из самых престижных дизайнеров страны окончили Парсонс. Донна Каран, Марк Джейкобс, Том Форд...

Отец сцепил руки перед собой. У него длинные, изящные пальцы с ухоженными ногтями.

Он говорит медленно и четко, как судья, устанавливающий закон.

— Когда ты родилась, мои родители сказали, что мне не повезло, что у меня одни дочери. Я не согласился. Я сказал им, что дочери всегда будут верны своим родителям. Дочери послушны и мудры. Они приносят честь своим семьям. Сын может стать гордым и думать, что он знает лучше, чем его отец. Дочь никогда не допустит такой ошибки.

Отец кладет руку мне на плечо, глядя мне в глаза.

— Ты хорошая дочь, Симона.

Мы подъезжаем к отелю «Дрейк». Отец достает из кармана чистый носовой платок и передает его мне.

— Вытри лицо, прежде чем заходить внутрь, — говорит он.

Я не осознавала, что плачу.

Мама на мгновение кладет ладонь мне на голову, поглаживая мои волосы.

— Увидимся внутри, ma cherie(фр. моя дорогая), — говорит она.

Потом они оставляют меня одну на заднем сиденье машины.

Ну, не совсем одну — наш водитель сидит впереди, терпеливо ожидая, пока я приведу себя в порядок.

— Уилсон? — говорю я сдавленным тоном.

— Да, мисс Соломон?

— Не мог бы ты дать мне минутку наедине?

— Конечно, — говорит он. — Только припаркуюсь на обочине.

Он подъезжает к бордюру, чтобы не мешать остальным гостям высаживаться у входа. Затем он выходит из машины, любезно оставляя двигатель включенным, чтобы у меня все еще работал кондиционер. Я вижу, как он заводит разговор с одним из других шоферов. Они заходят за угол отеля, вероятно, чтобы выкурить по сигарете.

Как только остаюсь одна, я предаюсь слезам. Целых пять минут я утопаю в своем разочаровании.

Это так глупо. Не то чтобы я ожидала, что мои родители отпустят меня в Парсонс. Это была просто фантазия, которая помогла мне пережить последний год в школе в Тремонте и бесконечные, выматывающие экзамены, которые, как я знала, я должна была сдать на высший балл. И я сдала — каждый из них. Несомненно, со дня на день я получу такое же письмо о зачислении в Кембридж, потому что я подала туда заявление, как и требовалось.

Я отправила портфолио своих проектов в Парсонс спонтанно. Наверное, я думала, что было бы неплохо получить отказ, который показал бы мне, что отец был прав, и моя мечта была лишь несбыточной иллюзией.

А затем я услышала, что меня приняли...

Это как сладкая пытка. Наверное, было бы лучше вообще ничего не знать. Это словно яркий, мерцающий приз, который находится прямо в пределах досягаемости... а затем его снова отбирают.

Я позволяю себе быть инфантильной и несчастной в течение этих пяти минут.

Затем я делаю глубокий вдох и беру себя в руки.

Мои родители все еще ждут меня в большом бальном зале отеля «Дрейк». Я должна буду улыбаться, поддерживать беседу и позволять им представлять меня важным людям. И я не могу сделать это с заплаканным, опухшим лицом.

Я вытираю лицо насухо, снова наношу немного блеска для губ и туши из сумочки.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь потянуться к дверной ручке, открывается водительская дверь, и кто-то проскальзывает на переднее сиденье.

Это мужчина — огромный мужчина, практически великан. Широкоплечий, темноволосый и определенно не одетый в униформу, как Уилсон.

Прежде чем я успеваю произнести хоть слово, он вдавливает ногу в педаль газа и мчится прочь от бордюра.

2. Данте Галло

Охрана в «Дрейке» жесткая, благодаря всем напыщенным политикам, пришедшим на гала-вечеринку. Богатые люди воспользуются любым предлогом, чтобы устроить себе праздник. Банкеты по случаю награждения, сбор средств, благотворительные аукционы — все это просто повод для них публично похлопать друг друга по спине.

В La Mer, ресторане моего отца, подают ножки камчатского краба, алые креветки и устрицы в половинках раковин, которые создают гигантскую башню из морепродуктов в центре фуршета. Мы дешево заплатили за эту работу, потому что сегодня мы не будем получать прибыль от креветок.

Я подъезжаю на своем фургоне к служебным дверям и помогаю кухонному персоналу выгружать ящики с замороженными моллюсками. Один из охранников заглядывает на кухню, наблюдая, как мы вскрываем ящики.

— Как это вообще называется? — говорит он, с ужасом глядя на алых креветок.

— Это лучшие креветки, которые ты не можешь себе позволить, — говорю я ему, ухмыляясь.

— О, да? Сколько они стоят?

— Сто девятнадцать за фунт.

— Да ну нахер! — он недоверчиво качает головой. — За эту цену лучше вытащите мне из океана русалку в натуральную величину с сиськами четвертого размера.

Как только мы благополучно убрали все продукты во встроенный холодильник, я киваю Винни. Мы ставим последний ящик под тележку для обслуживания номеров.

Винни работает в «Дрейке», иногда посыльным, а иногда посудомойщиком. Его настоящая работа — обеспечивать гостей определенными вещами — такими, которые достать немного труднее, чем свежие полотенца и дополнительный лед.

Я знаю его с тех пор, как мы бегали по Старому городу в кроссовках Человека-паука. Я стал чертовски большим, в то время как Винни остался прежним — тощим, веснушчатым парнем, с ужасными зубами, но с великолепной улыбкой.

Мы поднимаемся на служебном лифте на четвертый этаж. Лифт тревожно кренится под нашим общим весом. «Дрейк» — один из самых шумных отелей Чикаго 20-х годов — с тех пор он был отремонтирован, но не сильно. Здесь остались медные дверные ручки, хрустальные люстры, стеганые стулья и затхлый запах ковров и драпировок, которые не чистили последние пятьдесят лет.

Бьюсь об заклад, Дукули в бешенстве от того, что его заселили в какой-то типичный номер на четвертом этаже. У него есть вид на озеро, но до президентского люкса ему далеко. К несчастью для него, он не самый важный человек в городе на гала-вечеринке, даже близко. На этом конкретном мероприятии он едва входит в первую половину значимых персон.

Наверное, поэтому он все еще дуется в своей комнате, когда вот-вот начнется гала-вечеринка. Я чувствую запах сигарного дыма, просачивающегося из-под его двери.

— Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой? — спрашивает Винни.

— Нет, — говорю я. — Ты можешь вернуться вниз.

На кухне все будут заняты делом. Я не хочу, чтобы Винни попал в беду или чтобы кто-нибудь его искал. Кроме того, я уже дважды имел дело с Дукули. Так что не предвижу никаких неприятностей.

Винни оставляет меня с тележкой для обслуживания номеров.

Я стучу в дверь — три стука, как договаривались.

Телохранитель Дукули открывает ее. Он типичный здоровенный и угрюмый тип, одет в хороший костюм, но выглядит так, будто живет на вершине бобового стебля.

Он впускает меня в номер, который состоит из двух спален с гостиной между ними. После быстрого осмотра, чтобы убедиться, что я пришел без оружия, он ворчит:

— Присаживайся.

Я устраиваюсь на ситцевом диване, в то время как людоед занимает кресло напротив. Второй телохранитель прислоняется к стене, скрестив руки на груди. Этот парень немного худее своего друга, с длинными волосами, собранными в хвост на затылке. Я хочу сказать ему, что быть приспешником с завязанным хвостом вышло из моды с последним фильмом Стивена Сигала. Прежде чем у меня появляется шанс, Дукули выходит из своей комнаты, яростно попыхивая сигарой.

Он уже одет в свой официальный смокинг, который обтягивает его живот. Он один из тех мужчин, которые выглядят практически беременными, потому что его вес сконцентрирован исключительно посередине, между тонкими руками и ногами. Его коротко подстриженная борода покрыта сединой, а густые брови нависают над глазами.

— Данте, — говорит он вместо приветствия.

— Эдвин, — киваю я.

— Сигару? — он протягивает первоклассную кубинскую сигару, тяжелую и ароматную.

— Спасибо, — говорю я, вставая, чтобы взять ее у него.

— Подойди к окну, — говорит он. — Нам поступила жалоба от администратора. Судя по всему, ни в одной из других комнат больше не курят. Куда катится эта страна?

Он кивает Хвостику, который поспешно открывает окно и поднимает створку. Задача не из легких, поскольку старое оконное стекло практически приварено к месту временем и прочностью. Там нет решетки — просто прямой спуск в четыре этажа к навесу внизу.

Я вижу лимузины, подъезжающие к обочине, из дверей которых выходят завсегдатаи вечеринок, женщины в ярких цветах драгоценных камней, мужчины в оттенках черного, серого и темно-синего.

Кроме того, я вижу велосипедистов, едущих вдоль берега озера, и искрящуюся голубую воду, перемежающуюся белыми парусами.

— Красивый вид, — говорю я Дукули, когда он зажигает мою сигару.

— Озеро? — усмехается он. — Я останавливался в королевском люксе отеля «Бурдж Аль Араб». Это ничто.

Я затягиваюсь сигарой, чтобы скрыть улыбку. Я знал, что он будет недоволен номером.

Эдвин Дукули — министр земель, шахт и энергетики Либерии. Но именно кровавые бриллианты оплачивают его часы Vacheron и здоровенные сигары. Подобно современному Марко Поло, он повсюду таскает с собой маленькие мешочки с бриллиантами, чтобы обменять их на любую местную роскошь, которую он жаждет.

У меня есть одна такая роскошь с собой. Спрятана под шестью дюймами льда в ящике с морепродуктами.

— Приступим?

Он еще раз указывает на гостиную. Я гашу сигару о подоконник и иду за ним.

Мы составляем забавную картину — четверо крупных мужчин, сидящих на стульях в бело-розовую полоску.

Я поднимаю ящик на журнальный столик, открывая крышку. Затем вынимаю вкладыш со льдом, под которым маскируется слой креветок, и открываю оружие внизу.

Я принес ему все, что он просил: три автомата Калашникова, четыре Глока, Ругер и один ручной гранатомет РПГ-7, обычно используемый для уничтожения танков. Я понятия не имею, что он планирует с этим делать — я подозреваю, что он однажды увидел это в кино и подумал, что это выглядит круто.

Там также лежит плотно завернутый килограмм кокаина. Хорошая, порошкообразная колумбийская дрянь. Глаза Дукули загораются, когда он видит это. Он достает из нагрудного кармана смокинга маленький серебряный нож и разрезает обертку. Зачерпывает горку порошка кончиком ножа, прижимает его к ноздре и усиленно затягивается. А затем втирает остатки на язык и десны.

— Ах! — вздыхает он, кладя нож обратно на стол. — Я всегда могу рассчитывать на тебя, Данте.

Своим людям он говорит:

— Спрячьте все это куда-нибудь подальше, где горничные не найдут.

Я прочищаю горло, напоминая ему о маленьком вопросе оплаты.

— Да, конечно, — говорит он. Он достает из того же нагрудного кармана маленький бархатный мешочек и передает его мне. Я высыпаю бриллианты на ладонь.

У меня в кармане лежит ювелирная лупа, но мне не нужно ее использовать, чтобы понять, что Дукули считает меня идиотом.

Алмазы мутные и мелкие. Размер и количество составляют менее половины стоимости, о которой мы договорились.

— Что это? — спрашиваю я.

— Что? — ворчит Дукули, притворяясь невежественным. Он не очень хороший актер.

— Это полное дерьмо, — говорю я.

Лицо Дукули вспыхивает. Его густые брови опускаются так низко, что я едва могу разглядеть блеск его глаз под ними.

— Тебе лучше следить за своими словами, Данте.

— Конечно, — говорю я, наклоняясь вперед со своего места и глядя прямо на него. — Позволь мне выразиться как можно более вежливо. Заплати мне то, что ты мне должен, гребаный подлец.

Здоровенный телохранитель хватает один из Глоков и направляет его прямо мне в лицо. Я игнорирую его.

Я говорю Дукули:

— Ты серьезно? Собираешься пристрелить меня посреди отеля «Дрейк»?

Дукули усмехается.

— У меня есть дипломатическая неприкосновенность, друг мой. Я мог бы застрелить тебя на крыльце полицейского участка.

— У тебя нет неприкосновенности от Наряда. Мой отец — Дон Чикаго. Или ты забыл?

— О да, Энцо Галло, — Дукули кивает, на его лице медленно расплывается улыбка. — Очень влиятельный человек. Или, по крайней мере, был таковым… Я слышал, что он лишился яиц, когда потерял свою жену. Это была твоя мать или он стал твоим отцом от какой-то другой шлюхи?

Моя мать уже пять лет в земле. Но не проходит и часа в день, когда я не думаю о ней.

Ярость бурлит во мне, как кипящее масло, наполняя мои вены.

Одним движением я хватаю со стола маленький серебряный нож и вонзаю его в шею Дукули. Я вонзаю его так глубоко, что половина рукояти исчезает вместе с лезвием.

Дукули хлопает ладонью по ране, выпучив глаза и беззвучно открывая и закрывая рот, как рыба, вытащенная из воды.

Я слышу щелк-щелк-щелк, когда здоровенный телохранитель пытается выстрелить мне в спину. Глок беспомощно пытается выстрелить. Я не настолько глуп, чтобы приносить заряженное оружие на оружейную сделку.

Однако я не сомневаюсь, что в пистолетах под их куртками полно пуль.

Поэтому я разворачиваю Дукули, используя его тело как мясной щит. Мне приходится приседать — он не такой высокий, как я.

Конечно же, Хвостик уже достал свой пистолет. Он делает шесть выстрелов в быстрой последовательности, пронзая грудь и выпирающий живот своего босса. Он знает, что Дукули уже мертв — теперь им движет месть.

Что ж, мной тоже.

Эти ублюдки пытались обокрасть меня. Они оскорбили мою семью.

Как босс несет ответственность за действия своих солдат, так и солдаты заплатят за слова своего босса. Я снесу им головы с их чертовых плеч.

Но мне не нравятся мои шансы на данный момент — двое против одного, и я единственный, у кого нет оружия.

Поэтому вместо этого я бросаюсь к окну, волоча за собой безвольное тело Дукули в качестве щита. Я ныряю в открытую раму, поворачивая плечи вбок, чтобы влезть. Здесь тесно — и я едва справляюсь с этим, благодаря чистой силе инерции.

Я падаю с высоты четырех этажей, наблюдая, как небо и тротуар меняются местами.

Затем я врезаюсь в навес.

Брезентовый каркас не был рассчитан на то, чтобы выдерживать 220 фунтов стремительно падающей массы. Ткань рвется, и распорки рушатся, заключая меня в кокон из обломков.

Я сильно ударяюсь о землю. Достаточно сильно, чтобы выбить из меня воздух, но с гораздо меньшим воздействием, чем я того заслуживаю.

И все же я ошеломлен. Мне требуется минута, чтобы очистить голову. Я размахиваю руками, пытаясь выбраться из этого беспорядка.

Когда я поднимаю взгляд к окну, я вижу здоровенного телохранителя, пристально смотрящего на меня сверху вниз. Я уверен, что он хотел бы сделать несколько выстрелов в мою сторону. Он сдерживается только потому, что его дипломатическая неприкосновенность истекла вместе с его боссом.

И тут я вижу, как Хвостик огибает здание сбоку. Он сбежал вниз по этим четырем лестничным пролетам, как олимпийский чемпион. Я смотрю, как он мчится ко мне, размышляя, стоит ли мне задушить его голыми руками или превратить его лицо в кашу.

Затем я вижу дюжину служащих отеля и гостей гала-вечеринки, спешащих ко мне, и вспоминаю, что, падая, наделал чертовски много шума. Я уверен, что кто-то уже вызвал полицию.

Поэтому вместо этого я ищу ближайшую машину с работающим двигателем. Я вижу гладкий черный Benz, подъехавший к обочине. Водительское место пусто, но фары горят.

Идеально.

Я рывком открываю дверь и запрыгиваю на переднее сиденье.

Когда я завожу машину, я мельком вижу разъяренное лицо Хвостика через пассажирское окно. Он так зол, что ему наплевать, кто смотрит — он тянется за своим пистолетом.

Я отдаю ему честь и нажимаю на газ.

Двигатель ревет, и машина дергается от бордюра, как скаковая лошадь, выпущенная из стойла. Benz может выглядеть как лодка, но под капотом у него приличный двигатель.

Моему брату Неро это понравилось бы. Он помешан на машинах всех видов. Он бы оценил управляемость и это мягкое кожаное сиденье, которое, кажется, само приспосабливается к моему телу.

В машине пахнет кожей, виски и чем-то еще... чем-то сладким и теплым. Как сандаловое дерево и шафран.

Я мчусь по Оук-стрит, когда в зеркале заднего вида появляется чье-то лицо. Это так пугает меня, что я резко выворачиваю руль влево, чуть не врезаясь в автобус, движущийся в противоположном направлении. Мне приходится отклоняться вправо, чтобы компенсировать это, поэтому машина несколько раз виляет взад-вперед, прежде чем снова выровняться.

Кажется, я вскрикнул, и человек сзади тихонько взвизгнул в ответ, выдавая ее как девчонку.

Я хочу съехать на обочину, но сначала я должен убедиться, что меня никто не преследует. Поэтому я продолжаю ехать на запад, к реке, пытаясь еще раз взглянуть на моего неожиданного пассажира.

Она снова съежилась на заднем сиденье, явно напуганная.

— Все в порядке, — говорю я. — Я не причиню тебе боль.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно мягче, но, как обычно, получается грубое рычание. Я не знаю, как быть очаровательным с женщинами даже при самых благоприятных обстоятельствах, не говоря уже о том, что я случайно похитил одну из них.

На минуту воцаряется тишина. Затем она пищит:

— Не мог бы ты, пожалуйста... выпустить меня?

— Я так и сделаю, — говорю я. — Через минуту.

Я слышу тихий вздох и шорох вокруг.

— Что это за шум? — рявкаю я.

— Это просто... мое платье, — шепчет она.

— Почему оно такое шумное?

— Оно довольно пышное...

Правильно, конечно. Вероятно, она собиралась пойти на гала-вечеринку. Хотя я не знаю, почему ее машина была припаркована в стороне, а шофера нигде не было видно.

— Где был твой водитель? — спрашиваю я ее.

Она колеблется, как будто боится мне ответить. Но еще больше она боится этого не делать.

— Я попросила его выйти на минутку, — говорит она. — Я была... расстроена.

Теперь она сидит немного прямее, так что я снова могу видеть ее лицо. На самом деле, оно почти идеально вписывается в прямоугольник зеркала заднего вида. Это самое красивое лицо, которое я когда-либо видел.

Должно быть слово получше, чем красивый. Может, оно есть, просто я недостаточно образован, чтобы его знать.

Как это называется, когда ты не можешь оторвать глаз от лица? Когда думаешь, что смотришь под самым красивым углом, а затем поднятие брови или выдох через губы меняют черты лица, и ты снова ошеломлен?

Как это называется, когда твое сердце бьется быстрее, чем когда тебе в лицо целится пистолет? И ты потеешь, но во рту у тебя пересохло. И все, о чем ты можешь думать, это что, черт возьми, со мной происходит? Неужели я ударился головой сильнее, чем думал?

Лицо у нее квадратное, с заостренным подбородком. Глаза широко расставленные, миндалевидные, золотисто-коричневого цвета, как у маленькой тигрицы. Ее скулы и линия подбородка болезненно острые, в то время как широкий, полный рот кажется таким же мягким, как лепестки розы. Ее волосы собраны в гладкий пучок, демонстрирующий тонкую шейку и обнаженные плечи. Ее кожа цвета полированной бронзы — самая гладкая кожа, которую я когда-либо видел.

Нахождение такой девушки на заднем сиденье машины вызывает тревогу. Как будто кладешь четвертак в автомат для жевательных резинок, а оттуда выпадает Алмаз Хоупа.

Это не может закончиться хорошо.

— Кто ты? — спрашиваю я.

— Симона Соломон. Мой отец — Яфеу Соломон.

Она произносит эти два предложения вместе, как будто привыкла представляться через своего отца. А это значит, что он, должно быть, кто-то важный, хотя я никогда раньше не слышал его имени.

В данный момент мне на него наплевать.

Я хочу знать, почему она плакала одна в своей машине, когда должна была потягивать шампанское с остальными толстосумами.

— Почему ты была расстроена? — спрашиваю я.

— Ох. Что ж...

Я наблюдаю, как румянец разливается по ее щекам, розовый заливает коричневый, как хамелеон, меняющий цвет.

— Меня приняли в школу дизайна. Но мой отец... Есть другой университет, в который я должна поступить.

— Что за школа дизайна?

— Дизайн одежды... — она краснеет сильнее. — Ты знаешь, одежда, аксессуары и все такое...

— Это ты сшила это платье? — спрашиваю я ее.

Как только я это произношу, я понимаю, что это глупый вопрос. Богатые люди не шьют себе одежду сами.

Однако Симона не смеется надо мной. Она проводит руками по розовой юбке из тюля, говоря:

— Я бы так этого хотела! Это платье от Ellie Saab Couture, похожее на то, которое Фан Бинбин надела на Каннский кинофестиваль в 2012 году. У нее была накидка, но тюль и вышивка бисером в такой ботанической форме...

Она замолкает. Может быть, она поняла, что с таким же успехом могла бы говорить по-китайски. Я ни хрена не знаю о моде. У меня есть дюжина белых футболок и столько же черных.

Но я бы хотел, чтобы она не останавливалась. Мне нравится, как она говорит. Ее голос мягкий, элегантный, культурный... Полная противоположность моему. Кроме того, людям всегда интересно, когда они говорят о чем-то, что им нравится.

— Тебя не волнуют платья, — говорит она, тихо смеясь над собой.

— Нет, — говорю я. — Не совсем. Хотя мне нравится тебя слушать.

— Меня? — она снова смеется. Она забыла о страхе, когда говорила о платье.

— Да, — говорю я. — Это удивительно?

— Ну... — говорит она. — Все в этой ситуации немного удивительно.

Теперь, когда я уверен, что меня никто не преследует, я поворачиваю на север и еду почти бесцельно. Мне следует избавиться от машины — ее, вероятно, объявили угнанной. Я также должен избавиться от девушки по тем же причинам. Я мог бы высадить ее на любом углу. И все же я этого не делаю.

— У тебя есть акцент? — спрашиваю я ее. Я думаю, что есть, но не могу понять какой.

— Я не знаю, — говорит она. — Я жила во многих местах.

— В каких?

— Ну, я родилась в Париже — там живет семья моей матери. Потом мы переехали в Гамбург, затем в Аккру... После этого, я думаю, какое-то время мы были в Вене, Барселоне, Монреале — боже, как там было холодно. Затем в Вашингтоне, что было не намного лучше. После этого я поступила в школу-интернат в Мезон-Лаффит.

— Почему ты все время переезжала?

— Мой отец — посол. И бизнесмен.

— А что насчет твоей мамы?

— Она была шоколадной наследницей, — Симона гордо улыбается. — Ее девичья фамилия была Ле Ру. Ты знаешь трюфели Le Roux?

Я качаю головой. Рядом с Симоной я чувствую себя невежественным и некультурным. Несмотря на то, что она так молода, кажется, что она была во всем мире.

— Сколько тебе лет? — спрашиваю я ее.

— Восемнадцать.

— О. Выглядишь моложе.

— А тебе сколько лет?

— Двадцать один.

Она смеется.

— Ты выглядишь старше.

— Я знаю.

Наши глаза прикованы к зеркалу заднего вида, и мы улыбаемся друг другу. Я улыбаюсь гораздо больше, чем обычно. Я не знаю, почему нас обоих это так забавляет. Между нами существует своего рода энергетика, при которой разговор протекает легко, и ничто из того, что мы говорим, не кажется неуместным. Даже, несмотря на то, что мы незнакомы в такой запутанной ситуации.

— Ты остановилась в «Дрейке»? — спрашиваю я.

— Нет, мы сняли дом в Чикаго на лето.

— Где?

— В Линкольн-парк.

— Я живу в Старом городе.

Эти районы находятся прямо рядом друг с другом.

Я не должен был говорить ей об этом — если она потом поговорит с копами, если она даст им мое описание, меня будет не так уж трудно найти. В Старом городе не так уж много итальянцев размером с упряжную лошадь. Кроме того, полиции Чикаго вряд ли не известны Галло.

— Мне лучше уйти, — говорю я ей.

Мой рот произносит слова. Но мое тело не совсем с ними согласно. Я загоняю машину на ближайшую стоянку, но не выхожу.

Я вижу эти рыжевато-коричневые глаза, наблюдающие за мной в зеркале. Она медленно моргает, как кошка. Завораживает меня.

— Я оставлю тебя в Историческом музее, — говорю я ей. — У тебя есть телефон?

— Да, — говорит она.

Это тоже было небрежно. Она могла вызвать полицию, пока мы ехали, и я бы этого не заметил.

Какого хрена я делаю? Я никогда не был таким безрассудным.

Я быстро протираю руль и рычаги переключения передач передней частью рубашки, стараясь удалить все отпечатки. Ручку двери я тоже протираю.

— Я выхожу, — говорю я ей. — Сделай мне одолжение и подожди пару минут, прежде чем кому-нибудь звонить.

— Подожди! — кричит Симона.

Я поворачиваюсь, впервые полностью глядя на нее.

От вида ее во плоти, а не просто в отражении, у меня перехватывает дыхание. Я буквально не могу дышать.

Она бросается вперед через сиденья и целует меня.

Это длится всего секунду, ее нежные губы прижимаются к моим. Затем она снова откидывается на сиденье, выглядя почти такой же пораженной, как и я.

— Пока, — говорит она.

Я, спотыкаясь, выхожу из машины в парк.

3. Симона

Я прижимаюсь лицом к окну, наблюдая, как мужчина убегает в Линкольн-парк. Он двигается быстро для кого-то такого массивного.

Затем я откидываюсь на спинку сиденья, чувствуя, что вся машина вращается вокруг.

Что, черт возьми, только что произошло?

Я не могу поверить, что поцеловала его.

Это был мой самый первый поцелуй.

Я ходила в школу-интернат для девочек. И хотя это не помешало никому из моих одноклассниц найти романтических партнеров — мужчин или женщин, — я никогда не встречала никого, кто бы мне нравился настолько, чтобы встречаться. У меня никогда не было ни времени, ни интереса.

В своих самых смелых фантазиях я никогда бы не подумала, что мой первый поцелуй будет с преступником. Похитителем. Угонщиком. И кто знает кем еще!

Я даже не знаю его имени. Я не спрашивала его, потому что не думала, что он мне расскажет. Я не хотела, чтобы он лгал.

Мое сердце бьется о ребра. Платье слишком тесно облегает грудь, и я продолжаю дышать все быстрее и быстрее.

Эти десять минут, проведенных вместе в машине, показались мне часами. И все же я с трудом могу поверить, что это вообще произошло. Никто бы не поверил в это, если бы я им сказала.

Я никому не могу рассказать об этом. Во-первых, мой отец был бы в ярости. Кроме того, как бы глупо это ни звучало, я не хочу, чтобы у этого человека были неприятности. Он украл машину, да, но он не причинил мне вреда. Он даже не взял с собой Benz.

На самом деле... он был настоящим джентльменом. Не в манерах — он был груб и резок, особенно поначалу. От его голоса у меня по спине пробежали мурашки. Он был глубоким и хриплым, определенно голос злодея.

Он также не был похож на джентльмена. Он был огромен — высокий, и широкоплечий, едва помещался в машине. Его руки казались такими большими, что по размеру совпадали с моим телом. У него были чернильно-черные волосы, жесткая щетина по всему лицу, черные волоски на руках и даже на тыльной стороне ладоней. И глаза его были свирепы. Каждый раз, когда он смотрел на меня в зеркало, я чувствовала себя пригвожденной к сиденью.

И все же я поверила ему, когда он сказал, что не собирается причинять мне боль. На самом деле, я верила всему, что он говорил. То, как он говорил, было настолько прямолинейным, что казалось, он должен был быть честным.

Я прижимаю ладони к щекам, чтобы охладить их. Я чувствую себя взволнованной и разгоряченной. Мои руки тоже горячие — они не помогают.

Я не могу перестать думать о его глазах, смотрящих на меня в ответ, об этом грубом голосе и об этих безумно широких плечах. Его огромные руки, сжимающие руль...

Я никогда не видела такого человека. Ни в одной стране, которую я посещала.

Я чувствую, как мой телефон вибрирует в маленьком клатче, и вытаскиваю его. Вижу десяток пропущенных звонков и еще больше сообщений.

Я отвечаю на звонок и говорю:

— Папа?

— Симона! — кричит мой отец, его голос хрипит от облегчения. — Ты в порядке? Где ты? Что происходит?

— Я в порядке, папа! Все хорошо. Я в Историческом музее, на углу Линкольн-парка.

— Слава богу, — кричит мой отец. — Оставайся на месте, полиция уже в пути.

Я не могла никуда уехать, разве что уйти пешком. У меня нет водительских прав.

Через несколько минут приезжает полиция. Они вытаскивают меня из машины и окружают, набрасывая одеяло на плечи и задавая сразу сотню вопросов.

Все, что я говорю, это:

— Я не знаю, я не знаю, — снова и снова.

Меня везут прямо домой, я уверена, по настоянию моего отца. Он уже ждет меня на крыльце. Папа оттаскивает меня от полиции, говоря им, чтобы они больше не задавали мне никаких вопросов.

Мама продолжает целовать меня и держать мое лицо в ладонях, как будто не может поверить, что это действительно я.

Даже Серва проснулась и спустилась из своей комнаты, закутавшись в свой любимый пушистый халат. Она тоже обнимает меня — не так крепко, как мама. Я так же нежно обнимаю ее в ответ. Моя сестра на десять лет старше меня, но на голову ниже. Я кладу подбородок на ее волосы, вдыхая ее знакомый запах жасминового мыла.

Как только полиция уходит, начинается настоящий допрос.

Мой отец усаживает меня в гостиной, требуя рассказать, что произошло.

— Мужчина украл машину, папа. Я была на заднем сиденье. Он велел мне лечь и закрыть глаза. Потом он меня высадил.

Ложь выходит из меня с поразительной легкостью.

Я не привыкла лгать, особенно своим родителям. Но я никак не могу объяснить им, что произошло на самом деле. Я даже сама этого не понимаю.

— Скажи мне правду, Симона, — сурово говорит отец. — Он прикасался к тебе? Он причинил тебе боль?

— Яфеу… — говорит мама.

Он поднимает руку, чтобы заставить ее замолчать.

— Ответь мне, — говорит он.

— Нет, — твердо говорю я. — Он вообще не прикасался ко мне.

Это я прикоснулась к нему.

— Хорошо, — говорит отец с неизмеримым облегчением.

Теперь он обнимает меня, обвивая своими сильными руками мои плечи и крепко прижимая к себе.

Интересно, сделал бы он это, если бы меня «тронули»?

— Ты пропустила свою вечеринку, — говорю я маме.

— Это не имеет значения, — говорит она, заправляя прядь светлых, мерцающих волос за ухо. — Mon Dieu(фр. Мой Бог), что за город! Я знала, что это произойдет. Все говорили, что здесь одни преступники и воры, стрельба каждый день.

Она смотрит на моего отца с упреком. Это всегда его выбор, какие должности он выбирает, и куда мы ездим. Только два раза моя мать не уступила ему — когда была беременна моей сестрой, а потом мной. Оба раза она настаивала на том, чтобы вернуться домой в Париж, чтобы мы родились на французской земле.

Личность моего отца настолько сильна, что я никогда не видела, чтобы кто-нибудь выигрывал с ним спор. Я точно никогда этого не делала. Он как ледник — холодный и неподвижный. Ничто не может устоять перед ним. Он мог бы сокрушить целый город на своем пути, если бы у него было достаточно времени.

Потребовалось огромное количество воли, чтобы вырваться из нищеты, в которой он родился. Больше никто из его семьи не выбрался оттуда. У него было три старшие сестры — все три скончались или исчезли, когда он был еще мальчиком. Его родители тоже умерли. Он сам по себе — целый мир. Он — Юпитер, вращающийся вокруг Солнца, а мама, Серва и я — крошечные спутники, вращающиеся по его орбите.

Я думаю, что мама в основном не возражает — она сказала мне, что влюбилась в моего отца, как только увидела его. С тех пор она предана ему. Он был невероятно красив — высокий, худощавый, такой острый, как будто был вырезан из обсидиана. Но я знаю, что это было нечто большее. Она была наследницей, рожденной в роскоши. И она полюбила именно его навязчивое стремление. Она никогда не видела ничего подобного среди всех привилегированных детей.

В день их свадьбы она передала ему контроль над своим трастовым фондом. За один год он увеличил его в три раза по сравнению с первоначальным размером.

Интересно, существует ли на самом деле такая вещь, как любовь с первого взгляда?

На что это похоже?

Ощущается ли это так, словно стрела вонзается тебе в грудь каждый раз, когда пара угольно-черных глаз смотрит на тебя?

Я чувствую, как мое лицо снова краснеет, просто вспоминая об этом.

— Что такое? — спрашивает меня мама. — Ты выглядишь странно. Тебе нужна вода? Еда?

— Я в порядке, мам, — уверяю я ее.

Отец встает с дивана.

— Куда ты идешь? — спрашивает она его.

— Мне нужно поговорить с Джессикой.

Джессика Томпсон — его помощница.

— Прямо сейчас? — говорит мама, и у нее снова появляется морщинка между бровями.

— Немедленно. Ей придется выпустить пресс-релиз. Невозможно скрыть тот факт, что наша дочь была похищена. Не со всей этой суматохой в отеле.

Это способ моего отца: как только решена одна проблема, он переходит к следующей. Я в безопасности, поэтому следующая задача — устранение повреждений.

— Все хорошо, мама, — говорю я. — Я просто пойду спать.

— Я пойду с тобой, — говорит Серва.

Я знаю, что сестра настроена доброжелательно, но, честно говоря, ей, вероятно, нужна помощь, чтобы подняться по лестнице. В настоящее время она страдает от легочной инфекции, и ее антибиотики не помогают.

Пока мы поднимаемся по широкой, изогнутой лестнице, я обнимаю ее за талию, чтобы помочь подняться. Я слышу ее хриплое дыхание.

Моя спальня первая слева. Серва следует за мной, садясь на край моей кровати.

Я поворачиваюсь, чтобы она могла расстегнуть молнию на моем платье. Я не стесняюсь быть голой перед ней — Серва намного старше, она всегда заботилась обо мне, с тех пор как я была маленькой.

Я снимаю платье и снова аккуратно вешаю его в шкаф. Я носила его совсем недолго и ни разу в нем не танцевала — нет необходимости отправлять его в химчистку.

Пока я ищу свою любимую пижаму, Серва говорит:

— Так расскажи мне, что произошло на самом деле.

Я делаю вид, что нахожусь в поисках пижамы, чтобы не смотреть на нее.

— Что ты имеешь в виду?

— Я знаю, что ты не все рассказала папе и маме.

Я нахожу свою пижаму, усыпанную маленькими рожками с мороженым, и натягиваю ее.

— Ну, — говорю я сквозь уютную темноту верха пижамы, — он был очень красив.

— Вор? — кричит Серва.

— Да, тсс! Мама тебя услышит.

— Как он выглядел? — шепчет Серва, ее глаза горят любопытством.

— Он был огромным — как один из тех русских пауэрлифтеров. Как будто он съедает дюжину яиц и двух цыплят каждый раз.

Серва хихикает:

— Звучит вовсе непривлекательно.

— Нет, он на самом деле красивый. У него брутальное лицо, широкая челюсть, темные глаза... Но я видела, что он умен. Не просто бандит.

— Ты так думаешь, просто увидев его? — скептически говорит Серва.

— Ну... мы еще немного поговорили.

— Что?! О чем? — спрашивает она, снова забывая о тишине.

— Тсс! — напоминаю я ей, хотя этот дом огромный, и вряд ли кто-нибудь мог нас услышать, если только они не стояли прямо за дверью. — Просто... обо всем. Он спросил, откуда я, где живу и почему я плакала перед вечеринкой.

— Почему ты плакала? — спрашивает Серва, нахмурившись.

— Папа узнал о Парсонсе.

— О, — говорит Серва. Она знала, что я подала заявление. Она была слишком добра, чтобы сказать мне, что это была ужасная идея. — Он был зол?

— Конечно.

— Мне жаль, — говорит она, обнимая меня. — Но Кембридж прекрасен. Тебе там понравится.

Серва училась там, как и предполагалось. Она окончила университет с отличием, получив степень магистра макроэкономики. Ей предложили должность аналитика в Lloyd's of London, но прежде чем она смогла приступить к работе, она три раза подряд подхватила пневмонию.

У моей сестры муковисцидоз. Родители заплатили за все виды лечения на свете. И часто она чувствовала себя хорошо в течение нескольких месяцев. Или, по крайней мере, достаточно хорошо, чтобы посещать универ или путешествовать. Но всегда, как раз когда она находится на пороге своего следующего достижения, болезнь снова ее подводит.

Это тень, которая нависает над нашей семьей все время. Знание того, что жизнь Сервы, скорее всего, будет короче нашей. Что она будет с нами столько, сколько сможет.

Это трагично само по себе. Но что еще хуже, так это то, что моя сестра оказалась самым добрым человеком, которого я когда-либо знала. Она нежная. Теплая. Никогда ни о ком не скажет плохого слова. И она всегда была рядом, чтобы помочь мне и поддержать, даже когда у нее была жидкость в легких, и она слабела от кашля.

Она все еще такая красивая, несмотря на свою болезнь. Напоминает мне куклу с ее круглым лицом, темными глазами, раскрасневшимися щеками и волосами, собранными назад с прямым пробором. Она миниатюрная и нежная. Хотела бы я держать ее, как куклу, и защищать от всего ужасного, что с ней может случиться.

Я не рассказываю Серве о поцелуе. Это слишком странно и неловко. Я никогда раньше так себя не вела. Она была бы шокирована. Честно говоря, я сама в шоке от себя.

— Что ж, я рада, что ты в безопасности, — говорит Серва, сжимая мою руку. Моя рука больше, чем у нее. Я вся больше — я стала выше ее, когда мне исполнилось всего десять лет.

— Я люблю тебя, onuabba(прим. перевод - сестра), — говорю я.

— Я тоже тебя люблю, — говорит она.

Серва возвращается в свою комнату. Через мгновение я слышу звук ее вибрирующего жилета, жужжащего прочь, выбивая слизь из ее дыхательных путей.

Я надеваю наушники, потому что от этого звука мне становится грустно.

Лежу в постели и слушаю свой плейлист «Апокалипсис». Я никогда не слушаю спокойную музыку, чтобы заснуть.

Я ерзаю под одеялом, вспоминая момент, когда мои губы встретились с губами вора... Тепло разлилось по моему телу, как спичка, брошенная в сухую траву. Пламя распространилось во всех направлениях, пожирая все на своем пути.

Все закончилось в одно мгновение, но это продолжает повторяться снова и снова в моем мозгу...

Я засыпаю под звуки «Zombie» группы the Cranberries.

4. Данте

Я не могу перестать думать о Симоне.

Ее элегантность, ее красота, ее самообладание, даже когда я мчался через весь город с ней, запертой на заднем сиденье машины...

Я знаю, что это безумие.

Я поискал информацию о ее отце. Он какой-то модный дипломат из Ганы, который к тому же богат, как фараон. У него целая сеть отелей от Мадрида до Вены.

Моя семья далеко не бедная. Но есть большая разница между деньгами мафии и деньгами владельцев международных отелей. Как по объему, так и по легитимности.

Не говоря уже о том факте, что мы с Симоной встретились при далеко не идеальных обстоятельствах. Я понятия не имею, что она сказала копам. Я могу только предположить, что не так уж много, поскольку никто еще не стучал в мою дверь. Тем не менее, было бы идиотизмом начинать рыскать по ее району, просто умоляя, чтобы меня заметили.

И все же, три ночи спустя, это именно то, что я делаю.

Я нашел массивный особняк в Линкольн-парке, который Соломон арендовал в начале лета. Это было несложно — эта штука занимает почти целый городской квартал, если учесть территорию. Похож на чертов Версальский дворец. Бескрайние просторы белого известняка, колонны и богато украшенные балконы. Вокруг сады, много деревьев и три отдельных бассейна.

У Соломона есть сотрудники службы безопасности, но они не совсем в состоянии повышенной готовности. Чертовски легко пробраться на территорию и понаблюдать за домом снаружи.

Я пришел около обеда. Я нигде не вижу семью — не знаю, едят ли они в одной из внутренних комнат или каждый ест по отдельности. Но я вижу двух охранников, возящихся на кухне с горничной и какой-то девушкой, которая, вероятно, является личной помощницей. Они все едят бутерброды и пьют пиво, не обращая внимания на меня, стоящего прямо за окном.

Мне насрать на них на всех. Здесь есть только один человек, которого я хочу увидеть.

Этот человек выходит в сад на заднем дворе всего лишь двадцать минут спустя. На ней короткий халат и шлепанцы, волосы собраны в тугой пучок на макушке.

Симона снимает халат, обнажая под ним скромный цельный купальник. Даже самая безвкусная вещь не может скрыть тело под ним. Думаю, у меня отвисла челюсть.

Симона — чертова богиня. Я не видел этого в машине, потому что она сидела в этой пышной розовой юбке, распушенной вокруг нее. Но у нее безумное тело.

Ноги длиной в милю. Полная, натуральная грудь. Тонкая талия, переходящая в венерианские бедра. Все заключено в этой богатой, гладкой коже, которая блестит под лучами уличных фонарей.

Она поднимает руки над головой, ладонями вместе, и ныряет в бассейн, как стрела, устремляющаяся вниз. Она пробивается сквозь воду с едва заметной рябью, затем проплывает под водой почти на всю длину бассейна. Отталкивается от противоположной стены, затем ложится на спину и плывет в противоположном направлении.

Ее груди торчат над водой, соски твердеют на прохладном воздухе. Скромный купальник прилипает к ее коже, показывая каждый изгиб под ним теперь, когда он промок насквозь.

Мой член такой твердый, что мне приходится давить на него рукой. Он застрял в молнии моих джинсов, пытаясь прорваться прямо сквозь ткань.

Симона продолжает плавать туда и обратно. Когда она гребет брассом, я вижу, как ее крепкие, круглые ягодицы поворачиваются влево и вправо в воде, купальник поднимается между ними. И когда она гребет на спине, я снова вижу эту великолепную грудь, соски постоянно твердеют от холодной воды и физических упражнений.

Я не знаю, как долго я стою там за японским кленом, наблюдая за ней. Может быть, десять минут или час.

Я бы остался на двадцать лет ради зрелища, которое последует за этим. Когда Симона, наконец, устает и плывет к лестнице, я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Она вылезает из бассейна, вода стекает по ее телу.

С тем же успехом она могла бы быть сейчас голой. Я вижу каждый дюйм этих нереальных изгибов. Я даже вижу углубление ее пупка и маленькую щель между половыми губами.

Я хочу ее, как волк хочет лань. Я хочу поглотить ее всю до последнего кусочка. У меня буквально слюнки текут. Мой член пульсировал так долго, что почти онемел.

Симона хватает свое полотенце и начинает вытираться. Когда она проводит полотенцем взад и вперед по спине, это движение сотрясает ее грудь, заставляя ее покачиваться и подпрыгивать.

Маленькие капельки сверкают на ее коже и в волосах. Я хочу быть одной из этих капель, скользящих по ее телу. Я хочу слизать с нее воду. Я хочу пососать ее соски через этот купальник.

Думаю, что ее вид действительно свел меня с ума.

Потому что, когда она возвращается в дом, я смотрю на верхний этаж дикими глазами, ожидая, когда включится свет. И действительно, через некоторое время, необходимое человеку, чтобы подняться по лестнице и пересечь коридор, я вижу вспышку света в северо-западном углу дома.

Я должен подождать, пока не стемнеет.

Я вообще не должен этого делать.

Но ничто, кроме ядерного взрыва, не могло бы меня сейчас остановить.

Следя за камерами слежения, я бегу на террасу с той стороны дома и забираюсь на перила. Спрыгнув оттуда, я могу просто ухватиться за балкон на следующем этаже и подтянуться вверх.

Это балкон в стиле Джульетты, крошечный и соединенный только с единственной комнатой по другую сторону двойных стеклянных дверей. Мне требуется меньше минуты, чтобы взломать замок.

Проскальзывая в комнату, я вижу, что Симона еще не сняла свой купальник. Ее отвлекла маленькая серая кошка, бродящая по ковру. Она присела на корточки, чтобы почесать ее за ушами.

Когда она снова выпрямляется, я обнимаю ее за талию, а другой рукой закрываю ей рот.

Она визжит в мою ладонь, но звук приглушен. Маленькая кошка убегает в шкаф, чтобы спрятаться.

Я чувствую, как ее мокрый купальник пропитывает мою рубашку. Ее сердце бешено колотится у моего предплечья.

— Это я, — рычу я ей в ухо. — Не кричи.

Я осторожно отпускаю ее. Она поворачивается в моих руках, глядя на меня широко открытыми глазами.

— Что ты здесь делаешь? — шепчет она. — Если кто-нибудь услышит тебя…

— Они меня не услышат. Если ты сможешь вести себя тихо.

— Ты с ума сошел? Как ты меня нашел?

— Ты сама сказала мне, где живешь.

— Но зачем ты пришел?

— Я должен был увидеть тебя снова.

Мы все еще тесно прижаты друг к другу, и теперь я чувствую ее сердце у себя на груди, дикое, как птица.

Если раньше я и считал ее лицо красивым, то это ничто по сравнению с тем, как оно выглядит с расстояния всего в несколько дюймов. Я чувствую запах хлорки на ее коже и тот сладкий аромат сандалового дерева, который я почувствовал, как только сел в ее машину.

Ее губы приоткрыты. Я хочу просунуть свой язык между ними.

Черт возьми, поэтому я и пришел, не так ли?

Я беру ее лицо в ладони и целую ее так, как должен был сделать в машине. Я целую ее, как пленницу, как что-то, что я украл. Я просовываю свой язык ей в рот и пробую ее сладость на вкус. Кусаю ее губы и сильно посасываю их, пока они не опухают и не начинают пульсировать.

На мгновение она застывает в моих руках, потрясенная и, вероятно, напуганная. Но затем она тает, как шоколад, погружаясь в меня, позволяя своим рукам обнять меня сзади за шею. Ее пальцы запутались в моих волосах.

Я поднимаю ее и бросаю на кровать. Кровать детская и женственная — с бледно-розовым балдахином и подушками с оборками. Я отодвигаю все это в сторону, чтобы освободить место для ее стройного тела и моего массивного. Пружины скрипят под моим весом, когда я взбираюсь на нее сверху.

— Подожди! — задыхается Симона. — На этот раз назови мне свое имя.

— Данте, — говорю я.

— Это твое настоящее имя?

— Да.

— Ты не лжешь?

Я смотрю в ее глаза, темно-янтарные в этом свете.

— Я никогда не буду лгать тебе, — говорю я ей.

Я целую ее крепче, чем когда-либо, прижимаясь к ней своим телом. Я полностью одет, а она почти голая.

Я обхватываю ртом ее грудь, посасывая сосок через материал купальника, точно так, как я себе представлял. Я чувствую вкус воды бассейна и ощущаю твердость ее соска на своем языке.

Затем опускаю перед купальника, обнажая эту тяжелую, каплевидную грудь. Я обхватываю своим теплым ртом ее маленький холодный сосок. Она кричит так громко, что я снова зажимаю ей рот рукой. Я сильно посасываю ее грудь, слегка щелкаю языком по соску, затем снова сильно посасываю.

Симона извивается подо мной. Я хватаю ее запястья, прижимая их к ее голове. Я перехожу к другой груди, снова жадно посасывая. Она визжит в мою ладонь. Я уверен, что щетина на моем лице царапает нежную кожу ее груди.

Удерживая одной рукой ее запястья над головой, я наклоняюсь и засовываю пальцы под резинку ее купальника. Я оттягиваю материал в сторону, обнажая ее сладкую маленькую киску.

Симона напрягается и лежит очень тихо. Я провожу средним пальцем вверх и вниз по расщелине ее половых губ, ощущая бархатную кожу и мягкий пучок волос. Судя по тому, как замедляется ее дыхание, и учащается сердцебиение, я не думаю, что кто-либо когда-либо прикасался к ней здесь раньше. Ее ноги дрожат, когда я раздвигаю ее половые губы.

Я смачиваю свои пальцы ее влагой и провожу ими взад-вперед по бугорку ее клитора. Симона издает протяжный стон. Ее колени прижимаются друг к другу. Я раздвигаю их бедром, раскрывая их так, чтобы у меня был полный доступ к каждому месту, к которому я хочу прикоснуться.

Ее киска похожа на крошечный идеальный цветок. Губы — это лепестки, а ее влажность — нектар внутри. Я провожу пальцами по ее складкам и провожу кругами вокруг ее клитора подушечкой большого пальца. Ее дыхание становится все быстрее и быстрее. Она выгибает спину, пытаясь прижаться к моей руке, но я прижимаю ее к матрасу.

Ее глаза закрыты, губы приоткрыты.

Медленно, очень медленно я ввожу в нее указательный палец.

Она прикусывает губу, как будто даже этот палец трудно принять. Она определенно девственница. Я бы вообще не смог засунуть палец внутрь, если бы она не была такой мокрой.

Я вынимаю указательный палец и вставляю вместо него средний, который немного толще. Она снова задыхается. Я чувствую, как ее киска сжимается вокруг моего пальца. Я чувствую сопротивление тех частей ее тела, которые никогда раньше не были нарушены.

С моим пальцем внутри нее, я снова медленно массирую ее клитор. Она поворачивает свое лицо к моей шее, закрыв глаза и прижимаясь губами к моей коже.

Я тру немного сильнее, скользя пальцем внутрь и наружу.

Она издает звуки, похожие на те, что издает тот котенок в шкафу — тревожные и отчаянные. Ее руки все еще скованы. Все, что она может сделать, это сдвинуть бедра на полдюйма, крепко сжимая мой палец.

Я чувствую, как нарастает ее оргазм. Вижу, как румянец заливает ее кожу. Слышу, как она задыхается у моей шеи. Вижу, как ее ноги начинают дрожать.

Когда она начинает кончать, она сильно прикусывает мое плечо, ее острые зубы почти разрывают кожу. Она издает крик, лишь частично приглушенный моим плечом.

Ее киска крепко сжимает меня. Мой палец такой влажный, как будто я обмакнул его в масло. Это единственная причина, по которой я все еще могу его двигать. Теперь все ее тело дрожит, а не только ноги.

Наконец она расслабляется с долгим вздохом. Я снова целую ее, ощущая феромоны в ее дыхании.

В этот момент кто-то стучит в дверь.

— Симона? — зовет женский голос.

Я вскакиваю с кровати.

Прежде чем Симона успевает ответить: «Минуточку!», я уже выбегаю через французские двери, переваливаюсь через перила балкона и спрыгиваю на террасу внизу.

Я бегу через территорию, чувствуя запах Симоны на своих пальцах, губах и коже.

5. Симона

Я так влипла.

Когда я впервые поцеловала Данте, это был дикий порыв в конце странного события, которое, как я думала, будет не чем иным, как пузырем во времени — шипучим, и исчезнет навсегда, как только пузырь лопнет.

Конечно, я думала о нем потом. Постоянно, на самом деле. Но я никак не ожидала увидеть его снова.

Потом он ворвался в мою комнату, и все изменилось.

Моя вселенная поменялась местами. Данте стал новой реальностью. А все остальное казалось таким же хрупким, как этот пузырь на ветру.

Он поглотил меня целиком.

Я всю ночь лежала без сна, думая о нем.

Я чувствовала его запах на своих простынях — запах кардамона и пихты, специй и дерева. Клянусь, он оставил вмятину на моем матрасе от своего веса.

Я прижалась лицом к этой вмятине, вспоминая произошедшее.

Его тело поверх моего было ошеломляющим. Его размеры были почти ужасающими. Каждый раз, когда я прикасалась к какой-нибудь части его тела — к плечу, похожему на валун, или к бицепсу размером с мяч для софтбола, — я не могла поверить, насколько толстыми и плотными были его мышцы.

Его щетина была жесткой. Он царапал мне лицо и грудь. Он целовал меня, как животное, проникая языком во все уголки моего рта. Но он был нежен, когда вводил пальцы внутрь меня. Как будто он знал, что никто никогда не делал этого раньше.

И этот оргазм... О боже мой.

Я попыталась повторить это еще два или три раза позже той ночью, когда не могла уснуть. Я уткнулась лицом в подушку, вдыхая его запах, и попыталась точно вспомнить, как он прикасался ко мне. Но моя мягкая маленькая рука была совсем не похожа на его огромную мозолистую руку, каждый из его пальцев толще, чем два или три моих вместе взятых.

Это сводило с ума.

Мне нужно больше его.

Я чувствовала, что умру, если не получу его.

Но я была совершенно бессильна. У меня не было никакой возможности найти его снова.

А сегодня кто-то прислал в дом пятьдесят розовых роз. Карточки не было. На доставке нет имени.

Я знала, что они для меня. Розы были почти того же цвета, что и мое платье, в вечер гала. Я знала, что они от Данте. Я знала, что он придет и найдет меня снова.

Сегодня вечером я должна пойти на ужин для Молодых Послов. Мама спрашивает меня, достаточно ли хорошо я себя чувствую, чтобы идти. Когда она услышала, что я кричу в своей комнате, я сказала ей, что заснула, и мне приснился кошмар. Конечно, она предполагает, что я травмирована своим недолгим похищением.

— Я в порядке, мама, — обещаю я ей. — Я правда хочу пойти.

Она смотрит на меня скептически.

— Ты уверена? — спрашивает она. — Ты выглядишь... нездоровой.

— Я уверена! Пожалуйста, мама. Я ненавижу сидеть дома взаперти.

Она колеблется, затем кивает.

— Хорошо. Машина будет ждать тебя к восьми.

— Спасибо.

Я одеваюсь почти на час раньше. Хотя нет никаких причин так думать, я уверена, что сегодня вечером увижу Данте. Может быть, не раньше, чем после вечеринки — на самом деле, может быть, мне вообще не стоит идти. Возможно, он снова планирует забраться в мою комнату.

Нет, мне нужно идти. Особенно после того, как я подняла такой шум из-за этого с мамой. Я пойду на вечеринку, но надолго не задержусь.

Меня действительно лихорадит, мой мозг скачет, как автомат для игры в пинбол. Трудно сосредоточиться достаточно долго, чтобы одеться.

Этот ужин немного менее формален, чем торжественный. Я собираюсь взять одно из своих красивых вечерних платьев пастельных тонов, но тут злой дух овладевает мной, и вместо этого я беру из шкафа другое платье.

Я никогда раньше не носила его — изумрудно-зеленое, с открытой спиной, с разрезом на бедре. Материал достаточно тонкий, чтобы его можно было скомкать и засунуть в клатч. Я надеваю легкую куртку поверх, чтобы родители не заметили.

Я подвожу глаза немного темнее, чем обычно, и распускаю волосы по плечам. У меня волнистые волосы — темные, с легким оттенком рыжего, если на них падает свет. Мой отец всегда говорит мне, что я лучше всего выгляжу с убранными в прическу волосами, но я подозреваю, что это потому, что я выгляжу немного более дико, когда они распущены.

Правильно. Сегодня вечером я чувствую себя немного дико.

Со мной такое случается не очень часто. На самом деле, я не могу вспомнить ни одной ночи, когда я уходила из дома в бунтарском настроении.

Сегодня меня переполняет энергия. Вечерний воздух освежает мое лицо. Даже выхлопные газы ожидающей машины пахнут резко и возбуждающе.

Меня везет Уилсон. Он очень любезен — я думаю, он чувствует себя виноватым за то, что меня «похитили» в его смену. Даже несмотря на то, что я десятки раз говорила ему, что это не его вина.

Он ведет меня в Притцкеровский павильон в Миллениум-парке. Павильон выглядит как огромный хромированный космический корабль, приземлившийся посреди парка. Это причудливо и футуристично, и, на мой взгляд, довольно красиво.

Поскольку павильон используется для концертов под открытым небом, он включает в себя огромную овальную решетку, протянувшуюся над травой, чтобы создать идеальную акустику для прослушивания на открытом воздухе. Решетка усыпана золотыми огнями, и действительно, она отражает звуки струнного квартета, играющего на сцене.

Открытая лужайка уже заполнена тусовщиками. Молодые Послы — это молодежная организация для молодых людей, заинтересованных в карьере на дипломатической службе. На практике там полно детей дипломатов и политиков, желающих заполнить свои резюме для поступления в колледж.

Я была частью этого в течение пяти лет, сначала во Франции, а теперь здесь. Многие дети посещали международные мероприятия, так что я вижу как минимум дюжину знакомых.

Один из них — Жюль, парень из Стокгольма, чей отец — советник Швейцарии. Как только он видит меня, то подходит ко мне с дополнительным бокалом газированного яблочного сока.

— Bonsoir(фр. Добрый вечер), Симона! — говорит он, протягивая мне напиток. — Приятно видеть тебя здесь.

Я уже знала, что он находится в Чикаго. Мама позаботилась о том, чтобы рассказать мне. Жюль — именно тот парень, с которым мне разрешено встречаться — когда мне вообще разрешено встречаться. Он вежливый, уважительный, из хорошей семьи.

На самом деле он также довольно милый. У него грязно-светлые волосы, зеленые глаза, небольшое количество веснушек и идеальные зубы, которые можно получить только после раннего и дорогостоящего стоматологического вмешательства.

Я была влюблена в него пару лет назад, после того как мы оба посетили благотворительный вечер в Праге.

Но сегодня вечером я замечаю, что на самом деле на каблуках я на дюйм выше его. Он вообще выглядит по-детски по сравнению с Данте. Это относится ко всем присутствующим здесь. Данте заставляет даже взрослых мужчин выглядеть мальчишками.

Тем не менее, я улыбаюсь Жюлю в ответ и благодарю его за напиток. Я всегда помню о своих манерах.

— Ты выглядишь... вау, — говорит Жюль, окидывая взглядом открытое зеленое платье. Я сняла куртку и оставила ее в машине с Уилсоном.

— Спасибо, — говорю я.

Обычно я бы покраснела, сожалея о своем выборе в море девушек, одетых так, словно они сошли с каталога Лилли Пулитцер. Но сегодня вечером я чувствую себя собой. Я вспоминаю, как Данте атаковал меня руками и ртом, как будто мое тело было самым соблазнительным из всех, что он когда-либо видел.

Он заставил меня ощутить себя чувственной. Желанной.

И мне это понравилось.

— Фернан и Эмили тоже здесь. Не хочешь посидеть за нашим столом во время ужина? — спрашивает меня Жюль.

Он жестом указывает на сцену, где установлены две или три дюжины накрытых белой скатертью столов с официальной сервировкой и накрытыми корзинками для хлеба, готовыми к работе.

— Я… ах!

Я как раз собиралась сказать «да». Пока не заметила неуклюжую фигуру на краю площадки, стоящую в стороне от огней. Хоть я и не вижу его лица, я сразу узнаю эти пропорции Голиафа.

— Что такое? — спрашивает меня Жюль.

— Мне нужно в дамскую комнату, — резко говорю я.

— Конечно. Она прямо за...

— Я смогу найти! — говорю я.

Я спешу прочь от Жюля, оставляя его стоять там с озадаченным выражением лица.

Я не подхожу непосредственно к Данте. Я иду так, как будто направляюсь к туалетным кабинкам, затем сворачиваю в противоположном направлении, ускользая от амфитеатра к деревьям Миллениум-парка.

Это первый раз, когда я напрямую нарушила правила.

Когда Данте угнал машину со мной на заднем сиденье, это была не моя вина.

То же самое, когда он вломился в мою комнату. Меня нельзя было винить ни в одной из этих вещей.

Но теперь я делаю сознательный выбор покинуть вечеринку и пойти на встречу с преступником в лесу. Это так на меня не похоже, что я едва узнаю себя. Я должна сидеть за столиком с Жюлем и потягивать газированный яблочный сок, как хорошая девочка.

Но это совсем не то, чего я хочу.

Чего я хочу, так это чтобы он преследовал меня в тени под деревьями. Я слышу его тяжелые шаги позади себя.

— Вы заблудились, мисс? — рычит он.

— Возможно, — говорю я, оборачиваясь.

Несмотря на то, что я пришла сюда, чтобы найти его, я все еще чувствую, как мое сердце подскакивает к горлу при виде него.

Я и не подозревала, что он стоит так близко. На каблуках мой рост почти шесть футов. Данте все еще возвышается надо мной. В ширину он, как минимум, вдвое больше меня. Это суровое, жестокое лицо наводит ужас в темноте. Его черные глаза блестят.

Я дрожу. Я ничего не могу с этим поделать. Я чувствую себя обнаженной, когда его взгляд блуждает по мне.

— Ты получила цветы, которые я тебе послал? — говорит Данте.

— Да, — пищу я.

Он подходит ко мне еще ближе, так что я чувствую жар его широкой груди всего в нескольких дюймах от моего лица.

— Ты надела это платье для меня? — спрашивает он.

— Да, — шепчу я.

— Сними его, — говорит он.

— Ч-что? — заикаюсь я.

Мы всего в сотне футов от вечеринки. Я все еще слышу музыку — кажется, Брамса. Я даже слышу приглушенный разговор и звон бокалов.

— Я сказал, сними его.

Я послушная девочка. Обычно я делаю то, что мне говорят. Особенно когда это исходит от авторитетного лица.

Прежде чем я успеваю подумать, я сбрасываю тонкие лямки платья с плеч, обнажая грудь на прохладном ночном воздухе. Я чувствую, как напрягаются мои соски. Их натянутость ощущается так, будто кто-то прикасается к ним, хотя Данте и не поднял руки. Пока что.

Я сбрасываю платье полностью на траву и опавшие листья. Затем я выхожу из него.

— Трусики тоже, — приказывает Данте.

Мое сердце бешено колотится. Я никогда не была полностью обнажена перед мужчиной.

Я цепляюсь большими пальцами за пояс нижнего белья и тоже стягиваю его вниз.

Теперь я стою обнаженная, если не считать пары туфель на каблуках, в роще деревьев в общественном парке. В любой момент любой желающий может пройти мимо. Я сопротивляюсь желанию скрестить руки на груди.

Я чувствую легкий ветерок, скользящий по моей коже, как человеческое дыхание. Когда воздух касается моих ног, я могу сказать, что я очень мокрая.

Данте молча оглядывает мое тело. Его лицо настолько бесстрастно, что я не могу сказать, о чем он думает. Но его глаза горят, как два черных угля.

— Повернись, — приказывает он.

Я медленно поворачиваюсь, пока он снова не оказывается позади меня.

— Наклонись, — говорит он.

Я не понимаю, зачем он это делает. Я не знаю, чего он хочет. Это не то, чего я ожидала, когда пришла встретиться с ним. Я думала, мы поговорим, или он снова меня поцелует.

Вместо этого я наклоняюсь, чтобы коснуться пальцев ног, что трудно сделать, стоя на шпильках на неровной земле.

Это унизительно, так выставлять себя напоказ. Что он планирует? Что, если он сфотографирует меня вот так? Я умру от стыда.

Я слышу, как он двигается позади меня, и почти выпрямляюсь. Я стою в этой ужасной позе только потому, что еще больше боюсь ослушаться его.

Данте становится на колени позади меня.

И опускает свое лицо мне между ног.

Сзади я чувствую, как его теплый, влажный язык скользит вверх по всей длине моей киски.

Это так приятно, что у меня чуть не подгибаются колени. Я остаюсь в вертикальном положении только потому, что его массивные руки сжимают мои бедра.

Данте ест мою киску так, словно умирает с голоду. Он лижет, сосет и засовывает в меня свой язык. Он лижет меня абсолютно везде. Это так влажно, интенсивно, и абсолютно чертовски возмутительно.

Уязвимость моего положения и интимность мест, куда он засовывает свой язык — это просто безумно. Не могу поверить, что позволяю это. Но мне слишком хорошо, чтобы все останавливать. Я чувствую себя грязной и непослушной, и мне это чертовски нравится.

Пока он трахает меня своим языком, он протягивает руку и трет мой клитор.

О боже, у меня такое чувство, что я годами ждала, когда он снова это сделает. Я так долго думала о нем, что через несколько секунд почувствовала приближение кульминации, безжалостный стремительный рывок к тому освобождению, которого, как я боялась, я больше никогда не испытаю.

Данте еще глубже зарывается лицом в мои самые нежные места. Он использует свои толстые, грубые пальцы, чтобы тереть, нажимать и ублажать меня именно так, как он хочет.

Согнувшись вот так, моя голова опущена к лодыжкам, и вся кровь приливает к мозгу. Когда я начинаю кончать, мне кажется, что у меня аневризма. За моими закрытыми веками взрываются фейерверки, и я понятия не имею, кричу ли я так же громко, как в своей спальне. Боже, я надеюсь, что нет.

Оргазм пронзает меня даже сильнее, чем раньше. Я падаю, и только огромные руки Данте, обнимающие меня, спасают меня от падения на землю.

Он прижимает меня к своей груди. Я обмякшая, а он крепкий, как дуб.

Когда я снова могу видеть, он помогает мне надеть платье. Мое нижнее белье пропало, его невозможно найти в темноте.

— Тебе понравилось? — спрашивает он меня.

— Да, — отвечаю я своим самым приличным тоном. — Это было очень приятно.

Данте смеется. Я впервые слышу его смех — глубокий рокот, который вибрирует в его груди.

— Хочешь прокатиться? — спрашивает он меня.

— С радостью.

6. Данте

Я веду Симону к своей машине. Это всего лишь старый Бронко, потрепанный и серого цвета. В моем бизнесе лучше не ездить на шикарной машине. Лучше не привлекать слишком много внимания. Кроме того, я бы не поместился в какой-нибудь крошечный спортивный автомобиль.

Симона, кажется, не возражает. Она секунду стоит у своей двери, не прикасаясь к ручке. Я понимаю, что она ожидает, что я открою ее.

Я наклоняюсь вперед, чтобы схватить ее в ту же секунду, что и она. Мы сталкиваемся друг с другом, что никак меня не затрагивает, но чуть не сбивает ее с ног. Она краснеет и говорит:

— Извини, это было…

— Нет, я понял, — говорю я

Я никогда раньше не открывал дверь девушке. Я даже не думал об этом.

Я не совсем из тех, кто встречается. Я больше из тех, кто напивается в баре, и если кто-то посмотрит на меня, я, пожалуй, отведу ее домой.

Я люблю женщин так же, как люблю бургеры — если я голоден и есть что-нибудь в наличии, то я съем.

Симона не бургер.

Она — блюдо из десяти блюд, если бы я голодал пятьдесят лет.

Она могла бы вернуть меня к жизни, даже если бы я был бы почти мертв.

Она забирается на пассажирское сиденье, оглядывая потрескавшиеся кожаные сиденья, потертый руль и маленькую плетеную ленту, свисающую с зеркала заднего вида.

— Что это? — спрашивает Симона, указывая на нее.

— Это браслет дружбы. Моя младшая сестра сделала его для меня. Но она сделала его по размеру своего запястья, поэтому оно мне не подходит, — усмехаюсь я.

— У тебя есть сестра? — удивленно спрашивает Симона. Как будто она думала, что меня воспитали горные тролли.

— Ага, — говорю я, включив заднюю передачу. — У меня есть младшая сестра и два брата.

— О, — вздыхает Симона. — Я всегда хотела, чтобы моя семья была большой.

— Нет такой семьи, как итальянская, — говорю я. — У меня так много дядей, двоюродных братьев и людей, которые думают, что мы родственники, потому что наши прапрабабушки и прапрадедушки родом из одного города в Пьемонте, что ими можно было бы заполнить весь чертов город.

— Ты всегда жил здесь? — говорит Симона.

— Всю свою жизнь.

— Я завидую, — говорит она.

— О чем ты? Ты побывала везде.

— Гость везде, гражданин нигде, — говорит Симона. — Ты знаешь, что у нас никогда не было дома? Мы арендуем эти дворцы… но всегда временно.

— Ты должна прийти ко мне домой, — говорю я. — Он такой старый, что, наверное, пустил корни.

— Я бы хотела его увидеть, — говорит она с неподдельным волнением. Затем она спрашивает:

— Куда мы теперь направляемся?

— Куда бы ты хотела поехать?

— Я не знаю, — колеблется она. — Ты боишься, что тебя увидят со мной?

— Нет. А ты?

— Немного, — честно говорит она. — У моих родителей есть для меня маршрут. Уилсон возит меня везде, куда бы я ни поехала.

— Я отвезу тебя туда, где нас никто не увидит, — обещаю я. — Или, по крайней мере, никто из тех, кого ты знаешь.

Я везу нас в Лейквью, к старому кирпичному зданию с невзрачной дверью в середине переулка. Симона выглядит так, будто ей едва ли хочется выходить из машины, как только я припарковываюсь. Тем не менее, она следует за мной, кладя руку на сгиб моей руки, пока мы идем, держась за меня для защиты. Никто здесь не стал бы издеваться над нами, но мне нравится чувствовать, как она цепляется за мою руку.

Я дважды стучу в дверь. Через мгновение она приоткрывается ровно настолько, чтобы вышибала мог окинуть меня взглядом. При виде меня Тони расплывается в улыбке.

— Вот он, — говорит он. — Где ты был, Данте?

— Там, где не скупятся на оливки, дешевые ублюдки, — говорю я, хлопая его по плечу.

— Ты знаешь, что необязательно съедать целую банку оливок со своим напитком, — ухмыляется Тони. — Полагаю, тебя никогда не учили этому в школе.

Тони приподнимает бровь, глядя на Симону, прячущуюся за моей рукой.

