Сталкер тиран Старлинг Изабелла

Перевод осуществлён TG каналом themeofbooks при поддержки TG канала hot library

Переводчик_Sinelnikova

Примечание: Главную героиню зовут Dove(Дав) что в дословном переводе означает Голубь, поэтому и герой символично, исходя из некоторых событий в книге, называет её Голубка или маленькая птичка.

Пролог Нокс

У каждой истории любви есть срок годности.

Я полагал, что у моей срок годности уже истек. Когда я рухнул в ту пропасть под утесом, я думал, что моя жизнь кончена, но вероятно, у ангела-хранителя, который присматривает за мной другие планы. Жаль, что я не был достоин того, чтобы меня спасли.

Когда я пришёл в себя, мне сказали, что я был в коме шесть лет. Шесть гребаных лет моей жизни были потрачены впустую, пока я был подключен к аппаратам, которые помогали мне дышать.

Сначала я спросил о них. О Кейде и Джун.

Мне сказали, что они живы и здоровы, и у них трое детей. Я, блядь, возненавидел их еще больше, когда узнал об этом. Но после того как я узнал об их "Долго и счастливо", мне стало на это наплевать, просто отключило. Однако был еще один человек, одна зависимость прошлого, от которой я не мог заставить себя избавиться.

Эту зависимость звали Дав Кентербери. Я зациклился на ней, как раньше на Джун. Я медленно приходил в себя, мои мысли были полны желания снова обладать ею. Отчасти это помогло мне выздороветь, придав мне сил преодолеть все трудности моей новой жизни.

Я сделал это.

Я прошел через все это, думая только об одном человеке, о маленькой птичке, которая была единственной, кто сбежал невредимой из моей клетки. Ну, не совсем невредимой.

Я ухмыляюсь, тушу сигарету ботинком, стоя в переулке напротив маленького дома на окраине Лос-Анджелеса. Здесь оживленно и чертовски жарко. Но мне на это насрать. Все мое внимание сосредоточено на двери этого дома, приклеено к ней, пока я жду, когда единственная жительница дома 1490 по бульвару Вествуд покажет свое милое личико.

Хочу сказать это волнительно, выворачивает мою душу наизнанку. Этот момент может изменить всю мою и ее дальнейшую жизнь. Теперь я знаю, где она живет. Больше не будет никакого бегства. Она у меня прямо в руках. Пока я жду, я вижу, как пурпурная бабочка садится на ручку ее входной двери. Очевидно, она тоже похожа на гребаную диснеевскую принцессу, привлекающую живых тварей и прочее дерьмо.

Дверь открывается, и она выходит. Длинные, ниспадающие темные локоны, блестящие, скрывают ее красивое лицо. Скорее всего, она больше не пользуется косметикой, но не перестает пытаться. Она ведет себя как женщина, которая знает себе цену, хотя по ее наряду этого никогда не скажешь. Мешковатая черная одежда скрывает ее тело, но по тому, как выглядывают запястья, я могу сказать, что она очень худенькая, даже как-то болезненно.

Она выглядит совсем не так, как раньше. Исчезли ее светло-русые волосы, сменившись черным, как смоль, цветом. Я думаю, что это ее натуральные волосы, и они выглядят очень красиво. Мой член твердеет в штанах, когда я смотрю, как она выходит из дома, в одной руке она держит небольшую продуктовую сумку. Следую за ней с интересом, когда она сворачивает в боковую аллею, я держусь вплотную позади, вдыхая остатки ее запаха, не отставая от неё. Я остаюсь в тени, чтобы убедиться, что она меня не увидит. Я не собираюсь так быстро раскрывать себя. Нет, я собираюсь играть на воображении Дав, как на чертовом инструменте, играя и дёргая за струны, пока она не начнёт думать, что сходит с ума.

Я, блядь, не могу этого дождаться.

Я вижу, как она подходит к бездомному в переулке, и мои кулаки сжимаются. Я не хочу, чтобы она общалась с другими мужчинами, но она, кажется, не боится лежащей на земле фигуры. Она протягивает ему пакет с продуктами, и они болтают, прежде чем она возвращается домой. Мой член сходит с ума от одного её вида. Шесть лет одержимости, шесть проклятых лет мечтаний о ней во снах, вернулись, чтобы преследовать меня. И теперь она здесь, олицетворение всех моих желаний, прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки.

Теперь я не Паркер Миллер. Я давным-давно перестал быть сумасшедшим, обиженным мальчиком, который был так зол на весь мир. Теперь я Нокс. Я живу в ночи, в тени, и я больше никогда не собираюсь искать оправданий тому, кто я есть. Мой брат и его жена считают меня чудовищем. Я думаю, что они чертовски правы. И мне блядь надоело бороться с тем, что я должен был признать давным-давно, черт возьми.

Наблюдаю, как Дав исчезает в своем доме. Я не хочу уходить. Верёвки, которые привязывают меня к ней, натягиваются, туго и сильно, напоминая мне, что она единственная, у кого здесь есть власть надо мной, потому что она держит мое больное, изуродованное сердце в своих руках.

Борюсь с желанием погладить свой член и поворачиваюсь спиной к дому, в котором она живет, я не могу оставаться здесь слишком долго, не могу рисковать, тем, чтобы она заметила меня. Я должен оставаться в тени. Я так долго был терпелив, выжидая, пока не верну ее, не украду обратно, не дам ей дом, который она заслуживает, в клетке у моей кровати. Я могу продолжать ждать, сколько потребуется, черт возьми, потому что я знаю, что в конечном итоге она станет моей чертовой собственностью.

Блуждая по улице, я нахожу кафе, где я должен был встретиться с ним. Отец Мариссы, мой благодетель, бедный гребаный ублюдок, который настолько глуп, что даже не винит меня в смерти своей единственной дочери. Иногда я задаюсь вопросом, знает ли Том Ходж, что я тот, кто убил его единственную дочь. Если и так, то он никогда не показывал этого и не выказывал никаких подозрений. Его любовь к дочери затмевается тем, что он видит во мне, ну и, конечно же, деньгами. Даже после смерти Мариссы ничего не изменилось для него.

Иногда я думаю о ней, потому что мысль о ней наполняет меня незнакомой мне эмоцией — чувством вины.

Ее жизнь была единственной жизнью, которую я отнял. Не первая кровь, которую я пролил, но первый раз, когда я причинил смертельно глубокую боль, чтобы наблюдать, как ее жизненная сущность вытекает из нее. Теперь ее больше нет, так что нет смысла зацикливаться на том факте, что она мертва.

Ее отец, черт возьми, уверен, что в этом нет никакого смысла.

Я проскальзываю в кабинку рядом с Ходжем, избегая его взгляда. Он выглядит полным надежды, бедный гребаный мудак. Он так надеется, видит во мне такой большой потенциал, но я не такой гениальный художник, каким он хочет меня видеть. Я просто обиженный ребенок, который вырос в монстра и любит выплескивать всю ярость своего гнева на чистый гребаный холст.

— Привет, Нокс, — вежливо приветствует он меня. — Я так рад видеть, что ты приходишь в себя.

Я прищуриваюсь, глядя на него. Бедный ублюдок прилетел из Нью-Йорка только для того, чтобы повидаться со мной, пытаясь убедить меня сделать шоу, обнародовать мои работы и перестать просто продавать их богатым коллекционерам извращенцам. Но я не собираюсь делать то, чего он хочет. Я не хочу, чтобы мой брат и его жена нашли меня, не сейчас, когда я так близок к тому, чтобы заявить права на мою маленькую птичку, посадить ее в клетку и сломать ее хрупкие крылья, чтобы она никогда больше не смогла покинуть меня.

— Зачем ты здесь? — Спрашиваю я его.

Ходж кладет свои переплетенные пальцы на стол и улыбается мне.

— Я уже сделал заказ для нас.

— Я не голоден.

— Ты заботишься о себе, Нокс? Ты выглядишь достаточно бодрым и сильным.

— Отвечай на мой гребаный вопрос, — шиплю я вместо ответа.

Ходж улыбается и отступает назад, когда официантка ставит перед нами две тарелки с едой. Я голоден, но я не собираюсь есть в присутствии этого человека. Как только женщина исчезает, он начинает говорить, и это все то же старое дерьмо, просто другой день. Открытие какой-то галереи, так много возможностей, если бы я просто пришел в одну из них, поговорил с некоторыми владельцами, коллекционерами, благотворителями. Все хотят познакомиться с больным, испорченным разумом, стоящим за тем дерьмом, которое я создаю. Но я не какое-то чертово животное из зоопарка, приглашающее людей ковыряться в моем мозгу. Я держу свои мысли при себе, потому что не доверяю ни единой живой душе.

— Ты пришел зря, — говорю я Ходжу. — Я больше не участвую в шоу.

— Нокс, я знаю, что тебе нужны деньги.

— Тогда просто продай побольше моего дерьма.

— Тебе придется рисовать больше, чтобы я мог это сделать.

Этот ублюдок прав, хотя я никогда не признаюсь в своих собственных проступках. Ему нечего продавать, потому что прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я что-либо рисовал. Искусство сейчас дается нелегко. Такое чувство, что я выжимаю воду из гребаного камня. Когда я был моложе, меня переполняло вдохновение, желание рисовать, воплощать свои грязные мысли на бумаге. Но не сейчас. Теперь это рутинная работа, вытащить что-нибудь, что не кажется чертовски претенциозным. Какая-то часть меня, действительно скучает по этому, та часть, которая надеется, что Дав вдохновит меня, хотя бы для того, чтобы создать что-то для продажи Ходжу, прежде чем я спущу все деньги, которые у меня остались.

Я живу скромной жизнью, и не похоже, что Дав нуждается в деньгах, но я должен быть хотя бы самодостаточным. Будь я проклят, если позволю кому-то другому заплатить за меня.

— Я сделаю все, что в моих силах, — бормочу я, отодвигая от себя тарелку с едой и вставая. — Теперь ты можешь вернуться домой.

— Пожалуйста, Нокс.

— Нет. — Я отряхиваю свою кожаную куртку. — Я сказал тебе по гребаному телефону, что я не заинтересован в том, чтобы делать шоу или что-то еще, где я должен быть там лично.

— Я надеюсь, что когда-нибудь я смогу изменить твое мнение. До тех пор, Нокс. — Ходж улыбается своей глупой, блядь, обнадеживающей улыбкой. — Продолжайте творить.

Я хочу, блядь, врезать этому ублюдку. Я даже не понимаю, почему я так сильно ненавижу его после всего, что он сделал для меня. Игнорируя инстинктивное желание раздробить его челюсть в пыль, я выхожу из кафе и возвращаюсь на жаркую улицу, ненавижу эту гребаную погоду, это слишком жарко для меня. Я процветаю в холоде, в темноте. Я житель Нью-Йорка, а не обычная гребаная лос-анджелесская сучка. Но в Лос-Анджелесе есть Дав, а в Нью-Йорке её нет, так что я останусь здесь.

Мне следовало бы вернуться домой, но я не могу устоять перед желанием еще раз заглянуть в дом Дав. Ее окно открыто, и на улицу доносятся звуки успокаивающей, печальной музыки. Я проверяю, чтобы убедиться, что вокруг никого нет, проскальзываю в тень ее дома и смотрю в ее окно. У неё там уютно, опрятно и организованно. Я слышу звук льющейся воды в душе, дверь в ее ванную открыта. Я мог бы прямо сейчас войти туда и забрать ее.

Прямо сейчас.

Меня ничего не сдерживает.

Борьба с этим желанием кажется практически невыполнимой задачей. Все, чего я хочу, это обхватить пальцами милое маленькое горлышко Дав, сжимать до тех пор, пока ей не станет трудно дышать.

Но я не могу. Пока нет.

Терпение никогда не было моей добродетелью, поэтому мне требуется вся моя сила, чтобы оторваться от окна. Возвращаясь в ближайший мотель, где я снимаю дерьмовую комнату, я думаю о Дав. Как она так вляпалась в меня тогда, зачем привязала меня, потому что она единственный человек в моей печальной гребаной жизни, который когда-либо любил меня и искренне хотел быть со мной.

Я помню ее девчонкой, едва совершеннолетней, такой чертовски сногсшибательной. Тогда я не мог этого разглядеть, слишком обезумев от своей одержимости Джун. Но теперь я это вижу. Я вижу ее прекрасную, измученную душу под темной внешностью, которую она создала для себя. Я знаю, что она все еще любит меня. Такого рода одержимость никогда не проходит.

Я, блядь, как никто это знаю.

Улыбаясь про себя, я ловлю себя на мысли, что задаюсь вопросом, как скоро я смогу изменить ее восприятие, как скоро я снова смогу держать ее за горло своими сжатыми пальцами с её позволения. Забавная штука, любимая в том, что есть тонкая грань между любовью и одержимостью. Грань, которую я люблю переступать, танцуя на краю, подталкивая себя и объект своей привязанности, удерживая ее над пропастью безумия.

Влюбиться — значит позволить другому человеку поглотить свой разум, свое тело и свою душу.

К несчастью для Дав Кентербери, влюбиться в меня означало подписать себе смертный приговор.

Глава 1 Дав

Я никогда не буду такой красивой, какой была до того, как мое лицо было изуродовано сумасшедшим. Моя суровая правда, горькая пилюля, которую нужно проглотить, но я смирилась с ней. Мои пальцы скользят по зарубцевавшемуся шраму. Мое отражение смотрит на меня в ответ, оценивая мою внешность, когда-то я была хорошенькой. Много лет назад, до того, как он порезал меня. Я была хорошенькой, беспечной, молодой и глупой. Сейчас я не являюсь ни тем, ни другим.

— Дав, ты идешь?

— Секунду, — кричу я, убирая темные пряди волос и позволяя им упасть на мою щеку, прикрывая шрам.

Вот так я выгляжу почти так же, как раньше. Я уже не та невинная девятнадцатилетняя девчонка, какой была раньше. Сейчас мне двадцать семь. Я нахожусь на новом пути. У меня новая жизнь. Другой тип жизни. Иногда я задаюсь вопросом, была бы я счастливее без шрама, об этом лучше не думать, это не тот путь, по которому нужно идти. Лучше сосредоточиться на том, что у меня есть, чем на том, чего никогда не может быть.

— Дав!

— Иду! — Я отрываюсь от зеркала, вздыхаю и снова заправляю волосы за ухо. Нет смысла скрывать шрам. Они все знают, что он там есть. В конце концов, именно по этой причине я получила эту работу.

Я выхожу из ванной, мое обнаженное тело завернуто в черный шелковый халат, вхожу в студию, где яркий свет ослепляет меня. Я внутренне стону. Какого черта я согласилась сделать это снова? Из-за Робина, напоминаю я себе. Потому что я готова на все ради своего брата. Он все, что у меня есть.

— Где ты хочешь меня видеть? — Спрашиваю я, неловко стоя посреди ярко освещенного пространства.

Рафаэль отрывает взгляд от камеры, прогоняя своего помощника. Его брови сходятся вместе, когда он видит меня.

— Ты испортила свои волосы.

— Прости, — бормочу я, борясь с желанием снова подразнить его. — Они были слишком идеальные.

Он подходит ко мне, критически изучая мои черты, играя с прядями волос, обрамляющими мое лицо. Он не трогает и не упоминает о шраме, и я благодарна ему за это. Я знаю, как трудно это игнорировать.

— На самом деле, так выглядит лучше, — наконец говорит он, больше для себя, чем для меня. — Тебе все же придется снять халат.

— Конечно, — киваю я. — Что надеть?

Рафаэль возвращается к своей настройке, убедившись, что его камера подключена к экрану компьютера. Он не смотрит на меня, возится с кабелями и говорит:

— Ничего.

— Ничего? — Паника сковывает мое тело мертвой хваткой, мое сердце чуть не выпрыгивает из груди при этой мысли. Я изо всех сил стараюсь этого не показывать. Я не хочу портить себе настроение. — Что ты имеешь в виду?

Наконец Рафаэль отрывает взгляд от экрана.

— Это съемка обнаженной натуры. Разве я не упоминал об этом?

Я молча качаю головой. Комок в моем горле становится все больше и больше. Во что, черт возьми, я вляпалась? Чертов Робин. Он ни разу не упомянул об этой маленькой детали. Интересно, знал ли он об этом? Мои руки дрожат, когда я дергаю за пояс, удерживающий черный шелковый халат на месте. Я не хочу его снимать, но разве у меня есть выбор? Рафаэль Сантино — всемирно известный фотограф. Принять участие в этой съёмке было честью для меня. Я не могу подвести его сейчас.

— Сядь на этот стул, — говорит он, глядя в объектив своей камеры и указывая на меня под ярким светом.

Они все указывают на стул, и я подхожу туда. Под лампами жарко, но недостаточно жарко для меня. Я люблю жару, мне в ней комфортно. Холод всегда пробирает меня до костей, заставляя чувствовать себя еще более одинокой, чем когда-либо.

— Сними халат, Дав.

Я смотрю на всех остальных в комнате. Здесь два ассистента, осветитель, а также визажист и парикмахер. Я хочу спросить, все ли они останутся на съемку, но мне слишком неловко, и я не хочу показывать, насколько я неопытна.

— Быстрее, Дав, — вздыхает Рафаэль, затем переводит свой взгляд на остальных людей в комнате. Кажется, он уловил мою нервную энергетику. — Тебе было бы удобнее, если бы мы были одни?

Я обдумываю его слова. Было бы легче, если бы на меня смотрела только одна оценивающая пара глаз вместо пяти, но из всех присутствующих здесь людей Рафаэль, безусловно, самый пугающий. Мексиканский фотограф великолепен. Чёрные как смоль волосы, самый пристальный темный взгляд и тело, которое выглядит так, будто оно высечено из камня. Я видела его ленту в Instagram. Даже его селфи выглядят как произведения искусства, и у него есть красивые модели, которые целыми днями кидаются на него. Так какое, черт возьми, это имеет значение? В любом случае, не похоже, чтобы этот парень интересовался мной. Его не волнует, как я выгляжу. Я не его девушка, я просто его вдохновение на сегодняшний день.

— Да, — наконец выдавливаю я.

Он щелкает пальцами, и мои зрители выходят из студии, бросая на меня любопытные взгляды. Я могу сказать, что парикмахер Катя ревнует. Раньше она пожирала Рафаэля глазами. Она, должно быть, ненавидит это. Эта мысль доставляет мне болезненное удовлетворение, но я боюсь того, что собираюсь сделать.

— Всё готово, — говорит Рафаэль, возвращая свой взгляд за линзу.

Я поднимаюсь на ноги, яркий свет неумолим, мои руки дрожат, когда я дергаю за пояс, и халат распахивается. Я позволяю ему упасть с моих бледных плеч, собираясь у моих ног в лужицу шелка. Я чувствую на себе пристальный взгляд Рафаэля, когда он пожирает мое тело, и стыд угрожает сжечь меня изнутри. Но фотограф не упоминает ни о моих недостатках, ни факта, что я болезненно худая, изможденная, ни крошечные порезы, покрывающие мое тело, шрамы многолетней давности, а некоторые такие же свежие, как и несколько дней назад. Он не говорит о моей выпирающей грудной клетке или тазовых костях, болезненно выступающих сквозь мою бледную кожу. Не говоря уже о покрытых струпьями шрамах на моих бедрах. И это долгожданное облегчение. Это то, кто я есть. Вот как я выгляжу. Если я ему не нравлюсь, это нормально, я просто надеюсь, что он будет быстрым и максимально безболезненным, когда откажет мне. Но слова так и не приходят. Вместо этого меня ослепляет вспышка света, когда он делает снимок.

— Hermosa(исп. Красивая), — бормочет он, любуясь собственной работой на экране. — Просто ослепительно красиво.

Прошло много времени с тех пор, как меня называли красивой.

В течение следующих трех часов я усердно работаю в роли музы Рафаэля. Он позиционирует меня по-разному, ни один из нас не останавливается ни на секунду. Я обнажена на протяжении всей съемки, но это не так неприятно, как я боялась, когда Рафаэль впервые упомянул об этом. Он не смотрит на меня как на сексуальный объект. Он смотрит на меня почти безразлично, как будто я произведение искусства, которое его послали запечатлеть. Как настоящий художник.

К тому времени, когда он наконец-то объявляет, что мы закончили, я чувствую себя измотанной.

— Ты хочешь посмотреть фотографии? — спрашивает он, пристально глядя на экран компьютера и внимательно изучая нашу тяжелую работу. — Я думаю, они вышли…

— Нет, все в порядке, — обрываю я его. Я не хочу слышать окончание этого предложения. — Раз уж мы здесь закончили, я бы хотела вернуться домой.

— Конечно.

Он бросает на меня любопытный взгляд. На этот раз он не смотрит на меня как на объект. Он смотрит на меня как на женщину, и его взгляд задерживается на моих сморщенных сосках, на клочке волос на моем центре. Я краснею, позволяя волосам упасть на лицо, чтобы скрыть предательский румянец на щеках. Подобрав с пола черный шелковый халат, я надеваю его так быстро, как только могу. Как только я снова накрываюсь тканью, я наконец-то могу дышать.

— Спасибо за эту возможность, — говорю я, встречаясь взглядом с Рафаэлем. — Я действительно благодарна.

— Конечно, это так, — ухмыляется он. Самоуверенный. Но почему бы ему и не быть таким? — Это было и для меня удовольствием, честно, Дав. Это удивительно. Я свяжусь с тобой через несколько недель по поводу окончательного выбора.

Его глаза снова пожирают меня, когда я направляюсь к вешалке, где все еще висит одежда, в которой я пришла. Сначала я роюсь в сумочке и вижу пару пропущенных звонков от своего брата. Ему, наверное, не терпится узнать, как все прошло. Я не ожидала, что съемка займет так много времени. Я улыбаюсь про себя. Робин слишком заботлив, но я благодарна ему за это. Я не могу доверять своему собственному суждению, никогда не могла. Робин следит за тем, чтобы со мной все было в порядке, и я не попадала в слишком большие неприятности.

— Если только…

— Что? — Я поворачиваюсь лицом к Рафаэлю, который все еще пристально смотрит на меня. — Если только что?

— Если только ты не захочешь увидеть меня раньше. — Он ухмыляется. Дерзость была бы невыносимой для любого другого мужчины, но Рафаэль обладает определенным обаянием, которое делает невозможным ненавидеть его за то, что он такой дерзкий. — Ты мне нравишься, Дав. Ты… другая.

Ничего особенного. Не красавица. Другая.

Но, тем не менее, это комплимент. Я снова смотрю в глаза фотографу, обдумывая его слова. Я ни за что не смогу сравниться со стаей идеальных моделей, которые украшают его руки на публичных мероприятиях, я не такая красивая, и я слишком сломлена. Но, может быть, именно поэтому я ему нравлюсь.

— Ты приглашаешь меня на свидание? — Спрашиваю я вслух, и он смеется.

— Ты действительно прямолинейна, не так ли? — спрашивает он, и я пожимаю плечами в ответ.

— Нет смысла притворяться. Я такая, какая есть, — отвечаю я.

— Мне это нравится. — Он откладывает камеру, ухмыляясь мне. — Я приглашаю тебя на свидание. Поужинай со мной. Сегодня вечером.

— Сегодня вечером? — Я качаю головой. — Нет, я не могу сегодня вечером.

— У тебя еще одно горячее свидание?

Прокручиваю свои планы: поужинать с Робином, а потом свернуться калачиком перед телевизором, в тысячный раз, прокручивая одни и те же телешоу.

— Можно и так сказать.

— Ты популярная девушка, Дав Кентербери, — ухмыляется Рафаэль. — Тогда я соглашусь на завтра. И не надо мне больше оправдываться. Я хочу увидеть тебя снова, как можно быстрее.

Я взвешиваю все "за" и "против". Негатив намного перевешивает позитив, но, несмотря на это, я ловлю себя на том, что киваю в ответ на вопрос Рафаэля. Я беру ручку с его стола и нацарапываю свой адрес на розовой открытке, вручая ее ему.

— Забери меня отсюда. Завтра в восемь вечера.

— Ты же дашь мне свой номер? — Он поднимает брови, явно удивленный. Я колеблюсь, но потом записываю и номер тоже. — А твои социальные сети? Instagram? Facebook? У тебя есть Твиттер?

— Нет, — твердо отвечаю я. — Меня там нет.

Я забываю упомянуть свой аккаунт в Instagram, но я не хочу, чтобы он знал об этом. Даже Робин не знает.

— Ты загадка, Дав Кентербери, — размышляет он.

Я игнорирую его слова и одеваюсь в студии, в то время как его взгляд поглощает меня с любопытством. Какой смысл прятаться сейчас? Этот парень уже видел меня голой со всех сторон.

— Что ж, я заключил с тобой сделку. Я заберу тебя завтра. Передай от меня привет своему брату, хорошо? — Говорит Рафаэль, как только я возвращаюсь в свою мешковатую одежду, которая скрывает множество грехов.

— Конечно. — Я неловко улыбаюсь и хватаю свою сумочку, закидывая ее на плечо. — Хорошего тебе дня.

Я выхожу из студии в офисную зону. Парикмахерша смотрит на меня, но я игнорирую ее, прощаюсь и ухожу, заказывая Uber.

Я жду. Здесь теплее, чем было в студии с кондиционером, но все равно недостаточно, чтобы согреть мои замерзшие кости. Ничто не может остановить холод, распространяющийся изнутри. Пока я жду своего водителя, я оглядываю прохожих, но никто не обращает на меня особого внимания. В таком виде я невидима, в своей полностью черной, мешковатой одежде, с естественным макияжем и волосами, закрывающими половину моего лица, испорченную половину.

Мимо проходит мамочка, держа за руку маленькую девочку, и мое сердце подпрыгивает. Девчушка симпатичная, одета в розовую пачку и светло-розовые кроссовки. Ей, должно быть, около четырех. Действительно очень миленькая. Я улыбаюсь ей, и она бросает на меня любопытный взгляд, в то время как ее мать нетерпеливо дергает ее за руку. Рассеянно заправляя волосы за ухо, я высовываю язык и корчу ей рожицу. Ее глаза расширяются, когда она замечает шрам на моей щеке. Я почти забыла о нём. Почти. Но когда улыбка маленькой девочки превращается в гримасу, я знаю, что никогда не смогу забыть.

Я испорчена. Чудовище. И ничто и никогда не изменит того факта, что Паркер Миллер разрушил мою жизнь восемь лет назад.

Я ненавижу этого ублюдка.

Глава 2 Нокс

Маленькая птичка уже не такая маленькая.

Я подношу сигарету к губам, вдыхая дым. Здесь очень жарко. Но, тем не менее, я возбуждён. Я ненавижу это. Ненавижу находиться в такую жару. Это не согласуется с моим телом, но на Дав, похоже, это совсем не влияет. Мои глаза следуют за ней в офисное здание. Я не знаю, какого хрена она там делает, но как только она исчезает внутри, я использую эту возможность, чтобы пройтись по металлическим табличкам с названиями компаний.

Фотостудия Рафаэля Сантино.

Маркетинг блестящих идей.

Пекарня «Сладкие булочки».

Какого хрена моя маленькая птичка здесь делает? Незнание сводит меня с ума. Но у меня нет выбора, у меня нет никакого способа выяснить, что здесь происходит, если я не смогу каким-то образом получить подсказку. Все, что мне остается сделать, это дождаться, когда она закончит. И, черт возьми, это занимает целую вечность.

Я задерживаюсь в переулке рядом со зданием, не спуская глаз с вращающейся двери. Люди приходят и уходят. Некоторые несут липкие булочки в коричневой бумажной обертке из той пекарни, о которой я упоминал на табличке. Другие с портфелями, одеты в элегантную деловую одежду. Ничто не похоже на бесформенную, мешковатую одежду, которую носит маленькая птичка, чтобы скрыть свою истинную красоту.

Хоть убей, я не могу понять, какого хрена она там делает. Напряжение от незнания беспокоит меня, и мои ногти впиваются в ладони, образуя красные полумесяцы боли. Я жду. Я слоняюсь без дела. Никто меня не замечает. Я невидимка в своем полностью черном наряде, капюшон толстовки низко надвинут на лицо, чтобы скрыть его. В любом случае, здесь меня никто не узнает. Лос-Анджелес находится далеко от дома. Мое прошлое связано с Нью-Йорком. Но Голубка — это мое настоящее и мое будущее. Она просто еще не знает об этом.

Наконец, спустя целую вечность, Дав выходит из здания. Она выглядит иначе, чем тогда, когда вошла, и это меня бесит. Ее волосы завиты в какие-то странные кудряшки, хотя она выглядит такой же великолепной, как и была, и на ней все та же одежда. Легкий макияж на ее лице подчеркивает её выразительность, но никак не скрывает шрам на левой щеке.

Я ухмыляюсь на это. Мне это нравится.

Я наблюдаю, как она общается с маленькой девочкой. Я вижу боль на лице маленькой птички, когда она видит страх ребенка. Я мысленно отмечаю это. Пока она ждет свою машину, я понимаю, что за мной тоже наблюдают.

Мать девочки оставила ее снаружи, исчезнув в здании, из которого только что вышла Дав. Какой гребаный идиот, оставит своего ребенка на такой оживленной улице, как эта? Мои руки сжимаются в кулаки. Эта женщина должна быть наказана. Я позволяю себе погрузиться в темное место, где я могу выместить свой гнев на матери девочки. Я представляю, как режу ее, оставляю рубцы на ее теле, когда она кричит. Не имеет значения, как она выглядит и привлекает ли она меня. Все, что имеет значение, это выместить на ком-то свою гребаную ярость.

На мгновение позже я понимаю, что девчушка наблюдает за мной, когда до меня это доходит, она уже идет ко мне. Я не могу рисковать, чтобы Дав заметила меня, но я вижу, что ее Uber только что подъехал, и она садится в него как раз в тот момент, когда маленькая девочка останавливается передо мной.

— Привет, — тихо говорит она, и я стону, наблюдая, как машина Дав отъезжает. Блядь.

— Отойди, малышка, — шиплю я маленькой девочке.

— Как тебя зовут? — Она выжидающе смотрит на меня. Глупая маленькая тварь испугалась моей маленькой птички из-за шрама, но она даже не вздрагивает в моем присутствии. Она не узнает монстра, когда тот смотрит ей прямо в лицо. — Мне нравится твоя куртка.

Я решаю показать фокус ребёнку. Я опускаюсь на колени рядом с ней, машу перед ней рукой и достаю из воздуха красный леденец. Девочка ахает, когда я протягиваю его ей.

— Как ты это сделал? — Спрашивает она с удивлением в своем детском голосе.

— Магия. Тебе нравится вишневый вкус?

Она кивает.

— Мой любимый.

— Наслаждайся, малышка.

Я выхожу из тени переулка, готовый последовать за Дав. Я предполагаю, что она вернулась домой. Она редко выходит из дома, так что ее сегодняшняя маленькая прогулка чертовски необъяснима для меня.

— Куда ты направляешься?

Я снова поворачиваюсь лицом к маленькой девочке, бросая взгляд на здание, в котором исчезла ее мать.

— Где твоя мама, малыш?

Она улыбается.

— Она принесет мне несколько сладких булочек. Она говорит, что я должна подождать здесь.

— Почему бы ей не взять тебя с собой?

Девочка пожимает плечами, теребит пальцами край своей розовой пачки и рисует носком туфли линии на асфальте. Она довольно милая, и мне совестно оставлять её одну на улице. Желание продолжать следовать за Дав очень сильно, но я делаю все возможное, чтобы побороть его. Моя совесть, может быть, почти отсутствует, но, по крайней мере, она достаточно сильна, чтобы я не бросил эту малышку посреди города, в отличие от ее долбаной мамаши.

— Ей нравится парень, который там работает, — бормочет девочка. — Она говорит, что я испорчу всё, если буду рядом.

Моя кровь кипит от ярости. Бедный ребёнок. Очевидно, у меня слабость к детям, попавшим в неприятную ситуацию дома. И теперь я не могу уйти. Я буду думать о ребенке весь гребаный день, если я это сделаю.

Со стоном я прислоняюсь к стене. Я борюсь с желанием вытащить еще одну сигарету, но я не хочу плохо влиять на ребёнка. Грёбаное лицемерие.

— Я подожду с тобой, — небрежно бормочу я. — Но не говори своей маме обо мне. Она бы, наверное, разозлилась, верно?

Девочка кивает с заговорщической улыбкой. Знала, что она мне чертовски понравится.

— Мама говорит не разговаривать с незнакомцами.

— Мама права, — ворчу я. — Ты не знаешь, что прячется в головах людей, малыш. Люди непредсказуемы. Опасны.

— Ты мне нравишься.

Я громко смеюсь, борясь с желанием отчитать ее. Она не мой чертов ребенок, и я уверен, что не буду тем, кто будет ее учить уму разуму, но потом я вижу, как ее мать выходит из здания, держа в руках засаленный бумажный пакет. Это мой последний шанс дать ребенку несколько жизненных советов. Я снова опускаюсь на колени рядом с ней.

— Не доверяй ни единой живой душе, малышка, — говорю я ей. — Люди отстой.

— Я знаю, — широко улыбается она.

— Хорошая девочка. — Я ухмыляюсь и поднимаюсь на ноги, прислоняясь к стене, так что меня снова скрывает тень. — Твоя мама вернулась, тебе лучше бежать.

Она кивает и улыбается мне, прежде чем вернуться в офисное здание. Она не прощается, и мне это нравится. Прощания, блядь, слишком окончательны. Может быть, когда-нибудь я увижу ее снова. Я смотрю, как ее ругает мать, которая даже не заметила меня, за то, что она ушла. Тупая чертова сука. Она должна благодарить меня, но она даже не знает о моем существовании, что на самом деле лучше для нее. Если я подхожу слишком близко к людям, то в конечном итоге причиняю им боль. Физическую.

Когда они проходят по переулку, ее мать не замечает моего присутствия, но ребенок находит меня в тени и машет рукой.

Я машу в ответ.

***

Несколько часов спустя я оказываюсь на улице, где живет Дав. Я знаю, что она дома, в ее скромном доме в испанском стиле горит свет. Пока она одна, но я думаю, что ее брат скоро заглянет. Он всегда так делает по пятницам. Мне вроде как нравится Робин, как бы я ни завидовал этому парню. Он на год старше Дав, и у него есть невыносимая подружка по имени Элиза. Она своего рода влиятельный человек в Instagram, одержимая идеей совершенства. Я ненавижу таких девушек, как она. Но Робин чертовски хороший парень. Он заботится о Дав, действительно заботится о ней. Он навещает ее почти каждый день, принося еду, потому что знает, что она не ест, и маленькие, продуманные подарки, потому что знает, что ей нужно отвлечься от своей дерьмовой жизни.

Бросив взгляд на окно Дав, я убеждаюсь, что свет все еще горит, и закуриваю еще одну сигарету, подношу её к губам, не сводя глаз с дома, пока не вижу красную машину, подъезжающую к нему. Как я и подозревал, сегодня вечером Робин снова вернулся.

Парень вылезает из своего "Мустанга" с полными руками. У него есть пакет с едой на вынос, к которой, я знаю, Дав не притронется, но он так же надеется, что его сестра что-нибудь съест, как и я. В другой руке у него растение в горшке. Это когда-то элегантная орхидея, но уже почти высохшая. Я смотрю, как он звонит в дверь, готовясь к тому моменту, когда моя маленькая птичка появится на пороге. Секунду спустя и вот она здесь. Сегодня она выглядит усталой. Ее маленькое приключение во внешний мир, должно быть, сказалось на ней. Тем не менее, лицо Дав загорается, когда она видит своего брата и приглашает его войти.

Дверь закрывается, выводя меня из себя. Я хочу быть посвящен в их разговор, но я, блядь, не могу слышать его отсюда. Мне нужно придумать лучший способ присматривать за Дав. Может быть, я смогу прослушивать ее пространство. Тогда у нее действительно не было бы секретов от меня.