— Данте, — говорит он. — Что ты делаешь с такой хорошенькой девушкой, как эта? Ты такой высокий, что она не видит твоего лица? Да ладно, милая, ты же знаешь, что можешь добиться большего, чем этот парень.

Симона выглядит слегка встревоженной, но годы светского воспитания не прошли даром. Она смотрит на меня снизу вверх, как будто впервые по-настоящему изучает мои черты.

— Он не так уж и плох, — говорит она. — Если прищуриться.

Тони смеется:

— Прищурься и в этом месте — тогда не заметишь дыр в ковре.

Он пропускает нас в бар.

The Room представляет собой частный клуб, насчитывающий всего триста членов. Папа и я — двое из них. Остальные — одни из самых закоренелых итальянских, ирландских и русских гангстеров в городе. И под закоренелыми я подразумеваю очень старых — я, вероятно, самый молодой участник, по крайней мере, за десять лет.

Вот почему я не беспокоюсь о том, чтобы привезти сюда Симону. У нее больше шансов стать свидетельницей сердечного приступа, чем перестрелки.

Кроме того, я подумал, что ей понравится атмосфера. Это крошечное помещение, темное как ночь, поскольку мы находимся под землей, если не считать слабого света затененных ламп на столе и зеленой неоновой вывески над баром. Здесь бархатные стулья малинового цвета, выцветшие ковры, старые обои и сплошная стена из темных, пыльных бутылок из-под спиртного, которые действительно могли стоять здесь со времен Сухого закона.

Официантам тоже около ста лет. Они шаркают в своих белых рубашках и длинных черных фартуках, ни разу не пролив ни капли напитка.

Кармин подходит к нашему столику, дружески кивает мне, а Симоне слегка кланяется.

— Что я могу вам предложить? — хрипло спрашивает он.

— Давай сэмплер, — говорю я, прежде чем Симона успевает ответить.

— Спасибо, — говорит она, когда Кармин, ковыляя, идет обратно к бару. — Я понятия не имела, что сказать. В основном я пью только шампанское или вино. Плюс несколько мимоз. Мои родители не большие любители выпить, но ты же знаешь, что в Европе вино вряд ли можно считать алкоголем.

— Для итальянцев это материнское молоко, — говорю я.

Кармин возвращается через несколько минут с подносом, на котором лежат восемь миниатюрных коктейлей, а также деревянная доска с маринованными оливками, домашними маринованными огурцами, орехами, сухофруктами и парой сортов сыра.

— Это все для нас? — пищит Симона.

— Это коктейли исторической эпохи, — терпеливо объясняет Кармин. — Просто небольшой образец каждого из них. Здесь есть Bee’s Knees — джин с небольшим количеством меда и лимона. Затем Mary Pickford — это кубинский ром с ананасом и гренадином, который придает этот прекрасный розовый цвет. Я уверен, что вы уже пробовали Sidecar — бренди сауэр с коньяком, апельсиновым ликером и лимоном. И, наконец, классический Chicago Fizz — немного темного рома, рубиновый портвейн, яичный белок, лимон и содовая.

Он ставит миниатюрные коктейли в ряд перед Симоной и называет каждый из них.

— Твое здоровье, — говорю я, беря Chicago Fizz. Симона осторожно поднимает тот же напиток. Мы чокаемся бокалами, и она делает глоток.

— Неплохо, — говорит она.

У нее над губой пенистые усы. Это делает ее еще больше похожей на маленькую кошечку. Я не могу сдержать улыбку.

— Что? — спрашивает она, улыбаясь мне в ответ.

— Ничего, — говорю я.

Она начинает хихикать.

— Почему ты смеешься? — спрашиваю я ее.

— Просто, — говорит она, качая головой.

Я замечаю свое отражение в зеркале над баром. У меня тоже есть усы.

Мы оба смеемся так сильно, что мужчины за другими столиками бросают на нас неодобрительные взгляды.

Я осторожно вытираю салфеткой свое лицо, затем ее.

— Ты не собиралась мне рассказывать, не так ли? — спрашиваю я.

— Нет, — фыркает Симона.

Я кладу свою руку поверх ее руки, лежащей на столе. Ее рука тонкая и идеальной формы. По сравнению с ее моя выглядит как бейсбольная перчатка.

Музыкальный автомат в углу переключает пластинки. Несмотря на то, что этот бар в стиле 20-х годов, большая часть музыки, которая играет, на самом деле относится к 60-м или 70-м годам, поскольку для большинства посетителей это «старые добрые времена».

Звучит «Ring of Fire» Джонни Кэша.

— Потанцуй со мной, — говорю я Симоне.

— Никто не танцует, — говорит она.

— Но мы — да, — говорю я, поднимая ее из-за стола.

Я дерьмовый танцор. Я уже знаю это.

Это не имеет значения. Я просто хочу прижать Симону к своей груди. Никого не волнует, что мы танцуем. Они бросают на нас быстрый взгляд, затем возвращаются к своим разговорам.

Я чувствую сладкий, чистый аромат волос Симоны. Она точно знает, как двигаться.

После еще нескольких песен мы снова садимся за наш столик. Мы пробуем все напитки, а также еду. Симона раскраснелась от выпитого. Ее щеки розовеют, и она становится более разговорчивой, чем когда-либо. Она задает мне всевозможные вопросы.

Я выпил не так уж много, но чувствую себя опьяненным ее видом. Ее румянцем и блеском глаз. Они меняются в зависимости от освещения. Иногда они прозрачные и золотистые, как мед. Здесь, при слабом освещении, они выглядят такими же оранжевыми, как янтарь.

— Ты… мафиози? — шепчет Симона, не желая, чтобы кто-нибудь еще слышал.

— Наверное, — я пожимаю плечами. — Это не похоже на банду, в которую можно вступить. У нас семейный бизнес.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Симона. Она выглядит искренне любопытной, а не осуждающей.

— Ну... — я пытаюсь придумать, как это объяснить. — Как и в любом бизнесе, есть сделки, которые заключаются честно, и те, в которых используются лазейки. Есть законы, которым следуют, и те, которые никто не соблюдает, потому что к черту людей, которые их издали — они такие же грязные, и они точно так же используют их ради денег и власти.

Я пытаюсь придумать, как это сформулировать, не оскорбляя ее.

— Твой отец — он заключает сделки, просит об одолжениях. У него есть друзья и враги. Мой отец такой же.

— Наверное, — говорит Симона, играя с бокалом. — Однако ты занимаешься не только темными сделками, не так ли?

Она смотрит на меня, не желая обидеть меня вопросом, но желая знать правду.

— Нет, — говорю я. — Не только.

Только в прошлом месяце мы с Неро ограбили два бронированных грузовика в Канаривилле. Я не гнушаюсь никакими преступлениями.

Мне насрать на кражу из банка. Банки, правительства, предприятия — вы покажите мне те, которые работают действительно чисто. Все это система для перетасовки денег, и я имею такое же право выкачать несколько тысяч, как и любой толстый банкир.

Я бы не стал причинять кому-то боль ради забавы. Но когда есть повод... Я не колеблюсь.

— Ты когда-нибудь кого-нибудь убивал? — спрашивает Симона так тихо, что я едва слышу ее из-за музыки.

Я чувствую, как моя челюсть непроизвольно сжимается. Я убил кое-кого в ту ночь, когда мы встретились. И это было не в первый раз.

— А ты как думаешь? — спрашиваю Симону.

Она прикусывает губу, не в силах ответить. Или не желает.

— Пойдем, — говорю я. — Давай выбираться отсюда.

Мы снова садимся в Бронко и едем на восток, к Лейкшор Драйв. Я открыл окна, и прохладный ночной воздух проникает внутрь салона.

Симона выглядит немного сонной, потому что уже поздно или потому, что она не привыкла к выпивке. Я опускаю ее голову к себе на колени, чтобы она была ближе и могла отдохнуть.

Она лежит там, положив руку мне на бедро.

Тепло ее щеки, прижатой к моей промежности, и трение всякий раз, когда она хоть немного двигает головой, начинают возбуждать меня. Я чувствую легкий запах ее духов. Я знаю, что она чувствует, как набухает мой член под штанами, и это заводит меня еще больше.

Когда я слишком тверд, чтобы она не заметила, она немного приподнимает голову. Но не садится. Вместо этого она начинает расстегивать мои джинсы.

Она расстегивает молнию, засовывая тонкую руку в мои боксеры. И вытаскивает мой член.

Он толщиной с ее запястье, головка тяжело ложится на ладонь. Она вздрагивает, но осторожно сжимает его. На кончике капает немного прозрачной жидкости.

Она облизывает губы, чтобы увлажнить их. Затем облизывает головку моего члена, пробуя его на вкус.

Мысль о том, что моя сперма — первая, которую она когда-либо пробовала, возбуждает меня больше, чем когда-либо. Я хочу посмотреть вниз и понаблюдать за ней, но я должен смотреть на дорогу.

Я чувствую, как эти полные, мягкие губы смыкаются вокруг головки моего члена. Она лижет, пробует на вкус, исследует. Она не знает, что делает. Но это более эротично, чем минет от любой порнозвезды. Я впервые беру ее рот, чувствуя, как мой член ударяется о ее щеки и язык, пока она пытается разобраться с ним...

Я так тверд, что стону от каждого прикосновения.

Я хочу быть с ней нежным, но ждать чертовски тяжело. Кладу свою тяжелую ладонь на ее затылок и толкаю ее голову вниз, так что мой член скользит дальше в ее горло.

Симона давится, ее слюна течет по моему члену. Я держу ее голову там, засовывая свой член ей в рот и обратно. Я чувствую, как голова упирается ей в горло, не в силах двигаться дальше. Сжатие вокруг моего члена тугое, горячее и влажное.

Я отпускаю ее, чтобы она могла дышать. Симона хватает ртом воздух, из уголков ее глаз текут слезы. Не потому, что она расстроена, а от рвотного позыва.

После того, как она отдышалась, она пытается снова. Держит основание моего члена в своей руке и пытается засунуть в рот как можно больше.

Ее техника дерьмовая, но ее усилия можно оценить на пятерку с плюсом. Я разрываюсь между своим желанием защитить ее, быть нежным с ней и бешеной похотью, которая заставляет меня хотеть трахнуть ее рот так сильно, как я могу, в пределах границ ремня безопасности и руля.

Симона деликатна и культурна. Это пробуждает во мне зверя. Я хочу сорвать с нее одежду, бросить ее на землю, использовать ее тело. Ее природная мягкость и сладость заставляют меня хотеть доминировать над ней еще больше. Она хорошая девочка — я хочу сделать ее МОЕЙ хорошей девочкой. Моим послушным маленьким котенком.

Я никогда не испытывал такого желания: безумного, яростного и экстремального. Я чувствую, что едва держусь за последние остатки самоконтроля.

Если бы мне не нужно было вести машину, я, вероятно, вообще не смог бы сдержаться. Это единственное, что заставляет меня быть достаточно терпеливым, чтобы позволить ей работать, позволить ей скользить губами и языком по моему члену, пока я, наконец, не взорвусь.

Горячая сперма выстреливает ей в рот. Могу сказать, что она этого не ожидала. Часть капает мне на джинсы, а часть она проглатывает.

Она садится, задыхаясь и вытирая рот.

Я так ошеломлен, что едва могу вести машину. Оргазм был диким, мучительным. От такого я дернул руль. Мне действительно следовало остановиться.

Мое сердце колотится, как кувалда.

— Это было нормально? — спрашивает Симона.

Я притягиваю ее к себе и грубо целую. Пробую себя на ее губах.

— Ты идеальна, — говорю я. — Чертовски идеальна.

7. Симона

Нелегко улизнуть, чтобы повидаться с Данте.

Особенно после той первой ночи, когда я вернулась так поздно.

Мои родители были в ярости. Уилсон ждал меня в Миллениум-парке больше часа. К счастью, персонал все еще убирался после ужина, так что я могла притвориться, что меня тошнило в ванной после того, как Данте снова высадил меня.

Мама подозрительно принюхалась, вероятно, почувствовав запах спиртного в моем дыхании. И, может быть, чего-то еще – стойкого аромата секса на моей коже.

Мне было все равно. Через пару дней я уже искала способы снова встретиться с Данте. Я сказала маме, что встречаюсь с Эмили из Молодых Послов. И попросила Уилсона высадить меня в нейтральных местах, таких как торговый центр или кинотеатр.

На самом деле мама была рада видеть, что я общаюсь самостоятельно, вне обязательных мероприятий. Она все продолжала говорить мне, чтобы я привела своих «друзей» на ужин или поплавать в бассейне.

Вместо этого Данте приезжает, чтобы забрать меня с моих фальшивых встреч с друзьями. Он уносит меня туда, где мы можем побыть наедине. Иногда мы действительно смотрим фильм или ходим куда-нибудь поесть, хотя он старается выбирать места подальше от модных ресторанов, где меня могли бы узнать.

На самом деле, я просто хочу побыть с ним наедине.

Мы отправляемся на отдаленные пляжи, смотровые площадки, уголки парков, к нему домой или даже в отели. Затем он раздевает меня и проводит своими массивными руками по всему моему телу. Он целует меня и прикасается ко мне часами, всегда заканчивая тем, что зарывается лицом мне между ног, заставляя меня кончать снова и снова.

У нас еще не было секса. Но я чувствую, как мы приближаемся к этому.

Данте знает, что он будет моим первым. Он пытается быть терпеливым. Каждый раз, когда он прикасается ко мне, это пробуждает ту его часть, в которой нет терпения и очень мало нежности. Это ужасно, потому что я знаю, что он мог бы разорвать меня пополам, если бы действительно потерял контроль. Но в то же время я хочу его так же сильно, как и он меня.

И не только в физическом смысле.

Мы часами разговариваем вместе. О книгах, фильмах, музыке, наших лучших и худших воспоминаниях. То, что мы хотим сделать, и то, что мы боимся попробовать.

Единственное, о чем мы не говорим, так это о нашем совместном будущем.

Мы обходим тему моей семьи. Я рассказала Данте все о маме, папе и Серве. Он знает, какие они.

Так что он должен знать, как яростно они будут возражать против того, чтобы мы были вместе. Меня не волнует прошлое Данте – но они не будут так снисходительны.

Мой отец непреклонен. Он требует всего от себя и окружающих его людей. Он проложил мне путь с самого рождения. И этот путь не включает в себя отношения с сыном босса мафии.

Кроме того, Данте не собирается отказываться от «семейного бизнеса». Не думаю, что могла бы попросить его об этом.

Особенно после знакомства с его семьей.

Сначала я познакомилась с Аидой, его младшей сестрой. На самом деле она не совсем маленький ребенок – ей уже одиннадцать, худенькая, одетая в рваные джинсы и бейсбольную рубашку. Ногти у нее сломанные и грязные, а волосы дико спутаны. Я вижу ранки на ее коленках сквозь дырки в джинсах.

Несмотря на это, она симпатичная. Или же будет такой, когда вырастет. Ее глаза не темные, как у Данте, они серебристо-серые, полные любопытства.

– Ох! – говорит она. – Ты выглядишь не так, как я ожидала.

– Как, по-твоему, я должна была выглядеть? – спрашиваю я.

– Не знаю, – смеется она. – Наверное, я думала, что ты будешь большой, как Данте.

– Ты когда-нибудь видела такую большую девушку, как я? – громыхает Данте.

– Я стану такой! Я буду больше и сильнее всех вас, – говорит Аида.

– Ты должна есть что-то еще, кроме мороженого и фруктового льда, если хочешь, чтобы это произошло, – говорит Данте.

На самом деле, во время этого разговора мы едим мороженое на пляже Лейн.

– Я сказала, что хочу рожок, а не стаканчик, – напоминает Аида Данте.

– Ты и так достаточно грязная, а если на тебе еще и мороженое растает… – говорит Данте.

– Я принимала ванну, – говорит Аида.

– Когда?

– На этой неделе.

– Врешь.

– Я ходила купаться. Это считается.

– Если там не было никакого мыла, то это не считается.

Удивительно видеть, как эта восьмидесятифунтовая девочка общается с Данте без малейшего страха. На самом деле видно, что она его обожает. Она рассказывает мне, как он водил ее в Six Flags, и она четыре раза прокатилась на Петляющем Демоне.

– Тебе не было страшно? – спрашиваю я ее.

– Я был больше напуган, – говорит Данте. – Не думаю, что эти маленькие машинки были спроектированы с учетом моих размеров.

– Меня вырвало, – весело говорит Аида. – Но не на что-то важное.

Я также встречаюсь с братьями Данте – Себастьяном и Неро. Себастьян лишь немного старше Аиды, но уже выше меня. Он похож на щенка со своими большими карими глазами и ногами, слишком большими для его тела. Он застенчив и в основном предоставляет своим братьям отвечать на любые вопросы, которые я ему задаю.

Неро – совершенно другое существо. Ему шестнадцать, и, честно говоря, он самый пугающий из всех. Он красив до такой степени, что взрослый мужчина был бы шокирован, не говоря уже о подростке. Но он свирепый, угрюмый, и относится ко мне с глубоким подозрением.

– Данте все время говорит о тебе, – говорю я ему.

– Реально? – грубо говорит он. – Потому что я не видел его целый месяц.

– Успокойся, – грубовато говорит ему Данте.

– Все в порядке, – говорю я. – Я монополизировала тебя.

– Вы живете в том особняке на Берлинг-стрит? – спрашивает Неро.

– Да.

– Модненько. Данте надевает смокинг, чтобы навестить тебя?

Его холодные серые глаза сузились, глядя на меня. Уверена, он знает, что Данте никогда меня там не навещал.

Тем временем я несколько раз бывала у него дома. Я люблю быть там. Их дом наполнен историей и воспоминаниями. Каждая потертость на деревянных изделиях принадлежит одному из братьев и сестер Галло, дяде или тете, которые жили здесь раньше. Это теплое и личное место, и по-своему такое же прекрасное, как особняк на Берлинг-стрит.

Данте провел меня на крышу, где с беседки свисали тяжелые и ароматные гроздья винограда. Он сорвал для меня немного, и я съела несколько согретых солнцем и сочащихся соком ягод.

Я даже познакомилась с Энцо Галло, отцом Данте. Не знаю, кого я ожидала увидеть – бандита, наверное. Но я еще никогда так не ошибалась. Энцо – культурный и вежливый мужчина. Я вижу, что раньше он был сильным, как Данте, пока возраст и печаль не сломили его. Данте рассказал мне, как умерла Джанна Галло. Я уверена, что для такого могущественного человека, как Энцо, неожиданная болезнь должна казаться жесточайшим поворотом судьбы – чем-то совершенно неподвластным ему.

Как и Неро, Энцо относится ко мне настороженно. Я сомневаюсь, что я та, кого он хочет видеть рядом со своим сыном, также как и Данте не соответствует ожиданиям моего отца. Мы из двух разных миров. Энцо, кажется, избегает внимания так же сильно, как этого жаждет мой отец.

Однажды вечером, после того, как я поужинала со всей семьей, Энцо уводит Данте в другую комнату, и они уходят почти на двадцать минут. Я слышу сердитый рокот голоса Данте, но не то, что он говорит своему отцу. Когда он появляется через несколько минут, то его лицо все красное.

– Поехали, – говорит он мне.

Когда мы отъезжаем от дома, я спрашиваю его:

– Что случилось?

– Ничего, – он качает головой.

Я кладу свою руку поверх его, чувствуя, как пульс бьется по вздувшимся венам на тыльной стороне ладони.

– Ты можешь рассказать мне, – говорю я.

Данте смотрит на меня горящими глазами.

– Никто никогда не отнимет тебя у меня, – говорит он.

Я вижу, что в нем бурлит гнев, который он держит запертым глубоко под поверхностью. Данте настолько силен, что я уверена, что он рано понял, что должен контролировать свой характер, иначе уничтожит все на своем пути. Но он все еще молод, даже если не выглядит таковым. Я не знаю, как долго будет длиться этот контроль.

– Никто не сможет, – шепчу я.

Он поворачивает свою руку и сжимает мою, наши пальцы переплетены.

– Хорошо, – говорит он.

Следующей ночью Данте пишет, чтобы спросить, могу ли я встретиться с ним.

Я говорю ему, что мама заставляет меня пойти на бал-маскарад. Какой-то сбор средств для чартерных школ Чикаго.

Он не отвечает, вероятно, раздраженный тем, что это третье событие на этой неделе, которое разлучает нас.

Когда началось лето, я уже была сыта по горло модными вечеринками. Теперь, когда у меня есть Данте, который может отвлечь меня, они кажутся настоящей пыткой. Каждую минуту этих событий я чувствую себя половинкой магнита, которую тянет и тянет туда, где, как мне кажется, может быть Данте. Желание пойти к нему непреодолимо.

Меня особенно раздражает звонок в дверь. Или, по крайней мере, меня раздражает, когда мама зовет меня вниз и я вижу Жюля, стоящего там. Он смотрит на лестницу, застенчиво улыбаясь и держа в руках букет желтых лилий.

– Я попросила Жюля забрать тебя, – говорит мама. – Поскольку у Уилсона сегодня выходной.

Я уверена, что она не случайно сегодня дала Уилсону выходной. Это прекрасная возможность подтолкнуть меня на свидание.

У меня нет никакой возможности отказаться. Не сейчас.

– Отлично, – бормочу я. – Я закончу собираться.

– Я буду ждать здесь, внизу! – окликает меня Жюль.

Он одет в бледно-серый костюм с серебряной маской, сдвинутой на затылок.

Как минимум две-три гала-вечеринки в год – это балы-маскарады. Богатые люди любят носить маски. Это традиция, которая восходит к карнавалу в Средние века. Причины очевидны – в строгом обществе маска обеспечивает свободу. Ваша личность, ваши действия, даже выражение вашего лица свободны от бесконечного изучения, которому мы обычно подвергаемся. Вам не нужно беспокоиться о том, что на следующее утро вы станете предметом сплетен или нелестной фотографии в социальных сетях. На этот раз вы можете делать все, что вам нравится.

Я никогда раньше не извлекала выгоду от ношения маски.

Но даже я чувствую облегчение, опуская гатто на лицо. Это традиционная итальянская маска с кошачьими ушами и глазами, окрашенная в золотой и черный цвета.

Моя пышная юбка развевается вокруг меня, когда я иду. Это скорее костюм, чем платье, черное с золотыми драгоценными камнями, разбросанными по нему, как звезды.

Жюль тяжело сглатывает, когда видит меня.

– Вау! – говорит он.

Я не могу удержаться, чтобы не поддразнить его.

– Ты все время видишь меня только в платьях, Жюль. Думаю, что тебя больше удивила бы пара спортивных штанов.

Жюль пожимает плечами, нервно смеясь.

– Думаю, да, – говорит он.

– Не ввязывайтесь в большие неприятности, вы двое, – беспечно говорит мама.

Шанс, что это произойдет невелик.

– Определенно нет, миссис Соломон, – уверяет ее Жюль.

Я следую за ним до его машины. Это Corvette, такой низкий, что мне с трудом удается влезть в него из-за огромной, пышной юбки. Мне вроде как пришлось упасть на пассажирское сиденье.

Жюль закрывает за мной дверь, заботясь о моем платье.

Я вижу, что он нервничает, когда везет нас в Исторический музей. Мы никогда по-настоящему не бываем наедине, всегда встречаемся на светских мероприятиях, в общественных местах. Я хочу сказать ему, что он может расслабиться, потому что на самом деле это не свидание, но, конечно, это невозможно.

– Куда ты ходила прошлой ночью? – спрашивает он меня.

– Хм? – я смотрела в окно, думая о чем-то другом.

– Ты исчезла с ужина Молодых Послов. Я думал, ты сядешь за мой стол.

– Ой. Извини. Я рано ушла. Плохо себя чувствовала.

– Ладно, хорошо. Я имею в виду, нехорошо, что ты плохо себя чувствовала. Но я рад, что это было не потому, что ты не хотела сидеть со мной.

На его бледных щеках, под веснушками, появился легкий румянец.

Я чувствую укол вины. Жюль – хороший парень и неплохо выглядит. Он подтянут, хорошо воспитан, умен. Отлично катается на лыжах и играет на скрипке, насколько я слышала. Но маленькие искры, которые я чувствовала к нему в прошлом, ничто по сравнению с адом, который Данте может зажечь во мне одним взглядом.

Мы подъезжаем к музею. Я испытываю трепет при виде длинного кирпичного фасада. Это то место, где Данте высадил меня в тот день, когда угнал машину со мной на заднем сиденье. Я бы хотела, чтобы он повел меня на бал, а не Жюль.

Поскольку вечеринка уже в самом разгаре, нам приходится ждать в очереди из дюжины лимузинов и спортивных автомобилей. Жюль передает ключи парковщику, затем берет меня за руку, чтобы помочь подняться по длинным, покрытым ковром ступеням ко входу.

В большом зале так много болтовни и звона бокалов, что я почти не слышу, как играет музыка. Я не могу отрицать, что множество блестящих масок и платьев абсолютно прекрасны. Я вижу павлинов и бабочек, арлекинов и фей. Некоторые люди предпочли платья в итальянском стиле с бахромой и кружевными рукавами, другие – платья в стиле принцессы без бретелек.

Мужчины в основном одеты в костюмы или смокинги. Некоторые носят классическую полумаску Коломбины. Другие носят слегка вызывающие чувство тревоги маски Вольто, угловатые Бауты или зловещие Скарамуши с длинным носом.

– Хочешь что-нибудь выпить? – спрашивает меня Жюль.

– Спасибо, – говорю я.

Когда он направляется к бару, кто-то бочком подходит ко мне в костюме Чумного Доктора.

– Симона… – шепчет низкий голос.

– Да? – нерешительно говорю я.

– Это я! – хихикает Эмили. Она немного опускает маску, чтобы я могла видеть ее ярко-голубые глаза.

Я смеюсь.

– Почему ты в этом костюме?

– Шпионю, – говорит она. – Прокрадываюсь повсюду. Подслушиваю разговоры.

– Что ты уже узнала?

– О, только то, что Жан Ванклифф привел на вечеринку свою любовницу, а не жену – она вон там в бордовом платье. И эта Анджела Прайс укуренная в хлам, вот почему последние полчаса она танцует одна.

– Захватывающая информация, – говорю я ей. – Тебе следует написать книгу.

– Не искушай меня, – говорит она. – Я бы с удовольствием написала откровенный роман о богатых и знаменитых людях Чикаго.

– Не знаю, действительно ли они такие интересные, – говорю я. – Кроме как для самих себя.

Жюль возвращается, чтобы присоединиться к нам, протягивая мне бокал шампанского.

– Ой, извините, – усмехается Эмили. – Я не хотела прерывать ваше свидание.

– Это не… – начинаю я.

– Все в порядке, – говорит Жюль, его губы улыбаются под маской. – Мы ведь пришли пообщаться, в конце концов.

– Ой! – с сарказмом говорит Эмили. – А я думала, мы пришли поддержать бедных маленьких детишек, которым нужны новые компьютеры.

– Верно. Конечно, – неловко говорит Жюль

– Она просто дразнит тебя, – говорю я ему.

– Верно, – снова говорит Жюль.

Это всегда было его слабым местом – отсутствие чувства юмора.

– Может, потанцуем? – спрашивает он меня.

Он вытаскивает меня на танцпол среди бесконечного вращения пар, кружащихся вокруг нас. Группа играет «Вампирский маскарад», что вполне уместно. Жюль гораздо более опытный танцор, чем Данте. Но он почти эпатажен – кружит, раскручивает и даже немного наклоняет меня вниз. Понятно, что он хочет, чтобы нас увидело как можно больше людей.

Мне действительно нравится танцевать. Я люблю все эти насыщенные цвета, бисер и парчу вокруг меня. То, как шуршат платья, как блестят ткани, отражая свет, падающий с нескольких люстр над головой. Мне нравится сладкий аромат шампанского и дюжины духов, более мягкий аромат мужского геля для волос и лосьона после бритья, а также более низкие ноты крема для обуви и кожи.

Группа начинает играть «Полуночный вальс».

– Хочешь продолжить танцевать? – спрашивает меня Жюль.

– Да! – говорю я. Я бы предпочла танцевать, чем разговаривать.

Мы кружимся по полу так быстро, что я тяжело дышу. Жюль задает мне несколько вопросов о том, как поживают мои родители, и выбрала ли я уже свой колледж.

– Я буду учиться в Гарварде, – гордо говорит он.

– Это здорово, – улыбаюсь я.

Как раз в этот момент моя спина упирается во что-то твердое и неподвижное.

– О, извините! – говорю я, оборачиваясь.

Мне приходится поднять глаза, чтобы встретиться взглядом с мужчиной, возвышающимся надо мной.

Он одет во все черное. Его волосы зачесаны назад. На нем черная шелковая маска, закрывающая все его лицо. Его темные глаза сверкают, глядя на меня сверху вниз.

Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, он хватает меня за талию, и моя рука оказывается в его.

– Прошу прощения… – протестует Жюль.

– Не возражаете, если я возьму ее, – рычит мужчина.

Это не вопрос. Он уводит меня прочь, даже не взглянув на Жюля.

Я поняла, что это Данте, с того момента, как увидел его тело. В комнате нет мужчины с такими широкими плечами. Если бы я уже не догадалась, этот грубый голос и опьяняющий аромат его одеколона выдали бы его.

Я только удивлена, что ему вообще удалось попасть внутрь – я сомневаюсь, что он есть в списке спонсоров для KIPP. И я не ожидала, что у него есть идеально сидящий костюм.

– Что ты здесь делаешь? – говорю я, глядя на него снизу вверх.

За маской его глаза выглядят еще свирепее, чем когда-либо.

– Смотрю, как ты танцуешь с другим мужчиной, – рычит он.

От резкости в его голосе у меня по спине бегут мурашки. Его рука поглощает мою. Я чувствую жар, исходящий от его тела.

Я не могу прочитать выражение его лица, но чувствую, как его мышцы напрягаются от ярости.

– Ты ревнуешь? – шепчу я.

– Очень сильно.

Не знаю почему это вызывает во мне трепет удовольствия.

– Почему? – спрашиваю я.

В ответ Данте только крепче прижимает меня к себе.

Я чувствую, как все присутствующие поворачиваются, чтобы посмотреть на нас. Невозможно не заметить самого высокого мужчину в комнате. Другие танцоры создают для нас пространство, никто не хочет быть раздавленным Данте, когда он кружит меня под «Вальс для мечтателей».

Обычно мне не нравится, когда люди пялятся на меня, но прямо сейчас мне все равно. Они могут шептать все, что им заблагорассудится. Все, что меня волнует, это пальцы Данте, сомкнувшиеся на моей талии, невероятная сила, с которой он разворачивает меня, и то, как он ни на мгновение не отрывает глаз от моего лица.

– Почему я ревную? – говорит он, отвечая на мой вопрос.

– Да.

Он крепко прижимает меня к себе.

– Потому что мне все равно, даже если в этой комнате находятся самые богатые и модные ублюдки в мире. Ты принадлежишь мне.

8. Данте

Я пришел на бал, чтобы удивить Симону.

Я купил билет по возмутительной цене у человека, которого действительно пригласили. Потом я достал свой единственный костюм и даже нашел маску.

Я сделал все это, чтобы увидеть ее улыбку, когда она поняла, что я проник на единственную вечеринку, которую мы могли посетить вместе, где никто даже не видел моего лица.

Но затем я оказался здесь. Я упивался богатством и властью в этой комнате. Здесь находится каждый богатый и влиятельный человек в Чикаго и из других городов по всей округе. Я оглядел комнату, полную красивых людей, в поисках самой сногсшибательной женщины из всех.

И я увидел, как она танцует с другим мужчиной.

Я сразу узнал Симону. Ни у кого нет такой сияющей кожи, как у нее, или фигуры, которая затмевает даже самое показное платье. Она заставляет каждого мужчину в комнате пускать слюни от зависти. Счастливчик, с которым она танцевала, знал, что он далеко не в своей лиге.

Но я все равно ревновал. Так чертовски ревновал, что я едва мог дышать.

Я мог сказать, что парень был богат только по его часам и костюму. На самом деле, я был почти уверен, что он был тем самым маленьким засранцем, с которым она разговаривала на ужине Молодых Послов.

Я хотел сломать ему гребаные ноги за то, что он танцевал с ней.

Он умел танцевать. Он выглядел так, словно занимался этим всю свою жизнь — и, вероятно, так оно и было. У него был стиль, осанка, манеры — все, чего нет у меня. И у него в руках была Симона.

Поэтому я оторвал ее от него. Буквально вырвал ее прямо из его рук и забрал. Я кружил ее по полу до тех пор, пока у нее не закружилась голова, показывая каждому в этой комнате, что она моя, и я возьму ее, когда захочу.

Но этого было недостаточно. Даже близко недостаточно.

Так что теперь я утаскиваю ее с танцпола, из бального зала, и вообще с вечеринки.

Какой-то идиот в форме охранника пытается нас остановить.

— Извините, сэр… сэр! — зовет он.

Я достаю из кармана пачку банкнот и сую ему в руку.

— Заткнись на хрен и покажи мне, куда мы можем пойти, чтобы побыть наедине, — говорю я ему.

Секунду он смотрит на деньги, затем бормочет:

— Вот туда. Только ничего не трогайте, ладно?

Я тащу Симону прочь по пустым галереям музея. Я тащу ее за собой, моя рука сомкнулась вокруг ее запястья.

Она спешит за мной, слегка спотыкаясь на своих высоких каблуках, тяжелая, громоздкая юбка платья замедляет ее шаг.

— Что ты делаешь? — задыхается она. — Куда мы направляемся?

Я понятия не имею.

Я просто ищу место. Место, где нас никто не увидит и не услышит. Где я смогу завладеть Симоной раз и навсегда.

Наконец, мы подходим к выставке Наполеона. Большинство огней приглушено. Я вижу бледную гипсовую посмертную маску, военные медали, написанные от руки письма под стеклом, инкрустированный бриллиантами меч, ряд стеклянных флаконов из-под одеколона и пару вышитых туфель. Портреты императора, мушкеты и потрепанная двууголка.

И вот то, что я искал: длинный бархатный шезлонг изумрудно-зеленого цвета с четырьмя резными ножками и подушками на одном конце. Он огорожен веревкой, но в остальном незащищен.

Я поднимаю Симону и бросаю ее на этот шезлонг.

— Что ты делаешь! — в ужасе восклицает она. — У нас будет столько неприятностей...

Я стягиваю маску со своего лица и заставляю ее замолчать, прижимаясь губами к ее губам. Я жадно целую ее, чувствуя вкус шампанского на ее языке. Я собираюсь стереть все воспоминания о том другом мужчине с ее плоти. Везде, где он прикасался к ней, я буду прикасаться к ней сильнее.

Шезлонг скрипит под моим весом. Мне все равно. Я разнесу в щепки всю эту чертову штуку с Симоной подо мной. Я заставлю весь этот музей и каждый артефакт в нем рухнуть вокруг нас.

Здесь есть только одна ценная вещь: Симона.

Она принадлежит мне. Только мне.

Я пытаюсь высвободить ее грудь из-под тяжелого корсажа платья. Материал сопротивляется мне, и я разрываю его. Ее груди вываливаются наружу. Я сильно ощупываю их, сжимая ее соски, пока Симона не задыхается и не стонет.

Затем задираю юбку.

На ней высокие чулки и кружевные трусики под ними. Я срываю их и просовываю пальцы внутрь нее. Она промокла насквозь, как я и предполагал.

Я уже слишком долго этого ждал.

Мне надоело ждать.

Я высвобождаю свой член из брюк.

Он сильно бушует, умирая от желания погрузиться в ее тепло и влажность в самый первый раз. Я говорю себе быть нежным, двигаться медленно. Но мое тело больше не подчиняется приказам моего мозга.

Я приставляю головку своего члена к ее входу.

И погружаюсь внутрь.

9. Симона

Данте сошел с ума.

Он бросает меня на шезлонг, не заботясь о том, что этому креслу больше двухсот лет, и оно не рассчитано на кого-то его размера, не говоря уже о нас обоих.

Он поднимает маску, чтобы я могла видеть его лицо, но от этого не лучше.

Он выглядит сумасшедшим. Его глаза пылают. Челюсть превратилась в железный стержень напряжения.

Его губы атакуют мои. Он кусает их, засовывает свой язык мне в рот, высасывая воздух из моих легких. Его руки повсюду на мне. Я слышу, как рвется ткань, и мне абсолютно все равно. Я хочу, чтобы его руки были на моем теле, на моей обнаженной плоти.

Он хватает меня за грудь и сжимает ее.

Любой парень, который прикасался ко мне раньше, делал это нежно, нерешительно, всегда спрашивая разрешения.

Данте берет то, что он хочет. Он берет деньги, оружие и, самое главное, меня. На этой земле нет закона, который он не нарушил бы. И ему, черт возьми, наплевать на социальные условности.

Так что я не удивлена тем, как он себя ведет.

Я удивлена тем, как я на это реагирую.

Мое тело жаждет этого. Оно хочет все больше и больше. Неважно, как грубо его руки ощупывают, хватают и сжимают. Моя плоть пульсирует, но удовольствие намного сильнее боли.

Я прижимаюсь к нему, чувствуя его твердый как камень член, зажатый между его животом и моими бедрами.

Я в ужасе от этого члена. Мне, вероятно, следовало попрактиковаться с тем, который меньше, мягче, и более подходящий для меня...

Но теперь уже слишком поздно. Практика и ожидание подошли к концу. Сегодня Данте заберет то, что хочет. И я хочу отдать это ему.

Он рвет мои трусики, срывая их с моей талии. Засовывает пальцы внутрь меня. Даже это трудно принять. Я мокрая и мне уже не терпится, но каждый мускул в моем теле напряжен, встревожен, отчаян.

Он выпускает свой член, и тот ударяется о мое бедро, тяжелый и горячий.

Вместо этого он хватает его, прижимая к моей киске.

Он просовывает головку между моими губами. Его член кажется невероятно толстым и очень теплым. Гораздо теплее, чем его пальцы или даже язык.

Я дрожу от нервов. Я могла бы сказать что-нибудь, но он все еще целует меня, заполняя мой рот своим языком. Все, что я могу сделать, это обнять его за шею, закрыть глаза и надеяться, что будет не слишком больно.

Данте хватает меня за бедра и притягивает к себе. Его член входит в меня, дюйм за дюймом.

Это действительно больно. На самом деле, чертовски больно. И, кажется, чем глубже он погружается, тем хуже становится.

Несмотря на то, что его член такой гладкий, он царапает меня изнутри. Толкаясь и зарываясь до самого верха. Я кричу ему в рот, сильно прикусывая его губу.

Тем не менее, он продолжает. Неглубокими толчками он продолжает толкаться до упора внутрь, пока наши тела не прижимаются друг к другу, и между нами больше нет пространства.

Это слишком. Я правда не могу этого вынести.

И все же... это приятно.

Тепло его тела наполняет меня изнутри и снаружи. Тяжелая головка его члена трется о местечко глубоко внутри меня. Место, о существовании которого я даже не подозревала. Этот маленький кусочек плоти — кнопка удовольствия, похожая на мой клитор. Она пульсирует и набухает при малейшем прикосновении.

Данте едва двигается. Его член скользит внутрь и наружу всего на дюйм. Головка трется об это место, дразня его.

Я становлюсь все влажнее и влажнее. Это помогает его члену скользить. Я не знаю, является ли эта влага кровью или просто смазкой. Мне все равно. Это позволяет Данте входить и выходить своим членом, так что я могу прижиматься к нему бедрами, а он может напрягать огромные мышцы на спине и заднице, вонзаясь в меня еще глубже.

Наши рты сомкнуты. Я цепляюсь за него. Я никогда не была так связана с другим человеком.

Мы разгорячены танцами. Разгорячены эмоциями и желанием. Он немного вспотел. И от этого он пахнет еще лучше. Я на секунду прекращаю целовать его, чтобы облизнуть его шею, ощущая вкус соли и его личного аромата.

Я сжимаю мочку его уха зубами и прикусываю. Данте рычит, поворачивая голову, чтобы пососать мою шею.

Я никогда не видела такого человека, как Данте. Никогда не чувствовала такой грубой силы и мощи.

Какая-то первобытная часть моего мозга говорит мне, что он мне НУЖЕН. Мне нужно, чтобы он был внутри меня, даже глубже, чем сейчас.

— Сильнее, — стону я ему на ухо.

Данте полностью погружает свой член в меня. Я чувствую, как изгибается его спина, как работают его мышцы. Это сводит меня с ума от возбуждения.

Его толстые руки полностью обвиваются вокруг меня. Он сжимает меня так крепко, что я боюсь, что он сломает мне ребра, сломает позвоночник. И все же я хочу большего.

— Сильнее, Данте, пожалуйста!

Со звериным ревом он извергается внутри меня. Я чувствую пульсацию за пульсацией того, чего я так жаждала, — густой, горячей жидкости.

Я тоже кончаю. Я даже не знала, что собираюсь это сделать. Но психологическое возбуждение от того, что он кончает внутри меня, подтолкнуло меня к краю. Оргазм исходит глубоко-глубоко внутри — из того маленького чувствительного местечка, которое может чувствовать подергивание его члена, вытекающую из него жидкость.

Я сжимаюсь, сокрушаюсь и кончаю так же, как и он, закрыв глаза и уткнувшись лицом в его шею.

Затем все кончено, и он выходит из меня, теплая жидкость стекает по внутренней стороне моего бедра.

Без его члена, заполняющего это пространство, я чувствую пустоту и холод внутри. Я не смею смотреть на тот беспорядок, который мы устроили. Я просто опускаю юбку.

Данте тяжело дышит, теперь он выглядит не таким диким, но и не совсем спокойным.

Он снова целует меня, на этот раз медленно и глубоко.

— Ты в порядке? — спрашивает он меня.

— Да, — говорю я, тоже тяжело дыша.

— Было слишком больно?

— Немного. Не слишком сильно.

Я целую его, пробуя возбуждение в его дыхании. Каждый выдох влажный и теплый, но еще более быстрый, чем обычно.

— Я люблю тебя, Симона, — говорит он, впиваясь в меня своими темными глазами. — Я знаю, что прошел всего месяц…

— Я тоже тебя люблю, — быстро говорю я ему. — Мне все равно, сколько времени прошло. Эта вещь между нами…

— Это ненормально, — говорит Данте. — Я люблю тебя так… как будто я могу уничтожить все, что попытается встать между нами. Как будто я могу сжечь весь мир, если придется.

Его глаза не отрываются от моих. Я не могу отвести взгляд. Я не хочу отводить взгляд. Я хочу только кивнуть.

— Я знаю, — говорю я.

— Я хочу тебя. Больше ничего, — говорит он.

— У тебя есть я. Вся я.

— Обещай мне, Симона.

— Я твоя. До того дня, когда я умру.

Он улыбается и прижимается своими тяжелыми губами к моим.

— Я хочу тебя дольше, чем это, — рычит он.

Меня никогда не воспитывали так, чтобы я влюбилась таким образом. Без причины или выбора. Только дикая, интенсивная одержимость.

Я никогда не хотела, чтобы это произошло.

Но теперь, когда это случилось, никуда не деться.

Я принадлежу Данте. И он принадлежит мне.

10. Данте

Это лето было лучшим в моей жизни. Я влюбился в первый раз. Единственный раз.

Симона — само совершенство в моих глазах.

Она прекрасная мечтательница. Я никогда не был способен видеть вещи так, как она. Она всегда указывает на цвета вещей, текстуры, формы.

— Посмотри на эти завитки, пробегающие вон по тем облакам — они напоминают мне текстуру дерева, тебе так не кажется?

— Посмотри, как здания освещены сбоку. Стекло выглядит как золото.

— Ты чувствуешь этот запах? Это дамасские розы. Некоторые люди думают, что они пахнут чайными листьями...

— О, потрогай этот камень, Данте! Если закрыть глаза, то можно подумать, что это мыло…

Мы становимся все более смелыми, путешествуя вместе по всему городу, потому что я хочу показать Симоне все мои любимые места. Она пробыла здесь не так долго, как я.

Я отвожу ее на Мыс Пойнт, в Ботанический сад, в Коридор искусств, чтобы посмотреть на все фрески, нарисованные вдоль стен.

Я даже беру ее на выставку старых голливудских костюмов 1930-х и 40-х годов. Симоне нравится это больше всего на свете. Она сходит с ума по зеленому платью из «Унесенных ветром», которое, по-видимому, сшито из штор — я не смотрел этот фильм. Я узнаю рубиновые тапочки из «Волшебника страны Оз» — одну из нескольких пар, созданных для фильма, судя по маленькой табличке рядом с витриной.

Глядя на ее волнение по поводу одежды, я говорю ей:

— Ты должна принять предложение Парсонса. Ты должна пойти туда учиться.

Симона останавливается возле витрины с верхней одеждой из «Касабланки».

— Если я так и сделаю? — говорит она, не глядя на меня. — Что будет с нами?

Я стою прямо за ней, почти достаточно близко, чтобы коснуться изгиба ее бедра. Я вижу край ее лица, ее ресницы, лежащие на щеке, когда она смотрит в пол.

— Я мог бы навещать тебя, — говорю я. — Или я мог бы переехать в Нью-Йорк… на Манхэттене много итальянцев. У меня там двоюродные братья, дяди...

Симона оборачивается, лицо ее сияет.

— Ты бы так и сделал? — спрашивает она.

— Я бы предпочел поехать в Нью-Йорк, чем в гребаную Великобританию, — говорю я.

По правде говоря, я бы пошел куда угодно, чтобы видеться с Симоной, пока она учится. Но я знаю, что она мечтает о Парсонсе, а не о Кембридже.

— Мои родители уже разозлились на меня за то, что я отсрочила поступление, — вздыхает она. — Я сказала, что пойду на зимний семестр…

— Это не их жизнь, — рычу я.

— Я знаю. Но я единственная, кто у них есть. Серва...

— Ты не обязана компенсировать все то, чего не может сделать твоя сестра.

— На самом деле в последнее время ей стало намного лучше, — радостно говорит Симона. — Она принимает новый препарат. Ищет работу в Лондоне. По крайней мере, мы будем рядом друг с другом, если я поступлю в Кембридж...

Я не встречался ни с Сервой, ни с кем-либо из семьи Симоны.

Симона думает, что они меня не примут.

Наверное, она права. Я знаю, кто я такой. Я выгляжу как головорез, и у меня такие же манеры. Мой отец может быть достойным, когда захочет. Он может дружить с политиками и генеральными директорами. Я так и не научился этому. Папа передал мне самые уродливые части нашего бизнеса, и это все, что я знаю.

Я говорю Симоне, что она не обязана подчиняться требованиям своего отца.

Но у меня есть свои обязанности перед моей семьей. Что бы они делали, если бы я поехал в Нью-Йорк? Неро еще недостаточно взрослый, чтобы справляться со всем самостоятельно. И есть правда в том, что сказал Эдвин Дукули прямо перед тем, как я убил его. Папа все еще силен. Но он уже не так сосредоточен с тех пор, как умерла мама. Он говорит мне, что нужно делать. Я тот, кто должен все делать.

Симона тоже не подходящая жена для меня в глазах моей семьи. Я должен жениться на девушке из мафиозной семьи — на ком-то, кто понимает наш мир. Это образует альянс. Поможет обезопасить наших детей.

Вдобавок появится проблема с пристальным вниманием, которое это вызовет, если я женюсь на ком-то вроде Симоны. Галло держатся подальше от внимания. У нас всегда так было. Это не просто так называется «преступный мир» — ведь мы не видим нашу фотографию в разделе «Общество» в Tribune.

Вот что произошло на бал-маскараде. Кто-то сфотографировал нас, и на следующий день The Times опубликовали фотографию, на которой мы с Симоной вальсируем по бальному залу музея. К счастью, на мне была маска, но папа был далеко не впечатлен подписью: «Симона Соломон, дочь Яфеу Соломона, танцует с неизвестным гостем».

Папа читает все газеты. Он бросил ее прямо передо мной, прямо на мою тарелку с завтраком.

— Я не знал, что ты являешься сторонником искусства, — сказал он.

Он уже встречался с Симоной. Но я пообещал ему, что мы с ней будем держаться в тени.

— Здесь не видно моего лица, — сказал я ему.

— Это увлечение зашло слишком далеко. Ее отец не глуп — он заботится о своей дочери, как об одном из своих отелей. Она ценный актив. Тот, который ты публично обесцениваешь.

— Не говори так о ней, — прорычал я, глядя отцу в лицо.

Я видел, как его гнев нарастает, чтобы встретить мой.

— Ты молод, Данте. В мире много красивых женщин.

— Но для тебя их не существовало, — сказал я ему.

Папа вздрогнул. Он не сентиментальный человек, не из тех, кто проявляет слабость. Когда моя мать была оторвана от него, его привязанность к ней создала дыру. Поскольку он не может говорить о ней без эмоций, он вообще о ней не говорит.

— Твоя мать была не из нашего мира. Это было тяжело для нее. Женщина не должна выходить замуж за такого мужчину, как я или ты, если только она не воспитана так, чтобы принимать определенные реалии.

— Мама приняла их.

— Не полностью. Это был единственный конфликтный момент в нашем браке.

Я встал из-за стола так резко, что от моего движения тяжелый стол оттолкнулся, расплескав свежевыжатый апельсиновый сок по краю графина.

— Я не прекращу встречаться с ней, — сказал я отцу.

Теперь я говорю Симоне, что ей тоже нужно сделать свой выбор. Она отложила учебу на несколько месяцев, но, в конце концов, ей придется принять решение.

Парсонс или Кембридж?

Я или мужчина, которого выберет для нее ее отец?

Я должен забрать Симону раньше, чем мне хотелось бы.

Я высаживаю ее у библиотеки. Место, которое она использовала, как оправдание сегодня.

Я вижу, что ее шофер Уилсон уже припарковался дальше по улице, ожидая, чтобы забрать ее.

Мне не нравится эта уловка. Я ненавижу чувствовать себя ее грязным секретом.

Поскольку мне нужно убить время, я еду в школу за Себом.

Он выходит из парадной двери, как только звенит звонок, с баскетбольным мячом под мышкой. В настоящее время это такая же часть его личности, как и лохматая стрижка или серебряная цепочка с медальоном Святого Евстафия, которую он всегда носит. Наш дядя Франческо носил его, пока его не убила Братва.

Себ улыбается, когда видит меня.

— Я не знал, что ты приедешь, — говорит он.

— Подумал, может, ты захочешь сходить в парк, — отвечаю я, выбивая мяч у него из рук и отбирая его.

— Ага, — говорит Себ. — Посмотрим, сможешь ли ты сделать так на корте.

Я отвожу его в парк Оз, где много открытых баскетбольных площадок. У меня в багажнике есть шорты и кроссовки. Правда, футболки нет, но я вообще не беспокоюсь об этом. Себ тоже стряхивает свою. Он худой, но начинает становиться мускулистым. Сейчас он почти такого же роста, как Неро, хотя ему всего тринадцать.

Мы играем в игру «кто успел, тот и взял» на половине корта. Я позволяю Себу забрать мяч первым. Он пытается обойти меня, а он чертовски быстр, но я все равно быстрее, по крайней мере, своими руками. Я отбираю у него мяч, возвращаю его на линию, затем забиваю трёхочковый прямо над его головой.

Мяч со свистом проносится через кольцо, даже не задевая край.

— Да, да, — говорит Себ, когда я цокаю ему.

Я тот, кто научил Себа играть. Я тот, кто каждый день водил его на корт после смерти нашей матери, когда он был так подавлен, что я целый год не видел его улыбки. Тяжелее всего было ему и Аиде — по крайней мере, так я думал тогда. Им было всего шесть и восемь лет, они были еще совсем малышами.

Но теперь я задаюсь вопросом, не ударило ли это по Неро сильнее всего. С Себом и Аидой все в порядке. Они вышли из этого состояния, снова обрели свое счастье. В то время как Неро просто кажется таким... сердитым. Он ввязывается в драку за дракой, каждая из которых отвратительнее предыдущей. Я думаю, он может кого-нибудь убить. Чтобы отвлечь его, я брал его с собой на ограбления на бронированных грузовиках. И он хорош в этом — хорош в вождении машин для побега, хорош в следовании инструкциям. Даже хорош в планировании ограблений сам. Он чертовски умен, хотя по его оценкам этого не скажешь.

Я не могу переехать в Нью-Йорк. Не на постоянной основе. Я сказал это Симоне сгоряча, но я не могу оставить своих братьев и сестер здесь одних. Аида с каждым днем становится все красивее и доставляет все больше хлопот. Себу нужно тренироваться со мной, чтобы он мог попасть в школьную команду. Неро нуждается во мне, чтобы уберечь его от тюрьмы или от того, чтобы его убили. Он думает, что он непобедим. Или ему все равно, что это не так.

Но я все еще могу навещать Симону. Если она пойдет в Парсонс.

Себ вытворяет какой-то хитрый трюк и крадет у меня мяч на полпути к кольцу. Когда он снова пытается прицелиться, чтобы забить, я блокирую его удар, отбивая обратно.

— Тебе не удастся забить этот сраный мяч над моей головой, — говорю я ему.

— Ты на восемь дюймов выше меня, — жалуется Себ.

— Всегда найдется кто-то выше тебя. Ты должен быть быстрее, сильнее, хитрее, точнее.

Я снова бегу к кольцу, легко отбрасывая Себа в сторону своим превосходящим весом.

Забив в кольцо, я протягиваю руку, помогая подняться брату.

Себ снова встает, морщась.

Он худее и меньше меня, с большими карими глазами, которые разбивают мне сердце. Я хочу быть с ним помягче. Но как это ему поможет? Никак. Никто другой не будет делать ему поблажки.

— Попробуй еще раз, — говорю я, бросая ему мяч.

11. Симона

Серва получила работу в Barclays в Лондоне. Она уедет через пару недель.

— Ты взволнована? — спрашиваю я, сидя на ее кровати и наблюдая, как она упаковывает свои книги в коробки.

— Очень, — отвечает она.

Она выглядит лучше, чем за последние месяцы. Антибиотики вылечили инфекцию в ее легких, и она почти не кашляла после приема новых лекарств. Папа говорит, что через год или два ей даже могут сделать пересадку легких. Она никогда не вылечится полностью, но трансплантация может продлить ее жизнь на десятилетия.

Серва намного меньше всех нас — такая же миниатюрная и хрупкая, как кукла American Girl. Как будто ее болезнь — это проклятие, сохраняющее ее во времени. Она выглядит не старше меня, хотя между нами разница в десять лет.

В последнее время я так привыкла видеть ее в домашнем халате, что просто трепещу, когда вижу ее в платье. Это симпатичный желтый сарафан из кружева.

— Я буду скучать по тебе, — говорит она.

— Может быть, я тоже буду в Лондоне, — напоминаю я ей.

Она склоняет голову набок, изучая меня своими широко расставленными глазами.

— Правда? — говорит она. — Я думала, ты останешься в Чикаго.

Я чувствую, как жар поднимается к моим щекам.

— Почему ты так подумала?

— О, из-за того, с кем ты тайком встречаешься.

Я краснею еще сильнее.

— Я не...

Серва качает головой.

— Ты ужасная лгунья, Симона. Я видела, как ты улыбаешься, переписываясь по телефону. И когда тебе хоть когда-нибудь хотелось ходить по магазинам пять раз в неделю?

— Ну...

— Это тот самый вор?

У меня пересыхает во рту.

— Почему ты думаешь, что это он?

— Я видела фотографию в Tribune. Не так-то много гостей на бал-маскараде можно назвать «неизвестными». Не говоря уже о том, что он был размером с дом. Мне кажется, я помню, как ты говорила, что человек, который угнал нашу машину, был большим...

— Не рассказывай папе, — умоляю я ее.

— Конечно, не расскажу, — говорит Серва. Выражение ее лица серьезное. — Но я не понимаю, как ты сможешь сохранить это в секрете. И преступник, Симона? Было забавно говорить об этом после того, как он угнал машину. Но ты не можешь всерьез встречаться с ним.

— Он не такой, как ты думаешь, — огрызаюсь я.

Я не хочу говорить таким резким тоном, но я терпеть не могу, когда Серва называет Данте «преступником». Я знаю, что она представляет. Данте не такой.

— У тебя не так много опыта общения с мужчинами, — говорит Серва. — Ты доверчива, Симона, и всегда была под защитой. Ты не знаешь, что происходит в остальном мире.

Иронично слышать это от сестры, которая месяцами сидела взаперти в нашем доме. Она видела мир не намного больше, чем я.

— Я знаю Данте, — говорю я ей.

— Он преступник или нет?

— Он... он не... Это другое. Он из итальянской семьи...

— Мафия? — говорит Серва с выражением ужаса на лице.

— Ты его не знаешь, — неуверенно говорю я.

У меня сводит живот.

— Это не то, чего ты хочешь для себя, — говорит Серва.

Я всегда прислушивалась к своей сестре. В отличие от моих родителей, она поддерживала мои мечты. Она сказала мне, что я должна подать документы в Парсонс. То, что она отвернулась от меня сейчас, очень расстраивает. И заставляет меня усомниться в своих суждениях.

Я чувствую, что меня сейчас вырвет.

— У нас с Данте есть связь, — шепчу я. — То, что я чувствую к нему... Я даже не могу объяснить это тебе, Серва. Знаешь то чувство, когда встречаешь людей красивых, обаятельных или забавных, и они тебе нравятся? Но таких людей десятки, и они ничего для тебя не значат, на самом деле. Затем, время от времени, ты встречаешь кого-то, у кого есть что-то вроде сияния. Оно притягивает тебя... и ты влюбляешься. Ты хочешь быть рядом с ним. Ты думаешь о нем, когда остаешься наедине.

— Да, — говорит Серва. — Я была влюблена пару раз.

— То, что я чувствую к Данте... не назвать влюбленностью. Влюбленность — это свет от свечей. А Данте, словно солнце, прямо в моей груди. Он горит так ярко и так ослепительно, что я едва могу это вынести. Он мог бы гореть и гореть миллион лет и не погаснуть.

Серва смотрит на меня с открытым ртом. Это не то, чего она ожидала.

— Что ты говоришь... — спрашивает она меня.

— Я люблю его, — говорю я ей.

— Любишь его! Но, Симона…

— Я знаю, что ты собираешься сказать. Ты думаешь, я еще не знаю, что это значит. Но я знаю, Серва. Я люблю его.

Серва медленно качает головой. Она не знает, как убедить меня. Как будут взбешены наши родители. Как это безумно — влюбиться в первого парня, которого ты когда-либо целовала...

— У тебя есть его фотография? — говорит она наконец.

Я открываю скрытую папку на своем телефоне, где храню единственную имеющуюся у меня фотографию Данте.

Это снимок, который я сделала в ту ночь, когда мы пошли в бар. Он сидел напротив меня за столом и слушал музыку.

Я подняла телефон, чтобы сфотографировать его, и в этот момент он повернул голову, глядя прямо на меня. Суровый и неулыбчивый.

В баре было так темно, что фото выглядело почти черно-белым, лишенным всякой насыщенности. Волосы Данте сливаются с тенями вокруг его лица, а его кожа выглядит бледнее, чем она есть на самом деле. Его глаза подобны ониксу под тяжелыми бровями. Его челюсть так густо заросла щетиной, что выглядит почти как синяк

Серва плотно сжимает губы.

Я знаю, кого видит: гангстера. Бандита.

Она не знает, что Данте гораздо больше этого.

— Сколько ему лет?

— Двадцать один.

— Он выглядит старше.

— Я знаю.

Она возвращает мне телефон. В ее глазах беспокойство.

— Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Симона.

Нет. Нисколько. Ни капельки.

Я возвращаюсь в свою комнату. Я должна встретиться с Данте через час. Я сказала маме, что вижусь сегодня с Эмили в ресторане.

У меня до сих пор сводит живот после разговора с Сервой. Я ненавижу конфликты. Ненавижу неодобрение. Когда оно исходит от людей, которых я люблю больше всего, это невыносимо.

Я бегу в свою ванную комнату, и меня рвет в раковину. Затем я полощу рот водой и смотрю на свое отражение в зеркале.

Мои глаза выглядят такими же обеспокоенными, как и у Сервы.

12. Данте

Прошла почти неделя с тех пор, как я видел Симону. Я на взводе, жажду ее, как наркотик, который не могу вывести из организма.

Она пишет мне, что ее родители ведут себя подозрительно и задают вопросы каждый раз, когда она пытается выйти из дома.

Я отвечаю ей:

Мы должны перестать прятаться.

Наступает долгая пауза, во время которой я вижу, как она начинает печатать, затем останавливается, затем начинает снова.

Наконец она отвечает:

Я знаю. Я тоже это ненавижу.

Я хмурюсь, быстро печатая:

Тогда расскажи им обо мне.

Еще одна долгая пауза. Наконец она отвечает,

Я хочу. Но боюсь.

Я понимаю ее позицию. Я знаю, как важна для нее семья. Я знаю, что она процветает благодаря их одобрению, их принятию.

Я это понимаю, потому что моя семья тоже важна для меня. Они — такая же часть меня, как рост или цвет глаз.

Для Симоны это, вероятно, сильнее. Когда вы постоянно переезжаете, ваша семья — это единственная постоянная. Они — центр вашего мира. Я сочувствую ее положению.

На самом деле, я даже понимаю, что чувствуют ее родители. Симона — тепличная орхидея, редкая и красивая, обрезанная и защищенная. Все это время ее старательно растили, чтобы она могла быть украшением своей семьи. Из-за болезни сестры ее родители возложили все свои надежды и мечты на Симону.

Симона никогда не предназначалась для меня. Они, наверное, думали, что найдут ей в пару какого-нибудь герцога или графа, черт возьми. Она, конечно, достаточно великолепна. Не говоря уже о начитанности, красноречии и хороших манерах.

А тут я. Противоположность тому, чего они хотели бы во всех отношениях. Симона — это витражное окно, а я — каменная горгулья за пределами собора.

Среднее образование. Судимость. У моей семьи есть деньги и власть, но не из тех источников. Имя Галло такое же темное, как наши волосы.

Ничто из этого не останется незамеченным для отца Симоны. Как только она расскажет ему обо мне, он заставит своих людей работать, выкапывая каждый скелет, который я закопал — фигурально выражаясь, я надеюсь. Хотя это можно было бы сделать и буквально.

Опасно ставить себя под его прицел.

И я планирую сделать гораздо больше, чем просто привлечь его внимание. Я собираюсь стать его врагом — потенциальным похитителем его маленькой девочки.

Я не хуже Симоны знаю, что Яфеу Соломон этого не примет. Ни на секунду.

Но другого выхода нет.

Нет, если я хочу быть с ней по-настоящему, навсегда.

Поэтому я беру свой телефон и отправляю ей сообщение:

Больше никаких пряток. Я хочу встретиться с ними.

Я жду ее ответа, во рту у меня пересохло, а челюсть напряглась.

Наконец, она отвечает:

Я расскажу им сегодня вечером.

Я кладу телефон, испустив долгий вздох.

Надеюсь, я не совершаю большой ошибки.

Папа говорит мне встретиться с ним в «Стелле», чтобы мы могли поужинать с Винченцо Бьянки, главой одной из других итальянских семей. Его сын попал в беду, сев за руль пьяным с двумя шестнадцатилетними девочками в своей машине. Он съехал с дороги в Калумет-Хайтс, и одна из девушек вылетела через лобовое стекло. Бьянки пытается уберечь своего сына от тюрьмы.

— Все из-за этого гребаного окружного прокурора, — говорит Бьянки, набивая рот равиоли. — Он здесь на гребаной охоте на ведьм. Мой Боско — хороший мальчик. Ни разу в жизни не попадал в беду. И только потому, что это его второе вождение в нетрезвом виде...

Боско не «хороший мальчик». На самом деле, он кусок дерьма. Тридцать два года, разваливает бизнес своего отца, разъезжает обдолбанный по городу с малолетками на пассажирском сиденье. Нам всем было бы лучше, если бы прокурор запер его и выбросил ключ, прежде чем Боско еще больше натравит на нас остальных.

Но поскольку отец является Доном, он должен сделать все возможное, чтобы помочь Бьянки, независимо от того, заслуживает он этого или нет.

— У меня есть кое-какие связи с офисом окружного прокурора, — говорит папа. — Но ты должен понять, Винченцо, он может отсидеть какое-то время за это. Если бы мы смогли добраться туда первыми — посадить одну из девушек за руль... нехорошо, что копы нашли его в машине. Они сделали тест на наркотики и алкотестер...

— К черту тест на наркотики! Боско не употребляет никаких гребаных наркотиков.

— Может быть, мы сможем сделать так, что какие-то улики пропадут, — говорит папа. — Всегда найдется какой-нибудь коп, готовый «потерять» документы за пару штук.

Папа смотрит на меня, помешивая вино в бокале.

Вот тут-то я и должен был вмешаться с предложениями или как-то подбодрить Бьянки. Дать ему знать, что мы поможем ему с обычными угрозами, взятками, запугиванием свидетелей...

Однако я не обращаю внимания. Я рассеян, взволнован. Думаю о Симоне. Интересно, она уже рассказала своему отцу обо мне? Может, она этого не хочет. Может быть, она меня стесняется. Моя грудь горит при этой мысли — горит от стыда и гнева.

— Что ты думаешь, Данте? — подталкивает меня папа.

— Девушка мертва? — резко говорю я.

— Что? — говорит Бьянки с оскорбленным видом.

— Девушка, которая вылетела через лобовое стекло. Она мертва?

— Она в коме, — ворчит Бьянки. — Я бы на твоем месте отключил розетку и перекрыл кислород. Зачем держать гребаный овощ подключенным вот так?

— Ты должен быть рад, что ее родители не разделяют твоего мнения. Иначе Боско предъявили бы обвинение в убийстве.

Отец бросает на меня предупреждающий взгляд.

— Ее родителям следовало бы оставить свою дочь дома, — усмехается Бьянки. — Ты бы видел, как она была одета. Как десятидолларовая шлюха.

Мои кулаки сжаты, как два камня под столом. Я хочу врезать Бьянки прямо в челюсть. Он гребаный лицемер, ведущий себя как отец года, когда его собственный сын стоит меньше, чем плевок на тротуар.

Это именно та грязная работа, на которую семья Симоны смотрела бы свысока. Прямо в этот момент я именно то, что они презирают.

Я отодвигаюсь от стола, прежде чем скажу что-нибудь, о чем потом пожалею.

— Я пойду найду Неро, — говорю я.

Удаляясь, я слышу, как папа улаживает дела с Бьянки.

— Мы позаботимся об этом, Винченцо. Не волнуйся.

Я возвращаюсь на кухню и киваю Залевски, поляку, который владеет этим рестораном.

— Ты идешь на игру? — спрашивает он меня.

— Неро играет?

Он кивает.

— Тогда пойду.

Я толкаю узкую дверь, которая, похоже, ведет в кладовку. Вместо этого она уступает место крутой темной лестнице, которая спускается в недра здания.

Здесь Залевски проводит нелегальную игру в покер.

Это не самая крупная или модная игра в городе, но у нее самый большой кэш. В то время как рингеры и гриндеры любят играть в более крупные игры, где они, по крайней мере, могут обчистить пару фишей на фишки, лучшие из лучших играют в игру Залевски. Выигрываешь там — значит, сможешь победить где угодно.

Я предполагаю, что это то, на что Неро копил свои деньги, когда я отдал ему его долю после работы с бронированными грузовиками. Он думает, что сможет победить Сибирь, русского рингера.

Его называют Сибирью, потому что он всегда делает кулер — раздача, которая убивает твою раздачу, даже если ты сыграл идеально.

И действительно, когда я подхожу к тусклому, прокуренному столу, я вижу Сибирь, сидящего на одном конце, в окружении двух товарищей из Братвы, а затем Неро, сидящего напротив со здоровенной стопкой фишек перед ним. Остальные три игрока — Матадор, Экшн Джек и Мэгги Рот.

— Эй, Данте! — кричит Мэгги, как только видит меня. — Где ты был, большой мальчик? Я не видел тебя целый месяц!

Неро бросает на меня взгляд, его серые глаза вспыхивают, прежде чем он снова переводит их на свою стопку фишек. Я вижу, как он пересчитывает свою стопку и стопку Сибири, что занимает у него всего две секунды. Мой брат гениален, как бы мне не хотелось этого признавать. Но он также безрассуден и стремится сделать себе имя. Мне не нравится, что он играет, особенно против Сибири, который настолько холоден и лишен чувства юмора, что и следует из его имени.

Сибирь больше похож на викинга, чем на русского, с окладистой рыжей бородой и бочкообразной грудью. Он покрыт татуировками до самых ногтей.

Похоже, перед ним около 15 тысяч долларов, хотя я не могу сосчитать их с первого взгляда, как это сделал Неро. У Неро примерно две трети от этой суммы — может быть, 10 000 долларов в фишках, что, насколько я знаю, составляет примерно все деньги, которыми он владеет на данный момент.

Я бы хотел схватить его за шиворот и вытащить отсюда, но нельзя уйти посреди игры.

Так что мне остается только наблюдать, как крупье раскладывает карты.

Сибирь на малом блайнде. Он бросает десятидолларовую фишку. Русский слева от него делает фолд, затем Матадор делает то же самое. Мэгги думает об этом с минуту, прежде чем выложить свои карты. Неро открывает пари стодолларовой фишкой.

Сибирь фыркает. В свое время он повидал много молодых и голодных игроков.

Не желая соответствовать этой агрессивной ставке, Матадор и другой русский сбрасывают карты. Теперь только у Сибири и Неро остались карты в руках.

Ни один ребенок не будет издеваться над Сибирью. Он делает ре-рейз до 300 долларов. Неро делает колл.

Крупье выкладывает флоп: туз, десятка, десятка.

У Неро есть позиция. Сибирь сжигает половину банка — еще 300 долларов. Неро делает рейз до 1000 долларов, беря под контроль раздачу. Сибирь делает колл.

Неро делает большие ставки, но я знаю своего брата. Я знаю, насколько он агрессивен, и как сильно он хочет проявить себя. Я не верю, что у него еще что-то есть. Вероятно, он гонится за стритом.