Я наблюдаю, как брат и сестра разгружают вещи на кухне, Дав качает головой, когда брат предлагает ей тайскую еду, ее когда-то любимую. Она продолжает качать своей хорошенькой головкой, а Робин продолжает отчитывать ее, пока, наконец, не сдается. Ему следовало бы знать об этом лучше. Моя маленькая птичка не ест, в присутствии других людей. На самом деле она вообще почти ничего не ест.

Я смотрю, как они направляются в гостиную и устраиваются перед телевизором. Они ставят какой-то дерьмовый ситком, который я видел, как они смотрели тысячу раз, и погружаются в уютное молчание. Полумертвое растение в горшке стоит на подоконнике в ванной. Я не сомневаюсь, что оно будет процветать в кратчайшие сроки. У Голубки живительные руки.

Они проводят вместе часы, как и всегда. Со своего наблюдательного пункта я вижу, как Робин каждые несколько минут поглядывает на свой телефон. Без сомнения, его высокомерная подружка-модель-подражательница взрывает его сообщениями. Она так чертовски завидует Дав. Я ее терпеть не могу. И меня забавляет, что Дав тоже ненавидит эту девушку. Маленькая птичка не испытывает ненависти к людям, но она терпеть не может Элизу.

Наконец, Робин находит предлог, чтобы ненадолго оставить Дав. Он выходит на улицу, чтобы ответить на телефонный звонок, и я ухмыляюсь. Он такой слабый. Эту женщину, Элизу, нужно поставить на место и нанести ей несколько синяков в придачу. Я смотрю, как он спорит с ней по телефону, прежде чем вернуться в дом и скормить Дав какую-то ерундовую ложь, в которую ни один из них не верит.

Интересно то, что я могу представлять себе их разговоры, даже не слыша их. Моя решимость подслушивать в доме Голубки укрепляется. Я хочу больше слышать ее голос. Я хочу от нее большего.

Час спустя на улицу выезжает блестящий, изготовленный на заказ "Порше" жевательно-розового цвета, и я ухмыляюсь про себя, выкуривая примерно шестую сигарету с тех пор, как попал сюда. Элиза выходит из машины, ее тявкающий йоркширский терьер лает из ее сумки Louis Vuitton на каждую чертову вещь, которую они проходят. Робин купил ей собаку несколько недель назад, и она была недовольна, потому что это была не более дорогая порода.

Гребаная сука.

Это странно, знать так много о людях, которые даже не подозревают о моем существовании. Ну, я полагаю, что так оно и есть, они просто думают, что я давно, блядь, исчез. Дав наслаждается верой в то, что я умер много лет назад. Держу пари, она пролила несколько слез из-за моей предполагаемой смерти. В конце концов, она была чертовски одержима мной тогда, до тех пор, пока я не разрезал ее красивое лицо.

Иногда я жалею, что сделал это. Не из-за шрама, а потому, что я ее отпугнул. Мне потребовались гребаные годы забвения, чтобы понять, что Дав это то, что мне нужно. Спустя годы после того, как мой ублюдочный брат-близнец и его шлюха-невеста оказались на стороне слепых. Джун Миллер, урожденная Уайлдфокс, никогда не была моей единственной. Но ее бывший мини-я — да.

Я смотрю, как Элиза нажимает на дверной звонок так долго, что чуть не ломает один из своих когтей, прислоняюсь спиной к стене переулка и ухмыляюсь, это должно быть весело.

Глава 3 Дав

— Привет, малыш.

— Робин! — Я позволяю ему поцеловать меня в щеку и отступаю в сторону, чтобы он мог последовать за мной в дом. — Ты опоздал. Что случилось?

— Случилась Элиза, — говорит он. — Мне пришлось выгуливать Пеппер ради нее.

Я стону. Эта чертова тявкающая собачонка проклятие моего существования, но я предпочитаю не упоминать об этом, сосредоточившись на чем-то другом, вместо того, чтобы затевать драку в первые несколько минут, когда мой брат здесь. Я игнорирую пакет с едой, который он принес, и сосредотачиваюсь на полумертвом растении в его руке.

— Это для меня?

— Если ты сможешь сохранить это. — Робин ставит еду на прилавок, и мы вместе осматриваем растение. — Я не знаю, что я делаю не так. Каждое растение, которое я получаю, умирает. И что еще хуже, мне требуется все меньше и меньше времени, чтобы убить их.

— Хорошо, что у тебя есть я, — ухмыляюсь я, доставая лейку с теплой водой и осторожно наливая немного в симпатичную кашпо в форме кошки. — Я верну его к жизни в кратчайшие сроки. Ты позволишь мне оставить и это тоже?

— Почему бы и нет? — Робин смеется. — Не то чтобы тебе нужно еще одно растение, но, по крайней мере, оно не умрет мгновенно в моем доме.

Он прав. Мой дом похож на джунгли. Я не могу устоять перед красивым растением, и почему-то всегда возвращаюсь домой с чем-то новым, зеленым и покрытым листьями. Даже если я этого не делаю, Робин чаще всего снабжает меня своими растениями. На данный момент я почти уверена, что он убивает их нарочно, чтобы подбадривать меня новым дополнением каждую неделю.

— И что? — Спрашивает он, волнение ясно слышно в его голосе, когда мы устраиваемся на диване в гостиной. — Как прошла съемка? Ты ничего не рассказала.

— Я хотела сказать тебе лично. — Я беру пульт от телевизора, нажимаю на воспроизведение, и на экране начинает проигрываться одно из наших любимых шоу, которое мы оба знаем наизусть. Половина времени, которое мы проводим вместе, это просто цитирование друг другу этого долбаного шоу. — Я думаю, все прошло хорошо.

Робин тянется к пульту и ставит шоу на паузу. Он всегда боится, что что-то пропустит, если мы будем разговаривать во время просмотра, хотя мы оба видели каждую серию по тысяче раз.

— Хорошо, расскажи мне все. Я получил сообщение от Кати. Она сказала, что фотограф был действительно впечатлен тобой.

Я громко смеюсь. Катя, одна из бывших подружек моего брата, с которой он поддерживает связь, к большому разочарованию Элизы, была парикмахером на съемочной площадке. Это она сказала Робину, что Рафаэль ищет уникальных моделей. А потом Робин неделями не оставлял меня в покое, умоляя пройти через это. Он думал, что это пойдет мне на пользу, и как бы я ни сомневалась во всем этом, в конце концов, все получилось.

— Ну, во-первых, — начинаю я, прищурив на него глаза. — Ты не сказал мне, что это была съемка обнаженной натуры.

Он смеется, нервно почесывая затылок своей темноволосой головы.

— Я так и предполагал, что так и будет. Но тебя это устраивает, верно?

Робин знает, что меня это совсем не устраивает. Не то чтобы проблема заключалась в наготе, нет, хоть это и выставляется напоказ, все мои шрамы на обозрение зрителей, но сейчас я ловлю себя на том, что киваю, как будто это вообще не проблема.

— На самом деле это было довольно весело, — признаю я. — И действительно утомительно. Я, должно быть, пробыла там часов пять, а то и больше. Два на макияж и прическу, а потом еще три на съемку.

— И… как тебе Сантино?

— Он… — Я изо всех сил пытаюсь подобрать правильные слова. — Волнующий. Интересный. — Чертовски сексуальный, как грех, хочу добавить я, но заставляю себя не делать этого. Робин знает меня очень хорошо, я почти уверена, что он может сказать, что я собиралась сказать дальше. — В любом случае, я рада, что поехала. Спасибо, что заставил меня.

— Не за что, — Робин сияет, прежде чем пошевелить бровями, глядя на меня. — Слышал, парень пригласил тебя на свидание.

Я издаю стон.

— Катя действительно не может держать рот на замке, не так ли?

— Нет. — Мой брат ухмыляется от уха до уха. — И что, ты отказалась от него?

Несмотря на шрам, за последние годы, с тех пор как я переехала в Лос-Анджелес, меня довольно много раз приглашали на свидания. Но я почти всегда отказываю мужчинам, которые меня приглашают. После нескольких катастрофических событий, в том числе тогда, когда мой кавалер оказался пластическим хирургом и провел половину ужина, объясняя, как он может исправить мой шрам, я практически зареклась вообще ходить на свидания.

— Я этого не сделала, — наконец говорю я. — Мы собираемся сходить завтра куда-нибудь.

— Что? — Робин разевает рот. — Ты согласилась пойти с ним на свидание?

— Почему бы и нет? — Я слабо пожимаю плечами. — Я не была на свидании почти два года. Подумала, что я могла бы попробовать еще раз, прежде чем полностью посвятить себя тому, чтобы быть зеленой старой девой.

— Симпатичной. — Робин смотрит на меня сверху вниз. — Так что думаете делать?

— Ужинать, — выпаливаю я, мои щеки покрываются густым румянцем, когда я чувствую его проницательную улыбку на себе.

— Ужинать, — повторяет он. — Ух ты. Тебе, должно быть, действительно нравится этот парень.

Робин знает не хуже меня, что я никогда не хожу на свидания, тем более ужинать, потому что ненавижу, есть в присутствии других людей. Это всегда неловко, и я не хочу отвечать на их назойливые вопросы о том, почему я просто ковыряюсь в еде, и на самом деле ничего не ем.

— Что наденешь? — Спрашивает мой брат следующим, и я пожимаю плечами.

— Я не знаю. Как обычно?

— Не-а, ни за что. — Я стону, глядя в его решительные глаза. — Почему бы тебе не позаимствовать что-нибудь у Элизы? Я уверен, что она была бы счастлива, одолжить тебе что-нибудь, и у вас один размер.

У нас один размер только потому, что его крошечная подружка ежедневно морит себя голодом, чтобы влезть в нулевой размер. Но опять же, разве я не делаю то же самое? Хотя это и по другим причинам, я ничем не лучше мисс модель Instagram / постоянная сучка Элиза Ховард.

— Прекрасно, — наконец выдыхаю я.

Элизе это блядь понравится. По какой-то неизвестной причине она одержима мной. Она постоянно предлагает сделать мне прическу и макияж, хочет сводить меня по магазинам, сделать маникюр. Я успешно боролась с этим в течение прошлого года, но я думаю, что это мой чертов переломный момент. Она будет в восторге.

— Отлично, — говорит Робин. — Я отправлю ей короткое сообщение, чтобы она была в курсе.

Он достает свой телефон и, прищурившись, смотрит на экран.

— Неприятности в раю?

— Она написала мне двадцать семь раз за последние десять минут, — стонет Робин.

— Боже, как ты с этим живёшь? — Я качаю головой. — Она такая собственница. Хорошо, что я ей нравлюсь. Что, черт возьми, она делает, когда ты рядом с другими женщинами, с которыми ты, блин, не связан?

— Тебе лучше не знать, — бормочет Робин, его пальцы заняты тем, что он набирает ответ. Следующие несколько минут он смотрит на свой телефон. — Она не отвечает.

— Может быть, она за рулем, — предполагаю я, что является неубедительным оправданием, потому что мы оба знаем, что Элиза пишет и за рулем. — Я уверена, что она скоро свяжется с тобой.

В этот момент по комнате разносится звук дверного звонка. Мы обмениваемся взглядами и встаем с дивана, оба направляясь к двери. Я открываю её, и, конечно же, Элиза стоит на пороге в одном из своих жевательно — розовых нарядов в тон ее машине Барби, Пеппер лает на нас из своей дизайнерской сумочки — без сомнения, еще один подарок моего брата.

— Дав! — восклицает она, посылая мне воздушные поцелуи в обе щеки, в то время как эта невыносимая собака все лает и лает. — Так рада тебя видеть, дорогая.

— Что ты здесь делаешь, Элиза? — Спрашивает Робин, прежде чем я успеваю ответить, и его девушка бросает на него невинный взгляд. — Мы договорились встретиться завтра, а не сегодня.

— Ну, ты не отвечал на мои сообщения, медвежонок, — надулась Элиза. — Боже, это гребаное прозвище. Так трудно не смеяться над братом, когда она им пользуется. — Я подумала, что что-то не так.

— Я же сказал тебе, я провожу вечер с сестрой, — настаивает Робин. Почему его слова заставляют меня чувствовать себя виноватой? Я чувствую, что отнимаю у Элизы время, проведенное с ним, и чувство вины грозит поглотить меня целиком. — У меня нет времени тусоваться с тобой сегодня.

— Почему мы не можем тусоваться все вместе? — говорит Элиза тоскливо. — Я даже не буду жаловаться на то, что снова смотрю это дурацкое шоу. Пожалуйста? Позволь мне войти. Пожалуйста.

В этот момент она практически умоляет, и решимость моего брата слабеет.

— Почему бы тебе просто не уйти с ней? — Говорю я. — Я могу справиться сама, Робин.

— Нет, исключено. — Он вздыхает. Но всё-таки стоило попробовать. Если бы только Робин не был таким чрезмерно заботливым. — Мы проведём вечер здесь.

Он отступает в сторону, чтобы впустить Элизу. Я внутренне стону. Последнее, чего я хочу, это провести вечер с этой женщиной, но, похоже, у меня нет выбора. Блондинка входит внутрь с торжествующей улыбкой и ставит свою сумочку на пол. Пеппер выпрыгивает, останавливаясь, чтобы зарычать на меня, прежде чем поднять ногу на растение, которое мне едва удалось спасти от смерти. Просто блядь идеально.

Элиза даже не ругает её, и мы все идем в гостиную. Молчание было бы неловким, но его нет. Элиза отчаянно пытается заполнить каждую секунду времени, которое мы проводим вместе, своим постоянным бредом, это даже хуже, чем постоянное тявканье собаки.

Мой брат рассказывает ей о моём завтрашнем свидании, и я внутренне съеживаюсь, когда она тараторит мне, что мы должны встретиться завтра, чтобы привести меня в порядок. Я понятия не имею, что такое техническое обслуживание, о котором она говорит, осматривая меня, но предполагаю, что это займет большую часть моего дня. Я уже боюсь этого, но Робин всегда так отчаянно хочет, чтобы я сблизилась с Элизой, что я соглашаюсь встретиться с ней на Родео Драйв следующим днём.

Сейчас я думаю о маме. Я не люблю часто думать о своих родителях, но я знаю, что ей понравилось бы, что я иду на свидание. Какой бы раздражающей она ни была, на этот раз я действительно с нетерпением жду её звонка. По крайней мере, у меня будет для нее хорошая новость.

Робин настаивает на том, чтобы остаться до полуночи. Я благодарна Элизе за то, что она здесь, потому что я знаю, что Робин понимает, что я не захочу есть перед ней. Пока они наслаждаются тайской едой на вынос, которую он принес, никто не заставляет меня есть, и я благодарна за это. Я смотрю, как Элиза ковыряется в овощах, по вторникам она пескатарианка, а до конца недели вегетарианка, и удивляюсь, откуда у нее проблемы с едой. Я точно знаю, почему они у меня присутствуют, все это происходит из убеждения моей матери, что я испорченный товар.

Когда они, наконец, встают, чтобы уйти, я благодарна за спокойную ночь впереди. Робин показывает мне все остатки, включая нетронутый Пад тай, который они оставили для меня, и я обещаю ему, что съем немного, скрещивая пальцы за спиной. Я провожаю их и машу на прощание, когда они расходятся по своим машинам, а затем запираю входную дверь.

У меня урчит в животе, но я не обращаю на это внимания. Это не стоит того, чтобы тратить время на еду. Я складываю остатки и нетронутую еду в коричневый бумажный пакет и снова выхожу на улицу. На улице холоднее, чем раньше, но ночь приятная. Я иду по улице к переулку, где меня уже ждет Сэм.

— Робин сегодня снова приходил? — Спрашивает он с широкой улыбкой.

— Ты же знаешь. — Я протягиваю ему бумажный пакет. — Сегодня он тайский. Я оставила там пластиковые столовые приборы и купила тебе несколько сладких булочек, когда была в городе ранее. Они тоже там есть.

— Спасибо, Дав. — Он одаривает меня ослепительной улыбкой. — Уже уходишь?

— Мне пора, — говорю я, подмигивая ему. — У меня завтра горячее свидание.

— Свидание? — Сэм громко смеется. — Кто этот счастливчик?

— Фотограф, которого я встретила сегодня, — признаюсь я. — На самом деле, он довольно симпатичным.

Скорее, невыносимо-чертовски-сексуальный, но я не собираюсь признаваться в этом Сэму. Он никогда не перестанет смеяться надо мной.

— Я увижу тебя завтра? — Спрашивает он с очевидной надеждой в голосе, и мне приходится виновато пожать плечами.

— Я принесла тебе булочки, потому что меня не будет большую часть дня, — объясняю я. — Но я приду послезавтра с какой-нибудь едой. Тебе нужно что-нибудь еще?

Он качает головой, хотя мы оба знаем, что есть много других вещей, которые ему нужны.

— Хочешь, приходи послезавтра? Ты мог бы принять горячий душ. Я могу расчесать тебе волосы. — Улыбаюсь я ему. Его волосы как крысиное гнездо, но он отказывается позволить мне заплатить парикмахеру.

— Нет, спасибо, Дав, — твердо отвечает он. Он никогда не принимает приглашение зайти ко мне, как бы я его не просила и сколько бы, не предлагала. Я отчаянно хочу сделать для него больше, но мне было достаточно трудно заставить его принять хотя бы еду. Может быть, со временем я смогу помочь ему еще немного. — Увидимся послезавтра, хорошо?

— Конечно. — Я посылаю ему воздушный поцелуй, и он смеется, отступая к своей импровизированной кровати на тротуаре.

Меня пробирает озноб и я плотнее закутываюсь в свой черный кардиган. Я уже сделала все, что было в моем списке дел, но впереди еще целая ночь, обещающая часы бессонницы.

Может быть, если бы я, наконец, смогла сомкнуть глаза, все было бы по-другому. Но когда я запираю за собой дверь, я знаю, что это не вариант. Не тогда, когда тень моего прошлого тяжело нависает надо мной с каждым моим шагом.

Глава 4 Нокс

После того, как Дав отдает свой ужин бездомному парню, которого она так хочет спасти, и возвращается домой, я тоже решаю покончить с этим вечером. Как бы мне ни хотелось посмотреть, как она спит, я должен бороться с желанием вломиться к ней в дом. Мне нужно выждать время.

Вместо того чтобы присматривать за своей маленькой птичкой, я возвращаюсь в мотель 97, где снимаю дерьмовую комнату. Мне не нужно многого, когда дело доходит до организации спального места, и я не хочу тратить лишние деньги на место для сна. Хотя теперь, когда я слежу за Дав уже несколько месяцев, я начинаю думать, что мне, возможно, понадобится более постоянное место в Лос-Анджелесе, хотя бы для того, чтобы избежать подозрений.

Скучающего вида администратор, чье имя я все время забываю, лопает жвачку, когда я захожу в мотель, и ворчит, но при виде меня сразу оживляется. Я могу сказать, что я ей нравлюсь. Несколько лет назад я бы воспользовался этим и затащил ее в свою постель, сразу бы, как только заселился. Но, не сейчас.

Сейчас мое внимание сосредоточено исключительно на Голубке. Она та, кого я хочу, а не какая-то случайная рыжая с тату бродяги-бабочки. Так типично, что даже не смешно. Я ухмыляюсь девушке и забираю ключ у нее из рук, когда она передает его мне.

— У тебя есть планы на вечер, красавчик? — Спрашивает она, и я борюсь с желанием закатить глаза. — Может быть, ты мог бы угостить меня ужином, и мы могли бы повеселиться вместе…

— Я занят, — бросаю я.

— Ах, да? — Она снова хлопает жвачкой. — Для меня это не имеет значения, красавчик.

— Ну, для меня это имеет значение. — Я поворачиваюсь к ней спиной и направляюсь в свою комнату, но она обходит стойку и снова появляется передо мной. Раздражающая, чёртова гадина.

— Тогда почему я никогда не видела эту таинственную девушку?

— Она застенчивая, — ворчу я.

— Может, это потому, что она воображаемая, — смеется она, тыча пузырём жвачки мне в лицо. Она бросает взгляд в конец коридора, затем поднимает укороченную футболку, которая на ней надета. Бьюсь об заклад, она не сможет назвать ни одной песни Nirvana. — Как насчет такого?

Я смотрю на ее задорные маленькие сиськи и остаюсь равнодушным. Она не идет ни в какое сравнение с Дав, ни в малейшей степени. К тому же она рыжая. Даже не в моем чертовом вкусе.

— Без вариантов, — бормочу я, обходя ее и чувствуя ее раздраженный взгляд на своей спине всю дорогу до комнаты. Теперь она, должно быть, ненавидит меня. Не то чтобы мне было на это не насрать. до тех пор, пока она не встанет у меня на пути, чтобы я мог получить то, что я, черт возьми, хочу.

Оказавшись внутри, я запираю дверь комнаты и бросаю толстовку на кровать. Со стоном я стягиваю рубашку через голову. Взгляд в зеркало показывает, что мало что изменилось, мое тело в таком же тонусе, как и всегда, учитывая мой строгий режим упражнений. Но шрамы все еще там. Сморщенные. Уродливые. Ощущаемые.

Я сбрасываю джинсы и направляюсь в душ, который знал лучшие времена, в нем растет черная плесень, и вода коричневая, по крайней мере, в течение тридцати секунд, прежде чем стать чистой. Наконец я встаю под горячий пар, позволяя воде стекать по моей спине. Я смываю дневную грязь, сигаретный дым, пот. Я умываюсь до тех пор, пока не остается ничего, кроме горящей кожи и шрамов, которые не исчезнут, как бы сильно я ни тер.

Как и воспоминания.

Я оборачиваю полотенце вокруг талии и возвращаюсь в дерьмовую спальню. Прямо там, на моей кровати, сидит та рыжая, раздвинув ноги и все еще непрерывно лопая эту гребаную жвачку.

Я рычу.

— Как, черт возьми, ты сюда попала?

— У нас есть ключи безопасности, — ухмыляется она. — Не притворяйся, что ты не рад, что я здесь.

Я не отвечаю, и она поднимается с кровати, подходит ко мне и хватает узел моего полотенца. Она прижимает меня к своему телу, и по какой-то причине я позволяю ей. Но ярость внутри меня нарастает.

— Ты помнишь мое имя? — Мурлычет рыжая, и я отрицательно качаю головой.

Она дуется на это, но не позволяет этому беспокоить ее слишком долго. Она тянет узел, полотенце грозит распахнуться, обнажая мой член, который все еще пульсирует от мыслей о Дав в душе.

— Я Ханна.

— Ханна, правда? — Говорю я, и она кивает с тем, что, я уверен, она считает соблазнительной улыбкой. Тогда я хватаю ее за запястье. — Что ж, Ханна, тебе следует убраться к чертовой матери из моей комнаты, пока я не заставил тебя пожалеть о том, что ты пришла сюда.

— Как ты собираешься заставить меня пожалеть об этом?

Одним движением я заламываю ей руку за спину, и она кричит от боли. Я хорошо знаю человеческое тело. Еще один поворот, на несколько дюймов влево, и я сломаю ее крошечное запястье. Эта мысль приводит меня в трепет.

— Я же говорил тебе, — рычу я на нее, когда она смотрит на меня испуганными глазами. Наконец-то, блядь. — Я занят. А теперь убирайся к черту из моей комнаты, пока я не сломал тебе руку. А потом и шею.

Я отпускаю ее, и она отшатывается назад, выражение ее лица оскорбленное, когда она поднимается, отряхивая свои рваные джинсы и эту дурацкую гребаную рубашку Nirvana.

— Ты не хочешь меня?

— Нет, — ворчу я. — В тысячный раз повторяю, меня это не интересует. А теперь проваливай.

Она гладит своё запястье, которое я вывернул другой рукой, и уходит, не сказав больше ни слова. Как только дверь за ней закрывается, я вздыхаю с облегчением. Чертовы женщины.

Они просто не могут устоять передо мной.

***

На следующее утро я еду на такси и вижу Дав на Родео Драйв. Я удивлен, увидев ее там. На самом деле Дав не любительница ходить по магазинам, и уж тем более по дизайнерским. Но мои сомнения быстро развеиваются, когда я вижу, как подъезжает машина Барби. Элиза Ховард, конечно же, черт возьми.

Это должно быть интересно.

В течение следующих нескольких часов я слежу за ними повсюду, пока они покупают нелепые гребаные наряды. Эта сучка Элиза все время пытается заставить мою маленькую птичку надеть что-нибудь розовое, но, к счастью, девочка достаточно умна, чтобы сопротивляться. Сквозь витрины одного из элитных бутиков я наблюдаю, как она примеряет черный наряд, у него длинные рукава и вырез с капюшоном, но он достает ей до колен. Платье обтягивающее, и меня бесит, как сексуально выглядит в нем Дав. Элиза помогает ей выбрать пару простых черных туфель на каблуках, которые подойдут к наряду, а маленькая птичка покупает ей кошелек в благодарность за помощь.

Я не знаю, к чему она готовится, но если это связано с мужчиной, я убью его, черт возьми.

Покончив с покупками, девушки обмениваются воздушными поцелуями и прощаются. Элиза уезжает на своей нелепой машине, а маленькая птичка заказывает Uber. Я задерживаюсь рядом, пока она ждет свою машину, держа в руках пакеты с покупками. Искушение подойти к ней чертовски велико. Может быть, просто немного ближе… достаточно близко, чтобы вдохнуть ее запах. Я почти не помню его. Я не позволял себе приближаться к ней в течение многих лет, и я жажду неповторимого аромата ее кожи. Я изо всех сил стараюсь вспомнить пудровую смесь ее собственного аромата, розовый запах ее духов. Но ничто не может быть так хорошо, как её собственный аромат.

Я тушу сигарету ботинком и подкрадываюсь ближе, прячась в тени. Я останавливаюсь в пяти футах от нее. Опасно близко, но маленькая птичка ничего не замечает. Ей нужно быть более осторожной. Зато теперь я достаточно близко, чтобы почувствовать ее запах. Достаточно близко, чтобы наполнить свои ноздри уникальной смесью мягких, бархатистых лепестков роз и детской присыпки. Черт возьми, она потрясающая. Моя одержимость усиливается.

Она достаточно близко, чтобы я мог дотянуться до нее, схватить за горло и затащить в тень. Мне приходится бороться со всеми инстинктами, чтобы не сделать этого, и когда подъезжает ее такси и она садится внутрь, мои руки сжимаются в кулаки. Я хочу ее. Я больше не смогу сдерживаться.

Я ловлю попутку и следую за ее такси обратно к ней домой. Уже почти шесть вечера, а она все еще ничего не ела. Мой собственный желудок урчит, вероятно, так же сильно, как и ее, но она ничего не готовит дома и не ест. Вместо этого она примеряет свой наряд и возится с прической и макияжем перед зеркалом.

Она идет на гребаное свидание.

Она блядь собирается на свидание.

Мои губы сжимаются, когда я думаю о ней с другим мужчиной. Если он прикоснется к ней, я заберу ее сегодня вечером. Я должен это сделать. Я не могу позволить, чтобы она досталась кому-то другому. Моя кровь бурлит, адреналин несется по моим венам. Желание наконец-то забрать то, что принадлежит мне, чертовски непреодолимо.

Машина, которая подъезжает к ее улице, выглядит роскошно. Водитель выходит, открывая дверь для темноволосого высокого парня с растрепанными волосами, одетого во все черное. Его слегка растрепанные волосы зачесаны назад. Он красивый. Но недостаточно хорош, для моей маленькой птички.

Если и были какие-то сомнения в том, что он был кавалером моей девушки, то они исчезли, когда он позвонил в дверь Дав. Я громко рычу, я так зол. Я не знаю, смогу ли я наблюдать, как это происходит. Может быть, мне стоит просто покончить с этим и перерезать ему горло прямо сейчас.

— Я знаю, что ты делаешь.

Я резко поворачиваю голову на звук голоса. Это бедно одетый мужчина с мудрыми глазами и жидкой каштановой бородой. Его лицо румяное, но зубы ровные, когда он улыбается мне.

Это благотворительный проект маленькой птички.

— Что я делаю? — Спрашиваю я, поднимая брови на мужчину.

— Наблюдаешь за ней. — Он указывает на дом Дав. — Ты не такой невидимый, как тебе кажется. Как тебя зовут?

Я колеблюсь. У меня было два имени, но мое первое принадлежит прошлому.

— Нокс, — бормочу я.

— Интересно. — Карие глаза парня изучают меня, от моего полностью черного наряда до толстовки, скрывающей мое лицо. — Дав знает, что ты наблюдаешь за ней? Ты что, страдающий бывший парень?

Я ухмыляюсь.

— Что-то в этом роде.

— То, что ты делаешь, неправильно, — ворчит парень. — Но я уверен, что ты это знаешь.

— Ты собираешься рассказать ей, что ты видел? — Спрашиваю я, надеясь, что он этого не сделает.

Если он это сделает, мне придется убить его, и я не хочу, чтобы маленькая птичка задавалась вопросом, что с ним случилось. Часть меня ожидает, что он попросит денег в обмен на свое молчание, но он этого не делает. Вместо этого он громко смеется.

— Пока нет. Но я буду приглядывать за тобой.

Я оглядываюсь на ее дом как раз вовремя, чтобы увидеть, как отъезжает сверкающая машина. Я громко ругаюсь, пиная стену, когда понимаю, что уже слишком поздно следовать за ними. Я поворачиваюсь лицом к другу Дав.

— Ты знаешь, куда они направляются?

— На ужин, — отвечает он.

— Но Дав не ест в присутствии других людей.

Он улыбается.

— Похоже, ты много о ней знаешь. Заботится ли она о тебе так же сильно, как ты заботишься о ней?

— Больше нет, — честно отвечаю я. — Но она это делала. Очень много. Прежде чем я причинил ей боль.

— Вот так всегда, — вздыхает он, протягивая мне грязную руку. — Меня зовут Сэм.

Я смотрю на его перепачканную грязью ладонь, затем протягиваю руку и крепко пожимаю ему руку. Я могу сказать, что ему нравится тот факт, что я не отшатнулась с отвращением. Мы обмениваемся любопытными взглядами. Я хочу, чтобы он доверял мне. Я мог бы использовать его на своей стороне.

— Ты поможешь мне вернуть ее? — Спрашиваю я его.

— Может быть. — Глаза мужчины сверкают. — Если ты докажешь, что достоин ее.

— Я более чем достоин, — шиплю я.

— Не нужно так реагировать. — Он снова смеется. — Я предполагаю, что ты должен пойти и убедиться, что этот самодовольный парень не причинит ей вреда.

— Верно. — Я ухмыляюсь ему, довольный тем, что он, кажется, понимает меня. — Могу ли я доверять тебе, что ты не расскажешь об этом Дав?

Каким бы ни был его ответ, что-то подсказывает мне, что это не будет ложью. Наконец он кивает.

— Я не скажу ей.

— Благодарю тебя. — Эти два слова с трудом срываются с моих губ. Я уже давно никому их не говорил, никому. — Еще увидимся, старина.

— Увидимся, мистер Мрак, — говорит он, заставляя меня оглянуться через плечо и ухмыльнуться. Он знает, что означает имя, которое я ему назвал. Это латынь. Должно быть он образованный. Интересно, как он оказался на улице?

Глава 5 Дав

Рафаэль Сантино — джентльмен.

Он придерживает для меня дверцу машины, отодвигает мой стул, чтобы помочь мне сесть. Он делает заказ для меня, но не раньше, чем узнает мои предпочтения. Он даже хвалит мой наряд, и я могу сказать, что он говорит серьезно, потому что его глаза пожирают меня. Он хочет меня. Мужчина уже давно не хотел меня.

Рафаэль заказывает нам дорогое красное вино. Я не пью, но сегодня мне нужно дополнительное мужество, и я потягиваю кроваво-красную жидкость весь вечер.

— Итак, — улыбается Рафаэль после заказа нашей еды. — Кто такая Дав Кентербери? Кроме "энигмы", конечно.

— Я просто обычная девушка, — бормочу я, потягивая вино. Терпкий вкус приятен, и я стараюсь не думать о калориях в стакане. — Ничего особенного, на самом деле.

— Я не куплюсь на это ни на секунду, — говорит Рафаэль, поднимая за меня бокал. — Ты другая. Определенно особенная. Ну давай, расскажи мне все о себе.

— Все? — Я смеюсь, ставя свой стакан на стол. — Это трудная задача.

— Я хочу знать. — Его темные глаза искрятся весельем, впиваясь в мои. — Все, что касается тебя, Голубка. Так что расскажи мне.

Я пожимаю плечами, не зная, с чего начать.

— Я младшая в семье. Мой брат Робин на год старше меня. Он тоже живет в Лос-Анджелесе. Мы очень близки. Мы проводим вместе, по крайней мере, три вечера в неделю.

— Это замечательно. А твои родители?

— Мои родители… Они вернулись в Нью-Йорк, где я родилась. — Мои зубы впиваются в нижнюю губу. Всегда больно объяснять это людям. — Мой отец работал генеральным директором в компании из списка Fortune 500. Он умер пару лет назад. Моя мама была светской львицей и вышла замуж за деньги. — Я пожимаю плечами. — Теперь у нее есть другие мужчины. Любовники, бойфренды. Она все еще прекрасна.

— Вы близки с ней? — Я не знаю, делает ли он это нарочно, но он бьет именно туда, где больно, и я стараюсь не показывать этого.

— Вовсе нет. — Я прочищаю горло, оглядывая ресторан, чтобы Рафаэль не заметил, мои эмоции. — С тех пор, как это случилось… — Я указываю на свою покрытую шрамами щеку. — Я не была ей интересна.

Его брови в беспокойстве сошлись на переносице.

— Что ты имеешь в виду?

— Я была такой же, как она, до… несчастного случая. Светская львица.

— Сколько тебе было лет, когда произошел несчастный случай?

— Девятнадцать, — бормочу я.

Я никому не рассказываю, что произошло, когда Паркер Миллер оставил мне этот шрам. Это мой собственный позор, моя собственная вина, и я должна нести ответственность за последствия своих действий. Единственные люди, которые знают об этом, это сам Паркер, его брат Кейд и его жена Джун, а также Робин. И я поклялась им всем хранить тайну, за исключением Паркера. Паркер мертв.

Я чувствую, как дрожь пробегает у меня по спине.

Не так ли?

— Значит, твоя мать осуждала тебя за этот шрам? — Спрашивает Рафаэль.

— Она сказала, что я никогда ничего с этим не добьюсь, — признаюсь я. — Ни один мужчина не посмотрит на меня, и моя карьера светской львицы практически закончена.

— Так ты переехала сюда?

Я киваю.

— Несколько лет спустя, на мой двадцать первый день рождения. Я купила дом на деньги, которые оставил мне папа. У меня достаточно денег, чтобы содержать себя до конца жизни.

— Но как насчет того, чтобы иметь жизнь? Карьеру? Разве у тебя нет своих собственных желаний?

Я снова пожимаю плечами.

— Не похоже, что это вариант для меня. Шрам заставляет людей жалеть меня. Заставляет их бояться меня. Не многие люди рискнули бы нанять кого-то вроде меня.

— Я думаю, ты настроена слишком негативно.

— Неужели? — Я улыбаюсь, но на моем лице остается намек на грусть.

— Определенно. — Он усмехается. Он слишком красив. Отвлекающе так. — Чем ты занимаешься целыми днями?

— Я много работаю волонтером. — Я тереблю салфетку у себя на коленях. — Я работаю в бесплатной столовой в центре города. Я работаю волонтером в приюте для животных. И я так же иногда работаю в питомнике растений в центре города, за символическую плату. Но это весело. Мне не нужно много общаться с людьми.

— Ты производишь впечатление очень самоотверженного человека.

— Я не всегда была такой. Но это… — Я снова указываю на шрам. — Это все изменило для меня.

— Могу себе представить. Ты живешь совсем другой жизнью, чем в Нью-Йорке, не так ли?

— Определенно.

— Ты иногда скучаешь по прошлой жизни?

Я на мгновение задумываюсь над его вопросом.

— Я скучаю по своей лучшей подруге, Джун.

— Вы не поддерживаете связь?

Я качаю головой.

— Это всё… слишком больно. Трудно. Сейчас она замужем, у нее есть дети. Я рада за нее, но я не думаю, что в ее жизни есть место для кого-то вроде меня.

Теперь очередь Рафаэля кивать, и как раз в этот момент появляется официант с нашими закусками. Рафаэль с аппетитом набрасывается на еду, пока я ковыряюсь в еде. Он не упоминает об этом, и это приносит облегчение. Парни всегда задаются вопросом, не сижу ли я на какой-нибудь сумасшедшей диете, из-за которой не могу есть. Но не он. Он время от времени поглядывает на меня, но не упоминает этого факта.

Официант поднимает брови, глядя на меня, когда берет наши тарелки. С другой стороны, это Лос-Анджелес. Многие люди придираются к еде. Он забирает наши тарелки.

— А как насчет тебя? — Наконец спрашиваю я Рафаэля. — Я говорю уже целую вечность. Почему бы тебе не рассказать мне о себе? Как ты стал фотографом?

— Мой отец был одним из них, — объясняет он. — Я унаследовал все его оборудование и начал рано. Мне всегда нравилось фотографировать. У меня была возможность работать с Нью-Йоркским городским балетом в течение многих лет. Это привлекло внимание к моей работе. Потом я начал устраивать частные выставки, меня нанимали для съемок в модные журналы. Мне довелось работать со многими известными людьми. Слухи распространились. Et voilà.

— Это версия "Записок Клиффа"? — Я улыбаюсь ему.

— В значительной степени. — Он улыбается в ответ.

— А как насчет твоей семьи? Ты единственный ребенок в семье?

— Скорее всего, нет. — Он вздыхает. — Мой отец был в некотором роде бабником. Он никогда не был женат на моей матери, но я думаю, что он любил ее по-своему. Они были счастливы вместе, пока он не умер, хотя моя мать знала, что она была у него не единственной. Мы никогда не знали о других. Ни женщин, ни детей, которые, я уверен, были у него по всему земному шару.

— Он тоже был модным фотографом?

Рафаэль качает головой.

— Он был… творческим человеком другой породы. Он работал в National Geographic в течение нескольких лет. Его сериал о военных преступлениях получил несколько наград.

— Это, должно быть, было трудно.

Он улыбается, но это окрашено другой эмоцией, более печальной.

— Ты носишь свой шрам на щеке, Дав Кентербери, но многие люди носят его на сердце.

Его слова кажутся мне правдивыми, и я не тороплюсь обдумывать их, пока прибывают наши блюда.

Рафаэль заказал какое-то блюдо из макарон, которое, даже я должна признать, пахнет божественно.

— Что на этот раз?

— Водка "Пенне алла", — говорит он. — Тебе нравится?

— Пахнет вкусно, — неохотно признаю я.

— Попробуй, — предлагает он, возвращая взгляд к своему блюду. — Я хочу знать, нравится ли тебе вкус.

Его поддержка мягкая и добрая, и это действительно заставляет меня хотеть есть. Прошел целый день с тех пор, как я пила что-то, кроме воды, и у меня болит живот. Я осторожно накалываю вилкой чуть-чуть пасты и подношу её к губам.

Я знаю, что люди наблюдают за мной, осуждают меня. Но когда я смотрю на Рафаэля, я понимаю, что он не один из них. Он, кажется, полностью поглощен своей едой, ничуть не обращая внимания на то, что я делаю. Я высовываю язык и слизываю с макарон малейший кусочек соуса. Это вкусно.

Рафаэль никак не комментирует тот факт, что я наконец-то ем, но он улыбается мне через стол. Я благодарна ему за то, что он не делает из этого ничего особенного.

— Вкусно, — ловлю я себя на том, что говорю. — Мне нравится этот соус.

— Это замечательное место, — кивает фотограф. — Ты любишь тайскую кухню?

— Раньше это была моя любимая кухня. — Раньше… Раньше.

— Я знаю отличное тайское местечко, — продолжает он. — Может быть, мы сможем пойти туда в следующий раз.

Мысль о том, что он хочет увидеть меня снова, волнует, и я ловлю себя на том, что киваю. Я хочу сказать ему, что благодарна за его доброту, но слова не хотят слетать с моих губ, а я всё продолжаю есть. Я оставляю большую часть пасты, но зачерпываю вилкой соус, и к тому времени, когда приходит официант, чтобы забрать мои тарелки, я не чувствую себя неловко, говоря ему, что мне понравилось.

— Ты хорошо провела время? — Спрашивает Рафаэль после того, как мы соглашаемся, что слишком наелись для десерта.

— Именно, — киваю я, удивляя себя. — Действительно мило.

— Я не собираюсь приглашать тебя к себе сегодня вечером. — Он усмехается моему удрученному выражению лица. — Я думаю, что это слишком рано, и я хочу, чтобы ты знала, что я уважаю твои границы. Но я был бы рад, если бы ты прогулялась со мной по пляжу.

— Я бы с удовольствием. — Я не знаю, как я справлюсь с песком на своих заоблачных каблуках, но идея заманчива, и я не хочу, чтобы сегодняшний вечер заканчивался прямо сейчас. Он не позволяет мне платить, оплачивая счет сам, и я не спорю с ним по этому поводу. Когда мы выходим из ресторана, я спотыкаюсь на каблуках, и Рафаэль крепко сжимает меня.

— Не привыкла к каблукам? — Спрашивает он, выглядя удивленным.

Мне стыдно в этом признаваться, но на самом деле это не так. Должно быть, я так не похожа на тех моделей, с которыми он привык встречаться. Тогда моя уверенность резко падает, и я молча качаю головой.

— Прости, я в таком раздрае.

— Ты не в раздрае. — Он приподнимает мой подбородок. Когда его пальцы касаются моей кожи, я чувствую электрический разряд, проходящий по моему телу, наполняя мои вены возбуждением. Я не чувствовала себя так с тех пор…

Я трясу головой, чтобы избавиться от этой мысли.

— Не извиняйся, — продолжает он. — Сними эти туфли. Мы все равно почти на месте.

Он указывает вперед, туда, где начинается песок. Я опираюсь на его руку для поддержки и расстегиваю ремни, затем беру туфли в одну руку и бегу к песку. Зернистые зерна приятны на ощупь. Я поджимаю пальцы ног, ухмыляясь, когда поворачиваюсь лицом к Рафаэлю.

— Присоединяйся ко мне.

Он так и делает, и вместе мы направляемся к кромке воды. В словах нет необходимости, и в течение нескольких минут никто из нас не произносит ни слова. Тишина приятна и располагает к общению.

Пока мы идем, рука Рафаэля каким-то образом проскальзывает в мою. Такое случалось на свиданиях и раньше, и мне всегда было невероятно неудобно, но не в этот раз. Я позволяю его пальцам переплестись с моими, мое сердце пропускает удар, когда он притягивает меня к себе, чтобы избежать волны, разбивающейся о берег, где я стояла мгновение назад. Я хихикаю.

На пляже вечеринка у костра, и когда мы проходим мимо собравшейся толпы, кто-то выкрикивает имя Рафаэля. Мгновенно я вспоминаю, почему я не выхожу из дома, почему я никогда никуда не хожу, почему я не доверяю людям. К нам подходит великолепная брюнетка с широкой улыбкой. Она делает двойной дубль, когда видит меня, ее глаза впиваются в мое покрытое шрамами лицо. Я вижу, как она молча жалеет меня, но прежде чем у нее появляется шанс отреагировать, Рафаэль отвлекает ее.

— Привет, Сальма. Я совсем забыл, что ты пригласила меня потусоваться сегодня вечером.

— Понятно, — мурлычет она, играя с воротником его рубашки, позволяя своим пальцам задержаться на нем. Я ловлю себя на том, что стискиваю зубы. Я… ревную. Какое странное чувство. — Нашел компанию получше на сегодняшний вечер, не так ли? Куда это ты собрался?

— Просто решил прогуляться.

— Лунная ночь, прогулка по пляжу… Звучит достаточно романтично для меня, — смеется девушка, бросая на меня взгляд. — Мы будем рады, если вы присоединитесь к нам, если хотите. У нас есть зефир. И много выпивки.

Рафаэль смотрит на меня, но я не могу встретиться с ним взглядом. Мои плечи опускаются с облегчением, когда он снова заговаривает.

— Нет, я думаю, нам и так хорошо. Скоро увидимся, Сальма.

— Конечно. — Она выглядит взбешенной, когда смотрит на меня. — Ты знаешь, где меня найти. Я буду рядом… даже когда твоего последнего завоевания не будет рядом.

Я не думаю, что Рафаэль замечает, но когда она уходит, она бросает песок прямо в меня. Я тоже делаю вид, что ничего не замечаю.

— Я сожалею об этом, — бормочет он, как только мы оказываемся вне пределов слышимости. — Вот. Давай присядем.

Он снимает пиджак и кладет его на песок. Я собираюсь возразить, я уверена, что он стоит больших денег, но у меня такое чувство, что он не стал бы слушать. Вместо этого я сажусь рядом с ним, и он обнимает меня за плечи, прижимая к себе. Момент мирный, безмятежный. Я наслаждаюсь мыслью, что он не подталкивает меня к поцелую, хотя обещание этого висит в воздухе, искрящееся и волшебное.

Его пальцы нежно путешествуют вниз по моей спине. Я хочу, чтобы он поцеловал меня. Я уже много лет не хотела, чтобы кто-нибудь целовал меня.

— Дав. — Я смотрю в глаза Рафаэлю. — Я действительно рад, что мы пошли куда-нибудь сегодня вечером. Ты сделала мою неделю счастливой. Мой месяц. Даже мою фотосессию.

Я смеюсь, качая головой.

— Не преувеличивай.

— Я серьезно говорю.

Наши глаза встречаются. Сегодня в воздухе витает что-то особенное. Но затем чары разрушаются, когда Рафаэля внезапно отбрасывают в сторону. Пески летают повсюду, и я чувствую, как кто-то выхватывает у меня сумочку. Я кричу, но нападавший уже убегает, сливаясь с ночью в своей темной одежде.

Что, черт возьми, только что произошло?

Глава 6 Нокс

Я срываюсь с места, держась за сумочку Дав, слышу, как кто-то кричит, преследуя меня, но я быстрее, пока я не спотыкаюсь обо что-то в песке и не падаю вниз. Самодовольный ублюдок Дав, который был на свидании с ней, схватил меня за лацканы моей кожаной куртки, но я слишком быстр для него. Прежде чем он успевает увидеть мое лицо, я бью его кулаком, и он отшатывается назад, зажимая нос, из которого уже течет кровь.

Я растворяюсь в тени, сливаясь с ночью. Я знаю, что теперь они меня не найдут. Я наблюдаю за ними из-под ближайшего пирса. Дав утешает этого придурка фотографа, и кто-то с той вечеринки у костра подбегает и вызывает полицию. Мне нужно убираться отсюда к чертовой матери, пока кому-нибудь не пришла в голову блестящая идея проверить под пирсом. Я открываю сумку Дав и роюсь в ее дерьме, ухмыляясь, когда вижу там ее телефон.

Гребаный джекпот.

Возвращаясь в ресторан, я пользуюсь телефоном Дав, чтобы найти фотографа, с которым она была на свидании. Я изучил компании в том офисном здании, которое она покинула несколько дней назад, и я сразу узнал ублюдка, когда он заехал за ней на свидание. Теперь я понимаю, что этот идиот, использовал свой домашний адрес для своей компании. Я ухмыляюсь. Я знаю, где я проведу ночь.

Поскольку я устал ловить такси каждый раз, когда мне нужно было следовать за Дав, я решил вложить деньги в собственный транспорт. Когда я подхожу к ржавому Harley Davidson, на который я потратился ранее, я усмехаюсь про себя, по крайней мере, теперь я, блядь, путешествую стильно.

Я кладу сумку Дав в багажник и еду по адресу, который нашёл. Рафаэль еще не вернулся, вероятно, все еще дает показания копам на пляже. Но я совершенно уверен, что испортил их маленький момент. Теперь Дав будет напугана. Она больше не позволит ему целовать себя. Я ухмыляюсь про себя, довольный своей работой. Мне нужно всего три попытки, чтобы найти правильный код для разблокировки ее телефона. День её рождения. Недостаточно осторожна, маленькая птичка. Мне придется учить ее лучше.

Ее телефон забит сообщениями от ее брата и несколькими от парней, пытающихся привлечь ее внимание и с треском проваливающихся. Какой-то придурок писал ей эсэмэски каждый месяц в течение двух лет. — Сдавайся уже, ты ставишь себя в неловкое положение, — думаю я про себя. Кроме того, она, блядь, моя. Я блокирую номер этого парня. Он больше не будет беспокоить мою маленькую птичку.

На фотопленке Дав всего несколько селфи. Остальные ее фотографии это зловещие снимки Лос-Анджелеса, совсем не похожие на яркую, красочную атмосферу, которую люди ассоциируют с этим городом. Нет никаких аккаунтов в социальных сетях, кроме Instagram. Я перехожу к нему, хмуря брови, когда вижу, что у нее действительно есть аккаунт. И чертовски много подписчиков. Пятнадцать тысяч ублюдков.

Я пролистываю ее страницу. Это частное место, там нет ни одного селфи, но есть мрачные снимки. Они производит на меня впечатление, когда я просматриваю фотографии. У нее наметанный глаз.

Мне не потребуется много времени, чтобы установить программное обеспечение, которое будет отслеживать каждое ее движение на этом телефоне. Теперь я всегда буду на шаг впереди нее, и эта мысль меня радует.

В этот момент я вижу, как водитель Рафаэля подъезжает к его зданию. Я проскальзываю в тень, телефон Дав в моем кармане. Я смотрю, как парень заходит внутрь, зажимая свой все еще кровоточащий нос. Я к нему хорошо приложился.

Я рад видеть, что он вернулся в свою квартиру один. Это значит, что Дав тоже теперь будет дома. Я заскочу перед тем, как отправиться в мотель, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Уже собираясь уходить, я замечаю знакомую машину, въезжающую на парковку перед зданием. Мои глаза сужаются, когда машина цвета жевательной резинки с визгом останавливается. Появляются две длинные ноги. Девушка взмахивает своими длинными светлыми локонами, сжимая в руках еще одну дизайнерскую сумочку, в которой сидит ее невыносимая вредная собачонка.

Интересно. Какого хрена здесь делает Элиза Ховард?

Я наблюдаю, как она звонит в один из дверных звонков и спорит с кем-то по этому поводу. Двери не открываются, и она меряет шагами тротуар перед зданием, пока не появляется мужчина.

Это Рафаэль.

Я ухмыляюсь при виде этого зрелища, здесь есть еще одна связь. Та, которая меня возбуждает, потому что это означает, что я могу испортить фотографу все еще больше. Я наблюдаю из тени, как Элиза и Рафаэль спорят, собака тявкает в ночи. По-моему, это похоже на любовную ссору. И мои подозрения только подтверждаются, когда Элиза бросается на парня, целуя его с отчаянием.

У Рафаэля хватает здравого смысла оттолкнуть ее, потирая виски. Тогда она начинает умолять, маленькая королева драмы, даже добавляя немного слез для вида. Наконец, парень, кажется, сдается. Он открывает дверь, и они оба заходят внутрь здания. Громко смеясь, я сажусь обратно на свой байк. Я поступил правильно, придя сюда сегодня вечером. Я, блядь, знал, что этот самодовольный кусок дерьма что-то скрывает.

Двадцать минут спустя я снова стою перед домом Дав. Свет везде выключен, кроме ее спальни, и я уже знаю, что она еще несколько часов будет на ногах. Маленькая птичка мало спит.

Я думаю о своем следующем шаге. Интересно, этот парень, Сэм, все еще здесь? Оставив свой байк припаркованным в паре улиц отсюда, я иду в переулок, и, конечно же, там маленький приятель Дав. За исключением того, что сегодня он выглядит намного хуже, из-за гребаной иглы, торчащей из его руки.

— Сэм, — бормочу я, опускаясь на колени рядом с ним. — Привет, Сэм.

Он не отвечает. Я вытаскиваю иглу из его руки и отбрасываю ее в сторону. Тогда я встряхиваю его, и со стоном он наконец просыпается. Ему требуется несколько мгновений, чтобы прийти в себя, и первое, что он делает, это тянется за иглой, которую я уже вытащил, прежде чем виновато встретиться со мной взглядом.

— Мерзкая у тебя привычка, — ухмыляюсь я. — Дав знает об этом?

— Она пытается заставить меня соскочить. — Его глаза голодны, когда они встречаются с моими. — У тебя есть что-нибудь?

— Нет, — твердо отвечаю я. — Я не связываюсь с этим дерьмом, чувак. И ты тоже не должен этого делать.

Поскольку я провел несколько лет на улицах, я не понаслышке знаю, насколько опасными могут быть эти пристрастия. Я видел, как они убили слишком много людей, чтобы сосчитать. Я не хочу, чтобы Сэм был одним из них. Эта мысль вызывает удивление, учитывая тот факт, что я в какой-то степени забочусь об этом старом ублюдке. Меня не волнует никто, кроме Дав. Ну, по крайней мере, я этого не делал до сих пор.

— Не указывай мне, что делать, — бормочет Сэм в ответ.

О боже.

— Я не собираюсь, — шиплю я. — Просто пытаюсь, блядь, помочь. Я не хочу, чтобы Дав впала в депрессию, когда однажды обнаружит, что ты в беспамятстве.

— Со мной все будет в порядке, — он пренебрежительно машет рукой.

Он стонет, поднимаясь на ноги. Какой бы кайф не был, теперь он прошел, и он стонет, проводя пальцами по своим растрепанным волосам.

— У тебя есть что-нибудь поесть?

— Извини, — бормочу я. — Я принесу тебе что-нибудь в следующий раз. Вот держи. — Я выуживаю из кармана двадцатку и протягиваю ему. Он колеблется, но все равно кладет деньги в карман. — Купи немного еды и больше ничего.

— Да, — бормочет он. Часть меня, уже сожалеет о том, что дал ему деньги. Что-то подсказывает мне, что он не последует моему совету.

— Дав добралась домой нормально? — Спрашиваю я, и он кивает, бросая на меня любопытный взгляд.

— Где ты был?

— Присматривал кое за кем еще, — бормочу я. — Ее кавалер привёз ее домой?

— Нет, она приехала на такси.

— Хорошо. — Я могу сказать, что ему не терпится уйти, возможно, потратить деньги, которые я ему дал, на то, что он не должен покупать. — Ты сдержал свое обещание, верно? Ты не рассказал ей обо мне?

— Я не говорил с Дав сегодня, но твой секрет в безопасности со мной.

— Лучше бы так и оставалось, — говорю я.

— Что?

— Я сказал, что так лучше, черт возьми, и оставаться.

Его брови взлетают вверх.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет, — говорю я. По крайней мере, не сейчас. — Скоро увидимся, Сэм. Ты береги себя.

— Я так и сделаю, — бормочет он, уже отвлекшись. — Увидимся, Нокс.

Тем не менее, в воздухе витает какое-то молчаливое товарищество, и я ценю это.

Приятно иметь друга.

***

Сегодня та ночь, когда я наконец-то смогу проникнуть в квартиру Дав. У меня есть кое-какие незаконченные дела, и я больше не могу сопротивляться. Я хочу ее увидеть. Я хочу почувствовать ее запах. Я, блядь, хочу прикоснуться к ней. Но маленькая птичка очень чутко спит, так что мне нужно быть осторожным. Мне не требуется много времени, чтобы взломать ее замок, и со щелчком я оказываюсь внутри.

Дверь в ее дом открывается, и я вхожу, бесшумно закрывая ее за собой. В доме пахнет ею. Все здесь имеет тот пудровый, розовый запах, который сводит меня с ума с тех пор, как я впервые почувствовал его.

Я тихо прохаживаюсь по комнатам. Годы тайных поисков научили меня оставаться незаметным в тени. Мысль о том, что она всего в паре дверей от меня, так чертовски возбуждает, что мой член дергается в штанах. Несмотря на то, что желание выломать ее дверь и заявить о своих правах прямо сейчас, черт возьми, непреодолимо, я заставляю себя сделать передышку. Вместо того чтобы подняться наверх, я направляюсь к ней на кухню.

Тут все в порядке. Здесь нет грязной посуды, за исключением кофейной кружки на стойке. Я поднимаю её, осматривая. На ободке все еще виден след ее помады. Мой член вытягивается по стойке смирно. Я подношу кружку ко рту и облизываю край. К настоящему времени мой член, блядь, истекает предэякулятом. Я хочу ее. Я хочу ее так чертовски сильно.

Я ставлю кружку обратно и начинаю рыться в ее кладовой. Там почти нет еды, почти ничего нет. Хотя, похоже, она помешана на кофе. У нее мешки с кофейными зернами. Еще одна вещь, на которую я обращаю внимание, это растения. Растения, блядь, повсюду. Ее дом похож на чертову теплицу.

Становится все труднее и труднее игнорировать тот факт, что она так близко. Мой член хочет ее. Я хочу ее.

Осматривая остальную часть нижнего этажа, я заглядываю в ее журналы и книги. Я роюсь в ее белье в ванной и нахожу черные кружевные стринги, которые она, должно быть, надевала на сегодняшнее свидание, потому что они были на самом верху кучи. Я подношу стринги к носу и вдыхаю ее запах. Мускус такой сладкий, что я не могу не сжать свой чертов ноющий член. Я кладу стринги в карман и хочу прихватить что-то еще, но пока не хочу вызывать у нее подозрений. Пока я хочу только пробраться в её голову. Заставить ее думать, что ей всё кажется.

Терпению конец, желание переполняет меня. Я тихонько пробираюсь наверх. Дверь ее спальни закрыта, но я слышу, как она что-то бормочет во сне. Я жду, пока она успокоится, прежде чем сомкнуть руку на дверной ручке. Дверь со скрипом открывается, и я внутренне съеживаюсь, но она не шевелится. Я жду еще несколько мгновений, прежде чем войти в комнату. Окно открыто, и я приветствую звуки с улицы.

Я вытаскиваю ее сумочку из-под мышки и кладу ее на зеленое бархатное кресло в углу комнаты. Ее телефон внутри, и она ничего не узнает о приложении для отслеживания, которое я на него установил. Наконец, я поворачиваюсь к ней лицом.

Я уже давно не был так близко к своей маленькой птичке.

Желая прикоснуться к ней, я протягиваю руку, но в последний момент передумываю. Я не могу так рисковать. Вместо этого я позволяю своим пальцам задержаться чуть выше ее шрама. Он все еще выглядит таким устрашающим. Она никогда не сможет двигаться дальше. Я разрушил ее жизнь.

Я улыбаюсь при воспоминании о том, как оставил шрам на ее лице. Тогда она не была такой хорошенькой, как сейчас. Хотел бы я, чтобы она это знала.

Мое время с маленькой птичкой подходит к концу. Скоро наступит рассвет, и мне нужно исчезнуть в тени, прежде чем это произойдет. Я сжимаю руку в кулак, прежде чем у меня появится шанс прикоснуться к ней. Я просто не могу, черт возьми, так рисковать.

Блуждая взглядом по ее хорошенькому личику, я запоминаю каждую черточку. Ее изогнутый лук Купидона, то, как напрягаются ее соски под слишком большой рубашкой, которую она носит. Ее рука сжимает простыни, а губы открыты, мягкая О-образная форма дразнит мой член, чтобы взять ее, заявить на нее права, протолкнуться в ее горло и просто положить конец моим страданиям.

Но я не могу.

Я не должен.

Пока нет.

Я заставляю себя отстраниться и выхожу из ее комнаты, тихо закрывая за собой дверь. Мои пальцы обхватывают ее трусики в кармане, и я ухмыляюсь. По крайней мере, у меня есть воспоминание о сегодняшнем вечере, чтобы занять себя, пока я не увижу ее в следующий раз.

Глава 7 Дав

Вздрогнув, я просыпаюсь. Мне приснился один из тех снов, в которых я падаю, и мое тело дергается, когда я прихожу в себя, обнаруживая себя в комфорте моих собственных простыней из египетского хлопка. Я вздыхаю с облегчением, когда понимаю, что проспала всю ночь Черт знает сколько времени.

Я поднимаюсь, засовываю ноги в тапочки и направляюсь к окну. Я всегда оставляю его открытым, но сейчас в комнате прохладно, и мне нужно немного тепла. Я закрываю окно и, когда оборачиваюсь, останавливаюсь как вкопанная, любуясь открывшимся передо мной зрелищем.

Моя сумочка, та самая, которую вор украл у меня прошлой ночью, лежит на кресле. Этого не может быть. Я бросаюсь к креслу, хватаю сумку, как будто хочу убедиться, что я все еще не сплю. Но это действительно так. И когда я открываю её, то нахожу там все, что я взяла с собой прошлой ночью. Моя помада. Мои ключи. Мой телефон. Мой бумажник. Ничего не пропало.

Я не понимаю, как это возможно. Мое первое побуждение позвонить Рафаэлю. Убедиться, что мне не померещилось, как этот парень сбежал с моей сумочкой прошлой ночью, как раз в тот момент, когда мы с моим кавалером проводили время на песчаном пляже. Но я этого не делаю. Я не хочу быть сумасшедшей девчонкой, которая даже не помнит всего, что произошло.

Неужели я так много выпила прошлой ночью? Я удивляюсь. За ужином я выпила два бокала вина, и это правда, что я не привыкла к алкоголю… Но я бы запомнила что-то вроде ограбления. Разве не так?

Закусив нижнюю губу, я прокручиваю свои сообщения. Есть несколько писем от Робина, спрашивающих, как прошло мое свидание прошлой ночью, и ничего от Рафаэля. Я быстро отвечаю, не упоминая, что на меня напали на пляже. Я до сих пор не уверена, не является ли все это просто плодом моего воображения.

Позже я буду работать в питомнике растений, но до этого я должна кое-кого навестить.

Я переодеваюсь в один из своих обычных мешковатых нарядов и выхожу на улицу. День не очень теплый, и я обхватываю себя свободной рукой, чтобы не замерзнуть. В другой я сжимаю в руках несколько закусок, которые были дома, и делаю мысленную пометку в следующий раз прихватить для Сэма что-нибудь более питательное. Он отказывается ходить в столовую, где я работаю волонтером, утверждая, что другие люди нуждаются в этом больше, чем он. Я восхищаюсь им за его самоотверженность.

Мое мнение быстро меняется, когда я направляюсь в темный переулок, который был домом Сэма последние два года. Мой друг лежит на земле, а рядом с ним лежит игла. Он пообещал мне, что больше так не сделает. Он пообещал, что на этот раз сделает все возможное, чтобы очиститься, что он действительно больше не будет тратить деньги на наркотики. Где, черт возьми, он вообще взял деньги? Я никогда не даю их ему, потому что мы оба знаем, что в конечном итоге они попадут к дилеру.

— Сэм, — говорю я, покачивая его на импровизированной кровати из газет и картонных коробок. — Сэм, проснись.

Его глаза распахиваются, и огромная тяжесть падает с моей груди. Я находила его таким слишком много раз, чтобы сосчитать, и страх, что в один прекрасный день будет слишком поздно, скручивает мой желудок в узел.

— Сэм, что ты сделал? — Спрашиваю я, когда он поднимается, прочищает горло и отряхивает грязную куртку.

— Я думаю, ты видела, — хрипло бормочет он. — Мы не можем просто притвориться, что ты этого не видела?

— Нет, Сэм, — стону я, проводя рукой по волосам, прежде чем передать ему бумажный пакет. — Вот. Это немного, но я принесу тебе что-нибудь еще вечером.

— Спасибо. — Он выглядит смущенным, когда забирает у меня сумку.

Следует неловкое молчание. Я знаю, что это тяжело для него. Он сказал мне, что у него никогда не было друзей, даже до того, как он начал жить на улице. Он также сказал мне, что я самый близкий человек, как дочь. Но, по-видимому, все это не имеет значения, потому что он до сих пор не избавился от своей отвратительной привычки к наркотикам, несмотря на то, что я умоляла его остановиться бесчисленное количество раз.

И хуже всего то, что я знаю, что именно это, заставило Сэма расстаться со своей семьей.

Он уже рассказывал мне о своей жене и дочери. Он рано развелся, но все равно проводил время со своей дочерью, пока зависимость не взяла верх над его жизнью. Когда это произошло, его ребенок прервал все контакты. У него есть двое внуков, которых он никогда не видел. Я знаю, как это причиняет ему боль. Я вижу это в его глазах.

Но сегодня мне его не жалко. Я чувствую себя слишком злой и преданной.

Я беру себя в руки и бросаю на него последний взгляд.

— Увидимся позже.

Его глаза встречаются с моими, и боль в них почти невыносима. Прежде чем он успевает сказать еще хоть слово, я ухожу.

Остаток дня я провожу, работая, но в моей голове слишком много мыслей, чтобы их сосчитать. Я стараюсь не зацикливаться на Рафаэле. На моей сумочке, вновь появившейся в моей спальне. На Сэма.

Мои мысли возвращаются к событиям одной роковой ночи восемь лет назад. И как только я попаду в эту кроличью нору, я знаю, что пути назад нет.

Я никогда не забываю Паркера Миллера.

***

8 лет назад

Мы одни в доме Миллеров-Уайлдфоксов. Прислуга вся спит. Джун все еще в клубе. Здесь только я и ее сводный брат Паркер. Парень, в которого я влюблялась несколько месяцев назад, постоянно умоляя мою лучшую подругу представить меня. Наконец она сдалась.

Мы отправились в ночной клуб под названием Pulse, и я начала умопомрачительно напиваться. Но это сработало в мою пользу, потому что теперь я наедине с Паркером, именно то, чего я, черт возьми, хотела. И что с того, что я преувеличила, насколько я была пьяна? Я получила именно то, что хотела. Точно так же, как я всегда это делаю.

Паркер лежит рядом со мной на кровати, пожирая меня голодными глазами. На мне короткое платье, мои босоножки на каблуках все еще украшают мои ноги. Я знаю, что хорошо выгляжу. Я усердно работаю ради этого. Часы в тренажерном зале, в парикмахерской, в маникюрном салоне. Каждый дюйм меня идеален. И одобрительный взгляд Паркера говорит мне, что он согласен.

— Я хочу увидеть тебя обнаженной, — бормочет он. — Используй этот предлог, чтобы снять платье.

Я встаю, не отрывая от него взгляда, пока спускаю бретельки платья. Мои груди свободно подпрыгивают. Они не такие большие, как у Джун, но они симпатичные и мои соски розовые. Паркер стонет, когда я раздеваюсь до своих розовых стрингов.

— Ты хорошо выглядишь, птичка, — говорит он. — Стринги тоже сними.

Я зацепляюсь пальцами за розовое кружево и тяну их вниз, делая все возможное, чтобы соблазнить его. Паркер этого не знает, но мое сердце бьется тысячу раз в минуту. Я не знаю, понял ли он, что это будет мой первый раз… Но я бы не хотела, чтобы кто-то другой лишил меня девственности.

Я отпускаю резинку стрингов на бедрах.

— Я сказал тебе снять это, — выдавливает Паркер. — Сейчас же.

Нерешительно я стягиваю стринги с задницы. Как и все остальное во мне, моя киска идеальна. Его глаза впитывают меня, наблюдая за мной взглядом, который я не могу точно описать.

— Это даже скучно, насколько ты совершенна. — Я надуваю губы от этих его слов. — Ты что-то упускаешь, маленькая птичка. Теперь ты такая же, как все остальные.

— Я так не думаю, — улыбаюсь я в ответ, соблазнительно поворачиваясь, чтобы показать ему свою дерзкую задницу. — Я так много работаю, чтобы выглядеть так хорошо, Паркер… Разве тебе это не нравится?

— Я знаю, — ухмыляется он. — Но мне бы больше понравилось, если бы ты не выглядела как копия каждой гребаной модели из Instagram с парой тысяч подписчиков.

— У меня их больше пары тысяч, — хвастаюсь я.

— Мне насрать.

— Ну и что тогда? — Я уперла руки в бока. — Ты хочешь, чтобы я выглядела как Джун, не так ли?

Он стискивает зубы, не отвечая мне. Конечно, черт возьми, так оно и есть. До боли очевидно, что мой парень одержим своей сводной сестрой, точно так же, как я одержима им.

— Ложись на гребаную кровать, — рычит он, и я делаю, как он сказал, заползая на него сверху.

Он позволяет мне оседлать его, и мое сердце колотится, когда я чувствую его толщину под своей киской, твердую и пульсирующую. Я начинаю тереться о него.

— Ты оставишь мокрое пятно на моих штанах, маленькая птичка. Ты хочешь, чтобы все знали, какая ты маленькая шлюшка?

— Может быть. — Я злобно ухмыляюсь. — Разве ты не хочешь трахнуть меня?

— Да, на ночь ты сойдешь.

Его слова причиняют боль, но я полна решимости переубедить его. Я не собираюсь оставлять его одного после этого. Паркер и я созданы друг для друга. Для меня больше никого нет.

— Тогда трахни меня, — шепчу я в раковину его уха, хватая его руки и кладя их на свои сиськи. Но он почти не отвечает, как будто его мысли заняты чем-то другим. Кем-то другим. Наверное, Джун. Боже, я не хочу ненавидеть ее, но ревность, которую я чувствую, пугает.

— Ты девственница, маленькая птичка?

Я останавливаюсь, мои зубы впиваются в нижнюю губу.

— Разве это проблема?

— Может быть. — Паркер приподнимается на локтях. — Тебе нравится грубость?

— Я не знаю, — выдавливаю я. — А ты знаешь нравится ли тебе?

— Конечно, я, блядь, знаю, Голубка. Не будь глупой.

— Ну, тогда и мне наверно. — Я озорно ухмыляюсь ему. — Мне нравится все, что нравится тебе. Я буду той, кем ты захочешь, чтобы я была. Делай все, что хочешь. Все, что угодно.

— Что угодно? — Его серые глаза мрачно сверкают. — Любую-гребаную-вещь?

— Конечно, — щебечу я, надеясь, что это звучит более уверенно, чем я чувствую.

В следующий момент Паркер хватает меня за запястья, переворачивая так, что мое тело оказывается в клетке под ним на кровати. Я хнычу, когда он опускает мои руки, и мое дыхание становится тяжелым.

— Все, что ты захочешь, — говорю я ему. — Так, как ты этого захочешь. Ты мне действительно нравишься, Паркер.

— Не буду после сегодняшней ночи, — рычит он на меня, и мое сердце подпрыгивает от волнения. — Я заставлю тебя пожалеть об этом. Сожалеть, что я тебе нравлюсь. Сожалеть, что сделала шаг.

Я борюсь с ним и под ним, но он не отпускает. Это пугает меня, и я шепчу:

— Ты собираешься сорвать мою вишенку?

Он качает головой, ухмыляясь.

— Я собираюсь раздавить твою грёбаную вишню, Дав Кентербери.

От его слов дрожь волнения пробегает по моему позвоночнику, и я пристально смотрю на него, когда он опускает свои губы на мои. Его поцелуй не чувственный и не сладкий. Это наказание. Он покусывает мои губы, всасывает их. Я мяукаю ему в губы, и он углубляет наш поцелуй, объявляя меня своей собственностью раз и навсегда.

— Ты в курсе, что подписываешь свой смертный приговор, когда целуешь меня вот так? — Бормочет Паркер мне в губы. — Я не здоров. Если я стану одержимым тобой, я, черт возьми, никогда тебя не отпущу.