Карта хода — шестерка бубен. Вряд ли это поможет кому-либо из игроков.

Впервые Сибирь колеблется. Он, наверное, беспокоится, что у Неро есть десятка. А это значит, что у него самого ее не должно быть — я ставлю на то, что у него туз/король. Это означает, что у него есть две пары, которые проиграют трем в своем роде.

Сибирь пропускает ход, не желая делать ставку вне позиции.

Неро улыбается. Думая, что он может сорвать банк, он ставит еще тысячу.

Сибирь хмыкает и качает головой. Он передумал — он думает, что Неро полон дерьма, и не позволит ему купить травку. Он делает ре-рейз до 3 тысяч долларов.

Неро попал в неприятности, я уверен в этом. У него нет этой десятки, и Сибирь это знает.

Неро все равно делает колл — теперь в банке почти 9 тысяч долларов.

На ривере — еще одна мертвая карта — тройка треф.

Сибирь, пытаясь контролировать размер банка, просто пропускает ход.

Без малейшего колебания Неро толкает всю свою стопку.

За столом воцаряется мертвая тишина.

Сибирь сидит и суетится, его глаза бегают туда-сюда от кучи фишек к спокойному, торжествующему выражению лица Неро. Русский знает, что он должен сделать колл. Но на карту поставлена его гордость — если у Неро все-таки есть десятка, Сибирь будет выглядеть глупо. Он вложил в банк всего 4300 долларов. Он не может ставить всю свою стопку, не зная наверняка. Никто не пытается его обмануть — они знают, что это невозможно.

Я вижу, как зол Сибирь, хотя он и не хочет этого показывать. Ему неприятно признавать, что он потратил все эти фишки впустую.

После полных двух минут фиаско он сбрасывает свои карты, отказываясь их показывать.

Это не имеет значения. Неро точно знает, что у него было.

Неро переворачивает свои карты: валет и дама. Никакой десятки в поле зрения.

— Черт возьми! — кричит Мэгги.

Неро смеется.

— Ты слишком легко сдался, — говорит он Сибири.

Лицо мужчины становится таким же красным, как и его борода. Его бледно-голубые глаза налиты кровью и выпучены. Он слишком взбешен, чтобы говорить. Я не знаю, обманывали ли его когда-нибудь раньше.

У Неро даже не хватает приличия скрыть свое ликование. Во всяком случае, он пытается еще больше разозлить Сибирь.

— Удача новичка, — говорит Неро своим самым насмешливым тоном.

Я хочу сказать Неро, что пора уходить, но уход сразу после такого удара только разозлил бы русских еще больше. Я засовываю руки в карманы, чтобы скрыть свое волнение.

Неро складывает свой выигрыш, готовясь к следующей раздаче. Он отказывается смотреть на меня. Он знает, что это очень плохая идея.

Я вижу, как он снова бросает взгляд на стопку Сибири. Теперь у Неро еще больший бюджет — 14 тысяч долларов против 11 тысяч у русского. Что еще более важно, Сибирь сейчас выведен из равновесия, именно так, как того хотел Неро.

Когда кто-то в этом состоянии — состоянии замешательства и разочарования, не имеет значения, какая будет следующая раздача. Все в игре. Кровь Сибири кипит — он хочет сражаться. Он делает глоток из стоящей рядом с ним бутылки джина и готовится к игре.

Сибирь на баттоне. У него есть позиция на Неро. Конечно же, он делает слепую ставку на баттон — фишку в 100 долларов на стрэддл, прежде чем будет сдана хоть одна карта. Это молчаливый вызов Неро.

Крупье раскладывает карты. Все остальные за столом знают, что Сибирь жаждет крови. Они хотят убраться с его пути — он преследует не их, а только Неро. Русский на малых блайндах делает фолды, как и Матадор и Мэгги Рот. Ход переходит к Неро.

Я задерживаю дыхание, надеясь, что у него ничего нет, и он сдаст свои карты.

Вместо этого Неро повышает ставку до 500 долларов.

— Хочешь снова потанцевать с дьяволом, мальчик? — рычит Сибирь.

— Абсолютно, черт возьми, — говорит Неро. — До тех пор, пока ты ищешь свое мужество на дне этой бутылки, товарищ.

Никто за столом не хочет прикасаться к этой раздаче. Экшн Джек сбрасывает, а за ним другой русский.

Сибирь и Неро сталкиваются лицом к лицу.

Сибирь еще даже не взглянул на свои карты. Он загибает углы, бросая взгляд. Румянец на его лице немного спадает. Блядь. У него есть что-то хорошее, на баттоне, на позиции. Конечно же, он плавно делает колл. Он не хочет показывать, что у него чудовищная раздача. Он хочет заманить Неро в ловушку, чтобы тот снова его обманул.

И Неро как раз в нужном месте, чтобы его можно было бы обмануть. Поскольку Сибирь был в подвешенном состоянии от предыдущего проигрыша и из-за его стрэддла, Неро, вероятно, предполагает, что у него дерьмовая раздача.

На флопе выходит дама, дама, десятка.

Неро начинает действовать первым. Беззаботно он говорит:

— Я собираюсь сделать ставку. Надеюсь, это не отпугнет тебя, Сибирь.

Он ставит банк — 1000 долларов.

Сибирь без колебаний бросает 1000 долларов.

— Рой себе гребаную могилу, мальчик, — рычит он.

Он думает, что Неро снова гонится за стритом.

Терн — еще один король.

Я смотрю на лицо Сибири, когда появляется карта. И мне кажется, я вижу малейшее подергивание одной красной брови. Он только что получил свою раздачу. Я почти уверен, что у него фул-хауз.

Неро такой чертовски самоуверенный, что даже не обращает внимания. Он не смотрел на Сибирь, поэтому не заметил подергивания. Он смотрит на свои фишки, готовясь снова сделать ставку. Жаль, что я не могу крикнуть ему, чтобы он остановился.

Сейчас банк составляет 3000 долларов. Неро ставит еще 2 тысячи.

Сибирь делает рейз Неро на терне, точно так же, как он делал это в предыдущей раздаче. На этот раз его ни в чем не обманешь. Он поднимает ставку до 5 тысяч долларов.

Неро делает колл, как по маслу.

Даже крупье нервничает из-за явного напряжения в комнате. Он переворачивает карту ривера: двойка пик. Никому не принесет пользы.

Сибирь улыбается. Он уверен, что Неро гонится за стритом, как и в прошлой раздаче. И он этого не понял.

Притворяясь, что он это сделал, Неро говорит:

— Ставлю все.

Сибирь ухмыляется, показывая все свои желтые зубы. Он делает колл Неро еще до того, как слова слетают с его губ.

Сибирь переворачивает карманных королей — у него натсовая лодка, короли вместо дам.

Неро испускает тихий вздох. Затем переворачивает карманных дам. У него с самого начала были четверки.

Сибирь тупо смотрит на стол, как будто он даже не может понять, что видит. Друг справа от него бормочет:

— Etot grebanyy chiter! — Он гребанный мошенник!

Реальность поражает. Сибирь издает нечеловеческий рев. Он вскакивает, как и двое его соотечественников. Если бы их не обыскали на предмет оружия по пути вниз, я не думаю, что вся Красная Армия смогла бы помешать им изрешетить моего брата пулями. Как бы то ни было, они выглядят так, будто хотят разорвать его на части голыми руками.

Неро сидит напряженный и неподвижный, не настолько глупый, чтобы забрать свой выигрыш.

— Сядь, — рявкаю я, мой голос прорезает комнату.

Сибирь смотрит на меня, его плечи трясутся от ярости.

— Твой брат — мошенник, — шипит он.

— Он переиграл тебя, — прямо говорю я. — Я наблюдал за всей игрой.

Я подошел на пару шагов ближе, так что оказался прямо за спиной Неро. Остальные игроки приросли к своим местам, не желая издавать ни звука на случай, если русский обратит свой гнев на них. Даже Мэгги Рот на этот раз держит язык за зубами.

— Он слишком молод, чтобы играть, — плюется один из Братвы.

— Тебя это не волновало, когда ты брал с него бай-ин, — говорю я.

— Что сделано, то сделано, — говорит крупье, поднимая руки. — Давай просто заплатим и закроем игру на ночь.

Его слова — определенно ошибка. Лучше бы он предложил Сибири еще один бай-ин. Тем не менее, поскольку моя масса блокирует дверной проем, русским приходится смириться с этим.

Однако не без последнего рывка.

— Дерьмовая игра сегодня побеждает, — усмехается Сибирь.

Неро сужает глаза. Ему все равно, если его называют мошенником — но неумелым игроком? Это уже слишком.

С сильным чекистским акцентом Неро усмехается:

— Хочешь печенья, карапуз?

Братва бросается на него.

Я переворачиваю весь стол, отбрасывая его в сторону, как будто это картон. Фишки разлетаются во все стороны, катаясь по полу. Я прыгаю между Неро и русскими, хватаю первого и швыряю его на перевернутый стол.

Позади себя я слышу щелчок раскладного ножа Неро. Кто бы его ни обыскивал, он проделал не очень хорошую работу. Или, точнее, им пришлось бы использовать МРТ всего тела, чтобы найти что-то, что Неро хочет скрыть.

Сибирь и другие русские колеблются.

Шаги грохочут вниз по лестнице, и Залевски кричит:

— Прекратите, вы все!

Он услышал грохот перевернувшегося стола и русского, пролетевшего через всю комнату. Теперь он лежит внизу, красный и разъяренный.

— Никаких гребаных драк в моей игре! — воет он. — Убирайтесь вон, все!

— Не без моих фишек, — упрямо говорит Неро.

В этот момент я и сам готов придушить своего брата.

Вместо этого я мотаю головой в сторону крупье, чтобы он собрал фишки.

Когда он насобирал что-то вроде 20 тысяч долларов, я говорю:

— Обналичьте это.

Крупье смотрит на Залевски. Он коротко кивает.

Дилер открывает сейф и отсчитывает купюры. Он протягивает их мне, и я засовываю их в карман.

Все это время русские наблюдают за происходящим своими бледными, яростными глазами.

— Мы еще встретимся за столом, — говорит Сибирь Неро.

— Нет, блядь, не встретитесь, — говорю я ему.

И с этими словами я тащу Неро обратно вверх по лестнице.

13. Симона

Несмотря на то, что я боюсь рассказывать родителям о Данте, я усаживаю их за стол в тот же вечер, как только мы заканчиваем есть. Мне бы хотелось, чтобы Серва тоже была здесь, но она устала и рано легла спать.

— Мама, папа, — говорю я, — мне нужно вам кое-что сказать.

Моя мать смотрит выжидающе. Отец хмурится — он не любит сюрпризы.

Я делаю глубокий вдох.

— Я встретила кое-кого. Мы встречаемся уже пару месяцев.

Мама улыбается. Она выглядит довольной, как будто уже ожидала этого.

— Это Жюль, не так ли? — говорит она. — Я видела его мать на бранче на прошлой неделе, и она сказала...

— Это не Жюль, — перебиваю я.

— Ох, — ее улыбка исчезает, но не полностью. Она думает, что что это, должно быть, какой-то другой парень из Молодых Послов или друг Эмили.

— Его зовут Данте Галло, — говорю я. — Он отсюда. Из Чикаго.

— Кто он? — сразу же спрашивает мой отец.

— Он, ну, э-э... его семья занимается строительным бизнесом. И ресторанным... — говорю я. Я пытаюсь перечислить наименее неприятные из их профессий.

Моего отца не одурачить ни на минуту.

— Он тот, с кем ты тайком встречалась? — лает он.

— Яфеу, почему ты… — говорит мама.

— Не думай, что Уилсон мне не рассказал, — говорит отец, не сводя с меня глаз. — Он высаживает тебя у библиотеки, а ты звонишь ему через шесть часов. Ты исчезаешь с обедов и вечеринок…

— Я не знала, что за мной следят, — холодно говорю я.

— Тайком встречалась? — говорит мама, хмурясь. — Я действительно не понимаю…

— Что ты скрываешь? — требует мой отец. — Кто этот мужчина, с которым ты встречаешься?

Я потею, и мой живот переворачивается снова и снова. Я ненавижу это. Но я не собираюсь плакать или блевать — не в этот раз. Я должна сохранять спокойствие. Я должна все объяснить.

— Он хороший человек, — твердо говорю я. — Я забочусь о нем… очень сильно. Я не хотела рассказывать тебе о нем, потому что знала, что ты подумаешь.

— Что? — говорит мой отец с убийственным спокойствием. — Что бы я подумал?

— У его семьи есть... криминальное прошлое.

Мой отец ругается на языке Чви.

Мама смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Ты же не всерьез, Симона…

— Так и есть. Я абсолютно серьезна.

— Ты увлечена каким-то... каким-то malfaiteur(фр. преступником)?

— Он не такой, — говорю я.

Я не хотела больше лгать, но я не знаю, как объяснить, кто такой Данте на самом деле. Он сильный, смелый, умный, страстный... Мне неприятно слышать, как его описывают в ужасных выражениях, которые используют мои родители. Но в то же время я не могу точно утверждать, что он невиновен, что он никогда не нарушал закон...

— Я хочу, чтобы вы с ним познакомились, — говорю я самым твердым тоном, на который только способна.

— И речи быть не может! — издевается отец.

— Подожди, Яфеу, — говорит мама. — Может быть, нам стоит…

— Ни в коем случае! — говорит он. Повернувшись ко мне, он приказывает: — Ты больше не увидишь этого человека. Заблокируй его на своем телефоне, сообщи персоналу его имя и описание, и с этого момента...

— Нет! — кричу я.

Мои родители замолкают, потрясенно глядя на меня.

Не думаю, что я когда-либо говорила им «нет» раньше. И я определенно никогда не повышала на них голос.

Сердце колотится, я говорю:

— Я не собираюсь прекращать встречаться с ним. Не раньше, чем вы с ним познакомитесь. Вы ничего не можете сказать о нем сейчас, когда он незнакомец для вас. Вы не знаете его так, как я...

Отец выглядит так, будто хочет что-то крикнуть мне в ответ, но мама кладет руку ему на плечо, успокаивая его. Через мгновение он делает вдох и говорит:

— Хорошо, Симона. Ты пригласишь его сюда на ужин.

Даже мама выглядит удивленной этим.

— Ужин? — спрашиваю я.

— Да, — он сжимает губы в тонкую линию. — Мы встретимся с мужчиной, который проник в сердце моей дочери. И точно увидим, что он за человек.

Кровь стучит у меня в ушах. Не могу поверить, что он согласился. Это похоже на уловку. Ощущение, что вот-вот наступит начало конца.

Но отец больше ничего не говорит. Он ждет моего ответа.

— Спасибо, — тихо говорю я. — Я приглашу его завтра вечером.

— Хорошо, — говорит папа. — Не могу дождаться.

Ужин — это полная катастрофа.

С того момента, как мой отец открыл дверь, я знала, что так и будет.

Он надел один из своих лучших костюмов — темно-синий Brioni. Это не жест приветствия или уважения. Он хочет казаться максимально устрашающим.

Он холодно приветствует Данте. Мой отец может быть ужасно суровым, когда захочет.

Проблема в том, что Данте столь же суров в ответ. На нем рубашка на пуговицах и пара брюк. Его волосы красиво причесаны, а туфли начищены. Но он не выглядит утонченным, как папа. С закатанными рукавами рубашки видны его мясистые предплечья с мышцами, покрытые темными волосками. Его массивная рука сжимает руку моего отца, и это выглядит как жестокая рука с распухшими костяшками пальцев и золотым фамильным кольцом, которое Данте носит на мизинце.

В отличие от этого, руки моего отца тонкие, изысканные, ухоженные. Его часы и запонки выглядят как украшения джентльмена.

Данте выглядит так, будто он не брился, хотя я знаю, что он брился. Это просто темные волосы на его лице, которые отбрасывают на его щеки вечную тень щетины.

Когда он здоровается с моей матерью и сестрой, я знаю, что он использует свой самый нежный тон, но он звучит как ворчание. Они не привыкли к его голосу. Мама на самом деле немного подпрыгивает. Они не знают, как отличить его более мягкий тон от его по-настоящему ужасающего рычания. Для них все, что он говорит, кажется грубым и неотесанным, даже когда он пытается сделать им комплимент.

— У вас прекрасный дом, — говорит он маме.

Это тоже звучит неправильно, как будто он никогда раньше не был в хорошем доме. Когда я знаю, что особняк Галло по-своему прекрасен и почитаем. Гораздо больше, чем это арендованное место.

Меня уже тошнит от страха, а ужин только начался.

Мы все садимся за официальный обеденный стол.

Папа сидит во главе. Мама рядом с ним. Серва сидит с одной стороны, Данте и я — с другой. По крайней мере, мы рядом друг с другом.

Одна из горничных приносит суп.

Это гаспачо, на поверхности которого поблескивает оливковое масло. Данте настороженно смотрит на остывший суп.

Он берет свою ложку. Она выглядит комично маленькой в его огромной руке. Отец, мать и сестра уставились на него, как на животное в зоопарке. Я так злюсь на них, что мне хочется плакать. Я знаю, что они не это имеют в виду, но мне больно видеть их застывшие выражения лиц, под маской вежливости скрывается отвращение.

Данте тоже это чувствует. Он пытается быть спокойным. Старается относиться к ним с теплотой. Но это невозможно при ярком свете, напряженном взгляде, тишине, окутывающей стол. Каждый звон наших ложек усиливается в официальном обеденном зале.

Данте вежливо делает несколько глотков супа, прежде чем отложить ложку. Невозможно пытаться есть, когда на тебя смотрит так много людей.

— Тебе не нравится суп? — говорит мой отец с холодной вежливостью. — Я могу заказать что-нибудь еще с кухни. Что ты любишь есть?

Он говорит это так, как будто думает, что Данте живет на диете из пиццы и картофеля фри. Как будто нормальная человеческая еда выше понимания Данте.

— Суп превосходный, — рычит Данте. Он снова берет ложку и торопливо съедает пять или шесть ложек. Из-за спешки немного красного супа выплескивается на белоснежную скатерть. Данте краснеет и пытается промокнуть пятно салфеткой, делая только хуже.

— О, не беспокойся об этом, — говорит мама.

Она говорит это доброжелательно, но звучит снисходительно, словно Данте — немецкий дог, сидящий за столом, от которого нельзя было ожидать ничего лучшего.

Я не могу притронуться к еде. По-моему, суп ужасно пахнет, как будто в нем есть железные опилки. Я сдерживаю слезы.

— Итак, Данте, — говорит мой отец так же спокойно и размеренно, как всегда. — Чем ты зарабатываешь на жизнь?

— Моя семья владеет несколькими предприятиями, — отвечает Данте. К его чести, его голос такой же спокойный, как у папы, и он без труда встречается взглядом с моим отцом.

— Какого рода предприятия?

— Строительство. Недвижимость. Элитные рестораны.

— Действительно, — говорит мой отец. — А также несколько прачечных и стриптиз-клуб, не так ли?

Я вижу, как на челюсти Данте дергается мускул. Мой отец ясно дает понять, что он провел свое исследование семьи Галло.

— Да, — говорит Данте. — Верно.

— У твоей семьи долгая история в Чикаго, не так ли?

— Да.

— Этот дом на Мейер-авеню просто... очаровательный. Он принадлежит твоей семье, должно быть, лет сто.

— С 1902 года, — натянуто говорит Данте.

Отец кладет ложку и складывает свои тонкие, изящные руки на столе перед собой.

— Мне интересно, — говорит он, — почему ты думаешь, что я когда-либо позволю своей дочери связать себя с итальянской мафией?

За столом воцаряется ледяная тишина. Мы все, кажется, застыли на месте: моя мать застыла на стуле с широко раскрытыми глазами, Серва подносит ложку ко рту, но не делает ни глотка супа, я впиваюсь ногтями в ладонь с такой силой, что, возможно, идет кровь. Мой отец уставился на Данте, а Данте уставился прямо на него.

— У всех семей есть свои секреты, — говорит Данте, его резкий голос прямо противоположен культурному тону моего отца. — Вы, например, выросли в Аккре... Я сомневаюсь, что вам пришлось бы далеко ходить, чтобы найти родственника, который перерезал кому-то горло за несколько седи.

Отец не вздрагивает, но я вижу возмущение в его глазах. Я не знаю, осознает ли Данте, насколько точным было это утверждение. У моего отца было два дяди, которые работали на местного гангстера. Однажды они предложили его сестрам место горничных в богатой части города. Девочки собрали чемоданы, планируя вернуться домой на выходные. Но они так и не вернулись — мой отец больше никогда их не видел.

Рука папы дергается на столе. Я думаю, он собирается ответить, но Данте еще не закончил.

— Думаю, в Африке это нормально, — рычит Данте. — А что насчет того, как вы приехали в Лондон? Вот где настоящие деньги. Хедж-фонды, слияния и поглощения, крупные сделки с недвижимостью… Наряд умеет обращаться с деньгами. Очень хорошо. Но у нас нет ничего на международных финансистов… это преступление совершенно другого масштаба.

Отец издает цокающий звук, его верхняя губа приподнимается в усмешке.

— Я уверен, тебе бы хотелось, чтобы это было правдой, — говорит он. — Мои руки могут быть черными, но твои в крови. Эти руки никогда не прикоснутся к моей дочери. Не после сегодняшнего вечера.

Глаза Данте становятся такими темными, что даже темнее, чем у моего отца — радужной оболочки вообще нет, только черные зрачки.

Я боюсь, что он собирается сказать папе, что уже прикоснулся ко мне. Всеми возможными способами. Я больше не папина маленькая принцесса. Даже не близко.

Но Данте никогда бы меня так не предал.

Вместо этого он говорит:

— Это не вам решать.

— Да, мне, — говорит папа. — Я отец Симоны. Она будет меня слушаться.

Данте смотрит на меня. Это первый раз, когда наши глаза встретились с тех пор, как начался этот ужасный ужин. И это первый раз, когда я вижу трещину в броне Данте. Он вошел сюда, как темный рыцарь, суровый и непреклонный. И теперь в его глазах я вижу первый намек на уязвимость. Вопрос: говорит ли мой отец правду?

У меня слишком пересохло во рту, чтобы говорить. Мой язык высовывается, чтобы смочить потрескавшиеся губы, но этого недостаточно. Я не могу произнести ни слова.

Мускул снова дергается на челюсти Данте. Его брови опускаются в разочаровании. Он поворачивается к моей матери.

— Спасибо за гостеприимство, — говорит он.

И с этими словами он встает и выходит из комнаты.

Я должна вскочить.

Я должна погнаться за ним.

Вместо этого меня рвет прямо в тарелку с супом. На нетронутый гаспачо.

14. Данте

Мне не следовало выбегать из дома Симоны.

Я знал, что ее отец собирается бросить мне вызов. Я просто думал, что Симона будет на моей стороне. Я думал, мы встретимся с ее родителями вместе.

В этом мире нет человека, который мог бы оторвать меня от нее. Я думал, что она чувствует то же самое.

Поэтому, когда я повернулся и посмотрел на нее и увидел сомнение в ее глазах... это вызвало слезы в моем сердце. Я чувствовал, как рвется плоть в моей груди.

Я бы прошел через все ради нее. Пока мы вместе.

Она стеснялась меня. Я мог это сказать. Я так тщательно одевался. Но этого было недостаточно. Я не могу изменить то, как я выгляжу и кем я являюсь.

Я чувствовал себя медведем, неуклюже расхаживающим по художественной галерее. Все, что я делал, было неуклюжим и неправильным.

А потом я ушел в ярости, доказав, что был именно таким нецивилизованным, как они думали.

После этого я пытаюсь дозвониться до Симоны. Двадцать или тридцать раз. Она не отвечает. Я не знаю, то ли она игнорирует меня, то ли ее отец забрал у нее телефон.

Я слоняюсь вокруг их дома целыми днями. Я не вижу, чтобы Симона уезжала на машине с водителем. Только ее отец, и ее мать один раз.

Это сводит меня с ума.

Чем больше проходит времени, тем больше я думаю, что ужин был ужасным по моей вине. Это было слишком — ожидать, что Симона поддержит меня, когда я вел себя как животное. Я с самого начала настроил ее отца против себя — чего я ожидал от нее?

Я должен увидеть ее.

Я жду ночи и снова пробираюсь на территорию.

Но на этот раз служба безопасности не просто валяет дурака. Они в состоянии повышенной готовности. Они установили датчики, и вокруг них рыщет гребаный доберман. Тварь начинает лаять еще до того, как я оказываюсь в десяти футах от земли.

Я ничего из этого не планировал. Мне слишком хотелось увидеть Симону. Я не продумал все до конца.

Они немедленно прогоняют меня, и я слышу, как один из охранников вызывает копов. Я ускользаю, снова чувствуя себя униженным.

Смотрю на окно Симоны, которое висит как яркая, светящаяся рама на фоне темного дома.

Я вижу фигуру, стоящую там, прижав руку к окну. Я вижу ее стройный силуэт и растопыренные пальцы на стекле. Но я не вижу ее лица. Я не знаю, хочет ли она, чтобы я ушел или попробовал еще раз.

Я понятия не имею, о чем она думает.

15. Симона

Ссора, которая произошла у меня с родителями после ужина, была ужасной. Мы кричали часами — или, вернее, мы с отцом кричали. Мама сидела там, молчаливая и бледная, потрясенная нами обоими.

— Как ты могла так с нами поступить? — спросил мой отец. — После всего, что мы для тебя сделали, Симона! В чем ты нуждалась или что ты хотела, чего мы не предоставили? Вечеринки, одежда, каникулы, лучшее образование, которое можно купить за деньги! Ты избалована. Ужасно избалована. Подумать только, что ты нас так опозоришь! Что ты опозоришь себя! Головорез, преступник, мафиози! Отвратительно. Я думал, мы воспитали тебя лучше. Я думал, у тебя есть мораль. Это то, чего ты хочешь для себя? Стать женой гангстера? Пока он не убьет тебя или это не сделает один из его сообщников. Это то, чего ты хочешь? Быть убитой заминированным автомобилем? Или, может быть, ты бы хотела сидеть одна в доме, купленном на кровавые деньги, пока твой муж гниет в тюрьме!

Его слова подобны лезвиям бритвы, которые снова и снова вонзаются в меня со всех сторон. Одного пореза недостаточно, чтобы убить, но я чувствую себя ослабленной из-за кровотечения.

Проблема в том, что он выкрикивает мне в ответ мои собственные мысли. Мои собственные худшие страхи.

— Даже если ты не заботишься о своем будущем, как ты можешь так поступать с нами? После всего, ради чего мы с твоей матерью трудились. Ты хочешь запятнать наше имя и репутацию? А как насчет твоей сестры? Ты думаешь, она сохранит свою работу в банковской сфере, когда они узнают, что она связана с итальянской мафией? Эгоистка! Ты абсолютная эгоистка.

Мне приходится сесть на диван, потому что его слова продолжают бить меня снова и снова.

Наконец мама говорит.

— Симона, я знаю, ты думаешь, что любишь этого человека…

— Это так, мама. Я люблю его.

— Ты еще не знаешь, что такое любовь, ma cherie(фр. моя дорогая). Ты так молода. Ты еще так много раз влюбишься...

— Нет, мама. Не так...

Я не могу им этого объяснить. Я не могу объяснить, что любовь может приходить и уходить, но моя связь с Данте вечна. Я пришита к нему каждым дюймом своей кожи. Мое сердце в его груди, а его — в моей. Я вижу его изнутри. И он видит меня.

Я знаю, что я молода и глупа. Но если я когда-либо была в чем-то уверена в своей жизни, так это в том, что то, что я чувствую к Данте, никогда больше не повторится. Ни с каким другим человеком. Он мой первый, последний и единственный.

Теперь я действительно пленница. Они забирают мой телефон, мой ноутбук. Мне не разрешается выходить из дома ни по какой причине.

Я в агонии, зная, что Данте, должно быть, пытается написать мне и позвонить. Я в ужасе от того, что сделает мой отец, если Данте будет упорствовать.

Я плачу в своей комнате, пока не высыхаю, как песок в пустыне. В моей голове не осталось слез. Ничего, кроме болезненных всхлипов.

Мама приносит подносы с едой, но я не обращаю на них внимания.

В мою комнату разрешается входить только Серве. Она садится рядом со мной на кровать и гладит меня по спине.

— С его стороны было очень смело прийти в дом, — говорит она.

Серва, по крайней мере, сложила хорошее мнение о Данте после встречи с ним.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — рыдаю я.

Через несколько дней она должна уехать в Лондон, чтобы приступить к своей новой работе.

— Я останусь, если хочешь, — говорит она.

Я действительно этого хочу. Сильно. Но я качаю головой.

— Нет, — говорю я. — Тебе нужно поехать. Может быть, папа позволит мне созваниваться с тобой…

— Конечно, позволит, — говорит Серва.

Я сплю много часов каждый день. Я не знаю, почему я так устала. Должно быть, это из-за густой, черной тоски, душащей меня.

Я стараюсь есть некоторую еду, которую приносит мама, чтобы меня не тошнило, и не кружилась голова, но чаще всего меня снова тошнит.

В одну из ночей слышу шум во дворе — крики и возню. Я ничего не вижу из своего окна, но я уверена, что это Данте пытается проникнуть внутрь, чтобы увидеть меня. Мой отец усилил нашу охрану. Данте не пройдет. Я предполагаю, что они также не станут его ловить, так как мой отец наверняка ткнул бы мне этим в лицо.

Знает ли Данте, что я здесь взаперти? Знает ли он, как сильно я хочу поговорить с ним, хотя бы на минуту?

Или он думает, что я уступаю своим родителям? Что я собираюсь отказаться от него, как они того хотят?

Я не сдамся.

И все же...

Если быть честной...

Я не особо пытаюсь сбежать из дома.

Это не только потому, что я больна и несчастна. Я чувствую себя так, словно балансирую на лезвии ножа — по обе стороны от меня пропасть в небытие на десять тысяч футов.

Это невозможный выбор между Данте и моей семьей. В любом случае, я теряю что-то ценное для меня. Часть самой себя.

Я не знаю, что делать. Чем дольше я балансирую на лезвии, тем сильнее оно впивается в мою плоть, разрезая меня пополам.

В конце концов, это становится совершенно другим выбором.

Серва приносит мне в комнату миску с мороженым. Сейчас семь часов вечера, восемь дней спустя после ужасного ужина.

Она ставит мороженое мне на колени. Мятное с шоколадной крошкой — мое любимое.

— Ты должна что-нибудь съесть, onuabaa(прим. пер. - сестра), — говорит она.

Я помешиваю мороженое в миске. Оно уже начинает таять. Зеленый цвет выглядит броским.

Я съедаю ложку, затем откладываю миску в сторону.

— На вкус ужасно, — говорю я.

Серва хмурится. Она всегда чувствительна к признакам болезни у других людей, потому что сама всегда была нездорова. Она всегда первая приносит мне грелку, когда у меня менструальные спазмы, или дает мне свой небулайзер, когда я простужаюсь.

— Ты выглядишь бледной, — говорит она мне.

— Я почти неделю не выходила из комнаты, — говорю я. — Здесь нет солнечного света.

Я знаю, что дуюсь. Серва завтра уезжает в Лондон. Я должна спросить ее, не хочет ли она прижаться ко мне и посмотреть фильм. Или может, ей нужна помощь в сборе чемодана.

Прежде чем я успеваю что-то предложить, Серва резко встает.

— Мне нужно сбегать в аптеку, — говорит она. — Я скоро вернусь.

— Почему бы тебе не послать туда Уилсона? — спрашиваю я.

— Я скоро вернусь, — повторяет Серва.

Я снова легла на кровать, слишком уставшая, чтобы думать о том, почему ей нужно бежать в аптеку прямо сейчас. На самом деле, я немного завидую, что она может бегать по поручениям, когда ей вздумается, пока я торчу здесь под полномасштабным наблюдением.

Она возвращается через час с пластиковым пакетом из аптеки.

— Симона, — нерешительно говорит она. — Я думаю, тебе следует воспользоваться этим.

Она протягивает прямоугольную коробку.

Это тест на беременность. Я тупо смотрю на него, затем хмуро смотрю на нее.

— Мне это не нужно.

У нас с Данте был незащищенный секс только один раз. Маловероятно, что я забеременела от одного-единственного раза.

— Пожалуйста, — тихо говорит Серва. — Для моего спокойствия.

Я беру коробку из ее рук. Я не хочу делать тест. Это унизительно, и я и так достаточно напряжена. Но вид теста вселил в мой разум зерно сомнения.

Я уставшая, у меня болит голова, меня тошнит...

Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз у меня были месячные. Последние несколько недель кажутся размытыми. Я не могу точно вспомнить, были ли у меня месячные в этом месяце или в предыдущем. Они не очень регулярны.

Я планирую пописать на палочку, просто чтобы быть уверенной. Чтобы показать Серве, что не о чем беспокоиться — кроме тысячи других вещей, о которых я уже беспокоюсь.

Я иду в свою ванную комнату, которая далеко не так опрятна и сверкает чистотой, как обычно. Я не пускала горничную убираться. Влажные полотенца валяются на полу, а зеркало испачкано зубной пастой. Моя косметика разбросана по столешнице, а мусорное ведро переполнено.

Я сажусь на унитаз, чтобы прочитать инструкцию. Это достаточно просто — снять колпачок с индикатора, пописать на конец палочки и оставить его на девяносто секунд.

Я следую инструкциям, стараясь не думать о том, что произошло бы, если бы я была беременна. Какой это было бы катастрофой.

Даже от запаха собственной мочи у меня сворачивает желудок. Я едва выдерживаю, чтобы надеть колпачок на тест и поставить его на столешницу рядом с грудой заколок и наполовину использованной помадой.

Я смотрю на себя в зеркало, задирая свою слишком большую футболку, чтобы осмотреть свое тело.

Я выгляжу так же, как всегда. Никакой выпуклости на животе. Никаких изменений в моей форме.

Даже моя грудь выглядит так же. Я сжимаю ее в руках, чтобы посмотреть, не стала ли они толще на ощупь. Она кажется нормальной, хотя и немного побаливает.

Еще не прошло девяноста секунд. Мне все равно. Я хватаю палочку, чтобы доказать себе, что все это нелепо.

Я вижу одну вертикальную розовую линию. Отрицательный.

Затем, прямо на моих глазах, начинает возникать вторая горизонтальная линия. Подобно невидимым чернилам, поднесенным к свету, они распускаются из чистого белого хлопка, с каждым мгновением становясь все гуще и темнее.

Две розовые линии образуют крестик. Знак плюс. Положительный.

Тест выпадает из моих онемевших пальцев в раковину.

Серва слышит, как он падает. Она подходит к двери.

Ее большие темные глаза смотрят то на тест, то на мое лицо.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает она.

Я молча качаю головой. Я понятия не имею.

— Мы должны рассказать маме, — говорит Серва.

— Нет! — говорю я слишком резко.

Если мы расскажем маме, она расскажет папе. И он будет в ярости. Я даже представить себе не могу такой уровень гнева.

Нет, есть только один человек, к которому я хочу обратиться прямо сейчас: Данте.

— Ты должна забрать мой телефон, — умоляю я Серву. — Мне нужно поговорить с ним.

Она нервно сжимает губы.

— Я знаю, где он, — говорит она.

Серва уходит, чтобы украсть мой телефон. Как только я остаюсь одна в своей комнате, реальность обрушивается на меня.

Беременна. Я беременна. Прямо в этот момент внутри меня растет и делится набор клеток.

Это кажется невозможным, и все же это самая реальная и непосредственная вещь в мире.

Стены моей спальни, кажется, устремляются ко мне, как рушащаяся коробка, а затем снова уносятся прочь. Я опускаюсь на ковер, потея и дрожа. Я дышу слишком тяжело, слишком быстро. Мое сердце сжимается в груди. Я думаю, что, возможно, умираю…

Что мне делать?

Что мне делать?

Что мне делать?

— Симона! — кричит Серва, падая рядом со мной. Она обнимает меня за плечи, прижимая мою голову к своей груди.

Я снова плачу. Мой запас слез пополнился достаточно, чтобы мое лицо снова стало мокрым.

Серва сует телефон мне в руку. Экран треснул. Я не знаю, уронил ли его мой отец или бросил в гневе.

К счастью, он все еще включается. Я вижу пятьдесят семь пропущенных звонков и дюжину сообщений от Данте.

Я собиралась позвонить ему прямо сейчас, но слишком сильно плачу.

Вместо этого я набираю сообщение:

Мне нужно с тобой поговорить. Приходи ко мне в полночь, в беседку в парке.

Он поймет, что я имею в виду. Мы вместе ходили гулять в Линкольн-парк. Мы сидели в той беседке, целовались и разговаривали часами.

Проходит всего мгновение, прежде чем Данте отвечает, как будто он держал свой телефон в руке, уставившись на экран.

Симона! Я пытался дозвониться до тебя. Я пытался навестить тебя.

Я знаю, отвечаю я.

Ты в порядке?

У меня так сильно трясутся руки, что я едва могу печатать.

Да, приходи в беседку. В полночь. Это важно. Я должна тебя увидеть.

Я буду там, говорит он. Обещаю.

Я возвращаю телефон Серве, чтобы она могла вернуть его туда, куда мой отец его спрятал.

— Как ты собираешься выбраться? — спрашивает меня Серва.

— Мне нужна твоя помощь, — говорю я ей.

16. Данте

Я обмяк от облегчения после того, как наконец получил сообщение от Симоны.

Я сходил с ума, когда она была заперта в том доме. Я уже подумывал взять Неро, Себа и шестерых наших людей и штурмовать замок. Единственная причина, по которой я этого не сделал, заключается в том, что я не мог рисковать тем, что кто-то пострадает. В конце концов, Симону в заложниках держит ее семья.

Тем не менее, я едва ли чувствую себя лучше после прочтения ее сообщений. Она звучит ужасно — чем-то взволнована.

Я хочу увидеть ее сейчас. Я не хочу ждать до полуночи.

Облегчение уже улетучивается, сменяясь страхом.

Она сказала, что должна поговорить со мной.

Она собирается сказать мне, что больше не может со мной встречаться?

У ее отца была целая неделя, чтобы поработать над ней. Чтобы обвинить и пристыдить ее, и нажиться на ее страхах. Я уверен, что он узнал обо мне все, что мог. Я уверен, что он рассказал ей все мои самые темные секреты, а то и похуже. Он мог сказать ей все, что угодно, правду или ложь.

Нет, этого не может быть.

Если бы она больше не хотела быть со мной, она бы просто сказала мне. Ее отец позволил бы ей позвонить, если бы это было причиной. Он бы стоял рядом с ней, пока она это делала.

Нет, она хочет улизнуть, чтобы повидаться со мной. Это значит, что она все еще любит меня. Она хочет, чтобы мы были вместе.

Я повторяю себе это снова и снова, чтобы не закрадывались мрачные мысли.

Симоне и мне суждено быть вместе. Я знаю это.

То, что я встретил ее в тот день, не было случайностью.

Это судьба выбросила меня из того окна. Судьба затащила меня в эту машину. Судьба, что я уехал с ней на заднем сиденье. И судьба в тот момент, когда наши глаза встретились в зеркале.

Я не романтик и никогда им не был. Но у меня есть инстинкт. Я знаю, когда что-то правильно.

Симона моя. Все годы до того, как мы узнали друг друга, мы были двумя астероидами в космосе, на двух разных путях с одной траекторией. Нам всегда было суждено столкнуться.

Я снова и снова смотрю на часы. Уже девять часов. Затем десять. Затем почти одиннадцать. Я хватаю свою куртку и ключи от машины — я не могу опоздать.

Мой Бронко припаркован ниже уровня улицы, в нашем подземном гараже.

Когда я направляюсь туда, я слышу, как Неро слушает рэп и звякает своими инструментами. Он всегда работает над тем или иным из наших автомобилей. У нас есть те, которые мы используем для работы, а также личные проекты, старинные мотоциклы и автомобили, которые он кропотливо восстанавливает от ржавых громад до сияющих произведений искусства. Это единственный раз, когда я вижу его сосредоточенным и терпеливым. Я бы хотел, чтобы он мог применить эту последовательность к чему-нибудь еще в своей жизни.

— Мне нужен Бронко, — говорю я ему сквозь грохот музыки.

— Он на подъемнике, — говорит Неро, не поднимая глаз. — Я ставлю новые шины.

— Как долго это займет?

— Не знаю. Может, час.

— А Бимер?

— У папы, — он садится, вытирая лоб тыльной стороной ладони. На его коже остается длинная жирная полоса. — Ты можешь взять мой Камаро. Правда, в нем мало бензина.

— Разве у нас его нет?

Обычно мы держим под рукой пару канистр.

— Нет, — говорит Неро.

— Почему?

Он пожимает плечами.

— В последнее время не заправлял.

Я проглатываю свое раздражение. У меня полно времени, чтобы заехать на заправку. И это моя вина, что я не проверил машины раньше.

Я забираюсь в красный Камаро, не потрудившись попрощаться с Неро, потому что он уже вернулся и возится под Мустангом.

Когда я подъезжаю к улице, мне кажется, что я вижу вспышку фар позади себя, но через мгновение они исчезают. Вероятно, машина поворачивает за угол.

Я подъезжаю к заправочной станции на Уэллс-стрит.

Когда я добираюсь до туда, то вижу, что ничего не работает. Она закрылась в 22:30.

— Блядь! — кричу я.

Я взволнован, взвинчен. Я хотел попасть в парк пораньше. Мне не нравится мысль о том, что Симона будет ждать меня одна, в темноте.

Вместо этого я еду в Орлеан в поисках другой заправки. Циферблат настолько низок, что даже не пустой — он на несколько миллиметров ниже. Определенно недостаточно, чтобы добраться до Линкольн-парка, не заправившись.

Улицы темные и в основном пустые. Вокруг не так много других машин.

Вот почему я замечаю черный внедорожник, следующий за мной. Я сворачиваю налево на Супериор, и внедорожник делает то же самое. Я не вижу, кто за рулем, за исключением того, что на передних сиденьях определенно две фигуры. Две большие фигуры.

Чтобы проверить свою теорию, я поворачиваю направо на Франклин, затем сбавляю скорость.

Конечно же, внедорожник тоже поворачивает. Когда они видят, что я крадусь, они быстро сворачивают на Чикаго-авеню. Я жму на газ, ускоряясь. Я хочу оторваться от другой машины, пока мы будем вне поля зрения друг друга. Я мчусь по Честнат, затем обратно по Орлеану, все время поглядывая в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что я их не потерял.

Газовый манометр все так же пуст. Я еду в дыму. Превышение скорости не помогает — мне нужно найти место для заправки прямо сейчас, независимо от того, потерял ли я другую машину из виду или нет.

Я подъезжаю к заправочной станции, осторожно вылезаю из машины и оглядываюсь по сторонам, пока провожу кредитной карточкой и открываю бак.

Я вставляю пистолет в бак Камаро, все еще обводя взглядом темную пустую стоянку, нервный, как кошка.

Кажется, что на заполнение бака уходит целая вечность. Я слышу, как льется холодный бензин, быстро, но недостаточно быстро. Я чувствую напряжение и нервозность. Когда я думаю, что в баке, вероятно, достаточно бензина, я останавливаю подачу и вытаскиваю пистолет из бака.

Слишком поздно.

Черный внедорожник с визгом въезжает на стоянку, останавливаясь прямо перед моей машиной, так что мне придется дать задний ход, чтобы выбраться. Я собираюсь бросить пистолет, но прежде чем я успеваю пошевелиться, еще до того, как внедорожник полностью останавливается, четверо русских распахивают двери и выпрыгивают наружу. Тех двоих, что впереди, я не узнаю. Сибирь и его друг по игре в покер выходят через заднюю дверь. Они окружают меня, смыкаясь, как петля.

Сжимая газовый пистолет в правой руке, я просовываю левую руку в карман джинсов, нащупывая металл.

— Данте Галло, — говорит Сибирь. На нем брезентовая куртка с поднятым воротником. Тонкий материал натягивается на его груди и плечах.

Он самый крупный из русских, но остальные трое не совсем маленькие. Один из них смуглый — вероятно, армянин. У одного татуировки по бокам лица вдоль линии роста волос. А у другого на обоих кулаках медные кастеты. Они поблескивают в тусклом свете. Когда он улыбается, у него спереди золотой зуб, почти такого же оттенка.

— Я надеялся, что это Неро, — говорит Сибирь, кивая в сторону моей машины.

— Тебе повезло, что это не так, — рычу я. — Только взгляни на моего брата, и я вырву тебе позвоночник, как гребаную амброзию.

— О, ты так считаешь? — тихо говорит Сибирь. — Я бы не был так уверен. Ты думаешь, что какой-то большой мужик? У нас в России много крупных мужчин. К тому же жестоких. Я встречал много больших людей в тюрьме. Ты же знаешь, что мой ник появился не из покера. А из ГУЛАГа, где я отсидел восемь лет. Иногда охранники устраивали поединки между самыми крупными мужчинами. Боксерские поединки, голыми кулаками. Призом была еда. Я очень хорошо питался сломанными костями тех здоровяков.

— Почему бы тебе не продемонстрировать мне это? — говорю я. — Скажи своим друзьям, чтобы они отвалили на хрен и встреться со мной лицом к лицу.

Пока я говорю, двое слева от меня приближаются. Я смотрю на Сибирь, но наблюдаю за ними боковым зрением.

— Хочешь честного боя? — говорит Сибирь. — Честного, как рука твоего брата?

Прежде чем он успевает закончить свою насмешку, двое слева бросаются на меня.

Это то, чего я ожидал.

Я нажимаю на ручку газового пистолета и выплескиваю бензин прямо им в лицо. В то же время открываю зажигалку и зажигаю пламя. Я бросаю зажигалку в Кастета, попадая ему прямо в грудь. Он вспыхивает, как факел. В течение полсекунды Тату также охвачен пламенем.

Они кричат от шока и боли, мечутся, забывая падать и перекатываться. Нечасто слышишь мужской крик. Он хуже, чем у женщины.

Армянин и Сибирь своим друзьям не помогают. Вместо этого они бросаются на меня.

Часть жидкого пламени попала на рукав моей куртки. Я даже не чувствую жара. Все мое тело горит от адреналина. Я сжимаю кулаки и замахиваюсь руками на челюсть армянина. Сила удара отбрасывает его в сторону Сибири.

Это нисколько его не замедляет. Он отталкивает своего друга в сторону и идет на меня, подняв кулаки перед лицом, как настоящий боксер. Он наносит сильные удары прямо мне в лицо. Я блокирую челюсть, и вместо этого он атакует мое тело, нанося удары в живот и ребра со всей силы.

Каждый удар подобен удару молотка. Его кулаки массивны и тверды, как скала. Они врезаются в меня, скорострельно. Подняв руки, я бью его локтем в челюсть, а затем наношу левый кросс. Это едва ли его замедляет.

Тем временем армянин ныряет к моим ногам. И валит меня вниз. Мы перекатываемся по бетону. Я слышу безошибочный звук открывающегося ножа. Не успев поднять взгляд, я хватаю армянина за рубашку и поднимаю вверх, швыряя в сторону Сибири. Клинок Сибири вонзается в руку его друга, но он снова выдергивает его и бежит на меня, замахиваясь ножом мне в лицо.

Я поднимаю руку. Лезвие разрезает мою кожаную куртку, как полотно. Он пронзает плоть моего предплечья, оставляя длинную рану до кости. Я чувствую, как кровь стекает вниз, капает с моих пальцев.

Тем временем Кастет и Тату кричат и катаются вокруг, пытаясь потушить пламя. Но все, что они делают — это скатываются в лужу бензина, разбрызгивая его вокруг и распространяя огонь.

Армянин согнулся вдвое. Я ударяю его коленом по лицу и бью кулаками по затылку. Сибирь снова замахивается клинком мне в лицо, и я отшатываюсь, кончик ножа рассекает мою правую щеку. Я бросаюсь на Сибирь, хватая его руку с ножом за запястье. Моя рука скользкая от крови, и ее трудно удержать. Я снова и снова бью его левым кулаком, и он делает то же самое, одновременно напрягаясь, чтобы вонзить лезвие мне в грудь.

Я слышу свистящий звук позади себя. Это похоже на сильный ветер, несущийся по очень маленькой трубе. Боюсь, я знаю, что это значит.

Отпустив руку Сибири, я позволяю ему вонзить складной нож в мое правое плечо. Тем временем сильно ударяю его по горлу тыльной стороной ладони. Он отшатывается назад, задыхаясь.

С лезвием, все еще торчащим из моего плеча, я пригибаюсь и бегу так быстро, как только могу, прочь от бензоколонок. Я успеваю сделать всего дюжину шагов, как насос взрывается. Жар обрушивается на меня первым, как стена жидкого тепла, толкая меня сзади. Через долю секунды доносится звук — громкий, раскатистый и металлический. Я слышу его, когда лечу по воздуху, тяжело падая на бетон. Моя голова ударяется о бордюр.

Я ошеломлен и оглушен.

Мне требуется минута, чтобы даже поднять голову. Я оглядываюсь на блестящие останки огненного шара и пылающую груду металла, которая раньше была машиной Неро. Внедорожник русского также горит, как и два тела рядом с насосом. Две другие фигуры были выброшены дальше, включая Сибирь, который все еще жив. Я слышу, как он стонет.

Я подтягиваюсь к бордюру. Хватаюсь за рукоятку ножа, торчащего из моей дельтовидной мышцы, и выдергиваю лезвие. Вынимать лезвие еще больнее.

Моя рука похожа на окровавленную перчатку. Вся рука одеревенела и бесполезна.

Я чувствую, как из носа и ушей течет кровь. Несколько моих ребер, кажется, треснули, если не сломаны. Не знаю, из-за Сибири это, взрыва или приземления на землю.

Я вытаскиваю телефон из кармана. Экран разбит вдребезги. Мои часы тоже сломаны. Я понятия не имею, сколько сейчас времени — все, что я знаю, это то, что я опаздываю. Моя машина вышла из строя, и я слышу далекий вой сирен, направляющихся ко мне.

Я поднимаюсь на колени, а затем встаю, сгорбившись.

Я должен добраться до Симоны.

Я не могу поймать такси — в таком состоянии меня никто не подберет. Я мог бы украсть машину, но это только привлекло бы больше внимания.

Остается только одно. Я должен бежать.

Я начинаю хромать в сторону Линкольн-парка. Через несколько ярдов я перехожу на шаркающую трусцу. Голова раскалывается при каждом шаге. Мои ребра болят, пронзая меня с каждым вздохом.

Но я должен добраться до Симоны.

Я не могу остановиться ни на секунду.

17. Симона

Серва помогает мне улизнуть из дома. Это не так уж сложно, потому что на самом деле мы не в тюрьме. Меня больше всего беспокоит то, что я не хочу, чтобы за мной следили, потому что я хочу говорить с Данте без помех, без того, чтобы мой отец услышал или вызвал полицию.

Серва выносит огромное количество мусора в мусорные баки на заднем дворе, а затем разбрасывает его по всему внутреннему двору, с кучей разбитых стекол, подскакивающих упаковок из-под молока и катящихся банок. Когда двое охранников подбегают, чтобы помочь ей все это собрать, я ускользаю через задние ворота.

Я слышу рычание этой противной собаки, когда бегу по лужайке, но охранники держат ее на поводке, поэтому она не может преследовать меня. Слава богу за это — я никогда не видела более злого животного.

Одетая в джинсы и серую толстовку с надетым капюшоном, я чувствую себя преступницей. Я никогда не выхожу ночью одна. Линкольн-парк — относительно безопасный район, но я все еще в центре Чикаго. Я шарахаюсь от любого, кто идет по тротуару в противоположном направлении. Я чувствую, что все смотрят на меня, хотя никто этого не делает.

Я прохожу около шести кварталов до парка. Я хотела встретиться здесь по символическим причинам, потому что мы с Данте сидели под виноградными лозами глицинии, разговаривали и целовались часами, и это был прекрасный день, один из лучших в моей жизни.

Тогда светило солнце, жужжали пчелы, и рядом со мной был любимый мужчина. Теперь я совсем одна. Здесь холодно и темно. Наступил другой сезон года — глициния потеряла свои густые зеленые листья и гроздья пурпурных цветов. Теперь это просто сухие коричневые лозы. Беседка больше не является защищенным альковом — она открыта ветру и глазам любого другого человека, который может бродить по парку.

Я съеживаюсь в углу беседки, стараясь смотреть сразу во все стороны.

Мне следовало надеть пальто, а не свитер. Здесь ветренее, чем я думала, и холоднее.

С каждым порывом ветра сухие ветки деревьев скребутся друг о друга. Я слышу шелестящие звуки, которые могут принадлежать белке или кошке. Я каждый раз подпрыгиваю и оглядываюсь во все стороны.

Было глупо приходить сюда. Я должна была попросить Данте встретиться со мной в кафе — где-нибудь в теплом, светлом и безопасном месте.

Мне следовало взять с собой телефон. Я боялась, что папа заметит его отсутствие.

Темнота, холод и страх терзают мой разум. Если бы Данте появился прямо сейчас, я бы без колебаний бросилась в его объятия. Я скучала по нему так сильно, что мне казалось, будто из моего тела вырвали орган. Я бы выпалила новость о беременности — это были бы первые слова, слетевшие с моих уст.

Но чем дольше я жду, тем больше запутываюсь и расстраиваюсь, что он не пришел. Он обещал встретиться со мной в полночь. Он сказал, что будет здесь. Я была уверена, что могу на него рассчитывать — уверена, что он не заставит меня ждать ни минуты. Сейчас за полночь, за 00:30. Что могло его задержать?

Тогда я начинаю задаваться вопросом, всегда ли так будет?

Так говорили мой отец и моя мать. Они сказали мне, что если я останусь с Данте, у меня будет жизнь, полная вечных опасностей и страха. Они сказали, что с таким человеком не может быть счастливого конца. Что он принесет в мою жизнь насилие и преступления, как бы он ни старался скрыть это от меня.

И теперь я начинаю понимать, что эта беременность все меняет...

Если я оставлю этого ребенка... какая у него будет жизнь?

Какой отец?

Я могла бы рискнуть собственной безопасностью, чтобы быть с Данте… но стала бы я рисковать безопасностью своего ребенка?

Я представляю, как преступники врываются в наш дом посреди ночи, жаждущие мести.

Или что насчет полицейской штурмовой группы? Достаточно одной шальной пули, чтобы оборвать жизнь... особенно если эта жизнь так мала и уязвима.

Мое сердце колотится все быстрее и быстрее.

Меня снова тошнит. Меня постоянно тошнит, у меня кружится голова, все болит. Я дрожу от холода.

Как Данте мог так подвести меня? Он обещал мне...

Может быть, его обещания мало что значат.

Мы знакомы всего несколько месяцев. Я думала, что мы родственные души. Я думала, что знаю его.

Но человек, которого я знала, не оставил бы меня ждать целый час в темном парке в полном одиночестве. Не тогда, когда я умоляла его прийти.

Я должна уйти. Что, если кто-нибудь ограбит меня? Теперь я должна думать не только о себе. Я еще не решила, оставлю этого ребенка или нет, но прямо сейчас это кажется самой важной вещью в мире. Как будто я вошла в это пустынное место, неся что-то невыносимо драгоценное и хрупкое.

Я как раз собираюсь сбежать из беседки, когда слышу звук — гораздо громче, чем от любой кошки или белки. Кто-то направляется прямо ко мне, продираясь сквозь кусты.

Мое тело застывает, как окаменевшее дерево, и я зажимаю рот руками, пытаясь не закричать.

Громадная фигура прыгает в беседку — почерневший от копоти и весь в крови. Дикие глаза смотрят с его лица, глаза и зубы ужасно белые на фоне грязной кожи.

Я кричу так громко, что у меня разрывается горло.

— Симона! — кричит он, протягивая ко мне свои массивные руки.

Я понимаю, что это Данте, но отступаю от него, все еще крича.

Его руки в крови, каждый их дюйм. Костяшки пальцев опухли, порезаны, кровоточат, и все его руки промокли — не от этих порезов, а от чего-то другого. От кого-то другого.

— Не прикасайся ко мне! — кричу я, глядя на эти ужасные руки.

Это руки преступника. Убийцы.

— Мне так жаль... — говорит он.

— Не прикасайся ко мне! Я... я...

Все, что я собиралась ему сказать, вылетело у меня из головы. Все, что я вижу, это его изуродованное лицо, окровавленные руки, оскал, все еще обнажающий зубы. Я вижу безошибочные свидетельства насилия. Свидетельства той жизни, которую он ведет.

Жизни, которая не может включать в себя ребенка.

— Я уезжаю завтра, — говорю я онемевшими губами. — Я больше не хочу тебя видеть.

Данте стоит совершенно неподвижно, его руки опущены по бокам.

— Ты не имеешь это в виду, — говорит он.

Нет. Я не имею это в виду. Но я должна это сделать.

— Между нами все кончено, — говорю я ему. — С нами покончено.

Он выглядит ошеломленным. Даже потрясенным.

— Пожалуйста, Симона...

Я качаю головой, молчаливые слезы текут по моим щекам.

— Я ухожу. Не иди за мной.

Он тяжело сглатывает, его губа распухла и распухла.

— Я люблю тебя, — говорит он.

В этот раз, единственный раз, его голос звучит нежно. Он разрывает мое сердце пополам, как бумагу. Рвет его снова и снова.

Я могла бы остаться. Я бы осталась, если бы дело было только во мне.

Но теперь дело не только во мне.

Я поворачиваюсь и убегаю от него.

18. Данте

Я не верю, что она действительно уедет.

Я думаю, она любит меня. Поэтому верю, что она останется.

Но я ошибся.      

На следующее утро она улетает в Лондон.

И больше не возвращается.

19. Симона

Может быть, если бы мне не было так холодно и страшно в ту ночь, я бы сделала другой выбор.

Может быть, если бы мне не было так плохо в Лондоне...

У меня всю беременность был гиперемезис(чрезмерная рвота при беременности). Рвота двадцать, тридцать раз в день. Я так похудела, что от меня остались одни кости. Врачи поставили мне постоянную капельницу, чтобы я не умерла от обезвоживания.

Меня госпитализировали на втором триместре.

Малыш родился рано, в начале третьего триместра, на тридцать четвертой неделе. Он был крошечным. Боже, таким крошечным, всего 5 фунтов 2 унции(прим. 2,324 кг). Он не плакал, когда родился. Выглядел синим и сморщенным. Едва живым.

Роды были кошмарными. Мне дали закись азота от боли, но у меня была плохая реакция на него. У меня начались галлюцинации — я думала, что медсестры были демонами, и они пытались разорвать меня на части. Я думала, что доктор был монстром в маске человека.

Я думала, Данте пришел в больницу, но стоял в дверях, свирепо глядя на меня. Я умоляла его простить меня за то, что я ушла. За то, что не рассказала ему о ребенке. Он не разговаривал со мной — он лишь смотрел на меня с холодным, яростным выражением лица.

После родов, уже в здравом уме, я верю, что единственная вещь из того, что я видела, которая на самом деле является правдой — это то, что Данте не простит мне такого, если когда-нибудь узнает. Никогда, никогда.

Мои родители приезжают в больницу. Они не знали, что я беременна — я заставила Серву поклясться, что она им не расскажет. Мама плачет и спрашивает, почему я хранила такую ужасную тайну. Папа хмурится и требует сказать, знает ли Данте о том, что он сделал со мной.

— Нет, — шепчу я. — Я не разговаривала с ним. Он не знает.

Поскольку ребенок был маленьким и с трудом дышал, его поместили в отделение интенсивной терапии, в инкубатор. Я его почти не видела и вообще не держала на руках. Все, что я знаю, это то, что у него много кудрявых черных волос и крошечное, вялое тело.

Медсестры продолжают давать мне лекарства. Я все время сплю. Когда я просыпаюсь, ребенка опять нет в палате.

На третий день я просыпаюсь, а мои родители сидят рядом с кроватью. В палате больше никого нет — ни медсестер, ни Сервы.

— Где ребенок? — спрашиваю я их.

Мама бросает взгляд на моего отца. Ее лицо выглядит бледным и осунувшимся.

Они оба хорошо одеты: мама в пиджаке и юбке, папа в костюме. Не совсем формально, но ближе всего к этому. Как будто им нужно посетить какое-то мероприятие. Или, может быть, это и есть то самое мероприятие.

По сравнению с ними я чувствую себя отвратительно — немытая, неопрятная, в дешевом хлопчатобумажном больничном халате.

Интересно, чувствуют ли другие люди себя также как я — недостойными — сравнивая себя со своей семьей?

— Нам нужно обсудить, что ты планируешь делать, — говорит мама.

— С чем? — спрашиваю я.

— С твоим будущим.

Слово «будущее» раньше вызывало у меня такой яркий блеск. Теперь это звучит пусто и пугающе. Как длинный темный коридор, ведущий в никуда.

Я молчу. Я не знаю, что сказать.

— Пришло время вернуть свою жизнь в прежнее русло, — говорит мне папа. Его голос звучит размеренно, но лицо жесткое и суровое. Он смотрит на меня не со злостью... с разочарованием. — Ты приняла несколько очень плохих решений, Симона. Пришло время привести корабль в порядок.

Я сглатываю, во рту пересохло.

— Что ты имеешь в виду?

— Вот что будет, — говорит отец. — Твоя сестра усыновит ребенка, тайно и незаметно. Она представит его как своего собственного. Будет воспитывать как своего собственного. Ты поедешь в Кембридж на зимний семестр. Получишь свою степень. Потом найдешь работу. Ты никому не расскажешь о своей неосмотрительности в Чикаго. Вся эта уродливая глава останется позади.

Я лежу молча, в то время как эти странные заявления захлестывают меня.

— Я хочу увидеть своего сына, — говорю я наконец.

— Этого не произойдет, — говорит папа.

— Где он?

— Тебе не нужно беспокоиться об этом.

— ГДЕ ОН? — кричу я.

— Он уже дома с Сервой, — говорит мама, пытаясь меня успокоить. — О нем очень хорошо заботятся. Ты же знаешь, как хорошо твоя сестра ладит с детьми.

Это правда. Серва любит детей. Она практически вырастила меня.

Но мне от этого ни в малейшей степени не становится лучше. Я хочу увидеть своего ребенка. Я хочу увидеть его лицо.

— Я не отдам его, — шиплю я на своего отца.

Он смотрит прямо на меня, его темные глаза в гневе встречаются с моими.

— Ты думаешь, что сможешь позаботиться о ребенке? — шипит он. — У тебя нет ни цента собственных денег. На что ты будешь его кормить? Где ты будешь жить? Я не поддерживаю тебя в том, что ты выбрасываешь свою жизнь на ветер. И вообще, какая из тебя мать? Ты сама еще ребенок. Посмотри на себя. Ты едва можешь встать с этой кровати.

Мама говорит помягче:

— Симона... я знаю, что ты заботишься об этом ребенке. Больше, чем о своих эгоистичных желаниях. Сейчас не то время в твоей жизни, чтобы заводить ребенка. Позже, да, но сейчас... ты не готова к этому. Ребенку будет только хуже. И подумай о своей сестре...

— Что насчет нее?

— У Сервы никогда не будет другого шанса завести ребенка.

Это первое, что они говорят, и это ударяет меня в самое сердце. Все их слова до этого момента были не чем иным, как пылью, которую я планировала смахнуть в сторону. Но это заявление... оно ранит меня.

Мама смотрит на меня своими нежными, голубыми глазами.

— Она уже любит его, — говорит она.

— Ты должна отдать его ей, — говорит папа. — Позволь ей воспитывать ребенка. Позволь ей получить единственное, что она не может иметь. У тебя вся жизнь впереди. У Сервы нет. Это ее единственный шанс.

Из всего, что они использовали, чтобы напасть на меня, именно этот момент поражает мое самое уязвимое место.

Может быть, я смогла бы противостоять угрозам отречения или страху растить своего сына в одиночестве, в бедности.

— Смотри, — говорит мама.

Она поднимает свой телефон.

На экране фотография моей сестры, сидящей в кресле-качалке с маленьким свертком на коленях. Я не вижу лица ребенка — он завернут в одеяло и вязаную шапочку, его голова повернута к ней.

Но я вижу лицо Сервы.

Я вижу, как она смотрит на моего сына с добротой, любовью... и чистой радостью. Это самый счастливый взгляд, который я когда-либо видела у нее.

А я самый несчастная, какой когда-либо была.

В тот момент слабости, все еще зашитая и кровоточащая после родов, пока голова кружится от лекарств... Я соглашаюсь.

Я подписываю бумаги.

Я отдаю своего сына.

И падаю вниз, вниз, вниз в темный колодец. Депрессия настолько глубокая, что я думаю, что никогда больше не выберусь из нее.

Печаль длится годами.

20. Данте

9 лет спустя

Мы приступили к 1-му этапу строительства на Южном побережье.

Это будет проект стоимостью в два миллиарда долларов, рассчитанный на следующие шесть лет и состоящий из четырех этапов.

1 этап — коммерческая недвижимость. Gallo construction как раз заканчивает строительство нашего первого небоскреба прямо на набережной. Самая высокая часть небоскреба достигает 1191 фута в воздухе. Это означает, что когда он будет завершен, то станет третьим по высоте зданием в Чикаго.

На мой взгляд, это самое красивое здание. И не только потому, что я его построил. Извилистая спиральная форма покрыта гладким, стеклянным фасадом, оттенки которого варьируются от темно-фиолетового у основания до чистого синего, а затем зеленого цвета морской волны на верхней части. Или, по крайней мере, так он будет выглядеть, когда будет полностью завершен.

На данный момент верхние десять этажей представляют собой голый стальной каркас, открытый воздуху и тысячефутовому обрыву к земле.

К востоку от здания видна плоская гладь озера. На западе вид загораживает массивный рекламный щит на крыше. Изображения на рекламном щите вращаются — прямо сейчас на нем изображена реклама Coca-Cola с бутылкой газировки размером с олимпийский бассейн.

Мы купили и это здание, так что первое, что я собираюсь сделать, так это снести рекламный щит. Тогда у меня будет четкий вид на парк Рассел-сквер.

— Вот ты где, — говорит женский голос.

Я оборачиваюсь.

Эбигейл Грин стоит позади меня, держа в руках планшет и ручку. Она смотрит на меня в своей обычной манере — лукаво и улыбается так, будто у нас есть секрет.

Но это не так. Я использую мисс Грин для аренды офисов в этом здании, потому что ее фирма по коммерческой недвижимости является крупнейшей и самой престижной в Чикаго. Мне плевать, что она ростом 5 футов 10 дюймов, блондинка с фигурой как у порнозвезды, хотя я уверен, что это помогло ей создать клиентскую базу, когда она только начинала.

Эбигейл умна. Мы рассмотрели все показатели того, какие типы предприятий я хочу разместить в здании, идеальные сроки аренды и сколько денег мы должны взимать. Несмотря на то, что до завершения строительства осталось несколько месяцев, мы уже загружены на 78 процентов. Так что она проделала отличную работу. Это... дополнительное внимание, без которого я мог бы жить.

Она хотела встретиться сегодня здесь, а не в своем офисе. Она сказала, что хотела бы лично увидеть здание сейчас, когда оно близится к завершению.

— Так что ты думаешь? — спрашиваю я ее, кивая головой в сторону окна от пола до потолка, от стены до стены с видом на озеро. Я стою прямо на краю. Ничто не мешает мне выйти в чистое, пустое пространство.

— Это великолепно! — говорит Эбигейл. Однако она вздрагивает, видя, как я прислоняюсь к голым металлическим стойкам. — Я так понимаю, ты не боишься высоты.

— Нет, — говорю я. — Не боюсь.

Она подходит ко мне чуть ближе, хотя и не слишком близко. Она прикусывает губу, оглядывая меня с ног до головы.

— Думаю, парень твоего роста почти ничего не боится.

— Нет, — говорю я категорично. — Но это не имеет ничего общего с размером.

Страх преследует людей, которым есть что терять.

Сейчас мне на многое наплевать. Я вложил все время и усилия в этот комплекс, но правда в том, что это была идея Неро. Он хочет, чтобы Галло были самой богатой семьей в Чикаго.

Я с головой ушел в работу, потому что это то, чем я занимаюсь. Я управляю этой семьей. Я выполняю свои планы. Слежу за тем, чтобы все прошло идеально — без ошибок и провалов. Я обеспечиваю всем безопасность, счастье и успех.

И когда все выполнено, я чувствую себя точно так же, как и раньше... опустошенным.

— У меня есть еще два договора аренды, которые ты должен подписать, — говорит Эбигейл.

Я пересекаю голый, пустой пол, чтобы взять ее планшет. Эти офисные помещения станут роскошными, как только мы установим окна, гипсокартон и ковровое покрытие. Пока это открытая коробка с потеками штукатурки и пыли на полу и несколькими разбросанными шурупами.

Я просматриваю соглашения, затем ставлю внизу подпись.

Эбигейл все это время наблюдает за моим лицом, играя с браслетом на левом запястье.

— Нечасто я смотрю на мужчину снизу вверх, — говорит она. — Особенно, когда ношу каблуки.

На ней туфли на высокой шпильке, нейлоновые чулки, юбка до колен с изящным разрезом сзади, шелковая блузка и дорогие на вид серьги. Я чувствую запах ее цветочных духов и слегка восковой аромат ее красной помады. Она стоит очень близко ко мне.

В Эбигейл нет ничего непривлекательного.

По крайней мере, не для нормального человека.

Проблема в том, что у меня есть узкое и конкретное определение того, что я нахожу привлекательным. Оно было сформировано давным-давно, и с тех пор не изменилось. Эбигейл не подходит под это определение. Почти никто не подходит.

Я возвращаю ей планшет. Эбигейл берет его, но не двигается с места. Она проводит указательным пальцем с идеально наманикюренным красным ногтем вниз по внешней стороне моей руки. Затем слегка сжимает мой бицепс.