— Меня это устраивает, — улыбаюсь ему в губы.

Он хватает меня за волосы, оттягивает мою голову назад, подставляет мою шею к своим губам, целует меня, больно кусается, и мне это так чертовски нравится.

— Сначала дай мне свой гребаный рот. — Его слова пронизаны мрачным обещанием, и я смотрю, как он расстегивает джинсы, мое сердце бешено колотится, когда его твердый член высвобождается. — Я умираю от желания трахнуть твой маленький ротик, маленькая птичка…

У меня нет возможности ответить. Он забирается на меня сверху, мое тело в клетке под ним, и он засовывает свою головку мне в рот. Я никогда не делала этого раньше, и я боюсь, что буду неуклюжей в этом, но когда его кончик скользит мне в рот, меня наполняет горячее желание, и инстинкт берет верх.

Я лижу его, и он стонет. Я целую его член так, как будто хочу поцеловать его, и пальцы Паркера сжимаются в моих волосах.

— Недостаточно, голубка, — рычит он. — Соси. Работай усердней. Покажи мне, насколько ты можешь быть хороша для меня.

Я принимаю его слова близко к сердцу. Почти в отчаянии, хочу произвести на него впечатление. Я хочу, чтобы он всегда возвращался ко мне, принимал меня, чтобы я навсегда оставалась его. Я делаю все возможное, чтобы удовлетворить его, жадно поглощая и сося его член.

— Черт, — бормочет он. Его пальцы скручиваются, больно дергая меня за волосы. — Продолжай в том же духе, маленькая птичка. Возьми его. Черт возьми, возьми его!

Воодушевленная его словами, я позволяю своему горлу расслабиться и принять его глубже. Но потом внутри Паркера что-то переключается. Я вижу, как тьма захватывает и затягивает его. Он сжимает мои волосы так крепко, что я визжу, и когда он начинает трахать мое горло яростными толчками бедер, я задыхаюсь, давлюсь и брызгаю слюной.

Ему это нравится.

Мне больно.

Но мне это чертовски нравится.

Глава 8 Нокс

8 лет назад

Трудно бороться со своей одержимостью рядом с Дав. Потребность отметить ее как свою непреодолима. Я продолжаю думать о том, как заявить на нее права. Чтобы весь мир знал, что я был ее первым, и я так же буду ее последним.

Она неуклюже сосет мой член, но мне это все равно нравится. Ее маленький ротик обхватывает кончик моего члена, доверчивые глаза находят мои, пока она сосет и облизывает меня. Я хочу большего, поэтому я хватаю ее за волосы и толкаюсь глубже в ее рот. Я всегда буду хотеть большего, чем она захочет мне дать. Но если Дав не хочет, чтобы ей причинили боль, она позволит мне это сделать.

— Где ты хочешь, чтобы он оказался далее? — Я почти хрюкаю от смеха, когда ее глаза выпучиваются, утягивая меня все глубже и глубже, пока она не давится. Я высвобождаю свой член, и она брызжет таким количеством слюны, что этого зрелища почти достаточно, чтобы заставить меня кончить. — Скажи мне, маленькая птичка. Скажи мне, где ты, черт возьми, хочешь, чтобы он оказался.

— В моей киске, — выдыхает она. — Пожалуйста, я больше не хочу быть девственницей, Паркер.

— Покажи мне!

Мои слова не что иное, как шипение, когда я двигаюсь вниз по ее телу. Она раздвигает для меня ноги, красиво и широко, и я располагаюсь у края ее нетронутого входа. Я хочу ее. Я собираюсь трахнуть ее. И я убью любого мужчину, который посмеет претендовать на нее после меня.

Ее полные страха глаза находят мои, когда я потираю головкой члена ее сладкие половые губки. Я знаю, что она напугана, но я не даю ей никаких утешений, никаких слов поддержки. Она может справиться с чувством вины и стыда самостоятельно. Я здесь не для этого, я здесь между её ног по трем причинам, и двумя из них еще предстоит воспользоваться.

— Ты готова для меня, маленькая птичка? — Она кивает, впиваясь зубами в нижнюю губу, а ее глаза умоляют меня взять еще больше, чем у меня уже есть. — Скажи мне, что твоя киска моя. Навсегда.

— Твоя, — хрипло произносит она. — Твоя, навсегда, Паркер…

— Тебе лучше, блядь, не врать, — шиплю я, играя с ней, вытирая предварительную сперму с моего члена ее влагалищем, ухмыляясь ей, когда она стонет. — Потому что я выслежу тебя… Я знаю, кто ты, где ты живешь. Теперь тебе никогда не сбежать от меня, маленькая птичка.

— Я и не хочу. — Ее слова меня возбуждают. Она добровольно отдаёт мне себя в жертву. Мне это чертовски нравится. — Возьми меня, пожалуйста, Паркер, я хочу отдать тебе свою девственность… Возьми… Я хочу, чтобы это стало твоим.

Со стоном я толкаюсь в ее сочащуюся влагу. Она напрягается, когда её киска растягивается вокруг меня, ее стенки отчаянно пытаются вместить меня, но этого, блядь, не происходит. Я слишком большой для нее. Я собираюсь разорвать ее нахрен.

— Ты готова к этому? — Рычу я. — Будет больно… — Я не заинтересован в том, чтобы облегчить ей задачу. Мне это нравится. Запах ее страха, вкус ее пота, крови и слез. — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я причинил тебе боль.

— Сделай мне больно, — выдыхает она в отчаянии. — Пожалуйста, Паркер, сделай мне больно…

Я даю ей то, чего она просит. Одним движением бедер я погружаюсь в нее на всю длину. Она кричит, но мне насрать. Я слишком далеко зашел в своей одержимости, чтобы заботиться о том, чего хочет моя жертва. Все, что имеет значение, это доставлять удовольствие моему члену, подпитывать мою зависимость. У меня есть аппетит, и я собираюсь использовать свою маленькую птичку, чтобы утолить его.

— Больно, — кричит она. — Пожалуйста, Паркер! Это больно!

— Мне насрать, — рычу я, снова и снова заставляя себя входить и выходить из нее.

Сейчас конечно трудно насрать, когда я так близок к эйфории, когда ее отчаяние так охуительно сладко на вкус. Стенки ее киски сжимаются, удерживая меня в плену в ее влагалище. Я ни за что, черт возьми, не остановлюсь сейчас.

— Просто прими меня. Скажи мне, как это хорошо для тебя.

Она кричит, но не пытается остановить меня. Вместо этого ее маленькие пальчики перебирают пряди моих волос, хватают меня, держась за свою жизнь, пока я трахаю ее жестче, грубее, злее. Каждый толчок моих бедер отмечает ее. Каждый раз, когда я толкаю свой член глубже, она кричит от боли. С каждой проходящей секундой моя одержимость растет.

Пока я, наконец, не выхожу. Она плачет от отсутствия чувства наполненности, обвиняющие глаза встречаются с моими.

— Не останавливайся, Паркер…

— У тебя осталась одна дырочка, — ворчу я. — Я беру её следующей.

— Нет, п-пожалуйста. — Теперь она заикается, бледнеет с каждой секундой. — Ты уже так много взял у меня… Пожалуйста, не бери больше.

— Я возьму все, что, черт возьми, захочу, — шиплю я. — Ты моя. Повтори это для меня.

— Я… — Она прикусывает нижнюю губу. Я вижу, как она волнуется, когда смотрит на меня. Она напугана. — Пожалуйста, я…

— Скажи это! — Требую я.

— Я твоя.

— Навсегда?

— Для… — Она сглатывает. — Навсегда, Паркер…

Я хватаю ее, переворачиваю на живот и подкладываю под нее подушку. Я плюю на ее задницу, наблюдая, как слюна стекает между ее булочек, ее кожа такая бледная и красивая, совершенно нетронутая. Я хотел бы оставить больше следов, и желание вырезать свое имя в ней растет.

Я болен. Я не должен думать об этом дерьме, и я уже одержим кем-то другим, своей сводной сестрой. Дав просто гребаная малышка. Она этого не заслуживает. Он не заслуживает того, чтобы я причинил ей боль. Однако все это не помогает. Я все еще хочу ее, и прежде чем я могу передумать, я размазываю слюну по ее крошечной попке, делая ее влажной, прежде чем начать массировать ее дырочку кончиком пальца.

— Раньше ты была невинна, — бормочу я. — Но не сейчас, не после того, как я закончу с тобой.

— П-пожалуйста, — умоляет она, когда я хватаю ее за горло, поворачивая ее голову так, что она вынуждена смотреть на меня. — Пожалуйста, Паркер, не делай мне больно.

— Несколько минут назад ты умоляла об обратном, — жестоко напоминаю я ей. — Что лучше, маленькая птичка? Боль или отсутствие боли? — Спрашиваю её, проталкивая в нее палец.

Она не отвечает, просто мяукает в ответ, но я слишком далеко зашёл, чтобы остановиться. Вместо того, чтобы ждать, пока Дав примет решение, я поднимаю свой член и с силой вгоняю его в нее, становясь все тверже и сильнее по мере того, как я проталкиваюсь глубже. Я беру и эту вишенку. Она кричит, когда я наполняю ее, мой член растет внутри неё, пульсируя в унисон с ее отчаянием.

Я знаю, ей больно. Кажется, она то приходит в сознание, то теряет его, ее тело обмякло под моим. Но все же этого недостаточно, чтобы остановить меня. Я трахаю ее так, словно это мой последний раз. У меня нет жалости к этой девушке. Я не могу позволить себе проявлять милосердие, потому что это означало бы, что мне не все равно, а мне ни до кого нет дела.

Я продолжаю, пока ее стоны и крики не становятся все тише и тише. И когда я, наконец, кончаю в ее узкую маленькую дырочку, она даже не отвечает. Она ушла куда-то в свою голову, в темное место, где все в порядке, и монстр из ее кошмаров не держит ее в плену на этой кровати.

Наполнив ее задницу, я наконец заставляю себя выйти. Тогда я смотрю на нее, действительно смотрю на нее, ее тело в синяках от силы, с которой я ее трахал. Ее маленькая дырочка сочится моей спермой. Даже не разговаривая с ней, я знаю, что она сломлена. Она проведет остаток своей жизни в поисках знакомых ощущений. В поисках того же, что я дал ей сегодня вечером, в поисках надвигающейся тьмы, которая будет висеть вне пределов ее досягаемости, пока она жива. Но она никогда не найдет без меня этого снова.

Я заставляю себя отстраниться, когда она со стоном открывает глаза. Ей, должно быть, очень больно. Я хочу ненавидеть себя, но я этого не делаю. Не тогда, когда было так чертовски приятно забрать это всё у Дав.

Теперь мне пора уходить. Я не могу оставаться здесь, не после того, что я сделал. Я не могу рисковать, давая ей ложную надежду. Она уже влюблена в меня, то, что я только что сделал, только ухудшит ситуацию. Я не хочу ее уничтожать. Я просто хотел взять что-то красивое и разрушить это.

Когда разбитый взгляд Дав находит мой, я знаю, что добился успеха.

***

Я помню, как трахал ее, как будто это было вчера. В тот день, когда я лишил Дав девственности, я не знал, насколько глубоко уже зашла моя одержимость. Я буду бороться с этим еще несколько месяцев. Месяцами, не зная, кто та настоящая женщина, которую я хотел для себя. Но теперь всё иначе. Теперь я уверен.

Дав Кентербери это то, что мне нужно.

Со стоном просыпаюсь от воспоминаний, моя рука сжата в кулак вокруг моего члена. С добрым утром блядь. Мне удалось вернуться в мотель, и я заснул в одежде поверх покрывала. У меня раскалывается голова, и я совершенно измучен.

Сегодня не день моей голубки, а рабочий день, и я чертовски боюсь этого. Я должен поговорить с этим старым ублюдком Ходжем, который купится на любую чушь, которую я ему скормлю. Он до сих пор не знает, что я причина смерти его дочери.

Я не жалею о многих вещах, но я сожалею об убийстве Мариссы. Она не заслуживала смерти, она стала жертвой моего собственного гнева. Тогда я не мог видеть прямо. Все, что имело значение, это красный туман, который опускался каждый раз, когда я думал о своем близнеце. Марисса была сопутствующим ущербом. Но Ходж все еще не хочет признаться самому себе, что я причина смерти его единственной дочери.

Иногда я думаю о том, чтобы рассказать ему. Темная, порочная сторона меня хочет сделать это. Хочет наказать этого человека, который делал для меня только хорошее. Меня от этого тошнит. Я беру что-то красивое, кручу и пользую до тех пор, пока оно не перестает быть красивым. Я сделал это с Мариссой. Я пытался сделать это с Джун. И теперь я делаю это с Дав моей единственной навязчивой идеей, от которой я никогда не мог по-настоящему избавиться.

Поднимая телефон, я вижу несколько пропущенных звонков от Ходжа. Я перезваниваю ему, готовясь к его жизнерадостности. Это такой резкий контраст с черной дырой, которая заменяет мне сердце, что мне нужно мысленно подготовиться к этому.

— Нокс, привет! — Я был прав. Похоже, он рад меня слышать. Если бы только этот тупой ублюдок мог признаться себе в том, что я сделал. — Ты подумал о выставке?

Я стону, потирая виски. Конечно, он снова поднимет эту тему. Он неустанно добивается, сделать мне еще одно шоу, прямо здесь, в Лос-Анджелесе. Но после всех этих лет я не хочу рисковать, чтобы мой близнец нашел меня. Он убил бы меня, если бы сделал это. Я в этом уверен.

— Я не хочу делать гребаное шоу, — ворчу я в ответ. — Сколько раз я должен тебе ещё повторить?

— Нокс, я…

— Нет, — рычу я. — Вместо этого расскажи мне какие-нибудь хорошие новости. Продались ли еще какие-нибудь картины?

С тех пор как все рухнуло, мои работы по-прежнему продаются, и с течением времени я создаю все более мрачные вещи. Мое искусство дополняет многие жуткие коллекции богатых частных миллиардеров, которые скрывают свои садистские наклонности, в отличие от меня. Но мой самый преданный благодетель умер несколько месяцев назад, и с тех пор у нас возникли проблемы с перемещением полотен.

— Пока нет, — признается Ходж. — Но они будут, когда мы сделаем шоу. Люди хотят узнать тебя, Нокс. Они хотят увидеть человека, стоящего за всеми этими невероятными произведениями искусства.

— Блядь это плохо, потому что мне это не интересно.

— Это действительно помогло бы, — напоминает он мне. — Я знаю, что тебе нужны деньги.

Я размышляю о его словах. Мне не нужны деньги, он ошибается. У меня накоплено достаточно денег, чтобы продержаться по крайней мере еще год или два, даже если я больше не буду заниматься искусством.

— Ты же не хочешь исчезнуть, — настаивает Ходж. — Сейчас самое время показать себя. Никто не свяжет тебя с твоей прежней жизнью, Нокс. Никто в Лос-Анджелесе не знает, кто ты.

— Кейд может найти меня, — напоминаю я ему.

— Твой брат слишком занят, — говорит Ходж, и ревность скручивает мой желудок в узел. Почему Кейд получил свое "долго и счастливо", а я нет? Это чертовски несправедливо. — Сейчас у него трое детей, и он все еще управляет компанией. Он никогда ничего не подозревал. Насколько мне известно, он думает, что ты мёртв.

— И я бы хотел, чтобы так и оставалось, — бормочу я. — Он не должен узнать обо мне. Ни сейчас, ни когда-либо.

— Что, если бы я мог пообещать тебе, что он этого не сделает?

— Ты не можешь.

— Я могу. — Ходж звучит так уверенно, что я почти верю ему. — Поверь мне, Нокс. Просто согласись на показ в этой галереи. Одна выставка. Это все, о чем я прошу.

С меня хватит, и я не знаю, как выразиться яснее, чем я уже сказал, поэтому я прерываю разговор, выключаю телефон и надеваю куртку, прежде чем выйти на улицу. Секретаря в приемной нет, и я благодарен за это. Последнее, с чем мне нужно иметь дело, это маленький озабоченный подросток. Хотя мысль заманчива, но я положил уже глаз только на одну женщину.

Я направляюсь к ближайшему газетному киоску, чтобы купить сигарет. Говорю свой заказ женщине за прилавком, жду, пока она принесет их мне, просматривая обложки журналов. Я изучаю всё скучающим взглядом, пока меня не привлекает одна обложка, но это безошибочно она. Моя маленькая птичка на обложке самого известного модного журнала города.

Я беру копию с прилавка. Я уже зол, так, что комкаю бумагу, не обращая внимания на шипящую продавщицу:

— Я заплачу за это. — Бросаю деньги на прилавок, беру сигареты и журнал и ухожу, не отрывая взгляда от красивого, покрытого шрамами лица Дав, смотрящего на меня доверчивыми глазами, которые уже видели столько боли.

Этот ублюдок поместил мою женщину на обложку проклятого журнала. Голой.

Мои руки сжимаются вокруг журнала. Я снова поднимаю его, чтобы увидеть изображение во всей его красе, и вот тогда я вижу всё. Шрам, который я оставил на лице Дав, не единственный, который у нее есть. На её теле полно их, маленьких порезов, маленьких, но достаточно глубоких, чтобы оставить шрамы. Некоторые из них выглядят свежее, чем другие.

Она причиняет себе боль.

Я хочу убить фотографа, Рафаэля, как бы его ни звали, и теперь необходимость защитить маленькую птичку скручивает мой желудок в узлы. Я должен спасти ее. Не от себя, а от нее самой.

Глава 9 Дав

Мое собственное лицо смотрит на меня с обложки журнала. Прошло много времени с тех пор, как я видела себя в печати, и теперь я понимаю почему.

Изображение красивое, но я не такая. Шрам, портящий мое лицо, слишком заметен. Я подумала, может быть, Рафаэль отредактирует его. Я подписала соглашение, в котором говорилось, что фотографии являются его собственностью, но я не ожидала, что он будет так меня эксплуатировать. Моя кровь закипает, беспокойство берет верх, когда я плачу за свой экземпляр глянцевого журнала. Глаза продавца с любопытством поглощают меня. Он узнал меня. Мне нужно убраться отсюда к чертовой матери.

Я бросаюсь через улицу. Сегодня утром Рафаэль прислал мне сообщение, в котором просил забрать экземпляр журнала "Void". Он, наверное, думал, что я буду в восторге, увидев себя на обложке, но я далека от восторга.

Нельзя отрицать, что фотография прекрасна. Это очень интимно. Это показывает меня в уязвимом свете. В каком-то смысле я очень редко показываю это другим людям. Я впустила Рафаэля, показала ему себя с самой уязвимой стороны, и он воспользовался этим. Я отправляю ему сообщение, спрашивая его, зачем он это сделал. Я надеюсь, что он поймёт намёк, на то, что я злюсь из-за этого. Несмотря на наше свидание, которое прошло хорошо, я не собираюсь скрывать, что я действительно чувствую по поводу того, что он сделал. Самое худшее в фотографии это не шрам на моем лице, а все остальные на моем теле.

Поскольку на портрете я обнажена, а Рафаэль почти не редактировал фотографию, каждый маленький порез очевиден. Я выгляжу ужасно. Сумасшедшая. Сломанная. Ненавижу его за то, что он так поступил со мной.

Я возвращаюсь домой, как раз когда следует ответ Рафаэля. Он снова приглашает меня на свидание, упоминая то тайское место, о котором он рассказывал мне на нашем последнем свидании. Яростно набираю ответ:

«Ты действительно думаешь, что я прощу тебя за это? Я не могу поверить в твою дерзость».

«Тебе нравится эта фотография»? Отвечает он, заставляя меня закатить глаза.

«Это не имеет значения. Кстати, как ты попал в этот журнал? Я думала, что эти развороты бронируются на месяцы вперед».

«Они увидели портрет, и он им понравился. Тебе тоже следовало бы это сделать. Итак. Ужин»?

«Если ты думаешь, что сможешь заставить меня забыть об этом одним приемом пищи, то ты ошибаешься».

«Посмотрим, когда ты попробуешь», отвечает он. «Лучший пад-тай в городе, без преувеличения. Я заберу тебя. Семь вечера. Не нужно наряжаться, это непринужденное место».

Расстроенная, я снова кладу телефон в карман. Я не могу поверить, что он так себя ведет, и в то же время я рада, что это так. Он относится к ситуации легкомысленно. Но все, о чем я могу думать, это о том, что моя мать берет Void и видит лицо, которое, по ее словам, испорчено, смотрящее на нее с обложки. Она возненавидит это, она ненавидит, когда мои несовершенства вот так выставляются напоказ. После того, как произошел несчастный случай, она решила, что я должна переехать, спрятаться. Она не хотела, чтобы кто-нибудь видел, как ее драгоценная дочь погибает. Я тоже этого не хотела, и какое-то время я следовала ее совету. Я заперлась и не выходила из дома. Я меняла хирурга за хирургом, обсуждая свои варианты. Но никто ничего не мог сделать, даже безумно дорогие, экспериментальные, болезненные процедуры не могли скрыть ущерб, нанесенный моему лицу.

Именно тогда я начала ненавидеть Паркера Миллера. Я провела годы, желая ему смерти, но когда я получила известие, что он ушел, это не сильно помогло делу. Мне было больно осознавать его потерю. Шрам, возможно, и затянулся, но эмоциональные раны, оставленные Паркером, этого не сделали. Вместо этого они гнили и гноились.

Несмотря на то, что я расстроена из-за Рафаэля, я чувствую волнение, готовясь к нашему свиданию. Я выбираю повседневный наряд, черные брюки из искусственной кожи и пару черных ботильонов на каблуке, черный шелковый топ с кружевами, который я обычно никогда не ношу, и задаюсь вопросом, делаю ли я это, потому что знаю, что это подчеркивает мое декольте. Хочу ли я, чтобы Рафаэль сделал первый шаг?

Я качаю головой, чтобы избавиться от этой мысли. Мне сейчас не нужен роман. Мне нужно сказать Рафаэлю, насколько я зла из-за фотографии, лично.

Я сочетаю свой наряд с длинным кашемировым белым кардиганом, чтобы разбить все черное. Но, глядя на себя, я решаю, что выгляжу слишком жизнерадостно и продолжаю примерять вещи, куча одежды на моей кровати растет по мере того, как я откидываю вещи. Наконец, я останавливаюсь на светло-сером кардигане. Я расчесываю волосы, чтобы они ниспадали густыми темными волнами по спине, наношу красный блеск и немного туши. Готово.

К тому времени, как Рафаэль приезжает за мной, мне почти удается забыть об ограблении. Но потом я вспоминаю, что моя сумка снова появилась в моей спальне. Я все еще не могу этого объяснить, но я слишком боюсь обсуждать это со своим кавалером. Я не хочу, чтобы он думал, что я сумасшедшая… Всему должно быть рациональное объяснение, и я полна решимости в это верить. Если я этого не сделаю… Я сойду с ума.

Рафаэль открывает передо мной дверцу машины. На этот раз он сам ведет машину. Поездка в тайское заведение проходит тихо и напряженно. Я отказываюсь смотреть на него, и когда он понимает, что я не хочу вести светскую беседу, он включает радио в машине. Из динамиков доносится баллада, и я смотрю в окно, когда мы подъезжаем к ресторану.

Он заказал нам столик, и официант уже ждет нас с двумя дымящимися тарелками горячей еды. У меня урчит в животе, и я внутренне стону. В гневе я забыла о том, что должна поесть сегодня вечером. А это место переполнено, все столики заняты.

Я смотрю, как Рафаэль с удовольствием ест, пока я ковыряюсь в еде. Несмотря на то, что это моя любимая еда, я не могу заставить себя откусить кусочек. Не со всеми этими людьми здесь.

— Так что, ты злишься на меня. — Фотограф улыбается мне. — Я клянусь, что не пытался тебя разозлить или использовать.

— Тогда зачем ты это сделал? — Я вызывающе скрещиваю руки на груди. — Почему ты поместил этот снимок на обложку?

— Потому что это красиво, — просто отвечает он. — Это искусство. Иногда искусство должно превзойти чьи-то собственные чувства. Ты знаешь, что это первое неотредактированное изображение, которое когда-либо было на обложке Void?

Я качаю головой.

— Ну, это так. Им оно понравилось таким, каким оно было. Они хотят заказать тебя на еще одну съемку с их штатным фотографом.

— Пас, — бормочу я.

— Ты позволишь мне закончить, женщина? — Он смеется, качая головой. — Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, какая ты упрямая?

Я снова качаю головой.

— Конечно, нет.

— Нет, нет, конечно. — Рафаэль усмехается, смотрит на мою нетронутую еду и жестом подзывает официанта. — Можем мы забрать остатки, пожалуйста?

— Но ты еще не доел, — возражаю я. Он не слушает, снова платит за еду и берет пакеты с едой в одну руку, а мою ладонь в другую.

Я испытываю искушение упомянуть об ограблении, когда мы направляемся к его машине, но я слишком беспокоюсь о том, что он подумает обо мне. Я также немного разочарована, что он так сократил наше свидание, но, думаю, винить в этом нужно только себя. Я вела себя холодно по отношению к нему весь вечер.

Рафаэль тянет меня мимо своей машины, усаживается на скамейку и вытаскивает контейнеры с едой.

— Что ты делаешь?

— Заканчиваю обедать, — пожимает он плечами. — Ты тоже будешь, верно?

Я оглядываюсь вокруг. Набережная пустынна. Единственный, кто может видеть, как я здесь ем, это Рафаэль, но ему, похоже, все равно, он поглощает свою еду и хлопает по скамейке, приглашая меня присоединиться к нему. Скрепя сердцем, я делаю это. Достаю палочки для еды и ем, медленно, кусочек за кусочком. Рафаэль был прав. Это лучшее тайское блюдо, которое я когда-либо пробовала.

Мы доедаем в уютной тишине. Я не съедаю всё, но половину точно, и это приятно. Остальное я положила обратно в сумку, отдам Сэму позже.

— У тебя здесь немного… — Рафаэль указывает на мое лицо.

— Здесь? — Я вытираю, и он смеется, наклоняясь ближе.

— Позволь мне. — Его большой палец вытирает уголок моей губы. Он подносит его к губам и слизывает. По какой-то причине это заставляет меня нуждаться в нем. Я хочу, чтобы он поцеловал меня. Я хочу, чтобы он прикоснулся ко мне.

Я отвожу взгляд, не в силах выдержать тяжесть его взгляда, но он продолжает смотреть на меня.

— Дав, — бормочет он. — Посмотри на меня.

Я молча качаю головой. Но он берет меня за подбородок пальцами, мягко откидывая мою голову назад. Мои глаза встречаются с его. Они горят холодным, тихим желанием. Я понимаю, что хочу, чтобы он поцеловал меня, и в следующую секунду он это делает. Его губы встречаются с моими, сначала нерешительно, как будто он думает, что я оттолкну его. Но я этого не делаю. Я не могу. Я так изголодалась по мужскому теплу, я наклоняюсь к нему, целуя его в ответ.

Воодушевленный моим ответом, Рафаэль углубляет наш поцелуй. Я отодвигаю остатки в сторону, и он сажает меня к себе на колени. Внезапно я оказываюсь на нем верхом, и мы целуемся так, словно от этого зависит наша жизнь. Блядь. Я до сих пор не понимала, как сильно я этого хотела. Как же мне не хватало человеческого общения… Целоваться, трахаться, заниматься любовью. Все это обрушивается на меня, как тонна кирпичей. Меня так и подмывает попросить его о большем. Хныкать и умолять о большем. Я делала это только с одним другим мужчиной. И он разрушил мою жизнь. Я не могу позволить Рафаэлю сделать это.

Я отступаю, заставляя свое сердцебиение замедлиться. Рафаэль проводит кончиками пальцев по моим губам, как будто запоминает их форму. Я не жалею, что поцеловала его, но мы быстро продвинулись от невинного поцелуя к полноценному занятию сексом на скамейке, как будто мы два возбужденных долбаных подростка.

— Прости, — шепчу я. — Это так… это так быстро.

— Не извиняйся, — отвечает он. — Я дам тебе столько времени, сколько тебе нужно. Но я действительно хочу поцеловать тебя снова…

Я смотрю на него и киваю. Я не хочу показывать это, но мне нужно больше. Его губы снова встречаются с моими. На этот раз он терпеливый, медлительный, мягкий. Так или иначе, все еще страстно. Я таю в его объятиях, мое тело сливается с его телом, когда он прижимает меня к себе.

— Ты хочешь пойти ко мне домой? — Бормочет он мне на ухо. — Или к тебе… Чего бы ты ни хотела, Дав, я просто хочу быть с тобой. Черт, я знаю, что это слишком быстро, я знаю, что не должен всего этого говорить, но я ничего не могу с собой поделать.

Я борюсь со своим решением, но в глубине души я знаю, что еще не готова. И если он действительно заботится обо мне, он будет готов подождать. Я отстраняюсь и качаю головой:

— Еще слишком рано. Ты можешь отвезти меня домой? У меня есть еще кое-что, что мне нужно сделать.

— Конечно. — Он такой джентльмен.

Он протягивает руку, и мы идем обратно к его машине, держась за руки. Всю дорогу домой его правая рука лежит на моем колене, и я ничуть не возражаю против этого.

Он паркуется перед моим домом и выходит, чтобы проводить меня до двери.

— Вообще-то у меня есть дела, — извиняющимся тоном бормочу я. — Я действительно пригласила бы тебя, я просто…

— Не нужно объяснять. — Он сжимает мою руку. — Я буду ждать, голубка.

— Спасибо, — выдавливаю я. Он наклоняется и снова целует меня. Мягко, красиво, особенно нежно. Поцелуй мимолетен, и когда он отстраняется, я чувствую себя потерянной. — Мы снова увидимся?

— Конечно, — ухмыляется он. — Я не принимаю "нет" за ответ. И о журнале… Могу я дать твой номер фотографу, с которым они работают?

— Мне жаль, но нет. — Качаю головой. — Для меня это было разовое событие.

— Понял. — Он улыбается. — В некотором смысле, я испытываю облегчение. Это делает твои портреты, которые я снял, намного больше особенными.

Я улыбаюсь в ответ, и мы прощаемся. Я машу рукой, когда он отъезжает, прежде чем направиться в переулок, где должен быть Сэм. Уже поздно, я провела с Рафаэлем больше времени, чем ожидала. Я ожидаю увидеть своего друга спящим на его самодельной кровати, но когда я прихожу туда, газеты, картон и мое одеяло брошены.

— Сэм? — Я зову, но ответа нет. Просто тишина. Беспокойство мгновенно пронзает мое сердце. Сэм всегда здесь. Всегда. Должно быть, что-то случилось.

Я оставляю свой пакет с остатками еды на его импровизированной кровати и возвращаюсь к себе домой. Что бы ни случилось, я просто надеюсь, что с ним все в порядке. Должно быть в порядке.

Кроме моего брата, он мой единственный друг, который у меня есть.

Глава 10 Нокс

— Ты должен прекратить это делать, Сэм.

— Я знаю. — Он стонет, приподнимаясь на больничной койке. Несколько трубок выходят из его вен и носа, накачивая его еще большим количеством лекарств, чтобы уменьшить эффект от того, что он сделал прошлой ночью. — Не говори Дав.

— Не буду, — твердо говорю я. Сэм не знает, что я не разговаривал с Дав восемь лет, и я бы предпочел, чтобы так и оставалось. — Но только потому, что ей было бы больно узнать, что ты с собой делаешь. Ты должен взять себя в руки, мужик.

— Я знаю, — слабо повторяет он, как раз в тот момент, когда блондинка медсестра входит в больничную палату, которую он делит с четырьмя другими.

— Мистер Бенедетто, ваша страховка недействительна, — прямо говорит она ему. — Как вы планируете оплачивать свое лечение?

— Я разберусь с этим, — бормочу я, забирая у нее бумаги и ставя свою подпись на пунктирной линии.

— Ты не можешь этого сделать, Нокс, — стонет Сэм. — Это будет дорого стоить… Кошмар.

— Как еще они могут тебе помочь? — Я возвращаю бумаги медсестре, и она выбегает из палаты. — Просто позволь мне сделать это для тебя и пообещай, что тебе станет лучше.

— Я не знаю, смогу ли я. — Сэм выглядит таким маленьким и хрупким на этой больничной койке, что это даже дергает за ниточки моё собственное черное сердце. — Я думаю, что для меня уже слишком поздно. Я не думаю, что когда-нибудь стану лучше.

— Ты должен попытаться, — настаиваю я. — Для Дав. Для меня.

— Почему тебя это волнует?

— Ты мой друг, не так ли? — Он нерешительно кивает. — Вот так-то. Теперь у тебя есть два друга, которые заботятся о тебе и хотят помочь тебе стать лучше. — Я лезу в карман пальто и вытаскиваю телефон с предоплатой, который я купил ранее в сувенирном магазине. — Я купил тебе телефон и этот блок питания. У меня тоже есть такой. Там есть мой номер, и номер Дав тоже.

— Почему ты делаешь это для меня? — Сэм смотрит на меня с чем-то похожим на гнев, чего я не понимаю. — Я же сказал тебе, для меня уже чертовски поздно. Я никак не могу поправиться. Я обречен.

— Я в это не верю. — Я действительно не верю, и я беру его за плечо, когда он поднимает глаза на меня. — Ты мужчина, Сэм. Сильный человек. Ты можешь все изменить, и я верю, что ты это сделаешь. Просто оставайся сильным.

Я никогда не забуду, как зашел в тот переулок, который Сэм называл домом несколько часов назад, и увидел его скорченным бьющимся в конвульсиях на твердом тротуаре. У него был приступ, последствие всех лекарств, которые он принимал в этот день. Это было ужасно, единственная отсрочка в том, что я нашел его, а не маленькая птичка.

Часть меня отчаянно хотела защитить Дав от уродливой стороны ее дружбы с Сэмом. За годы, проведенные на улицах, я видел отвратительную сторону зависимости слишком много раз, чтобы сосчитать, и будь я проклят, если потеряю еще одного друга из-за иглы.

— Если хочешь, я могу снять тебе комнату в мотеле, где я остановился, — говорю я.

— Нет, — он яростно качает головой. — Нет, я этого не хочу.

— Ты мог бы даже остаться со мной, — предлагаю я далее. — У меня есть диван и…

— Нет. — Он пристально смотрит на меня. — Мне не нужна твоя жалость.

— Тогда прекрати это, — шиплю я. — Перестань разрушать свою жизнь, потому что ты также разрушаешь жизнь Дав. В процессе. Ты для нее как отец. Ты это понимаешь? Потеря тебя убьет ее.

Он кивает, уставившись на свои грязные ладони, пока я расхаживаю по больничной палате. Никто из нас не произносит больше ни слова, пока не появляется мисс Блонди, медсестра, и не говорит нам, что Сэм может идти.

Я молча оплачиваю больничный счет. Это съест мои сбережения, но это не имеет значения. Затем я сажаю Сэма на свой байк и вручаю ему свой единственный шлем. В тишине я сворачиваю в переулок. Когда мы приезжаем, мы находим скомканную записку на его грязном одеяле и самодельной кровати, которую он сделал из газет и картона.

Где ты был, Сэм? Дав.

Моя грудь сжимается при виде ее красивого почерка. Должно быть, она приходила искать его ночью. Я только могу представить, как она волновалась, увидев, что его нет на обычном месте.

— Не говори ей, — снова умоляет меня Сэм.

— На этот раз я этого не сделаю. — Я надел шлем на голову. — Но если это случится снова, я буду вынужден это сделать.

Он кивает и молча машет мне, когда я выезжаю на дорогу. Я иду в мотель и быстро принимаю душ, чтобы смыть с себя больничный запах антисептика и болезни. Когда я выхожу из ванной с полотенцем, обернутым вокруг талии, я просматриваю свой телефон. Мне нужно проверить Дав. Тот факт, что я так давно ее не видел, разъедает меня изнутри.