— Такие мышцы образуются, когда ты размахиваешь молотком? — мурлычет она. — Или ты тренируешься каким-то другим способом...

Очевидно, чего хочет Эбигейл.

Я мог бы дать ей это — я делал это раньше, много раз, с другими женщинами. Я мог бы развернуть ее, задрать юбку, разорвать чулки, наклонить ее и трахать, пока не кончу. Все закончится через пять минут, и это положит конец этой маленькой игре.

Если бы у меня было желание, я бы это сделал. Но сегодня я этого не чувствую. Я чувствую меньше, чем ничего.

Поэтому я игнорирую ее комментарий.

— Спасибо, что принесла эти бумаги. Я провожу тебя до лифта.

Эбигейл хмурится, всерьез раздраженная.

— Я тебя не понимаю, — говорит она. — Ты не женат. Я почти уверена, что ты не гей…

— Полагаю, ты никогда раньше не сталкивалась с выражением «не заинтересован», — говорю я.

— Нет, — беззастенчиво говорит Эбигейл. — Не думаю, что мне когда-либо отказывал мужчина. В чем дело? Тебе не нравятся успешные женщины?

— Если бы они мне не нравились, я бы тебя не нанял, — говорю я.

— Что тогда?

Теперь я тот, кто раздражен. Я плачу Эбигейл за то, чтобы она находила арендаторов для моих зданий, а не за то, чтобы она допрашивала меня. Я хмурюсь и делаю шаг к ней. Она отшатывается назад на своих шпильках, выражение ее лица становится испуганным.

— Не твое гребаное дело, — рычу я.

— П-прости, — заикается она.

Она роняет ручку, наклоняется, чтобы поднять ее, затем заправляет прядь волос за ухо, не глядя мне в глаза.

— Я отсканирую их и отправлю тебе копию по электронной почте, — бормочет она.

— Спасибо.

Эбигейл спешит обратно к лифтам. Я остаюсь там, где нахожусь.

Как только она уходит, я снова подхожу к окну. Или, по крайней мере, к месту, где в итоге будет находиться окно.

Я стою на западной стороне здания и смотрю на этот рекламный щит.

Изображение снова сменяется. Теперь вместо газировки там появляется реклама духов длиной в семьдесят футов. Это женское лицо, очень крупным планом — самое знаменитое лицо в мире.

Широко посаженные глаза, слегка приподнятые у внешних уголков, медово-карие с темными кольцами вокруг радужной оболочки. Густые черные ресницы и прямые темные брови. Гладкие щеки, как полированная бронза. Квадратное лицо, изящный подбородок, полные губы. Эти прекрасные губы изогнуты в улыбке. Но глаза грустные... ужасно грустные.

Или, по крайней мере, так они выглядят для меня.

Но что я знаю?

Она, наверное, самый счастливый человек в мире — почему бы и нет? Она гребаная супермодель. Богатая, успешная, знаменитая, путешествующая по миру, общающаяся со знаменитостями... Чего ей может не хватать?

Это я чертовски несчастен.

Я долго смотрю на это лицо, хотя каждое мгновение кажется мне настоящей пыткой. Это похоже на тиски, сжимающиеся вокруг моей груди, сжимающие и разжимающие, пока моя грудная кость не треснет.

Затем, наконец, изображение снова переключается на колу.

Я отворачиваюсь, лицо все еще горит.

21. Симона

— Симона, положи правую руку на бедро. Немного ниже. Да, это прекрасно. Айвори, слегка приподними подбородок... вот так, идеально. Кто-нибудь, подвиньте этот вентилятор — я хочу, чтобы юбка развевалась в другую сторону. Нет, в другую сторону! Хорошо. Теперь наклоните этот отражатель...

Камера щелкает снова и снова. С каждым щелчком я слегка меняю свое положение. Сначала смотрю прямо в объектив, потом вниз, в землю, потом через правое плечо. Затем переношу свой вес на другое бедро, потом прислоняюсь к Айвори, затем кладу руку ей на плечо.

Я перемещаюсь по позициям автоматически, даже не задумываясь. Я всегда смотрю на свет и не забываю держать куртку расстегнутой, как хотел Хьюго.

Мы снимаем рекламную кампанию Prada. Третью для меня в этом году. Меня всегда ставят в пару с Айвори, потому что мы создаем такой хороший контраст друг с другом — она такая светлая, а я такая смуглая. Хьюго напевает нам старую песенку «Ebony and Ivory», когда у него веселое настроение.

Сегодня ему не до шуток. Мы снимаем в песчаных дюнах в Альгодонесе, и с самого начала это было похоже на катастрофу. Сначала было ветрено. Песок дул нам в глаза и зубы и путался в волосах Айвори. Ее волосы тонкие, как сахарная вата, и белые, как облако.

Айвори не просто блондинка — она альбинос. Ее кожа цвета чистого молока, а глаза фиолетового цвета, при правильном освещении скорее красные, чем голубые. Конечно, это означает, что она должна быть намазана солнцезащитным кремом, чтобы сниматься на открытом воздухе, а прямые солнечные лучи убивают ее глаза. Когда мы отсняли первый комплект одежды с огромными солнцезащитными очками Duple в стиле ретро, она была в полном порядке. Но теперь, когда она переоделась в длинное струящееся макси-платье и без очков, ее глаза слезятся, и она не может перестать моргать. Не помогает и то, что Хьюго направил этот чертов отражатель прямо ей в лицо.

Хуже всего было с жирафом. Хьюго пришла в голову блестящая идея, что мы должны снимать с настоящими животными — сначала со страусом, затем с жирафом масаи, предоставленным зоопарком. Дрессировщик пришел, чтобы убедиться, что он хорошо себя ведет. Но жирафу совсем не нравились крики Хьюго или вспышки лайтбоксов. В итоге он ускакал галопом, одно массивное копыто размером с обеденную тарелку едва не задело лицо Айвори. После этого она больше не хотела стоять рядом с животными. Дрессировщику потребовалось больше часа, чтобы вернуть жирафа, гоняясь за ним на нашем багги.

В любом случае, сейчас мы отстаем от графика. Хьюго решил, что нам лучше отснять пару нарядов только со мной, Айвори и песчаными дюнами, пока солнце не зашло.

— Подними эту сумочку, Симона, — говорит Хьюго. — Нет, не так высоко — ты же не в The Price is Right снимаешься(прим. пер. The Price is Right (Цена удачи) — телеигра, суть которой заключается в том, что случайно выбранные участники из зрительного зала должны назвать цену предлагаемого им товара). Сделай это непринужденно. Естественно.

Нет ничего естественного в том, чтобы принять идеальную позу и продемонстрировать и куртку, и сумку именно так, как того хочет Хьюго, но я даже не пытаюсь закатить на него глаза. Я бы хотела поскорее закончить.

— Хорошо, — говорит Хьюго, когда сделал пару сотен фото этого сета. — Кто будет держать мою змею?

— Я очень надеюсь, что это не эвфемизм, — говорит Айвори, морщась.

— Ха-ха, очень смешно, — фыркает Хьюго. Он невысокий и худощавый, с козлиной бородкой цвета соли с перцем, длинным носом и пристрастием к бейсболкам. Айвори говорит, что это потому, что он лысеет и не хочет, чтобы кто-нибудь знал об этом.

Он открывает большой сундук с подозрительно выглядящими вентиляционными отверстиями сбоку.

— Я имею в виду настоящую змею. Бирманский питон, если быть точным. Айвори, почему бы тебе не повесить его себе на шею? Он ведь тоже альбинос. Вы двое прекрасно поладите.

— Черт возьми, нет, — говорит Айвори, делая шаг назад. Трудно сказать, но думаю, что она побледнела примерно на три тона, когда увидела, как Хьюго вытаскивает массивную змею из ящика.

Эта штука, должно быть, двенадцать футов в длину. Судя по тому, как Хьюго изо всех сил пытается поднять ее, она кажется тяжелой.

— Позвольте мне помочь, — говорит дрессировщик, хватая нижнюю часть змеи. Он все еще выглядит потным и грязным после своей возни по песку в поисках жирафа.

Сначала змея дергается, но потом оживляется, как только понимает, что находится на открытом воздухе.

Она довольно симпатичная — кремового цвета с желтыми вкраплениями. Немного напоминает попкорн с маслом. Ее кожа выглядит гладкой и сухой.

— Я сделаю это, — говорю я.

— Хорошо, надень белую юбку прерий, — говорит Хьюго. Он разговаривает не со мной — он инструктирует Даниэллу, специалиста по гардеробу. Она бежит за юбкой и другой парой сандалий. Затем помогает мне снять мой нынешний наряд, чтобы я могла переодеться. Я делаю это прямо при всех, раздеваясь до стрингов телесного цвета. Никто не обращает внимания на мою наготу. Нагота в мире моделей так же распространена, как вейпы и посты в Instagram.

— Что будет сверху? — спрашивает Даниэлла.

— Ничего, — говорит Хьюго. — Ты ведь не против, Симона?

Я качаю головой. Мне плевать на то, что я хожу топлесс.

Хьюго набрасывает змею мне на плечи. Она действительно тяжелая — думаю, больше ста фунтов. Дрессировщик помогает поддерживать хвост, пока я занимаю позицию между двумя песчаными дюнами.

Змеиный хвост свисает с моей обнаженной груди. Ее тело проходит по моим плечам, затем вниз по левой руке. Она обвилась вокруг моего предплечья, положив голову на мою раскрытую ладонь. Я прикрываю другую грудь свободной рукой.

— О, это прекрасно, — говорит Хьюго. — Хорошо, стой прямо вот так... Хорошо, теперь повернись немного влево и посмотри на меня через плечо. Ага. Вытяни руку и посмотри, посмотрит ли змея прямо на тебя...

Моделинг может быть очень спокойным занятием. Ты становишься почти человеческой статуей, позируешь и двигаешься, но почти ничего не чувствуешь. Ты знаешь, что создаешь что-то прекрасное. Всегда интересно посмотреть изображения позже, после обрезки и редактирования. Ты увидишь, кем ты была в тот день — богиней. Ангелом. Дивой. Тусовщицей. Генеральным директором. Исследователем...

Но настоящая причина, по которой я начала заниматься модельным бизнесом, заключалась в деньгах. После ссоры с родителями я поняла, насколько сильно они мной владеют. Без денег нет независимости. Поэтому я устроилась на первую попавшуюся работу, которая дала бы мне такую свободу.

Я начала с работы на подиуме в Париже. Я была всего лишь одной из сотен моделей, прилетевших на Неделю моды. Я часами расхаживала взад и вперед, как ходячая вешалка для одежды, меняя десятки нарядов. Потом я начала делать и коммерческую работу. Поначалу это были небольшие рекламные кампании для брендов шампуней и колготок, за которые платили пару сотен долларов за съемку.

Год спустя я получила свою первую крупную работу — обложку журнала Sports Illustrated Swimsuit Edition. Технически на мне вообще не было купальника — просто много стратегически нанесенной краски на тело в форме бикини с принтом гепарда. После этого меня стали называть The Body.

Полагаю, мне следует поблагодарить Генри за это прозвище. Моя фигура так и не вернулась к тому состоянию, в котором она была до его рождения. Я снова стала стройной, но грудь и бедра стали полнее, чем раньше. И это совпало с концом целой эры в модельном бизнесе. Героиновый шик ушел, пришла мода на попу Джей Ло. Все хотели изгибы, изгибы, изгибы. И это была я — я была частью новой волны сексуальных супермоделей. Кейт Аптон, Шарлотта МакКинни, Крисси Тейган, Эмили Ратаковски и Симона Соломон… плюс парочка Кардашьян.

Все хотели этот экзотический, этнически неоднозначный образ и фигуру «настоящей женщины» в виде песочных часов. Я не знаю, насколько «настоящим» был каждый из нас, но деньги, которые мы зарабатывали, были достаточно солидными.

Карьера пошла в гору. Появлялось все больше работы, чем я могла бы выполнить. Я летала во все уголки земного шара.

Это помогло мне занять себя и отвлечься от мыслей о том, насколько я чертовски несчастна.

Я старалась не думать о Данте — о том, как я ушла и как я солгала ему. Обманула по умолчанию. Самому большому гребаному умолчанию.

Но я не забыла о своем сыне.

В перерывах между каждой работой я летала обратно в Лондон, чтобы повидаться с ним. Я позволила Серве растить Генри, но он все еще был моим, в моем сердце. Я держала его на руках, я играла с ним, я кормила его. И мое сердце снова обливалось кровью каждый раз, когда я возвращала его своей сестре.

Серва тоже любила его — я это видела. Она сосредоточила свой мир вокруг него. Уволилась с работы в Barclays, целыми днями возила его в парк, на реку, на Лондонский глаз(колесо обозрения в Лондоне).

Мои родители финансировали ее. Они были не против заплатить ей за воспитание ребенка, но не мне.

Мне было горько. Так чертовски горько.

Я экономила каждый пенни, который зарабатывала на модельном бизнесе. Я планировала забрать Генри обратно, когда у меня будет достаточно денег.

Но Серва тоже была так привязана к нему.

И она была больна. Через год или два после выздоровления она снова начала слабеть. Я думала, что если я заберу у нее сына, это убьет ее.

Так что мы разделили его. Она заботилась о нем, пока я работала, и он был моим, когда я возвращалась домой. Он называл нас обеих мамой, когда начал говорить.

Это не такая уж ужасная система. На самом деле, сработало на удивление хорошо. Я так сильно скучала по ним обоим, когда меня не было. Но модельные годы коротки — это индустрия молодежи. Приходилось работать, пока могла. И я копила, и копила, и копила деньги.

Серва и я были ближе, чем когда-либо. Я вообще не разговаривала со своими родителями. Прекратила наше общение, когда они забрали моего ребенка, даже не спросив меня. Я сказала Серве убедиться, чтобы они никогда не навещали меня, пока я дома. Она была внимательна, чтобы сдержать это обещание — держать родителей подальше от меня.

Я разрешала им навещать Генри, когда меня не было дома. У него такая маленькая семья, что я не хотела лишать его бабушки и дедушки. Когда я приходила домой, он рассказывал мне, как бабушка научила его печь блинчики, а дедушка подарил ему кубик Рубика.

Мои родители много раз пытались загладить свою вину. Я не отвечала ни на их звонки, ни на сообщения.

Пока Серва не умерла. Она скончалась три года назад. Ей было всего тридцать четыре.

Мы все вместе были в больнице. Это был первый раз, когда я увидела своих родителей за долгие годы. Моя мать выглядела старше. Мой отец выглядел почти точно так же, лишь несколько седых волосков прибавилось.

Я посмотрела на них обоих и почувствовала, как внутри меня закипает ненависть. Я была так сильно зла на них. Гнев совсем не угас. Во всяком случае, он стал сильнее. Я видела, как они стояли там, а между ними мой сын, и мне захотелось оторвать Генри от них, как они пытались оторвать его от меня, и никогда больше не позволять им его видеть.

Но я проглотила злость, потому что мы были там ради Сервы, а не ради меня. Мы посидели и поговорили с ней и сказали ей, что все будет хорошо, она снова поправится, как всегда бывало раньше. Она была одной из первых в очереди на пересадку легких. Мы думали, что это все исправит.

Но той же ночью она умерла.

Когда доктор сказал нам об этом, мой отец разрыдался. Я никогда раньше не видела, чтобы он плакал, ни разу в жизни. Он схватил меня, притянул к себе и зарыдал:

— Симона, прости меня. Ты — все, что у нас осталось.

Я чувствовала себя такой одинокой без Сервы. Я хотела вернуть своих маму и папу так же сильно, как они хотели вернуть меня. Я обняла папу, а мама обняла нас обоих, и мы все вместе заплакали.

Хотя не знаю, простила ли я их. Я так и не ответила на этот вопрос.

И даже сейчас, три года спустя, я не уверена, что это так.

Мы часто видимся. Со стороны мы выглядим как та же дружная семья, что и раньше — только без Сервы и с добавлением Генри.

Но, конечно, то, что вы видите со стороны, никогда не рассказывает историю внутри семьи. Это как спелое, красное яблоко. Когда ты его вскроешь, внутри может быть все, что угодно. Хрустящая, здоровая мякоть... или гниль и черви.

Генри теперь живет со мной все время. Я могу позволить себе нанять для него няню/репетитора. Ее зовут Карли. Мы втроем путешествуем по всему миру вместе.

В газетах писали, что я усыновила своего племянника. Я не стала их поправлять. Я никогда не говорю о своем сыне публично. Я не разрешаю его фотографировать. Это был мой выбор — разместить свое лицо на рекламных щитах и в журналах. Я прячу его, как могу, чтобы когда-нибудь он смог сам выбрать, хочет ли он общественной жизни или частной.

Кроме того, я боюсь...

Боюсь того, что может случиться, если Данте когда-нибудь увидит фотографию Генри.

Потому что, когда я вглядываюсь в лицо Генри, я вижу свои черты... но я также вижу Данте.

Я украла у него сына.

Мой худший страх заключается в том, что когда-нибудь он может украсть его обратно.

Съемка окончена. Хьюго осторожно уложил змею обратно в ее гнездо внутри ящика. Айвори качает головой, глядя на меня.

— Не обнимай меня после того, как прикасалась к этой штуке, — говорит она.

Я улыбаюсь ей.

— Но ты так мило выглядишь в этом свитере. Такая уютная, так и хочется обнять...

— Даже не думай об этом!

— Ты хотя бы поедешь со мной на машине обратно в город?

— Да, — надменно говорит она. — Это еще допустимо.

Айвори и я дружим уже четыре года. Трудно оставаться рядом с кем-то из модельного мира — мы все так много путешествуем. Но, как правило, со временем ты работаешь с одними и теми же людьми, поскольку некоторые фотографы или агенты по кастингу рекомендуют вас для работы.

Я, наверное, единственный человек, который знает, что настоящее имя Айвори — Дженнифер Паркер, и она выросла не во Франции, как она любит говорить людям. На самом деле она канадка из маленького городка в Квебеке под названием Милль-Айлс.

Айвори говорит, что ей нужно создать вокруг себя мистику.

— Никому никогда не было бы дела до Мэрилин Монро, если бы она продолжала называть себя Нормой-Джин.

Я разбираюсь в секретах.

Я понимаю, что правда может быть настолько болезненной, что гораздо легче жить выдуманной жизнью, где любые вопросы, которые тебе задают люди, вообще не могут причинить тебе вреда, потому что все они — всего лишь часть повествования. Так легко говорить о себе, когда ничего из того, что ты говоришь, не является правдой.

Вот как я даю интервью.

— Какой у вас любимый цвет?

— Красный.

— Ваша любимая еда?

— Паста.

— С кем бы вы больше всего хотели бы пообедать?

— С Крисом Эвансом, конечно же.

Все это просто чепуха. Интервьюеров не волнует, что я говорю. Как и людей, которые читают глянцевые журналы. Супермодель Симона — это просто персонаж. Она — The Body. Никого не волнует, есть ли у меня мозг.

Мы с Айвори едем на одном такси обратно в центр города. Она высаживает меня у отеля «Ритц-Карлтон».

Я поднимаюсь на лифте прямо в свою комнату. Как только Генри слышит, как мой ключ поворачивается в замке, он подходит к двери. Он пытается напугать меня, но не получается, потому что я уже искала его, как только открыла дверь.

— Эй, ты, — говорю я, обвивая его руками и прижимая к своей груди.

Генри такой чертовски высокий. Ему всего девять лет, а он уже мне по плечо. Мне приходится покупать ему одежду двенадцатого-четырнадцатого размеров, и даже тогда в талии она велика, а брюки едва ли достаточно длинные.

— Я сегодня снималась со змеей. Хочешь посмотреть? — я показываю ему снимки, которые сделала на свой телефон.

— Это бирманский питон! — говорит он. — Ты знаешь, что они могут вырасти до двадцати футов?

— К счастью, этот парень был не таким уж большим.

— У них два легких. У большинства змей только одно.

Генри любит читать. Он помнит все, что читает, и все, что смотрит по телевизору. Мне пришлось сократить его время на YouTube, потому что он следовал своему любопытству по всевозможным кроличьим норам — некоторым, о которых я бы не хотела, чтобы он узнал даже через пять или шесть лет.

Теперь у него длинные руки и ноги, а лицо вытянулось. Трудно увидеть пухлого маленького мальчика, которым он был раньше. Однако кое-что осталось прежним — он по-прежнему нежный великан, услужливый, добрый и заботится о чувствах других.

— Чем займемся сегодня вечером? — спрашиваю я его.

— Не знаю.

— Ты сделал все свои школьные задания?

— Ага.

— Дай мне посмотреть.

Он подводит меня к маленькому гостиничному столу, на котором разложены его бумаги и учебники. Показывает мне главы, которые прочитал со своим репетитором.

Иногда, когда я знаю, что мы пробудем в одном месте какое-то время, я записываю Генри в одну из международных школ, просто чтобы он мог нормально общаться с классами и друзьями. Кажется, ему нравится, когда он там. Но ему, кажется, нравится любое место, куда бы мы ни пошли. Он такой покладистый, что я никогда не могу быть уверена, действительно ли он счастлив, или это все, что он знает.

Теперь у меня скоплено много денег. Достаточно, чтобы я могла перестать работать или замедлиться. Мы могли бы жить практически где угодно.

Вопрос в том, где?

Такое ощущение, что я побывала во всех городах мира. Но ни один из них не могу назвать домом.

В последний раз мои родители жили в Вашингтоне. После смерти Сервы отец занялся гуманитарной деятельностью. Он выступает посредником в какой-то крупной международной коалиции по борьбе с торговлей людьми. На самом деле, прямо сейчас он проводит пресс-блиц по всей стране.

Что ж, говоря о дьяволе.

Мой телефон звонит, высвечивается номер отца.

— Подожди, — говорю я Генри.

Я отвечаю на звонок.

— Симона, — говорит отец, его глубокий, ровный голос разрезает радиоволны между нами, как будто он находится прямо в комнате со мной. — Как прошла твоя сегодняшняя съемка?

— Хорошо. Думаю, они получили все, что хотели, так что, вероятно, сегодня был последний день.

— Превосходно. И что у тебя по планам дальше?

— Ну... — мой желудок слегка сжимается. Даже спустя столько времени. — Вообще-то у меня съемка для Balenciaga на следующей неделе.

— В Чикаго?

Я делаю паузу.

— Да.

— Так сказал твой помощник. Я рад это слышать, потому что мы с твоей мамой тоже будем там.

— О, отлично, — слабо говорю я.

Я итак уже боялась возвращаться в Чикаго. Я не была там почти десять лет. Идея встретиться там с моими родителями... меня не особо волнует. Слишком много старых воспоминаний всплыло на поверхность.

— Я провожу митинг, — говорит папа. — В поддержку Фонда свободы. Выступит мэр Чикаго, а также один из городских олдерменов. Я бы хотел, чтобы ты была там.

Я ерзаю на месте, переминаясь с ноги на ногу.

— Не знаю, папа... Я не очень разбираюсь в политике...

— Это благое дело, детка. Ты могла бы оказать свою поддержку чему-то значимому...

Опять эта нотка неодобрения. Он не считает мою карьеру значимой. Я одна из самых высокооплачиваемых моделей в мире, а он до сих пор считает это легкомысленным хобби.

— Просто посиди со мной на трибуне. Тебе не обязательно говорить. Ты же можешь это сделать, не так ли? — говорит отец самым рассудительным тоном. Это оформлено как просьба, но я знаю, что он ожидает, что я скажу «да». Я ощетиниваюсь от этого давления. Я уже давно сама по себе. На самом деле я не обязана делать то, что он говорит.

Но в то же время мои родители — это все, что у меня есть теперь, когда Сервы больше нет. Кроме Генри, конечно. Я не хочу нарушать перемирие между нами. Не из-за такой мелочи, как это.

Чикаго — большой город. Я могу поехать туда, не наткнувшись на Данте.

— Хорошо, папа, — слышу я свой собственный голос. — Я схожу на твой митинг.

Повесив трубку, я достаю телефон и нахожу фотографию Данте, которую хранила все эти годы. Я стараюсь не смотреть на него, потому что он выглядит таким свирепым и злым. Как будто он заглядывает мне в душу, и ему не нравится то, что он видит.

Я зависима. Иногда я сопротивляюсь месяцами. Но я всегда снова возвращаюсь к этому. У меня никогда не было сил ее удалить.

Я смотрю в его черные глаза. Эта свирепая челюсть. Твердые линии его рта.

Боль, которую я чувствую, сильна, как никогда.

Я выключаю телефон и отбрасываю его.

22. Данте

Я еду в юридическую фирму Рионы, чтобы передать ей документы, необходимые для нашей новой кредитной линии для бизнеса. Риона — старшая дочь Гриффинов. Ее семья и моя сотрудничали в развитии Южного берега. Она занимается юридическими аспектами нашего нового совместного предприятия.

Это не та сфера закона, которой она обычно занимается. На самом деле, она начинала как адвокат защиты, оберегая солдат Гриффинов от неприятностей, когда они разбирались с некоторыми менее пикантными аспектами бизнеса ирландской мафии.

Она вытащила меня из беды, когда меня арестовали по дерьмовому обвинению в убийстве.

Было чертовски иронично сидеть в тюрьме округа Кук за преступление, которого я на самом деле не совершал. После всего того, что мне сошло с рук за эти годы... Я не ожидал, что меня обвинят в убийстве какого-то ничтожества.

В любом случае, Риона помогла мне, и я этого не забыл. Я у нее в долгу. Возможно, даже дважды.

Ее брат женат на моей младшей сестре, так что мы уже были родственниками. Теперь мы стали друзьями. Иногда я встречаюсь с ней за обедом, когда нахожусь недалеко от ее офиса. И время от времени, когда она действительно чем-то недовольна, мы вместе идем на пробежку. Ей это нужно — вообще говоря, Риона заведена крепче, чем двухдолларовые часы.

Сегодняшний день ничем не отличается. Она выбегает из своего кабинета с двумя яркими пятнами на щеках на бледном лице. Ее рыжие волосы собраны сзади в гладкий пучок, и она одета в свой типичный адвокатский наряд, состоящий из темно-синего брючного костюма и кремовой шелковой блузки.

— Привет! — говорит она, когда замечает меня. — Я иду за кофе в кафе внизу — хочешь пойти со мной?

— Конечно, — говорю я. — Я принес это.

Я передаю ей документы.

— О, спасибо, — говорит Риона, быстро просматривая их, чтобы убедиться, что я ничего не забыл. Это меня не оскорбляет — я знаю, что это ее способ проверить все дважды, потому что она никому не доверяет быть такой дотошной, как она. — Сначала я заброшу их к себе в офис.

Я иду за ней по коридору в ее личный угловой кабинет. Я уже бывал здесь пару раз. Он больше похож на модную гостиную на Манхэттене, чем на офис — стены оловянного цвета, репродукции современного искусства, какая-то странная скульптура, похожая на модель солнечной системы. Я имею в виду, это супер стильно, но холодно и напряженно, немного похоже на саму Риону.

Она кладет документы на стол. Я замечаю, что она выравнивает край папки с углом своего стола, хотя собирается снова передвинуть ее, как только вернется.

— Ты получил эти договоры аренды от Эбигейл Грин? — спрашивает она.

— Да.

Риона бросает на меня быстрый взгляд.

— Она очень... настойчивая, не так ли?

— Она хороша в своей работе, — коротко говорю я.

— Держу пари, она хороша во многих вещах... — говорит Риона, переводя на меня свои холодные зеленые глаза.

— Я не трахаю ее, — ворчу я.

— Это очень плохо, — говорит Риона. — Вероятно, я бы могла заставить ее снизить свои комиссионные на один балл.

— Неа. Ты просто будешь использовать свои обычные адвокатские уловки — безжалостный натиск аргументов, пока не заставишь ее подчиниться.

Риона улыбается.

— Ты так хорошо меня знаешь.

— Полагаю, что так. Потому что могу сказать, что ты вышла с той встречи чертовски раздраженной.

— О, это, — хмурится Риона. — Это дело, над которым я работаю — другой адвокат подал кучу дерьмовых ходатайств. Он пытается разозлить меня, чтобы я сдалась.

Значит, он явно не знает Риону.

— Ты хочешь, чтобы я убил его для тебя? — спрашиваю я.

Риона фыркает.

— Если он продолжит раздражать меня, тогда, может быть... И, кстати, спасибо, что на этот раз не написал это в текстовом сообщении.

— Никаких бумажных следов. Я учусь, — говорю я, постукивая указательным пальцем по виску. — Я прям вижу, как тебя вызывают в суд по какому-то делу. Затем вызывают к трибуне и говорят: «Мисс Гриффин, не могли бы вы зачитать суду ваш разговор с мистером Галло от двадцать восьмого сентября?»

Риона смеется, подыгрывая.

— Что ж, судья, он сказал: «Ты хочешь, чтобы я убил его для тебя?», и я ответила: «Да, пожалуйста, медленно, используя мотыгу». Но все это было в шутку, ваша честь. Тот факт, что он поскользнулся и упал на мотыгу позже той ночью, был совершенно случайным...

Мы спускаемся в кафе на первом этаже ее дома. Чистое, светлое помещение, где три раза в день доставляют свежую выпечку. Они получают заказы за считанные минуты, что абсолютно необходимо для всех юристов, работающих круглосуточно. Фирма Рионы делит здание с несколькими другими юридическими группами, поэтому все здесь выглядят занятыми, раздраженными и готовыми подать судебный запрет, если не получат нужное количество пенки в своем латте.

Я заказываю сэндвич, Риона — кофе и круассан. Когда я пытаюсь оплатить оба заказа, она влезает со своей кредитной картой наготове.

— Я должна тебя угостить, — говорит она как ни в чем не бывало, — потому что я пытаюсь тебя умаслить.

— Звучит не очень хорошо.

— Ничего страшного...

— Бьюсь об заклад.

Я иду за ней к ближайшему свободному столику. Она садится напротив меня, складывая руки перед собой, как я понимаю, это означает, что она собирается сделать деловое предложение.

— Мой брат выступает на митинге, — говорит Риона. — Это для Фонда свободы. Я хочу, чтобы ты позаботился о безопасности мероприятия. Ты будешь работать с командой мэра.

— Хорошо... — говорю я, задаваясь вопросом, в чем именно заключается услуга. — Хоть я и не какой-то там эксперт по безопасности...

— Я знаю, — говорит Риона. — Я просто хочу, чтобы там был кто-то из нашей семьи. Команда, которую они наняли, будет сосредоточена в первую очередь на мэре, а также на спикере. Я хочу, чтобы кто-нибудь присматривал за Каллумом.

Каллум — ее старший брат, тот, что женат на Аиде. У меня почти столько же мотивации охранять его, как и у Рионы. Вот почему я все еще жду неизбежной неприятности.

Подходит бариста с круассаном Рионы и моим сэндвичем. Я откусываю большой кусок. Риона оставляет свою еду нетронутой, желая закончить наш разговор до того, как поест.

— Это в субботу, — говорит она. — Тебе необходимо наблюдать за подготовкой и проведением мероприятия. Мэр хочет убедиться, что мы будем осторожны, потому что спикеру несколько раз угрожали смертью за последние несколько месяцев.

— Кто он? — прямо спрашиваю я.

Риона не ходит вокруг да около.

— Яфеу Соломон, — говорит она.

Я отложил свой сэндвич.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Тебе не нужно будет с ним разговаривать, — говорит Риона. — Он, вероятно, даже не увидит тебя.

Риона знает о моих прежних отношениях с семьей Соломон. Кроме моих братьев и сестер, она одна из немногих, кто знает.

Я сижу молча, размышляя.

Если бы кто-то другой попросил меня об этом, я бы просто сказал им «нет». Я не заинтересован в том, чтобы находиться рядом с Яфеу Соломоном, и особенно в том, чтобы защищать его. На самом деле, если бы я увидел, как какой-то убийца бросается на него с ножом, у меня возникло бы искушение просто отойти в сторону.

Но я действительно в долгу перед Рионой.

Вот почему она просит меня. Хороший юрист никогда не задает вопрос, на который он уже не знает ответа.

Я вздыхаю.

— С кем мне связаться из офиса мэра?

Риона позволяет себе улыбнуться, всего на секунду, довольная тем, что успешно втянула меня в это дело.

— Его зовут Джон Петерсон, — говорит она, отправляя мне его номер. — Он уже ждет твоего звонка.

Мне почти хочется рассмеяться.

— Конечно, он так и делает.

— Ты же знаешь, мне нравится, когда мои утки выстраиваются в ряд, — говорит Риона. Она смотрит на часы. — Мне лучше вернуться наверх.

— Ты ничего не съела.

— Возьму с собой.

Она берет круассан, завернутый в салфетку, следя за тем, чтобы пальцы были чистыми, затем делает быстрый глоток кофе.

— Спасибо, Данте, — говорит она.

— Сколько еще одолжений я тебе должен, пока мы не рассчитаемся?

Она смеется.

— Я не знаю, сколько стоят двадцать пять лет жизни?

— Думаю, по крайней мере, еще одно или два.

Она слегка машет мне рукой и направляется обратно к лифтам.

Я остаюсь на месте, чтобы доесть свой сэндвич. Нет смысла позволять хорошей еде пропадать даром.

23. Симона

Езда по центру Чикаго заставляет меня нервничать.

Я не знаю, это город так изменился, или просто мои воспоминания стерлись. В моем воображении город был словно послеполуденное золотое сияние — все стекла в высотных зданиях светились, как на закате. Я помню чистое и голубое озеро и реку, и великолепную архитектуру в стиле ар-деко между ними.

Теперь несколько роскошных магазинов вдоль Великолепной Мили заколочены досками, вероятно, из-за летних беспорядков и протестов, и весь город выглядит еще более тусклым и грязным, чем я помню.

Но это, вероятно, просто различие в моей собственной голове.

Я была влюблена в прошлый раз, когда была здесь. Тогда мне все казалось красивым. Я не замечала уродливых моментов.

Теперь, когда я стала старше, я смотрю на вещи реалистично.

— Что случилось, мама? — спрашивает меня Генри. Он сидит рядом со мной в такси и читает одну из книг «Дневник слабака». Он перечитывал их все по десятку раз, но ему нравится снова просматривать свои любимые моменты и показывать мне лучшие рисунки.

— Ничего, — говорю я. — Почему ты думаешь, что что-то не так?

— У тебя безумное лицо.

— Нет, не безумное.

— Тебе грустно?

— Возможно, немного устала, детка.

— Я устал в самолете. Так что я ненадолго уснул.

— Мне тоже стоило поспать.

Я прижимаю Генри к своему плечу и кладу подбородок ему на макушку. Его кудри такие мягкие. Он красивый мальчик — большие, темные глаза. Ресницы, которым позавидует любая девушка. Длинное, узкое лицо. Его руки и ноги уже такие же большие, как у меня, и все еще продолжают расти. Как у щенка, это просто показывает, каким он высоким будет, когда вырастет.

— Когда мы увидим бабушку и дедушку?

— Прямо сейчас. Мы встречаемся с ними за ужином.

— Хорошо. Я смогу показать им свою книгу.

По дороге мы проезжаем мимо отеля «Дрейк». Я не бронировала там номер по понятным причинам. Но невозможно избежать мест, которые я видела во время своего первого пребывания в Чикаго.

Я вижу точно то место, где была припаркована машина с шофером, когда я рыдала на заднем сиденье, а Данте рывком открыл дверь со стороны водителя и запрыгнул внутрь.

Смешно подумать, как я плакала из-за Парсонса. Как по-детски с моей стороны. Тогда моей самой большой проблемой было то, что я не посещала тот университет, который хотела. Я понятия не имела, насколько хуже все может стать.

Я потеряла любовь всей своей жизни.

Я потеряла своего ребенка.

Потом я потеряла сестру.

По крайней мере, я вернула Генри. Остальное — как пыль на ветру... разбросаны слишком далеко, чтобы когда-либо собрать их снова.

Такси останавливается перед рестораном. Я расплачиваюсь с водителем, пока Генри выпрыгивает на тротуар, горя желанием увидеть моих родителей. Он их любит. И они его обожают. Мой отец водит Генри в зоопарк и учит его готовить рис джоллоф. Мама играет с ним в криббидж и показывает, как рисовать акварелью.

Я ценю их отношения с моим сыном. Правда. Но если бы я когда-нибудь увидела, как они пытаются разрушить его мечту, как они сделали с моей... я бы вычеркнула их из нашей жизни без малейшего колебания. Я никогда не позволю своему сыну подчиняться чужой воле. Я собираюсь сделать для него то, что не смогла сделать для себя. Я позволю ему самому выбрать свой путь.

Хостесс ведет нас к столу, где уже сидят мои родители, потягивая по бокалу вина. Они встают, когда мы подходим, чтобы расцеловать нас в обе щеки.

— Ты выглядишь сильным, — говорит мой отец Генри.

— Я играл в баскетбол в международной школе в Мадриде, — говорит он.

— Тебе следует поиграть в гольф. Это спорт финансов и бизнеса, — говорит отец.

— Он любит баскетбол, — говорю я слишком резко.

— Ну, рост у него подходящий, — говорит мой отец. — Он высокий, как его дедушка.

Высокий, как и его отец. Но мы никогда не упоминаем этого.

Возможно, в наступившей тишине мои родители думают о Данте. Сомневаюсь, что при нормальных обстоятельствах они это делают, но невозможно не заметить этого конкретного слона в комнате в нашу первую ночь в Чикаго.

Папа быстро переключается на что-то другое.

— Как твои дела в школе, Генри?

Пока Генри рассказывает обо всем папе, мама спрашивает меня о его репетиторе.

— Она осталась в отеле, — говорю я. — Не захотела идти с нами на ужин.

— Ей должно быть нравится летать с вами по всему миру.

— Возможно. Хотя я уверена, что ей становится одиноко. Осенью она поступает в аспирантуру, так что мне придется найти кого-то нового. Впрочем, спешить некуда — Генри впереди всех в школе. Он мог бы легко взять отпуск на год, не отставая от программы.

— Он очень умный, — говорит мама, с гордостью глядя на него. — Он любит морепродукты? Мы могли бы заказать моллюсков для начала...

Еда вкусная. Я счастлива снова увидеть своих родителей. Но этот старый гнев кипит во мне, глубоко под поверхностью. Вернуться сюда даже на неделю было ошибкой. Мне следовало отказаться от работы и отказаться от приглашения моих родителей.

— В какие дни ты работаешь? — спрашивает отец.

— Завтра и послезавтра.

— Мы могли бы забрать Генри утром и отвезти его на Военно-морской пирс, пока ты будешь на съемках?

— Я уверена, что ему это понравится.

— Только не бронируй ничего на субботний вечер, — говорит отец. — После митинга будет вечернее мероприятие.

Мои губы сжимаются, но я киваю.

— Хорошо. Звучит заманчиво.

— Так приятно снова быть вместе, — говорит мама, улыбаясь.

Все вместе, кроме Сервы.

Я моргаю, чтобы сдержать слезы, и делаю глоток вина.

Не думаю, что ты когда-нибудь перестанешь скучать по людям, которых потерял.

Может быть, когда-нибудь боль станет слабее. Но пока этого еще не произошло.

24. Данте

В субботу утром я встаю рано, чтобы посмотреть подготовку к митингу. Было не так уж плохо работать с Питерсоном, главой службы безопасности мэра. Он бывший военный, как и я, поэтому мы с самого начала нашли общий язык. Мы договорились, что он возьмет на себя большую часть охраны толпы, в то время как я буду отвечать за внешние угрозы, такие как взрывчатка, беспилотники или атаки с дальнего расстояния.

Когда я приезжаю в Грант-парк, трибуна и периметр уже на месте. Политики будут произносить свои речи на одном конце Хатчинсон Филд, в то время как присутствующие рассредоточатся по лужайке. На западной стороне поля находится берег озера, а на восточной — ряд высотных зданий. Ближайшие здания находятся примерно в 1700 ярдах от трибуны, так что они не должны быть проблемой. Тем не менее, у меня под рукой есть зеркальный щит у основания трибуны.

Меня больше волнуют люди на поле. Все участники митинга должны пройти через металлоискатели, но парк представляет собой огромное открытое пространство. На самом деле у нас недостаточно охраны, чтобы быть абсолютно уверенными, что кто-то не пробрался через баррикады с пистолетом, спрятанным в куртке.

По этой причине я продолжаю говорить команде, чтобы они отодвинули ограждения еще дальше от трибуны.

— Никто не должен находиться ближе пятидесяти ярдов от сцены, — говорю я им.

— Но такой большой зазор перед трибуной выглядит странно... — жалуется Джессика. Она координатор мероприятия. Я могу сказать, что она думает, что я слишком усердствую с безопасностью. Что, вероятно, верно — это не моя область знаний. Я не привык уравновешивать нужды безопасности и защиты с нуждами корреспондентов, которые хотят получить фотогеничный ракурс.

— Это половина футбольного поля, — говорит она. — Да ладно, я уверена, что мы можем поставить ограждения чуть ближе...

— Ограждения стоят в десяти ярдах, — говорю я ей. — Это вполне в пределах досягаемости даже для неподготовленного стрелка с дешевым пистолетом.

Неторопливо подходит Питерсон. Рост у него чуть больше шести футов, телосложение пауэрлифтера, а борода как у лесоруба.

— В чем дело? — спрашивает он.

— Данте хочет отодвинуть ограждения, — говорит Джессика, едва скрывая свое раздражение. — Снова.

— Тогда лучше так и сделать, — говорит Питерсон.

— На пятьдесят ярдов? — шипит Джессика.

— Ну... может, в половину меньше, — говорит Питерсон, приподнимая бровь, чтобы посмотреть, согласен ли я с этим компромиссом.

— Да, — говорю я. — Хорошо.

Это первый из десяти или двенадцати конфликтов, которые у нас возникают по мере продолжения подготовки. Я заставляю Джессику убрать цветочные композиции, преграждающие выход со сцены, и говорю ей, что всех в зоне встреч и приветствий нужно проверять, даже тех, у кого есть пропуск прессы.

К тому времени, когда до митинга остается час, она выглядит заплаканной и разочарованной, как будто я все испортил. Может быть, так и есть. Я знаю, что веду себя как параноик, но Риона попросила меня выполнить работу, и я собираюсь сделать ее в меру своих возможностей.

Каллум — первый прибывший спикер. С ним Аида. Они идут медленнее, чем обычно, потому что Аида находится на восьмом месяце беременности. Она носит общего наследника Галло и Гриффинов — узы, которые навечно свяжут наши семьи.

Первую половину своей беременности она почти не появлялась на публике. Сейчас она в полном расцвете сил.

Когда она идет ко мне по траве, солнце светит ей на голову, и она выглядит как богиня — Деметра или Афродита. Ее вьющиеся темные волосы длиннее, чем я когда-либо видел, распущены по плечам. Стройная фигура обрела изгибы, а выражение лица такое счастливое, какого я никогда раньше не видел. Не веселое и озорное… просто искренне радостное. Глаза сияют, щеки налились румянцем, кожа и волосы выглядят здоровыми и яркими.

Она первая из моих братьев и сестер, у кого появятся дети. Глядя на нее, я чувствую такую гордость и радость.

Но это также причиняет мне небольшую боль. Я вижу Каллума рядом с ней, осторожно придерживающего ее за локоть, чтобы она могла безопасно пройти по неровной земле на своих высоких каблуках. Он помогает ей, защищает ее, вертится вокруг нее больше, чем когда-либо. Он вот-вот станет отцом, и могу сказать, что это значит для него гораздо больше, чем этот митинг или что-либо еще в мире.

Я ему завидую.

Я ни о чем не забочусь так, как он заботится о моей сестре и их ребенке.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорю я Аиде, целуя ее в щеку.

— О боже, — смеется она. — В этот момент ты понимаешь, что, должно быть, выглядишь размером с моржа, если твой брат начинает делать тебе комплименты, чтобы подбодрить тебя.

— Ты плохо себя чувствовала? — спрашиваю я ее.

— Нет, — говорит Каллум, бросая на нее строгий взгляд. — У нее лишь распухли ноги, потому что она слишком много работает.

— Все в порядке, — говорит Аида, подмигивая ему. — Ты можешь потом сделать мне массаж.

— Ты уже выбрала имя? — спрашиваю я ее.

— Я подумала, что мы могли бы назвать его в честь прадеда Кэла, — говорит она, ухмыляясь. — Тебе не кажется, что Руайдри легко произносится?

— Абсолютно нет, — говорит Кэл.

— Это означает «великий король».

— Ты не можешь быть королем, если никто не может произнести твое имя, — говорит Кэл. — Разве у тебя не было дедушки по имени Клементе?

— Звучит как Папа Римский, — говорит Аида, корча гримасу.

— Я думаю, теперь ты должна называть детей в честь предметов, — говорю я ей. — Эппл, Блю, Фокс и тому подобное.

— О, отлично! — весело говорит Аида. — Я назову его в честь места, где он был зачат. Милый, маленький Лифт Галло…

— Думаю, ты имеешь в виду лифт Гриффин, — поправляет ее Кэл.

— Лифт Гриффин-Галло, — говорит Аида. — Очень по-президентски.

— Кстати, ты будешь сидеть там, наверху, — говорю я ей, указывая на левую сторону сцены.

— Оооо, мягкие складные стулья!

— Только самое лучшее для моей сестры.

— Вы можете подождать там, если хотите, — говорю я им, кивая в сторону трейлера с закусками и напитками. — Они начнут выпускать людей на поле через минуту.

Аида сжимает мою руку.

— Спасибо за то, что нянчишься за всеми нами сегодня, — говорит она.

Когда она направляется к трейлеру, Кэл задерживается, чтобы поговорить со мной минутку.

— Я не думаю, что возникнут какие-либо проблемы, — говорит он. — Борьба с торговлей людьми — это, пожалуй, единственный двухпартийный вопрос, который у нас остался. Риона просто параноик.

— Ты собираешься выступать сразу после мэра? — спрашиваю я его.

— Ага. Мы очень сблизились за последние пару месяцев. Он собирается поддержать меня, когда я буду баллотироваться на его должность.

— Значит, он передает эстафету.

— Практически.

— Во сколько это нам обойдется? — говорю я тихим голосом.

Кэл фыркает.

— Около пятисот тысяч. Выплачиваются в виде «гонорара за выступления» на будущих мероприятиях.

Очень важно, чтобы Кэл стал мэром, чтобы мы могли одобрить остальную часть нашей застройки Южного Берега.

— А Яфеу Соломон идет сразу после тебя? — спрашиваю я.

— Верно, — Каллум внимательно смотрит на меня. — Аида сказала, что между вашими семьями есть какая-то история.

— Я встречался с ним однажды, — сухо говорю я. — Нас ничего не связывает.

— Хорошо, — говорит Кэл.

По выражению его лица я не могу понять, рассказала ли ему Аида всю историю или нет. Но по моему ответу ясно, что я не хочу об этом говорить. Поэтому Кэл не настаивает. Он просто хлопает меня по плечу и говорит:

— Скоро увидимся.

Остальная часть часа проходит в размытой деятельности — размещение посетителей на открытой лужайке, повторный обход периметра, проверка связи с отдаленными членами службы безопасности через наушники и так далее. Питерсон спорит с выступающими, расставляя их по местам на сцене, чтобы мне не приходилось разговаривать с Яфеу. Я даже еще не видел его, так как он прибыл последним, пока я был на южном конце лужайки, общаясь с офицерами полиции Чикаго.

Наконец, из динамиков начинает литься музыка, поскольку организаторы нагнетают энергию толпы. Они играют «Start Me Up» группы The Rolling Stones. Не знаю, откуда они берут свои плейлисты, но сочетание рок-звезд и занудных политиков всегда казалось мне странным.

Думаю, в Кэле нет ничего занудного. Он выглядит высоким, подтянутым, красивым и сильным, когда шагает по сцене, махая толпе. Когда я впервые встретил его, мне показалось, что он умный, но его высокомерие и напористость отталкивали. С этими голубыми, сфокусированными глазами он был похож на Терминатора Т-1000.

Аида раскрыла его с лучшей стороны. Придала ему немного юмора и обаяния. Я не сомневаюсь, что он станет мэром или кем бы там ни было после этого.

Я бы чертовски возненавидел это. Чем старше я становлюсь, тем меньше мне вообще нравится разговаривать с людьми.

Тем не менее, интересно смотреть, как публика реагирует на него, крича и аплодируя, как только он выходит на сцену. Кажется, многие из них также знают Аиду — они орут, когда она посылает воздушный поцелуй толпе. Себ сказал мне, что у них есть аккаунт в Instagram, который стал популярным. Я действительно стар — у меня даже нет Facebook, не говоря уже об Instagram.

Минуту спустя мэр следует за ними на сцену. Он невысокий, но харизматичный мужчина. Сверху у него лысина, а по бокам слишком длинные, седые волосы, очки без оправы, сидящие на крючковатом носу, и широкая, кривозубая улыбка. Несмотря на то, что он всего 5 футов 7 дюймов, его впечатляющий живот придает ему чувство собственного достоинства. Он машет толпе обеими руками, его пухлые пальцы напоминают мне мультяшные перчатки.

Мэр Уильямс настолько жуликоват, насколько это возможно, но в некотором роде добродушен. Он всегда был готов вести дела с ирландскими и итальянскими мафиозными семьями или с кем-либо еще, кто хочет поддерживать жизнь в городе с помощью взяток, услуг и обмена.

Тот факт, что он является мэром, был нам на руку. Но если Кэл станет мэром, то это принесет нам еще больше пользы. Чего мы не хотим, так это иметь на посту какого-то крестоносца или главу конкурирующей семьи.

Пока я размышляю, кто может выступить против Кэла, Яфеу Соломон поднимается по ступенькам на сцену. Я смотрю на него снизу вверх со своей позиции перед ограждениями.

Он выглядит почти точно так же, как когда я видел его в последний раз — высокий, стройный, в хорошо сшитом темном костюме. Его лицо такое же царственное, как всегда, без каких-либо новых морщин, которые я могу разглядеть. Только маленькие серебряные пряди в его черных волосах показывают, что прошло какое-то время.

Он не смотрит на меня. Он смотрит на большую толпу с довольным выражением лица. Это отличный результат — заслуга его дела.

На мгновение я предполагаю, что женщина, идущая позади него, — его жена. Затем он делает шаг в сторону от нее, и я вижу ее лицо полностью. И понимаю, что это Симона.

Я застываю на месте, уставившись на нее.

Я подготовился к встрече с ее отцом. Я ни на секунду не мог себе представить, что Симона будет с ним.

Я мучил себя, мельком видя ее на Ибице, в Париже, Лондоне, Майами... на снимках, сделанных папарацци, или на красных ковровых дорожках. Насколько я знаю, она никогда не возвращалась в Чикаго. Я никогда не думал, что она это сделает.

Теперь она стоит в тридцати футах от меня. Если бы она посмотрела вниз, то увидела бы меня. Но она вообще не смотрит на толпу. Она заняла свое место в самом углу сцены и уставилась на свои руки, очевидно, ей не нравится всеобщее внимание.

Я, блядь, не могу в это поверить. Не могу отвести от нее глаз.

Мэр встает, чтобы произнести первую речь. Я должен сканировать толпу, связываться с охранниками, убеждаться, что он защищен со всех сторон.

Но ничего из этого не делаю. Я прикован к месту видом Симоны.

Черт возьми, она в два раза красивее, чем раньше. Она, должно быть, единственная супермодель в мире, фотографии которой не передают всю ее красоту.

Мы были совсем детьми, когда встретились. Тогда она была прекрасна, но едва взрослая.

Теперь она женщина в полном смысле этого слова. В ней есть все, чем должна быть женщина — мягкая, но, в то же время, сильная. Стройная, но соблазнительная. Женственная и могущественная. Настолько сильная, что я не могу оторвать глаз от ее лица. Они как магнитом притягиваются к глазам Симоны, ее губам, коже, тонкой шее и полной груди, ее длинным ногам, скрещенным перед собой в лодыжках, и ее тонким рукам, сложенным на коленях.

В ее выражении лица появилась новая глубина эмоций. Словно в ее глазах целый роман, если бы я только умел их читать.

Мэр произнес всю свою речь, а я ни разу не отвел от нее взгляда. Она не подняла глаз, чтобы посмотреть на меня.

Не могу поверить, что мы так близко, а она даже не чувствует этого.

Мое желание к ней вернулось с ревом, как лесной пожар, подхваченный ветром.

Я сказал себе, что если я когда-нибудь увижу ее снова, я не буду этого делать. Я бы не позволил себе почувствовать то, что чувствовал раньше.

Что ж, теперь это происходит, и я понимаю, что у меня нет ни капли контроля. Я не могу удержаться от желания вскочить на эту сцену, поднять ее, перекинуть через плечо и унести прочь. Я хочу сорвать с нее этот сарафан и зарыться лицом между этих грудей... Я хочу вернуть ее единственным известным мне способом... снова завладев ее телом.

Я хочу этого и не могу перестать этого хотеть.

Я едва могу удержаться, чтобы не совершить это.

Мне приходится сильно стиснуть зубы и сжать кулаки по бокам.

Это то, что я делаю, когда Кэл встает, чтобы заговорить. Симона наблюдает, как он пересекает сцену. Наконец, ее взгляд скользит по мне.

Я могу сказать, в какой момент она меня замечает. Она застывает в кресле, выражение ее лица меняется с легкого интереса на абсолютный шок.

Она смотрит прямо на меня, наши глаза встретились.

И я чувствую, как смотрю на нее в ответ, моя челюсть сжата, а все мое тело напряглось от борьбы с тем, чтобы не выбежать на сцену. Я знаю, что, наверное, выгляжу холодным и злым. Но не знаю, как еще мне выглядеть. Я не могу улыбнуться ей, это было бы абсурдно.

Я не знаю, что делать. И это расстраивает меня еще больше. Я ненавижу то, что я здесь в этот момент, без предупреждения или подготовки, вынужден смотреть на эту женщину, которую я так долго любил. Я ненавижу это. Ненавижу то, что не могу прочитать выражение ее лица. Она выглядит расстроенной — это все, что я могу сказать. Потому что она боится? Или потому что она не хочет меня видеть? Нет никакого способа это узнать.

Кэл получает большой отклик от толпы. Я слышу, как они аплодируют почти после каждой строчки.

Толпа ревет прямо за моей спиной, но звук кажется далеким и приглушенным. Лицо Симоны заполняет весь мой обзор.

Это похоже на рекламный щит. Но на этот раз она так близко, что я действительно могу дотронуться до нее...

Я отвожу взгляд и пытаюсь сосредоточиться на своей настоящей работе. Я должен следить за тем, чтобы никто не выстрелил в Кэла. Он выглядит непобедимым там, за трибуной, просто входит в ритм своей речи.

Я сканирую толпу, как и положено, хотя знаю, что мой мозг не обрабатывает информацию обычным способом. Я должен искать людей, чье выражение лица не соответствует остальной части толпы. Чьи движения не совпадают. Высматривать людей, которые тянутся к своим курткам, людей, которые выглядят взволнованными, как будто пытаются на что-то настроиться.

Риона сказала, что Соломону угрожали смертью, но подавляющее большинство угроз ничего не значат. Даже сумасшедшие, которые пытаются действовать, почти никогда не добиваются успеха. Последним убийством политика на американской земле было убийство мэра Кирквуда, штат Миссури, в далеком 2008 году.

Поэтому я не думаю, что сегодня что-то произойдет. Но я все равно должен быть начеку. Я обещал Рионе. Я не могу отвлекаться только потому, что женщина, которая вырвала мое сердце, случайно появилась передо мной.

Кэл закругляется. Следующим идет Яфеу Соломон.

Я еще раз оглядываю толпу, затем смотрю на сцену, где Кэл стоит во весь рост за трибуной. Я вижу баннер с флагами на верхней части сцены. Расположение странное — они подвешены не на одном уровне друг с другом. На самом деле, пара флагов висит по диагонали, ведущей прямо к трибуне.

С эстетической точки зрения это выглядит странно. Интересно, пришлось ли Джессике передвинуть их после того, как я заставил ее поменять цветочные композиции?

Я вижу, что флаги слегка вздымаются при перемене ветра. День тихий, но флаги достаточно легкие, чтобы указать направление даже малейшему дуновению воздуха.

На самом деле, они выглядят почти так, как будто были устроены именно для этого...

Кэл представляет Яфеу Соломона. Соломон выходит вперед, присоединяется к Кэлу на трибуне и пожимает ему руку.

— Добрый день, братья и сестры, — говорит он своим глубоким, спокойным голосом. — Я так благодарен вам всем за то, что вы сегодня пришли поддержать наше дело. Не думаю, что в мире есть трагедия масштабнее, чем та, которая распространяется сейчас по всему земному шару и затрагивает людей каждой нации.

— Торговля людьми — это преступление против всех людей. Это преступление против человечества. Все мы рождаемся свободными — это самая важная характеристика людей, что никто из нас не должен быть рабом или инструментом для другого человека. Мы все должны быть свободны искать свое счастье в этой жизни.

— Это чудовищное бедствие принимает множество форм — принудительный труд, сексуальное рабство, браки по расчету и торговля детьми. Мы должны сформировать коалиции с такими группами, как Организация Объединенных Наций и…

Я не слушаю Соломона. Пытаюсь проследить линию флагов, понять, почему они расположены таким образом. Какую линию обзора они предоставили бы кому-то в нужном положении.

Высотки на противоположной стороне поля находятся далеко. В миле отсюда. Я не считал их угрозой, потому что только ничтожное меньшинство снайперов могло бы сделать такой выстрел.

На таком расстоянии время полета пули составляет пять или шесть секунд. Пришлось бы учитывать температуру, влажность, высоту над уровнем моря, ветер и скорость полета пули. Даже вращение Земли становится фактором. Математические вычисления сложны, и некоторые из них приходится выполнять на лету, если меняется ветер или угол наклона, или если цель движется.

Снайперы стреляют в голову, если на цели надет бронежилет.

Они не стреляют в тот момент, когда начинается речь. Они ждут, пока спикер войдет в полный поток, когда встанет в нужную позицию и не будет так сильно двигаться.

Яфеу Соломон произносит свою речь уже девяносто секунд. Если кто-то собирается выстрелить в него, это произойдет очень скоро.

Я смотрю через дорогу на высотки, высматривая движение в любом из окон. Не шевелится ли занавеска, или выглядывает лицо.

Вместо этого я вижу мгновенную вспышку. Она появляется и исчезает через четверть секунды. Свет, отражающийся от стекла или металла.

Я не останавливаюсь, чтобы подумать. Я бегу к сцене так быстро, как только могу.

Сначала Соломон ничего не замечает. Я уже почти прямо под трибуной, когда он прерывает свою фразу. Не знаю, узнает ли он меня. Он просто смотрит, застыв на месте.

Схватив зеркальный щит обеими руками, я поднимаю его и поворачиваю к солнцу, крича:

— НА ЗЕМЛЮ!

Я направляю зеркало в сторону высотки.

Солнечные лучи отражаются от широкой плоской поверхности и падают обратно на здание. Если в окне кто-то есть, зеркало направит ослепительный свет прямо на них. Настолько яркий, что он ослепит их.

Я не слышу выстрела. Я просто вижу, как пуля вонзается в сцену.

Соломон едва успел вздрогнуть, не говоря уже о том, чтобы нырнуть за трибуну. Он уставился на пулевое отверстие, слишком потрясенный, чтобы пошевелиться.

Симона хватает его сзади и тащит прочь. Кэл уже схватил Аиду и утащил ее со сцены. Толпа кричит, в панике устремляясь к дальней стороне поля.

Я продолжаю поворачивать зеркало в сторону высотки, зная, что в любую секунду еще одна пуля может вылететь прямо в мой череп.

Но второго выстрела так и не последовало. Снайпер знает, что облажался — он промахнулся, и теперь ему нужно убираться со своего места, пока копы не ворвались в здание.

Я бросаю зеркало и обегаю сцену в поисках Симоны.

Я нахожу ее сидящей на корточках вместе с отцом, они оба дико озираются по сторонам, пока команда безопасности и полиция Чикаго замыкают круг вокруг нас.

— Кто это был? — кричит Симона, широко раскрыв глаза.

— Кто знает, — говорит Соломон, качая головой.

Когда я смотрю на его лицо, я не уверен, что верю ему.

25. Симона

Видеть, как Данте Галло смотрит на меня из толпы, — один из худших сюрпризов в моей жизни.

Я почти не узнаю его — в двадцать один год он уже был самым крупным мужчиной, которого я когда-либо встречала. Сейчас он едва ли похож на человека. Он вырос по крайней мере еще на дюйм или два и стал еще крупнее. Просто мышцы поверх мышц, натягивающие края футболки, которая, должно быть, размера XXXL.

Его челюсть расширилась, на лбу и в уголках глаз появилось несколько морщин — не от улыбки. Похоже, он часто щурился на солнце.

Но что больше всего меняет его лицо, так это его выражение. Он смотрит на меня с чистой, неподдельной ненавистью. Он выглядит так, будто хочет вскочить на эту сцену и снести мне голову с плеч.

И, честно говоря, я не могу его винить.

После того как я уехала из Чикаго, я тысячу раз думала о том, чтобы позвонить ему.

Если бы я не была так слаба...

Если бы я не была так напугана...

Если бы я не была так подавлена...

Трудно вспомнить, каким было мое существование в те девять месяцев беременности.

Все цвета были выбелены из мира. Все выглядело как оттенки олова, стали, пепла и камня. Я пыталась смотреть фильмы, которые мне раньше нравились, пыталась слушать песни, которые любила, и просто не чувствовала... ничего.

Было так тяжело просто тащиться через маленькую квартирку, которую мы делили с Сервой в Мейфэре. Так трудно пойти пописать или выпить стакан воды. Мысль о том, чтобы взять трубку и набрать номер, пытаясь объяснить Данте, почему я ушла… это было слишком. Я не могла этого сделать.

А потом, после рождения ребенка, все стало намного хуже. Я чувствовала, что моего сына оторвали от меня, но также и то, что ему, возможно, было бы лучше с Сервой. Я была так зла на своих родителей за то положение, в которое они меня поставили, но также и за то, что я была обязана своей сестре — этим единственным шансом на счастье, единственным шансом, который она, вероятно, могла получить.

Я была так сбита с толку. И так одинока.

Я очень хотела связаться с Данте. Я тосковала по нему. Но знала, что он будет в ярости на меня. Я скрывала от него беременность. Из-за меня он пропустил рождение своего сына.

И я все еще была в ужасе от того, что может случиться, если он узнает. Я хотела обезопасить Генри. Я не хотела, чтобы его втягивали в мир насилия и преступности. Я продолжала вспоминать кровь, капающую с рук Данте, как устрашающе и чудовищно он выглядел той ночью в парке.

И я подумала, как бы он разозлился, если бы узнал, что я сделала.

Когда я вижу его сейчас в Грант-парке, он уже выглядит так, словно хочет меня убить. Насколько сильнее он разозлится, если когда-нибудь узнает правду?

Я не могу этого допустить.

Приехать в Чикаго было ошибкой. Я закончила съемку для Balenciaga — я должна уехать, как только митинг закончится.

Вот о чем я думаю, когда из ниоткуда Данте начинает бежать к сцене.

Я вскакиваю со своего места, думая, что он бежит прямо на меня.

Вместо этого он хватает какое-то большое круглое изогнутое зеркало и направляет его через поле. Пока он это делает, он вопит:

— НА ЗЕМЛЮ!

Я не понимаю, что происходит, но инстинктивно пригибаюсь, как и все остальные. Все, кроме моего отца. Он, кажется, застыл на месте, настолько же потрясенный, как и я.

Я вижу, как солнце отражается от зеркала Данте, а затем слышу резкий свистящий звук. На полу сцены появляется вмятина, как будто крошечный метеорит только что упал с неба.

Мой мозг говорит: Пуля. Это была пуля.

Все начинают кричать и убегать.

Каллум Гриффин хватает свою беременную жену и утаскивает ее прочь. Лицо Каллума бледно как мел. Они сидели прямо за тем местом, куда попала пуля. Еще бы пару футов выше, и она могла бы попасть его жене прямо в живот.

Я не убегаю — во всяком случае, не со сцены. Я подбегаю к папе, потому что понимаю, что пуля предназначалась ему, и, возможно, их будет еще больше. Хватаю его за руку и дергаю так сильно, как только могу, оттаскивая его от трибуны.

Единственный раз в жизни мой отец, похоже, не контролирует ситуацию. Он кажется растерянным и испуганным. Я тоже, но, видимо, чуть меньше, чем он. Я тащу его со сцены, чтобы мы могли присесть за ней.

Проблема в том, что я понятия не имею, с какой стороны ведется стрельба. Поэтому я тащу своего отца как можно глубже под сцену, надеясь, что это защитит нас.

Мгновение спустя огромная фигура Данте с глухим стуком падает рядом с нами.

Он спрашивает:

— Вы двое в порядке?

— Д-да, — заикаюсь я.

Это первые слова, которые мы сказали друг другу почти за десять лет.

— Кто это был? — спрашиваю я отца.

Не могу понять, кто мог хотеть его убить.

— Кто знает, — говорит папа, качая головой. Он выглядит сбитым с толку и ошеломленным.

Охранники смыкаются вокруг нас. Я чувствую себя параноиком и нервничаю — откуда нам знать, что кто-то из этих людей не был замешан в этом?

Как ни странно, я благодарна, что Данте рядом с нами. Какой бы ни была наша история, я видела, как он спас моего отца от той пули. Я думаю, он сделал бы это снова, если бы один из этих людей попытался нас застрелить.

Полиция загоняет нас в фургон спецназа на краю парковки. Они задают нам десятки вопросов, на большинство из которых мы не можем ответить.

Я не вижу Данте — кажется, он вернулся к сцене. Или, может быть, ушел.

Меня неудержимо трясет. Полицейские накинули мне на плечи одеяло и дали стакан воды. Каждый раз, когда я пытаюсь поднести чашку к губам, ледяная вода переливается через край и обливает мои руки.

Мне, наконец, удается сделать глоток, как раз в тот момент, когда великолепная рыжеволосая женщина протискивается сквозь полицейское оцепление.

Один из охранников пытается ее остановить:

— Минутку, мэм!

— Все в порядке, — говорит Данте, поднимая руку.

Он вернулся со сцены. И что-то держит в руке.

Рыжеволосая обвивает его руками и крепко обнимает.

— Боже мой, Данте! — плачет она. — Я знаю, что просила тебя быть начеку, но я действительно не ожидала такого…

Данте обнимает ее в ответ, как будто хорошо ее знает.

Я чувствую глубокий и уродливый укол ревности.

Я знаю, что не имею права. Но эта женщина просто такая красивая...

Если бы она не была такой высокой. Или так хорошо одета. Если бы ее волосы не были такого яркого рыжего оттенка… возможно, я смогла бы проглотить это чувство. Но вид огромных рук Данте, обнимающих ее тонкую талию, просто невыносим.

Данте отпускает ее, вместо этого поворачиваясь к одному из полицейских.

— Это пуля, — говорит он, бросая искореженный металл в ладонь офицера.

— Ты прикоснулся к ней? — говорит офицер.

— С нее не снять никаких отпечатков, — ворчит Данте. — Посмотри, в каком она состоянии. Не говоря уже о том, что их не было бы изначально. Этот стрелок профессионал. Такое расстояние… Лишь дюжина человек в мире могла сделать такой выстрел.

— Откуда ты знаешь? — подозрительно спрашивает полицейский.

— Потому что он сам был снайпером, — огрызается рыжая. — И чертовски хорошим, так что послушай, что он говорит. И поблагодари его за его службу, пока ты этим занимаешься.

— Верно, — бормочет полицейский. — Конечно.

Данте был снайпером?

Он служил в армии?

Я никогда не знала, чем он занимался все эти годы. Я пыталась найти его раз или два, но у него не было ни социальных сетей, ни каких-либо новостных статей о нем. Во всяком случае, я ничего такого не нашла.

Эта женщина, очевидно, знает Данте лучше, чем я. И она быстро встает на его защиту.

Я ужасно дрожу под своим одеялом. Она, должно быть, его девушка. Я смотрю на ее левую руку — ничего не могу с собой поделать. Кольца нет. По крайней мере, пока.

Это не имеет значения. Все это не имеет значения. Данте больше не мой — он был моим только на короткое время. Ему разрешено иметь девушку или даже жену. Я не имею права ревновать.

И все же, если бы ауры были видны, моя была бы ядовито-зеленой. Такой же ярко-зеленой, как глаза другой девушки.

— Это самодельная пуля, — говорит Данте полицейскому. — Бронзовый сплав. Невозможно отследить источник, не говоря уже о том, чтобы получить хороший, четкий отпечаток пальца. Лучше всего найти окно, из которого он стрелял, и посмотреть, не оставил ли он что-нибудь в комнате. Он, вероятно, убирался в спешке.

— В каком здании он был? — спрашивает полицейский.

— В том, — Данте указывает на высокое высотное здание с белым фасадом. Возможно, это отель, хотя с такого расстояния трудно сказать. — Думаю, он был пятью этажами выше, в юго-восточном углу.

Полицейский записывает все это в свой блокнот.

Большой, крепкий мужчина с бородой подходит и хлопает Данте по плечу, качая головой.

— Черт возьми, чувак. Я думал, ты просто параноик, — он смотрит на моего отца. — Кто-то хотел твоей смерти, друг мой.

У папы нет одеяла. Он сидит прямо и спокойно, оправившись от шока намного быстрее, чем я.

— По-видимому, да, — говорит он. Он уважительно кивает Данте. — Ты спас мне жизнь.

Данте пожимает своими огромными плечами с угрюмым выражением на лице.

— Может быть, — говорит он. — Он мог промахнуться в любом случае.

— Сомневаюсь, — говорит папа. — Данте Галло, не так ли?

Он протягивает руку для рукопожатия.

Данте смотрит на руку моего отца с выражением отвращения, как будто он предпочел бы не брать ее. Я уверена, что он не оценил тон моего отца — как будто, когда они встречались раньше, это было просто на коктейльной вечеринке. Папа ведет себя так, словно они случайные знакомые. Словно между ними нет вражды.