Я открываю приложение, которое использую для отслеживания ее телефона, просматривая ее сообщения. Робин, Робин, Робин. Кто-то из питомника растений. И Рафаэль. Снова и снова всплывает его имя. Гребаный Рафаэль! Я рычу на экран, когда начинаю читать их сообщения.

Я отлично провела время прошлой ночью:)

Я тоже. Я хочу поскорее увидеть тебя снова, Голубка.

Ты можешь. Ты собираешься поцеловать меня так снова?

Я чувствую, что вот-вот взорвусь, черт возьми. Этот скользкий гребаный ублюдок поцеловал ее. Он прикоснулся губами к моей женщине, моей собственности, моей маленькой птичке. Теперь он точно должен умереть.

Рычание срывается с моих губ, когда я просматриваю больше их текстов. Их так много. Они сегодня весь день переписывались. Она даже рассказала ему о Сэме. Я бросаю телефон на свою дерьмовую кровать в мотеле. Я не могу принять это. Она доверяет ему. Она проводит с ним время. Он ее друг, и он скоро превратится во что-то большее, если я не вмешаюсь. Но у меня есть еще один козырь в рукаве, я знаю о Рафаэле и Элизе. И я, блядь, более чем готов разоблачить их грязную интрижку. Я сделаю все, чтобы вернуть мою маленькую птичку в свои объятия… даже если для этого придется разбить ее милое сердечко.

***

Я припарковал свой байк в паре улиц отсюда, и теперь я стою в тени на улице, где живет Рафаэль. Я жду, стиснув зубы. Я знаю, что она придет. Я бы поспорил на что угодно, что девушка появляется здесь каждую ночь с тех пор, как Рафаэль начал встречаться с Дав.

Как по команде, подъезжает нелепая розовая машина, и Элиза выходит. Ее собаку запихнули в еще одну из этих нелепых сумочек с завышенной ценой, Элиза звонит в дверь. Я смотрю, как она спорит с ним по внутренней связи, пока она, наконец, не улыбается, и он спускается вниз, чтобы разобраться с ней.

Черт.

Он не приглашает ее наверх. Почему он не приглашает ее наверх? Он больше не хочет ее? Несмотря на ее многочисленные недостатки, Элиза чертовски сексуальна. Может быть только одна причина, по которой Рафаэль не хочет, чтобы она была в его квартире. Дав начинает нравиться ему больше, чем эта дизайнерская кукла Барби.

Мои ногти впиваются в ладони, когда я смотрю, как Элиза разрыдалась на пороге Рафаэля. Он отчитывает ее, объясняет, что она не может остаться, и приказывает ей возвращаться домой. Когда плаксивая хозяйка плачет в голос, глупая собачонка снова начинает тявкать. У меня болит голова. Я, блядь, не могу здесь оставаться.

Я жду, пока Элиза уйдет, опустив плечи, прежде чем снова сесть на свой Харлей. Я следую за ней, прекрасно зная, кого она увидит следующим. И я прав. Она останавливается перед терракотовым многоквартирным домом в центре города. Робин, брат Дав, открывает ей дверь, обеспокоенный, когда видит следы слез на ее идеально накрашенном лице. Она отметает его опасения, махнув рукой, как будто это ничего не значит. Маленькая чертова лгунья.

Итак, я узнал что, Элиза в смятении, но что еще нового? Теперь мне просто нужно дождаться подходящего момента, чтобы причинить вред всем четырем игрокам, вовлеченным в эту маленькую больную игру. Идеальный момент, чтобы вбить клин между Дав и Рафаэлем и убедиться, что они не окажутся вместе.

Еще одна короткая поездка на байке позже, и я снова перед домом Голубки. Свет выключен, кроме того, который она держит включенным в своей спальне. Желание вернуться в ее дом чертовски непреодолимо. Я хочу быть рядом с ней. Я хочу смотреть, как она спит, гладить ее по щеке, вдыхать ее аромат. Я хочу еще одну пару ее трусиков.

Я засовываю руки в карманы, убеждаясь, что улица пуста. Я не должен… но я должен быть рядом с ней. Мне нужно увидеть, что она делает, какой была ее жизнь сегодня. Мне невыносима мысль о том, чтобы ждать ее на улице всю ночь. Она мне нужна.

Я использую запасной ключ, спрятанный под цветочным горшком. Я видел, как она использовала его, когда я украл ее сумку. Я впускаю себя, позволяя запретной дрожи пробежать по моей спине, когда я вхожу в ее личное пространство. Я быстро проверяю, все ли на месте на первом этаже. Я достаю еще одну пару трусиков темно — красных, кружевных из ее корзины, подношу их к носу и наполняюсь ее сладким ароматом. Но этого недостаточно, не в этот раз, поэтому я облизываю их, ощущая вкус ее сахара на языке. Она такая охуенно вкусная. Даже слаще, чем я помню.

Я прячу трусики в карман и поднимаюсь наверх. Дверь в ее спальню осталась приоткрытой, и я чертовски волнуюсь, что она проснется, поскольку у нее чуткий сон. Но на этот раз я привел подкрепление, потому что хочу остаться подольше сегодня вечером. Я хочу поиграть со своей игрушкой, и ничто, черт возьми, не остановит меня.

Я достаю из кармана маленькую обертку, разворачиваю конец и высыпаю белый порошок в стакан с водой, который она держит у кровати, прежде чем, наконец, повернуться к ней лицом. Она спит голая, ночь теплая. Простыни прикрывают все, кроме одного соска, бутон которого затвердел от дуновения ветерка, доносящегося из открытого окна. И вот так просто я становлюсь твердым. Черт, она завораживает. Я едва могу оторвать от нее взгляд.

Искушение прикоснуться к ней чертовски велико, но я заставляю себя держаться на расстоянии. Напиток на ее тумбочке шипит, когда я тихо прохожу через комнату. Ее телефон рядом с ней, вероятно, заполненный еще большим количеством гребаных сообщений от этого самодовольного мексиканского ублюдка. Ее темные волосы разметались по подушке, и она выглядит так же умопомрачительно, как и всегда. Я хочу ее. Я хочу ее так чертовски сильно, что у меня болят яйца.

Довольно скоро я снова оказываюсь перед ее кроватью, едва сдерживая желание прикоснуться кончиками пальцев к ее фарфоровой коже. Шрам это постоянное напоминание о том, что я уже сделал с ней. Прежде чем я могу остановить себя, я протягиваю руку и прикасаюсь к нему. Она не двигается, и мой член набухает, когда я провожу кончиком пальца по всей длине шрама, который портит ее красивое лицо. Я вижу и другие шрамы. Те, что я видел на обложке того журнала. Их так много, маленьких, больших, какие-то глубокие, какие-то нет, а некоторые раны нанесены совсем недавно. Она причиняет себе боль. Она причиняла себе боль в течение очень долгого гребаного времени.

Как только я убираю руку, она шевелится, как будто встревоженная потерей успокаивающего прикосновения к ее щеке. Черт. Она вот-вот проснется, и все же я не хочу уходить. Каждая клеточка моего тела кричит о большем. Я хочу раздвинуть ее ноги и увидеть этот прелестный маленький бутон. Я хочу схватить ее за волосы и почувствовать тяжесть ее темной гривы в своих руках. Но она может проснуться в любую секунду. Чем дольше я остаюсь здесь, тем опаснее это становится. Она почти проснулась… Так близка к тому, чтобы поймать меня.

Ее симпатичный ротик открывается, и она что-то бормочет, а затем ее глаза распахиваются, и я знаю, что мне пиздец… но, может быть, это именно то, чего я хотел все это время.

Глава 11 Дав

Я могу поклясться, что Паркер только что был в моей комнате.

Я тру глаза, бросая взгляд на окно, но я знаю, что это я оставила его открытым. Там больше никого нет, ничего, кроме легкого ветерка, который дует и треплет белые шелковые занавески. Со стоном я поднимаюсь. Наверное, я ожидала слишком многого, надеясь на еще одну ночь непрерывного сна.

Поднявшись с кровати, я закрыла окно. В комнате прохладно, и у меня пересохло во рту. Я тянусь за стаканом воды на прикроватной тумбочке и выпиваю его одним глотком. На вкус он горький, и я морщусь, гадая, не слишком ли долго держала стакан там.

Я уверена, что больше не смогу заснуть, но через несколько мгновений после того, как допиваю свой напиток, я понимаю, насколько я устала. Я возвращаюсь в кровать и натягиваю простыни, зарываясь в одеяло, мои глаза становятся все тяжелее и тяжелее, когда я начинаю засыпать. Должно быть, я представила Паркера прямо там, в моей спальне.

Другого объяснения нет.

***

Паркер снова здесь, но и Рафаэль тоже. Рациональная сторона меня знает, что это сон, но я ничего не могу сделать, чтобы помешать двум миражам, добиться своего, не сейчас, когда они связали меня. Шелковые веревки восхитительно ощущаются на моей коже, удерживая меня в плену, пока двое мужчин кружат вокруг меня, их жестокие намерения заставляют их глаза сверкать тьмой.

Я знаю, что они собираются трахнуть меня, я просто не знаю, кто из них будет первым.

Рафаэль приближается, и я замечаю, что он держит нож. Я начинаю биться в своих оковах, но это бесполезно. Он собирается причинить мне боль, и я смотрю на Паркера, отчаянно умоляя о помощи. Но помощь не приходит. Рафаэль поднимает нож, и я закрываю глаза, чтобы не видеть кровь. Но он меня не режет. Нет, вместо этого он начинает пилить веревки, пытаясь освободить меня.

Вот тогда Паркер теряет самообладание. Он с ревом оживает, нокаутирует Рафаэля и выбивает нож из его досягаемости.

— Ты никогда не уйдешь, — рычит на меня Паркер, когда Рафаэль слабо стонет на земле. — Ты моя, голубка, ты, блядь, моя, и я никогда тебя не отпущу.

Я погружаюсь в какофонию просьб, умоляя его отпустить меня, но знаю, что это бесполезно. Паркер никогда не уйдет. Паркер никогда не отпустит меня. Паркер и я связаны вместе, наша больная, темная связь означает, что мы никогда не расстанемся. Я чувствую, как невидимые нити притягивают меня к нему. С этим невозможно бороться.

— Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя перед ним? — Паркер шипит мне на ухо. — Хочешь, чтобы твой мальчик-игрушка посмотрел, как тебя трахает настоящий мужчина, маленькая птичка?

Я качаю головой, открываю рот, чтобы закричать, но не издаю ни звука. Паркер ласкает меня, мои волосы, мои соски, смущающее мокрое пятно у меня между ног. Он нежно прикасается ко мне. Ласкает меня так, как будто ему не все равно, как будто он совсем не пытается причинить мне боль. Но я его знаю. Я знаю монстра, скрывающегося за его красивым лицом. Ему это нравится: темнота, боль. Наверно теперь он более чем когда-либо настроен, причинить мне боль.

Его пальцы погружаются в мою влажность, и он жестко трахает меня, в то время как с моих губ срывается все больше беззвучных криков. Я ненавижу его, потому что мое тело вибрирует от его грубости. Я ненавижу его, когда он плюется и рычит при каждом движении, но это так чертовски приятно. Я стону, звук, наконец-то, вырывается, в то время как Рафаэль беспомощно наблюдает с пола.

— Мне жаль, — одними губами говорю я ему. — Мне жаль, но я хочу его… Я хочу Паркера, я не хочу тебя. Мне так жаль…

— Продолжай извиняться, — бормочет Паркер мне на ухо. — Продолжай говорить ему, что ты хочешь меня… Что ты меня выбираешь… Я тот, с кем ты в конечном итоге останешься, маленькая птичка… Мы все, блядь, это знаем. Ты моя. Моя собственность. Моя маленькая птичка.

— Нет! — кричу я.

— Да! — огрызается он в ответ. — Моя собственность… моя девочка… моя. Блядь. Женщина.

Я начинаю плакать, но он не обращает на это внимания, продолжая свое жестокое нападение на мое едва сопротивляющееся тело, растягивая меня, причиняя мне боль.

Я ненавижу его.

Я хочу его.

Я люблю его…

***

Я просыпаюсь, вздрогнув. Черт.

У меня тяжелая голова. Мой разум кажется плотным, как будто туман опустился на каждую мысль, а во рту чертовски сухо. Я тру глаза, благодаря свою счастливую звезду, что мираж и все, что последовало за ним, были всего лишь сном. Но есть что-то еще… Что-то, что причиняет боль.

Вставая с кровати, я вздрагиваю, когда чувствую странную тяжесть между ног. Моя рука проскакивает между моих бедер. Моя киска намокла, и я краснею от смущения, когда понимаю, насколько сильно меня возбудил мой грязный сон. Но есть кое-что еще. Что-то холодное и твердое. И это не в моей киске. Оно плотно засело у меня в заднице.

Я продолжаю ощупывать себя, подбегаю к зеркалу на стене и наклоняюсь над ним. И вот она, серебристая металлическая штучка с розовым хрустальным сердечком. Это пробка, и она засела глубоко внутри меня.

Моя рука взлетает, чтобы прикрыть рот, который открылся от шока. Какого хрена? У меня нет анальной пробки, так какого черта эта штука делает внутри меня? Я дергаю её, чтобы вытащить, и от ощущения, которого я никогда раньше не испытывала, у меня слабеют колени. Черт. Как я собираюсь вытащить эту штуку? И, что еще более важно… собираюсь ли я кончить, вытаскивая это из своего тела?

Я прикусываю нижнюю губу и ложусь на кровать, поднимая одну ногу к груди. Мои пальцы обхватывают основание пробки, и я начинаю дергать ее, пытаясь вытащить.

Это приятное ощущение. Так чертовски хорошо, что пока я продолжала я искусала губы до крови. За исключением того, что сейчас я не вытаскиваю её. Нет, я играю с ней, кручу её, толкаю внутрь и наружу, приближая себя все ближе и ближе к невольному оргазму. Я не могу объяснить, как игрушка застряла во мне, и беспокойство скручивает мои внутренности в тысячу узлов. Наконец, я вытаскиваю тихим вскриком, когда она выскакивает из меня. Я чувствую, как сильно это меня напрягло. Еще несколько минут, и я бы кончила от этого. Я отбрасываю её в сторону, не в силах даже взглянуть на эту дурацкую штуковину, и спешу в ванную.

Мои щеки пылают, когда я начинаю оттирать себя. Такое чувство, что я смываю годы грязных секретов в канализацию, и я тру до тех пор, пока мое тело не начинает гореть и краснеть.

Завернувшись в толстое полотенце, я возвращаюсь в спальню, и мой взгляд сразу же устремляется в угол, куда я бросила ту металлическую пробку.

Её там нет.

Мое полотенце падает на пол, когда я подношу руки ко рту. Как её может не быть? Разве я только что не отбросила её сюда в сторону? Разве она не была во мне?

Сразу вспоминаю сумочку, вора. Теперь пробка. Я схожу с ума? Что со мной происходит? Почему я не могу вспомнить самые простые вещи?

Я отодвигаю все заботы на задний план. Я не могу думать ни о чем из этого прямо сейчас. Вместо этого я сосредотачиваюсь на одном человеке, которому всегда удается успокоить мой бешеный ум.

Сэм.

Я так переволновалась, когда не нашла его на его обычном месте прошлой ночью, что сейчас скрещиваю пальцы, кладу немного еды для него в коричневый бумажный пакет и направляюсь в его переулок.

Мое сердце оживает, когда я вижу его там, лежащего на своей импровизированной кровати.

— Сэм! — Бросаюсь к нему, опускаясь на грязный тротуар перед ним на колени. Он не смотрит на меня. — Я искала тебя прошлой ночью. Где ты был? Я так волновалась.

— Мне нужно было кое-что сделать, — бормочет он, указывая на коричневый пакет. — Это для меня?

— Да. — Я передаю ему пакет, и он набрасывается на печенье. — Вчера я кое-что принесла, но тебя здесь не было. Что случилось, Сэм? Где ты был?

— Я же сказал тебе, мне нужно было кое-что сделать.

Мне кажется, или его ответ напряженный и неприветливый? В любом случае, он ясно дает понять, что не хочет дальнейших вопросов. Но я ничего не могу с собой поделать.

— О, Сэм, это ведь не из-за наркотиков, не так ли? — Он продолжает есть, отказываясь смотреть на меня. — Пожалуйста, скажи мне, что это не наркотики. Я очень волнуюсь, Сэм.

— Не беспокойся обо мне, голубка, — говорит он. — У тебя есть дела поважнее, чем беспокоиться о старике, которого все остальные были достаточно мудры, чтобы забыть.

— Я никогда не смогу забыть тебя, Сэм, — твердо говорю я ему. — Ты важен мне. Слишком важен, чтобы забыть.

Он не отвечает, просто молча ест печенье. Я думаю, он просто не хочет сегодня со мной разговаривать, поэтому я пытаюсь взять себя в руки.

— Ну, я лучше пойду, — наконец бормочу я. — Сегодня я работаю в столовой. Хочешь зайти? Сегодня вечер похлебки.

Он качает головой, не глядя на меня.

— Спасибо за еду, малыш.

— Всегда пожалуйста. — Я пинаю камешек, не зная, что делать дальше. Но Сэм даже не смотрит мне в глаза, поэтому я решаю списать сегодняшний день как плохой день для него. Я тихо бормочу "до свидания", но он не отвечает, и я возвращаюсь домой с опущенными плечами.

Остаток дня я провожу в столовой, усердно работая, чтобы заполнить больше голодных ртов, чем мы можем себе позволить. В конце дня я подписываю еще один чек на крупное пожертвование в благотворительную столовую, и заведующая, Велма, горячо благодарит меня. Я просто напряженно улыбаюсь в ответ. Чувство, что я все еще делаю недостаточно, все еще присутствует, убеждая меня, что я никогда не буду достаточно хороша.

Когда я возвращаюсь к себе, мое лицо сияет, при виде Робина, сидящего на пороге моего дома.

— Что ты здесь делаешь? — Спрашиваю я весело, когда мы обнимаемся.

— Подумал, что тебе не помешает компания, — ухмыляется он, поднимая пакет. — Сегодня я принес мексиканскую еду.

Моя улыбка дрогнула, потому что я не хочу есть после всего, что произошло сегодня. Тем не менее, я очень рада видеть Робина, и я приглашаю его зайти. Мы устраиваемся на диване перед телевизором и быстро наверстываем упущенное, пока он уплетает кесадильи, которые принес с собой. Я знаю, что он будет давить на меня из-за еды сегодня вечером, я вижу это по его напряженному поведению. Поэтому я благодарна, когда его телефон начинает пиликать.

— Элиза? — Спрашиваю я. Он кивает, стонет и запускает пальцы в волосы. — Может быть, тебе стоит попросить ее присоединиться.

— Элизу? — Робин выглядит потрясенным и смеется. — Что, ты не насмотрелась на нее, когда ходила по магазинам на днях?

— Я просто подумала, что было бы забавно посмотреть фильм втроём.

Я невинно улыбаюсь. Если Робин и видит, что я делаю это только потому, что хочу отвлечь его, он этого не показывает, но выглядит подозрительно.

— Может быть, — наконец бормочет он, его глаза загораются идеей. — Я сделаю это при одном условии.

— Каком?

— Ты тоже приглашаешь свою новую пассию. — Робин озорно улыбается. — Например, Рафаэля.

— Ты хочешь встретиться с ним? — Несмотря на мой напряженный день, я ловлю себя на том, что ухмыляюсь, когда мой брат кивает. — На самом деле это неплохая идея. Как я выгляжу? Не очень? Я работала весь день.

— Ты выглядишь великолепно, — настаивает брат. — Теперь звони ему. Я хочу встретиться с этим загадочным парнем, от которого ты так без ума.

— О, заткнись, — бормочу я, но по какой-то причине не могу сдержать улыбку на лице. — Хорошо, я позвоню ему. Элиза не будет возражать?

— С чего бы это?

— Я не знаю, просто спросила.

— Просто позвони ему уже, — смеется Робин. — Посмотрим, стоит ли он того, чтобы ты волновалась.

Глава 12 Нокс

Белый порошок, который я добавил в воду Дав, действует как заклинание. Она отключилась в считанные минуты, развязывая мне руки делать с ее телом все, что я захочу. Она даже не просыпается, когда я стягиваю с нее одеяло. Для такого чутко спящего человека она сейчас в глубоком сне и ни за что не проснется. Я тщательно дозировал порошок, чтобы не навредить ей, а также убедился, что она будет крепко спать все время, пока я с ней играю.

После того, как я стягиваю с нее одеяло, я трачу некоторое время просто на то, чтобы полюбоваться ее потрясающим обнаженным телом. Шрамы портят ее конечно, но они не умаляют ее красоты. Она прекрасна в безобидном смысле, который поражает меня до глубины души. Ее упругие розовые соски торчат, просто умоляя меня взять их в рот. Ее киска обнажена воском, за исключением полоски темных волос, спускающейся к ее сладкому центру. Однако она болезненно худая, ее кости выступают из-под перламутровой кожи.

Дав губит себя. День ото дня она становится слабее, тоньше и все больше поддается расстройствам, преследующим ее разум и тело. Я клянусь себе, что сделаю всё для неё, чтобы убедиться, что с ней все будет в порядке, что она будет правильно питаться, и что она больше не будет морить себя голодом. Но у меня заканчивается терпение. Мне нужно прикоснуться к ней. Мне нужно почувствовать ее шелковистую кожу под кончиками пальцев. Я протягиваю руку, кладу ей на живот. Я ожидал, что она холодная, но под кожей у нее теплая, горячая кровь.

Я стону.

Свободной рукой я лезу в карман и достаю игрушку, которую купил специально для нее. Я увидел это в магазине пару недель назад и купил, сразу представив Дав, уже фантазируя о том, чтобы засунуть это в ее узкую маленькую попку. Я до сих пор помню, как лишил ее девственности, во всех дырочках сразу, пока она корчилась от удовольствия и боли. Сегодняшний вечер будет еще лучше, потому что сегодня Дав не сможет сопротивляться.

Мои пальцы блуждают по ее телу, исследуя каждый запретный дюйм. Я кладу их под ее груди, ощущая их тяжесть в своей ладони. Наконец-то прикосновение к ней кажется чертовски реальным. Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, задыхаясь, шепчу ее имя. Я хочу, чтобы она проснулась. Чтобы увидела меня. Осознала, что я тот, кто был рядом все это время. Но я борюсь с желанием и вместо этого глажу ее, позволяя своим кончикам пальцев снова ознакомиться с частями ее тела.

Боже, она прекрасна. Ее фарфоровая кожа, испорченная шрамом, который я ей оставил, и теми, которые она сама себе нанесла, мерцает в лунном свете. Мой член такой твердый, что натягивает ткань джинсов, и я не медлю, сжимаю его в кулаке. Я вытаскиваю его, поглаживая своей впечатляющей длиной обнаженное бедро Дав. Моя предварительная сперма размазывается, отмечая ее как мою собственность, когда я сильнее поглаживаю себя, чтобы вытянуть семя из своих яиц.

Я не могу удержаться, чтобы не потянуться между её ножек. Двумя пальцами я раздвигаю ее шелковистые складки, позволяя своей слюне стекать с моих губ на ее горячий маленький центр. Я втираю её, стону, когда она шевелится во сне, так хочется большего.

Я хочу, черт возьми, сожрать ее.

Повертев в руках пробку, которую я принес с собой, я подношу ее ко рту и смачиваю слюной. Затем я играю с ней, водя игрушкой по ее перламутровому телу, прикасаясь к каждой ее частичке, поглаживая кончиком по ее твёрдым соскам, легко скользя по животу и между ее половых губок. Она мокрая. Всегда так чертовски готова для меня, умоляет меня сделать больше с ее милым, бессознательным маленьким телом. Боже, я так сильно хочу ее трахнуть. Желание скручивает мои внутренности, требуя, чтобы я уступил тьме, которая стремится нанести ущерб Дав. Но я не могу. Я должен сопротивляться еще некоторое время.

Я начинаю дрочить на нее. Сначала один палец, затем два, затем три, растягивая ее тугую маленькую щелку так сильно, как только могу. Мой член, блядь, истекает предварительной спермой. Я хочу быть внутри нее, но мне нужно продолжать бороться с этими побуждениями. Вместо этого я жестко вталкиваю в нее пальцы, играя с ее задницей с помощью пробки, которую принес. Скоро она проскользнет, наполнит ее, растягивая её задницу так, как нужно, чтобы она неизбежно приняла в нее мой член. Я вставляю пробку на добрый дюйм, растягивая ее сладкое отверстие. Я играю с ней одной рукой, другой массирую свой пульсирующий член. Наконец, я полностью проталкиваю пробку, ее задница проглатывает её, с губ Дав срывается вздох, и ее глаза распахиваются. Я делаю паузу. Я убежден, что она проснулась, но эти красивые глаза снова закрываются, спасая меня от ареста. Она стонет во сне, беспокойно вздрагивая, когда ее тело принимает мой дар.

Я так чертовски отчаянно хочу кончить. Я хочу наполнить ее, отмечая ее как свою. Но мне нужно бороться с этими инстинктами. Мне нужно сдерживаться, пока…

Я трахну ее достаточно скоро.

Тем не менее, я не могу устоять перед желанием провести головкой члена по ее губам, оставляя за собой влажный след. Розовый язычок голубки высовывается, слизывая остатки моей предварительной спермы, и она улыбается во сне. Какая хорошая девочка. Я хочу вознаградить ее, поэтому еще немного играю с ней. Пальцы исчезают в ее мокрой киске, в то время как другая моя рука закручивает пробку в ее узкую маленькую дырочку. Я мог бы часами заниматься этим, играя с ней, показывая ей, что такое удовольствие. Но меня арестуют, если я задержусь здесь. Действие порошка скоро пройдет, и я уже рискнул быть пойманным, когда ее глаза открылись в первый раз. Черт возьми, черт, будет трудно оставить ее. С ее приоткрытым ртом и моей спермой, все еще блестящей на ее губах, мне требуется все моё самообладание, чтобы не трахнуть ее сейчас.

Я отрываюсь от кровати Дав. Но становится поздно или, скорее, рано.

Она будет сонной и растерянной, когда проснется. Я хотел бы быть здесь, чтобы сделать все лучше, но я не должен. Мне нужно убраться к чертовой матери из дома Дав. Я подумываю о том, чтобы вытащить пробку, но решаю оставить её, чтобы больше поиграть с разумом Дав. Ухмыляясь ее беспокойной фигуре, я делаю быстрое фото на свой телефон, прежде чем выйти из комнаты.

Я позволяю себе расслабиться и вспоминаю о пакете сладких булочек, который я купил для Сэма. Я беру его из багажника байка и направляюсь в переулок, который он называет домом.

Мой новый друг прислонился к кирпичной стене здания позади него и, кажется, взволнованным, когда видит меня.

— Принес мне что-то хорошее?

— Они немного остыли, но все равно должны быть вкусными. — Я передаю ему пакет и сажусь, скрестив ноги, напротив него. — Надеюсь, ты голоден.

Он кивает, приветствуя меня, и принимается за еду. Ему не нужно выражать свою благодарность, его теплые глаза говорят сами за себя.

Мы сидим вместе в дружеской тишине, пока он расправляется с едой. Я понимаю, что мне нравится Сэм. Он первый человек, за всю жизнь, с которым я хочу быть рядом, с которым я хочу быть друзьями. Он не давит, не раздражает меня. Он просто принимает меня со всеми моими недостатками.

— Скоро увидимся? — Спрашиваю я, когда беру себя в руки, и глаза Сэма встречаются с моими. Интересно, знает ли он, что я чувствую. Как много значит для меня этот простой момент.

— Очень скоро, — усмехается он в ответ. — Спасибо за еду.

Я поднимаю руку в молчаливом приветствии и оставляю его там. Сегодня мое сердце не такое холодное.

***

На следующее утро я просыпаюсь рано и решаю сопротивляться своему непреодолимому желанию повсюду следовать за Дав. Вместо этого я решаю проведать скользкого фотографа Рафаэля. Мне нужно узнать о нем больше. Мне нужно знать, серьезно ли он относится к Дав, или он трахается с кучей других сук за ее спиной.

Я следую за ним от его квартиры до офисного здания, где он работает. Я иду в булочную, покупаю еду, которую не буду есть, пока присматриваю за парнем. Я наблюдаю, как он общается с группой великолепных моделей через стеклянные стены, которые окружают его офис. Парень хоть и выглядит небрежно, но он идеальный джентльмен. Он не прикасается ни к одной из них неподобающим образом, не флиртует, не позволяет взглядам девушек отвлекать его от выполнения своей работы. Он классный актер.

Я стискиваю зубы, в ожидании, когда он закончит. Позже он встречается с женщиной, но это похоже на деловую встречу, они приветствуют друг друга крепким рукопожатием. Я начинаю понимать, что этот парень серьезно относится к Дав. Он хочет ее. Он не собирается ничего делать, чтобы испортить свои шансы, и это меня бесит, потому что я хочу свою маленькую птичку для себя.

Позже я паркуюсь в боковой аллее недалеко от дома Дав. Я наблюдаю, как Робин, ее брат, заходит и решаю использовать приложение, которое я установил на телефон Дав, чтобы прослушать их разговор. Я слышу глупую гребаную идею ее брата пригласить Элизу, а затем и Рафаэля тоже. Я широко улыбаюсь. Чертовски идеально.

Пришло время раскрыть секреты.

Рафаэль прибывает первым, и дуэт брата и сестры приветствует его с волнением. Элиза подъезжает модно поздно, и я внимательно слушаю разговор через прослушку, когда они все встречаются в доме Дав:

— Это Элиза, — представляет Робин свою девушку. — Элиза, это Рафаэль, друг Дав.

— Ты выглядишь знакомо, — с намеком мурлычет Элиза. Боже, хочу быть гребаной мухой на стене в этой комнате. Хотел бы я сейчас увидеть выражение лица этого самодовольного ублюдка.

— Да, я думаю, мы вместе снимались пару месяцев назад, — отвечает Рафаэль.

Почему он звучит так чертовски спокойно? Он не должен быть спокойным. Он должен дрожать в своих гребаных ботинках.

— Я помню тебя. Элиза Ховард, не так ли?

— Да, — отвечает сука. — Я тоже тебя помню.

Бьюсь об заклад, ты, блядь, помнишь его каждый день, думаю я про себя. Ты пыталась залезть к нему в штаны в течение гребаных месяцев. Жаль, что он смотрит только на мою девочку. Он ни за что не даст тебе то, чего ты, блядь, хочешь.

Я слушаю их неловкий разговор, пока продолжается вечер, бездумно просматривая Instagram Дав. Я блядь больше не могу сопротивляться. Мой аккаунт в любом случае бесполезен, Дав ни за что не догадается, что это я.

Я комментирую что-то общее на одной из мрачных фотографий города и слушаю, как ее телефон переключается на передачу звука.

— О, мисс Популярность, — поддразнивает ее Робин. — Кто там?

— Просто уведомление, — хихикает Дав. — Я проверю позже.

Это меня бесит. Я хочу, чтобы она посмотрела это сейчас, поэтому я оставляю еще один комментарий.

— Похоже, один из этих фанатов довольно настойчив, — смеется Рафаэль. — Ты должна ответить, голубка.

— О, хорошо. — Я представляю, как она берет свой телефон. Удивленное выражение на ее лице, когда она видит мой комментарий. Я представляю, как ее пальцы молниеносно бегают по экрану, чтобы напечатать ответ.

Я смотрю на свой собственный комментарий, и пока жду.

«Хорошая картинка. Это ты на обложке журнала Void в этом месяце»?

Ее ответ приходит мгновение спустя.

«Как ты это узнал? В моем профиле нет моих фотографий».

Я усмехаюсь про себя, быстро набирая другой ответ.

«Давай считать, что я твой тайный поклонник. Я много чего знаю».

«Хорошо… Что ж, я рада, что у моей работы есть поклонник».

«Я не фанат твоей работы. Я твой поклонник».

— Уже закончила? — Рафаэль вмешивается, и я понимаю, что трое других сидят в неловком молчании, ожидая, пока Дав закончит, что заставляет меня улыбаться еще шире.

— Конечно, — поспешно говорит Дав. Я представляю, как она кладет телефон в карман. — Прошу прощения. Давайте вернемся к нашему вечеру.

— Да, давай, — думаю я про себя, ухмыляясь и ожидая, когда кот выпрыгнет из мешка. Это всё становится чертовски лучше с каждой чертовой секундой.

Глава 13 Дав

Я хочу прикоснуться к себе.

Желание заниматься этим долгое время отсутствовало в моей жизни. Будучи воспитанной довольно традиционно, я никогда не могла избавиться от чувства вины, которое окружало удовольствие моего собственного тела. И все же, лежа сегодня утром в постели, я ловлю себя на том, что жажду удовольствия, которое могу дать только себе.

Осторожно, мои пальцы находят путь между моих бедер, касаясь моего разгоряченного центра. Мои зубы впиваются в нижнюю губу. Прошло много времени с тех пор, как я испытывала оргазм, и желание приблизиться все ближе и ближе становится непреодолимым. Крепко зажмуриваю глаза, чтобы представить, что это кто-то другой делает со мной, я начинаю массировать свой клитор и подводить себя к краю.

Но, как и в любой другой раз, когда я это делаю, происходит одно, и тоже. В моем сознании появляется Паркер, его мрачное красивое лицо искажено болезненной гримасой. Я ничего не могу с этим поделать. Моя одержимость этим ублюдком не ослабевает даже спустя восемь лет после того, как он разрезал мое лицо. Хотелось бы мне, чтобы я не была так одержима человеком, который разрушил мою жизнь. Но тот факт, что его тело так и не было найдено, заставляет меня думать, что он все еще где-то рядом. Наблюдает за мной. Я не могу избавиться от этого чувства, и это только усиливает мое возбуждение, когда я выдыхаю стон, мои пальцы дрожат над моей обнаженной влажностью.

Я подбираюсь ближе, мои пальцы работают все более отчаянно, пока я пытаюсь выкинуть образ этого ублюдка из головы. Но ничего не помогает. Паркер Миллер прочно засел в моем мозгу, отказываясь уходить. Я уже так близко, что чувствую вкус оргазма на кончике языка. Со стоном я погружаю в себя два пальца, доводя свою мокрую киску до оргазма, который ускользает от меня, если я не думаю о нем. Я пытаюсь обмануть себя, заставить образ Рафаэля всплыть в моем сознании, но это не работает.

Мое тело не хочет Рафаэля, оно хочет Паркера.

Мои губы приоткрываются, когда я чувствую, как оргазм вырывается из моего тела. Но это не приносит никакого облегчения. Нет, вместо этого это наполняет меня чувством вины, напоминая мне, насколько я сломлена. Что я никогда не смогу чувствовать себя лучше, пока не будет найдено тело Паркера.

Расстроенная, я встаю с кровати. Сейчас раннее утро, но я измучена мыслями в своей голове. Я принимаю обжигающе горячий душ, чтобы смыть остатки своих грехов. Бьющаяся вода окрашивает мою кожу в оттенки красного, и я стону, избегая области между ног. Я боюсь, что любая дополнительная стимуляция снова приблизит меня к оргазму.

Сильная потребность наказать себя за то, что я только что сделала, чертовски ошеломляет. Мои глаза находят бритву в душе, ту, которую я использую, чтобы держать свою киску обнаженной. Чтобы разобрать её, требуется всего мгновение. Держу в руках сверкающее серебряное лезвие бритвы. Чтобы снова погрузить его в свою кожу, разрезая, снимая давление под кожей.

Голоса звенят в моих ушах. Робин. Моя мать. Мой отец. Мой психотерапевт. Сэм. Дорогой, дорогой Сэм. Они осудили бы меня за то, что я собираюсь сделать. Они были бы так разочарованы, узнав, что я вернулась к своим старым привычкам, к тем, от которых я годами убегала. Но я ничего не могу с собой поделать. Чувство вины слишком велико.