Он, конечно же, не приносит никаких извинений. И никогда этого не сделает. Я достаточно хорошо знаю своего отца, чтобы понимать это.

Спасение его жизни Данте ничего не значит. Мой отец благодарен, но это никак не изменит его мнения.

Не то чтобы это имело значение на столь позднем этапе.

Я думаю, что Данте не пожмет руку, но мой отец держит ее протянутой со спокойной настойчивостью, и, наконец, Данте быстро пожимает ее, а затем снова опускает.

— Ты придешь на сбор средств сегодня вечером? — спрашивает папа.

— Вы все еще собираетесь в этом участвовать? — удивленно спрашивает рыжая.

— Конечно, — отвечает отец. — Почему бы и нет?

— Ну, во-первых, ваш потенциальный стрелок все еще бродит где-то поблизости, — говорит она. Она наблюдает за моим отцом своими холодными зелеными глазами, внимательно изучая его. Она выглядит умной и почти хищной. Не тот тип женщин, с которыми можно шутить.

— Я уверен, что на мероприятии будет достаточно охраны, — говорит отец. — Я буду чувствовать себя в полной безопасности — особенно если Данте будет там. Ты будешь там присутствовать? Я хотел бы поблагодарить тебя публично.

Я вижу, как напрягаются мышцы на широкой челюсти Данте. Он открывает рот, чтобы ответить, и я почти уверена, судя по форме его губ, что он собирается сказать нет. Но рыжая перебивает его.

— Он будет там, — спокойно говорит она. Затем обращает на меня свои пронзительные зеленые глаза. Это так неожиданно, что я чуть не подпрыгиваю. Она окидывает меня взглядом с головы до ног. Я уверена, что она узнает меня.

— Я Риона Гриффин, — говорит она, протягивая мне руку.

Я пожимаю ее. Ее пальцы прохладные, сухие и мягкие. У нее свежий французский маникюр и крепкая хватка.

— Приятно познакомиться, — говорю я. — Я Симона Соломон.

Хотела бы я, чтобы мой голос был таким же уверенным и профессиональным, как у нее. Вместо этого он звучит как легкий писк, все еще дрожащий от нервов.

— Я знаю, — улыбается она. — Ты очень знаменита.

Я не знаю, что на это ответить. Я хотела бы знать, кто она, чем занимается и откуда знает Данте. Но нет никакого способа задать эти вопросы с какой-либо грацией.

Все, что я могу делать, это тупо сидеть там, пока она поворачивается обратно к Данте.

— Что ты собираешься сейчас делать?

— Хочу проследить за этим офицером до насеста, — говорит Данте. Видя, что никто из нас не понимает, он разъясняет. — До места, где находился стрелок.

— Вы занимаетесь этим делом, инспектор? — спрашивает Риона дразнящим тоном.

— Мне любопытно, — признается Данте.

Мой отец выглядит менее любопытным, несмотря на то, что в него стреляли. Он уже просматривает свой телефон, проверяя новости о неудавшемся покушении.

— Я пойду с тобой, — говорит Риона. Она оглядывается на меня. — Приятно познакомиться, Симона.

— Приятно познакомиться, — эхом повторяю я.

Данте вообще ничего не говорит. Он уходит от меня, не сказав ни слова, даже не взглянув в мою сторону.

Я смотрю, как его широкая спина удаляется.

Когда я снова оборачиваюсь, мой отец наблюдает за мной. Он смотрит на меня своими темными глазами, как будто побуждая меня что-то сказать.

Я держу рот на замке. Мне неинтересно слушать, что мой отец скажет о Данте, неважно хорошее или плохое. Если его мнение не изменилось, то я не хочу его слышать. А если и так — что ж, для этого уже слишком поздно. Сейчас это не принесет мне никакой пользы.

Так что я сижу в тишине, пока отец возвращается к просмотру своей ленты новостей.

26. Данте

Благодаря силе убеждения Рионы и небольшому давлению со стороны Каллума копы соглашаются впустить меня в гостиничный номер, который, по их мнению, использовал снайпер.

К тому времени, как они прибыли, он уже давно ушел — у него было достаточно времени, чтобы упаковать свое снаряжение. Но «свободный» не значит «пустой». Никто не может сидеть в комнате, не оставляя следов.

Например, он не удосужился передвинуть столик в гостиничном номере, который пододвинул ближе к окну. Я вижу следы на ковре, где изначально стоял стол. Теперь он прямо напротив окна, выходящего на восток, которое он, должно быть, использовал для своего выстрела.

Я предполагаю, что он выбрал этот отель, потому что он старый и окна на самом деле открыты. Он оставил створку открытой. Я вижу квадратное отверстие, которое он проделал в сетке, и кусок выброшенной сетки, лежащий на земле рядом с радиатором.

Я едва могу разглядеть Хатчинсон-Филд отсюда. У меня идеальное зрение, но я не могу разглядеть ничего, кроме самой сцены. Ни флагов, ни цветов, ни стульев, все еще стоявших на сцене, некоторые из них опрокинуты, так как все разбежались.

Однако снайпер все это четко видел через свой прицел.

По словам копов, он зарегистрировался в номере с помощью приложения отеля. Чудеса современных технологий — ему даже не нужно было идти на стойку регистрации за ключом. Он мог автоматически открыть дверь с помощью своего телефона.

Конечно, имя, под которым он зарегистрировался, фальшивое. Как и кредитная карта, которой он расплачивался. Номер в Royal Arms обходится в 229 долларов.

— Кто-нибудь видел, как он входил или выходил? — спрашиваю я одного из копов. — Может быть, одна из горничных?

— Никто из тех, с кем мы разговаривали, — отвечает коп. — Горничные работают только по утрам. Он заселился в номер в 13:20. По крайней мере, так говорит их компьютер.

Коп сообщает мне информацию, но без энтузиазма. Его раздражает, что я отношусь к нему подозрительно. Это должно быть особенно неприятно, поскольку этот коп, как и большинство копов в Чикаго, точно знает, кто я. Между Галло и полицией Чикаго нет теплых отношений.

У Рионы с ними немного лучшие отношения, хотя и ненамного. Она дружит с парой окружных прокуроров. Но она также не дает плохим парням вроде меня попасть в тюрьму.

Прямо сейчас она осматривает комнату почти с таким же любопытством, как и я.

— В мусорном ведре ничего нет, — говорит она, заглядывая туда.

Я вижу следы на верхней части стола. Именно там снайпер установил свою винтовку. Я не могу понять, что это была за винтовка — не по паре царапин. Но я предполагаю, что у него была новейшая и самая лучшая — типа McMillan Tac-50 или Barrett M82A1.

Я склоняюсь к Tac-50. Пуля, которую я нашел, выглядела как 50-го калибра. Tac-50 производятся прямо в старых добрых США, в Финиксе. Я видел много таких в Ираке. Сам использовал такой однажды, после того как мой L115A3 был взорван самодельной гранатой.

Это оружие также установило самые последние рекорды по стрельбе на дальние дистанции. У него больше всего подтвержденных убийств на расстоянии более 1367 ярдов.

— Вы уверены, что нападающий был один? — спрашивает Риона копов. — Разве снайперы обычно не работают в группах?

Вторую часть этого вопроса она адресует мне.

Она знает, что у меня был напарник в Ираке — Рэйлан Бун, парень из Кентукки.

— Иногда да. Иногда нет, — говорю я. — Раньше нужно было, чтобы кто-то проводил бы измерения и делал расчеты. Теперь для этого есть дальномеры, баллистические калькуляторы, портативное метеорологическое оборудование, программное обеспечение для баллистического прогнозирования…

Тем не менее, нет ничего лучше, чем иметь другого человека на чеку. Все эти бесконечные часы, проведенные на корточках в разбомбленных зданиях и полуразрушенных башнях... разговаривая, ожидая, прикрывая друг друга от пули в затылок. Рэйлан теперь мне брат, почти такой же, как мои настоящие братья.

Однако у меня такое чувство, что этот парень работал один.

Для этого нет ни причин, ни доказательств. На это указывает просто пустота комнаты, точность, с которой он удалил все следы за собой. Этот парень перфекционист. А перфекционисты не очень хорошо переносят других людей.

Я снова смотрю в его поле зрения. Вижу, как выстроены флаги, и другие маркеры, которые он установил по пути — белую ткань, привязанную к линии электропередач. Веревка на краю ветки дерева.

Направление и скорость ветра могут резко меняться на пути полета пули. Он был осторожен, устанавливая маркеры по пути. Возможно, датчики тоже. И то, как флаги были выстроены на сцене... это не было совпадением. Должно быть, он был там, внизу. Или у него был кто-то изнутри.

Мы могли пройти мимо друг друга. Я пытаюсь вспомнить лица организаторов и служб безопасности, вспоминая, был ли кто-нибудь, кто вел себя странно или казался неуместным.

Если и был, то тогда я его не заметил.

Я опускаю взгляд на стол. Вижу мельчайшие остатки пороха, гораздо мельче песка. Вижу блеск графита и белые зерна аконита. Я делаю глубокий вдох носом. Он определенно пахнет нитроцеллюлозой.

— Знаешь, это не кокаин, — усмехается один из копов. — Удовольствия тебе не доставит.

— Нет, нет, пусть ищейка поработает, — смеется его напарник.

Вижу, что Риона хочет вступить с ними в перепалку, но я качаю головой, чтобы показать ей, что мне все равно, что думают эти долбоебы.

— Что-нибудь еще, инспектор Клузо? — саркастически спрашивает один из копов.

— Нет, — говорю я. — Больше ничего.

Копы продолжают вытирать пыль в номере в поисках отпечатков пальцев — что бесполезно для отеля — и прочесывать ковры и шторы в поисках улик. Мы с Рионой спускаемся обратно на первый этаж.

— Итак? — говорит она выжидающим тоном.

— В номере не на что смотреть, — пожимаю я плечами.

— Нет, мне интересно, планируешь ли ты пойти на фуршет.

— Зачем мне это? — хмурюсь я.

Она фыркает.

— Ты собираешься делать вид, что тебе все равно? Я видела твое лицо, когда ты заметил, как она пересекает сцену.

— Ты знала, что она будет здесь? — спрашиваю я, поворачиваясь к Рионе.

— Нет, — спокойно говорит она. — Но мне не жаль, что она пришла. У вас двоих есть незаконченное дело.

— Нет, — говорю я таким тоном, который обычно отпугивает собеседника от того, чтобы сказать мне что-нибудь еще. Но Риона зарабатывает на жизнь спорами. Ничто, кроме полного удаления ее голосовых связок, не заставит ее замолчать.

— Верно, — говорит она. — Вот почему ты такой жизнерадостный и оптимистичный. Потому что ты эмоционально здоров во всех отношениях.

— Ты не мой психиатр, — огрызаюсь я на нее.

В армии нам иногда приходилось посещать психиатра. Я чертовски ненавидел это.

— Но я твой друг, — говорит Риона, глядя на меня своим пристальным взглядом. — Я думаю, тебе следует пойти.

— Она ушла от меня девять лет назад, потому что ее семья считала, что я недостаточно хорош для нее. Сомневаюсь, что они поменяли свое мнение.

— Почему? — говорит Риона. — Ты заслуженный ветеран. Успешный застройщик недвижимости. К тому же, ты только что спас жизнь ее отцу, черт возьми.

— Я все еще Галло, — говорю я.

Я не перестал сносить людям головы только потому, что вернулся домой из Ирака. Я все тот же гангстер, каким был девять лет назад. На самом деле, даже хуже. Тот факт, что наш законный бизнес вырос вместе с нашей преступной организацией... Сомневаюсь, что это произведет впечатление на Яфеу Соломона. Не то чтобы мне было не похуй, что он там думает.

— Думаю, тебе следует пойти, — повторяет Риона. — Чтобы больше ничего не начинать. Просто покончить с этим и поставить точку.

— Никто не ставит точки, снова открывая дверь.

— Они также не делают этого, дуясь, — огрызается Риона.

Ее терпение лопнуло — она перестала быть милой со мной.

— Я поеду туда через час, — говорит она. — И заберу тебя по дороге.

— Не беспокойся.

— Надень костюм. Симпатичный.

— У меня нет костюма, — вру я.

— Тогда приходи голым, — ухмыляется Риона. — Если это не произведет на нее впечатления, то уже ничего не произведет.

27. Симона

Я так нервничаю, готовясь, что у меня трясутся руки — почти так же сильно, как после того, как пуля того снайпера пролетела в считанных дюймах мимо головы моего отца.

Интересно, Данте действительно придет сегодня вечером?

Я не думаю, что он это сделает. Он определенно не выглядел очень заинтересованным, когда папа пригласил его.

Не думаю, что он хочет меня снова видеть. Он вообще не разговаривал со мной после стрельбы. Ну… он спросил, все ли у нас в порядке. Но мне кажется, что он спросил бы об этом любого совершенно незнакомого человека. Это ничего не значит.

Он спас жизнь моему отцу. Я думаю, что это тоже ничего не значило. Данте работал охранником — он просто делал свою работу.

Рыжеволосую женщину звали Риона Гриффин. Она сестра Каллума Гриффина, олдермена 43-го округа. Данте, должно быть, связан с их семьей. Вот почему он руководил этим мероприятием.

Они, видимо, встречаются. Это единственное объяснение, которое я могу придумать.

Прошло девять лет. Я должна была знать, что сейчас он в отношениях. Я удивлена, что он еще не женат. Такой мужчина, ходячий образец мужественности... Женщины, должно быть, преследуют его, куда бы он ни пошел.

Я сама это видела, когда мы встречались. Куда бы мы ни пошли, женщины не могли оторвать от него взгляд.

Каждая женщина хочет знать, каково это — быть с таким большим мужчиной. Когда тебя поднимают и бросают на кровать, словно ты легкая, как перышко. Когда смотришь на эти руки, в два раза больше твоих собственных... невозможно не думать о том, насколько большими должны быть те части его тела, которые ты не видишь...

Я уже знаю ответ на этот вопрос, и мой разум все еще лихорадочно работает.

Конечно, Данте был с другими женщинами с тех пор, как мы расстались.

У меня самой были другие парни. Но никто из них не шел с ним ни в какое сравнение.

Ужасно, когда первый мужчина, с которым ты переспала, сложен как греческий бог. Все, кто приходит после, кажутся слишком смертными.

Я встречалась с фотографами, дизайнерами, другими моделями. С израильским банкиром и мужчиной, который владел собственным островом на побережье Испании. Некоторые из них были добрыми, некоторые остроумными. Но ни один из них не был Данте.

Они были просто парнями.

Данте — мужчина. Тот, кто впервые сформировал мое представление о том, каким должен быть мужчина. Тот, кто первым заставил меня влюбиться. Кто лишил меня девственности. И кто подарил мне сына.

Остальные по сравнению с ним были едва знакомыми.

Когда я чувствовала малейший трепет к одному из этих мужчин, я спрашивала себя: «Это любовь? Могу ли я снова влюбиться?»

Затем я оглядывалась назад, на всю боль и страдания тех лет, на месяцы, когда Данте и я были вместе. Они сияли в моем сознании так же ярко, как алмазы. Как бы я ни старалась похоронить их в грязи последовавших за этим страданий, эти воспоминания все еще были здесь, такие же твердые и сверкающие, как всегда.

Я смотрю на себя в зеркало, гадая, что видел Данте, когда снова увидел мое лицо. Он думал, что я выгляжу по-другому? Старше? Печальнее?

Я была так чертовски молода, когда мы встретились.

Я начинаю краситься, быстро и яростно.

Не думаю, что он придет сегодня вечером, но если он придет, я собираюсь выглядеть как можно красивее. Я знаю, что он больше не хочет меня — наверное, он меня ненавидит. Но я не буду выглядеть жалкой.

Я слышу, как мама кричит в соседней комнате. Ну, не то чтобы кричит, но определенно говорит более взволнованным тоном, чем обычно. Она недовольна тем, что папа все еще идет на фуршет сегодня вечером.

— Кто-то только что пытался тебя убить! — кричит она. — Если это не оправдание для выходного, то я не знаю, что еще может быть оправданием!

Генри отрывает взгляд от своей приставки. Он лежит на моей кровати и играет в Cuphead.

— Кто-то действительно пытался убить дедушку? — спрашивает он меня.

Я знаю, что иногда ты должен лгать своим детям. Генри появился на свет с такой суматохой и секретностью, что у меня больше не было сил. С тех пор, как он был маленьким, я говорила ему правду почти обо всем.

— Да, — говорю я. — Кто-то выстрелил в него, когда он произносил свою речь.

— Кто?

— Я не знаю.

— Полиция поймала его?

— Пока нет.

— Хм, — говорит Генри, возвращаясь к игре.

Дети не понимают смерти. Они знают, что взрослые придают этому большое значение. Но для них это как видеоигра. Они думают, что всегда смогут вернуться, даже если им придется начинать уровень сначала.

— Бабушка снова останется со мной? — спрашивает Генри.

— Нет, — говорю я. — Она идет с нами. Но Карли останется здесь.

— Можно мне заказать доставку еды и напитков в номер?

— Да. Закажи себе курицу или лосося — не только картошку фри, на этот раз.

Генри смотрит на меня, ухмыляясь:

— Картошка — это овощ, знаешь.

— Я так не думаю.

— Тогда что же это такое?

— Эээм... может быть, корнеплод?

Генри вздыхает.

— Это картофель, мам. Картофель.

Я не могу понять, прикалывается ли он надо мной. У Генри странное чувство юмора, вероятно, из-за того, что он слишком много времени проводит со взрослыми и недостаточно с другими детьми. Кроме того, я почти уверена, что он умнее меня, поэтому я никогда не бываю полностью уверена, когда спорю с ним. Он всегда рассказывает странные вещи, которые только что прочитал в какой-нибудь книге. И когда я потом гуглю, он обычно оказывается прав.

Я запускаю пальцы в его мягкие кудри, целуя его в макушку. Он на мгновение протягивает руку, чтобы обнять меня, не отрывая внимания от своей игры.

— Увидимся через пару часов, — говорю я ему.

Я не планирую задерживаться на вечеринке. Я хочу сама уложить Генри в постель, когда вернусь в отель.

Мама уже одета, когда я выхожу в главную комнату. Она выглядит не очень счастливой.

— Не могу в это поверить, — говорит она, быстро обнимая меня. — Я сказала твоему отцу, что мы должны пропустить прием...

— Вечеринка будет в центре, где проводятся мероприятия, — говорю я ей. — Не на открытом воздухе.

— Даже если так...

— Мы идем, — властно говорит мой отец. — Ты можешь пойти с нами или нет, Элоиза.

Моя мать вздыхает, губы тонкие и бледные от напряжения.

— Я иду, — говорит она.

Мы берем такси и едем в центр мероприятий Heritage House. Как только мой отец выходит из машины, его окружает пресса и вспышки дюжины камер. Очевидно, новость о стрельбе распространилась. Люди выкрикивают ему вопросы со всех сторон.

— У вас есть идеи, кто мог хотеть убить вас, мистер Соломон?

— Это был первый раз, когда вы подверглись нападению?

— Это как-то связано с вашей кампанией в пользу Фонда свободы?

— Вы все еще будете продолжать свою коалицию?

— Есть ли какие-либо комментарии о стрелке?

Отец выпрямляется во весь рост, встав лицом к полукругу камер и микрофонов.

— У меня действительно есть комментарий, — говорит он. — Для человека, который стрелял в меня сегодня — ты потерпел неудачу. Я все еще стою. И даже если бы тебе удалось убить меня, мое дело никогда не умрет. Это глобальная коалиция, глобальное движение. Человечество решило, что мы больше не будем терпеть порабощение и жестокое обращение с нашими наиболее уязвимыми членами. Я никогда не перестану бороться за прекращение торговли людьми, как и мои союзники здесь, в Чикаго, и по всему миру.

Я не знаю, готовил ли он эту речь заранее или придумал ее на лету. Мой отец всегда произносит свои реплики с точностью профессора и пылом проповедника. Его глаза горят, и он выглядит как сила природы.

Мне это кажется ужасающим. По-моему, это звучит так, будто он насмехается над снайпером. Этот человек все еще разгуливает на свободе. Если ему заплатили за выполнение этой работы, он, вероятно, намерен попробовать еще раз. Мне не нравится стоять здесь, на ступеньках, открытой и незащищенной.

Я чувствую облегчение, когда папа заканчивает свое заявление для прессы, и мы все можем войти внутрь.

Heritage House совсем не похож на дом — он больше похож на гигантский отремонтированный амбар со стенами, обшитыми кедровыми панелями, железными люстрами, гирляндами и панорамными окнами, выходящими в сад. Он простой и живописный, намного красивее, чем обычный бальный зал отеля.

Группа тоже не обычный струнный квартет. Она состоит из блондинки в белом хлопчатобумажном платье и ковбойских сапогах, с акустической гитарой, висящей на шее, и трех мужчин, играющих на бас-гитаре, скрипке и банджо. Их музыка совсем не банальная — она довольно приятная. У девушки низкий голос, сначала хриплый, а затем высокий, чистый, как колокольчик.

Официанты разносят подносы с шампанским и шипучим лимонадом с полосатыми трубочками. Я понимаю, что почти не ела весь день. Умираю с голоду. Я направляюсь к буфету, радуясь, что там настоящая еда, а не просто канапе. Начинаю наполнять тарелку виноградом, клубникой и креветками, в то время как беременная женщина рядом со мной делает то же самое.

Когда мы одновременно тянемся за сэндвичем с курицей и салатом, она поворачивается ко мне и говорит:

— О, привет еще раз!

Я тупо смотрю на нее, сбитая с толку тем, насколько знакомой она выглядит. Затем я понимаю, что сегодня утром мы вместе были на сцене — только она сидела с противоположной стороны, так что я только мельком видела ее.

— Ты жена Каллума Гриффина, — говорю я.

Женщина смеется — громко и заразительно.

— Ты не узнаешь меня, Симона? Это из-за живота?

Она поворачивается боком, чтобы показать мне свой беременный животик во весь великолепный профиль.

Я смотрю на ее лицо — эти ярко-серые глаза на фоне загорелой кожи и широкой белозубой улыбки.

— Аида! — ахаю я.

— Верно, — ухмыляется она.

Она была таким тощим, диким, почти одичавшим ребенком. Я не могу связать образ, который сложился у меня в голове — ободранные колени, спутанные волосы, грязная мальчишеская одежда — с очаровательной женщиной, стоящей передо мной.

— Ты такая красивая! — говорю я, прежде чем успеваю остановиться.

Аида только сильнее смеется. Кажется, она думает, что это лучшая шутка в мире.

— Держу пари, ты этого не предвидела! — говорит она. — Никто не думал, что я вырасту такой горячей, когда бегала вокруг, как Маугли, терроризируя соседских детей. Одним летом я даже ни разу не надевала обувь и не чистила зубы.

Я хочу обнять ее. Мне всегда нравились Аида и Себастьян, и даже Неро. Энцо тоже был добр ко мне. Все они были добры — больше, чем я того заслуживала.

— Я читала твое интервью в журнале Vanity Fair, — говорит Аида. — Проверяла, не выразишь ли ты мне респект, но увы…

— Боже, я ненавижу это делать, — качаю я головой.

— Самая высокооплачиваемая модель 2019 года, — говорит Аида. — Я следила за тобой.

Я чувствую, что краснею. Мне никогда особо не нравилась сторона «славы» в модельном бизнесе. К счастью, топ-модели далеко не так известны, как актеры или музыканты. Или их не так уж легко узнать без профессиональных макияжей и укладок. Так что большую часть времени я все еще могу передвигаться анонимно.

— Кто номер один в этом году? — дразнит меня Аида. — Ты ненавидишь ее до глубины души?

— Я правда не обращаю внимания ни на что из этого, — качаю я головой. — Я имею в виду, что благодарна за работу, но…

— О, да ладно, — говорит Аида. — Мне нужны грязные подробности. Кто хороший, а кто полное дерьмо? Кто спит друг с другом, о ком я бы никогда не догадалась?

Не могу поверить, насколько Аиде удалось сохранить эту дикую энергию, которая была у нее в детстве. Она такая оживленная и игривая. У нее есть вся жизнерадостность мира, в то время как у меня, кажется, нет больше ни капли.

Я пытаюсь подыграть, придумать что-нибудь, что могло бы ее позабавить.

— Ну, — говорю я. — Был один фотограф…

Прежде чем я успеваю продолжить, к нам присоединяется Каллум Гриффин.

— Извините, что у нас не было возможности познакомиться должным образом раньше, — говорит он, пожимая мне руку.

— Да, — говорит ему Аида притворно-напыщенным тоном. — Как же небрежно с твоей стороны не представиться под обстрелы пуль, любовь моя.

— Вижу, вы познакомились с моей женой, — говорит Каллум. Видно, что он привык к поддразниваниям Аиды.

— На самом деле мы давно знакомы, — говорит Аида.

— Правда? — Каллум приподнимает густую темную бровь.

— Да. Ты и понятия не имел, что я дружу с самой великолепной женщиной в мире, не так ли? — смеется Аида.

— Я женат на самой великолепной женщине в мире, — говорит Каллум, улыбаясь ей.

— О боже мой! — Аида сжимает его руку сквозь пиджак. — Ну что за очаровашка. Неудивительно, что тебя продолжают избирать на разные должности.

— Спасибо, что пришли сегодня на митинг, — говорит мне Каллум. — Это благое дело.

— Да, спасибо, Симона, — торжественно говорит Аида. — Знаю, что большинство людей выступают за торговлю детьми, но не ты. Ты категорически против этого, и я это уважаю.

— Да, — говорю я, стараясь не рассмеяться. Аида ничуть не изменилась. Возможно, она выросла, чтобы выглядеть как жена политика, но ее беззаботное сердце осталось таким же.

Снова взглянув на живот Аиды, я говорю:

— Поздравляю вас. Вы знаете, кто у вас будет?

— Мальчик, — с гордостью говорит Каллум. Я думаю, что он бы гордился в любом случае, но я была с Данте достаточно долго, чтобы знать, что значит сын для этих династических семей.

— Это замечательно! Я… — я прерываю себя на полуслове. Не раздумывая, я собиралась сказать, что у меня тоже есть сын.

— Что? — спрашивает Аида. Ее проницательные серые глаза изучают мое лицо. Я слишком хорошо помню, какая она умная и проницательная.

— Я просто хотела сказать, как я рада за тебя. Я уверена, что твоя... семья, должно быть, так взволнована.

Это первый раз, когда я упоминаю Данте, пусть и косвенно.

Аида по-прежнему внимательно смотрит на меня, слегка склонив голову набок.

— Так и есть, — мягко говорит она. — Все они.

Зная любопытство Аиды, я удивлена, что она еще не спросила меня о Данте. Ее сдержанность, вероятно, не является хорошим знаком. Это значит, что она знает, что между нами все еще не все в порядке.

— О, — говорит Каллум. — А вот и Ри.

Я прослеживаю его взгляд и вижу Риону Гриффин, входящую в комнату, одетую в потрясающее кобальтовое платье. Платье скромное, с длинными рукавами, но оно идеально облегает ее фигуру. Этот насыщенный синий цвет на фоне ее кремовой кожи и ярких волос гораздо привлекательнее, чем любое количество обнаженной плоти.

И, конечно же, Данте следует в дюжине футов позади нее. Мое сердце взлетает вверх, как перепелка, выскочившая из кустов. Так же быстро стрела пронзает его, когда суровый взгляд Данте скользит по мне, как будто меня там вообще нет.

Интересно, пришли ли они с Рионой вместе? Они, должно быть, прибыли в одно и то же время.

Я чувствую, как Аида наблюдает за мной, следя за моей реакцией на ее брата. Хотела бы я сохранить свое лицо таким же неподвижным и каменным, как у Данте.

— Ну давай же! — резко говорит Аида, хватая меня за руку. — Пойдем поздороваемся!

У меня нет выбора. Она тащит меня к Данте с удивительно сильной хваткой для кого-то, кто меньше меня и уже носит в себе другого человека.

Она практически толкает меня прямо к нему, говоря:

— Эй, братик! Это я — твоя единственная сестра. Просто хотела показать тебе, что я жива, раз уж ты забыл меня проверить.

— Я видел, как Кэл утащил тебя со сцены, — хрипло говорит Данте.

Он не смотрит на меня. Но я чувствую напряжение между нами — сильное и наэлектризованное. От него волосы встают дыбом на затылке. Я боюсь, что он повернется ко мне лицом. И все же я терпеть не могу, когда он игнорирует меня.

— Ты помнишь нашу подругу Симону, не так ли? — говорит Аида.

— Аида, — говорит Данте таким низким рычанием, что это больше похоже на вибрацию. — Прекрати страдать херней.

Аида игнорирует его.

— Симона как раз говорила, как сильно ей нравится эта песня и как она хочет потанцевать. Почему бы тебе не пригласить ее на танец, старший брат?

Я не знаю, как у нее хватило смелости сказать это, преграждая ему путь, в то время как Данте выглядит достаточно сердитым, чтобы одним движением руки убрать ее со своего пути.

Он переводит свой взгляд на меня, как будто я действительно сказала, что мне нужен партнер по танцам.

Я пытаюсь пробормотать отрицание, в то время как Аида говорит прямо надо мной.

— Давайте! Я знаю, ты помнишь, как танцевать, Данте.

К моему удивлению и без моего согласия, Данте кладет свою огромную руку мне на талию и тянет меня на танцпол. Это первый раз за девять лет, когда он прикоснулся ко мне. Я чувствую тепло его руки через тонкий материал моего платья. Чувствую мозоли на его ладони.

Я помню, какой он сильный. Как легко ему было поставить меня в нужное положение.

Но он никогда не был таким жестким раньше. С тем же успехом я могла бы танцевать со статуей. Мы никак не соприкасаемся, не считая того, что одной рукой он держит мою ладонь, а другой придерживает меня за талию. Он смотрит прямо перед собой, поверх моего плеча. Его рот выглядит мрачным и сердитым.

Это пытка — быть так близко к нему, но при этом иметь так много пространства между нами.

Я не могу этого вынести. Я не могу вынести его ненависть.

Я пытаюсь придумать, что сказать — что угодно. Все, о чем я думаю, кажется нелепым.

Как твои дела?

Чем занимался все эти дни?

Как поживает твоя семья?

Данте кажется таким же озадаченным. Или предпочитает тишину. Песня играет меланхолично и медленно.

Не думаю, что он собирается заговорить со мной — мы закончим этот танец в тишине, а затем разойдемся.

Затем, словно слова причиняют ему боль, Данте говорит:

— Тебе действительно нравится эта песня?

— Не знаю, — шепчу я.

Я была слишком напряжена, чтобы даже обратить на нее внимание. Теперь я смотрю на сцену.

Девушка тихо поет в микрофон. Песня простая, с легким мотивом кантри. Ее голос низкий и чистый, перекрывает звуки акустической гитары. Она насвистывает бридж, поджимая губы и издавая звук, похожий на пение лесного жаворонка.

July — Noah Cyrus

— Песня называется «July», — говорит Данте.

Мы познакомились в июле. Я не знаю, хочет ли он напомнить мне об этом, или просто ведет светскую беседу, потому что больше ничего не хочет мне говорить.

Моя грудь горит, как будто я пробежала мили, а не танцевала медленный танец.

Я чувствую запах Данте, сильно мужской. Он пользуется не тем одеколоном, что раньше, но запах его кожи тот же — пьянящий и свежий. Я вижу, как перекатываются его мускулы под тяжелым пиджаком. Теперь он танцует лучше. Но ни в его теле, ни на лице нет удовольствия.

Боже, это лицо...

Темная тень вдоль всей его челюсти, заметная даже тогда, когда он чисто выбрит. Глубокая ямочка на подбородке. Черные глаза, самые темные и свирепые, которые я когда-либо видела. Густые темные волосы, которые выглядят влажными, даже когда это не так, зачесаны назад.

Я хочу его. Так же сильно, как и всегда. Даже больше...

Как будто это желание росло и распространялось внутри меня все это время, а я даже не подозревала. Все то время, когда я думала, что покончила с ним... оказалось, я вообще никогда его не отпускала.

Я чувствую, как горячие слезы щиплют глаза. Быстро моргаю, чтобы избавиться от них. Я не могу позволить ему увидеть меня такой.

Данте прочищает горло. Все еще не глядя на меня, он говорит:

— Я читал о твоей сестре. Мне жаль.

Я издаю сдавленный звук, который чем-то похож на «Спасибо».

— Там было сказано, что ты усыновила ее сына.

Все вокруг нас замедляется. Светильники — это размытое золотое пятно. Стены, обшитые деревянными панелями, скользят мимо как в замедленной съемке. Знаю, что песня вот-вот закончится, но последние такты, кажется, тянутся бесконечно.

Я могла бы сказать Данте правду прямо сейчас.

Я могла бы сказать ему, что Генри — его сын.

Но меня останавливают две вещи:

Во-первых, я понятия не имею, связан ли Данте все еще с итальянской мафией. Я предполагаю, что, скорее всего, да. Как бы ни вырос его бизнес за последние девять лет, я сомневаюсь, что он избавился от всех следов своей прежней работы или избавился от своих связей с преступниками Чикаго. Он все тот же опасный человек, как и всегда, возможно, даже более опасный.

И вторая, более трусливая причина...

Данте будет в ярости, когда узнает.

Когда я уезжала, я думала о ребенке только как о своем. Мой, чтобы защищать, мой, чтобы заботиться. Я считала своим правом увезти своего ребенка в другую страну, в более безопасную жизнь.

Но когда Генри вырвали из моих рук в больнице, я начала думать по-другому. Каждый раз, когда я упускала какой-то момент его жизни из-за работы — первые шаги или первое слово, — я понимала, как многое пропускал и Данте.

Скрывать свою беременность было ужасно.

Скрывать сына было непростительно.

Поэтому я не могу сказать правду о Генри, потому что боюсь. Боюсь Данте.

Я ловлю себя на том, что глупо киваю. Веду себя так, как будто Генри действительно мой племянник. Продолжаю лгать, потому что не знаю, что еще делать.

Песня подходит к концу, и Данте отпускает мою руку.

Он слегка кивает мне, почти кланяется.

Затем уходит от меня, не сказав больше ни слова.

А я остаюсь стоять там, несчастная и одинокая, каждая клеточка моего тела тоскует по мужчине, исчезающему в толпе.

28. Данте

Почему я танцевал с ней?

Будь проклята Аида за то, что сует свой нос туда, куда не следует.

Я привык к полному игнорированию моей сестрой чужих границ, но в этот раз она зашла слишком далеко. Она знает, что Симона под запретом во всех смыслах. Я не говорю о ней. Я даже не думаю о ней.

Но это не совсем так, не так ли?

Я думаю о ней каждый чертов день, так или иначе.

Почему это никогда не проходит?

После того, как она ушла, я, кажется, на какое-то время сошел с ума. Я видел Симону повсюду — на углах улиц, в ресторанах, в проезжающих машинах. Каждый раз я поворачивал голову, думая, что это действительно она, только чтобы понять, что это была незнакомка. Кто-то, кто на самом деле совсем не был похож на нее.

А потом начался настоящий вынос мозга. Ее лицо стало появляться на обложках журналов, в розничных магазинах и в отделах косметики. Ее новая карьера казалась жестокой шуткой, призванной мучить меня. Однажды я заснул, смотря телевизор, и проснулся от звука ее смеха — она была на The Late Show, где давала интервью Стивену Колберту.

— Так каково это — быть самой красивой женщиной в мире, Симона? Как у самого красивого мужчины, у меня есть кое-какие мысли… — Смех в зале.

Я не мог от нее отделаться. Мне негде было спрятаться.

Я ненавидел Чикаго. Я ненавидел свою работу. Я даже ненавидел свою семью, хотя это была не их вина. Я ненавидел все то, что заставило Симону уйти от меня. То, что сделало меня недостойным ее.

Я больше не хотел быть самим собой — мужчиной, который любил ее и не был любим в ответ.

Так я пошел в армию.

Я полетел через весь мир в богом забытую пустыню, просто чтобы найти место, где мне не пришлось бы видеть ее лицо.

Хотя оно все равно мне мерещилось. Я видел ее лицо в казармах, в песчаных дюнах, в пустых звездных ночах. Оно всплывало за моими закрытыми веками ночью, когда я пытался заснуть.

Я бы сказал, что запомнил каждую деталь.

И все же, на митинге у меня перехватило от нее дыхание. Я не помнил и четверти того, какой красивой она может быть.

Сегодня вечером она выглядела еще более сногсшибательно. На ней было простое белое платье с лямкой на одном плече и изящным разрезом на левом бедре. Каждый раз, когда она двигалась, я мельком видел эту длинную ногу и ее темно-бронзовую кожу на фоне сияющей белизны.

Ее талия казалась узкой и тонкой под моей ладонью. Но фигура была полнее, чем раньше. Вот почему ее называют Телом — потому что такого тела не было ни у кого во всем творении. Любая другая женщина в мире — лишь ее бледное подобие. Как будто все они были созданы по ее образу, но не с тем же мастерством. Она — картина Пикассо, а все остальное просто открытки.

Почему она ушла от меня?

Я знаю почему. Я знаю, что подвел ее той ночью, оставив ее одну напуганную в парке. Я знаю, что напугал ее, когда появился, обезумевший и истекающий кровью. И знаю, что она была на грани того, чтобы бросить меня еще до этого, потому что я не был тем мужчиной, которого она собиралась любить, тем, кого хотела для нее ее семья.

Так что, я думаю, вопрос, на который я действительно хочу знать ответ, заключается в том, почему она не любила меня? Почему она не любила меня так сильно, как любил ее я?

Я думал, что у нее были ко мне чувства. Я смотрел в ее глаза, и мне казалось, что я видел отражение своих собственных чувств. Я думал, что могу увидеть ее изнутри и узнать, что она испытывала ко мне.

Я никогда так не ошибался.

Теперь она снова здесь, как ангел, который посещает землю только раз в десятилетие. Я дурак, который хочет упасть к ее ногам и умолять ее забрать меня с собой на небеса.

Такой человек, как я, не заслуживает рая.

Я вижу, как музыканты заканчивают свое выступление. Организатор мероприятия возится с микрофоном, вероятно, собираясь вывести Яфеу Соломона на сцену для его речи.

Я помню, что он сказал о желании «поблагодарить меня публично». Меня это абсолютно не интересует. Мне не нужна ни его благодарность, ни чье-либо внимание.

Поэтому я начинаю двигаться к выходу.

Было глупо приходить сюда изначально. Не знаю, почему я позволил Рионе впутать меня в это. Что, по моему мнению, должно было произойти? Симона извинится? Будет умолять меня вернуться?

Она не делала этого на митинге, так зачем ей делать это здесь сегодня вечером?

Я бы все равно этого не хотел.

Она не хотела меня тогда, и уж точно не хочет сейчас. Ее статус взлетел как ракета. А я тот же гангстер, каким был раньше — немного статуснее, но все еще с синяками и разбитыми костяшками пальцев, если приглядеться.

Я уже почти у двери, когда Риона перехватывает меня.

— Куда ты идешь?

— Я не хочу слушать речь Соломона.

Риона откидывает назад прядь ярко-рыжих волос. Она хорошо выглядит сегодня вечером — она всегда хорошо выглядит. Но меня не обманешь ни платьем, ни каблуками. Она питбуль по своей сути. И я вижу, что она обдумывает, как сильно надавить на меня, после того как уже убедила меня прийти сюда сегодня вечером.

— Я видела, как ты танцевал с Симоной, — говорит она.

— Ага.

— Что она сказала?

— Ничего. Мы почти не разговаривали.

Риона вздыхает.

— Ты же знаешь, что она здесь всего на пару дней...

— Хорошо, — грубо говорю я. — Тогда я, вероятно, больше ее не увижу.

Я протискиваюсь мимо Рионы, покидая Heritage House.

После жары и давки на танцполе прохладный ночной воздух приносит облегчение. Риона забрала меня по дороге, так что ей все равно, если я уеду без нее.

Пересекая парковку, я вижу, как подъезжают Миколаш Вилк и Несса Гриффин на джипе Нессы. Мико за рулем, а Несса наклоняется, чтобы положить голову ему на плечо. Несса над чем-то смеется, и даже на худом, бледном лице Мико появляется улыбка. Его светлые волосы кажутся призрачными в полумраке салона автомобиля, а татуировки, поднимающиеся вверх по его шее, выглядят как темный ошейник.

Я поднимаю руку, чтобы помахать им, но они меня не видят, слишком поглощенные друг другом.

Черт возьми. Я не хочу завидовать, но трудно не чувствовать горечь, когда даже самая маловероятная пара, как они, смогли быть вместе, а мы с Симоной нет.

Миколаш ненавидел Гриффинов всеми фибрами своей души. Он похитил Нессу, их младшего ребенка. Он убил Джека Дюпона, телохранителя и лучшего друга Каллума. И все же каким-то образом, после всего этого, они с Нессой полюбили друг друга, поженились и даже помирились с семьей Гриффинов.

Думаю, во мне чего-то не хватает.

Какого-то основного компонента, необходимого для счастья.

Потому что единственный раз, когда я чувствовал это, были те несколько коротких месяцев с Симоной. А она, очевидно, не чувствовала того же.

Я заказываю Uber до дома. Свет в основном погашен — папа ложится спать рано, а Неро, вероятно, гуляет со своей девушкой Камиллой. Свет горит только в спальне Себа. Я вижу его высоко на третьем этаже, как маяк над темным морем лужайки.

Я бегу по передней дорожке. Тротуар потрескался. Двор полон опавших листьев. Старые дубы выросли такими высокими и густыми, что в доме слишком тенисто — постоянно полумрак, даже днем.

Это все еще красивый старый особняк, но так не будет длиться вечно.

Сын Аиды, вероятно, никогда не сможет здесь жить.

Может быть, если у Неро или Себа появится ребенок, еще одно поколение даст жизнь этим старым стенам.

Я не представляю, что у меня когда-нибудь будут дети. Несмотря на то, что мне едва за тридцать, я чувствую себя старым. Как будто жизнь уже прошла мимо меня.

Поднимаясь по ступенькам к входной двери, я вижу сверток на крыльце. Он маленький, размером с коробочку для колец, завернутый в коричневую бумагу.

В моем мире нельзя брать посылки без опознавательных знаков. Но она слишком маленькая, чтобы быть бомбой. Я полагаю, в ней может быть полно сибирской язвы.

В данный момент мне все равно. Я поднимаю ее и сдираю обертку.

Слышу, как что-то гремит внутри коробки. Звучит так, будто там что-то мелкое и твердое. Слишком тяжелое, чтобы быть кольцом.

Я открываю крышку.

Это пуля пятидесятого калибра, выточенная вручную на токарном станке. Бронзовый сплав. Пахнет маслом и порохом.

Я достаю ее из коробки, вертя прохладный скользкий цилиндр между пальцами.

Внутри лежит записка. Маленькая, квадратная и написанная от руки.

В ней говорится: Я знаю, кто ты.

29. Симона

Я завтракаю с родителями в их комнате. У нас смежные люксы, так что достаточно легко пройти через дверь между ними, все еще в пижаме, и сесть за стол, заставленный подносами для обслуживания номеров.

Мама всегда заказывает слишком много еды. Ей ненавистна мысль о том, что кто-то может остаться голодным, хотя она сама ест как птичка. Здесь стоят блюда со свежими фруктами, беконом, яйцами, ветчиной и выпечкой, а также кофе, чай и апельсиновый сок.

— Я заказала вафли и для Генри, — говорит она мне, когда я сажусь.

— Он еще спит.

После сбора средств мы с Генри обнялись и смотрели фильм до поздней ночи. Я была напряжена и расстроена из-за танца с Данте. Единственное, что меня успокаивало, — это ощущение головы моего сына, лежащей у меня на плече, и его спокойное, медленное дыхание после того, как он заснул.

— Что вы смотрели? — спрашивает меня мама. — Я слышала взрывы.

— Извини, — говорю я. — Надо было сделать потише.

— О, все в порядке, — мама качает головой. — Твой отец носит беруши, а я все равно не спала и читала.

— Мы смотрели «Человек-паук: Через вселенные», — говорю я ей. — Это любимый фильм Генри.

Вообще-то, мне он тоже нравится. Майлз Моралес напоминает мне Генри — умный, добросердечный, решительный. Иногда ошибается, но всегда пробует снова.

Кем бы я была в этом фильме?

Питером Б. Паркером, наверное. Испортил свою собственную жизнь, но все еще может быть, по крайней мере, хорошим наставником.

Это то, за что я цепляюсь. Я совершила так много ошибок, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы дать Генри хорошую жизнь. Я хочу дать ему мир и свободу найти в нем свой путь.

— Как спалось, папа? — спрашиваю я отца.

— Ну, — говорит он, отпивая свой кофе. — Ты же знаешь, что я могу спать где угодно.

Мой отец, кажется, добивается чего-то исключительно силой воли. Он никогда не позволил бы чему-то столь обыденному, как комковатый матрас или уличный шум, помешать ему уснуть.

— Чем нам сегодня заняться с Генри? — спрашивает мама.

— О... — я колеблюсь. Я планировала уехать из Чикаго сегодня. На следующей неделе у меня запланирована работа в Нью-Йорке — я подумала, что отвезу Генри туда пораньше, сходим вместе на несколько бродвейских шоу.

— Ты ведь еще не уезжаешь? — жалобно спрашивает мама. — Мы едва успели тебя увидеть.

— У тебя нет никакой другой работы до следующей недели, — говорит мой отец. — К чему такая спешка?

Я ненавижу, когда он связывается с моей помощницей. Надо сказать ей, чтобы она больше не давала ему мое расписание.

— Думаю, я могла бы остаться еще на день или два, — признаюсь я.

В этот момент раздается стук в дверь.

— Кто это? — говорит мама.

— Наверное, Карли, — говорю я ей. Комната Карли дальше по коридору. Мы все проспали допоздна, в это время она обычно начинает заниматься уроками с Генри.

Отец уже подходит, чтобы открыть дверь. Вместо миниатюрной фигуры Карли я потрясена, увидев широкие плечи Данте, заполняющие дверной проем.

— Доброе утро, — вежливо говорит он.

— Доброе утро. Заходи, — сразу же говорит отец.

Данте заходит внутрь. Его глаза находят мои, и моя рука крепко сжимает кружку с кофе. Жаль, что я не причесалась и не умыла лицо. И я бы хотела, чтобы на мне было что-то другое, а не пижама с маленькими ананасами.

— Присоединяйся к нам на завтрак, — говорит мама.

— Я уже поел, — хрипло отвечает Данте. Затем, чтобы смягчить отказ, он говорит:

— Однако спасибо.

— Выпей хотя бы кофе, — говорит папа.

— Хорошо.

Мама наливает ему кружку. Прежде чем она успевает добавить сахар, я говорю:

— Только сливки.

Данте снова переводит взгляд на меня, возможно, удивленный тем, что я вспомнила, какой кофе он любит.

Собравшись с духом, я беру кружку и протягиваю ему. Его толстые пальцы касаются тыльной стороны моей ладони, когда он берет ее. Я чувствую это короткое прикосновение на своей коже.

— Спасибо, — говорит Данте. Он говорит это мне, глядя в глаза. Впервые он посмотрел на меня без гнева на лице. Он по-прежнему недружелюбен, но это гораздо лучше.

— Итак, чем мы можем помочь тебе, Данте? — спрашивает мой отец.

Данте все еще стоит. Он неловко оглядывается в поисках места, куда бы поставить свою кружку, и останавливается на подоконнике.

— Я хочу знать, кто стрелял в тебя вчера, — прямо говорит он.

— Я тоже хотел бы это знать, — отвечает папа.

— У тебя есть какие-нибудь идеи?

— Боюсь, я нажил много врагов с этой новой коалицией. Можно было бы подумать, что это тема, с которой любой мог бы согласиться, но на самом деле она взъерошила перья многим важным людям. Мы призвали к введению жестких санкций против таких стран, как Саудовская Аравия, которые фактически разрешили рабство в пределах своих границ.

— Так вот откуда исходили угрозы убийством? — спрашивает Данте. — Из Саудовской Аравии?

— Некоторые, — говорит папа. — Были также из России, Китая, Ирана, Беларуси и Венесуэлы. Мы добились того, чтобы Государственный департамент понизил статус этих стран до уровня 3, что означает, что они считаются странами, которые не соблюдают минимальные стандарты прав человека в отношении торговли людьми.

Данте хмурится, размышляя.

— А как насчет внутренних угроз? спрашивает он.

— В Америке у нас тоже появилось много врагов, — признается папа. — Мы настаиваем на агрессивном судебном преследовании и более суровых приговорах для людей, которые способствуют торговле людьми в целях сексуальной эксплуатации на американской земле и за ее пределами. Например, гражданам США, которые арендуют для этих целей частные самолеты и морские суда. Я уверен, что ты знаком с потоком обвинений в адрес политиков и знаменитостей, которые посещали такого рода... вечеринки.

— Я слышал об этом, — ворчит Данте. — Есть конкретно кто-нибудь, кто мог бы обвинить тебя в этих обвинениях?

— Может быть, один человек, — говорит папа. — Но он остался безнаказанным, поэтому я не думаю, что у него есть большая мотивация для мести.

— Кто? — спрашивает Данте.

— Его зовут Роланд Кенвуд. Он издатель. Тоже активно занимается политикой. Богатый как грех, конечно. Вот почему дело так никуда и не продвинулось.

— Где он живет? — спрашиваю я.

— Здесь, в Чикаго, — вмешивается Данте. — Я знаю, кто он.

— Да, я уверен, что Каллум Гриффин пересекался с ним, — говорит папа.

— Думаешь, он рискнул бы нанять кого-нибудь, чтобы убить тебя, прямо у себя во дворе? — говорю я.

Мой отец пожимает плечами.

— Умственные махинации человека, который нанимал пятнадцатилетних девочек для своих вечеринок, выше моего понимания. Может быть, он хотел посмотреть, как все претерпит поражение. Или, может быть, это был вовсе не он. Я не детектив, а лишь дипломат.

Данте медленно кивает. Кажется, он считает, что это хорошая зацепка.

Дверь между двумя люксами открывается Генри входит, спотыкаясь, с заспанными глазами, его волосы спутаны вокруг головы, а полосатая пижамная рубашка застегнута так, что одна сторона свисает ниже другой.

Я замираю при виде его. Когда я вижу, как Данте смотрит прямо на своего сына, я даже не могу дышать.

Интересно, понимает ли Данте, насколько тихо стало в комнате. Генри, кажется, ничего не замечает. Он бросает на Данте быстрый, любопытный взгляд, затем направляется прямо к столу для завтрака.

— Есть блинчики?

— Да, — поспешно говорит мама. — Я имею в виду, там есть вафли…

Она снимает крышку с подноса.

Я все еще смотрю на Данте, мое сердце подскакивает к горлу.

Есть ли проблеск подозрения в его темных глазах? Или он просто видит мальчика, как и любой другой человек?

— Я позволю вам вернуться к завтраку, — говорит Данте нам всем.

Он направляется к двери.

Я вскакиваю и спешу за ним, ожидая, пока он выйдет в коридор, чтобы сказать:

— Подожди минутку!

Данте останавливается, медленно оборачиваясь.

— Я хочу пойти с тобой, — говорю я.

— Куда?

— Поговорить с этим Кенвудом. Я знаю, что ты собираешься с ним встретиться.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Если он пытается убить моего отца, я хочу помочь остановить его. Ты не всегда будешь рядом, чтобы блокировать любые пули, летящие в нашу сторону.

— Он узнает, кто ты, — говорит Данте.

— Ну и что? Может, это даже к лучшему. Как еще ты собираешься заставить его заговорить с тобой? Можно было бы подтолкнуть его к этому, если бы он действительно узнал кто я.

Данте хмурится. Ему совсем не нравится эта идея. То ли потому, что он думает, что это вызовет еще больше неприятностей, то ли потому, что не хочет проводить со мной время, не могу сказать.

— Я подумаю об этом, — говорит он наконец.

Он снова поворачивается, чтобы уйти. Я хочу сказать что-то еще, что угодно, но я не знаю, что.

Наконец я выпаливаю:

— Спасибо, Данте. За то, что спас жизнь моему отцу. И за то, что разбираешься с этим.

— Я ничего не обещаю, — говорит Данте. — Но я хочу знать, кто этот стрелок.

Я чувствую, как в моей груди разливается надежда.

Знаю, Данте делает это не для меня.

Тем не менее, если кто и может в этом разобраться, так это он.

30. Данте

Я не уверен, является ли снайпер местным или нет, но думаю, что да.

Перевозить такое оборудование за границу непросто. Лучше использовать местного стрелка — если вы сможете найти кого-нибудь с навыками, необходимыми для такой работы.

И я правда думаю, что такой высокомерный ублюдок, как Кенвуд, отдал бы приказ на убийство там, где он мог бы это увидеть. В чем удовольствие от убийства врага, если ты не можешь наблюдать за последствиями?

Я почти уверен, что порох был нитроцеллюлозным. Дюпон производит его на заводе в Делавэре. Этот тип пороха встречается реже, чем раньше, когда Дюпон был основным поставщиком для вооруженных сил.

Это заставляет меня думать, что снайпер либо стар, либо у него какая-то привязанность к этой конкретной смеси. Интересно, поставлялся ли порох еще какой-то группировке, кроме армии?

Кроме этого, у меня нет никаких зацепок.

Кроме записки.

Я знаю, кто ты.

Что это значит? Очевидно, ее оставил для меня стрелок. Я уверен, он был взбешен тем, что я испортил его работу. Ему не заплатят, так как Соломон не пострадал.

Но почему записка? Если он нашел мой дом и захотел отомстить, то мог бы просто спрятаться в кустах и выстрелить в меня.

Я знаю, кто ты.

Он просто дал мне знать, что выследил меня? Это было не так уж трудно сделать — о неудачном покушении говорили во всех новостях. Вопреки моим предпочтениям, Яфеу Соломон открыто назвал меня человеком, который вмешался. Найти мой дом достаточно просто.

Нет, сообщение означает нечто большее.

Я знаю, кто ты.

Он говорит о моем времени в армии. Я был частью второй волны солдат, отправленных обратно за границу после того, как Исламское государство захватило территории Ирака и Сирии. Мы работали с иракскими войсками, чтобы отвоевать Мосул, Анбар и Фаллуджу.

Снайперы имели решающее значение, поскольку большая часть боевых действий происходила в городских условиях. Мы прикрывали наземные войска, пока они прорывались через города, зачищая здание за зданием.

Иногда у снайперов-соперников были свои насесты, и нам приходилось проводить триангуляцию, устанавливать дымовые завесы и пытаться сбить их с толку. Если бы мы были передовой группой, снайперские бои длились бы несколько дней.

У меня было сто шестьдесят два подтвержденных убийства. Армия наградила меня Серебряной звездой и тремя Бронзовыми.

Все это ни хрена для меня не значит. Но это что-то значит для других людей. Может быть, для этого другого снайпера.

Он решил, что мы противники. Конкуренты.

Я достаю из кармана его пулю и снова перекатываю ее между пальцами. Он оставил это мне в качестве предупреждения.

Я пытаюсь представить, каким будет его следующий шаг. Опять нападет на Соломона? Или атакует меня?

Я закипаю от разочарования. Я не знаю этого человека, поэтому не могу догадаться, как он думает.

Единственный способ выяснить, кто он такой, это выяснить, кто его нанял. По этой причине мне нужно навестить Роланда Кенвуда.

Мы не совсем вращаемся в одних и тех же кругах. Хотя у нас есть общие знакомые, например, Каллум Гриффин и политики, которых Кенвуд держит в своем кармане, остальные его связи относятся к числу известных лиц Чикаго. Кенвуд — «звездный ублюдок», за неимением лучшего термина. Он известен тем, что устраивает роскошные и гламурные вечеринки, на которых присутствуют музыканты, спортсмены, модели и, конечно же, писатели.

Издательский дом Кенвуда специализируется на мемуарах. Он выпустил несколько самых продаваемых автобиографий последнего десятилетия, в том числе автобиографии двух последних президентов.

Вот почему я думаю, что мне все-таки может понадобиться Симона.

Я не знаменит, даже близко. Но она да.

Даже если Кенвуд ненавидит Яфеу Соломона всеми фибрами души, Симона могла бы попасть на одну из его вечеринок. Она станет жемчужиной мероприятия — одно из самых известных лиц на планете.

Мне не нравится эта идея. Во-первых, потому что каждая секунда, которую я провожу рядом с ней, — чистая пытка. А во-вторых, потому что Кенвуд опасен. Я уже ненавижу тот факт, что Симона проводит время со своим отцом, в то время как у него на спине нарисована мишень. Меня тошнит от мысли о том, что я принесу ее прямо в логово льва.

Но я не вижу никакого способа обойти это.

Я пишу ей, потому что не думаю, что смогу вынести ее голос по телефону.

Роланд Кенвуд устраивает вечеринку завтра вечером. Хочешь пойти со мной?

Симона отвечает сразу же:

Я в деле.

Мы подъезжаем к воротам поместья Кенвуда в Ривер-Норт. Я уже слышу громкую танцевальную музыку, доносящуюся из дома, хотя ничего не вижу сквозь густые заросли деревьев.

Охранники просматривают список гостей, не впечатленные Ferrari, которую я арендовал на ночь. Я надеялся, что они просто махнут мне рукой, если увидят меня в машине за четыреста тысяч долларов.

Не повезло. Они смотрят в окно на меня, хмурясь.

— Вас нет в списке, — ворчит один из них.

Симона наклоняется вперед. Она выглядит сногсшибательно в серебристом мини-платье, которое облегает ее фигуру. Ее волосы облаком вьются вокруг лица. Это делает ее черты особенно мягкими, молодыми и женственными.

— Ты уверен? — говорит она своим нежным, воспитанным голосом. — Я думаю, что мистер Кенвуд с особым нетерпением ждет встречи со мной. Ты ведь знаешь, кто я, не так ли?

— Да, — быстро отвечает второй охранник. — У меня все еще есть выпуск Sports Illustrated с вами на обложке.

Симона одаривает его своей самой очаровательной улыбкой. Я знаю, что она просто проводит нас через ворота, но я сгораю от ревности, когда вижу, как она смотрит на него своими кошачьими глазами, а ее густые ресницы трепещут.

— Это так мило! — говорит она. — Я бы хотела, чтобы он был у тебя с собой. Я бы его подписала.

— Я сообщу мистеру Кенвуду, что вы поднимаетесь, — вежливо говорит охранник.

— Спасибо! — говорит Симона, посылая ему воздушный поцелуй.

Я завожу машину, едва дождавшись, когда ворота откроются, прежде чем с ревом въехать. Я чувствую, как горит затылок. Симона сейчас еще более великолепна, чем когда я ее знал. Интересно, выдержу ли я то, как мужчины пускают на нее слюни, куда бы она ни пошла. Эти охранники не могли держать свои челюсти закрытыми. Мне хотелось выпрыгнуть из машины и выбить дерьмо из них обоих. А Симона даже не моя.

Не имеет значения. Это больше не вариант.

Девять лет назад Симона довольно ясно дала понять, что она ко мне чувствует.

Я никогда не дам ей еще одного шанса вырвать мое сердце и растоптать его. В прошлый раз я едва выжил.

Мы ускоряемся к дому. Симона слегка ахает, когда видит его. Я не думаю, что она впечатлена — место просто эпатажное. Это самый показушный особняк, который я когда-либо видел. Похоже, он бы больше подошел Бель Эйр, чем Чикаго.

Это белое греко-римское чудовище, похожее на три особняка, поставленных друг на друга. Куча колонн и спиралей, арок и проходов. Полукруглая подъездная дорожка огибает гигантский фонтан, больше, чем фонтан Треви в Риме. Вода брызжет из пастей дельфинов, в то время как несколько русалок цепляются за крепкие руки и ноги царя Тритона.

Я останавливаюсь рядом с фонтаном, чтобы парковщик мог забрать мои ключи.

— Боже мой, — шепчет Симона, выходя из машины.

— Добро пожаловать, — говорит парковщик. — Проходите через главный уровень. Вечеринка проходит по всему дому и на заднем дворе.

За нами подъезжает еще больше машин. Каждая из них представляет собой суперкар стоимостью 250 тысяч долларов или больше. Какой-то парень, которому на вид всего двадцать один, вылезает из Ламборджини. Он одет в шелковую рубашку с тропическим принтом и брюки в тон, на шее у него около двадцати золотых цепочек. На нем зеркальные солнцезащитные очки, несмотря на то, что сейчас десять часов вечера.

— Не думаю, что это вечеринка в моем вкусе, — говорю я Симоне.

— И какая вечеринка пришлась бы тебе по вкусу? — спрашивает она меня, приподняв бровь.

— Ну... — теперь, когда я задумался об этом, думаю, что вообще никакая.

— Может быть, пинта Гиннесса, час на бейсбольной площадке и поездка вдоль берега озера, — говорит Симона с легкой улыбкой.

Это был бы идеальный день для меня.

Меня беспокоит то, как легко Симона перечислила все это. Точно так же, как она запомнила мои предпочтения в кофе. Это заставляет меня чувствовать себя незащищенным.

Иногда я говорю себе, что сильная связь, которую я чувствовал к Симоне, была только в моем воображении. Что этого не могло быть по-настоящему, иначе она никогда бы не ушла.

Затем она доказывает, что действительно понимала меня, и это сводит меня с ума. Это противоречит истории, которую я рассказывал себе, чтобы объяснить, как она могла так легко отделаться от меня.

Я знаю, что сердито смотрю на нее. Могу сказать это по тому, как она отшатывается от меня, улыбка исчезает с ее лица.

— Давай зайдем в дом, — говорю я.

— Конечно, — отвечает Симона тихим голосом.

Я не беру ее за руку, но держусь поближе к ней, когда мы входим в особняк Кенвуда. Свет приглушен, и я не знаю, кто здесь находится.

Музыка громкая и грохочущая, сотрясает стены и картины на них. В то время как внешний вид дома выполнен в стиле искусственного антиквариата, интерьер — это флуоресцентный поп-арт, стеклянная мебель, автоматы для игры в пинбол и безвкусные скульптуры, похожие на гигантские красные губы, блестящие гитары и хромированные животные из воздушных шаров.

Гости такие же яркие. Половина нарядов выглядела бы более уместно в цирке, чем на вечеринке, но я вижу достаточно брендов, чтобы понимать, что все это дорого.

— Это сейчас модно? — бормочу я Симоне.

— Наверное, если у тебя есть на это деньги, — говорит Симона. Она кивает в сторону молодой женщины в обтягивающем мини-платье и синих меховых сапогах до бедер. — Эти ботинки стоят четыре тысячи долларов. Они из осенней коллекции Versace, которая еще даже не выпущена.

— Хм. А я думал, она содрала кожу с куклы.

Симона смеется.

— Ну, дорого не всегда означает привлекательно.

Я помню, что когда-то давно Симона хотела создавать свою собственную одежду.

— Ты так и не пошла учиться в Парсонс? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Нет.

— Почему?

— О… — вздыхает она. — Работа и … все остальное не позволили.

«Все остальное», вероятно, означает ее родителей.

— Иногда я делаю наброски дизайнов... — говорит Симона. — У меня их целая тетрадь.

Не задумываясь, я говорю:

— Я бы хотел их увидеть.

— Правда?

Она смотрит на меня с самым душераздирающим выражением лица. Почему, почему, какого хрена ей не все равно, что я думаю? Я не понимаю ее. Как она может быть такой бессердечной со мной и в то же время такой уязвимой?

— Нам лучше идти, — грубо говорю я. — На случай, если эти охранники действительно позвонят Кенвуду.

— Верно, — говорит Симона, опуская глаза. — Конечно.

Дом битком набит завсегдатаями вечеринок, особенно на главном уровне. Выглянув на задний двор, можно увидеть десятки людей, бездельничающих у бассейна, плавающих или нежащихся в джакузи. Некоторые выглядят так, как будто они упали в бассейн в одежде, в то время как другие наполовину или полностью обнажены.

Все воняет алкоголем. Он здесь абсолютно везде, плюс изобилие наркотиков для вечеринок, прямо под открытым небом. Я вижу группу молодых девушек, которые смешивают таблетки в миске, затем берут по горсти и запивают коньяком.

Некоторые девушки выглядят очень молодо. Особенно те, кого наняли для работы на вечеринке. Они одеты как гости, в мини-платья, укороченные топы, шорты и туфли на каблуках, но по тому, как они бродят по вечеринке, находят мужчин постарше и садятся к ним на колени, становится ясно, что их наняли для развлечения.

Симона наблюдает за ними, нахмурившись.

— Как думаешь, сколько им лет? — спрашивает она, глядя на одну особенно молодую рыжую девушку с косичками.

— Понятия не имею, — говорю я. — У Кенвуда определенно есть репутация. Думаю, он не настолько глуп, чтобы привести сюда в город кого-то моложе восемнадцати. Но говорят, когда он вывозит гостей на свою лодку… то приводит девочек в возрасте двенадцати лет.

— Меня тошнит от этого, — холодно говорит Симона.

— Согласен.

— У меня было три тети, — тихо говорит она. — Старшие сестры моего отца. Они думали, что устраиваются на работу горничными. Но потом исчезли. Папа считает, что их могли продать в рабство. Он искал их много лет, но так и не нашел. Вот почему он основал Фонд свободы.

Я этого не знал. Я предположил, что Яфеу занимался благотворительностью, как и большинство богатых людей, — чтобы повысить свой статус и связи. Я и не подозревал, что он имел такое личное отношение к этому вопросу. На самом деле мне его жаль. Хотя бы на мгновение.

Симона оглядывает вечеринку с новым вниманием.

— Что теперь? — спрашивает она. — Что будем делать?

— Ну... — я еще нигде не видел Кенвуда. — Думаю, я хочу обыскать его дом. Постараться найти его офис, или ноутбук, или iPad. Посмотрю, смогу ли я получить к нему доступ, или украсть его, чтобы попросить кого-нибудь поумнее взломать его.

— Хорошо, — нервно говорит Симона. Я знаю, что она хочет мне помочь, но именно здесь мы переходим черту от незваных гостей до преступников. Наверное, она ни разу в жизни не нарушала закон.

Мы поднимаемся по широкой, изогнутой лестнице на верхний этаж. Здесь наверху выключен весь свет, вероятно, чтобы завсегдатаи вечеринок не поднимались наверх. Мне приходится затащить Симону в ближайшую комнату, чтобы избежать крадущегося мимо охранника.

Здесь повсюду охранники. Если только Кенвуд не нанял дополнительную охрану для вечеринки, он чертов параноик. А это значит, что ему есть что скрывать.

Мы с Симоной начинаем обыскивать комнаты. Она дежурит за дверью, пока я осматриваю каждое помещение по очереди.

У Кенвуда здесь есть всякие странные штуки.

Сначала мы находим огромный бильярдный зал с пятьюдесятью или более головами чучел на стене. Все они экзотические животные, некоторых я даже не могу назвать. Их стеклянные глаза безучастно смотрят поверх стульев с принтом гепарда и фаэтонов в полоску зебры.

Рядом с ним комната, которая кажется точной копией моста из фильма «Звёздный путь: Энтерпрайз». Я не знаю, для какой цели это нужно Кенвуду. Могу только предположить, что он входит сюда, садится в капитанское кресло и смотрит на стену, выкрашенную под космическое пространство.

— Это просто жутко, — шепчет Симона, заглядывая в дверной проем.

— Что?

Она указывает наверх. В двух углах комнаты установлены скрытые камеры. В соседней комнате тоже. Наверное, они стоят по всему дому.

— Нам лучше поторопиться, — говорю я ей. — Возможно, он уже заметил нас.

Симона следует за мной дальше по коридору. Мы еще не видели ничего похожего на офис. Лишь гостевая комната, ванная и еще одна гостевая комната.

— Пошли, — бормочу я Симоне. — Давай проверим двери в конце коридора.

Она прямо рядом со мной, не прикасается ко мне, но идет так близко, что я чувствую тепло ее тела на своей обнаженной руке. На этом верхнем уровне холоднее, чем было внизу. Я слышу жужжание кондиционера. И вижу соски Симоны, торчащие сквозь блестящий серебристый материал ее платья. Я быстро отвожу взгляд.

— Подожди здесь, — говорю я ей, когда мы подходим к двойным дверям в конце коридора. — Если услышишь кого-нибудь, найди меня.

Я проскальзываю внутрь того, что выглядит как главная спальня Кенвуда.

Я иду по ковру площадью с акр. Комната Кенвуда выглядит так, будто ее спроектировал Либераче. Его кровать стоит на приподнятом круглом помосте, окруженном висящими занавесками и двумя массивными вазами с оранжерейными цветами. Я даже отсюда чувствую их тяжелый аромат. Все украшено кисточками, позолотой или зеркалами. Весь потолок — зеркало, как и несколько стен, что придает жуткое ощущение комнаты смеха. Я продолжаю мелькать в своем отражении под разными углами, и это заставляет меня каждый раз вздрагивать, думая, что здесь может быть кто-то еще.

Я начинаю обыскивать прикроватную тумбочку и ящики Кенвуда в поисках дополнительного телефона, планшета или ноутбука. Заглядываю за картины в поисках сейфа. Я не так хорошо взламываю замки, как Неро, но смог бы открыть сейф, если бы у меня было достаточно времени.

В гостиной я вижу целую стену, увешанную фотографиями Кенвуда, пожимающего руки известным людям. Здесь есть мэры, губернаторы, сенаторы и президенты, и все они обмениваются с ним странным похлопыванием по плечу, которое, похоже, им нравится.

Затем еще десятки фотографий Кенвуда с актерами, певцами, моделями, генеральными директорами и спортсменами. У него даже есть снимок с астронавтом, с автографом и всем таким. Сомневаюсь, что Кенвуд на самом деле дружит со всеми этими людьми, но очевидно, что он коллекционер. Одержим желанием сиять ярко, стоя в центре внимания других людей.

Когда я подхожу к тому, что, как мне кажется, является шкафом Кенвуда, меня ожидает сюрприз. За дверью находится маленькая комнатка с единственным стулом. Вся стена заставлена мониторами, и каждый монитор показывает одну из камер, транслируемых из дома. Камеры есть в каждой комнате, кроме той, которую я сейчас занимаю. Это включает полдюжины гостевых комнат, разбросанных по всему дому.

Полагаю, что гостям об этом не сказали. Потому что прямо сейчас я могу наблюдать за тем, как трахаются несколько разных пар, или за сексом втроем, который сейчас происходит в джакузи. Но я не такой развратный ублюдок, как Кенвуд.

Видимо, именно так он и развлекается — сидит здесь и смотрит, как девушки, которых он нанял, обслуживают его богатых друзей. Или, может быть, он использует отснятый материал для шантажа. Это объясняет, как ему удалось уклониться от обвинений, выдвинутых против него Фондом свободы и полицией Чикаго.

Компьютер, подключенный к мониторам, зашифрован. Но я мог бы захватить жесткий диск. Я знаю множество людей, которые могли бы взломать эту штуку, если бы им дали несколько часов и правильный финансовый стимул. Черт, держу пари, Неро мог бы это сделать.

Я вынимаю диск и засовываю его спереди в джинсы, под футболку. Это не лучшее место для укрытия, но пока сойдет.

Я возвращаюсь к дверям, размышляя, стоит ли мне сказать Симоне, что я получил то, за чем мы пришли, или нам следует продолжать вынюхивать.

Но когда я выскальзываю обратно в коридор, Симоны нигде не видно.

Она полностью исчезла.

31. Симона

Пока Данте обыскивает главную спальню, я наблюдаю снаружи, следя за тем, чтобы охранник не вернулся.

Стоять на страже довольно скучно. Сначала меня отвлекает страх быть пойманной и чувство вины за то, что я прокрадываюсь туда, где мне быть не положено. Как только это стихает, я просто стою в темноте, прислушиваясь к отдаленным звукам хаус-музыки. Я видела диджея на заднем дворе — я почти уверена, что это тот же самый, который играл на вечеринке по случаю дня рождения Райана Филиппа в Лос-Анджелесе.

Иногда я хожу на вечеринки знаменитостей, когда Айвори тащит меня с собой. Она любит такие вещи. Вот почему она в первую очередь занялась модельным бизнесом — она любит внимание, ощущение того, что она особенная.

Что касается меня, то внимание только заставляет меня чувствовать себя еще более одинокой. Люди думают, что любят Симону Соломон, но на самом деле они меня не знают. Все их комплименты ничего не значат, потому что они адресованы личности, которую я создала. Эта Симона — всего лишь продукт. На самом деле ее не существует.

Я знаю, каково это, когда тебя любит тот, кто действительно понимает. Данте любил меня не так, как мои родители, — за то, какой они хотели меня видеть. Он любил меня именно такой, какая я была.

Серва любила меня также. Но теперь ее нет.

И Данте, хотя он всего в нескольких метрах по другую сторону этой двери... с таким же успехом он мог бы быть за тысячу миль отсюда. Я навсегда потеряла его любовь, когда сбежала от него.

По крайней мере, у меня есть Генри.

Хотя я боюсь. Боюсь, что, сделав Генри центром своего мира, я оказываю на него слишком большое давление, точно так же, как мои родители оказывали на меня. Неправильно возлагать на него все свое счастье. Он не должен нести это бремя.

Однако я не знаю, что еще делать.

Кроме Генри, ничто в моей жизни по-настоящему не делает меня счастливой.

Боже, если бы только я не испортила отношения с Данте...

Мне показалось, я поймала его взгляд на себе, когда мы шли по коридору. Мне показалось, что в его глазах было то же выражение, что и раньше — голодное и сосредоточенное.

Но потом я моргнула, и он снова уставился в коридор, отказываясь встречаться со мной взглядом.

Пока я жду, я слышу голоса в конце коридора. Я собираюсь нырнуть внутрь спальни, чтобы предупредить Данте, но слышу, как двое людей движутся в противоположном направлении, к дальнему крылу дома.

Мой коридор и их образуют Т-образную форму. Когда фигуры пересекают пересечение двух точек, я вижу Роланда Кенвуда. Я посмотрела его фотографию в Интернете, прежде чем мы приехали. Он среднего роста, худощавый, с длинным загорелым лицом, аристократическим носом и копной седых волос. На фотографиях для своего издательства он одет в темные костюмы с однотонными рубашками под ними. Прямо сейчас на нем лаймово-зеленая рубашка, расстегнутая до пупка, шорты и сандалии. Его сопровождает молодая девушка. Очень молодая — может быть, даже девочка. Она едва достает ему до плеча, на ней платье от Ширли Темпл, волосы заплетены в две светлые косы, перекинутые через плечи, концы завязаны бантиками.

Я не вижу лица девушки, потому что она смотрит на Кенвуда, когда они проходят мимо. Но я слышу ее детское хихиканье.

У меня мурашки по коже. Они идут быстро — если я не потороплюсь, они исчезнут в этом кроличьем лабиринте дома.

Я просовываю голову в спальню, ища Данте. Комната слишком большая и темная, чтобы я могла что-либо разглядеть.

— Данте? — шиплю я.

Ответа нет.

У меня нет времени его искать. Я бегу по коридору так тихо, как только могу, высматривая, куда делся Кенвуд.

Когда я поворачиваю налево, то вижу только подол юбки девушки, исчезающий в последнем дверном проеме справа. Я спешу за ней, беспокоясь о том, что Кенвуд собирается сделать, когда останется с ней наедине.

К тому времени, как я добираюсь до конца коридора, дверь уже закрыта. Я прижимаюсь к ней ухом, ничего не слыша с другой стороны. Я знаю, что не смогу войти внутрь незамеченной, но у меня нет выбора. Эта девочка могла бы быть ровесницей Генри.

Поэтому я хватаюсь за ручку и поворачиваю ее, входя в ярко освещенную комнату.

Она совершенно пуста.

Я вижу пару диванов, телевизор с большим экраном и полный бар с выпивкой и закусками. И больше ничего. Никаких людей.

Не понимаю. Это единственная дверь, ведущая в комнату и из нее. Я видела, как Кенвуд вошел сюда с маленькой девочкой. И никто не выходил.

Затем, очень тихо, так тихо, что я почти пропускаю это мимо ушей, я слышу хихиканье.

Он доносится от дальней стены.

Я иду по ковру к тому, что выглядит как десятифутовая шелкография Энди Уорхола «Мао». Внимательно прислушиваюсь. Тишина. А затем... снова это хихиканье. Доносится за картиной.

Я хватаю раму. Картина откидывается от стены на шарнире. Сзади находится еще одна комната.

Перешагиваю через выступ в пространство позади. Картина возвращается на место, закрывая меня.

Эта комната намного больше. Мягкие стены обиты красным бархатом, как и потолок. Ковер такой толстый, что мои ноги утопают в нем. Не могу не думать, что все это предназначено для того, чтобы блокировать любой выходящий звук.

В комнате такой полумрак, что мебель, кажется, возникает из ниоткуда, как скальные образования, затянутые туманом. Не помогает и то, что вся мебель необычайно странная — даже по стандартам Кенвуда. На самом деле, я не могу сказать, какая это половина. Я вижу обтянутую кожей скамью с двумя крыльями по обе стороны. Затем что-то похожее на стол с мягкой обивкой и металлическими кольцами по краям. Гигантская птичья клетка, не менее шести футов высотой, с насестом, похожим на детские качели. Затем какое-то приспособление, похожее на тренажер, с несколькими различными ремнями и петлями и...

Я краснею, когда понимаю, что смотрю на фетишистское оборудование. Вся мебель служит сексуальным целям — некоторые очевидны, теперь, когда я понимаю тему, а другие до сих пор остаются для меня загадкой.

Я слышу тихий шепот с дальней стороны комнаты. На этот раз голос мужской — Кенвуд.

Я спешу к нему, даже не пытаясь вести себя тихо. Теперь, когда я знаю, что нахожусь в сексуальной темнице, я определенно собираюсь схватить эту девочку и убраться отсюда.

Кенвуд сидит на диване, стоящем у противоположной стены. Его руки вытянуты вдоль подушек, голова откинута назад, глаза закрыты.

Девочка стоит на коленях между его раздвинутых ног, ее голова покачивается вверх и вниз.

Кенвуд стонет. Он хватает ее за затылок и прижимает ее лицо к своему члену.

— Хватит! — кричу я, бросаясь вперед.

Кенвуд садится, пораженный и раздраженный.

Девушка оборачивается, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Даже в тусклом свете ее лицо поражает меня. Я вижу большие, невинные глаза, густо обрамленные накладными ресницами. Яркие пятна румянца на щеках. Но морщинки в уголках ее глаз и рта более заметны из-за густого макияжа. Она вовсе не ребенок — просто одета как ребенок. Она старше меня на несколько лет.

Она встает. Ее рост, должно быть, меньше пяти футов. Выражение ее лица любопытное и злобное. С обесцвеченными косичками и в платье с оборками она похожа на демоническую куклу.

Кенвуд тоже смотрит на меня. Теперь, когда его удивление прошло, в уголках его рта появилась легкая ухмылка. Не прерывая зрительного контакта, он засовывает свой мокрый пенис обратно в шорты.

— Симона Соломон, — говорит он. — Как мило с твоей стороны присоединиться к нам. Я полагаю, ты не знакома с моей помощницей Милли.

— Приятно познакомиться, — хихикает Милли.

Ее голос высокий и нарочито детский. От этого у меня сводит живот, как и от того, как она стоит — сцепив руки за спиной и склонив голову набок.

— Итак, чем я могу тебе помочь? — спрашивает Кенвуд. — Полагаю, у тебя есть причина, чтобы срывать мою вечеринку и рыться в моем доме?

Мои глаза мечутся между Кенвудом и его помощницей. Они оба ухмыляются мне, прекрасно понимая, чему, как мне казалось, я была свидетелем, когда прервала их.

— Я… я…

— Выкладывай, — говорит Кенвуд. Затем, бросив лукавый взгляд на Милли, говорит: — Или проглатывай. Мне так больше нравится.

— Вы наняли кого-то, чтобы убить моего отца? — спрашиваю я.

Кенвуд фыркает.

— Думаешь, я нанял того снайпера?

Да. До тех пор, пока не увидела высокомерное выражение его лица. Теперь я уже не так уверена.

— Да... — говорю я нерешительно.

— Почему?

— Потому что Фонд свободы собрал всю эту информацию о ваших частных вечеринках. ФБР начало расследование. Вас чуть не арестовали…

Лицо Кенвуда мрачнеет. Ему не нравится, что я упоминаю об этом. Очевидно, что это ненавистное воспоминание для него.

— Но меня ведь не арестовали, не так ли? — шипит он.

— Нет, — говорю я, отказываясь отводить от него взгляд. — Но скоро, возможно, арестуют.

— Это он тебе сказал? — издевается Кенвуд. — Твой отец?

Я в замешательстве. Не понимаю, к чему он клонит.

— Да, — говорю я. — Он думает, что вы наиболее вероятный человек, желающий его смерти.

— С чего бы мне этого хотеть? — выплевывает Кенвуд. — Я выполнил свою часть сделки.

— Какой сделки?

Кенвуд смеется, поднимаясь с дивана. Я делаю шаг назад, теперь, когда он стоит.

Но Кенвуд не идет ко мне. Он подходит к барной стойке рядом с массивной картиной с изображением Александра Македонского верхом на коне и наливает себе напиток.

— Ты чего-нибудь хочешь? — спрашивает он меня.

— Нет.

Он наливает бурбон в стакан со льдом и взбалтывает его, прежде чем сделать глоток. Милли подбегает к нему. Он макает указательный палец в напиток, затем протягивает ей. Она слизывает алкоголь с его пальца, все время глядя на него снизу вверх, затем облизывает губы.

Кенвуд снова пронзает меня своим холодным взглядом.

— Мы с твоим отцом заключили сделку. Я назвал ему имена трех своих поставщиков и пару «друзей», которых был не прочь бросить под автобус. Взамен пропало видео, снятое его маленьким фондом на одной из моих вечеринок — которое, кстати, в любом случае было бы выброшено к чертовой матери в суде. Спас меня от скандала взамен на пару одноразовых дегенератов. На самом деле, — смеется Кенвуд, — арест Фила Бернуччи оказал мне услугу. Этот ублюдок пытался выманить права на экранизацию «Игры палача», которыми я владел следующие восемь лет, и он знал об этом. Смотреть, как он теряет свой пляжный домик в Малибу из-за оплаты услуг адвоката, было чертовски красиво.

Я недоверчиво качаю головой.

— Я тебе не верю.

Мой отец никогда бы не стал уничтожать улики такого преступления. Он создал Фонд свободы, чтобы остановить торговлю людьми. Чтобы остановить таких, как Кенвуд.

— Меня не волнует, во что ты веришь, глупая сука, — рявкает Кенвуд, выплескивая остатки своего напитка в горло.

В этот момент мужчина открывает картину с изображением Александра Македонского и входит в комнату. Это один из охранников Кенвуда.

Кенвуд ставит свой стакан рядом с красной кнопкой, встроенной в гладкую деревянную поверхность бара. Тревожная кнопка. Кенвуд нажал на нее, пока готовил себе напиток.

— Хватай ее, — небрежно говорит Кенвуд.

Я пытаюсь развернуться и убежать, но здоровенный охранник гораздо быстрее меня, особенно когда меня сковывает обтягивающее платье и высокие каблуки. Он хватает меня за руки, заламывая их за спину. Я кричу, когда он хватает меня, и охранник зажимает мне рот своей огромной ладонью. Я продолжаю кричать, извиваться и кусать его за руку, но он намного сильнее меня.

— Стой спокойно, или я сломаю тебе гребаную руку, — рычит он, заламывая мою руку за спину. Боль пронзает меня от локтя до плеча. Я перестаю извиваться.

— Так-то лучше, — говорит Кенвуд. Кивнув головой на Милли, он говорит: — Скажи охранникам, чтобы обыскали остальную часть дома. Найди того, с кем она пришла.

Милли надувает губы.

— Я хочу остаться и посмотреть.

— Шевелись, — холодно говорит Кенвуд.

Обернувшись, он оглядывает на меня с ног до головы.

— Раздень ее, — говорит он охраннику.

Я не знаю, собирается ли он просто обыскать меня или что-то похуже. Охранник хватает мое платье спереди и дергает его вниз, разрывая бретельку на плече. Как только его рука больше не закрывает мне рот, я кричу так громко, как только могу:

— ДАНТЕ!

Я слышу рев, похожий на медвежий. Данте прорывается сквозь репродукцию Энди Уорхола на дальней стене. Он рвет холст, как будто его там вообще нет, и врывается в комнату.

Кенвуд вопит от ярости, его ногти впиваются в щеки.

— Мой «Мао»! — кричит он.

Данте бросает на меня взгляд, мои руки все еще зажаты за спиной, платье разорвано так, что одна бретелька свисает вниз, а моя левая грудь обнажена. Его лицо темнеет от чистой убийственной ярости.

Он бросается на охранника. Парень отпускает меня, пытаясь поднять кулаки, но с таким же успехом он мог бы пытаться боксировать с медведем гризли. Массивный кулак Данте обрушивается на его челюсть, а затем другой кулак взмывает вверх, как молот. Он бьет охранника снова и снова, отбрасывая его назад. Каждый его удар сопровождается ужасным глухим стуком. Когда он бьет охранника в рот, кровь брызжет в стороны, попадая на мою руку и ботинок Кенвуда.

Данте еще дважды бьет охранника, затем поднимает его и бросает. Охранник — крупный мужчина, но Данте швыряет его через комнату, как диск. Он врезается в стену, затем падает на диван, стонет и находится в полубессознательном состоянии.

Кенвуд выглядит испуганным. Он безумно нажимает тревожную кнопку, встроенную в панель, но уже слишком поздно. В три шага Данте хватает его за горло, отрывая ноги от пола. Толстые пальцы Данте впиваются в горло Кенвуда. Лицо Кенвуда становится красным, а затем почти фиолетовым, его глаза выпучиваются, а с губ слетает слюна, пока он пытается сформулировать слова. Он вцепляется в руку Данте, но они с таким же успехом могли бы быть сделаны из камня, потому что Данте, кажется, ничего не чувствует. Ноги Кенвуда беспомощно болтаются в воздухе.

Я думаю, что Данте просто выпускает свою агрессию, но когда глаза Кенвуда начинают закатываться, я понимаю, что Данте действительно может убить его.

— Данте, остановись! — кричу я. — Он ничего мне не сделал!

Как будто он меня даже не слышит. Кенвуд обмякает, а пальцы Данте все глубже и глубже погружаются в его горло. Думаю, он собирается сломать этому человеку шею.

— Данте! — кричу я. — ПРЕКРАТИ!

Мой голос прорывается сквозь его ярость. Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и, возможно, ужас на моем лице выводит его из этого состояния. Он отпускает Кенвуда, который с грохотом падает на пол, не в силах удержаться. Однако он все еще жив — я слышу его хриплое дыхание.

— Он нажал тревожную кнопку, — говорю я Данте. — Мы должны убраться отсюда до того, как появятся остальные его головорезы. Или копы.

Данте все еще выглядит ошеломленным, как будто гнев привел его в совершенно другое состояние. То, из которого он не может так легко вернуться.

Но он действительно слышит меня. Он хватает меня за руку и говорит:

— Пошли.

Ощущение его теплых пальцев, сжимающих мои, посылает разряд электричества вверх по моей руке. Я позволяю Данте тащить меня за собой, обратно через картину, которую он уничтожил, обратно через пустую комнату, а затем по коридору.

Я слышу топот ног на лестнице — по крайней мере, двух или трех мужчин. Данте дергает меня в ближайший дверной проем, прижимая к стене своим телом, чтобы уберечь меня от посторонних глаз. Сейчас мы ближе, чем были, когда танцевали. Мое лицо прижато к его огромной груди, а его руки прижимают меня к стене. Его тело горячее печи, все еще разгоряченное гневом на Кенвуда. Я чувствую, как его сердце колотится у моей щеки. Его грудь быстро вздымается с каждым вдохом.

Пока мы ждем, пока шаги стихнут, я смотрю на лицо Данте.

На этот раз он снова смотрит на меня. Его глаза черные и блестят, как мокрый камень. Выражение его лица свирепое.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать. Вместо этого его губы обрушиваются на мои. Он сжимает меня в объятиях, атакуя своим ртом. Он целует меня так, словно ждал этого девять лет.

Его щетина жесткая и царапает мне лицо. Но его рот… о боже, он такой приятный на вкус. Я изголодалась по этому вкусу. Его запах вызывает у меня головокружение и слабость.

Я цепляюсь за него. Растворяюсь в нем. Хнычу от того, как сильно я хочу его.

А потом он останавливается.

— Нам лучше убираться отсюда, — рычит он.

Я совершенно забыла, что мы были в разгаре побега.

Данте вытаскивает меня в коридор. Он останавливается, чтобы прислушаться, затем, не слыша ничего, кроме грохочущей снизу музыки, мы бежим по темному коридору к лестнице, а затем спускаемся на главный уровень. Данте проталкивается сквозь толпу гостей — сейчас на вечеринке больше народу, чем когда-либо. Он крадет ключи от Ferrari со стойки парковщика, и вскоре мы с ревом несемся обратно к воротам.

Один из охранников делает шаг вперед, протягивая руку, словно собирается нас остановить. Но Данте ни на йоту не убирает ногу с педали газа. Ворота уже открыты. Охраннику приходится отскочить в сторону, когда мы с ревом пронесемся мимо него, промахнувшись всего на дюйм. Мы мчим по темной дороге, прочь от безвкусного особняка.

Я испускаю долгий вздох.

— Боже мой, — говорю я. — Это было безумие.

Мое сердце все еще колотится. Я никогда раньше не была свидетелем кулачного боя. Я не привыкла к насилию. Я даже не смотрю его в фильмах. Вот почему меня так встревожило, когда той ночью я увидела Данте в крови.

Теперь я действительно видела его в действии — видела, как он швырнул другого человека через всю комнату, как будто тот ничего не весил. Я наблюдала, как он душил Кенвуда, пока жизнь покидала его глаза.

Это было ужасно. И все же... Я знаю, что Данте сделал это для меня. Я видела выражение его лица, когда он ворвался в комнату и увидел меня в разорванном платье, со скрученными за спиной руками. Он пришел в ярость из-за меня. Чтобы защитить меня.

Я хочу взглянуть на него. Я хочу что-то сказать. Но я так боюсь нарушить молчание между нами. Разрушить этот краткий момент времени, когда я точно знаю, что Данте все еще заботится обо мне, по крайней мере немного. Боюсь, если я что-нибудь скажу, взаимопонимание между нами расколется, как стекло, и развалится на части, снова оставив меня порезанной и истекающей кровью.

Но мне нужно сказать. Я должна кое-что сказать.

— Данте...

Его темные глаза встречаются с моими. Они смотрят на тысячу миль в глубину. Я могу видеть не только гнев, но и боль, которую он скрывал. Я причинила боль этому человеку. Сильную боль.

— Мне жаль, — говорю я.

Почему было так трудно произнести эти слова?

Почему я не сказала их Данте давным-давно...

Эффект мгновенный. Огромные руки Данте сжимают руль, и он резко сворачивает вправо. Машина визжит и почти вращается, скользя по гравийной обочине, прежде чем остановиться.

Данте поворачивается ко мне лицом.

Он пугает меня, но я должна продолжить.

— Прости, что я ушла, — бормочу я. — Это было ошибкой. Ошибкой, за которую я с тех пор расплачивалась каждый день.

— Ты расплачивалась за это? — спрашивает он недоверчивым тоном.

— Да, — я пытаюсь не заплакать, но не могу сдержать горячие слезы, наворачивающиеся на глаза. — Я была так несчастна… я никогда не переставала скучать по тебе. Ни на один день. Ни на час.

Он молчит, его челюсть сжимается, в то время как он, кажется, изо всех сил пытается либо сказать что-то в ответ, либо сдержаться.

Я вижу битву на его лице. Внутри него борются две силы — желание бушевать и орать — против желания сказать мне, как я надеюсь, что он тоже по мне скучал.

— Ты сожалеешь? — спрашивает он меня, его черные глаза изучают мое лицо.

— Да.

— Я хочу, чтобы ты показала мне, как ты сожалеешь.

Я не понимаю, что это значит.

Он снова выезжает на дорогу. Я не знаю, куда мы направляемся, и я слишком боюсь спрашивать. Я нервничаю и сбита с толку. Но во мне также есть крупица надежды... потому что он не отверг меня сразу. Я думаю, что есть хоть малейший шанс, что он все еще может простить меня.

Мы возвращаемся в город, молча. Затем Данте резко останавливается возле отеля The Peninsula. Это не то место, где остановилась я, поэтому я в замешательстве.

— Жди в вестибюле, — приказывает Данте.

Я делаю то, что он говорит.

Как всегда бывает, когда я смущаюсь, мне кажется, что все смотрят на меня. Мне приходится придерживать левую бретельку моего платья, потому что она все еще порвана. Через несколько минут Данте присоединяется ко мне с ключом от номера в руке.

— Наверх, — говорит он.

По моему позвоночнику пробегает дрожь. Кажется, я начинаю понимать, хотя и не осмеливаюсь сказать ни слова. Я послушно следую за Данте в лифт, руки дрожат, а колени трясутся от нервов.

Лифт поднимается на верхний этаж. Данте ведет меня по коридору к люксу для новобрачных.

Он отпирает дверь и толкает ее.

Я колеблюсь на пороге. Знаю, что если я переступлю через него, что-то произойдет.

Мне все равно что. В этот момент я, наконец, понимаю, что сделаю все, чтобы снова заполучить Данте. Хотя бы на одну ночь.

Я вхожу в гостиничный номер. Данте закрывает за мной дверь. Я чувствую его жар и массу прямо за спиной. Чувствую, как он нависает надо мной. Я никогда не знала мужчину, который мог заставить меня чувствовать себя такой маленькой и беспомощной, просто стоя рядом со мной.

Когда он говорит, его голос самый глубокий и резкий, какой я когда-либо слышала.

— Знаешь, что со мной сделали эти девять лет? — говорит он. — Знаешь, что я сделал, чтобы попытаться забыть тебя? Я бросил свою семью. Я пошел в армию. Я пролетел полмира и сражался в адском пейзаже. Я убил сто шестьдесят два человека, просто чтобы заглушить боль от потери тебя. И ничего из этого не сработало, ни на секунду. Боль никогда не проходила. Я никогда не переставал задаваться вопросом, как ты могла оставить меня, когда я не мог отпустить тебя ни на секунду.

— Мне жа… — снова пытаюсь сказать я.

Данте хватает меня сзади за горло, обрывая слова и прижимая спиной к своей широкой груди.

— Я не хочу слышать, как ты извиняешься, — шипит он. — Ты должна показать мне здесь и сейчас, как тебе жаль, если хочешь, чтобы я тебе поверил.

Он сжимает не сильно, но даже малейшее давление ограничивает приток крови к моему мозгу. У меня кружится голова.

— Кивни, если понимаешь, — говорит он.

Я киваю головой, насколько могу с его рукой вокруг моего горла.

— Скажи: «Да, сэр», — рычит он.

Он ослабляет хватку достаточно, чтобы я смогла ответить.

— Да, сэр, — шепчу я.

— Повернись.

Я поворачиваюсь лицом к нему. Меня так трясет, что я даже не могу смотреть ему в лицо.

— Посмотри на меня, — приказывает он.

Я медленно поднимаю на него глаза. Его глаза похожи на чистые темные чернила. Лицо жестокое, красивое и устрашающее.

— Сними платье, — говорит он.

Не раздумывая, скидываю бретельки — ту, что уже порвалась, и ту, которая цела. Тонкий серебристый материал скользит по моему телу, растекаясь лужицей по полу у моих ног.

Глаза Данте прожигают мою обнаженную плоть.

— Нижнее белье тоже, — приказывает он.

Я помню, как давным-давно он заставил меня вот так раздеться в лесу. Не думаю, что сегодняшний вечер будет похож на ту ночь.

Я стягиваю свои кружевные трусики и выхожу из них, все еще на каблуках.

Данте позволяет своим глазам блуждать по моему полностью обнаженному телу. Я вижу, как он осматривает каждый дюйм, возможно, сравнивая с воспоминанием, которое было у него в голове все эти годы.

Затем он проходит мимо меня в комнату. Садится на край кровати. Я собираюсь последовать за ним, но он рявкает:

— Стой там.

Я стою там голая, пока он медленно расшнуровывает свои туфли и снимает их. Затем снимает носки.

Своими большими, толстыми пальцами он расстегивает рубашку, обнажая мышцы груди. Я вижу, что он добавил еще несколько татуировок с тех пор, как я в последний раз видела его без рубашки.

Он стягивает с себя рубашку, обнажая свои чудовищные плечи, руки и торс.

О, мой гребаный бог... его тело невероятно. Он выглядит так, словно проводил каждую минуту, истязая себя в спортзале. Думаю, он выместил всю свою агрессию на своем наборе веса.

Я чувствую, что становлюсь мокрой.

— Сейчас... — говорит Данте. — Встань на четвереньки и ползи сюда.

Я не колеблюсь.

Падаю на колени и ползу по ковру. Мое лицо горит от унижения, но в то же время мне плевать. Я сделаю все, что он попросит.

Когда я достигаю его ног, то смотрю на него.

Данте расстегивает молнию на своих брюках, вытаскивая член. Он такой же большой, каким я его помню. При таком освещении он выглядит темным и опухшим. Я чувствую, как у меня текут слюнки.

— Соси его, — приказывает он.

Я беру его член в рот. Как только я это делаю, я чувствую вкус соленой, знакомой и вкусной для меня жидкости, вытекающей из кончика. Мой рот наполняется слюной. Я начинаю жадно сосать его член.

Я дико, жадно сосу его член. Показываю ему, как сильно я скучала по этому члену, по этому телу и больше всего по нему. Я доказываю, что мне было больно за него, что тосковала по нему так же сильно, как и он по мне. Может быть, даже больше.

Я поклоняюсь этому члену. Использую свои руки, губы, язык, горло. Это мокро, грязно и вообще лишено всякого достоинства. И мне насрать Меня волнует лишь то, чтобы ему было хорошо. Он может быть моим хозяином, а я буду его рабыней, если это то, что нужно, чтобы вернуть его.

Могу сказать, что это работает. Хоть он и пытается сопротивляться, Данте стонет и запускает руку мне в волосы, сильнее прижимая мою голову к своему члену. Он двигает бедрами, трахая мое горло, и я беру его член глубже, чем когда-либо прежде.

Но прежде чем я успеваю заставить его кончить, он останавливает меня.

Он встает и вытаскивает кожаный ремень из петель брюк. Обматывает один конец вокруг руки и туго натягивает его, отчего кожа щелкает, как хлыст.

Я сглатываю.

— Положи руки на кровать и наклонись, — приказывает он.

Я упираюсь ладонями в матрас. Поскольку я высокая и на мне все еще каблуки, то приходится наклониться до упора.

Слышу, как Данте движется позади меня. Я закрываю глаза, зная, что будет дальше.

Кожаный ремень со свистом рассекает воздух и тяжело опускается на мою задницу.

УДАР!

Я подпрыгиваю и издаю визг.

— Стой спокойно, — рявкает Данте.

Я стараюсь оставаться неподвижной. Стараюсь не уклоняться от следующего удара.

УДАР!

Ремень ударяет меня по другой ягодице. Я снова не могу удержаться от крика.

Я знаю, Данте бьет меня далеко не так сильно, как мог бы, но это чертовски больно. Я уверена, что он оставляет рубцы на моей голой заднице.

УДАР!

УДАР!

УДАР!

Он продолжает шлепать меня ремнем. Я каждый раз визжу, не в силах сдержаться.

Данте на мгновение останавливается. Он протягивает руку мне между ног и ощупывает пальцами мою киску. Я промокла насквозь — это началось, как только я сняла одежду, и стало только хуже. Что бы он ни делал, это не останавливается. Я просто становлюсь все более влажной.

Его пальцы на моем клиторе приносят мне сладкое облегчение, успокаивая жгучую боль на моей заднице. Но это длится всего мгновение. Я слышу свист кожи, и ремень снова обрушивается на мои ягодицы.

УДАР!

УДАР!

УДАР!

— Теперь ты сожалеешь? — рычит Данте.

— Да! — кричу я.

УДАР!

УДАР!

УДАР!

— А сейчас?

— Да! Мне жаль!

Данте хватает меня за волосы и тянет вверх. Он толкает меня обратно на колени и обматывает ремень вокруг моей шеи. Он использует ремень, чтобы притянуть мой рот обратно к своему твердому члену, который выступает из его тела, как твердая сталь.

Он засовывает свой член мне в горло и удерживает меня на месте ремнем, пока трахает мое лицо. Это грубо и агрессивно, и я не могу дышать. Но мне плевать. Чем больше Данте использует на мне свои превосходящие размеры и силу, тем больше мне это нравится. Мне нравится, что он так меня использует. Мне нравится, что я ничего не могу с этим поделать.

Он снова подходит к самому краю, но не сдается. Вместо этого он тянет меня на кровать и заставляет еще немного пососать его член. Я лежу на боку, пока он входит и выходит из моего рта, стоя на коленях. Я никогда раньше так долго не занималась оральным сексом. У меня болит челюсть. Но в то же время ощущение толстой головки его члена, ударяющейся о заднюю стенку моего горла, странно удовлетворяет.

Пока он трахает мое лицо, Данте наклоняется и снова прикасается ко мне пальцами. Он трет мой клитор и вводит пальцы внутрь меня. Я трусь о его руку, моя киска распухла и жаждет большего.

Его пальцы влажные от моих соков, Данте начинает прижиматься к моей заднице.

Я напрягаюсь. Я никогда раньше не занималась аналом. Никогда даже не думала об этом.

— Продолжай сосать, — приказывает Данте.

Я сосу его член, сжимая основание рукой и обрабатывая головку ртом.

Тем временем Данте скользит пальцами по моей киске и заднице.

Поначалу это неудобно и слишком интенсивно. Но он двигается медленно, одновременно потирая мой клитор, пока я не расслабляюсь достаточно, чтобы он мог трогать меня пальцами так, как он хочет.

— Ты будешь делать все, что я скажу? — рычит он.

— Да, — стону я вокруг его члена.

— Ты позволишь мне трахать тебя так, как я захочу?

— Да…

Я не могу отказаться.

Не могу сказать нет.

Он мне нужен.

Данте садится на меня сзади. Он приставляет головку своего члена ко входу в мою киску и одним толчком врезается в меня. Я кричу, громче, чем когда-либо. Он чертовски огромен. И я так долго этого ждала…

Он сжимает мои бедра своими массивными руками и толкается в меня снова и снова, так сильно, что его бедра ударяются о мою задницу. Он трахает меня как животное, как бык в течке, жестко, грубо и глубоко. Я не могу насытиться этим. Я так сильно хотела его так долго, что ничто кроме самого дикого и агрессивного секса, не может удовлетворить меня.

Он берет меня в любой позе. Он поднимает меня и трахает, прижимая к стене. Наклоняет меня над кроватью и трахает, стоя у меня за спиной. Заставляет меня объезжать его в обратной позиции, чтобы он мог наблюдать, как изгибается моя задница и спина. А потом он заставляет меня скакать на нем в другой позе, и мои сиськи подпрыгивают перед его лицом.

Это продолжается часами.

Я кончаю снова и снова. Я кончаю от его пальцев и языка, и больше всего от того, что скачу на нем верхом.

Оргазмы интенсивны и мучительны. Они обрушиваются на меня, как волны, сокрушая меня своей тяжестью. И пока я еще прихожу в себя, все еще обмякшая от удовольствия, Данте переворачивает меня и трахает в новой позе.

Мы оба мокрые от пота. Наши тела скользят друг по другу, скользкие и разгоряченные. Мы не останавливаемся, чтобы попить воды или отдохнуть. Мы будем продолжать, пока это нас не убьет.

Наконец, я все. Я больше не могу этого вынести.

Данте забирается на меня сверху. Он жестко трахает меня, капли его пота падают на мою обнаженную грудь. Я могу сказать, что он готов все отпустить и, наконец, кончить. Он трахает меня все сильнее и сильнее, приближаясь к своему оргазму. Затем хватается за основание своего члена и вытаскивает его из меня.

Он откидывает голову назад, на его шее и плечах выступают сухожилия. Его мышцы накачаны и распухли от многочасовых нагрузок. Вены бегут по обеим рукам и вниз по тыльной стороне ладони, сжимающей его член. Он рычит, когда оргазм пронзает его. Огромные струи спермы вытекают из его члена, брызгая на мою обнаженную кожу, тяжелые и горячие. Он окрашивает мою плоть своей спермой, длинными струйками растекаясь по моей груди и животу. Она выглядит белой и жемчужной на фоне моей кожи.

Затем он снова садится на кровать, тяжело дыша.

Наши глаза встречаются.

Я прикасаюсь к сперме на своем животе. Подношу пальцы к губам и пробую ее на вкус, чтобы убедиться, что все так, как я помню.

Данте смотрит на меня блестящими глазами. Он бросается вперед и целует меня. Прижимает меня обратно к матрасу своим телом, целуя меня долго и глубоко, запустив руки в мои волосы. Ему все равно, насколько мы потные и грязные. И мне тоже.

Наши тела выжаты и истощены, но мы еще не закончили друг с другом. Не знаю, будем ли мы когда-нибудь удовлетворены. Мы слишком долго были в разлуке.

Данте отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Я никогда не переставал любить тебя, — говорит он мне. — Никогда.

Я собираюсь ответить ему, сказать то же самое.

Но затем я кое-что вспоминаю. Один ужасный факт, о котором Данте еще не знает.

Он не знает, что у нас есть сын. Он не знает, что я держала Генри в секрете от него.

Он говорит, что никогда не переставал любить меня... но он не знает причин, по которым он мог бы поступить именно так.

Я должна сказать ему. Я должна сказать ему прямо сейчас, знаю...

Но я так долго ждала, чтобы снова оказаться в его объятиях. Конечно, я могу насладиться этим в течение одной ночи, прежде чем рисковать тем, что у меня снова все это отнимут...

Поэтому я не раскрываю Данте этот последний секрет. Я просто притягиваю его ближе и целую снова и снова...

32. Данте

Я просыпаюсь рядом с любовью всей моей жизни. Солнце проникает сквозь щель в занавесках, освещая ее сияющую кожу. Очень осторожно, чтобы не разбудить ее, я вдыхаю аромат ее волос, которые все еще пахнут теплым и сладким сандаловым деревом. Она не изменилась. Ни в каком из способов, которые имеют значение.

Несмотря на то, что я пытаюсь не разбудить ее, ее глаза трепещут, и она глубже зарывается носом в мои руки, прижимаясь лицом к моей груди. Ощущение ее обнаженной кожи, прижатой к моей, слишком сильно, чтобы сопротивляться. Мой член уже набух у меня между ног, прижимаясь к ее животу. Мне нужно только немного перестроиться, чтобы он скользнул внутрь нее.

Я трахаю ее медленно и нежно, зная, что у нее все может болеть после вчерашней ночи.

У меня никогда не было такого секса. Грубого, первобытного, животного, катарсического. Мне это было нужно. Именно таким образом. Пришлось снова завладеть Симоной. Я должен был сделать ее своей всеми возможными способами. Я должен был доминировать над ней, чтобы знать, что она действительно снова принадлежит мне, и только мне.

Может быть, это полный пиздец. Но я знаю, что она это поняла. Она хотела этого так же сильно, как и я.

Мы оба нуждались в этом. Нам нужно было воссоединиться таким образом, чтобы никто другой не смог этого понять или вынести. Симона и я — родственные души. Родственные души не трахаются, как нормальные люди. Мы даем волю нашим самым темным и диким желаниям, не испытывая стыда или осуждения. Мы можем трахаться с насилием или нежностью, агрессией или заботой, и это никогда не будет понято неправильно. Это только сближает нас.

Я никогда не чувствовал себя ближе к ней, чем в этот момент. Она другая часть меня. Я скитался по миру девять лет, имея лишь половину своей души. Я никогда не думал, что снова стану целым.

Я целую ее, наслаждаясь ее вкусом даже сейчас, когда мы оба все еще грязные и сонные. Мы не принимали душ, но это не имеет значения. Я люблю запах ее пота и ее кожи.

Я медленно трахаю ее, мое тело плотно прижимается к ее. Я чувствую, как ее клитор трется о нижнюю часть моего живота, прямо над моим членом. Я раздвигаю ее бедра и трахаю ее еще глубже и крепче, пока она не начинает кончать. Она цепляется за меня, ее киска пульсирует и сжимается вокруг моего члена.

На этот раз мне не нужно сдерживаться. Я могу кончить, когда захочу. Так что я тоже отпускаю себя, кончая прямо в эту теплую, влажную киску, которая сжимает меня крепче, чем любая перчатка. Даже крепче, чем рука, обернутая вокруг моего члена. Я глубоко погружаюсь в нее, а затем продолжаю толкаться еще несколько раз, потому что мне нравится ощущение этой дополнительной влажности внутри нее.

Я не выхожу из нее. Хочу оставаться связанным с ней как можно дольше.

Мы лежим, освещенные солнцем, и немного дремлем.

Затем, наконец, Симона встает, чтобы пописать.

Я включаю душ, чтобы мы могли привести себя в порядок.

Как только Симона входит в душ, я начинаю намыливать ее, дюйм за дюймом. Я мою ей волосы, массируя пальцами кожу головы. Она прислоняется ко мне, все еще вялая после прошлой ночи.

— Мы так и не поговорили о том, что сказал Кенвуд, — говорю я.

— Верно... — Симона испускает долгий вздох, думаю, из-за того, насколько приятен массаж кожи головы, Кенвуд тут ни при чем. — Он сказал, что не нанимал никого, чтобы убить моего отца.

— Ты ему веришь?

— Не знаю... Он говорил так, будто не лжет.

— Лжецы всегда так делают.

— Ну... — Симона неловко ерзает. — Он сказал, что заключил сделку с моим отцом. Сказал, что папа уничтожил улики в обмен на то, что Кенвуд дал ему наводку на другое секс окружение.

— Хм, — я обдумываю это. — Возможно. Но это не значит, что Кенвуд не держит зла на твоего отца.

— Да, наверное, — с несчастным видом говорит Симона.

— Что не так?

— Просто... мой отец всегда такой категоричный. Так непреклонен в своей морали. Мысль о том, что он заключил сделку с таким человеком...

— Все их заключают, — говорю я ей.

— Ты говорил это давным-давно. Но тогда я тебе не поверила.

— Послушай, — говорю я, — каждый хочет добиться цели без компромиссов или безобразия. Но иногда приходится работать не только с друзьями, но и с врагами.

Симона с минуту молчит, пока я смываю шампунь с ее волос. Наконец она говорит:

— Давай предположим, что Кенвуд говорил правду. Если не он нанял снайпера, тогда кто это сделал?

— Я понятия не имею, — говорю я. — Однако я украл один из жестких дисков Кенвуда. Может быть, там что-то есть.

После того, как мы закончили принимать душ, Симона заказывает завтрак в номер, а я бегу вниз в сувенирный магазин отеля. Платье Симоны разорвано, так что ей нечего надеть.

Я покупаю ей одну из тех футболок с надписью «I Heart Chicago», плюс спортивные шорты и шлепанцы.

Когда я возвращаюсь в номер, Симона уже наливает нам кофе, мне делает со сливками и без сахара, именно так, как я люблю. Она переодевается из халата в одежду. В шортах и футболке большого размера она снова выглядит почти как подросток, особенно когда на лице нет макияжа, а влажные волосы собраны в пучок, из которого выбиваются маленькие локоны. Она сидит на своем стуле, как подросток, подтянув одно колено к груди, а другую ногу свесив вниз.

Мое сердце сжимается в груди, когда я вижу ее такой, какой она была раньше.

Не могу поверить, как счастливо я себя чувствую, сидя здесь с ней, поедая наши тосты вместе на солнце. Это пугает меня. Я боюсь почувствовать себя комфортно, поверить в это. Не могу отделаться от мысли, что что-то произойдет, и все снова разрушится.

— Я хочу, чтобы ты осталась, — говорю я Симоне.

Ее янтарные глаза поднимаются, чтобы посмотреть на меня, и я вижу в них вспышку возбуждения. Но это длится всего секунду, а затем она кусает губу, выглядя обеспокоенной.

— Я... у меня запланировано несколько съемок, — говорит она.

— И что. Возвращайся после работы.

— Я хочу, — говорит она.

— В чем проблема? Это из-за твоей семьи…

— НЕТ! — перебивает она. — Это не из-за них. Я бы никогда… Я бы не позволила им остановить меня. Меня больше не волнует, что они думают.

Ее лицо становится мрачным, почти сердитым. Не знаю, откуда берется эта горечь. Может быть, просто сожалеет о том, как они повлияли на нее раньше.

Мне все равно. Я больше не виню ее за это. Она была молода. Мы оба были.

— Тогда в чем же дело? — спрашиваю я ее.

Симона смотрит на свою тарелку, разрывая тост на кусочки.

— Мне нужно с тобой кое о чем поговорить, — говорит она. — Сегодня вечером.

— Почему сегодня вечером? А не прямо сейчас?

— Сначала мне нужно сделать кое-что еще.

Мне не нравится эта таинственность. Я чувствую, что у нас с Симоной нет шансов, если мы не сможем быть полностью откровенными друг с другом. Я не хочу быть заставленным врасплох, как это было раньше.

— Просто пообещай мне кое-что, — говорю я.

— Что угодно.

— Обещай, что больше не убежишь.

Я не говорю этого вслух, но если она это снова так поступит... я просто приставлю пистолет к своей голове и покончу, блядь, с собой. Потому что я не переживу этого снова.

Симона смотрит мне прямо в глаза. Лицо у нее мрачное и грустное.

— Я тебя не оставлю, — говорит она.

Я думаю, она говорит правду. Но произносит эту фразу немного иначе — как будто говорит: «Я тебя не оставлю». Будто намекает, что это я могу уйти от нее.

В этом нет смысла, но неважно. На этот раз я не собираюсь портить наш разговор.

— Где ты хочешь встретиться сегодня вечером? — спрашиваю я.

— Приезжай ко мне в отель, — говорит она. — В девять часов, после того как Генри ляжет спать.

— Отлично. Я приду.

Ничто не может удержать меня на расстоянии. Не в этот раз.

Я снова целую Симону, чувствуя вкус масла и кофе на ее губах. Затем провожаю ее до главного входа, чтобы она могла взять такси до своего отеля. Я уверен, что ей не терпится вернуться к своему племяннику.

У меня свои планы на день.

Во-первых, я должен встретиться с Кэлом и Аидой за ланчем. И после этого я собираюсь выяснить, что там, черт возьми, с этим стрелком. У меня есть несколько контактов, которые отслеживают наемных убийц — если на Яфеу Соломона был заключен контракт, они могли об этом слышать.

Я встречаюсь со своей сестрой в ресторане на Рэндольф-стрит, недалеко от мэрии, где находится офис Кэла. Аида тоже проводит там половину времени, встречаясь с членами совета и олдерменами, бригадирами и владельцами бизнеса, помогая Кэлу заключать сотни различных сделок, которые приносят пользу нашим семьям.

Кэл сыграл важную роль в утверждении первой части проекта Южного Берега. Сегодня мы рассматриваем разрешения на вторую фазу, которая должна начаться в следующем году, после того, как будет закончена наша нынешняя многоэтажка.

Итак, я провожу утро на Южном Берегу, следя за тем, чтобы ничего не испортилось после ремонта, а затем, незадолго до полудня, еду в Rose Grille.

Это большой оживленный ресторан с десятками покрытых белой скатертью столов, сверкающей стеклянной посуды и корзинками со свежими булочками со взбитым медовым маслом. Это излюбленное место политиков, так как мэрия находится прямо через дорогу. Почти у всех посетителей есть телефоны, они пишут твиты, текстовые сообщения или что они там еще делают, чтобы быть в курсе всего каждую минуту дня.

Кэл и Аида уже сидят, когда я прихожу туда. Пунктуальность Аиды улучшилась примерно на десять тысяч процентов с тех пор, как она вышла замуж за Кэла. Я вижу, что она уже уничтожила половину булочек. Аппетит моей сестры был хорошим еще до того, как она забеременела, поэтому мне бы не хотелось видеть ее счет за продукты в третьем триместре.

Мы сидим рядом с большим панорамным окном в передней части ресторана. Солнце слепит мне глаза. Я пытаюсь опустить жалюзи.

— Почему бы тебе просто не сесть по другую сторону стола? — спрашивает меня Аида.

— Он не хочет сидеть спиной к двери, — говорит Кэл, не отрываясь от стопки документов.

Кэл знает. Между гангстерами и солдатами есть общая черта: вы никогда не сидите спиной к дверному проему.

Жалюзи закреплены на месте, и их нельзя опускать. Я снова сажусь на свое место, немного отодвигая стул назад.

— Газированную или негазированную воду? — спрашивает меня официант.

— Негазированную.

— Со льдом или без?

— Мне похуй.

— Он имеет в виду без льда, спасибо, — говорит Аида официанту. Мне она говорит:

— Ты придурок.

— Я не люблю модные места, — ворчу я. — Они должны все чертовски усложнять.

— Оно не модное, — говорит Аида. — А обычное.

— О, да? — я приподнимаю бровь, глядя на нее. — Теперь, когда ты Гриффин, салат за тридцать долларов кажется тебе чем-то обычным?

Аида откладывает нож для масла, свирепо глядя на меня.

— Во-первых, я все еще Галло, — говорит она. — Без обид, — добавляя ради Каллума.

— Все в порядке, — говорит он, переходя к следующей странице заявок на получение разрешений.

— И если ты планируешь вернуть свою бывшую девушку, которая, вероятно, ест суфле с сусальным золотом в качестве закуски, потому что она, блядь, всемирно известная супермодель, тебе лучше отвести ее в место получше, чем Rose Grille.

Я чувствую, как мое лицо краснеет.

— Кто сказал, что я пытаюсь вернуть ее?

Аида закатывает глаза.

— Я знаю, что ты не настолько глуп, чтобы позволить ей снова уйти. Не после того, как ты хандрил целых девять лет.

Официант ставит наши стаканы с водой. Он забыл и наполнил их все льдом. Не то чтобы мне было не насрать в любом случае.

— Могу я принять ваш заказ? — нервно говорит он.

— Бургер, средний, — говорю я. — Пожалуйста.

— То же самое, — говорит Аида, протягивая ему свое меню. — Спасибо.

— Сэндвич со стейком, — говорит Кэл, не отрываясь от своих бумаг.

Как только официант уходит, я указываю на стаканы с водой.

— Видишь? Он все равно тебя не слушал.

— У тебя там, наверное, туалетная вода, — сладко говорит Аида.

Каллум читает последнюю страницу приложений.

— А это что такое? — говорит он.

— Дай мне посмотреть... — я наклоняюсь, чтобы рассмотреть поближе. Аида тоже наклоняется. Но у нее уже не та координация, как прежде, так как ее пропорции изменились. Ее живот ударяется о стол, опрокидывая стакан с ледяной водой Каллуму на колени.

Кэл с криком вскакивает из-за стола, кубики льда летят во все стороны от его промежности. В этот самый момент окно разлетается вдребезги, и вниз льется водопад осколков. Что-то просвистело в воздухе, прямо там, где миллисекундой раньше была голова Кэла. Ваза с пионами взрывается у него за плечом. Град глиняных осколков попал мне в правую руку, в то время как осколки стекла из окна порезали левую.

Мы с Кэлом реагируем почти одновременно. Хватаем стол, переворачиваем его на бок и тянем Аиду вниз, так что он образует баррикаду между нами и окном.

Тем временем остальные посетители поняли, что окно разбито, и мы затаились в импровизированном окопе. После мгновения потрясенной тишины начинается паническое бегство к парадным дверям.

— Идем! — говорю я Кэлу.

Воспользовавшись хаосом и пригнувшись к земле, мы бежим в противоположном направлении, к кухне. Стрелок находится на другой стороне улицы — нам нужно выйти через черный ход.

Мы протискиваемся через вращающиеся двойные двери на кухню. Все повара стоят в замешательстве, услышав шум в столовой, но не понимая, что, черт возьми, происходит.

— Убирайтесь! — кричит им Кэл.

Они пугаются, как олени, выбегая в переулок за рестораном.

Кэл вытаскивает свой пистолет из кармана пиджака, и я делаю то же самое с пистолетом, который ношу в кобуре под рубашкой. Кэл занимает тактическую позицию, прикрывая вход на кухню. Я делаю то же самое с выходом.

— Ты хочешь остаться здесь? — спрашивает меня Кэл.

— Давай убираться к чертовой матери, пока не приехали копы, — говорю я ему.

Есть шанс, что другого стрелка прикрывают, но я в этом сомневаюсь. Думаю, мы имеем дело с тем же ублюдком с митинга. Одиноким волком.

Для верности я натягиваю белый поварской халат и выхожу через заднюю дверь, быстро осматривая крыши по обеим сторонам переулка, чтобы убедиться, что все чисто. Затем прикрываю дверь мусорными баками, пока Кэл и Аида выходят.

Мы спешим по переулку к фургону ресторана. Ключи спрятаны под солнцезащитным козырьком, так что нам требуется всего пять секунд, чтобы их украсть. Мы с ревом несемся по переулку, сзади гремят металлические подносы.

— Что, черт возьми, это было! — кричит Аида, когда мы сворачиваем на Франклин-стрит.

— Это был гребаный снайпер, — говорит Кэл сквозь стиснутые зубы. Могу сказать, что он в ярости — и не потому, что кто-то только что пытался его убить. А потому, что это второй раз, когда стрельба происходит в радиусе десяти футов от его беременной жены.

— Ты уедешь из города, пока мы не найдем этого мудака, — говорит он Аиде.

— Ни за что! — кричит Аида. — Я не…

— Это не обсуждается! — рычит Кэл. Его тело напряглось от ярости, а голубые глаза стали ледяными. — Я не собираюсь рисковать тем, что пострадаешь ты или ребенок.

— Я остаюсь с тобой, — упрямо говорит ему Аида.

— Это худшее место, где ты можешь быть, — говорит Кэл.

И вот тогда я понимаю то же самое, что только что понял Каллум. Снайпер не целился в Яфеу Соломона. Он все это время целился в Кэла. Кэл был прямо за Соломоном на сцене. Эта пуля предназначалась моему зятю.

— Кто, черт возьми, этот парень? — бормочу я Кэлу.

Его глаза прищурены и свирепы.

— Это именно то, что я хочу узнать, — говорит он.

Я веду нас на восток вдоль реки, размышляя.

Не думаю, что это совпадение, что снайпер подождал, пока мы с Кэлом встретимся за ланчем, прежде чем сделать еще один выстрел.

Этот парень затаил на нас злобу. На обоих.

Но почему...

Я пытаюсь пробежаться по нашему списку общих врагов. Мы определенно разозлили русских. После того, как их последний босс выстрелил в младшую сестру Кэла, Фергус Гриффин всадил в него полную обойму и оставил истекать кровью на полу балетного зала.

Вдобавок ко всему, Неро украл бриллиант из их сейфа в Альянс Банке, хотя я не уверен, знают ли они об этом. Камень был национальным достоянием, украденным Братвой из Эрмитажа, прежде чем мы избавили их от него.

Этот алмаз финансировал наш проект Южного Берега. Мы продали его греческому судоходному магнату за наличные деньги. Мне нравится думать, что вся сделка была заключена тайно, но правда в том, что 40-каратный голубой бриллиант никогда не останется в полной тайне. Слишком заманчиво этим хвастаться и слишком легко отследить.

Братва гордая и порочная. Если они узнают, что мы сделали, они захотят отомстить.

Но снайпер — это не совсем в их стиле. Им нравится жестокое, кровавое, наглядное возмездие. Что-то ужасающее. Что-то, что посылает сообщение. Нет ничего более быстрого и безболезненного, чем пуля 50-го калибра в череп.

Этот выстрел был личным.

Пуля была нацелена на Кэла, но сообщение предназначалось мне. Я остановил первый снайперский выстрел, потому что увидел его флажки. На этот раз он не хотел, чтобы я что-то видел. Он хотел, чтобы голова моего зятя взорвалась прямо рядом со мной, а я вообще ничего не заметил. Он хотел, чтобы я почувствовал вину и стыд за неудачу. Он хотел доказать, что он лучше меня.

Но почему?

Вот о чем я думаю, когда веду Кэла и Аиду в особняк Гриффинов на Голд-Кост. Кэл хочет поговорить со своим отцом и думает, что там Аида будет в большей безопасности, в окружении охраны.

Я хочу воспользоваться их компьютером.

Я звоню Неро и говорю ему, чтобы он встретил нас там. Я неплох в поисках, но Неро — гребаный гений. Он умеет проникать туда, куда не имеет права — обычно в базы данных, где хранятся чертежи и схемы безопасности.

Он въезжает на подъездную дорожку Гриффинов почти одновременно с нами, выпрыгивая из своего Мустанга. Его волосы выглядят взлохмаченными и растрепанными, футболка задрана к верху, и он заправляет ее обратно в джинсы.

— Я чему-то помешал? — спрашиваю я его.

— Да, — холодно говорит Неро. — Так что лучше бы это было важно.

— Это действительно важно, — говорит ему Аида. — Кто-то пытается убить Кэла.

— Кто-то кроме тебя? — говорит Неро.

— Это не смешно! — рявкает Аида, прижав кулаки к бокам. Я бы не поверил, если бы не увидел это сам, но, кажется, что в уголках ее ярко-серых глаз стоят слезы.

Неро выглядит таким же ошеломленным. Если Аида не видит юмора в ситуации, значит, все действительно серьезно.

Мы заходим в особняк Гриффинов, массивный, ультрасовременный, расположенный прямо на берегу озера, откуда открывается потрясающий вид на воду.

— Что происходит? — говорит Имоджен Гриффин, наблюдая, как мы все вливаемся в ее кухню.

Пока Кэл объясняет ситуацию своей матери, мы с Неро поднимаемся наверх, в старый офис Каллума. У него там все еще есть компьютерное оборудование, но стоит только одно офисное кресло.

— Возьми вот это, — говорит Неро, кивая на крошечное кресло по другую сторону стола. Похоже, оно было сделано для двенадцатилетнего ребенка.

— Я в него не влезу.

— Ну, придется, потому что мне нужно приличное кресло для работы.

— Тебе нужно правильное кресло, чтобы печатать?

— Я не просто печатаю, — говорит Неро, сердито глядя на меня. — Вот почему этим занимаюсь я, а не ты. Если бы это был просто набор текста, тогда ты мог бы сам сидеть здесь и гуглить.

— Отлично, — хмурюсь я, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.

— Перестань дуться, или я тоже отправлю тебя готовить сэндвич, — говорит Неро.

— Попробуй и посмотри, что получится, — рычу я.

Неро начинает щелкать по клавишам. Это действительно выглядит так, будто она просто набирает текст, но я понимаю его точку зрения. Ему требуется около двадцати минут, чтобы получить доступ к военным документам, которые я попросил его найти.

— Мне нужны все лучшие снайперы за последние десять лет, — говорю я ему.

Неро находит данные, распечатывая их на нескольких листах бумаги.

Пока я просматриваю списки имен, назначений и благодарностей, Неро начинает поиск недавних выпускников снайперской школы.

Я не совсем уверен, что ищу. Некоторые имена я узнаю — ребята, с которыми я служил в Ираке, или которых я знал по слухам. Существует определенный уровень конкуренции между снайперами в различных подразделениях. Если кто-то выделялся, делал себе имя, вы обязательно слышали об этом, даже если вы не сражались в том же районе или не поступили на службу в одно время.

Что не имеет смысла, так это то, что никто из этих людей не имеет никакого отношения к Кэлу.

Я уверен, что этот снайпер — американец, и у него есть ко мне претензии. Называйте это предчувствием, проекцией, но этот ублюдок пытается мне что-то доказать.

Я знаю, кто ты.

Он оставил мне эту записку, и не потому, что искал меня после того, как промахнулся на митинге. Он уже знал, кто я такой, я в этом уверен. Это означает, что он слышал о Дьяволе Мосула. Так меня называли повстанцы. И так меня потом стали называть некоторые солдаты. Они думали, что это забавно — крутое прозвище.

Мне оно никогда не нравилось. Я предпочитал Дьюс(с англ. - двойка), как меня называли в собственном подразделении. Рэйлан дал мне это прозвище после того, как я выиграл крупный пот с карманными двойками. Когда я делал ставку, я думал о своем брате Неро, думал о том, как он разыграл бы эту комбинацию. Я не ожидал, что выиграю. Но в кои-то веки мне повезло.

Может быть, этот другой снайпер знал меня как Дьявола, а не как Дьюса.

Может быть, он воспринял это как вызов.

Но зачем нацеливаться на Кэла? Почему бы не выстрелить в меня самого или в кого-нибудь из моих близких? Кэл — мой зять, но он не самая очевидная цель...

Вот тогда мои глаза натыкаются на имя, которое я узнаю по другой причине.

Кристиан Дюпон.

И кусочек головоломки встает на место в моем мозгу.

Дюпоны — одна из самых богатых семей в Америке. Пьер Самюэль Дюпон начал производить порох в начале 1800-х годов. Их империя расширилась до химической промышленности, автомобилестроения, сельского хозяйства и многого другого. Они породнились с Асторами, Рокфеллерами, Рузвельтами и Вандербильтами. И у них были дети. Много детей. Более четырех тысяч потомков. А это означало, что даже их огромное состояние было разделено на слишком много частей.

Каллум ходил в модную частную школу с некоторыми из этих потомков. Фактически, его лучшим другом и соседом по комнате был Джек Дюпон. К несчастью для Джека, будучи лишь троюродным племянником, он унаследовал имя и ничего больше. Поэтому он работал у Гриффинов водителем и телохранителем.

Именно он разбил колено моему младшему брату Себастьяну и завершил его баскетбольную карьеру. Так что не могу сказать, что я был самым большим поклонником этого парня. Но мы отложили в сторону наши разногласия, когда Кэл женился на Аиде. Частью соглашения было то, что мы не будем мстить за колено Себа.

Хоть я так и не подружился с Джеком, я знал его. Я даже работал с ним нескольких раз.

До прошлого года, пока польская мафия не перерезала ему горло.

Миколаш Вилк похитил младшую сестру Кэла, Нессу. Он объединился с Братвой, чтобы попытаться разрушить союз между Гриффинами и Галло. Они заманили нас на кладбище Грейсленд.

Джек был там, помогая Каллуму выплатить выкуп. Мы с Неро взобрались на кладбищенскую стену, планируя обойти русских и поляков с фланга.

Но Мико был быстрее нас. Он отослал русских с выкупом и одурачил Каллума с помощью девушки-приманки. Когда Джек погнался за деньгами, один из людей Миколая подкрался к нему сзади и перерезал ему горло. Джек истек кровью у надгробия.

По иронии судьбы, Миколаш и Несса сейчас женаты. Мы заключили перемирие с польской мафией и убили главу Братвы.

Но это не значит, что в нашей вражде не было жертв — беднягу Джека не воскресить из мертвых.

Я просматриваю запись о Кристиане Дюпоне — он окончил курсы снайперов армии США в Форт-Беннинге, на год позже меня. Отправился в Ирак почти в то же время, что и я.

У него достойный послужной список — пара благодарностей, три бронзовых звезды.

Хотя я никогда о нем не слышал.

— Эй, — говорю я Неро, прерывая его поиски записей снайперской школы. — Посмотри, сможешь ли найти что-нибудь еще о Кристиане Дюпоне.

Неро начинает поиск по этому имени.

— Я нашел его записи о снайперской школе, — говорит он. — Он побил твой результат в продвинутом тесте на дальность стрельбы.

— Правда?

Я подхожу к Неро сзади, чтобы заглянуть через его плечо на экран. Конечно же, Кристиан опередил меня всего на одно очко. Однако по наземной навигации он набрал меньше баллов.

— Есть его фотография? — спрашиваю я.

Неро выводит на экран пару снимков Кристиана во время тренировки, хотя его трудно отличить от других солдат в шлемах и снаряжении. Но потом Неро находит снимок его лица, тот, который используется для военного удостоверения.

— Срань господня, — говорит Неро.

Мы молча смотрим на фото. Ощущение такое, будто увидел призрака. Кристиан и Джек Дюпон могли бы быть братьями — такие же светло-рыжие волосы и узкие голубые глаза. Разница лишь в том, что Кристиан на фото моложе, а волосы коротко пострижены.

— Кем они друг другу приходятся? — спрашиваю я Неро.

— Здесь, очевидно, об этом ничего не сказано, — говорит Неро. — Но там указаны его родители — Клэр и Александр Дюпон. И на сайте выпускников Йельского университета есть фотография Александра со своим братом Горацием. Так что, похоже, Джек и Кристиан были двоюродными братьями.

— Значит, он винит нас в том, что его двоюродного брата убили. Почему он ничего не предпринимал до этого момента?

— Он только что вернулся домой, — говорит мне Неро. — Посмотри на его запись об увольнении — он был в Ираке до начала лета.

— Почему он ушел?

— Здесь написано «Увольнение по главе 5-13».

— Что, черт возьми, это значит?

Неро печатает, потом читает.

— Демобилизован из-за расстройства личности. «Имеющаяся ранее неадекватная модель поведения в течение длительного времени, которая мешает способности солдата выполнять свои обязанности».

— Звучит не очень хорошо.

— Согласен. Особенно то, что он как раз собирался побить твой однодневный рекорд в Мосуле.

— Думаешь, он соревнуется со мной?

— Ага, — говорит Неро, откидываясь на спинку компьютерного кресла и скрестив руки на груди. — Думаю, да.

— Покажи мне еще раз его послужной список, — говорю я.

Неро открывает его, и я просматриваю список заданий, пытаясь понять, были ли мы с Дюпоном когда-нибудь в одном и том же месте в одно и то же время. Может, мы встречались, а я этого не помню.

— Мы никогда не служили вместе, — бормочу я. — Но посмотри на это…

Я указываю на его последнее место дислокации.

— Он был в сорок восьмом два года назад.

— И? — говорит Неро.

— Это то же подразделение, что и у Рэйлана.

— Хорошо, — хмыкает Неро. — Позвони ему. Посмотрим, что он знает.

Я делаю это прямо здесь и сейчас, набирая свой последний контактный номер моего старого друга, надеясь, что он все еще правильный.

Телефон звонит и звонит, затем переключается на голосовую почту, без какого-либо подтверждения, что это номер Рэйлана.

Рискуя, я говорю:

— Лонг Шот(c англ. Long Shot — длинный выстрел), это я. Мне нужна твоя помощь. Позвони мне, как только сможешь.

Я вешаю трубку. Неро размышляет, все еще откинувшись на спинку стула. Он говорит:

— Если этот Кристиан узнает, что на самом деле произошло на кладбище, он также будет недоволен Мико.

— Это правда. Я позвоню Миколаю, чтобы предупредить его, — говорю я.

Я достаю из сумки жесткий диск Кенвуда.

— У меня есть для тебя другая работа, — говорю я. — Ты можешь его взломать?

— Возможно, — холодно отвечает Неро.

— Дай мне знать, что ты найдешь.

— А что насчет Дюпона? — говорит он.

Я смотрю на фотографию Кристиана Дюпона на экране — холодные голубые глаза. Пристальный взгляд.

— Мы не можем ждать, когда он устроит свой следующий насест, — говорю я. — Мы должны найти этого ублюдка и выманить его.

33. Симона

Когда я возвращаюсь в гостиничный номер, то надеюсь, что Генри работает над своим школьным заданием с Карли. Один.

Но мне не везет — родители сидят прямо рядом с ними в маленькой гостиной люкса, отец читает, а мать делает наброски в блокноте в кожаном переплете.

Они оба поднимают глаза, когда я вхожу в комнату, одетая в футболку с надписью «I Heart Chicago», спортивные шорты и шлепанцы.

— Где ты была? — спрашивает мама, приподняв брови. Она, очевидно, думает, что меня похитил туристический автобус и заставил осматривать достопримечательности все утро напролет.

Мой отец более подозрителен. Его взгляд скользит к босоножкам на высоком каблуке, которые я несу в руке. По крайней мере, у меня хватило ума выбросить порванное платье. Тем не менее, он знает, что такое аллея позора, когда видит меня.

Однако я не собираюсь играть в их игру. Я взрослый человек. Мне не нужно отчитываться, как раньше, когда у меня был комендантский час. Если я хочу гулять всю ночь напролет, это мое дело.

Игнорируя вопрос моей матери, я говорю:

— Карли, когда закончите с этим заданием, я собираюсь взять Генри на прогулку. Так что на оставшуюся часть дня у тебя выходной.

— Что ж, спасибо, — улыбается Карли. — Я видела суши-бар по дороге, который буквально звал меня по имени.

Она милая девушка — веснушчатая, дружелюбная, всегда готовая подстроиться под мой странный график. Она хорошо относится к Генри, и я буду вечно благодарна ей за это. Но, в конце концов, я ее босс, а не друг. Иногда я так скучаю по Серве, когда Карли рядом.

— А нам чем заняться? — размышляет мама. — Мы могли бы пойти в парк все вместе!

— Прости, — мягко говорю я ей. — Сегодня мне нужно побыть с Генри наедине.

— О, — говорит она. — Конечно.

— Впрочем, завтра мы могли бы пойти все вместе, — говорю я.

— Звучит идеально, — улыбается она.

Я иду в свою комнату, чтобы переодеться.

Мое сердце учащенно бьется. Я сотни раз представляла себе этот разговор, но он всегда был чисто теоретическим — когда-нибудь в далеком будущем. Сегодня этот день настал.

Генри уже одет. На нем баскетбольные шорты и футболка, кепка «Лейкерс» натянута поверх кудрей. Он ненавидит причесываться, поэтому при любой возможности вместо этого надевает кепку. Его одежда не совсем совпадает друг с другом, но достаточно близко — он становится лучше в выборе одежды.

Я не могу поверить, что у этого самостоятельного человека, которого я создала, уже есть свои предпочтения в цветах и узорах. Он терпеть не может синие джинсы и почти всегда носит шорты или джоггеры. Его ноги кажутся огромными в кроссовках. Мы уже носим одинаковый размер обуви.

От его вида у меня болит сердце. Мне нравится, как он сутулится, как он ходит, его маленькая сонная полуулыбка.

Вот, чего я не знала, когда у тебя появляются детьми: ты чувствуешь себя так, словно снова влюбляешься. Ты любишь все в этом маленьком человеке. Они становятся вам важнее, чем вы сами.

Я также не знала, что наличие Генри свяжет меня с Данте больше, чем что-либо еще. Каждый раз, когда я смотрю на своего сына, я вижу черты Данте — его рост. Его руки. Его темные глаза. Его интеллект. Я не сомневаюсь, что по мере взросления его голос будет становиться более глубоким, как у Данте.

Генри — величайший подарок, который я когда-либо получала. Он лучшее, что есть в моей жизни. И это Данте подарил его мне. Мы вместе создали этого мальчика — на мой взгляд, самого совершенного и прекрасного человека из когда-либо созданных.

Это чувство совершенно одностороннее — Данте даже не знает, что у нас есть общий сын. Но я буду всю жизнь благодарна ему за Генри.

У меня никогда не будет ребенка от другого мужчины. Я поняла это, как только Генри начал взрослеть. Я видела, каким он был красивым, сильным и решительным. Я испытала это странное чувство предназначения, что я создала самого невероятного сына на планете. Великолепие Генри — это доказательство того, что Данте и я были идеальной парой. Я никогда не смогла бы завести ребенка ни с кем другим.