Лезвие вонзается в кожу. На этот раз я делаю глубокий порез, потому что ничто, кроме самой невыносимой боли, самой темной крови, не успокоит мои нервы. Моя алая кровь смешивается с водой. Боль ослепляет, и лезвие бритвы выпадает из дрожащей руки. У меня сильное кровотечение, но на этот раз боль не помогает, а только усугубляет ситуацию. Я сожалею, что сделала это, и все же я не останавливаю кровь. Мой больной мозг убедил себя, что это то, что мне нужно, чего я заслуживаю. Я вечно наказываю себя за мысли в своей голове, о которых знаю только я.

Я знаю, чтобы сделала моя мать. Она бы выписала чек моему психиатру, и он снова накачал бы меня таблетками. Таблетки никогда не помогали. Они просто заставляли меня погрузиться в сон и оцепенение.

Я все еще причиняю себе боль, просто чтобы я могла почувствовать, черт возьми, что-то.

Я выхожу из душа и перевязываю руку, одеваюсь. От пореза на моей одежде остаются темные капли красной крови. Кровь впитывается в черную ткань, исчезая. Если бы только мои проблемы могли сделать то же самое.

Я хочу пойти навестить Сэма, поэтому я кладу немного еды в бумажный пакет на кухне, надеваю черную кожаную куртку и запираю дом, когда ухожу. Сэм, как и я, рано встает, и когда я подхожу к переулку, я вижу, что он сидит, прислонившись к стене. Робкая улыбка озаряет его лицо, когда он видит меня.

— Есть что-нибудь хорошее для меня? — Спрашивает он с усмешкой.

Он выглядит измученным и уставшим, как черт, и в сотый раз я ловлю себя на мысли, что хотела бы, чтобы он принял мое предложение отдохнуть, по крайней мере, в номере мотеля. Но я знаю, что он этого не сделает, он слишком горд, чтобы принять такую помощь.

— Как и всегда. — Я вручаю ему пакет, мои глаза осторожно осматривают окрестности в поисках следов игл. Но там ничего нет. Кажется, Сэм сегодня чист.

Я сажусь рядом с ним на землю, не заботясь о том, что испачкаю одежду. Я здесь ради Сэма, а не для того, чтобы беспокоиться о своей внешности. Он копается в еде, не говоря много, и мое сердце бьется от неуверенности, жаждущей отсрочки в виде нескольких успокаивающих слов от моего друга.

— Все в порядке? — Спрашиваю я. Сэм кивает, но не смотрит на меня. — Ты кажешься таким далеким…

— Я здесь, голубка. — Он кладет бумажный пакет и тянется к моей руке. По какой-то необъяснимой причине мои глаза наполняются слезами, и я вытираю их свободной рукой. — Что случилось, малыш?

— Я просто… — Я качаю головой, смеясь, чтобы осветить ситуацию. — Я чувствую себя одинокой.

— Ты не одна, у тебя есть я.

— Но…

— Никаких но. — Сэм широко улыбается. — Я всегда здесь для тебя, голубка. Знаешь почему?

— Почему? — Шепчу я.

— Потому что я беспокоюсь о тебе, — продолжает он. — Я беспокоюсь о тебе, как о своей собственной дочери. Я люблю тебя, как люблю своего ребенка. И я хочу, чтобы ты знала, даже если ты потеряешь меня или кого-либо в своей жизни, эта любовь останется. В твоем сердце, в твоих воспоминаниях, в твоем разуме. Ты понимаешь?

Это самое большее, что он мне открыл, и слезы снова жгут мне глаза.

— Спасибо, Сэм. Я знаю.

— Хорошо. — Он берет пакет и снова начинает есть, глядя на меня с теплой улыбкой. — Помни, что я тебе сказал.

— Такое чувство, что ты прощаешься, — бормочу я. — Ты куда-то уходишь?

— Не дождешься, — ухмыляется Сэм с набитым ртом. — Ты застряла со мной, малыш.

— Хорошо. — Я снова смеюсь, беря себя в руки. — Тогда скоро увидимся.

— Очень скоро, — улыбается он в ответ.

Я наклоняюсь, чтобы снять упаковку с еды, и когда я это делаю, мой рукав задирается, обнажая перевязанную руку. Я вижу, как взгляд Сэма устремляется на это, и я быстро опускаю рукав.

— Голубка. — Я игнорирую его, комкая бумагу, отвлекаясь на шуршащие звуки. — Голубка, посмотри на меня.

Я не могу потому что, если я это сделаю, я буду плакать и захочу рассказать ему правду. Что я развалина. Что я не могу не причинять себе боль. Я все еще верю, что заслуживаю этого.

— Голубка, ты этого не сделала.

— Мне жаль, — выдыхаю я, но слезы не льются.

— Ты не можешь продолжать это делать, малыш. Ты не можешь продолжать причинять себе боль.

— Я знаю.

— Тогда зачем делаешь?

— Потому что я этого заслуживаю.

— Вот это настоящая чушь собачья. — Сэм хватает меня за неповрежденную руку и притягивает ближе. — Голубка, я беспокоюсь о тебе.

— Не надо.

— У тебя есть кто-нибудь, с кем ты можешь поговорить?

— У меня есть Робин.

— Но ты ведь не скажешь ему, правда? — Я молча качаю головой. Сэм знает меня лучше, чем я знаю себя. Я ни за что не пойду к своему брату с этими проблемами. Я не хочу его беспокоить. — Голубка, тебе нужно поговорить с кем-нибудь об этом. Тебе нужно прекратить это, завязать с чувством вины.

Я киваю, но мы оба знаем, что я притворяюсь. Сэм не знает о Паркере. Он никогда не спрашивал, откуда у меня шрам на лице, и я никогда не рассказывала ему. Если я это сделаю, это только сделает вещи более реальными.

— Мне нужно идти, — бормочу я, отстраняясь от него. Я пытаюсь скрыть свое разочарование, когда он позволяет моей руке выскользнуть из его руки. — Мне жаль, Сэм. Я постараюсь справиться, обещаю.

— Так лучше, — бормочет он. — Потому что ты нужна мне здесь, малыш. Кто еще будет читать мне нотации в твое отсутствие?

У меня получается слабый смешок.

Мы машем друг другу на прощание, и я ухожу от него с сияющей улыбкой на лице, несмотря на слезы.

У меня всегда будет Сэм. В этом я уверена.

***

Рафаэль писал мне весь день, а я отвечала невнятными ответами. Я не могу заставить себя полюбить его. Это слишком. Слишком много, чтобы справиться, когда мой разум все еще не оправился от первого мужчины, в которого я влюбилась.

Мой инстинкт самосохранения дает о себе знать, и я отправляю сообщение Робину, спрашивая его, не хочет ли он прийти. Он быстро реагирует, как будто чувствует, что что-то не так. Он предлагает принести немного еды, и я соглашаюсь. Мне нужно заставить его думать, что я хотя бы частично в порядке. Кроме того, я даже не помню, когда в последний раз ела, и у меня болит живот. Мне придется что-то впихнуть в себя, если я хочу выжить. Но так ли это?

Я встряхиваюсь, чтобы избавиться от этой мысли. Я никогда не позволяю себе уходить мыслями в самые мрачные места. Слишком трудно выбраться из них обратно.

Робин приходит ровно через тридцать минут и приносит блюдо с лазаньей. Я уверена, что он чувствует, что что-то не так, с того самого момента, как появляется на моем пороге. Я разогреваю лазанью в духовке, и мы устраиваемся перед телевизором. Мы едим прямо из одной тарелки, за что я ему благодарна, потому что, по крайней мере, он не увидит сколько я не доела.

— Ты снова поранилась, голубка? — Я перевожу взгляд на брата. В любой другой день я бы стала отрицать это, но что-то мешает мне покачать головой.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто ощущение. — Он так хорошо меня знает.

— Я.. Я должна была, — бормочу я.

— Дав. — Я отказываюсь смотреть на него, ковыряя подгоревший сыр на блюде. — Дав, я думал, ты больше этим не занимаешься.

Я этого не делала уже несколько месяцев. Я думала, что мне становится лучше, но сегодня я достигла своего предела. Я ничего не могла с собой поделать. Я должна была причинить себе боль. Я это заслужила. Но все это слишком сложно выразить словами для моего брата, поэтому вместо этого я просто прикусываю нижнюю губу, надеясь, что он оставит эту тему.

— Я просто пытаюсь тебе помочь.

— Я знаю, — шепчу я.

Есть так много других вещей, которые я хочу сказать. Например, что он не сможет спасти меня, никто не сможет. Что я не достойна его помощи. Что он должен тратить свое драгоценное время на кого-то, кого он действительно может сделать лучше. Что для меня нет надежды. Вместо того чтобы сказать что-либо из этого, мой рот остается плотно закрытым, мои глаза прикованы к экрану телевизора, но я ничего не вижу.

— Я хочу, чтобы тебе стало лучше. Разве ты не хочешь того же?

— Я не думаю, что получится, — выдавливаю я.

— Конечно, получится. — Он нежно сжимает мою руку, и я стараюсь не морщиться, потому что сегодня я повредила именно эту руку. — Я верю в тебя, голубка.

— Я не знаю, — мне удается усмехнуться. — Ты единственный, кто так слепо верит в меня.

— Потому что я знаю, что ты можешь это сделать. — Я качаю головой. — Пожалуйста, голубка. Ты должна попробовать. Для меня. Для твоего друга, Сэма. Для Рафаэля.

Мои глаза останавливаются на нем.

— Рафаэля?

— Он тебе нравится? — Я киваю. — Ну, как ты думаешь, что бы он почувствовал, если бы узнал об этом?

— Он знает, — бормочу я. — Он видел шрамы. Он считает, что они прекрасны.

— Тебе нужно прекращать это ради каждого из нас, ты нужна нам здесь, — говорит мне Робин. — Ты мой свет голубка, у тебя получится.

— Спасибо. — Я вытираю глаза, хотя слезы так и не упали, затем занимаюсь уборкой кофейного столика. Я останавливаюсь, подбирая слова. — Робин, если тебя не затруднит… Не мог бы ты остаться на ночь?

— Конечно, — отвечает он.

— Ты не встречаешься с Элизой сегодня вечером?

— Ты мой приоритет, голубка.

— Спасибо, — слабо улыбаюсь я.

Я не хочу быть обузой для своего брата. Ненавижу мысль о том, что он отказывается от всего, чтобы проводить время со мной. И все же я нахожу себя благодарной за его жертву.

Если бы он не остался со мной сегодня вечером, я знаю, что снова причинила бы себе боль.

Глава 14 Нокс

Попасть в квартиру Дав становится слишком просто. Это заставляет меня беспокоиться о том, что кто-то еще вломится, воспользовавшись тем, что она крепко спит. Она недостаточно осторожна. Я делаю мысленную заметку рассказать об этом Сэму, убедить его втолковать это моей маленькой птичке, поскольку я не могу.

Найдя ее ключ под тем же цветочным горшком, где он всегда находится, я снова легко прокрадываюсь, прибыв в ее дом среди ночи. Я наконец-то получил столь необходимый отдых после нескольких недель слежки за ней днем и ночью, но я все еще злюсь на себя за то, что не пришел сюда раньше. Я должен внимательнее следить за ней. Кому, черт возьми, нужен сон? Все, что мне нужно, это она, моя маленькая птичка.

В доме, как всегда, тихо, все огни выключены, кроме ночника в спальне Дав. Сначала я иду в ванную, роюсь в ее белье, как и всегда. Мои пальцы обхватывают ее трусики, на этот раз дерзкие хипстерские, простые черные кружева. Я вдыхаю ее аромат. Розы. Боже, я хочу ее. Становится все труднее держаться от нее подальше, убеждать себя, что я не должен просто врываться в ее спальню и предупреждать ее о своем присутствии. Ну и что, если она сопротивляется? Я могу легко убедить ее, что ей не нужна такая жизнь. Не нужно покровительство Робина или его глупой, фальшивой подружки. Она будет скучать по Сэму, это точно, потому что я бы тоже скучал. Но все остальные люди одноразовые. Включая этого придурка-фотографа, который неустанно пытается пробиться в жизнь Дав. Я разберусь с ним достаточно скоро.

Пока я просматриваю ее вещи, меня настораживает шум. Но когда я оборачиваюсь, там ничего нет. Дом все еще погружен в ночи, и никакого движения вообще. Должно быть, мне это показалось.

Я продолжаю перебирать ее вещи, отмечая в уме каждую мелочь, которую она внесла в квартиру с тех пор, как я был здесь в последний раз. Но это не так уж много. Дав на самом деле не ходит по магазинам, если только она не покупает что-нибудь для Сэма. Это заставляет меня беспокоиться о том, сколько она ест. Я помню ее скелетообразное тело, когда я играл с ней ночью. Она была болезненно худой, истощенной. Я бы позаботился о ней лучше, чем она. Если бы только она это позволила.

— Какого хрена ты творишь?

Я оборачиваюсь. Брат Дав, Робин, стоит в дверном проеме, а мое сердце бьется с бешеной скоростью. Он одет в пижаму. Я понимаю, что он, должно быть, пришел, чтобы провести ночь с Дав.

Черт. Черт. Черт.

Я должен был знать, что сегодня я был недостаточно осторожен. Я даже не проверил подъездную дорожку на наличие его машины, мне так не терпелось попасть в дом Дав и увидеть ее снова. Но он здесь, во плоти. И когда его глаза окидывают меня взглядом, его осеняет осознание, как будто кто-то ударил его арматурой. Он знает, кто я. Он знает, что я сделал. И теперь он собирается прервать мою фантазию о голубке. Но я не могу этого допустить.

— Святое дерьмо, — бормочет он. — Это ты.

Я подхожу к нему, но он поднимает свой телефон в качестве предупреждения. Я говорю медленно, приглушенным тоном, потому что не хочу разбудить Дав.

— Все в порядке. Я друг Дав, я просто проверяю ее, потому что…

— Ты думаешь, я идиот? — Робин шипит на меня.

Его взгляд полон чистого отвращения, и он рычит на меня, очевидно, узнав меня. Я помню синяк, который он нанес Кейду, перепутав нас много лет назад. Знает ли он, что я не мой брат? Он понял, что я вовсе не мертв?

— Я уже вызвал полицию. Игра окончена. Убирайся нахуй подальше от вещей моей сестры.

Моё сердце грозит выпрыгнуть прямо из груди. Впервые блядь в своей жизни я так напуган, не потому что знаю, что меня арестуют, а потому что знаю что потеряю Дав, если попаду в тюрьму.

И я не могу этого допустить. Я не могу потерять Дав. Даже если это означает…

— Черт, — бормочу я.

— Да, черт возьми, это так, — с отвращением рычит Робин. — О чем, черт возьми, ты думал? Ты думал, что тебя не поймают? Я бы сам убил тебя за то, что ты с ней сделал, больной ублюдок. Отойди от ее вещей. Я не буду повторять дважды.

Я отодвигаюсь от корзины для белья. Одна моя рука убирается за спину, в то время как я поднимаю другую в знак капитуляции. Мое сердце бьется со скоростью миллион миль в минуту, и я знаю, что это добром не закончится. Быть пойманным никогда хорошо не заканчивается.

Возможности проносятся у меня в голове. Я мог бы убежать. Но потом Робин рассказал бы Дав о том, что он знает, и она провела бы всю жизнь, оглядываясь через плечо. Я бы никогда не смог заполучить ее.

Другой вариант — избавиться от человека, который только что поймал меня. Я убивал раньше. Я мог бы убить снова. Но когда я смотрю на человека передо мной, я вспоминаю, как много он значит для Дав, он один из редких ярких огней в ее жизни. Я не могу отнять у нее Робина. Но какой, блядь, у меня выбор?

Я бросаюсь на него, сжимая пропитанную хлороформом тряпку, которую вытащил из-за пояса. Его глаза расширяются, но я слишком быстр, и он, блядь, не может меня остановить. Я прижимаю тряпку к его рту, задерживая дыхание, пока он борется. От запаха у меня тоже кружится голова, и мое быстро бьющееся сердце не помогает. Но я не могу остановиться сейчас. Я должен пройти через это. Я должен избавиться от Робина.

Тело брата Дав обмякает в моих руках. Ублюдок тяжелый, и я осторожно укладываю его на пол, произнося ругательство за ругательством, размышляя, что делать дальше. Но в любом случае, я поверну это, для Робина нет счастливого конца. Нет, если я хочу сохранить Дав в своей жизни. Он никогда не позволил бы нам быть вместе. Нет, он будет следить за мной еще пристальнее. Я должен избавиться от него.

Я пинаю корзину для белья, на этот раз ругаясь вслух. Я молюсь, чтобы Дав не проснулась, пока я тащу Робина через гостиную. Его бессознательное тело тяжелое, и я благодарю свои счастливые звезды, когда понимаю, что на улице никого нет. Я многим рискую ради Дав. Я должен, потому что мы принадлежим друг другу.

Я подвожу свой байк ближе и сажаю Робина перед собой, осторожно выезжаю. Последнее, что мне нужно, это чтобы меня остановили копы, хотя какая-то извращенная часть меня почти надеется, что это произойдет. Я не хочу убивать Робина. Я хочу, чтобы он исчез. Позволил мне иметь свой собственный счастливый конец. Но этого не произойдет, не так ли?

Я подъезжаю ближе к мотелю, где есть мусорная площадка. Робин начинает шевелиться к тому времени, как я добираюсь туда, и моя собственная нечистая совесть тяжело давит на меня, когда я оставляю его неподвижное тело на земле. Черт. Я не могу этого сделать. Я не могу убить его. Я не хочу причинять боль Дав. Я хочу сделать ее счастливой, а не несчастной от горя. Но у меня нет выбора.

Я вытаскиваю пистолет, который купил у парня в паре переулков от Сэма, на всякий случай. Я предполагаю, что на всякий случай момент происходит прямо сейчас. Направив ствол на Робина, я громко стону, проводя рукой по волосам. Именно тогда брат Дав просыпается, и я на мгновение ошеломлен, наблюдая, как он поднимается, дезориентированный и напуганный. Затем он смотрит в дуло моего пистолета.

— Нет, — бормочет он. — Ты не собираешься меня убивать. Я не позволю тебе уйти с этим. Ты никогда не сможешь заполучить ее.

— Я должен, — бормочу я.

— Ты этого не сделаешь. — Нотка отчаяния в голосе Робин заставляет меня задуматься. — Мы можем договориться. Тебе не обязательно это делать. Я никому не скажу.

Он лжет, и мы оба это знаем. Если я отпущу его сейчас, он побежит прямиком к копам, а я не могу этого допустить. Я не могу потерять Дав, ни сейчас, ни когда-либо.

— Я человек, — хрипит Робин. — Не убивай меня… Я заслуживаю того, чтобы жить… Я заслуживаю того, чтобы…

Выстрел раздается в темноте. Пистолет выпадает у меня из рук. Впервые за несколько десятилетий я чувствую, как слезы щиплют мне глаза. Он не оставил мне выбора.

***

Несколько часов спустя, ближе к утру я выпил полбутылки виски, и я чертовски расстроен, когда появляюсь на улице Сэма. Старик свернулся калачиком на своей импровизированной кровати. Рядом лежит ложка, а из его руки торчит игла. На этот раз я не обращаю на это внимание. Я не могу, мой разум слишком занят тем, что я только что сделал.

— Рано встал? — Сэм спрашивает меня, вытаскивая иглу. Его зрачки безумно расширены, но он, кажется, в основном не в себе. Он избавляется от улик своей ночи. Точно так же, как я сделал со своей.

— Не смог уснуть, — бормочу я, наполовину падая на землю рядом с ним.

— Господи, малыш, от тебя разит, — бормочет Сэм. — Ты посещал винокурню?

— Что-то вроде этого, — бормочу я. Я не вдаюсь в подробности, и Сэм меня об этом не просит.

Я чувствую тошноту в животе, как будто меня вырвет в любую секунду. Я хочу умереть. Впервые в жизни я чувствую такое отвращение к себе, что готов покончить собой. Как я мог так поступить с ней? Как я мог вот так разрушить жизнь Дав?

Она никогда не узнает, что я сделал. Это будет моим самым большим секретом. Потому что в тот момент, когда Дав узнает, что я убил ее брата, для нас официально все кончено.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке, малыш? — Продолжает спрашивать Сэм, и я смотрю в его добрые глаза.

Самые близкие отношения в моей жизни прямо сейчас, это мой друг бездомный, который заботится обо мне больше, чем моя собственная семья. И все же я не могу сказать ему правду. Я не могу рисковать, чтобы Сэм тоже возненавидел меня. Поэтому я говорю себе, что мне позволен, один момент слабости. Слезы щиплют мне глаза, но они не проливаются. Я качаю головой, не в силах ответить на вопрос Сэма. Рыдания начинают сотрясать мое тело, но слезы не падают. Даже я испытываю отвращение к себе.

Сэм похлопывает меня по спине, пока я вою в ночи, мне насрать, кто меня слышит или видит. Я не знаю, как долго я там, но Сэм утешает меня. Он не убирает руку с моей спины, пока я не успокаиваюсь, и когда я, наконец, снова могу дышать, я отстраняюсь от него со стоическим выражением лица, засовывая руки в карманы джинсов.

— Прости, что отнял у тебя ночь, — резко говорю я Сэму. — Я… Я был не в себе.

— Это как-то связано с Дав?

Я колеблюсь, но, наконец, киваю.

— Разве так не всегда бывает?

— Я думаю, ты должен показаться ей, — решительно говорит он мне. — Я думаю, она была бы благодарна тебе. Ты кажешься хорошим человеком. Я доверяю тебе.

Ты не должен.

Я ничего не говорю, просто киваю с тенью улыбки на губах. Больше нечего сказать, я ничего не могу сделать, чтобы сделать это лучше для нас обоих. Я поднимаю руку в молчаливом прощании, и Сэм делает то же самое. Засунув руки в карманы, я возвращаюсь к своему байку, пиная гравий.

Я совершил самое ужасное преступление. Теперь я должен быть уверен, что Дав никогда не узнает об этом. Один человек точно никогда не простит меня, и это я сам. Но если Дав узнает, она возненавидит меня навсегда. И я не могу этого допустить. Потому что она мне нужна. Я не могу жить без нее. И мне просто придется жить со своей нечистой совестью всю оставшуюся жизнь.

Я смогу с этим жить.

Если это означает, что я в конце концов получу свою маленькую птичку в свои руки, я смогу всё что угодно.

Глава 15 Дав

Когда я просыпаюсь утром, Робин уже ушёл. Мне грустно, что он ушел, не попрощавшись, и я не могу не чувствовать себя виноватой из-за этого, поэтому я звоню ему на мобильный, но оператор говорит мне, что его номер недоступен.

Застонав, я вешаю трубку.

Я стараюсь заниматься своими делами, направляясь в питомник растений, где я остаюсь в задней части, перемещаю товары, подметаю полы и убираю полки, все, что я могу сделать, чтобы мне не приходилось иметь дело с клиентами. Сегодня у меня нет сил общаться с людьми.

Я звоню Робину три раза за день, и каждый раз получаю страшное сообщение "Недоступно". Его телефон наверно выключен… Но Робин никогда не выключает свой телефон. Он всегда говорит мне, что я могу позвонить ему в любое время. Наконец, я решаю стиснуть зубы и позвонить Элизе. Может быть, она знает, в чем дело.

— В чем дело? — Отвечает она после четвертого гудка.

— Привет, Элиза. — Черт, я уже кажусь запаниковавшей. — Ты не знаешь где Робин?

— Я думала, он с тобой? — У меня сжимается сердце, когда она это говорит. — Он должен был позвонить мне сегодня утром, но так и не позвонил.

— Ты уверена?

— Конечно, я уверена, — бормочет она. — Ты думаешь, что-то не так?

Я колеблюсь, не зная, что ей сказать.

— Мы можем встретиться в его квартире через час?

— Конечно, — говорит Элиза, и это звучит более обеспокоенно, чем мне бы хотелось. Я хотела, чтобы она помогла мне почувствовать себя лучше, утешила меня, но звонок сделал прямо противоположное.

Тридцать минут спустя я покидаю питомник растений и направляюсь в квартиру Робина в центре города. Элиза уже ждет, и я с облегчением вижу, что ее тявкающего пса с ней нет. Мы используем ключи Элизы, чтобы войти. Квартира пуста. Следов его присутствия тоже нет.

— Это странно, — говорю я. — Не так ли?

— Я.. Я так думаю, — справляется Элиза, вытирая глаза. Она уже плачет. Так много для того, чтобы не паниковать.

— Мы должны пойти в полицию, — говорю я ей.

— Но они ничего не сделают. Во всех телешоу говорят, что нужно ждать двадцать четыре часа, прежде чем заявить о чьей-то пропаже, не так ли?

— Мне все равно. Ты идешь со мной или нет? — Она молча кивает.

Мы садимся в ее машину и едем в ближайший полицейский участок в тишине, наполненной беспокойством. Я чувствую тошноту в животе. Инстинктивно я чувствую, что что-то не так. Робин никогда бы не исчез, не сказав мне, куда он направляется. Случилось что-то плохое.

Мы обе даем показания в полицейском участке. Элиза была права, пока не истекут двадцать четыре часа, мы ничего не сможем сделать. Прошло всего семнадцать часов с тех пор, как я в последний раз видела, как он ложился спать в моей гостиной. С тревогой я жду, когда пройдет время, выпивая кофе с Элизой в хипстерском кафе неподалеку, оно приправлено чем-то нелепым, вроде цветка апельсина, но я едва замечаю аромат. Я обжигаю язык горячим напитком, выпивая его быстрыми глотками, которые никак не успокаивают меня.

— Мне скоро нужно идти, — извиняющимся тоном бормочет Элиза. — Пеппер одна дома… Мне нужно выгулять её.

— Хорошо.

— С тобой все будет в порядке?

— Должно быть, — бормочу я. — Я скоро вернусь в полицию, через пару часов. Тогда они должны начать поиск.

Она берет свою сумочку и кладет немного денег за наши напитки.

— Дав, я знаю, что это не мое дело, но… Пожалуйста, съешь что-нибудь.

Мои глаза вспыхивают, и мы смотрим друг на друга.

— Ты выглядишь очень худой, — тихо говорит она. — Болезненно худой. Пожалуйста, ешь. Это то, чего хотел бы Робин.

Я киваю. Я не доверяю себе, чтобы сказать что-то путное прямо сейчас.

Когда Элиза уходит, я заказываю кусочек орехового пирога. Он прибывает, красиво разложенный на тарелке с рисунком, и я смотрю на него, ковыряя корж десертной вилкой, в то время как мой желудок громко урчит.

Я голодна. Очень голодна. Так почему мысль о еде заставляет меня чувствовать себя еще хуже?

Мой телефон звонит. Это сообщение от аккаунта который, прокомментировал мой Instagram на днях. Кто-то прислал фотографию, брошенную чашку кофе с помадой на ободке. Нет слов. Изображение черно-белое, за исключением ярко-розовой помады. Мне удается выдавить дрожащую улыбку.

Я отвечаю, только для того, чтобы отвлечься от неизбежной правды моей реальности, что Робин пропал. Моя интуиция так говорит, а моя интуиция никогда не ошибается.

«Хороший кадр».

«Спасибо, маленькая птичка».

«Теперь у тебя есть для меня ник»?

«Тебе это не нравится»?

Это опасно близко к флирту, и я ловлю себя на том, что виновато думаю о Рафаэле. Я не отвечала на его сообщения и звонки с сегодняшнего утра, но у меня есть время поболтать с этим незнакомцем.

Вместо ответа я заставляю себя встать, брошенная тарелка напоминает мне о том, насколько я слаба и как разочарован был бы Робин. Я оставляю деньги Элизы на столе и направляюсь в участок.

Меня знакомят с детективом Голдином, который будет вести расследование. Он говорит мне чушь, в которую я не верю, например, что Робин, вероятно, ударился в запой или хотел сбежать на несколько дней. Я никогда ни на что из этого не куплюсь, поэтому возвращаюсь домой с тяжелым чувством, что он ушел.

Навсегда.

***

Каким-то образом проходят две недели. Я уклонялась от звонков Рафаэля, кроме того, когда рассказала ему, что Робин пропал. У меня просто нет сил, показывать свой страх кому-то другому. Потому что в глубине души я уже смирилась с тем, что он не вернется.

Сестра просто знает.

Элиза тоже действует мне на нервы. Она не желает признавать, что Робин пропал, и продолжает настаивать на деталях, как будто я волшебным образом вспомню что-то, что просмотрела. Конечно, я ничего нового не вспомню. Я хорошо помню ту ночь, я прокручивала ее в уме тысячу раз.

В этот вечер я навещаю Сэма с коробкой печенья и бумажным стаканчиком теплого супа. Он знает все об исчезновении Робина и был моей единственной сияющей звездой с тех пор, как пропал мой брат.

— Есть новости? — Кричит он, когда видит, что я приближаюсь.

— Ничего, — бормочу я, передавая ему чашку. Он начинает потягивать куриный суп с лапшой, пока я вздыхаю, сворачиваясь на одеяле рядом с ним. — Я просто хочу, чтобы они нашли… что-нибудь.

— Ты смирилась с тем, что он ушел.

— Я не хочу, — бормочу я. — Я просто чувствую это. Я знаю, что он мертв.

Он качает головой.

— Прости, голубка. Ты звонила своей матери?

— Вчера.

Звонок был чертовски болезненным. Мама была неловкой и холодной, как всегда, хотя, по крайней мере, она немного расчувствовалась, когда речь зашла о Робине. Он всегда нравился ей больше, чем я. Но она была такого же мнения, как и все остальные, относительно его местонахождения.

— Никаких новостей? — Сэм удивляется, и я качаю головой.

Он похлопывает меня по руке, и я благодарна, что он не попытался назвать мне какую-то дерьмовую причину, по которой Робин ушёл. Он принимает мое горе, не подвергает сомнению тот факт, что я знаю, что он ушел, как это делает Элиза.

Я остаюсь с Сэмом, пока он не доедает суп, оставляя ему печенье на потом. Он говорит мне прийти снова, и я обещаю, что приду, возвращаюсь домой, и вижу знакомое лицо на пороге.

— Рафаэль?

— Привет. — Он улыбается, протягивая мне букет желтых роз. — Я подумал, что они могут тебя подбодрить.

Я слабо улыбаюсь, принимая букет с мягким "спасибо", когда впускаю его в дом. Я не говорю ему, что не люблю срезанные цветы и не объясняю, что они напоминают мне о неизбежном конце.

Мы садимся в гостиной, ведем светскую беседу и избегаем темы Робина. Я одновременно и благодарна, и обижена, что он не спрашивает о моем брате, и мои собственные запутанные чувства скручивают мой желудок в тысячу узлов.

— Мне жаль, что я просто ворвался сюда без приглашения, — наконец говорит он. — Я действительно беспокоился о тебе. Ты что-нибудь ешь?

Я уклончиво пожимаю плечами. Робин был единственным человеком в моей жизни, помимо Сэма, которого это волновало.

— Хочешь, чтобы я что-нибудь заказал?

По правде говоря, я не могу вспомнить, когда в последний раз ела. Вообще не помню, как ела. Мои глаза впервые за несколько дней наполняются слезами. Я голодна. Я благодарно киваю идеи Рафаэля, и он быстро делает заказ в такерии в центре города.

— Дав.

Я не могу заставить себя взглянуть на него. Если я это сделаю, он увидит печаль и отчаяние в моих глазах, а я не хочу, чтобы он видел это прямо сейчас.

— Дав, я думаю, нам нужно напиться.

— Что? — Мои глаза вспыхивают, потому что я шокирована его предложением. — Как это поможет?

— Забудешься, — говорит он. — По крайней мере, на некоторое время.

Почему-то сейчас забвение кажется хорошим вариантом.

Мы находим в моей кладовой какой-то давно забытый коктейль "Маргарита", вероятно, оставшийся после одного из визитов Робина. Рафаэль смешивает лед и добавляет туда текилу, подавая нам ледяные напитки в высоких стеклянных стаканах.

Вскоре после этого прибывает наша еда. Мы сидим за кофейным столиком, листаем Netflix, наедаемся до отвала и напиваемся "маргаритой". Я рада, что он пришел.

Время идет, я чувствую приятное опьянение и продолжаю поглядывать на свой телефон. Я переписываюсь с человеком, я знаю теперь, что это мужчина который прокомментировал мой профиль в Instagram. Мы не говорим о моей реальной жизни, и это долгожданное облегчение, не нужно обсуждать Робина или одиночество, расстройство пищевого поведения, очевидную депрессию. Но сообщений от таинственного человека нет, и Рафаэль наверняка уже заметил, что я продолжаю пялиться на свой телефон, поэтому я убираю его.

Мне даже удается смеяться во время нашего ужина, хотя это едва ли смешок. В течение двух часов мы оба напиваемся в стельку.

— Ты не можешь уйти в таком состоянии, — говорю я.

— Я могу вызвать Uber.

— Не надо. — Я удивляю себя не меньше, чем Рафаэля. — Останься на ночь. Ты можешь… Ты можешь спать на диване.

— Ты уверена?

— Да. — Я киваю.

Я уверена. Я не хочу, чтобы Рафаэль оказался в моей постели, но мне будет спокойнее, зная, что кто-то есть в доме со мной. После того случая с анальной пробкой и вором, который украл мою сумку, я чувствую себя небезопасно в своем собственном доме.

Я расстилаю диван для Рафаэля, и мы допиваем остатки нашей "маргариты". К тому времени, когда все готово, я устала и с облегчением иду в свою спальню, в то же время я благодарна Рафаэлю за то, что он не пристаёт ко мне. Я не думаю, что смогу ответить взаимностью, сегодня вечером уж точно.

— О, чуть не забыл. — Я поворачиваюсь в направлении голоса Рафаэля. — Я знаю, что это не совсем твоя тема… Но я подумал, что это может помочь тебе отвлечься… ну, ты знаешь…

— Что это?

— Я устраиваю арт-вечеринку в клубе в центре города. Он называется Пульс. Они только что открыли свое заведение в Лос-Анджелесе.

Я чуть не падаю в обморок, услышав название этого клуба. Я до сих пор помню свои бурные ночи в Пульсе в Нью-Йорке, когда мне даже по закону не разрешалось гулять и пить. Ночь, когда я встретила Паркера, все еще так свежа в моей памяти, хотя это было более восьми лет назад. Но есть некоторые ночи, которые я просто не могу забыть.

— Хорошо, — говорю я. — Я бы хотела сходить.

— Неужели? — Рафаэль, кажется, удивлен почти так же, как и я. — Ты уверена? Я бы очень хотел, чтобы ты была там в качестве моей пары, но если это слишком для тебя…

— Это не так, — выдавливаю я. — Я хочу поддержать тебя.

И мне нужно начать переживать исчезновение Робина. И мне также нужно перестать называть это исчезновением, потому что в глубине души, там, где это важнее всего, я знаю правду — мой брат мертв.

Глава 16 Нокс

Как же легко стать частью жизни Элизы. Назовите это болезненным увлечением или одержимостью, если хотите. Но когда я сталкиваюсь с ней в продуктовом магазине в центре города, я не могу не подойти к ней. Моя потребность оставаться рядом с Дав, оставаться в ее жизни, чертовски сильна.

С Элизой все просто. Я хвалю ее собаку, а маленький засранец тявкает на меня, не умолкая ни на секунду, пока я пристаю к его хозяйке. Десять минут спустя, и у меня свидание, которого я не хочу. Как легко ей забыть Робина. Мне это ужасно противно. Конечно, у меня есть скрытый мотив. Я знаю о маленьком клубном мероприятии Рафаэля, и благодаря подслушивающему устройству, которое я установил в телефоне Дав, я знаю, что она собирается туда с ним. Возможно, они и не целовались прошлой ночью в ее квартире, но, черт возьми, они точно будут делать это в клубе. Дав ищет что-то или кого-то, чтобы уйти от своей печали, но будь я проклят, если это будет Рафаэль.

Пришло время мне снова появиться в жизни Дав.

Конечно, я буду вести себя так, будто не знал, что она там будет. Как я мог? Не то чтобы я преследовал ее годами. Она понятия не имеет о моей болезни. Понятия не имеет, что она все еще объект моей одержимости. Но сегодняшний вечер будет особенным. Дав вернется в мою жизнь, а я вернусь в ее. Я буду ее плечом, на котором можно поплакать. Я буду ее спасителем, человеком, который спасет ее от самой себя, даже если я не смогу спасти ее от себя.

— Как я выгляжу? — Элиза поправляет прическу в зеркале заднего вида.

Она не хотела садиться на байк, поэтому я был вынужден приехать в Пульс на ее гребаной машине Барби. Я бросаю на нее быстрый взгляд и бормочу что-то положительное в ответ, забывая об этом, как только закрываю рот. Она действительно хорошо выглядит, но мне насрать на ее внешность. Она могла бы выглядеть на миллион долларов, а я все равно смотрел бы только на Дав.

— Ты не поможешь мне выбраться из машины?

Элиза надувает губы, глядя на меня, и я смотрю ей прямо в глаза, наконец-то видя ее такой, какая она есть на самом деле. Чертовой идиоткой, которая уже забыла о Робине. Сейчас не о нас, а о том, как Элиза преследует этого придурка фотографа и бросается на него, когда Дав не смотрит, что меня вполне устраивает. По крайней мере, она будет занимать Рафаэля, пока я снова сделаю Голубку своей.

— Пожалуйста, — рычу я на нее, открывая дверь и вылезая из машины принцессы.

Элиза пыхтит и пыхтит позади меня, следуя за мной в клуб. Мы сталкиваемся с нашей первой проблемой, вышибалой, держащим список гостей. Но я сую ему пару сотен, и вот так просто мы в деле. Коренастый, огромный парень поднимает красную бархатную веревку, и мы входим в Пульс.

Мои глаза изучают внутреннюю часть этого места. Шикарно. Претенциозно, как дерьмо. На стенах клуба выставлены произведения искусства, а из динамиков играет приятная музыка lo-fi. Люди пьют смешные цветные коктейли и собираются в небольшие группы. Элиза выделяется, как больной палец, но, опять же, я тоже.

Моя спутница одета в обтягивающее розовое платье, облегающее ее сексуальное тело, на высоченных каблуках и с самой крошечной сумочкой, известной человечеству. По крайней мере, Пеппер не с ней, потому что я бы сошел с ума, если бы мне пришлось слушать, как эта тварь лает всю гребаную ночь напролет.

Я так же выделяюсь в своей старой потертой кожаной куртке-авиаторе, дополненной рваными черными джинсами и белым V-образным вырезом футболки. Элиза пыталась убедить меня надеть рубашку, но я не терплю этого дерьма.

Сканируя толпу, я понимаю, что Дав еще не здесь, и фотографа тоже нет. Замечательно. Это дает мне некоторое время, чтобы сориентироваться, хотя это делает меня параноиком из-за того, что они могут целоваться, пока я этого не вижу.

Я покупаю Элизе смехотворно дорогой коктейль, а себе двадцатидолларовую бутылку пива. Я борюсь с желанием оскорбить парня за стойкой бара, который самодовольно улыбается мне, когда я беру у него напитки. Элиза обхватывает блестящими розовыми губками соломинку в своем напитке, а я жадно пью пиво, мое сердце колотится в такт музыке.

В тот момент, когда Дав входит в комнату, вся атмосфера заведения меняется в одно мгновение. Я чувствую ее, чувствую ее запах. Я еще даже не вижу ее, но ее электризующее присутствие заставило волосы на моей шее встать дыбом.

— О Боже, — бормочет Элиза рядом со мной.

— Что случилось? — Я делаю еще один глоток пива, изображая равнодушие. Как будто я, блядь, не знал, что это произойдет. Я вложил идею приехать сюда в голову Элизы. Это едва ли потребовало какого-либо принуждения.

— Мой бывший здесь, — стонет она, но для меня это звучит чертовски весело. Как бы ни было удручающе, как быстро она забыла Робина, я нахожу облегчение в том, как ее глаза пожирают Рафаэля, который входит в комнату в черном костюме, который стоит, наверное, больше, чем мой байк.

— Черт. И он с…

Она не успевает закончить предложение. Взгляд Рафаэля находит нас, темнеет. Я наполовину ожидаю, что он подойдет, готовясь к неизбежному противостоянию. Вместо этого он собственнически обнимает женщину, стоящую рядом с ним, перемещая свое тело, чтобы она нас не видела.

Но я бы узнал Дава где угодно, под любым гребаным углом. Я преследую ее достаточно долго, чтобы каждая ее черта запечатлелась в моем сознании, черт возьми, навсегда. Ее волосы — блестящий темный шелк, идеально выпрямленный. На ней черное платье с длинными рукавами и завышенной спинкой. У нее там нет никаких шрамов. От меня не ускользает, как она продолжает поправлять свои волосы, следя за тем, чтобы часть их всегда падала ей на лицо, чтобы скрыть то, что я с ней сделал.

Я бы хотел, чтобы она этого не делала. Я бы хотел, чтобы она чертовски гордилась моим даром, демонстрировала его всем вокруг. Они должны знать, что она моя. Они должны знать, что я достаточно сумасшедший, чтобы убивать ради нее. У меня больше нет ограничений. Я сделаю все, что угодно, чтобы привязать Дав к себе.

Я не очень терпеливо жду, когда она меня заметит. Я развлекаю Элизу, беря ей коктейль за коктейлем. Я ограничиваюсь одним пивом, мне нужно держать себя в руках, если я хочу произвести впечатление на Дав. Однако чем больше Элиза пьет, тем больше она в беспорядке, и это меня вполне устраивает. Она поставит себя в неловкое положение, и я оставлю Рафаэля разбираться с этим, а сам уеду с Дав на заднем сиденье своего байка, который я припарковал здесь несколько часов назад. Я ни за что не уйду с Элизой сегодня вечером.

Нет, я уйду со своей маленькой птичкой.

Я делаю мысленную заметку не называть ее так. Мне нужно продолжать притворяться в игре с сообщениями, которые мы посылаем друг другу через Instagram. Я пока не хочу, чтобы она знала, что это я, и часть меня задается вопросом, почему я держу это в секрете. Может быть, это потому, что я чувствую себя в большей безопасности, зная, что у меня есть последняя карта в рукаве.

Элиза теряет терпение. Она нервничает, хочет увидеть Рафаэля, поговорить с ним, и мы оба знаем, что она долго не протянет. Когда она, наконец, придумывает дерьмовый предлог, чтобы поприветствовать своего "старого друга", и просит меня пойти с ней, я киваю. Она по-хозяйски берет меня под руку и, пошатываясь, идет туда, где стоят Рафаэль и Дав.

Я был достаточно близок к ней, чтобы удовлетворить свою насущную потребность в том, чтобы она была рядом, но это на другом уровне. Я могу поговорить с ней. Я вижу выражение чистого шока на ее лице, когда она понимает, что это действительно я. И я, блядь, не могу дождаться, чтобы снова разрушить ее.

— Рафаэль? — Элиза говорит своим писклявым голосом, и скользкий мудак поворачивается к ней лицом. Но я не вижу его реакции, потому что мои глаза прикованы к Дав, хитрая ухмылка играет на моих губах, когда она тоже оборачивается.

Она смотрит на меня, действительно смотрит на меня, и вид этих глаз делает меня чертовски твердым. Ее зрачки расширяются. У нее перехватывает дыхание. Она выглядит напуганной, не в силах отвести взгляд.

— П-Паркер? — Шепчет она.

— Привет, Дав, — подскакивает Элиза, практически мурлыкая от волнения, заключая подругу в объятия. — Это Нокс, эм, эм… — Она смотрит на меня, отчаянно моля о помощи. Эта сука даже не знает моей гребаной фамилии. Но я отказываюсь ей помогать, просто смотрю с ухмылкой. — Ну, это Нокс. Нокс, это Дав. И Рафаэль. Он фотограф.

— Привет, — легко отвечаю я, сосредотачиваясь на парне пожимая ему руку. У него крепкое рукопожатие, уверенное в себе. Затем я лениво перевожу свое внимание на Дав, криво улыбаясь ей. — Привет.

— Его зовут не Нокс, — шипит Дав, незаметно касаясь шрама на своем лице. Хорошо, чертовски приятно так напугать ее. — Это Паркер, Паркер Миллер.

— А? — Я поднимаю брови, глядя на нее сверху вниз. — Ты, должно быть, с кем-то меня путаешь.

— Ты же знаешь, что это не так. — Ее слова срываются на рычание, и Рафаэль смотрит на нее с беспокойством.

— Ты в порядке, голубка?

— Нет, я не в порядке, — бормочет она.

— Итак, Рафаэль, — вмешивается Элиза, проводя пальцами по его руке. — Я давно тебя не видела. Как у тебя дела?

На мгновение Рафаэль отводит взгляд от Дав, но мгновение и это все, что мне нужно. Дав проталкивается сквозь толпу, и я следую за ней по горячим следам. Я тянусь к ее руке, и она отдергивает ее от меня, поворачиваясь, чтобы зарычать.

— Держись от меня подальше.

— Я не могу, — бормочу я достаточно тихо, чтобы она не услышала. Я продолжаю следить за ней, как и всегда. Она протискивается через запасной выход в переулок за клубом, и я все еще иду по ее следу.

— Дав, подожди.

— Нет, — она яростно качает головой. — Просто оставь меня в покое, Паркер.

— Теперь я Нокс.

— Нет, это не так.

Она выглядит взбешенной. Ее лицо покраснело, кроме шрама, который поразительно бледный. Она никогда не выглядела более красивой, но опять же, я прихожу к такому выводу каждый раз, когда вижу ее.

— Ты не Нокс, ты Паркер. Хватит, блядь, всем врать.

— Я не вру.

Я снова обнимаю ее, жаждая ощутить прикосновение ее кожи к своей, но она уворачивается от меня. Если она хочет поиграть в кошки-мышки, я поиграю с ней. Но только потому, что я знаю, что, в конце концов, она будет моей. Кот всегда, блядь, выигрывает.

— Голубка, пожалуйста. Не могла бы ты просто выслушать меня и позволить мне все объяснить?

— Что объяснить? Что ты каким-то образом восстал из мертвых? Вернулся в мою жизнь? Что ты блядь болен? Я уже все это знаю, Паркер.

Она подходит ближе. Мое сердце грозит выскочить из груди, когда она хватает меня за ворот рубашки и притягивает ближе.

— Ты болен. Я не знаю, как ты меня нашел. Я не знаю, чего ты хочешь. Я просто хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

Я обдумываю ее слова. Она думает, что ненавидит меня, но она чертовски ошибается. Я глубоко вздыхаю, прежде чем обвить рукой ее шею. Я крепко хватаю. Она задыхается, и я чувствую, как ее горло открывается для вдоха, которого я не дам ей.

— Ты не указываешь мне, что делать, Голубка, — говорю я. — Ты никогда не могла. Помнишь? Я все помню. Как ты ходила за мной по пятам, как потерявшийся маленький ягненок. Как отчаянно ты нуждалась во мне. Как сильно ты, блядь, хотела меня. И вот я вернулся. И ты не можешь продолжать убегать.

— Я собираюсь заявить на тебя, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Я собираюсь вызвать полицию.

Мое сердце бьется с бешеной скоростью. Я помню ночь на свалке. Тело Робина. Как избавился от него, как будто он ничего не значил. Он значил для нее все. С этим покончено. В жизни Дав нет места ни для кого другого. Только. Я.

— Ты серьёзно? — Спрашиваю я с ухмылкой. — Ты собираешься донести на меня, Голубка? Почему бы тебе не сделать это прямо сейчас?

Я достаю телефон из кармана и набираю 911. Я протягиваю ей телефон, моя улыбка не ослабевает, пока я жду, когда оператор нажмет на кнопку.

— 911, что у вас случилось?

— Говори, — бормочу я Дав. — Скажи им. Скажи им, и все закончится здесь и сейчас.

Глава 17 Дав

Это как мираж. Плод воображения. Не может быть, чтобы это был тот самый безумец, который разрушил мою жизнь восемь лет назад. Но мои глаза не лгут. Паркер — Нокс стоит передо мной во плоти. Каким-то образом он пережил ту осень на Гавайях, и теперь он вернулся, чтобы преследовать меня. И что-то подсказывает мне, что на этот раз он не сдастся.

Я судорожно сглатываю. Оператор спрашивает, все ли со мной в порядке. Нокс смотрит на меня со своей кривой улыбкой, жестокими глазами и несправедливо красивым лицом. Я хочу расцарапать это лицо. Я хочу испортить его, как он испортил мое. Но я недостаточно смелая.

— Простите, случайно вышло, — бормочу я в трубку.

Ничего не сказав, Нокс заканчивает разговор и кладет телефон в карман. Он не говорит о том, что только что произошло, и я смотрю в пол, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. Но они не падают. Я им этого не позволяю.

— Короче, вот как это будет с этого момента, Голубка, — говорит он, нежно беря меня за подбородок руками, откидывая мою голову назад, так что я вынуждена смотреть на него.

Но я не хочу. Я не могу смотреть на него. Я не могу смотреть в его темные глаза. Я закрываю свои, отказываясь уделять ему больше своего внимания.

— Ты будешь хорошей девочкой для меня, какой была тогда и все эти годы. Прямо сейчас ты зайдешь внутрь и скажешь этому придурку, с которым ты пришла, что тебе нужно уйти домой. Если ты хочешь сказать ему, что все кончено прямо сейчас, я подожду. В противном случае ты сделаешь это завтра.

— Я тебе не принадлежу, — шиплю я на него. — Ты не будешь указывать мне, что делать.

— Подумай еще раз.

Его хватка перемещается к моему горлу, жестко, безжалостно, сжимая мою шею. Внезапно я не могу удержаться от осознания того, что мне это нужно. Темнота, от которой я пыталась убежать всю свою жизнь, поражает. Теперь этому конец.

— Я вернулся, и тебе, блядь, хватит с этим бороться. Поняла это?

Пальцы напрягаются. Угрожающие слова срываются с его губ. Он мрачный, зловещий и такой чертовски возбуждающий. Это первая вспышка искушения, которая у меня была за многие годы. И я должна была догадаться, что это будет исходить именно от него… Он мое проклятие.

— Отпусти меня, — шепчу я, но это больше для вида, и, конечно, он не делает ничего подобного. Вместо этого он смеется мне в лицо, позволяя своим пальцам блуждать по моей шее, по моим губам, раздвигая их.

— Пососи мой палец, — бормочет он, а когда я не делаю этого, он поднимает руку, как будто собирается дать мне пощечину. Я вздрагиваю, но пощечины так и не следует. Тогда я открываю свой нуждающийся рот и смыкаю губы вокруг его большого пальца, когда он засовывает его внутрь. Я начинаю сосать. Медленно, нерешительно, но, тем не менее, сосать.

— Правильно, ты, маленькая чертова шлюха. Ты стала лучше в этом, не так ли? Много практиковалась?

Мои глаза находят его, молча умоляя об отсрочке, которую, я знаю, он мне никогда не даст. Он ухмыляется, в то время как его палец продолжает путешествовать. Теперь он переходит к моему шраму. Он насмехается надо мной, прикасаясь к нему, вдавливая в него пальцы, ухмыляясь мне, когда видит боль в моих глазах.

— Я сделал это с тобой, — говорит он. — Это прекрасно. Может быть, я добавлю еще.

— Не надо, ты больной…

— Заткнись. — Рука вернулась, молчаливое предупреждение повисло в воздухе, навсегда напоминая мне, что теперь я в его власти. — Ты мне не отвечаешь. Попробуешь это еще раз, будешь сильно наказана. Встань к задней стене, прямо сейчас, черт возьми.

Я повинуюсь ему, потому что ничего не могу с собой поделать. Я прижимаюсь спиной к кирпичу, глазами молча умоляя его остановиться, хотя мы оба знаем, что он этого не сделает. Я не знаю, реально ли это. Это, должно быть, мой кошмар. Просто не может быть, чтобы Паркер на самом деле был здесь.

Он заканчивает эту маленькую фантазию, когда говорит мне раздвинуть ноги. Рука снова поднимается, и я подчиняюсь, слишком боясь того, что произойдет, если я этого не сделаю. Я прекрасно знаю, на что он способен. Я до сих пор ношу на себе шрамы от его гнева.

— Правильно, — бормочет он, еще сильнее раздвигая мои бедра. — Держу пари, ты уже чертовски мокрая, не так ли?

— Нет. — Я смотрю на него, крепко зажмурив глаза, когда он просовывает руку мне между ног. Черт. Черт. Боже. Этого не может быть. Это. Не может быть. Реально.

— Давай посмотрим, насколько ты большая лгунья.

Одним легким движением он срывает мои трусики с тела. Теперь я беззащитна перед ним. Он задирает моё платье, оттягивая момент, пока не почувствует мое возбуждение. Но потом он это делает. Наконец-то. Я почти испытываю облегчение, когда слышу его мрачный смешок у своего уха.

— Ты солгала, Голубка. Так много лжи. Тебе придется избавиться от этой привычки. Или, может быть, мне самому избавить тебя от этого.

— Пошел ты.

— Не сомневайся, — легко отвечает он. — Достаточно скоро ты почувствуешь. А теперь давайте посмотрим…

Его пальцы проникают мне между ног, размазывая мою влагу по бедрам.

— Пожалуйста, прекрати, — слабо шепчу я, хотя мы оба знаем, что это ни к чему хорошему не приведет. Я не могу устоять перед этим мужчиной. Я никогда, блядь, не могла. — Пожалуйста. Мы можем покончить с этим прямо сейчас. Никто не узнает. Я никому не скажу. Пожалуйста.

— Тебе лучше умолять громче, — говорит он мне, убирая пальцы от моей обнаженной киски и поднося их к губам. Он высасывает их, звук непристойный, отчего мои щеки горят. — Умоляй о том, что я действительно дам тебе, маленькая шлюха. То, чего мы оба хотим.

— Пожалуйста. — Я не могу не просить. Часть меня все еще надеется, что это просто больной, ужасный кошмар, от которого я скоро проснусь. — Я никому не скажу. Просто отпусти меня.

— Никогда. — Его голос жесток и вызывает дрожь возбуждения по моему телу.

— Это сон, — шепчу я, едва достаточно громко, чтобы он услышал. — Это не реально. Ты не можешь причинить мне боль.

— Проснись, мать твою, Голубка. — Он сильно щиплет меня за руку, и я вздрагиваю. — Это не сон. Это настоящая гребаная жизнь. Твой кошмар происходит здесь и сейчас. Я, блядь, вернулся.

— Дав?

Наши взгляды устремляются к дверному проему. До сих пор мы были одни в глухом переулке. Но теперь дверь открыта, и Рафаэль стоит там, его обеспокоенное выражение лица говорит мне, что он беспокоится обо мне.

— Все в порядке?

— Все в порядке, — кричит Паркер. — Дав, и я возвращаемся назад. Мы просто предавались воспоминаниям.

— Дав? — Позади него появляется Элиза с приторной сладкой улыбкой. — Нам было интересно, куда ты ушла. Заходи в клуб, выпьем чего-нибудь!

Паркер прислоняется ко мне, больно сжимая мое бедро, и бормочет мне на ухо:

— Помни, что я сказал тебе сделать. Мы убираемся отсюда к чертовой матери, прямо сейчас.

Я сглатываю, едва заметно кивая ему, прежде чем поворачиваю свое притворно смелое лицо к двум другим.

— Я думаю, что я на самом деле собираюсь отправиться домой, — мне удается вырваться. — Я плохо себя чувствую.

— Буду рад подвезти тебя, — говорит Паркер.

— Я разберусь с этим, — вмешивается Рафаэль. — Она пришла со мной.

— Но Рафаэль, — надулась Элиза. — Это же твоя особенная ночь. Ты действительно хочешь уйти раньше?

— Я не против, — говорит он, его глаза твердо встречаются с моими. — Давай, голубка. Позволь мне отвезти тебя домой.

Паркер отрывает спину от стены, подходя, чтобы встать перед моим кавалером. Он лениво улыбается мужчине, с которым я пришла сюда.

— Я сказал, что справлюсь с этим, чувак. Я забираю ее домой.

— Спасибо, но в этом нет необходимости, — твердо говорит Рафаэль.

Я вижу, что назревает драка, поэтому я делаю шаг вперед, неловко поправляя платье и надеясь, что ни Рафаэль, ни Элиза не заметили, насколько оно высоко на моих бедрах.

— Все в порядке. Я уйду с Ноксом сейчас, Рафаэль.

— Это верно. Нам нужно наверстать упущенное, — улыбается он моему кавалеру. — А вы просто тусаните с Элизой.

— Нет, я так не думаю, — Рафаэль качает головой.

Игнорируя его слова, Паркер поворачивается ко мне со своей злобной ухмылкой:

— Готова?

Я киваю, следуя за ним по аллее.

— Дав, — Рафаэль хватает меня за предплечье. Его пальцы больно впиваются в мою кожу. Я вскрикиваю, поворачиваясь к нему лицом. — Подожди.

— Убери от нее свои гребаные руки. — Паркер в мгновение ока оказывается между нами, его глаза горят таким сильным огнем, что это озадачивает Рафаэля. — Ты что, оглох, гребаный осел? Руки. Убрал. От неё. Сейчас.

— Иисус, хорошо.

Рафаэль поднимает руки в воздух, глядя на меня, пока Паркер уводит меня. Я чувствую на себе взгляды его и Элизы, когда мы сворачиваем за угол.

— Этот парень кусок дерьма, — бормочет Паркер себе под нос. — Ты встречаешься с ним?

— Я не знаю, — выдавливаю я.

— Ну… в любом случае, теперь все кончено. У тебя больше не будет на него времени, поэтому, если он быстро не поймет, тебе нужно будет сказать ему самой, что все кончено.

— С чего ты решил, что ты вдруг контролируешь меня? — Мои щеки горят, и я чувствую себя взбешенной тем, насколько собственнически он себя ведет, хотя это одновременно меня и заводит. Не то, чтобы я когда-либо признавала это, конечно. — Ты думаешь, что я принадлежу тебе или что-то в этом роде? Я никогда не буду делать то, что ты хочешь. Я только потакаю тебе, потому что…

— Заткнись, Голубка, — он останавливает меня на полпути. — Ты ставишь себя в неловкое положение. Держи свой хорошенький ротик на замке и продолжай идти молча.

Я не знаю, что заставляет меня подчиняться, но я подчиняюсь. Я иду по его стопам, пока мы не доходим до байка, и он достает шлем, протягивая его мне.

— Надень это.

Я повинуюсь, и он защелкивает его у меня под подбородком. Близость между нами плотная и тяжелая от предвкушения. Мое сердце никогда не билось так быстро. Я никогда не была так взволнована. С тех пор, как Паркер в последний раз появлялся в моей жизни.

— Разве у тебя нет ещё одного? — Я задаюсь вопросом вслух, когда он садится на байк передо мной.

— Он мне не нужен.

— О, ты вдруг стал бессмертным?

— Я выжил на Гавайях, не так ли?

Он улыбается мне, заводя двигатель. Я держусь за его талию, прижимаясь к нему всем телом, когда он отстраняется. Он спрашивает мой адрес, и я шепчу ему на ухо. Мы продолжаем двигаться к моему дому, и когда он паркуется двадцать минут спустя, я сожалею о том, что должна покинуть тепло его тела. Я нервно прикусываю нижнюю губу, когда мы слезаем с мотоцикла.

— Что теперь? — Спрашиваю я.

— Теперь мы идем внутрь, — пожимает он плечами. — Ты предлагаешь приготовить мне кофе, а я трахаю тебя на столешнице.

— Ты не собираешься меня трахать.

— Кто сказал? — Его брови взлетают вверх от удовольствия.

— Я. Разве у меня нет выбора?

— Нет. — Он смеется надо мной, таща меня через улицу. — Да ладно тебе. Какой из них твой?

Я веду его к своему дому, открываю дверь, несмотря на все свои соображения, и впускаю его внутрь. Все, что я сделала сегодня вечером, кажется совершенно сюрреалистичным. Я не могу поверить, что это реально. Этот Паркер Миллер теперь Нокс, и он каким-то образом вернулся в мою жизнь. Мой разум знает, что на этот раз я не смогу убежать от него, и это не потому, что он не сдастся, это потому, что я этого сама хочу. Я жажду этого.

Я хочу, чтобы он причинил мне боль.

Я хочу, чтобы он снова отметил меня, чтобы доказать, что я та, кем он был одержим все эти годы.

Пока я готовлю кофе, виновато вспоминаю, что не думала о Робине с тех пор, как Паркер вернулся в мою жизнь. Я цепляюсь за память о своем брате, но в тот момент, когда я возвращаюсь в гостиную и вижу Паркера, стоящего там с одной из моих фотографий в рамке в руке, мои мысли снова вылетают в окно.

— Положи на место.

— Кто это? — Он указывает на мужчину на фотографии, прижимающего меня к себе.

— Мой брат, — я справляюсь, не срываясь. — Его звали Робин.

— Звали? — Он снова поднимает брови, обдумывая мои слова.

— Да, звали, — твердо отвечаю я, ставя кружки на стол с такой силой, что коричневая жидкость выплескивается через край. — Теперь ты собираешься сказать мне, какого хрена тебе от меня нужно?

Глава 18 Нокс

Я опустил рамку, которая ее расстроила. Подходя к ней, я с ухмылкой замечаю, что она все еще вздрагивает, когда я рядом с ней. Я сопротивляюсь желанию прикоснуться к ней, подразнить ее, проведя кончиками пальцев по шраму. Вместо того чтобы сделать это, я сажусь на ее диван, устраиваясь поудобнее. Чертовски странно находиться здесь после того, как долго наблюдал за ней снаружи. Наконец, я часть ее ближайшего окружения. Теперь пришло время мне вонзить зубы в мою восхитительную жертву.

— Итак, что ты здесь делаешь, Паркер? — Требует ответов Дав. — И что это за странное новое имя?

— Ты знаешь, что означает Нокс? — Она отрицательно качает головой. — Это по-латыни означает "сумрак".

— Так зловеще. — Она на самом деле улыбается, когда говорит это, и это чертовски восхитительно. Желание сделать ее своей неконтролируемо. Я сойду с ума, если не погружу в нее свой член. Прямо сейчас. Но вместо того, чтобы показать ей, как сильно я ее хочу, я возвращаю кружку на ее кофейный столик, откидываясь на спинку дивана. — Ты все еще не ответил на мой второй вопрос, Нокс.

— Мне нравится, как звучит мое странное новое имя в твоих прелестных устах, — говорю я ей.

— Мой вопрос? Ответь на него. — Требует моя маленькая птичка.

Я драматично вздыхаю.

— С кем ты разговариваешь?

Она вздыхает в ответ.

— Нокс, ответь на мой вопрос.

— Так-то лучше. Я здесь ради тебя, — я пожимаю плечами. — Разве это не очевидно?

— Но теперь у меня своя жизнь, другая, — продолжает она. — Ты не можешь просто появиться и ожидать, что я не испугаюсь… Я знаю, что ты сделал. Я знаю, что ты сделал с Джун и Кейдом.

— Не произноси, блядь, их имена, — шиплю я, на долю секунды теряя контроль. Я прочищаю горло и провожу пальцами по волосам. Я бросил "стрижки" под своего брата много лет назад. Теперь я ношу волосы так, как мне нравится, немного растрепанные, темные, как всегда, и постоянно нуждающиеся в гребаной стрижке. — Я не хочу, чтобы их имена были у тебя на устах, Голубка. Мы не говорим о них. Ни сейчас, ни, блядь, когда-либо.

— Хорошо, — шипит она, явно расстроенная тем, как я защищаюсь. — Но ты все равно не можешь быть здесь. Если бы Кейд и… если бы они знали, они бы утащили тебя отсюда. Подальше от меня.

Я знаю, что она права, но я не собираюсь это признавать. Не было никакого способа, чтобы мой придурок брат встал между нами. Однажды он уже разрушил мою жизнь, я не собиралась позволить ему забрать лучшее, что когда — либо случалось со мной — Дав Кентербери.

— Не беспокойся о них, — бормочу я. — Они не имеют никакого значения, черт возьми. Я здесь ради тебя, Голубка. Потому что мы принадлежим друг другу.

— Ты бредишь. — Она проводит рукой по волосам, явно разочарованная мной. — Боже, ты действительно сводишь меня с ума.

Я не говорю ей, как я был без ума от нее все эти годы, как я потратил месяцы, годы, выслеживая ее, ходил по тем же улицам, следовал за ней по всему городу, пока не зафиксировал все ее передвижения. Я знаю о ней все и знаю уже много лет. И все же Дав только сейчас смиряется с тем фактом, что я вернулся в ее жизнь.

— Я не уйду, — говорю я ей. — Ты не можешь избавиться от меня сейчас. У тебя был шанс позвонить в полицию, сказать им, что я здесь, и ты им не воспользовалась. Так что теперь тебе просто придется смириться с тем, что я буду рядом.

— Я все еще могу это сделать. — Ее глаза впились в мои с вызовом. — Как только ты уйдешь, я позвоню им и расскажу о тебе.

— Конечно, ты так и сделаешь, — ухмыляюсь я ей, подходя ближе и хватая ее за запястье. — Мы оба знаем, что ты ужасная чертова лгунья, Голубка. Так почему бы тебе просто не заткнуться и не делать то, что тебе говорят. Это намного упростит ситуацию для нас обоих.

Она как пластилин в моих руках, и мы оба это знаем. По какой-то причине ее тело не забыло о своей одержимости мной. Ее кости, ее костный мозг, ее кожа все еще помнят мои призрачные прикосновения, и теперь она дрожит в ожидании новых издевательств, балансируя на краю и надеясь, что я столкну нахрен.

— Ты все еще хочешь, чтобы я ушел? — Я выхожу из себя. — Ты хочешь, чтобы я исчез из твоей жизни? Ты больше никогда не захочешь меня увидеть? Скажи это. Я, блядь, прошу тебя.

— Пошел ты, Паркер, — выплевывает она. Моя свободная рука быстро движется к ее горлу. Я удерживаю ее на месте, достаточно грубо, чтобы показать ей, что это ее место.

— Я Нокс. Если ты еще раз совершишь эту ошибку, я заставлю тебя, черт возьми, заплатить за это. Поняла меня? — Я предупреждающе сжимаю пальцы. — Ответь мне.

— Д-да, — пищит она. — Боже, я поняла! Мне очень жаль!

— Так гораздо лучше. — Я отпустил ее. Она глубоко вздыхает, свирепо глядя на меня, когда я легко делаю шаг назад. — Разве ты не собираешься устроить мне экскурсию по своему дому?

— Нет, — говорит она. — Потому что я хочу, чтобы ты убрался отсюда. Сейчас же.

— О, ты не избавишься от меня. Почему бы тебе не рассказать мне о своем парне? Как там его, Рафаэлло или что-то в этом роде? Нравится конфетка?

— Рафаэль, — шипит она. — Ты не имеешь права спрашивать о нем, Нокс.

— Я задал вопрос. Вы двое серьезно? — Она уклончиво пожимает плечами, заставляя меня подойти к ней. Дав отшатывается, как будто боится, что я снова причиню ей боль. — Я спросил тебя, серьезно ли это. Если ты не хочешь, чтобы на твоём лице появилось больше красивых шрамов, я предлагаю тебе ответить правильно. Пожатие плечами это не ответ, голубка.

— Мы только начали встречаться.

— О, — я ухмыляюсь ей. — Молодая любовь. Как он в постели? Ты обманываешь себя, думая, что кто-то будет так же хорош, как я?

— Пошел ты.

— Ты продолжаешь это говорить. Я думаю, ты действительно чертовски этого хочешь.

Она стонет.

— Слушай, уже поздно. Не мог бы ты, пожалуйста, просто оставить меня в покое? Я устала и хочу, чтобы ты ушел.

— Я остаюсь здесь на ночь.

Ее глаза расширяются.

— Прошу прощения? Ты не можешь просто…

— Что ты собираешься делать? — Моя улыбка становится шире, когда я смотрю на нее. — Позвонить своему парню?

— Он не мой парень.

— А. — Я ухмыляюсь. — Я вижу, ты пока не навешиваешь на него ярлык. Это значит, что это место мое.

— Ты не мой парень, псих.

— Но вакансия открыта, — подмигиваю я ей.

— Не для тебя. — Она подходит к входной двери, широко открывает ее и жестом показывает мне, чтобы я уходил. — Убирайся. Я не хочу, чтобы ты был в моем доме или в моей жизни. Я не хочу, чтобы ты был где-то рядом со мной. Так что просто уходи к чертовой матери. Сейчас.

— О, Голубка. Я никуда, блядь, не собираюсь. Неужели ты этого не понимаешь? Я пришел сюда ради тебя.

— Ну, ты не можешь получить меня, — шипит она, но понимает, что бороться со мной бессмысленно, поэтому она захлопывает дверь. — Если ты не уйдешь, то уйду я.

— И куда ты собираешься идти? — Ухмыляюсь я. — К брату?

На ее хорошеньком личике появляется болезненное выражение. Слова причиняют боль, сильно жалят даже меня.

— К Элизе, — наконец отвечает она.

— Я уверен, что она будет рада тебя видеть, — передразниваю я ее. — Тем более что сегодня вечером она была повсюду с твоим не парнем. Ты действительно все еще думаешь, что она не ушла с Рафаэлем?

Она колеблется, что наполняет меня болезненным чувством успеха. Я посеял в ее разум семя сомнения, теперь мне просто нужно его полить и убедиться, что оно расцвело.

— Ты не можешь оставаться здесь, — снова говорит она, качая головой. — Разве тебе не нужно пойти куда-нибудь еще?

— Нет, — вру я. — Если ты не позволишь мне остаться, мне придется спать на скамейке в парке или на каком-нибудь дерьме.

— Отлично.

Она стонет от разочарования, расхаживая по комнате, в то время как мои глаза следят за ней, оценивая ее красоту. Потребность обладать ею, снова сделать ее своей, чертовски непреодолима. Я едва могу сосредоточиться на чем-то, что не касается ее. Рядом с Дав невозможно сохранять ясную голову. Поэтому, когда она проходит мимо меня, я снова хватаю ее, прижимая спиной к стене. Вздох срывается с ее губ, и ее широко раскрытые, доверчивые глаза встречаются с моими.

— Не делай мне больше больно.

— Почему бы и нет? — Спрашиваю, искренне любопытствуя. — Я думал, тебе понравилось.

Ее зубы впиваются в нижнюю губу.

— Мне не нравится, когда меня оскорбляют. Ты сделал меня жертвой. Я ненавижу быть жертвой.

— Тогда не будь такой, — говорю я ей. — У тебя всегда есть выбор, Голубка. И я знаю, что ты хочешь этого. Я знаю, что ты жаждешь меня так же сильно, как я жажду тебя… Даже сейчас… спустя столько времени. Разве это не так?

Она не отвечает, отводя взгляд. Я все еще прижимаю ее к стене, и я не могу сопротивляться желанию наклониться, вдыхая ее сладкий аромат, наполняя свои ноздри смесью, которая настолько уникальна, что у меня кружится голова.

— Отвали от меня. — Она пытается оттолкнуть меня, но я не двигаюсь с места. Она вынуждена оставаться там, зажатая между мной и стеной, без шансов на побег. — Какой же ты грёбанный урод.

— Называй меня как хочешь, голубка, ты от меня не избавишься.