Это безумные убеждения, я знаю. Но я ничего не могу поделать с тем, что я чувствую. Данте был для меня единственным. И неважно будем ли мы когда-нибудь снова вместе или нет, никто другой не займет его место.

Как я могу выразить это Генри в самой простой форме?

Он заслуживает того, чтобы знать своего отца. Он заслуживал того, чтобы знать его с самого начала. Я была не права, что позволила этому продолжаться так долго.

И все же, спустя столько времени, я не готова. Я не знаю, как ему все это объяснить. И мне чертовски страшно.

Я беру Генри с собой на набережную. Мы берем напрокат пару велосипедов и проезжаем несколько миль вдоль берега озера. Дорожка полна бегунов, пешеходов, велосипедистов, скейтбордистов, людей с самокатами, колясками и даже роликами.

Я позволяю Генри ехать впереди меня. Взятые напрокат велосипеды простые, трехскоростные, с широким рулем и сиденьем. Трудно угнаться за ним, когда он бешено крутит педали, ветер дует ему в лицо. Его кепка слетает с головы, и каким-то чудом мне удается протянуть руку и схватить ее прямо в воздухе. Генри улыбается мне в ответ, крича:

— Здорово, мам!

Когда я вижу впереди киоск с мороженым, я говорю ему остановиться. Мы заказываем мороженое в рожке, а затем устраиваемся на песке, чтобы съесть их. У меня со вкусом клубничного чизкейка. Генри заказал ванильное, как и всегда.

Генри облизывает свой рожок, который уже начинает таять. На улице не жарко, но солнечно.

— О чем ты хотела со мной поговорить? — спрашивает он.

— Как ты узнал, что я хотела с тобой поговорить?

— Потому что ты не позволила бабушке пойти с нами.

— Верно, — я делаю глубокий вдох. — Помнишь, как я тебе говорила, что твой отец живет в другой стране?

— Да, — спокойно говорит Генри.

Я сказала ему об этом несколько лет назад. Генри только начал учиться в международной школе в Мадриде. Я предполагаю, что другие дети спрашивали его об отце, потому что он пришел домой и тоже начал задавать вопросы.

— Ну, — говорю я, — он живет здесь. В Чикаго.

Генри с любопытством смотрит на меня. Он не выглядит встревоженным, но могу сказать, что он заинтересован.

— Он сейчас здесь? — спрашивает он.

— Да. На самом деле... — мое сердце бешено колотится. — Ты видел его на днях. Это был тот человек, который приходил к нам в гостиничный номер.

— Тот большой парень? С черными волосами?

— Да.

— О.

Генри все еще ест свое мороженое. Я смотрю на его лицо, пытаясь понять, как он воспринял эту новость.

Он выглядит на удивление невозмутимым. Генри необычайно спокоен. Он не часто проявляет сильные эмоции. Я думаю, он чувствует все внутри. Но снаружи он спокоен.

— Кто он? — наконец спрашивает Генри.

— Его зовут Данте Галло.

— Он приходил в отель, чтобы навестить меня? — спрашивает Генри в легком замешательстве.

— Нет, — говорю я. — Он еще не знает о тебе. Я думаю… Наверное, я хотела сначала поговорить с тобой.

Генри доедает мороженое и начинает жевать сам рожок. Наш разговор ничуть не утоляет его голод.

— Ты хочешь с ним встретиться? — говорю я.

— Я уже встречался с ним.

— Я имею в виду, ты хочешь с ним пообщаться?

Генри на минуту задумывается, жуя.

— Да, — говорит он, кивая.

— Это может все изменить, — говорю я Генри, покусывая кончик большого пальца. Я вообще не притронулась к своему мороженому, и оно тает, капая на песок. Мне не следовало покупать его — я слишком встревожена, чтобы есть.

— Что изменить? — спрашивает он.

— Просто... ты мог бы иногда навещать его. Или оставаться с ним.

Я знаю, что эта концепция может показаться пугающей, и я не хочу, чтобы это повлияло на выбор Генри. Но в то же время я хочу быть с ним честной. Рассказать Данте о Генри — значит открыть ящик Пандоры. Я не могу предсказать, что из этого выйдет.

Генри задумывается.

— Он мой папа? — спрашивает он. — Точно?

— Да, — говорю я. — Определенно.

— Тогда ладно, — пожимает плечами Генри.

Я вздыхаю, мои плечи освобождаются от напряженного положения. По крайней мере, эта часть выполнена.

Когда Генри был маленьким, он часто задавал мне вопросы о своем отце: какой у него любимый цвет? Есть ли у него собака? Как он выглядит?

Теперь он задает мне вопросы другого рода.

— Почему он не знает обо мне?

— Это сложно, — говорю я. — Ты знаешь, я была очень, очень молода, когда ты у меня появился. Твой отец тоже был молод. Мы тогда были в разных положениях. Теперь... теперь мы старше. Все изменилось.

Насколько? Что изменилось, а что осталось прежним?

Надеюсь, ответ заключается в том, что Данте изменился, и я изменилась, но то, как мы относимся друг к другу, осталось прежним...

Я боюсь. Боюсь, что, когда я расскажу Данте правду сегодня вечером, это положит конец любому шансу возродить наши отношения.

Все, на что я действительно могу надеяться, это на то, что он сможет полюбить Генри, несмотря ни на что. Потому что Генри этого заслуживает, даже если я не заслуживаю.

34. Данте

Я рассказываю Каллуму свою теорию о том, что Дюпон целился в него, а не в Яфеу Соломона. Аиде эта идея совсем не нравится. Но Каллум, похоже, испытывает облегчение, по крайней мере, узнав, кто в него стрелял.

— Думаешь, он хочет отомстить за Джека Дюпона? — говорит он, нахмурившись.

— Да, я думаю, это возможно. Он был за границей, когда Джека убили, так что кто знает, какую версию истории ему рассказала их семья. Они сами не знают, что произошло на самом деле. Когда он все изучил, ему, вероятно, показалось, что мы это скрываем. Как будто мы могли быть ответственны за это.

— Я несу ответственность, — тихо говорит Каллум.

— Это неправда… — пытается сказать Аида, но он перебивает ее.

— Это так. Джек работал на меня. Я привел его к месту выкупа, зная, что это опасно, зная, что это, вероятно, ловушка, зная, что мы в меньшинстве и в тактически невыгодном положении.

— Джек тоже это знал, — твердо говорит Аида. — Он пошел на это добровольно.

Каллум просто качает головой, не желая прощать себя за то, что его друга убили.

— И что теперь? — спрашивает меня Аида.

— Вам двоим нужно залечь на дно, — говорю я им. — Ты не можешь дать Дюпону еще один шанс выстрелить в тебя. Это означает никаких публичных выступлений, и особенно никаких запланированных мероприятий. Иначе ты заранее предупредишь этого парня о том, куда направляешься, и в следующий раз он не промахнется.

— Это была просто глупая удача, что он промахнулся в прошлый раз, — мрачно говорит Каллум.

— Да, всегда пожалуйста, — говорит Аида. — В кои-то веки неуклюжесть твоей жены окупилась.

Она пытается пошутить, как обычно, но ее лицо выглядит напряженным и бледным. Ее рука прижата к животу, как будто она чувствует там боль.

— Я не хочу ждать, пока он снова меня найдет, — говорит Каллум. — Давай выследим этого ублюдка и покончим с этим.

— У меня есть идея, где он может быть, — говорю я Кэлу. — Но я не думаю, что тебе следует идти со мной. Оставайся с Аидой, не попадайся никому на глаза. Мы пока не хотим давать ему понять, что знаем, кто он такой. Пусть думает, что ты прячешься.

Каллум хмурится. Я могу сказать, что ему не нравится идея прятаться. Он хочет действовать так же сильно, как и я. Возможно, даже больше.

Но Аида цепляется за его руку. Она определенно не хочет, чтобы он выходил из дома.

— Пожалуйста, Кэл, — умоляет она, глядя на него.

Аида никогда ни о чем не просит.

Каллум выглядит таким же удивленным, как и я.

— Пожалуйста, — снова говорит она.

— Хорошо, — неохотно соглашается он. — Я пока не буду никуда высовываться. Но позвони мне, как только что-нибудь узнаешь, Данте.

— Позвоню, — обещаю я ему.

Я веду себя так, будто не хочу брать с собой Кэла, чтобы мы могли усыпить бдительность Дюпона, внушив ему ложное чувство безопасности. Но правда в том, что я хочу, чтобы он был в безопасности. Если бы Аида потеряла своего мужа прямо перед рождением ребенка, это уничтожило бы ее. Ради моей младшей сестры я должен защитить Каллума, нравится ему это или нет.

Я бы хотел взять Неро с собой, но он работает над жестким диском, который я украл из дома Кенвуда. Хоть я больше и не думаю, что Кенвуд нанял Дюпона, я все еще хочу, чтобы Неро взломал шифр, чтобы мы могли увидеть, какое дерьмо Кенвуд тайно записывал в своем доме.

Вместо этого я звоню Себу, забираясь в свой внедорожник. Он берет трубку после двух гудков.

— Привет, старший брат.

— Привет. Ты свободен сегодня днем?

— Зависит от обстоятельств. Что у нас в меню?

— Исследовательская миссия.

— Долгая поездка?

— Меньше часа.

— Хорошо. Приезжай за мной, я пришлю тебе адрес.

Себ присылает мне адрес, который я не узнаю. Оказывается, это шикарное многоквартирное здание в Петле. Я жду в машине, и через пять минут он спускается, раскрасневшийся и слегка запыхавшийся.

— Чем, черт возьми, ты там занимался? — спрашиваю я его.

Он ухмыляется.

— А ты как думаешь?

— У тебя там подружка живет?

— Чья-то подружка, которой время от времени становится одиноко.

— О, черт возьми, ты берешь уроки у Неро?

Себ пожимает плечами.

— Он привык к моногамии. У Аиды скоро будет ребенок. А ты вечно скучный — так что кто-то должен немного повеселиться, — говорит он, пристегивая ремень безопасности и включая музыку.

Я знаю, что он шутит, но на самом деле не похоже, что ему так уж весело.

Себ был в тяжелом состоянии последние год или два, с тех пор как ему повредили ногу. Он мотается повсюду, иногда помогает нам с работой, иногда исчезает на несколько дней или даже недель, пока пьет, устраивает вечеринки и делает черт знает что еще. Очевидно, трахает девушек, которые уже состоят в отношениях.

Сегодня он небритый, с растрепанными волосами, рубашка выглядит так, будто ее не стирали. Темные круги под глазами. Я надеялся, что он ухватится за проект Южного Берега, как это сделал Неро, и это даст ему возможность сосредоточиться на чем-то другом. Но Себ никогда не интересовался семейным бизнесом так, как мы все.

Тем не менее, он полезен для той работы, которая нас ждет сегодня.

Я попросил Неро просмотреть все объекты недвижимости, принадлежащие различным членам семьи Дюпон. В двух часах езды от Чикаго их было три. Одним из них был маленький дом в Эванстоне, принадлежавший Мэри-Энн Дюпон, ныне Мэри-Энн Гери. Поскольку она школьная учительница с тремя маленькими детьми, я вычеркнул ее из списка. Вторым была квартира в центре города, принадлежащая Шарлю Дюпону. Это определенная возможность. Шарль Дюпон лишь отдаленный родственник Кристиана, но он пожилой мужчина, который, кажется, живет один, так что он мог бы принять у себя своего троюродного племянника. Но третье место — это то, которое я проверю в первую очередь.

Это загородное поместье недалеко от Рокфорда. На самом деле оно принадлежит Ирэн Уиттиер, которая еще более отдаленно связана с Кристианом, чем Шарль Дюпон. Но Каллум указал мне на это в списке. Он сказал, что летом Джек приезжал в поместье, катался на горных велосипедах по холмам и помогал своей двоюродной бабушке Ирэн тренировать лошадей. Джек ни разу не упоминал, бывал ли там и его двоюродный брат Кристиан. Но это кажется возможным, так как оба были одного возраста и примерно одинаково связаны с Ирэн.

Нам с Себом требуется полтора часа, чтобы доехать туда. Забавно, как по-другому все выглядит, когда выезжаешь за город. Иногда я месяцами не выезжаю из Чикаго. Я забыл, насколько плоская остальная часть штата. В городе небоскребы похожи на горы, которые создают ощущение структуры и направления, где бы вы ни находились. Вы всегда можете определить, в какую сторону вы смотрите, исходя из реки, озера и зданий. Здесь же есть только солнце в качестве проводника. Дороги и поля выглядят одинаково практически в любом направлении.

Поместье Уиттиер большое и красивое, но крайне обветшавшее. Чем ближе мы подъезжаем к главному дому, тем заметнее становятся облупившаяся краска и сломанные ставни. Я не вижу других машин, припаркованных перед входом. Большинство окон выглядят темными.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает Себ, нервно поглядывая на эти окна. Я уверен, что он думает о том же, о чем и я — что нам не очень хочется выходить из машины, если Кристиан может быть в одной из этих комнат с винтовкой наготове.

— Оставайся в машине, — говорю я ему. — Будешь настороже.

— Хорошо, — говорит Себ, не сводя глаз с этих окон.

Я вылезаю из Эскалейд, чувствуя себя незащищенным на пустом переднем дворе.

Брусчатка потрескалась, а двор зарос сорняками. Я чувствую себя немного лучше, как только оказываюсь под козырьком, защищенным, по крайней мере, сверху.

Я стучу в дверь, затем звоню в звонок. Наступает долгое ожидание, во время которого я слышу, как в доме лает пара собак.

Наконец шаркающие шаги приближаются к двери. У меня в руке пистолет, под курткой, на случай, если он мне понадобится. Когда дверь открывает пожилая женщина, я отпускаю курок и опускаю руки по бокам.

— Что вам надо? — требует женщина.

Она сутулая и широколицая, одета в мужской кардиган и резиновые сапоги. Ее волосы такие тонкие, что я вижу под ними розовую кожу головы. Она несет ведро с семенами, а ее сапоги покрыты коркой грязи — похоже, она кормила цыплят на заднем дворе, когда я позвонил в звонок.

— Извините, что беспокою вас, мэм, — говорю я. — Я хотел узнать, могу ли я поговорить с Кристианом.

Она косится на меня, как на сумасшедшего.

— Кристиан? — кричит она. — Какого черта ты пришел сюда в поисках Кристиана?

— Я подумал, что он, возможно, живет с вами, — спокойно говорю я.

— Ты подумал неправильно.

Она собирается закрыть дверь, но я легко останавливаю ее носком ботинка.

— Вы уверены, что не видели его? — спрашиваю я, стараясь говорить вежливым тоном.

— Я не видела Кристиана восемь лет, — говорит она. — НЕ то чтобы тебя это касается, черт возьми. И не то, чтобы я рассказала бы тебе где он, если бы знала.

Она смотрит на меня с подозрением. Она может быть старой и немощной, но она достаточно сообразительна, чтобы знать, что друг Кристиана не стал бы стучаться к ней без предупреждения.

И все же я думаю, что она говорит правду. Ее возмущение тем, что ее беспокоят, кажется достаточно искренним.

— Ладно, — говорю я, отпуская дверь. — Спасибо, что уделили мне время.

— Спасибо говорит он, — она качает головой. — Как будто у меня был выбор!

С этими словами она захлопывает дверь у меня перед носом.

Я не обижаюсь. Мне нравятся сварливые старушки. У них пропало желание скрывать, что они на самом деле думают, и я уважаю их честность.

Ирен права, что не доверяет мне. У меня нет никакой доброй воли к ее внучатому племяннику. На самом деле, мне трудно представить встречу лицом к лицу между нами двумя, когда мы оба уйдем живыми.

Я должен найти его как можно скорее, потому что Ирэн может позвонить ему, если у нее есть его номер. Ему не потребуется много времени, чтобы понять, кем был этот великан на ее пороге.

Я собираюсь вернуться к Эскалейд, когда у меня появляется еще одна идея.

Я пишу Себу:

Одну секунду. Я собираюсь проверить заднюю часть дома.

Не дожидаясь его ответа, я огибаю стену дома. Участок не огорожен, поэтому можно легко пересечь территорию Ирен. Тем не менее, я помню о собаках, лай которых я слышал в доме. Я не знаю, есть ли еще бродяги вокруг, и я не хочу выбирать между убийством невинной собаки или потерей части ноги.

Участок Ирэн в основном неухожен — несколько чистых полей, старый загон для лошадей, который выглядит так, будто им не пользовались уже много лет, полуразрушенный сарай и несколько лесных участков.

Я собираюсь вернуться к машине, когда вижу то, что искал, далеко на краю территории: крошечную хижину. В больших поместьях обычно есть такой дом для садовника — вне поля зрения главного дома, но достаточно близко, чтобы следить за основной частью имущества.

Она выглядит такой же неухоженной и заросшей, как и остальная территория. Но я все равно собираюсь взглянуть. Это было бы идеальным местом, чтобы спрятаться, если бы вы хотели остаться в доме своей двоюродной бабушки, не будучи на самом деле ею потревоженным.

Ирен слишком стара, чтобы проделать весь этот путь пешком. Кристиан мог оставаться здесь месяцами, и она этого не замечала.

Подойдя поближе, я вижу заднюю подъездную дорогу, ведущую к хижине. Можно подъехать прямо к ней и незаметно припарковаться. В данный момент поблизости нет машины, но мне кажется, что я вижу свежие следы от шин рядом с хижиной.

Я осторожно подхожу к хижине в поисках камер. И растяжек. У нас было много таких в Ираке. Повстанцы использовали леску, прозрачную и установленную на уровне голени. Ее почти невозможно увидеть, пока не наткнешься прямо на нее и не активируешь зажигательное устройство. Или одну из этих проклятых прыгающих мин — споткнешься, и метательный заряд подбрасывает корпус мины на три фута в воздух, где он взрывается, разбрасывая осколки во всех направлениях на нужной высоте, чтобы разорвать тебе кишки.

Да, мы их не любили.

Мы носили с собой аэрозольный серпантин, чтобы опрыскивать местность. Серпантин будет висеть на растяжках, не приводя к детонации бомбы. Но сейчас у меня ничего нет. Так что я просто смотрю, куда, черт возьми, я иду, осторожно пробираясь сквозь разросшуюся траву.

Как только я подхожу к двери хижины, я убеждаюсь, что Кристиан был здесь. Сквозь пыль я вижу дугообразную линию там, где входная дверь распахнулась. Я проверяю раму на наличие мин-ловушек, затем поворачиваю ручку и вхожу внутрь.

Она не заперта. Сомневаюсь, что Кристиан ожидал, что мы выясним его личность, не говоря уже о том, где он остановился.

Я чувствую запах его мыла, несмотря на плесень и пыль. Он мыл посуду в раковине. И спал на раскладушке в углу. Кровать аккуратно заправлена, углы плотно натянуты, а одеяло заправлено со всех сторон по-военному. Я узнаю эту технику где угодно — шесть дюймов между верхним краем одеяла и простыней, четыре дюйма в сложенном материале, четыре дюйма от подушки до сгиба.

Хижина подметена, а единственная тарелка, кружка и вилка сушатся рядом с раковиной.

Здесь нет ни телевизора, ни стереосистемы — только старый шкаф у стены с парой заплесневелых книг и потрепанным плюшевым мишкой на верхней полке.

Меня все это не интересует. Меня привлекают аккуратные стопки бумаги рядом с кроватью. Папки и вырезки лежат на перевернутом ящике. Я сгребаю их, листая страницы одну за другой.

Чикагская библиотека приветствует Имоджен Гриффин в качестве нового члена правления...

Фергюс и Имоджен Гриффин рады объявить о помолвке своего старшего сына Каллума с Аидой Галло, дочерью Энцо и покойной Джианны Галло…

Каллум Гриффин избран олдерменом 43-го округа…

Телохранитель олдермена убит на кладбище...

Данте Галло арестован за убийство Уолтона Миллера…

Джек Дюпон, сын Горация и Елены Дюпон, был похоронен на кладбище Роузхилл...

Стрельба в театре Харрис…

Галло Констракшн объявляет о масштабном проекте реконструкции на Южном Берегу…

Старый сталелитейный завод South Works используется под коммерческую и жилую недвижимость…

Митинг против торговли людьми, организованный Фондом Свободы, пройдет в Грант-Парке. Среди докладчиков будут...

Я просматриваю заголовки, вырезки из статей и скриншоты, распечатанные из социальных сетей. Он формирует хронологию Гриффинов и Галло за последние два года. Не хватает нескольких вещей — например, Кристиан, по-видимому, не связал наши семьи со взломом хранилища Альянса, о котором писали в газетах, но лишь вкратце, так как управляющий банком старался держать в секрете более интересные подробности кражи. И, конечно, никто в прессе не знал, кем были похитители.

В вырезках упоминается расстрел босса Братвы Коли Кристоффа на балете, но не предшествовавшее ему похищение Нессы Гриффин. Гриффины никогда не предавали эту информацию огласке. Они всегда знали, что им придется вернуть свою дочь самостоятельно.

Я уверен, что Кристиан знает больше, чем то, что у него здесь есть. Чтобы доказать это, последний документ в стопке включает в себя список имен:

Миколаш Вилк

Марсель Янковски

Андрей Возняк

Коля Кристофф (русский босс)

Илья Яхонтов

Каллум Гриффин

Данте Галло

Неро Галло

Все люди, которые присутствовали на кладбище в ту ночь, когда умер Джек.

Я не знаю, откуда Кристиан получил эту информацию. Так что не знаю, в курсе ли он, кто на самом деле убил Джека. Это был Марсель Янковский, который перерезал ему горло по приказу Миколаша. Но если никто из людей в этом списке не разговаривал с Дюпоном, он, вероятно, не знает, кто нанес смертельный удар — польская мафия, Братва, я или мой брат. Я предполагаю, что он знает, что Кэл не стал бы этого делать, но он все равно винит его.

Я так поглощен бумагами, что почти забываю, что нахожусь в хижине Дюпона, а он может вернуться в любую секунду. Я чуть не выпрыгиваю из своей кожи, когда дверь резко открывается.

— Это всего лишь я! — нетерпеливо говорит Себ, отбрасывая свои лохматые волосы с глаз. — Какого хрена ты делаешь?

— Что ты делаешь?

— Я подогнал машину, чтобы тебе не пришлось возвращаться пешком.

— О, — говорю я. — Спасибо.

— Что это? — он кивает головой на бумаги.

— Сталкерские вырезки, — говорю я ему. — Дюпон наводил справки на всех нас.

— О, да? — говорит Себ. — Он нашел мою игру против Дьюка, где я набрал сорок два очка?

— Нет, — качаю я головой. — Тебя здесь вообще нет.

— Ну, это какая-то херня, — хмурится Себ.

Я знаю, что он шутит, но только отчасти.

— Разве он не должен был прикрепить их к стенам и соединить красной нитью? — говорит Себ.

— Нет, он аккуратный тип, — говорю я, снова перемешивая бумаги, чтобы положить их туда, где я их нашел.

— Можешь повторить это еще раз, — говорит Себ, глядя на плотно заправленную кровать. — Ничего не валяется, кроме этого старого медведя.

Он подходит к полке, чтобы взять его.

— Ни к чему не прикасайся! — лаю я.

Слишком поздно — Себ уже снял его с полки. Большинство людей не смогли бы дотянуться туда без стремянки, но Себу даже не нужно вставать на цыпочки.

— Он тяжелый, — говорит он, хмурясь. — Данте... Это черт знает что.

Я понимаю это еще до того, как он это говорит.

Это видео-няня.

Себ указывает на меня медведем. Маленький красный огонек мерцает за стеклянным левым глазом.

Камера работает в режиме реального времени. Кто-то наблюдает за нами прямо сейчас.

— Положи это обратно, — говорю я тихо.

— Он уже увидел нас…

— Тсс!

Я слышу тихий, почти беззвучный шипящий звук. Звук аэрозоля, выделяющегося при смешивании химических компонентов.

— БЕЖИМ! — кричу я Себу.

Мы мчимся к двери, в тот же момент достигая расколотой рамы. Я выталкиваю его вперед. Как только мои руки касаются его спины, сила, подобная удару грома, обрушивается на меня сзади. Меня выбрасывает из хижины. Словно бревно, застигнутое внезапным наводнением, я врезаюсь в Себа, и мы оба летим. Мы падаем на сухую траву, а хижина позади нас превращается в бушующий огненный шар.

— БЛЯДЬ! — Себ морщится, хватаясь за ногу. Он сильно упал на свое больное колено.

— Ты в порядке? — говорю я, переворачиваясь.

Он что-то стонет в ответ, но я не слышу этого, потому что у меня звенит в ушах. Я оглохну к сорока годам, если буду продолжать в том же духе.

— Что? — кричу я.

— Я сказал, ты в порядке? — кричит Себ в ответ, уставившись на меня широко раскрытыми глазами.

Я осматриваю себя. У меня из правого бицепса торчит обломок дерева размером с карандаш. Когда я двигаюсь, я чувствую все больше кусков дерева и металла, вонзившихся мне в спину.

— Черт возьми.

Я хватаю Себа и закидываю его руку себе на плечо, помогая поднять его.

— Я в порядке, — протестует он, но я вижу, что он ступает только на здоровую ногу.

— Давай выбираться отсюда. Я уверен, что эта старая карга уже звонит в полицию.

Мы с Себом ковыляем обратно к внедорожнику. Я искренне рад, что он пригнал его сюда, потому что в данный момент ни один из нас не смог бы пробежать обратный путь через весь двор. Кроме того, если бы он не вошел и не подобрал этого медведя, я бы не заметил камеру и не услышал, как сработала бомба. Первое, что я бы узнал, это то, что все вокруг взорвалось вокруг моих ушей.

Слишком часто я оказываюсь на волосок от смерти. Я чувствую, что моя удача на исходе.

Когда мы садимся в машину, Себ говорит:

— Тебе лучше поехать в больницу.

— Который сейчас час? — спрашиваю я.

— Пять сорок два.

Я прекрасно понимаю, что в последний раз, когда что-то взорвалось в непосредственной близости от меня, я опоздал на встречу с Симоной.

Этого больше не повторится. Даже если весь город сгорит в огне.

— Мы просто заедем в магазин, — говорю я Себу.

— Какой магазин? — говорит он.

Я морщусь.

— С плоскогубцами и спиртом.

35. Симона

Я жду Данте перед отелем. Я так нервничаю, что чувствую, что меня сейчас вырвет.

Я потратила больше часа на подготовку. Жалкая часть меня надеется, что если я буду выглядеть достаточно красиво, он, возможно, сможет меня простить. Я знаю, это смешно, но когда ты тратишь всю свою жизнь на то, чтобы торговать своей внешностью, к чему еще ты можешь прибегнуть в самый отчаянный момент?

Я бы сделала все, чтобы вернуться в прошлое и изменить принятые мной решения.

Но это невозможно. Все, что я могу сейчас сделать, это сказать Данте правду. Всю, без остатка, уродливую правду.

Я оставила Генри с моими родителями. Они играют в настольные игры.

Перед уходом я подготовила Генри ко сну, одела в чистую пижаму, почистила с ним зубы.

— Куда ты идешь? — спросил он, разглядывая мое платье, туфли на каблуках и серьги.

— Мне нужно отлучиться на пару часов, — говорю я ему.

— Ты собираешься увидеться с ним? — спросил он. — С моим отцом?

Я поколебалась, потом честно ответила:

— Да.

— Я хочу пойти с тобой, — сразу сказал Генри.

— Ты не можешь.

— Почему?

— Мне нужно... поговорить с ним по-взрослому. Только вдвоем. Но я думаю — я надеюсь — вы скоро сможете встретиться.

— Я уже встречался с ним, — сказал Генри, его голос приглушен зубной щеткой.

— Я имею в виду, встретиться с ним должным образом.

Генри сплевывает в раковину, выглядя сердитым.

— Я хочу пойти с тобой прямо сейчас.

— Ты не можешь, — повторяю я, на этот раз более твердо.

Я поцеловала его в щеку, приглаживая его волосы.

— Пожалуйста, веди себя хорошо с бабушкой и дедушкой.

— Я всегда веду себя хорошо, — сказал он.

Направляясь к лифтам, я услышала, как позади меня с щелчком открылась дверь гостиничного номера. Генри высунул голову в коридор. Я бросила на него взгляд, и он ретировался обратно в комнату, захлопнув за собой дверь.

Я надеялась, что он ничего не скажет моим родителям о Данте, но в данный момент это вряд ли имеет значение. Я знаю, что они хотят сохранить Генри в секрете от Галло. Но это уже не их решение.

Данте подъезжает к отелю. Он ведет винтажный кабриолет — вероятно, один из автомобилей Неро — и выглядит так, будто только что принял душ. На заднем сиденье лежит пара сложенных одеял, которые обычно расстилают на земле во время пикника или ночного визита на пляж. Он нарядился и строил планы для нас, как будто это свидание. Мое сердце сжимается в груди.

Он выпрыгивает, чтобы открыть мне дверцу машины. Я вижу, что он двигается скованно, как будто у него болит спина. Тем не менее, он открывает дверь, отступая в сторону, чтобы позволить мне сесть.

Когда он забирается обратно на водительское место, я замечаю, что его правое ухо ярко-красное, как и задняя часть шеи, как будто он получил сильный солнечный ожог, несмотря на то, что сейчас осень. Белая повязка покрывает его бицепс, лишь наполовину скрытый рукавом футболки.

— Что с тобой случилось? — кричу я.

— Нич...

Он собирался сказать «ничего», прежде чем остановил себя. Он не хочет мне лгать.

— Я узнал, кто стрелял в нас, — говорит он. — Его зовут Кристиан Дюпон.

— Кто это? — говорю я озадаченно. — Его нанял Кенвуд?

— Нет, — Данте качает головой. — На самом деле, он вовсе не стрелял в твоего отца. Ему нужен был Каллум. И, возможно, я тоже — я все еще выясняю эту часть.

— Что?

Для меня это не имеет никакого смысла.

— Это долгая история, — вздыхает Данте. — По сути, он винит Гриффинов и Галло в смерти своего двоюродного брата. И он не совсем неправ.

— Ты нашел его сегодня?

— Нет. Я нашел укрытие, где он жил. И его маленький дневник сталкера. Но потом все это место, э-э, вроде как взорвалось.

— ЧТО!?

Данте морщится. Я знаю, что это именно то, о чем он не хочет мне говорить. Но, в отличие от меня, он никогда не уклонялся от правды о том, кто он такой и чем занимается.

— Ты в порядке? — спрашиваю я его, пытаясь восстановить свое спокойствие.

— Да. Абсолютно.

Возможно, это неправда, но он пытается заставить меня чувствовать себя лучше. Мое сердце бьется со скоростью миллион миль в минуту. Не так я ожидала начать наш разговор.

— В любом случае, — говорит Данте, — я могу рассказать тебе обо всем за ужином.

— Вообще-то… — я тяжело сглатываю. — Может быть, мы могли бы просто… пойти прогуляться или что-то в этом роде.

Я не хочу быть рядом с другими людьми. Не хочу, чтобы кто-нибудь нас подслушал.

— О... конечно, — говорит Данте. — Примерно в квартале вниз по улице есть парк...

— Идеально.

— Я оставлю машину здесь.

Он паркуется у обочины, затем мы выходим.

На самом деле я не одета для прогулки. Боже, я действительно не продумала все до конца. На мне босоножки на ремешках и черное коктейльное платье, поверх которого накинут легкий блейзер. Теперь, когда солнце зашло, воздух стал прохладным. Я обхватываю себя руками, слегка дрожа.

— Подожди, — говорит Данте. Он бежит обратно к машине, хватает свою кожаную куртку с заднего сиденья и накидывает ее мне на плечи.

— Лучше? — говорит он.

— Да, — с несчастным видом киваю я. Я не хочу, чтобы Данте был добр ко мне прямо сейчас. Я не могу этого вынести.

Он чувствует мою нервозность. Видит, что что-то не так. Когда мы сворачиваем в парк, он говорит:

— Так о чем ты хотела поговорить? Это связано с твоей работой? Потому что я мог бы…

— Нет, — прерываю я его. — Дело не в этом.

— Тогда в чем?

Его огромная фигура тяжело шагает рядом со мной, каждый шаг слышен на мощеной дорожке. Я чувствую жар его тела даже через кожаную куртку, обернутую вокруг моих плеч. Когда я смотрю на него, его черные глаза устремлены на меня с удивительной нежностью.

Я не могу этого сделать.

Но я должна.

— Данте, — говорю я дрожащим голосом. — Я люблю тебя …

Нет, это неправильно, я не могу так начать. Это манипуляция.

Он собирается ответить тем же, но я перебиваю его.

— Нет, подожди, просто послушай — я кое-что сделала. Кое-что ужасное.

Он наблюдает за мной. В ожидании. Он думает, что что бы я ни сделала, это не имеет значения. Вероятно, он представляет себе насилие, воровство или предательство, что-то, с чем он знаком из своего мира. Что-то, что он воспринял бы как нечто простительное.

Как всегда бывает, когда я испытываю стресс, мои чувства обостряются. Я чувствую запах его одеколона, лосьона после бритья, мыла и дезодоранта, даже его геля для волос. Аромат его кожи и дыхания, и этот намек на необработанный тестостерон, который у него вырабатывается в избытке, чем у нормального мужчины. Эти ароматы не противоречат друг другу — они смешиваются вместе, создавая то, что для меня является воплощением мужского аромата.

Кроме того, я чувствую под ногами сухой, дымный запах примятых листьев. Свежий сосновый сок в воздухе и автомобильные выхлопы с дорог, окружающих парк. Даже легкий запах озерной воды.

Я чувствую прохладный ветерок на своем лице, распущенные локоны танцуют вокруг моих щек, кожаная куртка тяжело ложится на плечи.

Я слышу шум уличного движения, других людей, прогуливающихся и разговаривающих в парке, хотя и не очень близко от нас, хруст листьев, пока мы идем, и тяжелую поступь Данте.

Все эти вещи перемешиваются в моем мозгу, из-за чего мне трудно думать. Я должна абстрагироваться, чтобы пройти через это. Мне кажется, что я наблюдаю за тем, как я иду по тропинке. Мне кажется, что я слышу свой голос, не контролируя слова, исходящие из моего рта:

— Я уехала девять лет назад... из-за того, что была беременна, — говорю я.

Слова вылетают так быстро, что сливаются воедино.

Данте погружается в полное молчание. То ли потому, что он не совсем меня понимает, то ли потому, что он в шоке.

Я не могу смотреть на него. Я не отрываю глаз от тротуара, чтобы закончить то, что должна сказать.

— Я родила ребенка в Лондоне. Твоего ребенка. Это Генри. Он не от моей сестры — и никогда им не был. Она помогла мне вырастить его. Но он твой сын.

Теперь я украдкой бросаю на него взгляд.

Выражение его лица ужасающее. Оно заглушает остальные слова, которые я намеревалась сказать, обрывая их, словно рука, сжимающая мое горло.

Глаза Данте — словно черные ямы на бледном лице. Его щеки, губы, челюсть застыли от шока и ярости.

Я должна продолжить. Я должна все объяснить, пока у меня есть шанс.

— Я спрятала его от тебя. И мне так жаль…

— НЕ НАДО, — рычит он.

Я отскакиваю от него, спотыкаясь на каблуках. Всего одно слово, но оно пропитано ненавистью. Он не хочет, чтобы я извинялась. Он звучит так, будто убьет меня, если я попытаюсь это сделать.

Данте стоит там, сгорбившись, сжав кулаки по бокам. Он дышит медленно и глубоко. Он выглядит так, будто хочет поднимать валуны и швырять их, вырывать с корнем целые деревья и ломать их о колено.

В глубине души я задавалась вопросом, подозревал ли он, что Генри может быть его сыном...

Теперь я вижу, что он понятия об этом не имел. Он даже не задумывался об этом.

Он и представить себе не мог, что я могу скрывать от него что-то подобное.

Я боюсь произнести еще хоть слово. Тишина невыносима. Чем дольше это продолжается, тем хуже я себя чувствую.

— Данте... — пищу я.

Его глаза устремляются на меня, зубы оскалены, а ноздри раздуваются.

— КАК ТЫ МОГЛА? — рычит он.

Вот и все. Я не могу этого вынести. Поворачиваюсь на каблуках и убегаю от него так быстро, как только могу. Я выбегаю из парка и несусь по тротуару полтора квартала обратно к отелю.

Я на каблуках, а Данте быстрее меня — если бы он хотел меня догнать, он бы смог. Но он не гонится за мной. Наверное, потому что он знает, что если бы он это сделал, то разорвал бы меня на части голыми руками.

Я толкаю двери отеля и бегу в ванную. Запираюсь в кабинке и падаю на кафельный пол, рыдая в ладони.

Я сделала то, что никогда не исправить.

Я разбила сердце Данте девять лет назад, и сделала это снова сейчас.

Я плачу и плачу до тех пор, пока все мое тело не начинает болеть. Мои глаза опухли. Я едва могу дышать из-за слизи в горле.

Хотела бы я остаться в этой ванной навсегда. Я не могу справиться с тем беспорядком, который устроила. Слишком много всего. Слишком ужасно.

К сожалению, это не вариант.

Так что я поднимаюсь с пола, все еще дрожащая и слабая. Подхожу к раковине и брызгаю на лицо холодной водой, пока отек немного не спадет. Затем я вытираю глаза одним из причудливо сложенных полотенец для рук в корзине и пытаюсь сделать глубокий вдох, который не заканчивается очередным судорожным всхлипом.

Наконец, я готова вернуться наверх.

Я поднимаюсь на лифте, опасаясь светской беседы с родителями. Я должна пожелать им спокойной ночи. И, может быть, уложить Генри спать, если он еще не ушел.

Я вхожу в номер своих родителей, думая, что они, возможно, еще играют с Генри в настольные игры.

Настольная игра убрана и лежит в коробке вместе со всеми крошечными пластиковыми деталями. Мама пьет чай, а отец сидит на диване с открытой биографией на коленях.

— Как прошел ужин? — спрашивает мама. — Это было быстро.

— Да, — говорю я тупо. — Генри уже лег спать?

— Да, — кивает она, отпивая глоток чая. — Он больше не захотел играть после того, как ты ушла. Сказал, что устал, и сразу пошел спать.

— Надеюсь, он не заболел, — говорит папа, переворачивая страницу своей книги.

Генри никогда не ложится спать рано, если это в его силах. Должно быть, он разозлился, что я не позволила ему пойти со мной. Надеюсь, он не плакал в другом номере, слишком далеко, чтобы мои родители не могли его услышать.

— Я пойду проверю его, — говорю я. — Спасибо, что присмотрели за ним.

— Он такой хороший мальчик, — говорит мама, улыбаясь мне.

— Спокойной ночи, малышка, — говорит папа.

— Спокойной ночи.

Я прохожу через смежную дверь в наш номер. У нас с Генри есть свои отдельные спальни — я пытаюсь обеспечить ему уединение, теперь, когда он становится старше.

Тем не менее, я на цыпочках подхожу к его комнате и приоткрываю дверь, не желая будить его, если он действительно спит, но все же чувствуя необходимость проверить его.

Его кровать представляет собой нагромождение подушек и одеял. Трудно заметить его во всем этом беспорядке. Я открываю дверь чуть шире.

Я не вижу ни его кудрей, ни его длинных ног, торчащих из-под одеяла.

Сердце уходит в пятки, я вхожу в комнату и подхожу к кровати. Откидываю одеяло.

Пусто. Кровать пуста.

Я пытаюсь сдержать панику, но это невозможно. Я бешено бегаю по маленькому люксу, проверяя свою комнату, ванную и диван в гостиной, на случай, если он заснул где-нибудь в другом месте.

Теряя всякий контроль, я несколько раз кричу:

— ГЕНРИ!

Мой отец входит в номер, оглядываясь в замешательстве.

— Симона, что…

— Где он? Он вернулся в ваш номер?

Моим родителям требуется слишком много времени, чтобы понять это. Мама продолжает говорить, что мы должны проверить все комнаты, хотя я говорю ей, что уже все проверила. Отец говорит:

— Может, он был голоден? Возможно, спустился вниз в поисках еды?

— Позвоните на ресепшн! — кричу я на них. — Вызовите полицию!

Я бегу по коридору к комнате Карли, стучу в ее дверь. Потом вспоминаю, что дала ей выходной — она, наверное, пошла куда-нибудь поужинать или посмотреть фильм.

Я пытаюсь позвонить ей на всякий случай. Никакого ответа.

Я бегу к автомату со льдом, к лестнице, к лифтам. Бегу вниз, в главный вестибюль, и проверяю буфет, как советовал мой отец, молясь найти Генри там, в поисках шоколадных батончиков и чипсов. Он любит сладости.

Единственный человек в буфете — измученный бизнесмен, без особого энтузиазма пытающийся сделать выбор между бананом и яблоком.

— Вы не видели мальчика? — спрашиваю его. — Девяти лет? Кудрявые волосы? В пижаме?

Бизнесмен качает головой, пораженный моим диким криком.

Я выбегаю из отеля и смотрю вверх и вниз по оживленной городской улице, задаваясь вопросом, вышел бы Генри сюда. Он знает, что ему не позволено бродить одному, особенно ночью. Но если он был зол, что я не взяла его с собой, чтобы увидеть Данте...

Я замедляюсь на углу, рядом с белым фургоном маляра.

Это то, что произошло? Генри спустился вниз, чтобы попытаться еще раз взглянуть на своего отца? Он следовал за нами... может быть, всю дорогу до парка?

Задняя часть фургона открывается.

Я отступаю в сторону, чтобы убраться с дороги, все еще ошеломленная и глядящая в сторону парка. Раздумываю, стоит ли мне побежать туда или вместо этого позвонить Данте.

В этот момент мне на голову летит матерчатый мешок. Это так неожиданно, что я не понимаю, что происходит — я рву и дергаю ткань, пытаясь сорвать ее с лица. Между тем чьи-то руки смыкаются вокруг меня, и меня поднимают в воздух. Я кричу и сопротивляюсь, но это бесполезно. Через две секунды меня швыряют на заднее сиденье фургона.

36. Данте

Я никогда в жизни не был так ошеломлен.

Признание Симоны ощущалось так, словно из ниоткуда взялся полузащитник весом 400 фунтов и сбил меня с ног. Я чувствую себя так, словно лежу на газоне, задыхаясь, и вся моя голова взрывается.

Никогда, ни на секунду я не думал, что Симона может быть беременна моим ребенком. У нас был незащищенный секс только один раз в музее. Она была девственницей — я даже не подумал об этом.

Но теперь, когда эта мысль у меня в голове, многое становится на свои места.

Как она казалась слабой в те последние несколько недель, что мы были вместе. Как она, казалось, все больше беспокоилась о моей работе. Как она потребовала встретиться той ночью, и ее ужас, когда я приехал, весь в синяках, крови и провонявший бензином...

Она собиралась сказать мне, что я скоро стану отцом. А потом я появился, выглядя как человек, который меньше всего может быть отцом. Как последний мужчина, которого вы когда-либо хотели бы видеть рядом со своим ребенком.

Теперь я понимаю.

Я понимаю... но меня это не устраивает. Ни хрена.

Она перелетела через Атлантику. Исчезла из моей жизни, не сказав ни слова. Она вынашивала моего ребенка девять месяцев, родила, а потом ВЫРАСТИЛА МОЕГО ГРЕБАНОГО СЫНА, ДАЖЕ НЕ СКАЗАВ МНЕ О ЕГО СУЩЕСТВОВАНИИ!

Я так зол на нее, что не могу даже думать об этом, не впадая в отключку.

Когда Симона убежала от меня в парке, я не пытался ее преследовать. Я знал, что для нее будет лучше уйти, прежде чем я скажу или сделаю что-то, о чем потом пожалею.

Я не собирался поднимать на нее руку — я бы никогда этого не сделал.

Но если бы какой-нибудь незнакомец подошел ко мне и спросил время, я бы определенно убил его.

Я никогда не смог бы причинить боль Симоне.

Даже сейчас, переполненный горечью и яростью, я знаю, что это правда.

И мне горько. Я так глубоко, ужасно огорчен, словно целая бочка хинина. Я замачиваюсь в нем, маринуюсь.

Она украла нашего ребенка. Она вырастила его на другом конце света. Я никогда не видел, как он рос у нее в животе. Я никогда не видел, как он учился ползать или ходить. Я никогда не слышал его первых слов. И самое главное, мне так и не удалось его вырастить. Я так и не смог учить его, помогать ему, заботиться о нем. Прививать ему чувство своей культуры, своей семьи, своего наследия с моей стороны.

Вместо этого его воспитали Симона и Яфеу-гребаный-Соломон, которого я до сих пор ненавижу. Яфеу отомстил мне, а я даже не знал об этом. Я пытался отобрать у него дочь, а вместо этого он украл моего сына.

Я расхаживаю взад и вперед по парку, излучая столько ярости, что люди шарахаются с моего пути.

Этого недостаточно. Мне нужно выпустить пар каким-то другим способом.

Поэтому я топаю обратно к своей машине, все еще припаркованной перед отелем, и запрыгиваю в открытый кабриолет. На заднем сиденье лежит куча одеял — я планировал позже отвезти Симону на прогулку в дюны. Думал, мы посидим на песке и посмотрим на звезды.

Каким же гребаным дураком я был.

Я с ревом отъезжаю от тротуара, безрассудно мчась по дороге. Обычно я езжу осторожно, но не сегодня. Ничто, кроме холодного ветра в лицо, не может прогнать жар, пылающий в моих глазах.

Она предала меня. Вот почему я так зол. Я был готов смириться с тем, что Симона бросила меня. Я мог бы простить ее за это. Всю боль, которую это причинило мне, можно было бы смыть, если бы она снова вернулась.

Но это... ничто не может вернуть мне те девять лет, проведенных с моим сыном.

Черт возьми, я едва взглянул на него!

Он был рядом со мной в гостиничном номере, и я почти не думал о нем.

Сейчас я пытаюсь вспомнить, как он выглядел.

Я знаю, что он был высоким, стройным. У него были вьющиеся волосы и большие темные глаза. На самом деле, он очень похож на Себа, когда тот был маленьким.

Представляя его лицо, я чувствую первый укол чего-то другого, кроме гнева. Хрупкий трепет предвкушения.

Мой сын красив. У него было умное выражение лица. Он выглядел сильным и способным.

Я мог бы встретиться с ним сейчас, встретиться с ним должным образом.

Должно быть, поэтому Симона рассказала мне о нем.

Она могла бы и не делать этого — я все равно понятия не имел. Она могла продолжать притворяться, что он ее племянник.

Я помню, как спрашивал ее об этом на мероприятии Heritage House. Она покраснела и заколебалась, прежде чем ответить.

ЧЕРТ ВОЗЬМИ! Как я мог быть таким глупым? Должно быть, была сотня намеков на то, что происходило, девять лет назад и вплоть до сегодняшнего дня.

Если бы я поехал в Лондон, я бы узнал. Я бы увидел Симону беременной. Вместо этого я остался в Чикаго, дуясь.

Я думал о том, чтобы погнаться за ней. Сотни раз. Однажды я даже купил билет на самолет.

Но я так и не полетел. Из-за гордости.

Я сказал себе, что она не хочет меня, и я не мог заставить ее передумать.

Я даже не думал, что может быть другая причина, по которой она ушла. Причина, которая не касается нас двоих.

Теперь я чувствую кое-что еще: прилив сочувствия.

Потому что я понимаю, как ей, должно быть, было плохо и страшно. Ей было восемнадцать лет. Едва ли взрослая.

Я думаю о том, как сильно я изменился с тех пор. Я был импульсивен, безрассуден, принимал плохие решения. Могу ли я винить ее, если она тоже сделала плохой выбор?

Был ли он вообще плохим?

Я думаю обо всех глупостях, которые сделал за эти девять лет, обо всех конфликтах и кровопролитиях, обо всех ошибках, которые я совершил…

Симона растила нашего сына в Европе, вдали от всего этого. Он был здоров, счастлив и в безопасности.

Я не рад, что она так поступила — не могу быть радостным.

Но... я понимаю почему.

Я представляю, как она стоит в парке, дрожа от страха перед тем, что она должна мне сказать. Почему она так испугалась? Потому что думала, что я причиню ей боль? Потому что она думала, что я украду ее сына?

Нет. Если бы это было причиной, она бы мне вообще ничего не рассказала.

Она рассказала мне... потому что любит меня. Потому что хочет, чтобы я узнал Генри после всех этих лет, и чтобы он узнал меня. И потому что... я думаю... я надеюсь... потому что она хочет быть со мной. Она хочет, чтобы мы были семьей, какой мы всегда должны были быть.

Я еду по автостраде со скоростью сто миль в час, едва попадая в пробки, потому что становится поздно и машин на дороге не так много.

Я двигаюсь в сторону застройки Южного Берега, даже не осознавая этого. И теперь я знаю причину — не для того, чтобы увидеть высотки или пустую строительную технику, которую мои рабочие бросили на ночь.

Я хочу увидеть ее лицо.

Я подъезжаю к рекламному щиту как раз в тот момент, когда он переключается с рекламы колы на рекламу духов.

Лицо Симоны поражает меня, словно пощечина.

Она прекрасна. Мечтательна. И грустна. Да, ей грустно, я знаю это. Потому что все эти годы она тосковала по мне, точно так же, как и я по ней. Мы были двумя половинками сердца, разорванными на части, истекающими кровью и жаждущими, чтобы их снова соединили вместе.

Она любит меня. И я люблю ее. Я не могу разлюбить ее.

Что бы она со мной ни сделала, ни в прошлом, ни в будущем, я никогда не смогу перестать любить ее. Я бы отрубил себе руки ради этой женщины. Сорвал бы ради нее плоть с моих костей. Я не могу жить без нее, и я не хочу пытаться.

У меня нет выбора в том, чтобы прощать ее или нет. Я должен это сделать. Я не могу существовать без ее прощения.

Потому что я не могу жить без нее. Я пытался. И это не сработало. Я встану на свои гребаные колени и поползу за ней по стеклу.

Как только я осознаю это, гнев покидает меня. Моя грудь горит, но не от ярости.

От любви. Я, черт возьми, люблю ее. Всегда любил и всегда буду.

Я останавливаюсь перед рекламным щитом. Темная ночь безмолвствует вокруг меня.

Пока кто-то не садится на заднее сиденье.

Я кричу и оборачиваюсь, автоматически потянувшись за пистолетом под сиденьем.

Потом я вижу, что это мальчик.

Мой мальчик.

Это Генри.

Он нервно смотрит на меня, пытаясь пригладить свои кудри одной рукой. Он прикусывает нижнюю губу с безошибочным видом ребенка, который знает, что попал в беду.

На нем фланелевая пижама темно-синего цвета с красной окантовкой. Я не могу перестать пялиться на него.

Должно быть, раньше я был чертовски слеп. У него гладкая, бронзовая, светящаяся кожа Симоны. Его кудри немного свободнее и светлее. Лицо вытянутое, а не квадратное, как у нее.

На самом деле, у него те же черты, что были у Себа в его возрасте. У него длинные ресницы, как у Неро и Аиды. Но настоящий цвет его глаз... темный, темно-карий. Почти черный.

Совсем как у меня.

Я замер на месте, глядя на него. В тишине. Совершенно не в состоянии говорить.

— Я... я спрятался на заднем сиденье, — объясняет он без всякой необходимости. — Извини, — добавляет он, морщась.

— Все в порядке, — говорю я ему.

Это первые слова, которые я сказал своему сыну.

Его взгляд метнулся от меня и обратно. Могу сказать, что ему так же любопытно смотреть на меня, как и мне на него, но он напуган.

— Все в порядке, — повторяю я, пытаясь успокоить его. Я вообще не знаю, как разговаривать с ребенком. У меня были младшие братья и сестры, но тогда все было по-другому, и это было очень давно.

— Я хотел встретиться с тобой, — говорит он.

— Я тоже, — уверяю я его. Затем, как можно мягче, я говорю: — Твоя мама знает, где ты?

Он качает головой, выглядя еще более виноватым, чем когда-либо.

— Я сбежал, — признается он.

Он честен. Я рад это видеть.

— Мы должны позвонить ей, — говорю я.

Я набираю номер на своем телефоне. Он звонит несколько раз, затем переключается на голосовую почту. Нет ответа от Симоны.

Она все еще расстроена тем, как я отреагировал. Должно быть, она не заметила, что Генри пропал. Наверное, плачет где-то.

Я собираюсь написать ей, но Генри прерывает меня.

— Почему ты никогда не навещал меня? — спрашивает он.

Я колеблюсь. Не знаю, что Симона ему сказала. Я мог бы обсудить это с ней, если бы сохранял спокойствие, вместо того чтобы выходить из себя.

— Что сказала твоя мама? — спрашиваю я Генри.

— Она сказала, что ты был далеко.

— Это правда. Я какое-то время служил в армии — она тебе рассказывала об этом?

Генри качает головой.

— Я был в Ираке. Ты знаешь, где это?

— Да, — говорит он. — Мне нравится география. Я выучил песню про сто девяносто пять стран.

— В Ираке едят кебаб. Ну, знаешь, мясо, нанизанное на палочку. Баранина или говядина, иногда рыба или курица. Это вкусно, лучше казарменной еды. Еще у них есть рагу под названием Кима.

— Я не люблю суп, — говорит Генри, морща нос.

— Я тоже не люблю суп, — говорю я ему. — Но тушеное мясо, если оно густое и жирное, может стать настоящим блюдом. Держу пари, такой большой ребенок, как ты, часто хочет есть.

— Да, все время.

— Я тоже таким был. Всегда рос. Ты сейчас голоден?

Генри кивает, глаза блестят.

— Какая твоя любимая еда?

— Мороженое.

Я снова завожу двигатель машины.

— Уверен, здесь есть какое-нибудь открытое заведение, где подают мороженое...

В этот момент рядом со мной начинает жужжать мой телефон. Я вижу имя Симоны и беру трубку, думая, что она заметила мой звонок или увидела, что Генри пропал. Я планирую сказать ей, что он со мной, в безопасности.

— Симона… — начинаю я.

Вместо этого отвечает мужской голос.

— Данте Галло.

Голос ровный. Почти приятный. Тем не менее, он посылает болезненный электрический импульс по моей коже.

Я знаю, кто это, хотя никогда раньше не слышал его голоса.

— Кристиан Дюпон, — говорю я.

Он издает легкое шипение, нечто среднее между раздражением и смехом.

— Очень хорошо.

Он уже знает, что я вычислил его имя, потому что он видел меня в своей маленькой хижине.

Именно меня переполняет неприятное чувство шока.

Дюпон позвонил мне с телефона Симоны. Это значит, что у него есть ее сотовый. И, вероятно, есть и Симона.

— Где Симона? — спрашиваю я.

— Прямо здесь, со мной, — мягко говорит он.

— Дай мне поговорить с ней.

— Нет... я так не думаю... — лениво отвечает он.

Мой мозг бешено колотится, как и мое сердце. Я стараюсь сохранять спокойствие, пытаюсь не раздражать его. Мой голос подобен стальному тросу, натянутому до предела.

— Не делай ей больно, — рычу я.

Дюпон снова издает этот раздраженный смешок, на этот раз громче.

— Она настоящая красавица, — говорит он. — Даже красивее, чем на фотографиях. Это меня удивило.

Я сжимаю телефон так сильно, что боюсь, что он разобьется у меня в руке. Генри смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Он не может слышать другую сторону разговора, но выражения моего лица достаточно, чтобы напугать его.

— Чего ты хочешь? — требую я.

— Это интересный вопрос, — говорит Дюпон. Я не вижу его, но он звучит задумчиво, как будто откинулся на спинку стула, курит сигару или просто смотрит в потолок. — То, чего я на самом деле хочу, достать нереально. В конце концов, ты не можешь воскресить кого-то из мертвых. Так что я должен рассмотреть другие варианты. Другие вещи, которые могли бы заставить меня чувствовать себя немного лучше…

— Симона не имеет к этому никакого отношения! — огрызаюсь я.

Дюпон не реагирует на мой гнев. Он остается совершенно спокойным.

— Не думаю, что это правда, Данте. Знаешь, когда я пришел сюда, у меня была простая и конкретная цель. Месть. Я планировал сделать это чисто. Каллум Гриффин, Миколаш Вилк и Марсель Янковски. Коля Кристофф, конечно, тоже заслуживал смерти, но Фергус Гриффин уже позаботился об этом. Поэтому я намеревался пройти по списку и покончить с этим. Но ты встал у меня на пути.

— Я даже не знал, кого ты пытался убить на митинге, — говорю я ему.

— Вот что так интересно в судьбе, не так ли, Данте? — шипит Дюпон. — Я все знал о тебе в Ираке, еще до того, как оказался в подразделении с твоим наводчиком. Ты был героем для тех парней. Для меня тоже, когда я впервые попал туда. Я хотел встретиться с тобой. Пару раз мне это почти удалось. Однажды ночью мы оба были на базе Аль-Таджи, достаточно близко, что я мог видеть твою спину, пока ты сидел перед огнем. Но что-то всегда мешало нам встретиться. И через некоторое время я начал думать, что так будет лучше. Потому что я хотел побить твой рекорд. Я подумал, что было бы намного веселее, если бы при нашей первой встрече, лицом к лицу, я мог бы сказать тебе об этом. Потом ты уехал домой, и я подумал: «Отлично. Теперь я точно знаю, какое число мне нужно побить».

Мне мучительно слушать этот бред. Я не хочу слышать об этом нелепом военном соперничестве между нами, которое существовало только в его голове. Я хочу знать, где сейчас Симона. Мне нужно услышать ее голос, чтобы знать, что она в безопасности. Но я цепляюсь за каждую каплю терпения, на которую способен, чтобы не раздражать этого психопата еще сильнее.

— Затем они отправили меня домой, — говорит Дюпон с оттенком горечи в голосе. — И я так и не смог побить твой рекорд.

Я уже знаю, что его не «отправили домой». Его уволили за то, что он был сумасшедшим. Но я сомневаюсь, что он это признает, и мне определенно не нужно поднимать эту тему.

— Я думал, что это конец наших параллельных путей, — вздыхает он. — Пока не умер Джек.

— Ты же знаешь, что я его не убивал, — говорю я. Не потому, что мне не похуй, что об этом думает Дюпон, а потому, что я не хочу, чтобы он вымещал это на Симоне.

— Я точно знаю, что произошло! — плюется Дюпон. — Хотя мне потребовались месяцы, чтобы узнать настоящую историю. Вы все прикрывали свои задницы, скрывали свои имена от газет. Позволили всем писать о Джеке так, как будто он был гребаным преступником, как вы все. Но он НЕ БЫЛ!

— Он был телохранителем Каллума, — говорю я, не утверждая, что это сделало Джека частью ирландской мафии, а не только наемным работником. — Они были друзьями.

— Друзьями, — усмехается Дюпон. — Ты возишь своих друзей повсюду, как прислуга? Открываешь для них двери? Эти ирландские ублюдки обращались с ним как с собакой, когда у нашей семьи в десять раз больше родословной, чем у них.

Нет смысла с ним спорить. Я знаю, что Кэл заботился о Джеке. Он был опустошен и чувствовал себя виноватым в течение нескольких месяцев после смерти Джека. Ему потребовалось много времени, чтобы простить Мико, даже после того, как Миколаш женился на сестре Кэла. Каллум, наверное, никогда бы его не простил, если бы Николай не спас Нессе жизнь.

Но ни одна из этих вещей не заставит Дюпона меньше злиться на наши семьи. Мы вышли из этой битвы с целыми и невредимыми семьями. А Кристиан нет.

— Чего ты хочешь? — повторяю я, пытаясь вернуть его в нужное русло. Мне насрать на его обиду. Меня волнует только Симона.

— Это не то, чего я хочу, — говорит Дюпон более спокойным тоном. — Это то, что предопределила судьба. Снова свела нас вместе, Данте. Она заставляет нас противостоять друг другу, точно так же, как это было в Ираке.

Следовать размышлениям сумасшедшего утомительно. Я никогда не знал Дюпона в Ираке. Но он думает, что у нас было какое-то соперничество. Как и предполагал Неро, похоже, что он хочет разжечь его здесь и сейчас. Он хочет выяснения отношений, в котором ему было отказано.

— Это то, чего ты хочешь? — говорю я. — Соревнование?

— Кажется, это самый справедливый способ разрешить наш конфликт, — мечтательно говорит Дюпон. — Завтра утром, в 7:00, я выпущу красавицу Симону на волю. Я буду охотиться на нее, как на оленя. И всажу пулю ей в сердце. Я сказал тебе время и пришлю тебе смс с указанием места. У тебя будет шанс попытаться остановить меня. Посмотрим, чья пуля первой найдет свою цель.

Это совсем не то, что я ожидал, он скажет. Моя рука, сжимающая телефон, дрожит. Я бы все отдал, чтобы иметь возможность протянуть руку через разделяющее нас пространство и перерезать горло Дюпону.

— Я, блядь, не играю с тобой в игры! — кричу я. — Если ты тронешь ее хоть одним гребаным пальцем, я выпотрошу всех Дюпонов до последнего на этой гребаной планете, начиная с этой старой суки Ирэн! Я выслежу тебя и вырву тебе позвоночник, ты…

Он уже повесил трубку. Все это время я кричал в тишине.

На самом деле, я кричал своему сыну, который все это время наблюдал за мной своими большими темными глазами, сжимая руками одеяло, все еще лежащее у него на коленях на заднем сиденье.

Меня трясет от ярости, я ничего не могу с собой поделать.

У этого сумасшедшего Симона. Он хочет застрелить ее прямо у меня на глазах завтра утром.

— Кто-то собирается причинить маме боль? — шепчет Генри.

— Нет! — говорю я ему. — Никто не навредит ей. Я найду ее и верну обратно. Я обещаю тебе, Генри.

Это первое обещание, которое я ему дал.

Я сдержу его, или умру, пытаясь.

37. Симона

Я лежу на заднем сиденье фургона маляра, мои руки связаны за спиной.

Это крайне неудобно, потому что Дюпон ведет машину неосторожно. Несколько раз, когда он слишком быстро поворачивал, я переворачивалась и врезалась в нишу колес или в стремянку, ведра и сумки, которые он здесь держит.

Он заклеил мне рот скотчем, но я все равно не стала бы с ним разговаривать. Меня достаточно раздражает слушать, как он напевает, пока ведет машину. Его мычание атональное и повторяющееся. Иногда он постукивает по рулю своими длинными пальцами, не совсем в такт.

Здесь воняет краской и прочей химией. Стараюсь дышать медленно и не плакать, потому что, если у меня снова заложит нос, боюсь, что задохнусь с этим скотчем на рту.

Я слышала разговор Дюпона с Данте. Он хотел, чтобы я это услышала.

Это похоже на какую-то больную шутку. Не могу поверить, что он действительно собирается отпустить меня, просто чтобы пристрелить.

Я не понимаю, зачем он это делает. Я не принимала никакого участия в смерти его двоюродного брата. Я вообще была в другой стране в то время.

Хотя, конечно, он похитил меня не поэтому.

Он хочет помучить Данте.

И он думает, что лучший способ это сделать — через меня.

Он не знает, что мы только что поссорились. Слава богу за это. Мое тело дрожит, когда я понимаю, что если бы он знал о ссоре, если бы он знал, о чем мы говорили... он бы похитил Генри вместо меня. Он не знает, что Генри — сын Данте. Это единственное, за что я благодарна прямо сейчас. Единственное, что помогает мне сохранять подобие спокойствия.

На самом деле я не знаю, где Генри... но я должна верить, что он в безопасности, либо с Данте, либо где-то в отеле, и в таком случае он снова найдет дорогу к моим родителям. Где бы он ни был, это лучше, чем задняя часть этого фургона.

Боже, я должна выбраться отсюда. Я не могу позволить этому психопату убить меня. Генри нуждается во мне. Он еще так молод. Он уже потерял Серву, он не может потерять и меня тоже.

Я дико оглядываюсь в поисках чего-нибудь, что я могла бы схватить. Что-то, что можно было бы использовать, чтобы сбежать. Нож, канцелярский нож, что угодно.

Там ничего нет. Только забрызганный краской брезент и спортивные сумки, которые я не могу расстегнуть так, чтобы Дюпон не заметил.

Затем он сворачивает за другой угол, и я слышу дребезжащий звук. Винт, катающийся по голому металлическому полу фургона.

До него трудно дотянуться. Я пытаюсь двигаться в этом направлении по дюйму за раз, чтобы Дюпон не заметил. Мне приходится пятиться к винту, чтобы я могла схватить его руками. Тем временем он снова откатывается в сторону, как раз в тот момент, когда я вот-вот до него дотянулась.

Дюпон начинает возиться с радио. Я пользуюсь возможностью хорошенько оттолкнуться от колеса ногами, отталкиваясь назад в направлении винта. Мои пальцы скользят по нему, онемевшие из-за того, что они были скручены сзади и слишком туго стянуты стяжками. Я хватаю винт, роняю его, затем снова хватаю. Крепко сжимаю его в кулаке, нервно поглядывая на Дюпона, чтобы убедиться, что он ничего не заметил.

Он находит свою станцию и со вздохом удовлетворения откидывается на свое сидение. Билли Джоэл льется из радио, громко и устрашающе жизнерадостно. Дюпон начинает напевать, все еще фальшивя.

Я сжимаю винт между большим и указательным пальцами. Выкручивая руку, насколько это возможно, в пределах стяжки, я медленно и тихо начинаю пилить край пластика.

38. Данте

Я отвожу Генри к себе домой. Мы подъезжаем к старинному викторианскому зданию, окруженному деревьями, которые в основном потеряли свои листья, трава покрыта таким густым слоем снега, что между красными и коричневыми сугробами едва видна зелень.

В темноте дом выглядит жутковато. Старая деревянная отделка потемнела от времени, а освинцованное стекло едва пропускает свет, проникающий изнутри. Все равно здесь включено не так уж много света — только в комнате нашей экономки и комнате моего отца.

— Ты здесь живешь? — нервно спрашивает Генри.

— Да. Как и твой дедушка.

— Дедушка Яфеу? — хмурится он.

— Нет, другой твой дедушка. Его зовут Энцо.

Я въезжаю в подземный гараж. Он пахнет маслом и бензином, которые при определенных обстоятельствах не являются неприятными запахами. По крайней мере, здесь, внизу, ярко освещено и чисто. Неро всегда был аккуратен, если не сказать больше.

Генри оглядывается на все машины и мотоциклы.

— Это все твое? — говорит он.

— В основном моего брата. Ему нравится их чинить. Видишь вон ту? Этой машине шестьдесят лет. Хотя она все еще красива.

— Эта выглядит забавно, — говорит Генри, глядя на мерцающие фары и длину старого Ford T-bird, напоминающую лодку.

— Да, — соглашаюсь я. — Действительно.

Я веду Генри наверх, на кухню. Я удивлен, увидев своего отца, сидящего за маленьким деревянным столом и пьющего чай. Он выглядит не менее удивленным тем, что я появился с ребенком.

— Привет, сынок, — говорит он своим низким, хриплым голосом.

— Папа, это Генри, — говорю я.

— Привет, Генри.

— Привет, — застенчиво говорит Генри.

— Хочешь чаю или какао? — говорит папа. — Думаю, у Греты где-то здесь есть что-то вроде маршмеллоу…

— Я люблю маршмеллоу, — говорит Генри.

— Сейчас поищу.

Папа встает из-за стола, шаркает по кухне, обыскивая шкафы. Сам он никогда ничего не готовит, поэтому не знает, где Грета что-то хранит.

На нем чистый, выглаженный халат поверх полосатой пижамы. Тапочки у него кожаные, тоже чистые и новые. Мой отец никогда не позволял себе расслабиться физически, каким бы разрушенным он ни был после смерти моей матери. Он по-прежнему носил рубашки с французскими манжетами и запонками, костюмы-тройки и оксфорды. Он стрижется каждые две недели и каждое утро тратит тридцать минут на бритье.

Единственная его часть, которая одичала, это его густые седые брови, которые тяжело нависают над черными, как у жука, глазами.

Когда-то он был крупным мужчиной — не таким крупным, как я, но физически внушительным. За последние пять лет он сильно похудел. Потерял в весе и росте. Однако он так же умен, как и прежде. Я видел, как он обыграл Неро в шахматы, а это нелегко сделать.

Он находит какао, затем нагревает молоко в кастрюле на плите. У нас есть микроволновка, но он никогда ей не доверял.

— Откуда ты взялся, мальчик? — спрашивает папа Генри, без какой-либо злобы.

— Какое-то время мы жили в Лос-Анджелесе, — говорит Генри. — До этого мы были в Испании.

— Кто мы?

— Симона — его мать, — говорю я папе.

Папа делает паузу, насыпая какао в кружку. Его глаза встречаются с моими. Он смотрит на Генри, на этот раз более внимательно. Я вижу, как его взгляд скользит по росту Генри, его волосам, глазам, тому, как он сутулится на стуле за маленьким кухонным столом.

— Это правда? — мягко спрашивает мой отец.

— Да, — киваю я. — Правда.

Папа наливает горячее молоко в кружку и размешивает. Он передает ее Генри, садясь напротив него.

— Я давно знаю твою маму, мальчик, — говорит он. — Она мне всегда нравилась.

— Она знаменита, — говорит Генри, потягивая какао. Пенистое молоко оставляет небольшие усы над его верхней губой. Это делает его особенно похожим на Симону — очень специфическое и драгоценное воспоминание, которое осталось у меня о ней с давних пор. Я прижимаю большой и указательный пальцы к внутренним уголкам глаз, на мгновение отворачиваюсь от него и глубоко дышу.

— Она очень красивая женщина, — кивает папа. — Я сам был женат на красивой женщине давным-давно.

— Папа, — говорю я. — Я снова должен идти. Ты можешь позаботиться о Генри? Он может лечь спать в моей комнате.

— Могу, — кивает отец. — Однако он не выглядит уставшим. Генри, ты устал?

Генри качает головой.

— Какие развлечения ты любишь?

— У вас есть какие-нибудь настольные игры? — нетерпеливо спрашивает Генри.

— У меня есть шахматная доска. Ты когда-нибудь играл в шахматы?

Он качает головой.

— Я научу тебя. После того, как мы допьем наши напитки.

Я вхожу в гостиную, скрываясь от Генри и отца. В сотый раз я проверяю свой телефон, чтобы узнать, не писал ли мне Дюпон. Ничего. Пропущенных звонков тоже нет.

Уже почти полночь. Через семь часов я должен встретиться с Дюпоном бог знает где, чтобы помешать ему убить женщину, которую я люблю. И я, блядь, понятия не имею, как я собираюсь это сделать.

В моей руке звонит телефон, и я так сильно пугаюсь, что чуть не роняю его.

— Да, — лаю я.

— Ты кажешься напряженным, Дьюс, — произносит протяжный голос.

— Черт возьми, Рэйлан! — кричу я нечленораздельно от удивления.

— Я получил твое сообщение.

Нет времени объяснять — я перехожу сразу к делу.

— Мне нужно знать все, что тебе известно о Кристиане Дюпоне. Он гребаный психопат. Он...

Рэйлан прерывает меня.

— Почему бы мне просто не рассказать тебе об этом лично?

— Что ты имеешь в виду?

— Я сел на самолет до Чикаго. Мы сейчас на взлетной полосе. Ты можешь заехать за мной, или я могу взять такси.

— Ты здесь? Прямо сейчас?

— Тебе лучше в это поверить.

Все мое тело обмякает от облегчения.

Я не знаю, что, черт возьми, мы собираемся делать. Но если кто и может мне помочь, так это Лонг Шот.

— Оставайся там, — говорю я. — Я приеду за тобой прямо сейчас.

Я забираю Рэйлана в О’Харе. Он небрит, волосы такие длинные, что достают до воротника, одежда и кожа грязные. Он ухмыляется, когда видит меня, его зубы и глаза белые на фоне грязного лица.

— Извини, — говорит он. — Я собирался принять душ где-нибудь по дороге.

Я обнимаю его, не обращая внимания на грязь, которая поднимается облаком, когда я хлопаю его по спине.

— Не могу передать, как сильно я это ценю, — говорю я.

Рэйлан пожимает плечами, как будто ему ничего не стоило пролететь через полмира, чтобы помочь мне.

— Давно не виделись, Дьюс, — говорит он.

Забавно видеть Рэйлана с той же старой спортивной сумкой, перекинутой через плечо, в рваных брюках-карго и потрепанных ботинках, которые, надеюсь, не те, что нам выдали в полевых условиях. Его деревенский говор все тот же, как и ухмылка, которая мелькает на его лице.

Хотя он выглядит немного старше. Он был совсем мальчишкой, когда работал моим наводчиком, недавно завербовался, ему едва перевалило за двадцать. Теперь у него морщины в уголках глаз, которые появляются только от щурения на ярком солнце пустыни, и он сильно загорел под слоем грязи. У него также гораздо больше татуировок. Больше, чем позволили бы военные.

Он больше не в армии. Он работает на группу наемников под названием «Черные рыцари». Иногда они нанимаются в армию в качестве частных военных подрядчиков. В других случаях он исчезает на месяцы, выполняя более мрачные задания, которые находятся на грани между законными и незаконными операциями.

Мне плевать, чем он занимается. Все, о чем я забочусь, это то, что он выглядит таким же крутым, как всегда, подтянутым и натренированным. Для этого мне нужен обученный солдат. Мои братья всегда прикроют меня, несмотря ни на что. Но они не знают тактики ведения боя. Именно с этим я столкнусь в Кристиане Дюпоне — не с гангстером. А тактиком. Солдатом.

— У тебя там винтовка? — спрашиваю я, кивая на его спортивную сумку.

— Конечно, — говорит Рэйлан. — Еще пара вкусностей для нас.

Он бросает свою сумку на заднее сиденье моего внедорожника и забирается на пассажирское сиденье.

— Черт, — говорит он, погружаясь в мягкую кожу. — Я уже месяц не сидел ни на чем, кроме брезента или стали.

— Наверное, кондиционера тоже не было, — говорю я, включая его.

— Ты все правильно понял, — вздыхает он, наклоняя вентиляционное отверстие, чтобы оно дуло ему в лицо.

— Итак, — говорю я, как только мы возвращаемся на дорогу. — Расскажи мне, что ты знаешь о Дюпоне.

— Его перевели в мое подразделение примерно через восемь месяцев после того, как ты вернулся домой, — говорит Рэйлан. — Сначала он казался нормальным. Он не был особо популярен, но никто его не недолюбливал. Он был тихим. Много читал. Не пил, поэтому некоторые другие парни думали, что он немного не в себе. Однако он знал свое дело. Он был чертовски точен — и ненасытен. Он хотел уволиться пораньше и задержаться допоздна. Хотел увеличить свои показатели. Было очевидно, что он был конкурентоспособен. И через некоторое время я понял, что он соперничал конкретно с тобой. Потому что он спрашивал о тебе. Спрашивал, сколько целей ты поразил за неделю или месяц. Какое самое большое число тех, кого ты убил за день. К тому времени ты был своего рода легендой. Ты же знаешь, как проходит армейское время: шесть месяцев равны шести годам, и истории становятся все безумнее с каждым разом, когда их рассказывают.

Я киваю, чувствуя себя неловко. Мне никогда не нравилось все это дерьмо. Мне не нравилось всеобщее внимание, и я не хотел, чтобы ко мне относились как к какому-то герою. Для меня это была работа.

— В любом случае, это начало становиться странным. Если мы поражали все наши цели, он начинал искать кого-нибудь еще, чтобы застрелить. Он говорил: «Что ты думаешь об этих мужчинах на рынке? Думаешь, у одного из них есть пистолет под одеждой?» Кроме того, ему не нравилась иракская полиция или их бригады скорой помощи. Мы должны были работать с ними, вытесняя боевиков из Мосула. Каждой команде предстояло очистить определенный участок Старого города. Мы должны были создать пути эвакуации для гражданских лиц, чтобы они могли выбраться.

— Как только мы начали приближаться к повстанцам, мы загнали их в угол у мечети ан-Нури. Они использовали некоторых гражданских в качестве щитов. Так что снайперы должны были отстреливать их из толпы. Дюпон застрелил четверых из тех, кто, как мы знали, принадлежал к ИГИЛу. Но он также ранил шестерых мирных жителей. А я знал, насколько он был точен. Не было никакого гребанного шанса, чтобы все шестеро были несчастным случаем. Одна была беременной женщиной, даже близко не стоявшей ни с кем.

— Затем, когда мирные жители начали бежать, мы попытались вывести их через ворота на западной стороне. Внезапно ворота просто взорвались, черт возьми. Все это рухнуло, похоронив под собой дюжину человек, включая группу скорой помощи. Дюпон сказал, что там, должно быть, была граната или мина. Но все сорвалось как раз в тот момент, когда он пробил мимо ворот. Я думаю, он сам подложил бомбу, а потом он, блядь, привел ее в действие этим выстрелом. Однако я не смог этого доказать. Мы были по разные стороны насеста, и я не видел, что он делал.

— Было проведено расследование. Он был на учете. Какое-то время он был осторожен. Его поставили в пару с другим наводчиком. И этот парень тоже был куском дерьма. Его звали Портер. Если Дюпон все еще совершал глупости, Портер его прикрывал. Они уходили на назначенную им позицию, а затем возвращались через несколько часов, и то, что, по их словам, они делали, никогда не совпадало с тем, что мы видели.

— И, наконец, было нападение на девушку …

— Что за девушка? — прерываю я.

— Местная девушка. Она работала у нас переводчицей. Мы нашли ее обожженное бензином тело в пустом доме. Платье было задрано вокруг талии. Не удалось доказать, что это сделали Портер и Дюпон, но это был последний гвоздь в крышку гроба. Их обоих выгнали. Они едва избежали военного трибунала. Их отстранили и отправили обратно в Штаты. Мы все вздохнули с облегчением, увидев, что они уходят. Через несколько месяцев я уволился из армии и стал частным подрядчиком.

Я киваю. Это примерно то, чего я ожидал, читая его досье.

Я посвящаю Рэйлана в то, что здесь происходит. Митинг, выстрел в ресторане и то, что сказал Дюпон, когда позвонил мне по телефону Симоны. Пока я говорю, начинается дождь — крупные капли разбрызгиваются по ветровому стеклу и разбиваются.

— Подожди... — говорит Рэйлан, украдкой поглядывая на меня, приподняв бровь. — Ты говоришь о своей девушке из далекого прошлого?

Я рассказал Рэйлану очень краткую, сильно отредактированную версию того, что произошло между мной и Симоной. Но Рэйлан — подлый ублюдок. Он использует свое южное обаяние и непринужденную манеру, чтобы по крупицам вытянуть из вас всю информацию, когда в его распоряжении есть все время мира. Я предполагаю, что со временем у него сложилась довольно точная картина ситуации.

Теперь он пытается скрыть улыбку и удивление, узнав, что мы с Симоной помирились. Вроде как.

— Я и думал, что ты выглядишь немного менее несчастным, чем обычно, — говорит Рэйлан. — Та, кто сбежала, снова вернулась...

— Не совсем, — говорю я хрипло. — Теперь она с этим убийцей-куском дерьма.

— Мы найдем ее, — серьезно говорит Рэйлан. — Не волнуйся, Дьюс.

Но я волнуюсь. Очень, блядь, волнуюсь.

— Ты сказал, он умен, — говорю я Рэйлану.

— Да, — признается Рэйлан. — Он чертовски умен.

— У него будет преимущество, где бы он ни захотел встретиться.

— Ага. Но нас двое, а он один.

Я думаю об этом. Думаю, как лучше всего использовать это в наших интересах.

— Дай-ка посмотреть, что ты принес в этой сумке, — говорю я.

39. Симона

Прежде чем я успеваю распилить стяжку винтом, Дюпон сворачивает на длинную гравийную дорогу, что швыряет меня в заднюю часть фургона, как последнее зернышко в автомате для приготовления попкорна. Думаю, что к тому времени, как мы остановимся, каждый дюйм моего тела будет в синяках. Я крепко сжимаю винт своим потным кулаком, не желая его терять.

Я ничего не вижу из задней части фургона, так как там нет окон, но я знаю, что мы несколько часов ехали по прямой по какому-то шоссе, и теперь свернули на проселочную дорогу, которая определенно никак не асфальтирована. Должно быть, мы находимся в глуши.

Наконец фургон останавливается, и Дюпон выходит. Я слышу звук его шагов, приближающихся к фургону. Он открывает заднюю дверь, хватает меня за лодыжку и вытаскивает наружу.

Он ставит меня возле фургона, босиком на гравий. Одна из моих босоножек с ремешками слетела, пока он вел машину, и я сбросила другую, решив, что босые ноги лучше, чем каблуки. Грубые камни впиваются мне в ноги, а земля кажется холодной. Все еще ночь, но небо начинает приобретать тот серый оттенок, который показывает, что рассвет не за горами.

Дюпон бесстрастно оглядывает меня. У него странное выражение лица. Он неплохо выглядит — на самом деле, во многих отношениях его можно посчитать красивым. У него худощавое, симметричное лицо. Прямой нос, тонкие губы, голубые глаза. Но в этих глазах горит огонь, который напоминает мне проповедников и фанатиков, а также людей, выдвигающих теории заговора всякий раз, когда выпьют пару рюмок.

— Хочешь пить? — спрашивает он.

Его голос прямо как его лицо. Низкий, мягкий, почти приятный. Но испускает странную энергию.

Голос Данте, хоть и достаточно грубый, чтобы вызвать у меня мурашки по коже, всегда звучит искренне. Ты знаешь, что он имеет в виду то, что говорит. Дюпон — полная противоположность. Я не доверяю ничему, что исходит из его уст.

Как и не доверяю его предложению утолить жажду. Я не хочу пить ничего из того, что он мне даст — там может быть наркотик или яд. Но у меня пересохло во рту от всех тех слез, которые я выплакала в ванной прямо перед тем, как Дюпон схватил меня. Моя голова раскалывается, и мне действительно отчаянно нужно попить.

Дюпон понимает это и без моих слов.

— Давай, — настаивает он. — Я не могу допустить, чтобы ты потеряла сознание.

Он открывает бутылку с водой и подходит ко мне. Сама того не желая, я отступаю назад по неровной тропинке, не желая, чтобы он подходил ко мне так близко.

Дюпон ухмыляется, хватая меня за плечо и поднося бутылку с водой к губам. Он наблюдает, как я делаю несколько неуверенных глотков. Часть воды вытекает и стекает по уголкам моего рта, вниз по подбородку, капает на мою голую грудь и вниз на платье.

Дюпон просто наблюдает, не предпринимая никаких действий, чтобы помочь вытереть ее.

— Лучше? — говорит он.

У воды божественный вкус, несмотря на то, что она чуть теплая после долгой поездки в фургоне. Но я не хочу доставлять ему удовлетворение в виде облегчения или благодарности.

Дюпон оборачивается и закрывает двери фургона. Он загнал фургон в небольшое ответвление между деревьями — не дорога, а что-то вроде закутка. Теперь он что-то натягивает на весь фургон. Это выглядит почти как большая рыболовная сеть, покрытая листьями и мхом. Он набрасывает сверху пару веток, и фургон становится замаскированным, настолько, что вы можете проехать мимо него, не заметив.

Пока Дюпон возится с сеткой, я вынимаю винт и яростно пилю последний кусочек пластика, скрепляющий стяжку. Наконец она щелкает. Как только это происходит, я убегаю вниз по дороге. Я бегу изо всех сил, не обращая внимания на неровную землю, режущую мои ноги. Освободив руки, я разминаю их, используя всю длину ног, не позволяя себе замечать, насколько я затекла и как у меня все болит от долгой поездки в задней части фургона.

Я хороший бегун. Я регулярно пробегаю восемь миль на беговой дорожке. Я быстрая и могу бежать долго.

И прямо сейчас меня подпитывает адреналин, струящийся по моим венам, как аккумуляторная кислота. Я, наверно, бегу быстрее, чем когда-либо в своей жизни.

Я не могу терять ни секунды, оглядываясь назад, но думаю, что я уже далеко. Позади меня нет ни звука. Может быть, Дюпон пытается завести фургон, чтобы развернуть его и погнаться за мной. Как только я услышу шум двигателя, я сойду с дороги и убегу в лес.

Вот о чем я думаю, когда он сбивает меня с ног.

Он прижимает меня к земле, зажимая мои колени и заключая в свои объятия, так что мы падаем вместе, мои руки уже прижаты к бокам, а ноги зажаты между его.

Он почти нежно опускает меня вниз. Следит за тем, чтобы я не ударилась головой и не разодрала кожу на лице.

Я не знаю, как, черт возьми, он догнал меня вот так — тихо, так, что я даже не заметила, как он приближается. Он прыгнул на меня, как лев, мгновенно одолев меня.

Я кричу и сопротивляюсь, пытаясь вырваться из его рук. Это невозможно. Они сомкнулись вокруг меня, как сталь. Я начинаю рыдать, потому что понимаю, что именно так все и будет, когда он отпустит меня. Он быстрее и сильнее. Он собирается убить меня так быстро, что я даже не успею этого заметить.

Я чувствую запах его лосьона после бритья и легкий аромат его пота. Я ненавижу это. Я ненавижу быть так близко к нему. Я ненавижу, когда он ко мне прикасается.

Дюпон, похоже, совсем не возражает против этого. Он лежит там, обнимая меня крепко и нежно, как любовник, пока я не перестаю сопротивляться. Затем он встает, поднимая и меня.

— Больше так не делай, — говорит он. — Или в следующий раз я не буду так нежен.

Он толкает меня обратно по дорожке, заставляя идти впереди него. Мы тащимся вперед. Кажется, требуется целая вечность, чтобы добраться до места, где спрятан фургон. Затем он заставляет меня идти несколько миль по каменистой местности. Дорога превращается в тропинку. Путь становится крутым и извилистым.

В конце концов, мы подходим к хижине. Похоже, когда-то она была уютной и лесной — сделана из бревен, с плотной, ровной черепицей на крыше. Перед домом есть небольшое крыльцо с единственным окном рядом с дверью. Я вижу водяной насос, стоящий во дворе.

Дюпон заталкивает меня внутрь.

— Садись, — говорит он, указывая на старый пыльный диван.

Я сажусь на него.

Дюпон берет большую металлическую ванну и чайник и на секунду выходит на улицу. Пока его нет, я лихорадочно оглядываюсь в поисках чего-нибудь полезного. Ножа или пистолета, или даже тяжелого пресс-папье. Ничего нет — хижина практически пуста. Толстый слой пыли покрывает каждую поверхность. На окне и стропилах висит паутина. Очевидно, что здесь уже давно никто не был.

Я слышу, как рядом с домом работает насос.

Дюпон возвращается, таща за собой металлическую ванну и чайник. Он ставит ванну посреди пола, а чайник на поддон. Затем зажигает спичку, разжигая огонь внутри решетки.

Я почти сразу чувствую тепло, распространяющееся из поддона. Это заставляет меня осознать, что я дрожала на диване, крепко обхватив себя руками. На мне только облегающее коктейльное платье, больше ничего, а здесь, в лесу, холодно.

Дюпон прислоняется к стене, скрестив руки на груди, и наблюдает за мной.

Он молчалив и неподвижен.

Мне не нравится, как выглядит металлическая ванна, полная воды. Я боюсь, что он собирается использовать ее, чтобы пытать меня — держать мою голову под водой, пока я не расскажу ему все, что он хочет знать.

Вместо этого Дюпон ждет, пока чайник закипит, затем добавляет кипяток в холодную воду в ванне. Он насыпает немного порошкообразного мыла, перемешивая его рукой.

— Залезай, — говорит он.

Я пристально смотрю на него.

— Ч-что? — говорю я.

— Залезай в ванну. Мойся, — приказывает он.

Он протягивает мочалку, изношенную, но достаточно чистую.

Я не хочу залезать в ванну. Но я знаю, что он может заставить меня сделать это, если я откажусь.

Я подхожу к ванне, планируя вымыть лицо и руки.

— Раздевайся, — рявкает он.

Я останавливаюсь возле ванны, в животе у меня все переворачивается.

Медленно я протягиваю руку за спину и расстегиваю молнию на платье. Сбрасываю его, выходя из него. Потом снимаю нижнее белье.

Дюпон наблюдает за мной, глаза блестят, но лицо совершенно спокойное.

Я вхожу в ванну. Она слишком мала для меня, чтобы сесть туда, поэтому мне приходится стоять.

— Мойся, — снова приказывает Дюпон, протягивая мочалку.

Я беру ее. Опускаю в воду и начинаю намыливать руки.

— Медленнее, — говорит Дюпон.

Стиснув зубы, я медленно мою руки, плечи, грудь, живот и ноги.

Дюпон инструктирует меня, как это сделать. Он говорит мне мыть между пальцами рук и ног, между бедер, даже нижнюю часть ступней. Вода достаточно теплая, а мыло пахнет свежестью и чистотой, как стиральный порошок. Но мне невероятно неудобно делать это под его взглядом, особенно потому, что я все еще дрожу, стоя над водой, и мои соски твердые, как стекло.

Как раз в тот момент, когда я надеюсь, что все кончено, Дюпон говорит мне развернуться. Он берет тряпку и начинает мыть мне спину.

Нежность, с которой он трет меня, крайне беспокоит. Ткань легко скользит по моей коже, вызывая мурашки по коже. По крайней мере, он не прикасается ко мне руками — только мочалкой.

Он скользит мочалкой вниз между моими ягодицами, и я дергаюсь от него, выпрыгивая из ванны.

— Не прикасайся ко мне! — огрызаюсь я. — Если ты попытаешься... если ты попытаешься что-нибудь сделать со мной, я буду драться. Я буду кусать тебя, царапать и бить, знаю, что ты сильнее меня, но я не собираюсь останавливаться. Тебе придется убить меня прямо сейчас и испортить все свои психопатические планы.

Дюпон выглядит удивленным.

— Я не причиню тебе вреда, Симона, — говорит он скучающим тоном. — Ты совершенно права. Это испортило бы все веселье. Я хочу, чтобы ты была в лучшей форме для охоты.

Я не знаю, как он может произносить эти слова с таким спокойным, приятным выражением на лице. Уголки его тонких губ приподняты в намеке на улыбку.

— Одевайся, — говорит он. — Тогда можешь что-нибудь поесть.

Он протягивает мне платье. Не то, которое я носила раньше — это из легкого хлопка, свободное и мягкое. Оно чисто белое. Я вздрагиваю, когда натягиваю его через голову. Я знаю, почему он выбрал его — я буду как белый флаг в лесу. Выдавая свое положение, куда бы ни пошла.

Дюпон достает из своей спортивной сумки буханку французского хлеба. Он разрывает его пополам, протягивая половину мне.

— Ешь, — говорит.

40. Данте

В 4:40 мой телефон вибрирует от сообщения от Симоны. Конечно, на самом деле оно не от Симоны.

Это информация о местоположении.

Место в лесах Висконсина, в двух часах и двадцати восьми минутах езды от того места, где я сейчас нахожусь.

Мы с Рэйланом немедленно начинаем ехать в этом направлении.

Мне приходится превышать скорость выше положенной. В противном случае мы не доберемся туда к 7 утра.

— Следи за копами, — говорю я Рэйлану сквозь стиснутые зубы. У меня нет ни секунды свободной на то, чтобы меня остановили.

— Как ты хочешь это сделать? — спрашивает меня Рэйлан.

— Мы должны провести триангуляцию. Попытаемся выяснить его местонахождение. Затем приблизимся к нему с двух сторон.

— Ты не знаешь, что он задумал, — говорит Рэйлан. — У него могут быть ловушки. Мины. Другие люди.

— Не думаю, что есть кто-то еще, — качаю головой. — Ты сказал, что у него не было друзей в армии. Сомневаюсь, что они у него есть сейчас. Гостиничный номер перед митингом и стрельба в ресторане... это сделал один человек. То же самое с его маленькой лачугой рядом с домом его тети — он жил там один.

— Один человек на своей территории по-прежнему имеет преимущество, — говорит Рэйлан.

Я знаю, что он прав.

— Если увидишь Симону, забери ее оттуда, — говорю я Рэйлану. — Не жди меня.

— Да, аналогично, — говорит Рэйлан. — Хотя, я правда не хочу, чтобы Дюпон меня пристрелил. Он был таким маленьким мерзавцем. Это было бы неловко, понимаешь?

Я фыркаю и качаю головой.

— Буду иметь это в виду.

— Вот если бы меня схватил медведь или волк... — говорит Рэйлан, оглядывая лес по обе стороны дороги. — По крайней мере, это было бы круто.

— В Висконсине нет волков.

— О, черт возьми, еще как есть. Большие серые волки. Не такие большие, как на Аляске, но все равно в два раза больше хаски.

Мы пересекли границу другого штата около получаса назад. Я знаю, что это, вероятно, в основном в моей голове, но лес здесь выглядит гуще и темнее, более угрожающим. Я не знаю эту местность. И не знаю, что задумал Дюпон.

Все, что я знаю, это то, что он решил использовать Симону, чтобы причинить мне боль.

Он не мог выбрать цели лучше.

Когда я служил в армии, я никогда не боялся. Я был слишком несчастен для этого. Я не хотел умирать, но в то же время мне было все равно, если бы это произошло.

Теперь впервые у меня есть видение возможного будущего. Я, Симона и Генри. Живем в Чикаго или в Европе, мне похуй, где именно. Меня волнует только то, что мы втроем можем быть вместе.

Для меня нет ничего более важного, чем мысль о том, что мы вместе в одной комнате, как семья. Я ни разу этого не испытывал. И не позволю Дюпону отнять это у меня.

Я должен увидеть Симону. Я должен сказать ей, что прощаю ее. И самое главное, я должен спасти ее.

Если мне придется выбирать... если только один из нас выберется из этого... это будет она.

Мы с Рэйланом приближаемся к месту. Чем ближе мы становимся, тем меньше разговариваем. Мы уже рассмотрели наши потенциальные стратегии. Мы не будем точно знать, что делать, пока не доберемся до туда и не увидим, что, черт возьми, задумал Дюпон.

На данный момент все, что мы можем сделать, это морально подготовиться.

Сейчас 6:22. Края неба начинают становиться темно-фиолетовыми, а не черными. Скоро рассветет.

По мере того как мы едем дальше, небо немного светлеет.

Слава богу, дождь прекратился. Однако земля все еще мокрая и грязная. Тротуар темный с серебристыми пятнами стоячей воды.

Наконец доезжаем до места, где карта говорит нам повернуть направо. Сворачиваем с пустого двухполосного шоссе на извилистую грунтовую дорогу, ведущую в лес. Симона находится примерно в восьми милях отсюда.

Я на взводе, пока мы медленно ползем по неровной дороге. По мере того, как мы едем, дорога становится все более и более каменистой, настолько каменистой, что я вообще не смог бы проехать по ней на обычной машине. К счастью, я взял Эскалейд. Нас толкает и встряхивает, но дорога не достигает дна машины.

Мы с Рэйланом наблюдаем за всем, что происходит на дороге, насторожившись на случай, если кто-то устроит нам засаду из плотно прилегающего леса с обеих сторон. Мы мало что можем сделать, чтобы предотвратить это. Мы должны продолжать двигаться вперед.

Когда мы находимся примерно в миле от местоположения, я останавливаю машину. Сейчас 6:41.

— Лучше выйди здесь, — говорю я Рэйлану. — Это место находится в миле отсюда, — я указываю на северо-восток.

Здесь нет сотовой связи. Рэйлан не сможет позвонить мне или отследить. Я потерял связь милю назад, и сейчас я просто теряю память.

— Я справлюсь, — обещает мне Рэйлан. — Я мог бы даже обогнать тебя, учитывая, какая неровная дорога.

— Сомневаюсь, — смеюсь я.

— Просто испытай меня.

Он закидывает свою сумку за спину. У него там винтовка Драгунова и один из моих старых пистолетов. Пара дымовых гранат, веревка, охотничий нож и кое-какая моя старая одежда.

— До скорой встречи, Дьюс, — говорит он.

— Увидимся, Лонг Шот.

Мы назвали Рэйлана так не потому, что он мог стрелять на расстоянии, хотя он, безусловно, может. Мы назвали его так, потому что он вечный оптимист — всегда думает, что справится с работой, независимо от того, есть реальный шанс или нет.

Вот почему он пошел со мной на эту самоубийственную миссию. Он верит, что мы сможем схватить ее и выбраться живыми. Я надеюсь, что на этот раз он прав.

Я смотрю, как Рэйлан исчезает в лесу, затем продолжаю ехать вверх по извилистой дороге. В конце концов, он полностью исчезает, деревья и кусты теснятся так близко, а тропинка становится такой крутой, что мне приходится бросить внедорожник и идти дальше пешком. У меня есть собственная винтовка на плече и нож за поясом. Дополнительные патроны и легкий кевларовый жилет под рубашкой.

Здесь чертовски холодно. Воздух влажный от дождя, и мои ноги бесшумно погружаются в рыхлую землю. Единственный звук — это последние капли, стекающие с деревьев.

Без пяти минут семь я подхожу к бревенчатой хижине. У входа в дом находится насос. Из единственного окна не льется свет. Я собираюсь подойти, когда вижу нарисованную на земле стрелку, указывающую на восток, в лес. Направление от Дюпона.

Я иду на восток, но не прямо по пути стрелки. Я огибаю путь, идя в том же направлении своей собственной тропой. Я не собираюсь добровольно идти в ловушку Дюпона. Не на открытом воздухе.

Солнце встает, окрашивая небо в оранжевый цвет сквозь высокие сосны. Я вижу свет, но пока не чувствую от него тепла. Меня согревает только бег по лесу.

Еще через полмили я выхожу на вершину хребта. Внизу я вижу открытый луг. Трава, пожелтевшая и сухая, покрыта густым утренним туманом. Солнечный свет только начинает распространяться по открытой местности.

Ровно в 7:00 раздается выстрел.

Мое сердце сжимается в груди. На секунду я думаю, что Дюпон застрелил Симону ровно в семь — что он притащил меня сюда только для того, чтобы я сам мог это услышать, без малейшего шанса спасти ее.

Затем я вижу что-то похожее на белую птицу, летящую через поле. Это Симона — бежит так быстро, как только может, ее длинные ноги мелькают под юбкой.

Я хочу окликнуть ее, но она слишком далеко, чтобы услышать меня. И я не хочу привлекать внимание ни к ней, ни к себе. Вместо этого я оглядываюсь в поисках каких-либо признаков Дюпона. В ужасе от того, что в любой момент я услышу еще один выстрел, и Симона упадет.

Думая о том же, она начинает бежать зигзагом.

— Верно, — бормочу я себе под нос. — Не облегчай ему задачу.

Затем, что еще лучше, она подходит к густым зарослям травы и падает вниз, скрываясь из виду.

— Хорошая девочка, — выдыхаю я.

Я направляюсь вниз по склону, пытаясь обогнуть то место, куда могла направиться Симона, одновременно высматривая какие-либо признаки Дюпона.

41. Симона

Кристиан Дюпон тащит меня вниз, к краю луга. Я все еще босиком, теперь на мне белое хлопчатобумажное платье и больше ничего.

Я замерзла. Холод, кажется, просачивается из земли в мои ступни, а затем поднимается вверх по ногам. Вскоре мои пальцы на ногах так онемели, что я едва их чувствую. Ступни моих ног, уже исцарапанные после пробежки по дороге, проколоты ветками, сосновыми иглами и камнями. Это онемение — почти благословение.

Солнце начинает всходить. Я рада, что, по крайней мере, мне не придется бежать по лесу в темноте. Хотя, может быть, так было бы лучше для меня. При свете Дюпону будет легче меня увидеть. У него за спиной винтовка, плюс несколько пистолетов при себе, огромный, зловещего вида нож и бог знает что еще.

Он тоже переоделся — теперь на нем какой-то странный лохматый коричневый костюм. Комбинезон, закрывающий его с головы до пят, с капюшоном, свисающим на спину.

В свете раннего утра его кожа выглядит бледной и покрытой пятнами. Его глаза сверкают на меня, как две льдинки.

У меня ничего нет. Никакого оружия. Даже пальто нет.

— Думаешь, это честный спорт? — говорю я ему. — Ты снаряжен, как солдат, а я с пустыми руками?

— Не волнуйся, — мягко говорит Дюпон. — У тебя есть свой чемпион.

Он ставит меня на краю луга.

— Ладно, — говорит он. — Иди.

Я поворачиваюсь к нему лицом, скрестив руки на груди.

— А если я откажусь?

Он вытаскивает из-за пояса один из пистолетов, взводит его и направляет прямо мне в грудь.

— Это было бы очень плохой идеей, — холодно говорит он.

— Ты просто пристрелишь меня прямо сейчас?

— Как минимум, я мог бы выстрелить тебе в ладонь, — говорит он так небрежно, как будто заказывает напиток в ресторане. — Ты все еще можешь бежать с оторванной половиной руки.

Рефлекторно я складываю руки вместе.

— Иди, — шипит он. — Три… Два…

Я поворачиваюсь и бегу.

Не успеваю я сделать и двух шагов, как слышу, как позади меня взрывается пистолет, и я думаю, что все, он уже выстрелил мне в спину. Потом я понимаю, что все еще бегу, а он, должно быть, вместо этого выстрелил в воздух.

Я бегу через луг, сухая трава хлещет меня по ногам.

Когда я нарушаю их покой, поднимается туча мошек, а испуганная птица улетает в противоположном направлении. Моя грудь горит, и я чувствую привкус крови во рту. Я изо всех сил бегу, холодный утренний воздух обжигает мои легкие.

Я ничего не вижу по обе стороны от себя из-за тумана. Я понятия не имею, что может видеть Дюпон. Я осознаю, что в любую секунду могу ощутить ослепляющую вспышку боли, а затем пустоту, если он уже прицелился мне в голову.

Ну... я не собираюсь облегчать ему задачу. Я начинаю метаться взад-вперед, надеясь, что ему будет труднее выследить меня. Зная, что я, вероятно, недостаточно быстра, чтобы избежать его прицела.

Затем я прихожу к месту, где трава густая, мокрая и болотистая, почти по грудь высотой. Я падаю в нее и начинаю ползти, надеясь, что здесь он меня не увидит и не будет уверен, в каком направлении я ушла.

Нахожу в траве мокрый канал, почти ручей. Вклиниваюсь в него, надеясь, что смогу проползти, не тряся траву.

Ужасно холодно и грязно. Мои руки и перед платья испачканы грязью.

Это наводит меня на мысль.

Это платье — белое знамя, привлекающее ко мне внимание, куда бы я ни пошла.

Я помню, как Дюпон замаскировал фургон сеткой, листьями и ветками.

Я снимаю платье, снова оказываясь голой. Сминаю его и прячу в грязи. Затем продолжаю ползти. Пока ползу, я намеренно пачкаюсь в грязи настолько, насколько это возможно. Размазываю грязь по волосам и по коже.

Я подхожу к краю луга. Ищу самый глубокий, темный, густой куст. Где-нибудь, где я смогу спрятаться. Где-нибудь, где я смогу передвигаться незамеченной.

Мне придется выбраться из этого канала и бежать по открытой местности. Я знаю, как только я выйду из укрытия, Дюпон может меня пристрелить. Но если я останусь на месте, он обязательно меня выследит. Он видел, куда я упала. Он знает, что я не ушла далеко.

Я делаю три глубоких вдоха, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце.

Затем вскакиваю из травы и бегу в сторону леса. Я падаю и проскальзываю под кусты, как бейсболист, проскальзывающий на основную базу. Как раз в тот момент, когда я падаю, пуля свистит у меня над головой, вонзаясь в ствол вяза.

Я неподвижно лежу в густом кустарнике, хватая ртом воздух. В ожидании новых пуль.

Никто не происходит. Он промахнулся. И не может видеть меня сейчас.

Но я уверена, что он уже гонится за мной.

Я жду еще тридцать секунд, переводя дыхание. Затем вскакиваю и снова начинаю бежать.

42. Данте

Когда Симона выходит из укрытия, мое естественное желание — посмотреть, куда она бежит. Но я заставляю себя смотреть в противоположном направлении и вместо этого искать Дюпона. И действительно, я вижу вспышку дула на дальней стороне луга, когда он стреляет в нее.

Я вскидываю винтовку на плечо, высматривая его через оптический прицел. Я знаю, откуда он стрелял. Мне просто нужно найти его.

Я ничего не вижу. Я ищу, мои глаза напрягаются в поисках малейшего движения. Затем замечаю не фигуру, а очертания. Этот ублюдок одет в маскировочный костюм. Он коричневый и лохматый, идеально гармонирующий с темным, влажным лесом.

Я стреляю в него, опоздав на долю секунды. У меня не было его точного местоположения. Я промахнулся.

Он растворился в лесу, кружа вокруг того места, где упала Симона. Он ближе к ней, чем я. Он доберется туда быстрее.

Я начинаю обегать противоположную сторону луга, молясь, чтобы он не попал в нее этим выстрелом, молясь, чтобы она еще немного продержалась от него подальше.

На бегу я перепрыгиваю через бревна и кусты, пробираясь через лес, где нет никакой тропинки. Я стараюсь быть тихим, но я также должен быть быстрым.

Чего я не делаю, так это не обращаю внимания.

Когда я бегу по лесу, я натыкаюсь на что-то напряженное и упругое. Прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, на меня падает массивное бревно, ударяя по голове и плечу. Меня подбрасывает в воздух, впечатывая в сосну.

Это так неожиданно, что я едва понимаю, что происходит. Я на секунду теряю сознание, приходя в себя от звона в ушах и горячей, влажной крови, стекающей сбоку по моей шее.

Моя правая рука безвольно свисает вниз. Это гребаное бревно вывихнуло мне плечо.

Это был капкан. Типа ловушки, которую вы расставляете для оленей или пум. Я наткнулся прямо на нее.

Это пугает меня по двум причинам: во-первых, Дюпон только что повредил мне руку, которой я стреляю. И во-вторых, если есть одна ловушка, то их может быть больше. Дюпон мог бы загнать Симону прямо в них.

Мне нужно восстановить свою руку. Без нее я буду бесполезен.

У меня никогда раньше не было вывиха плеча, но я видел, как это случалось с другими людьми. Я знаю, что должен вставить его обратно в сустав.

Схватив свое обмякшее, болтающееся запястье другой рукой, я резко дергаю руку вперед и вверх. Несмотря на то, что я пытаюсь хранить молчание, я не могу сдержать рёв боли, исходящий из меня. Мое плечо будто облили бензином и подожгли.

Так же внезапно, как оно возвращается на место, боль рассеивается. Ощущения не из приятных — сустав пульсирует с каждым ударом сердца. Но я снова могу двигать правой рукой.

Я должен найти свою винтовку. Она отлетела в сторону, когда бревно ударило меня. Я нахожу ее в дюжине футов от себя, в грязи, и проверяю, чтобы убедиться, что в стволе нет мусора. Затем перекидываю оружие через плечо и снова начинаю бежать, теперь более осторожно, высматривая другие ловушки.

Надеюсь, с Рэйланом все в порядке. Я пока не видел никаких его признаков.

Я иду к тому месту, где Симона покинула луг. Я замедляюсь, осматривая кусты своим прицелом. Я ищу ее, а также Дюпона. Когда вы ищете кого-то, кто, как вы знаете, замаскирован, вы не обращаете внимания на цвет или узор, или отдельные черты, такие как лицо или руки. Вы ищете форму. Округлую форму плеч и спины.

Я также высматриваю движения. Но это трудно, потому что последние листья, прицепившиеся к деревьям, сухо шуршат, ветки шевелятся на ветру и скребутся стволы тонких, веретенообразных саженцев. Птицы и белки щебечут и пищат, создавая эхо шума, которое разносится по замкнутому пространству.

Я вижу стаю скворцов на верхушке пораженной молнией сосны.

Когда я приближаюсь, птицы настороженно смотрят на меня сверху вниз, шевелясь на своих насестах.

Это наводит меня на мысль.

Я бегу к ним, размахивая руками в воздухе.

Вся стая взмывает в воздух, кружась как единая масса. Они летают над деревьями, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, ища безопасное место, где можно спуститься.

Пока я смотрю, они резко поворачивают в сторону от места в лесу на север. Они избегают этого так, будто у них на всех один разум, направляясь в противоположном направлении и спускаясь на другое одинокое, пустое дерево.

Птицы увидели что-то на земле. Или, точнее, кого-то...

Я поворачиваю на север и снова начинаю бежать.

43. Симона

Бежать или прятаться?

Вот в чем вопрос.

Я бегу через лес, ветки и шипы царапают мою голую кожу.

Я не знаю, как бежать, не оставляя следов. Я уверена, что размазываю грязь и кровь повсюду, оставляя за собой следы и сломанные ветки. Я не знаю, как этого избежать.

Если я спрячусь, Дюпон пойдет по моему следу, а потом застрелит меня.

Если я буду продолжать бежать, он меня увидит или услышит.

По крайней мере, воздух немного прогревается. Я больше не испускаю облака воздуха каждый раз, когда выдыхаю.

Я слышу что-то похожее на стон, далеко в лесу. Я не знаю, животное это или человек. На данный момент я бы предпочла, чтобы это было животное.

С другой стороны от меня, гораздо ближе, я слышу резкий треск, как будто человек наступил на ветку.

Я немедленно прячусь за ближайшим деревом, съеживаюсь и прислушиваюсь.

Сначала я ничего не слышу. Только долгое молчание, с легким шелестом ветерка в деревьях.

Затем я слышу звук чьего-то движения справа от меня. Очевидно, что кто-то пытается двигаться медленно и тихо, но я все равно его слышу. Мои чувства всегда обостряются, когда я испытываю стресс.

Легкий ветерок доносит до меня безошибочно узнаваемый аромат лосьона после бритья Дюпона.

Он очень, очень близко.

Прятаться за этим деревом — пытка. Часть меня думает, что он уже заметил меня, и приближается. Другая часть меня верит, что моя единственная надежда — оставаться совершенно неподвижной, пока он проходит мимо.

Я закрываю глаза. Держу рот на замке. Покрытая грязью, я почти такого же цвета, как кора и мягкая суглинистая земля. Только мои белые зубы и глаза выдают меня.

Я едва дышу. Заставлю свое сердце биться спокойно.

Тише, чем шепот, я слышу, как он проходит мимо справа от меня.

Медленно, очень медленно я крадусь вокруг ствола дерева, чтобы основная часть дерева оставалась между ним и мной. А потом я заглядываю за край коры.

Он выглядит чудовищно. Он натянул капюшон, так что с ног до головы закутан в этот коричневый лохматый костюм, как медведь, который научился ходить на задних лапах. Он двигается медленно, крадучись, мотая головой слева направо, ища меня. Я вижу блеск его винтовки с поднятым стволом наготове.

Теперь я позади него. Я жду, когда он продолжит движение, чтобы я могла побежать в противоположном направлении. Но вместо этого он останавливается на месте. Он укрывается за упавшим деревом, покрытым густым зеленым мхом и белыми поганками. Я следую за его взглядом вверх, к вершине хребта.

Там, наверху, есть фигура. Он лежит ничком на гребне холма, винтовка выставлена перед ним. Я вижу только верхнюю часть его плеча, или, может быть, это его голова. На таком расстоянии трудно сказать. Все, что я знаю наверняка, это то, что он одет в темную одежду, и он крупный. Это, должно быть, Данте.

Я наблюдаю, как Дюпон поднимает винтовку, целясь в фигуру. Его палец сжимается вокруг спускового крючка.

— ДАНТЕ, БЕРЕГИСЬ! — кричу я.

Слишком поздно. Дюпон стреляет. Фигура падает с вершины хребта, разбившись насмерть.

Дюпон уже поворачивается в мою сторону. Я убегаю так быстро, как только могу, сквозь самые густые заросли деревьев, надеясь, что они обеспечат хоть какое-то прикрытие.

Я слышу еще один выстрел, а затем хлопающий звук, за которым следует шипение. Я бросаю взгляд через плечо. В воздух поднимается столб дыма, густого и бледно-серого. Дым стоит между мной и Дюпоном. Или, по крайней мере, я так думаю — у меня нет хорошего чувства направления. Я понятия не имею, где нахожусь относительно луга, хижины или фургона. Я совершенно потеряна.

Я продолжаю бежать, слезы текут по моим щекам, надеясь вопреки всему, что пуля Дюпона лишь попала Данте в плечо, и что сам Данте еще жив.

Я достигаю небольшого открытого участка земли, покрытого листвой, и бегу по нему, пытаясь вернуться под укрытие деревьев. Когда я бегу, земля уходит у меня из-под ног. Я погружаюсь вниз.

Мои руки вертятся, тянутся к чему-то, чему угодно. Я хватаюсь за корень дерева и цепляюсь за него обеими руками, два моих ногтя отрываются.

Я болтаюсь над пустым пространством, едва цепляясь за корень. Стараясь не закричать, я смотрю вниз, в глубокую яму.

О мой Бог. Это какая-то ловушка. Я не вижу дна. Я не знаю, насколько там глубоко и что там внизу. Но я знаю, что здесь достаточно высоко, и я, вероятно, сломаю себе ногу, если потеряю хватку за этот корень. К тому же я там застряну. Оттуда не выбраться. Дюпон сможет выследить меня на досуге.

Я должна поднять себя обратно.

Я цепляюсь за корень, тонкий и скользкий от грязи. Пытаюсь подтянуться обратно, но мои руки соскальзывают вниз, и я почти полностью теряю хватку.

Мои руки ужасно замерзли и онемели. Все мое тело болит — в царапинах, синяках, дрожит.

Мне хочется плакать. Я хочу сдаться. Но я не могу.

Усиливая хватку, я подтягиваюсь на несколько дюймов, затем еще на несколько. Упираюсь босыми пальцами ног в край ямы, чтобы укрепиться. По мере приближения к вершине я пытаюсь ухватиться за грязный край ямы. Кусок осыпающейся грязи отрывается у меня в руке, песок сыплется мне в лицо, ослепляя меня. Я выплевываю грязь изо рта и пробую снова.

44. Данте

Я бегу на север, к тому месту, которого избегали скворцы. Я знаю, что там есть человек.

Подойдя ближе, я поднимаю оптический прицел к плечу и осматриваю местность. Я вижу что-то похожее на фигуру, лежащую ничком на вершине хребта, и ухмыляюсь. Я узнаю свою старую винтовку. Рэйлан нашел нас.

На самом деле это не Рэйлан — а моя одежда, набитая ветками и листьями, установленная так, чтобы выглядеть как человек. Это приманка. Рэйлан пытается привлечь Дюпона. А это значит, что он должен быть где-то поблизости, ожидая, пока Дюпон покажется.

Я занимаю свою собственную позицию, образуя третью сторону треугольника. Приманка — это точка, а мы с Рэйланом — два других угла. Надеюсь, Дюпон выйдет прямо в середину.

В лесу царит тишина. Ни пения птиц, ни кваканья лягушек. Вокруг слишком много людей. Животные знают, что мы находимся здесь.

Я замедляю дыхание, осматривая лес через оптический прицел.

Затем я слышу звук, от которого у меня кровь застывает в жилах. Крик Симоны:

— ДАНТЕ, БЕРЕГИСЬ!

Стреляет винтовка. Манекен падает с вершины хребта.

Я поворачиваю ствол в поисках стрелка или Симоны.

Рэйлан замечает ее первым — он ближе к ней. Она убегает через лес, голая и покрытая грязью.

Рэйлан хватает свою дымовую гранату, выдергивает чеку и швыряет ей за спину. Она взрывается, поднимая дымовую завесу, защищающую ее от Дюпона.

К сожалению, она также заслоняет от меня Дюпона. Что оставляет Рэйлана незащищенным.

Я слышу звук выстрела винтовки Дюпона, эхом разносящийся среди деревьев. Затем ворчание, которое, должно быть, принадлежит Рэйлану. Тело падает с хребта, переворачиваясь на ходу. На Рэйлане, как и на мне, был жилет, но он не остановит крупнокалиберную пулю. Лишь немного замедляет процесс.

Я разрываюсь между необходимостью проверить, как там Рэйлан, и необходимостью последовать за Симоной.

На самом деле, выбора нет — мои ноги уже поворачивают меня в направлении Симоны, и я бегу за ней, полный решимости добраться до нее раньше, чем это сделает Дюпон.

Я слышу крик и звук ломающихся веток. БЛЯДЬ. Еще одна ловушка. Я бегу изо всех сил, мое плечо пульсирует, как барабан, сердце стучит так громко, что я слышу его в своих ушах.

Я продираюсь сквозь деревья, ветки хлещут меня по лицу, я бегу на звук этого крика.

Я выхожу на поляну и вижу Дюпона, стоящего на краю ямы с поднятой винтовкой, направленной вниз на Симону. Симона цепляется за мягкую, осыпающуюся землю, глядя в лицо Дюпона с выражением чистого ужаса.

Он уже навел свой пистолет прямо на нее. Если я выстрелю ему в голову или в спину, он может дернуть курок и убить ее.

Нет времени думать. Нет времени целиться.

Я поднимаю винтовку, даже не используя оптический прицел. Прицеливаюсь и стреляю.

Палец Дюпона на спусковом крючке взрывается кровавым туманом.

Рыча от ярости, он поворачивается ко мне.

Я стреляю ему еще три раза в грудь.

Он застыл на месте, оскалив зубы, выпучив глаза.

Затем он опрокидывается, кувыркаясь в яму.

Я подбегаю к Симоне, хватая ее за запястья. Вытаскиваю ее из ямы, обхватываю руками и прижимаю к своей груди.

— Данте! — рыдает она. — Ты жив!

Я целую ее везде. Ее руки, лоб, щеки, губы. Она вся в грязи, но мне насрать. Я снимаю свою рубашку и надеваю ее на ее голое тело — она ей так велика, что свисает почти до колен. Я снимаю ботинки и натягиваю толстые шерстяные носки на ее окровавленные, избитые ноги. Затем подхватываю ее на руки и несу.

Она кладет голову мне на грудь, дрожа так сильно, что я едва могу ее удержать, затем медленно расслабляется и погружается в тепло моего тела.

Я несу ее обратно тем же путем, которым мы пришли, туда, где упал Рэйлан.

— Мне так жаль, — всхлипывает Симона.

— Никогда больше не извиняйся — говорю я ей, хриплый от всего того, что я хотел сказать ей все это время. — Я люблю тебя, Симона. Я всегда любил, и всегда буду любить тебя. Я никогда не смогу разлюбить тебя. Куда бы ты ни пошла, что бы ты ни делала, мое сердце в твоих руках.

— Я так сильно тебя люблю, — плачет она, и голос ее срывается. — Не могу поверить, что ты нашел меня…

— Я всегда буду защищать тебя, — обещаю я ей.

— Генри… — плачет она.

— Он тоже в безопасности. Он с моим отцом.

Она утыкается лицом мне в грудь и плачет сильнее, чем когда-либо, на этот раз от облегчения.

Я несу ее всю обратную дорогу до хребта.

Я испытываю огромное облегчение от того, что Симона в безопасности. Но чем ближе мы подходим к Рэйлану, тем хуже я себя чувствую, беспокоясь, что найду тело своего друга. Беспокоясь о том, что он пожертвовал собой, чтобы спасти женщину, которую я люблю.

Я нахожу место, где он упал, и опускаю Симону, чтобы я мог осмотреться, на неровной и грязной земле, где листья смяты, и я вижу полосу темной крови.

— О, вот ты где, — говорит насмешливый голос. — Наконец-то. Я почти закончил свое судоку.

Я оборачиваюсь.

Лонг Шот прислонился к дереву, прижимая руку к боку. Я вижу кровь, просачивающуюся сквозь его пальцы.

— Рэйлан! — кричу я, подбегая к нему.

— Расслабься, — говорит он. — Я не умираю. Мне просто чертовски больно.

Пуля Дюпона вырвала кусок его бока, даже сквозь кевларовый жилет. Бедро его джинсов пропитано кровью, но он сделал что-то вроде компресса из мха, и похоже, что кровотечение замедлилось.

Перевязав компресс остатками рубашки Рэйлана, я поднимаю его. Симона помогает поддерживать его с другой стороны.

— Я держу его, — говорю я ей.

— Нет, все в порядке, — серьезно и решительно говорит Симона. — Я могу помочь.

Поддерживая Рэйлана между нами, мы начинаем выходить из леса.

Рэйлан бледен, но с любопытством смотрит на Симону.

— Приятно наконец познакомиться с тобой, — говорит он. — Не могу сказать, что Дьюс многое мне о тебе рассказывал, потому что, как ты знаешь, он немногословен. Но когда нам однажды удалось напоить его...

— Осторожно, — предупреждаю я его. — Я все еще могу оставить тебя здесь на съедение волкам.

Симона качает головой, глядя на меня.

— Спасибо, — искренне говорит она Рэйлану.

— Конечно, — говорит он. — Дьюс рассказал не так много, но достаточно, чтобы понять, что ты девушка, которую стоит спасти.

Он косится на меня.

— Ты убил Дюпона, не так ли?

— Да, — киваю я.

— Хорошо, — говорит он, морщась. — Мне никогда не нравился этот парень. Я говорил тебе, что он ел горошины по одной? Я уже тогда должен был догадаться, что он чокнутый.

45. Симона

Данте отвозит нас с Рэйланом прямо в ближайшую больницу. Это крошечная клиника в Сарасоте, где единственный другой пациент — ребенок со сломанной рукой. Он выглядит взволнованным от того, что у него есть хоть какое-то развлечение, помимо его собственной ноющей руки. Персонал гораздо более подозрителен. Они отделяют меня от мужчин, задавая шквал вопросов, из которых ясно, что они не верят в историю Рэйлана о том, что в него выстрелили в результате несчастного случая на охоте.

По крайней мере, мне разрешили принять душ. Я стою под горячими струями в течение сорока минут, наблюдая, как грязь, ветки, листья и кровь вихрем стекают в канализацию. Я снова начинаю плакать, видя порезы и рубцы по всему своему телу. Вспоминаю чувство бегства, спасая свою жизнь.

Но я также помню, каково это — чувствовать, как руки Данте обнимали меня, когда он поднимал меня в воздух, надежно прижимая к своей груди. Я никогда не испытывала более сильного чувства облегчения, благодарности и безопасности.

Объятия Данте — самое безопасное место в мире. Единственное место, где я по-настоящему чувствую себя защищённой.

Я бы встретила любую опасность лицом к лицу, пока он рядом со мной.

Как только я помылась, и доктор зашил самые серьезные порезы на моих ступнях, мне выдали пару халатов. Они мягкие и полинявшие после сотни стирок, и, честно говоря, это самая удобная вещь, которую я когда-либо носила.

Им требуется больше времени, чтобы зашить рану в боку Рэйлана. Ему переливают литр крови, а мы с Данте останавливаемся в единственном мотеле в городе, чтобы Рэйлан мог отдохнуть и восстановиться за ночь.

Комната в мотеле крошечная, последняя отделка, скорее всего, была в 1982 году, с деревянными панелями на стенах, горчично-желтыми шторами и колючим шерстяным одеялом.

Для меня это лучший отель, в котором я когда-либо останавливалась, потому что я остановилась там с Данте. Мы ужинаем в маленьком семейном ресторанчике по соседству, оба заказываем двойную порцию блинов с беконом, которые оказываются на удивление вкусными.

Затем мы возвращаемся в наш номер, и Данте бросает меня на скрипучую, бугристую кровать, которая тревожно стонет под нашим общим весом.

Я смотрю в лицо Данте — в его свирепые черные глаза.

— Прости, — снова говорю я ему. — Я должна была рассказать тебе о Генри.

— Я должен был поехать в Лондон, — серьезно говорит Данте. — Я не должен был отпускать тебя так легко. Должен был разыскать тебя в том году, или в следующем, или еще через год. Я был горд и озлоблен. Я был дураком.

— Я никогда больше не буду тебе лгать, — обещаю я ему.

— Я никогда больше не упущу тебя.

Он целует меня. Его губы шершавые и теплые. Его огромные, тяжелые руки полностью охватывают меня.

Он проводит руками вниз по моему телу, нежно сжимая и массируя ноющие мышцы шеи, плеч, груди и спины. Он находит каждое напряженное место и выжимает из него стресс и боль последних двадцати четырех часов. Его руки такие теплые и сильные, что они вытесняют травму из моей плоти, оставляя на ее месте глубокое, удовлетворенное удовольствие.

Мое тело испытало такую сильную боль, что кажется невозможным, чтобы могу возбудиться. Но когда его ладони касаются моей груди, я чувствую, как мои соски реагируют на его прикосновения. Теплый румянец разливается от груди вниз к животу.

Данте берет мою грудь в рот. Он нежно посасывает сосок, лаская его языком. Проводит языком вниз по моему пупку к маленькому участку кожи прямо под ним.

Кожа плотная, но если присмотреться, то можно заметить несколько серебристых линий, последние призрачные остатки растяжек, которые у меня появились на последнем месяце беременности.

— Я никогда не замечал их раньше, — говорит Данте. Голос у него мягкий, с оттенком удивления, а не гнева. — Держу пари, ты была самой красивой беременной женщиной.

— Если ты хочешь... — говорю я, мой голос застревает в горле. — Может быть, я снова могла бы ей стать...

Данте смотрит на меня, его рука крепче сжимает мою.

— Ты это серьезно? — хрипло спрашивает он.

Я киваю, слезы наворачиваются на глаза.

— Я не принимаю таблетки, — говорю я ему. — На самом деле... — я мысленно отсчитываю дни с момента моей последней менструации. — Сейчас, возможно, самое подходящее время.

Данте прижимается лицом к моей киске и вдыхает мой запах. Даже с его темными радужками я вижу, как его зрачки расширяются от вожделения.

— Ты чертовски феноменально пахнешь, — рычит он.

Он проводит большим пальцем по щели между губами моей киски, чувствуя мою скользкую влажность. Моя киска пульсирует от предвкушения, клитор уже набух и чувствителен, хотя он едва меня коснулся. Мое сердце колотится, и я чувствую это тревожное предвкушение, желание, свернувшееся внутри меня, как пружина.

Я чувствую запах кожи Данте, даже когда он лежит у меня между ног. Он пахнет опьяняюще, соблазнительно, неотразимо...

Мое тело хочет его. Жаждет. Нуждается в нем.

Я уверена, что это правда... Прямо сейчас я фертильна. Овуляция. Она биологически побуждает меня спариваться с этим мужчиной, самым большим, самым сильным и самым свирепым из всех, кого я когда-либо видела.

— Кончи в меня, — умоляю я его. — Сделай со мной ребенка, Данте.

Его глаза — два черных озера похоти. Он срывает с себя рубашку, обнажая толстые мышцы на груди, плечах и бицепсах. Меня возбуждают темные волосы на его груди, как и его татуировки, и даже царапины и порезы, оставшиеся после нашего пребывания в лесу. Доказательство того, что этот человек сделал для меня, рискуя своей жизнью, чтобы спасти меня.

Он расстегивает джинсы, сбрасывая их с бедер, обнажая тот тяжелый, толстый член, который выпрыгивает, уже полностью твердый и ищущий тепла и влаги у меня между ног.

Он сжимает его основание, направляя его в меня. Затем входит одним долгим, твердым толчком.

Я такая мокрая, что его член скользит внутрь полностью, до самого основания. Мы прижаты друг к другу, лицом к лицу, грудью к груди. Данте опирается на свои крупные руки, прижимая меня к кровати. Сжимая ягодицы, он снова и снова вгоняет в меня свой член.

Я обхватываю ногами его бедра, мои лодыжки сцепляются за его ногами. Я прижимаюсь к нему своим клитором с каждым толчком. Он такой набухший и чувствительный, что каждый толчок посылает мне волну удовольствия.

— Кончи в меня, — снова умоляю я его. — Сделай меня беременной.

Данте заключает меня в свои объятия и трахает меня еще сильнее, обезумев от моей просьбы.

— Ты хочешь от меня ребенка? — ворчит он мне на ухо. — Ты хочешь носить моего ребенка?

— Да, — стону я.

Это все, что нужно. Мое желание его семени заставляет его взорваться внутри меня. Я чувствую, как пульсирует его член, когда он выпускает сперму глубоко в мою киску, прямо у входа в шейку матки.

Подергивание его члена и ощущение густой, горячей спермы тоже доводит меня до оргазма. Моя киска пульсирует вокруг него, сжимаясь и разжимаясь, втягивая его сперму глубже, до самой матки.

Данте целует меня глубоко, дико, эротично.

Я целую его в ответ, уверенная, что его семя сделает свое дело.

Мы собираемся завести еще одного ребенка. На этот раз сознательно.

И Данте будет со мной на каждом шагу этого пути.

46. Данте

Как только Рэйлан чувствует себя лучше, мы едем обратно в Чикаго.

Я еду прямо в особняк Гриффина на озере. Хочу поговорить с Каллумом и моей сестрой, и сказать им, что Дюпона больше нет. Им больше не о чем беспокоиться.

Но когда я прихожу туда, на кухне сидит только Риона, выглядя напряженной и выжидающей. Она вскакивает, когда мы входим.

— Ты здесь! — с облегчением говорит она.

— Где все? — спрашиваю я ее.

— В больнице. Аида рожает.

— О, — на меня накатывает волна облегчения, сменяющаяся беспокойством. — Она в порядке? Еще не рано?

Я беспокоюсь, что из-за стресса у нее слишком рано начались схватки.

— Все в порядке, — уверяет меня Риона. — Она на большом сроке. Кэл присылает мне последние новости. Она может родить в любое время.

Риона открывает портфель, стоящий на столике в уголке для завтрака, и достает жесткий диск Кенвуда.

— Неро оставил это для тебя. Он сказал, и я цитирую: «Ты не поверишь, какое дерьмо здесь есть».

Я беру жесткий диск, верчу его в руках. Он кажется тяжелым и таит в себе всю ужасную информацию, содержащуюся в его металлической оболочке.

— Что ты собираешься с этим делать? — спрашивает меня Симона.

Я знаю, о чем она беспокоится. Она думает, что я собираюсь использовать его, чтобы шантажировать Кенвуда или его причудливых друзей.

Я смотрю ей прямо в глаза.

— Никаких сделок, — обещаю я ей. — Кенвуд сядет в тюрьму, если я смогу это устроить.

— Спасибо, — говорит Симона измученным тоном.

Риона подходит к Симоне и нежно кладет руку ей на плечо.

— Ты в порядке? — спрашивает она. — Хочешь выпить?

— Боже, да, — говорит Симона. Затем останавливает себя. — Вообще-то, просто воды, если не возражаешь.

Янтарные глаза Симоны встречаются с моими, и между нами проносится волна тепла. Я знаю, что она очень осторожна, на всякий случай. На случай, если какая-нибудь хрупкая маленькая зигота может завладеть ею прямо сейчас.

— Я бы не отказался от выпивки, — говорит Рэйлан своим мягким южным акцентом. Я вижу, как он разглядывает Риону, любуясь ее чистой, кремовой кожей, ярко-зелеными глазами и высоким хвостом огненно-рыжих волос.

Риона прищуривается, глядя на него.

— Ты выглядишь так, будто виски может тебя убить, — говорит она.

— Я делаю много вещей, которые могут меня убить, — смеется Рэйлан.

— Думаешь, это впечатляет? — фыркает Риона, пренебрежительно вздергивая подбородок.

— Нет, — усмехается Рэйлан. — Просто говорю правду.

— Шкаф с алкоголем вон там, — указывает Риона. Она была готова приготовить напиток для Симоны, но не для какого-то замызганного незнакомца.

Я хотел бы предупредить ее, что ее холодность по отношению к Рэйлану — неправильный курс действий, если она хочет от него избавиться. Чем выше она возведет эти стены, тем больше ему захочется их разрушить. Такова природа Лонг Шота — он любит невыполнимые задачи.

С другой стороны, я нахожусь в самом лучшем настроении за последние девять лет. Я бы на самом деле наслаждался развлечением.

Рэйлан подходит к шкафу с алкоголем и достает бутылку виски «Джонни Уокер». Обычно он предпочитает бурбон, так что я знаю, что он взял эту бутылку только для того, чтобы позлить Риону.

— Какой яд предпочитаешь, советник? — говорит он. — Позволь мне приготовить тебе напиток.

— Нет, спасибо, — строго говорит Риона.

— Дай угадаю... — он делает вид, что оглядывает ее с ног до головы, хотя я уже видел, как он это делал. — Я представляю тебя как девушку, любящую джин с тоником.

Легкий румянец заливает ее щеки. Это абсолютная правда, хотя я не знаю, как Рэйлан догадался об этом.

— Полагаю, Данте сказал тебе это, — говорит она.

— Он даже не упоминал тебя, — говорит Рэйлан. — Похоже, он не такой хороший друг, как я думал.

— Тогда откуда ты знаешь, что я юрист? — спрашивает Риона, уловив пробел в его заявлении.

— Ну... — говорит Рэйлан, беря два бокала и наполняя их льдом. — Ты носишь темно-синий костюм, каблуки Souliers и часы Akrivia. Все это скрытое богатство, потому что ты хочешь поставить своих коллег на место, но не хочешь злить судью, показывая ему, что зарабатываешь больше денег, чем он. Строгая прическа и одеколон унисекс посылают на хуй любого, кто пытается сексуализировать тебя на рабочем месте. А еще у тебя в портфеле есть дырокол с двумя отверстиями и печать нотариуса.

Взгляд Рионы метнулся к ее портфелю, открытому в кухонном уголке, хоть он и стоит под таким углом, что я не понимаю, как Рэйлану удалось заглянуть внутрь него.

Он ухмыляется Рионе, полностью довольный собой. Она же совсем не рада.

Он протягивает ей джин с тоником, украшенный долькой лайма.

— Очень проницательно, — холодно говорит Риона. — Но ты упустил одну вещь.

— Какую? — говорит Рэйлан.

— Я, блядь, ненавижу лайм.

Риона переворачивает свой джин над раковиной, выливая его. Затем ставит свой стакан с возбужденным стуком и вылетает из комнаты.

Рэйлан смотрит на нас с Симоной и ухмыляется.

— Думаю, я ей нравлюсь, — говорит он.

Через час на свет появляется самый младший Гриффин. Он маленький, безумно сердитый с копной вьющихся темных волос, очень похожих на волосы его матери. Когда он открывает глаза, они такие же голубые, как у Каллума.

Пока Энцо, Фергюс и Имоджен встречают своего внука, у меня происходит собственное воссоединение в приемной.

Мой отец привез Генри с собой в больницу. Генри одет в старую футболку Тупака, которая когда-то принадлежала Неро, и его волосы выглядят только что вымытыми. Он подбегает к Симоне и обнимает ее так, словно не видел много лет.

Симона обнимает нашего сына, и я обнимаю их обоих. Наш первый раз, когда мы вместе всей семьей. То, что я чувствую в этот момент, не передать словами. Все, что я могу сказать — это стоило того, что я перенес. Более чем стоило. Я бы сделал это снова тысячу раз, чтобы просто прижать Симону и Генри к своей груди.

Нет радости без боли. Чем сильнее боль, тем больше радость. По крайней мере, для меня.

Мы все втроем плачем. Мне не стыдно, что мой сын это видит. Это доказательство того, что я любил его все это время. Часть этой дыры в моем сердце была из-за него, еще до того, как я узнал о его существовании.

Через некоторое время Несса Гриффин просовывает голову в комнату, зовя нас.

— Идите посмотрите на ребенка! — говорит она, улыбаясь своей нежной улыбкой.

Мы входим в больничную палату. Аида выглядит потной и уставшей, но вполне довольной собой.

— Посмотри, кого я создала! — говорит она мне.

Я смотрю на младенца в люльке, туго закутанного в больничное белье. Он все еще хмурится, хотя на данный момент он уставший.

— Как его зовут? — спрашиваю я Аиду.

— Мы все еще не сошлись ни на одном имени, — говорит Каллум. Он выглядит раздраженным, но слишком счастлив за ребенка, чтобы на самом деле злиться.

— Ни одно из них не казалось подходящим, — безмятежно говорит Аида. Она не беспокоится об этом. Как и Лонг Шот, моя сестра всегда верит, что в конце концов все получится.

— А как насчет Маттео? — говорит мой отец, предлагая фамильное имя.

— Или Киан, — говорит Фергюс, вероятно, делая то же самое.

— Мне нравится Майлз, — тихо говорит Генри.

Аида оживляется.

— Майлз Гриффин? — она на минуту задумывается. — Мне нравится.

— И тебя устраивает, что у него будет фамилия Гриффин? — говорит Каллум, готовый согласиться на любое имя, лишь бы он ему досталась его фамилия.

— Все вместе звучит хорошо, — соглашается Аида.

Генри краснеет от удовольствия. Он нежно касается щеки ребенка.

Я обнимаю Симону, положив подбородок ей на макушку.

Аида улыбается нам. Похоже, она почти так же рада видеть нас здесь вместе, как и тому, что успешно произвела на свет своего сына.

— Хорошо, что ты вернулась, Симона, — говорит она.

47. Симона

Снова весна. Немного рановато весной сидеть в парке, но сейчас мне всегда жарко, так что это не имеет значения.

Данте и Генри разогреваются на баскетбольной площадке. Данте показывает Генри, как защищать мяч своим телом пока направляется к обручу. Генри пытается подражать своему отцу, дважды терпя неудачу, прежде чем успешно пройти мимо и забить в кольцо. Мяч вращается вокруг ободка, а затем падает внутрь.

— Отлично! — кричит Данте, хлопая Генри по спине.

Словно в ответ, я чувствую, как малышка переворачивается внутри меня, ее маленькие ножки теперь крепко прижаты к моему боку. Она пинается, посылая дрожь по моему животу. Я прижимаю руку к другой стороне, чувствуя, как ее ножки постукивают по моей ладони.

Я забеременела в тот день в мотеле, как и предполагала.

Данте с особой нежностью подхватил меня на руки, когда я рассказала ему. Хотя еще не было видно моей беременности, он задрал мою рубашку и поцеловал мой живот сотню раз.

Он ходил со мной на каждый прием к врачу. Каждую полночь он бегает за апельсиновым соком и особым сортом пармезана, которого так жажду.

Я переполнена энергией. Я была наполнен безумным творческим духом, более сильным, чем когда-либо прежде. Не знаю, из-за беременности или из-за того, что я с Данте, но идеи крутятся в моей голове все дни напролет. Я заполняю альбом за альбомом различными эскизами.

После рождения ребенка я собираюсь открыть свою собственную линию одежды. Данте уже помогает мне найти склад, где мы могли бы производить одежду прямо в Чикаго.

Он ходит со мной выбирать текстиль, спрашивая, что мне нравится в каждом из них. Просит меня объяснить ему, почему определенные цвета и оттенки хорошо сочетаются друг с другом.

— Мне нравится смотреть на них твоими глазами, — говорит он мне.

Я беру свою дочь с собой в это путешествие в качестве молчаливого пассажира. Когда-нибудь я покажу ей все эти вещи, как показываю их Данте и Генри. Она присоединится к нам, и наша маленькая семья будет полной.

Мои чувства по поводу этой беременности не могли быть более иными, чем в прошлый раз. Нет никакого страха или беспокойства. Просто глубокое чувство предвкушения.

Но мои чувства к малышке такие же, как к Генри — я уже люблю ее. Всем сердцем.

— Надеюсь, она будет такой же, как ты, — говорит Данте.

Я надеюсь, что она лучше меня — красивее, умнее, добрее. Но больше всего я надеюсь, что когда-нибудь она найдет свою идеальную пару. Надеюсь, что он ворвется в ее жизнь, как Данте ворвался в мою.

Потому что я знаю лучше, чем кто-либо другой, что ни красота, ни ум, ни слава, ни успех не смогут заполнить дыру в твоем сердце.

Теперь эта дыра зажила. Мое сердце цело. Переполнено.

Я никогда не знала, что в мире так много счастья.

Конец