Я возвышаюсь над ней, и мне это чертовски нравится, потому что я знаю, что это заставляет ее чувствовать себя уязвимой. Мои глаза останавливаются на ее губах, впитывая соблазнительную форму ее лука Купидона, дрожь ее нижней губы, то, как ее рот приоткрывается, как будто она ожидает, что я уже поцелую ее.

— Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал, не так ли?

— Я лучше умру, чем буду это терпеть, — выдавливает она ложь сквозь зубы.

— Докажи это.

— Я… — Ее глаза вспыхивают гневом. — Просто отвали уже, Нокс. Я не хочу, чтобы ты был здесь.

— И все же мы оба знаем, что ты лжешь. — Я ухмыляюсь ей. — Мне нужно еще раз тебе это доказать? Должен ли я дотянуться до твоей промежности и показать, как сильно я тебя, блядь, возбуждаю?

— Не прикасайся ко мне.

— Ты так говоришь, но ты, кажется, так отчаянно нуждаешься в этом. Расскажи мне еще. Скажи мне, как сильно ты меня ненавидишь. Что ты никогда больше не позволишь мне овладеть тобой.

— В точку, так и есть…

Мои глаза путешествуют по ее телу, ее платье плотно облегает грудь. Я практически вижу, как ее соски твердеют под тяжестью моего взгляда. Она хочет этого. Она хочет, чтобы я издевался над ней. Она, блядь, живет ради этого.

— Тогда продолжай отрицать это. Продолжай говорить мне "нет". Это только еще больше заводит меня.

— Ты никогда не сможешь заполучить меня, — настаивает она. — Мы оба знаем, насколько это неправильно. Что ты меня не заслуживаешь. Разве ты недостаточно причинил мне боль? Разве одного шрама недостаточно?

— Никогда, — шиплю я ей в ухо. — Этого никогда не будет достаточно.

Я провожу губами по линии ее подбородка, заставляя ее громко ахнуть. Она такая слабая, когда я рядом. Она похожа на добычу, притворяющуюся мертвой, когда появляется хищник. Это только облегчает мою работу, черт возьми. К счастью для Дав, мне не нужны острые ощущения от погони, чтобы мой член встал, потому что я знаю, что нам суждено быть вместе. И даже если было бы не так… она никак не смогла бы убежать от меня.

— Ты так отчаянно этого хочешь, — бормочу я, прижимаясь к ее коже. — Тело дрожит, губы приоткрыты… Ты просто хочешь, чтобы я забрал то, что принадлежит мне.

— Н-нет.

— Все еще лжешь? Я вытрясу из тебя правду, Голубка. Ты, блядь, даже не надейся, что избавишься от меня.

В последний момент, прежде чем моя воля сломается, я отстраняюсь от нее. Я вижу разочарование в ее глазах, потому что оно отражает мое собственное. Но это то, как я получаю девушку. Я заставляю ее жаждать чего-то, а затем забираю это, прежде чем ее ладонь сможет обхватить приз.

— Давай ложиться спать, Голубка.

— Где, черт возьми, ты думаешь, ты спишь?

— Рядом с тобой, — ухмыляюсь я. — Может быть, на тебе. Может быть, ты на мне сверху. Зависит от моего настроения.

— Продолжай мечтать.

Она колеблется, прежде чем жестом указать на диван.

— Ты можешь переночевать там, но завтра тебе придется искать новое место для ночевки. Я не собираюсь играть роль хозяйки для какого-то ненормального из моего прошлого.

— Уверен, что это не так. — Она снова колеблется. — Чего-то ждешь?

Может быть, поцелуй на ночь?

— Нет, — наконец бормочет она. — У меня есть еще кое-что, что мне нужно сделать.

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Нет, — резко отвечает она. — Иди спать. И исчезни, когда я проснусь завтра.

Я ухмыляюсь, не отвечая, потому что, черт возьми, я ни за что не уйду. Не сейчас, когда она почти ручная.

Глава 19 Дав

Есть только один человек, который может заставить меня чувствовать себя лучше после проведенной ночи.

Я загружаю бумажный пакет с коробками с едой и соком и ухожу через черный ход. У меня стучит в голове. Каждая моя мысль вращается вокруг Паркера, или Нокса, или как там его. Но я заставляю себя отбросить все это в сторону. Он не может быть единственным человеком в моих мыслях. Мне нужно помнить о людях, которые действительно важны. Как Робин. Как Сэм.

Но у меня странное, неприятное чувство в животе, когда я продолжаю идти, сворачивая за угол возле переулка, ведущего к ночлежке Сэма. Как будто я собираюсь войти во что-то ужасное. И мое сердце замирает в тот момент, когда я заворачиваю за угол и вижу его.

Сэм, как всегда, прислонился к кирпичной стене позади него. Он укрыт моим старым одеялом, и рядом с ним все еще лежит бумажный пакет, который я в последний раз дала ему. Но его глаза открыты. Открытые так, как они не должны быть, тупо глядя вперед, невидящие.

— С-Сэм? — Мой голос уже срывается, как будто мое тело инстинктивно знает, что произошло, прежде чем мой разум примет это.

Мой бумажный пакет падает на землю. Я бегу к нему, наступая при этом на коробку с соком. Холодный сок забрызгивает мою обувь, но я этого не замечаю. Я ничего не замечаю.

Я опускаюсь перед ним на колени. Его глаза, его добрые, мудрые глаза смотрят в мои, но он больше ничего не видит. Я, блядь, хочу закричать, но когда я открываю рот, не издаю ни звука. Я знаю, что я ломаюсь. Мой разум разбит на куски, мое сердце разорвано в клочья у моих ног. Дрожащими руками я тянусь к своему телефону. Я звоню в 911 и называю свой адрес, но когда оператор спрашивает меня, что случилось, я не могу заставить себя сказать это. Я не могу представить моего друга Сэма тем, кем он является сейчас, просто телом.

— Просто п- приезжайте, — выдавливаю я, и телефон выпадает из моей руки, когда до меня доходит весь вес того, что только что произошло.

Я не могу пошевелиться. Я застыла на месте, глаза прикованы к неподвижному взгляду Сэма. Медленно я опускаю взгляд на его руку. Из неё торчит игла. Я проглатываю крик, пробивающийся изнутри меня.

— Ты обещал, — шепчу я. — Ты обещал, что больше так не будешь делать. Ты обещал, Сэм. Ты обещал!

Я начинаю колотить кулаками по его груди, когда слезы, наконец, падают. За два месяца я потеряла двух людей, которые когда-либо имели для меня значение, и я не знаю, смогу ли я жить без них. Я даже не знаю, хочу ли я попробовать.

— Не оставляй меня, ты не можешь оставить меня, ты не можешь так поступить со мной. Я не готова, Сэм. Я не готова!

— Дав, голубка… — Голос успокаивающий и добрый, но я знаю, что его обладатель совсем не такой.

Он осторожно отрывает мои руки от тела Сэма. Он крепко прижимает меня к земле, сидит позади меня и обнимает меня, раскачивая взад и вперед, пока я кричу о своем разочаровании в мире. Я ломаюсь, но псих, который разрушил мою жизнь, здесь, чтобы еще какое-то время держать осколки вместе.

Должно быть, он последовал за мной после того, как я вышла из дома, что должно только разозлить меня, но по какой-то ебаной причине я благодарна, что Нокс здесь.

Нокс, герой ночи. Что, черт возьми, это за игра?

К тому времени, когда подъезжает скорая помощь с ревущими сиренами, я чувствую оцепенение. Так много боли, что я больше ничего не чувствую. Мой разум отступил туда, где ничто не может ему навредить. Даже мужчина, который нежно шепчет мне на ухо, говоря, что все будет хорошо.

Парамедики выбегают, но в тот момент, когда они видят Сэма, они останавливаются как вкопанные. Мы все знаем, что все кончено. Они ничего не могут сделать, чтобы помочь ему.

Правда о том, что только что произошло, слишком тяжела, и рыдание срывается с моих губ, когда я смотрю, как они грузят тело Сэма на носилки. Блондинка нежно закрывает ему веки, что меня иррационально злит. Я хочу накричать на нее, наброситься на нее. Я хочу сказать ей, что он не доверяет машинам, им придется придумать другой способ доставить его в больницу. Но это не имеет значения. Ничего из этого не имеет. Потому что Сэм…. Сэма больше нет. Навсегда.

Один из парамедиков начинает задавать мне вопросы, но я их даже не слышу. Я слышу, как Нокс спорит с парнем и говорит ему отвалить и оставить меня в покое. Парень уходит с поднятыми руками в знак поражения. Нокс настаивает, что мы едем с ними в больницу.

Я даже не помню, как туда добралась. Он везет меня туда на своем байке и говорит мне держаться крепче, что я и делаю, хотя я просто хочу соскользнуть с гребаного мотоцикла и погибнуть на дороге.

Мы ждем в больнице, кажется, часами. Нокс предлагает мне бутерброды, напитки, но я даже не могу ответить. Я просто тупо смотрю вперед, совсем как Сэм, когда я его нашла.

Нокс сидит рядом со мной. Его успокаивающая ладонь ложится на мое колено, но я не чувствую ее тепла. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова почувствовать тепло. Нокс закрывает лицо руками. Я сожалею о потере его ладони на моем колене, но я не показываю вида, но когда он встает и кричит, ударяя кулаком в стену, даже я удивляюсь.

Он садится рядом со мной с кровоточащими костяшками пальцев, в то время как двое охранников спешат к нам.

— Сэр, вы не можете этого делать здесь, — говорит один из них Ноксу, уже доставая свой электрошокер. — Нам придется попросить вас уйти.

— Я не могу уйти, — шипит Нокс. — Мне нужно помочь моей… моей голубке.

— Ты только что пробил стену, — говорит другой мужчина. — Ты пугаешь людей. Тебе нужно убраться отсюда, сейчас же.

Нокс сжимает в руке свои скрюченные, окровавленные пальцы, встает и подходит поближе к охраннику.

— Я сказал, что я, блядь, не уйду.

Парень отступает. Устрашающее присутствие Нокса пугает любого, кто приближается к нам, и охранники неохотно оставляют меня наедине с ним.

— Почему ты так злишься? — Тихо спрашиваю я, когда он снова садится рядом со мной.

— Я… — Он качает головой. — Мне не нравится видеть тебя расстроенной.

Это еще не все, и мы оба это знаем. Но я устала. Устала до костей. Слишком устала, чтобы требовать подробностей. Мы сидим там вместе, и я кладу голову ему на плечо, потому что мне нужно хоть какое-то утешение.

Доктор появляется, как кажется, несколько часов спустя. Он извиняется, его голос добрый, но его тон никак не помогает донести послание, которое он пришел донести.

— Мы ничего не могли сделать, — мягко говорит он. — Должно быть, это произошло сразу после того, как он принял смертельную дозу героина. Мне очень жаль. Вы его ближайшие родственники? Есть вопрос о счетах…

— Я позабочусь об этом, — вмешивается Нокс, подписывая свое имя на стопке бумаг, которые протягивает ему доктор. — Мы свяжемся с вами с дальнейшими договоренностями о… — Он тяжело сглатывает, — похоронах.

От этого слова меня тошнит. Я сворачиваюсь в клубок на одном из дерьмовых пластиковых стульев. Доктор болтает о телефонах доверия и поддержке, которые они оказывают скорбящим членам семьи. Я просто хочу, чтобы он заткнулся, чтобы я могла закрыть глаза и спать вечно.

— Давай, голубка. Пожалуйста, пойдем со мной.

Я смутно осознаю, что Нокс помогает мне встать, но мои ноги меня не держат. Я больше не могу быть здесь. Этого не может быть на самом деле. Я не просто потеряла его, я потеряла последний яркий свет в своей жизни. Сэм не ушел. Он не может меня бросить. Без него, без Робина… что мне осталось?

Когда он понимает, что я не могу встать, Нокс просто поднимает меня на руки. Я не сопротивляюсь этому. Я просто обнимаю его за шею и позволяю ему унести меня оттуда. Холодный, свежий воздух на улице сильно бьет по мне, и я задыхаюсь, пытаясь вдохнуть, но воздух не приходит, точно так же, как он никогда не придет снова для Сэма.

Нокс сажает меня на сиденье своего байка, осторожно надевая на меня шлем. Он застегивает ремень у меня под подбородком, в то время как мои глаза пусто смотрят вперед. Нокс ничего не говорит, и я благодарна, что он не прерывает мои мысли, которые и так идут со скоростью мили в минуту. Он просто говорит мне держаться крепче и отвозит меня домой, не сказав больше ни слова.

Он провожает меня до дома, задерживаясь на пороге, пока я открываю дверь и захожу внутрь. Я стою там, положив руку на дверную ручку, задаваясь вопросом, что, черт возьми, мне делать дальше.

Я знаю, что не должна приглашать Нокса, но я не хочу оставаться одна сегодня вечером. На самом деле, я не хочу быть ни с кем, кроме него. Я склоняю голову набок, выдавив слабую, дрожащую улыбку, и говорю:

— Не хочешь войти?

Он кивает, принимая мое приглашение, и входит в дом, закрывая за собой входную дверь.

— Я собираюсь принять душ, — бормочу я. — Увидимся позже.

Я почти хочу, чтобы он начал спорить, но он этого не делает. Я иду в ванную, чувствуя себя оболочкой самой себя. От Дав Кентербери не осталось ничего, кроме этой скорлупы, в которой я вынуждена жить, и все же это больше, чем есть у Сэма прямо сейчас.

Подавив рыдание, я снимаю с себя одежду в ванной. Я установила температуру на обжигающе горячую, в надежде, что это согреет мое усталое, измученное тело. Однако, когда горячая вода окутывает тело, я не нахожу утешения в ее тепле. Я все еще чувствую оцепенение. Никто ничего не может это улучшить.

Но я то, могу кое-что сделать.

Мой взгляд падает на бритву в душе. Мне потребовались годы, чтобы вот так открыто хранить её, и теперь я знаю почему. Это опасно, слишком просто. Я могу просто разобрать её на части и причинить себе боль, прямо здесь и прямо сейчас. Нокс не догадался бы. Никто не знает.

Дрожащими пальцами я беру бритву и разбираю ее. Я вынимаю лезвие бритвы и оставляю пластик. Я чувствую тошноту, когда прикасаюсь лезвием к своей коже, не режу, а просто держу её там, напоминая себе, что я та, у кого есть власть. Мне больно, но эта боль может пройти, пройдет, когда я порежу себе кожу и заставлю ее кровоточить. Я могу заставить все это исчезнуть. То, чего Нокс не знает, ему не повредит немного секретов.

Я прижимаю край лезвия к своей коже. Всё так легко, и блаженная боль берет верх, настолько подавляющая, что я могу отключиться от боли потери Сэма, потери Робина. Я режу глубже. Бритва скользит по моей коже с такой легкостью, что это почти облегчение. Со вздохом я смотрю, как кровавые капли стекают в канализацию.

— Какого хрена ты делаешь, Дав?

Я хочу посмотреть на него, но не могу. Я слишком устала. Лезвие выскальзывает из моих пальцев, и вода стекает по моему новому порезу, новому шраму на память о Сэме. Я забыла, что я голая. Нокс видит меня такой, уязвимой и незащищенной. Все это больше не имеет значения, потому что бритва сделала свое дело. Я больше не чувствую боли от потери. Я сосредотачиваюсь на физической боли, на поврежденной коже, кровоточащем порезе. И я говорю себе, что все будет хорошо, прекрасно зная, что я лгу себе.

Но что еще я должна делать?

Глава 20 Нокс

— Перестань ерзать. — Я хватаю ее за руку и осматриваю ее вблизи. — Блядь, Дав. Зачем ты это сделала? Где твоя аптечка?

Она что-то бормочет в ответ, когда я сажаю ее на стул, и я понимаю, что она закрылась и не сможет дать мне ответы, в которых я нуждаюсь. Я роюсь в ее шкафах, пока не нахожу набор. Она даже не морщится, пока я дезинфицирую порез. Я наношу немного антисептического крема и перевязываю его, и все это время Дав просто сидит там, ее глаза где-то далеко.

Дав все еще обнажена, но сейчас не время любоваться ее телом. Я спрашиваю ее, может ли она ходить, но она не отвечает. Поэтому, я беру ее на руки, как делал это в больнице, несу ее наверх, в ее спальню, и она не сопротивляется мне. Уложив ее в постель, я накрываю ее одеялом, не зная, что делать дальше. В комнате есть кресло, где я мог бы поспать, но когда я двигаюсь, чтобы уйти, ее пальцы запутываются в моей футболке, и она тянет меня назад.

— Не уходи, Нокс.

Простые слова, но такие мощные. Того факта, что она использовала мое новое имя, достаточно, чтобы мой член набух, а яйца напряглись. О, как я хочу трахнуть ее прямо сейчас. Я забираюсь на кровать рядом с ней, борясь с каждым инстинктом внутри моего тела, который говорит мне просто сделать это. Воспользоваться преимуществом, взять то, что принадлежит мне, и не обращать внимания на то, хочет она этого или нет. Но я не могу заставить себя сделать это. В самый слабый момент Дав, моя человечность подняла свою уродливую голову. И я просто не могу причинить ей больше боли, чем ей уже причинили.

Я ложусь, моя голова на ее подушке, и она обнимает меня, практически лежа на мне, что является чертовской пыткой для моего и без того твердого члена. Но в тот момент, когда я опускаю голову, правда о том, что произошло, поражает меня, как удар под дых.

Сэм ушел. Мой единственный друг мертв. А я даже ничего не предпринял. Это была не моя вина. Но так ли это было?

Может быть, мне следовало сказать Дав, как сильно он боролся с зависимостью. Может быть, мне следовало оказать ему больше помощи. Может быть, может быть, может быть… Сейчас я ничего не могу изменить. Он ушел. Я все, что осталось у Дав. Именно так, как я, черт возьми, и хотел.

Я стону, едва издав звук, но молюсь, чтобы Дав не услышала. Часть меня задается вопросом, действительно ли я виноват в этом, потому что я хотел ее для себя. Что ж, мое гребаное желание исполнилось. Но какой ценой?

Я не плакал уже чертовски давно, но сегодня я чувствую, что мог бы. Я чувствую потерю Сэма глубоко в своей душе, там, где это болит больше всего. Я заставляю себя задвинуть это на задворки своего сознания, где оно больше не может меня ранить. Сейчас я не являюсь приоритетом. Дав мой приоритет.

Вскоре после этого ее дыхание становится глубже, и я понимаю, что она спит. Она, должно быть, сильно устала после проведенной ночи, я же никак не могу уснуть. Поэтому я осторожно высвобождаюсь из ее объятий, и она порывисто поворачивается на бок. Я снова укрываю ее одеялом, укутываю. Выражение ее лица обеспокоенное, но она определенно спит.

Я спускаюсь на кухню и наливаю себе стакан воды. Стук раздается как раз в тот момент, когда я пью прохладную жидкость, и мне интересно, кто, черт возьми, это может быть, я направляюсь к входной двери, если у этого дерьмового фотографа хватит наглости появиться здесь сегодня вечером, я могу увеличить количество убитых до завтрашнего утра.

Мои инстинкты не ошиблись. Я открываю дверь и нахожу придурка на пороге Дав.

— Что тебе надо? — Мой голос звучит хрипло, и я ничего не делаю, чтобы улучшить впечатление. Брови парня хмурятся, когда он видит, что я стою там, и он оглядывается на меня, ища ее.

— Где Дав?

— Она спит. — Не то, чтобы это было твое чертово дело. — Чего ты хочешь?

— Поговорить с ней.

Вот тут то, я понимаю, что парень выбит из колеи, ухмыляюсь про себя. О, если бы только Дав могла видеть его сейчас. Эта иллюзия идеального плейбоя-миллиардера развеялась бы в считанные секунды. Но я не собираюсь будить ее только для того, чтобы она увидела, в каком беспорядке ее почти-парень.

— Она спит, — снова говорю я ему. — Сейчас середина ночи. Я предлагаю вызвать тебе Uber и отправиться домой.

— Мне нужно ей кое-что сказать.

— Сейчас не время. У нее только что были ужасные новости.

— О Робине?

— Нет, — ворчу я. — О ее друге, Сэме.

— О ком?

Этот кусок дерьма ничего не знает о Дав, и будь я проклят, если позволю ему побеспокоить ее.

— Тебе нужно убраться восвояси.

— Ты мне не указ. — Он почти бросается на меня, но в последнюю секунду теряет равновесие. Этот придурок выглядел бы чертовски устрашающе, если бы не стоял на шатающихся ногах, близкий к тому, чтобы потерять сознание. — Кто ты, черт возьми, вообще такой?

— Я парень Дав, — легко вру я.

— Дерьмо собачье, — смеется он. — Она бы сказала мне, если бы это было так.

Я с усмешкой пожимаю плечами.

— Думаю, ты недостаточно важен для нее, чтобы ввести тебя в курс дела.

Его глаза вспыхивают гневом, и на мгновение я убежден, что он действительно попытается вырубить меня. Но я могу легко справиться с такой киской, как он. Я надеюсь, что ради самого себя он не будет пытаться, потому что в конечном итоге он умрет, если сделает это.

— Если ты не впустишь меня прямо сейчас, я вызову полицию.

Я смеюсь над идиотом.

— И что скажешь им, что именно? Что девушка, которую ты хочешь трахнуть, сейчас с кем-то другим, а ты трахаешься с девушкой её брата? Нет, я так не думаю, чувак. Она сегодня достаточно натерпелась. Иди на хуй.

Затем что-то овладевает им, и выражение безумия мелькает на его лице. Он делает шаг вперед, прямо мне в лицо. Он выглядит так, будто собирается нанести удар, но в последнюю секунду передумывает. Не сказав больше ни слова, он разворачивается на каблуках и, пошатываясь, уходит. С величайшим удовольствием я захлопываю за ним входную дверь.

— Кто это был?

Я оборачиваюсь на звук голоса Дав. От ее вида у меня текут слюнки. Ее тело окутано почти прозрачным шелковистым одеялом. И она надела свежие черные трусики.

— Твой кавалер, — говорю я. — Проверял тебя.

— Что ты ему сказал?

— Что тебе нужно пространство. Почему ты не спишь?

— Я чутко сплю, — бормочет она. — Разговор разбудил меня.

— Тебе нужно немного отдохнуть.

— Не указывай мне, что делать. — Она проходит мимо меня на кухню и наливает себе стакан ледяной воды. Я следую за ней, прислоняюсь к ней и кладу руки на раковину, удерживая ее перед собой.

— Но мне нравится говорить тебе, что делать.

— У меня сейчас нет сил на это.

— Я же сказал, тебе нужно отдохнуть.

— Как, черт возьми, я должна это сделать, когда ты в моем доме? — Ее плечи опускаются, когда она вздыхает. — Я боюсь тебя.

— Почему?

— Почему? — Она оборачивается, и я придвигаюсь ближе, прижимая ее тело к раковине. — Потому что ты опасен. Потому что плохие вещи случаются каждый раз, когда ты появляешься в моей жизни. Потому что я чертовски боюсь того, на что ты способен.

— Я бы никогда не причинил тебе вреда, — говорю я ей, поднимая руку, чтобы обхватить ее щеку. Но она вздрагивает, когда я это делаю.

— Ты уже это сделал. Слишком много раз, чтобы сосчитать.

Я с ней не спорю. Вместо этого я запускаю пальцы в ее волосы и дергаю за них.

— Я хочу тебя, голубка.

— Ну, я не хочу тебя.

— Тогда прогони меня, — ворчу я. — Скажи мне убраться и никогда не появляться.

— Я… — Она борется со словами, забавляя меня. — Я н-никогда не п-хочу…

— Что? — Я насмехаюсь над ней. — Ты собираешься закончить это предложение?

Она этого не делает. Вместо этого ее глаза встречаются с моими, и она упрямо смотрит на меня, но не говорит больше ни слова.

— Когда ты позволишь мне вернуться туда, где мое место? — Спрашиваю я далее, проводя пальцем по ее костлявой груди, по ее дерзким соскам и вниз между ног. — Здесь… у тебя во рту… в твоей маленькой тугой попке. Когда ты собираешься признать, что твое место рядом со мной?

— Никогда.

— Я собираюсь насладиться тем, что заставлю тебя изменить свое мнение. Тебе следовало сдать меня, когда у тебя был шанс, Голубка. Потому что теперь я никогда не остановлюсь.

Она упирается пальцами мне в грудь, и я позволяю ей оттолкнуть меня в ответ. Я громко смеюсь над ней, отступая назад, когда она приближается ко мне. Мне было бы чертовски легко одолеть ее. Чтобы показать ей, кто здесь настоящий хозяин. Но я сохраняю это. Я пока не могу применить к ней свою силу. Я хочу, чтобы она, черт возьми, была готова к тому, что будет дальше.

— Послезавтра я хочу, чтобы ты ушел, — говорит она мне. — Я больше никогда не хочу тебя видеть.

— Конечно, лгунишка, — ухмыляюсь я. Однако выражение моего лица меняется, когда я смотрю ей в глаза. Она выглядит так, как будто ей больно. Ее глаза выдают ее. Они показывают, насколько глубоко ранила ее смерть Сэма. — Ты хочешь поговорить о том, что произошло сегодня?

— Отвали! — Ее ответ не оставляет места для споров.

— Ты хочешь, чтобы я облегчил твою боль?

Ее глаза прищуриваются, глядя на меня.

— И как, черт возьми, ты думаешь, что можешь сделать это?

Я опускаюсь перед ней на колени, и ее глаза становятся шире и шире. Я зацепляю пальцами ее трусики и осторожно спускаю их вниз по ее ногам. Даже я в шоке, что она не борется со мной. Но Дав стоит совершенно неподвижно, глаза плотно закрыты, когда я опускаю ее трусики на пол. Затем я поднимаю шелковистую обертку, оказываясь лицом к лицу с ее обнаженной киской.

— Не надо, — шепчет она, слова едва слышно. — Не делай мне больно.

— Никогда.

Я целую ее. Целую ее тазовые кости, ее обнаженную киску, двигаясь ниже, между ее ног. Ощущение ее кожи на моих губах опьяняет. Я не могу насытиться, и по тихому мяуканью, сорвавшемуся с губ Дав, я знаю, что она чувствует то же самое.

— Почему ты это делаешь? — Я смотрю на нее, ее глаза теперь открыты, в них стоят слезы. — Почему ты не можешь просто оставить меня в покое? Это не любовь, Нокс.

И снова я улыбаюсь, услышав свое имя на ее губах.

— Нет, — бормочу я. — Это не любовь. Это одержимость.

Мой рот возвращается к ее мягким половым губкам, и я раздвигаю их своим языком. На этот раз она не сопротивляется, но, похоже, играет сама с собой в игру, в которой не может издать ни единого звука, пока я провожу языком по ее чувствительной плоти.

В этот момент я хочу навсегда запомнить ее вкус, чтобы эти ощущения запечатлелись в моей памяти, стали частью моей гребаной системы. Я не могу остановиться сейчас. Мне нужно больше от нее.

— Я, блядь, боготворю тебя, Голубка, — бормочу я ей в кожу, проводя языком по ее клитору. — Ты это все, чего я хочу… все, о чем я думаю… Моя навязчивая идея. Моя собственность.

— Я не собственность, — удается ей прошептать, но ее голос звучит неуверенно, слабо.

Я вижу её киску и, блядь, беру её, продлевая свои облизывания, заставляя ее содрогаться на месте.

— Попроси меня трахнуть тебя, Голубка.

— Нет.

— Умоляй меня снова взять твои дырочки. Сколько мужчин побывало в них после меня? Сколько из них кончили в мои гребаные дырочки?

Она прикусывает нижнюю губу и снова закрывает глаза, не давая мне ответа. Но теперь мне нужно знать, потому что я чертовски жажду наказания. Я сжимаю ее клитор пальцами, заставляя ее вскрикнуть от боли.

— Сколько, голубка?

— Прекрати, — шипит она.

— Нет. Скажи мне.

— Н-нет.

— Смущена? В какую шлюху ты превратилась, Голубка? Скажи мне, сколько. Прямо сейчас, черт возьми.

— Нет, — шепчет она. — Я ни с кем не спала. Я почти ни с кем не целовалась. Я никому не позволяла себя трахать. Не мой рот. Не мою киску и уж тем более задницу.

Я блядь шокирован, но в то же время я в восторге.

— Нет? Но прошли годы…

На этот раз слезы действительно текут. Она отталкивает меня и уходит, а я изо всех сил пытаюсь стереть самодовольную улыбку со своего лица.

Нет.

Она все еще только моя.

Глава 21 Дав

— Ты всё ещё здесь? — Я постукиваю ногой по полу, свирепо глядя на Нокса, который неторопливо наливает стакан воды. — Я же сказала тебе, что хочу, чтобы ты ушел утром.

— Я не могу просто уйти, — бормочет он, делая большие глотки воды. — Я не доверяю тебе одной.

— К счастью для тебя, это моя проблема, а не твоя.

— Я не уйду, голубка. — Он ставит стакан и подходит ко мне с мрачным выражением лица. — Ты поранилась прошлой ночью. Мне нужно проверить твой порез.

Он тянется к моей руке, но я вырываю ее. Я достигла стадии гнева в своем процессе, и я ненавижу его прямо сейчас. Я просто хочу, чтобы он, блядь, ушел. Из моего дома, из моей жизни. Я хочу, чтобы он ушел.

— В этом нет необходимости. Просто уходи.

И все же часть меня, все еще надеется, что он не уйдет. Что он откажется уходить. Что он будет настаивать на том, чтобы остаться. И когда он это делает, мое сердце воспаряет по причинам, которые я бы предпочла, черт возьми, не исследовать.

— Иди сюда. — Он указывает на окно, и я неохотно делаю, как он сказал. Он осторожно разворачивает повязку, прикрывающую мой порез, но я все равно вздрагиваю, когда он снимает ее. — Сейчас выглядит лучше, чем прошлой ночью.

Он снова дезинфицирует рану и добавляет немного антисептического крема, прежде чем наложить свежую повязку. Странно видеть его таким. Странно знать, что он действительно заботится обо мне. Он так заботлив со мной, как будто я фарфоровая кукла. Каждое движение, которое он делает, каждое прикосновение его пальцев нежное. Это противоположность тому, каким я его знаю: неумолимым, грубым и жестоким.

— Чем ты собираешься заниматься весь день? — Спрашиваю его. — У тебя есть работа или что-то в этом роде?

Он не отвечает мне, аккуратно поправляя повязку на моей руке.

— А что ты собираешься делать весь день, Голубка?

— Я должна пойти в питомник растений, но я плохо себя чувствую, — бормочу я.

— Звонили из больницы, — говорит он мне. — У них есть… у них есть прах Сэма. Они спросили, не хочу ли я организовать похороны.

— Я хочу рассеять его, — бормочу я. — Где-то в горах.

— Мы можем это сделать.

— Я не приглашаю тебя специально, Нокс, — шиплю я. — Ты не участвуешь в этом, так что перестань загонять себя под ситуацию.

Я могу сказать, что причинила ему боль, и на долю секунды я сожалею о своих резких словах. Но я не прошу прощения.

— Я часть этого, хочешь ты этого или нет, — бормочет он. — Мы отправимся в поход сегодня вечером. Я найду более уединенное место, где нас никто не побеспокоит.

Я смотрю на него, желая сразиться с ним. И все же соблазн составить компанию в заключительной части путешествия Сэма заманчив. Я хочу, чтобы он пошел со мной. Я не думаю, что я достаточно сильна, чтобы справиться с этим самостоятельно.

— Собирайся, и мы поедем в больницу, — бормочет он, садясь на мой диван и просматривая места для походов.

Я беру несколько секунд, чтобы просто посмотреть на него. Я не могу поверить, что Паркер Миллер — Нокс сидит на моем диване. Черт. Я потратила годы, пытаясь убежать от него, но теперь он здесь, во плоти. И что-то подсказывает мне, что он не откажется от меня, особенно после моего вчерашнего признания.

Но я не лгала. Я хотела, но не могла заставить себя это сделать. Я действительно ни с кем не была после него. Это было смешно. Прошло так много лет. Я ходила на свидания, я позволяла мужчинам целовать меня. Но я никогда, никогда не чувствовала того, что чувствовала с Ноксом. Не до Рафаэля.

Виновато, я вспоминаю, как отказалась от своего свидания предыдущей ночью в клубе. Я чувствую себя ужасно. Мне нужно позвонить Рафаэлю и извиниться, но я боюсь мысли о том, чтобы снова поговорить с ним. Я не знаю, как, черт возьми, я должна объяснить, что происходит с моей жизнью прямо сейчас.

Собираясь, я смотрю на свое отражение в зеркале. Я не могу поверить, что подпускаю монстра, который сделал это со мной, все ближе и ближе. Я должна была убегать и звать на помощь, а не приглашать его глубже в свою жизнь. Я ненавижу себя. Я ненавижу тот факт, что не могу побороть свое влечение к Ноксу.

Я выбираю полностью черный наряд из своего шкафа и хмурю брови, когда думаю обо всех странных вещах, которые происходят в последнее время. Украденная сумочка на моем свидании с Рафаэлем. Анальная пробка, которую я нашла внутри себя. Возможно ли, что…

Я качаю головой, чтобы избавиться от этой мысли. Нет, сейчас я не могу впасть в паранойю. Конечно, Нокс не имел к этому никакого отношения. Как он мог? И все же семя сомнения посеяно, и когда я возвращаюсь в гостиную, где он ждет меня, я едва могу смотреть ему в глаза.

На улице он снова надевает мне на голову шлем, и мы молча едем в больницу. Там мы получаем стандартную урну, наполненную прахом Сэма. Я даже не могу заставить себя посмотреть на это, не говоря уже о том, чтобы подержать это в руках, но Нокс справляется со всем за меня. Он говорит мне, что нашел идеальное место, чтобы развеять прах моего друга, и мы возвращаемся к его байку. Пока мы в дороге, он держит урну одной рукой.

— Ты чертовски сексуальна в этой черной одежде, — говорит он мне. — Это будет жаркий путь.

— Неважно, — бормочу я, игнорируя его слова, хотя я уже горю.

На мне черные леггинсы, черная толстовка большого размера и огромные черные солнцезащитные очки, чтобы скрыть шрам. Я думала, что если станет по-настоящему тепло, я смогу раздеться до спортивного лифчика, но теперь мне стыдно от этой мысли и от того, что я так обнажена перед Ноксом.

То, что произошло на кухне прошлой ночью, никогда больше не повторится. Я не рискну впустить этого маньяка обратно в свою жизнь. Не после всего, что он со мной сделал.

Я быстро начинаю сожалеть о своем решении одеться во все черное, когда мы начинаем наше восхождение. Мне требуется всего двадцать минут, чтобы отказаться от толстовки, и я неохотно стягиваю ее через голову и завязываю вокруг талии. Нокс просто ухмыляется мне, не комментируя мой лифчик или мою обнаженную кожу, покрытую шрамами. Мы продолжаем идти в напряженной тишине. Но на этот раз я ценю тишину. Это дает мне время подумать о Сэме. В конце концов, этот поход посвящен ему.

Мои мысли наполняются воспоминаниями о человеке, который сделал жизнь в Лос-Анджелесе намного лучше. Он сделал меня менее одинокой. Он заставил меня почувствовать, что я не так уж и одинока. Он был моим лучшим другом, хотя наша связь была странной и неожиданной. Есть так много вещей, которые я хотела бы сказать ему, но теперь уже слишком поздно.

Я вытираю предательскую слезу с глаз и продолжаю идти. Нокс несет урну, и я прошу его нести ее до конца. Это душераздирающе. Все, что осталось от его жизни, это простой черный предмет. Сэм был больше, чем жизнь, а теперь он просто прах.

Я закусываю нижнюю губу и продолжаю идти. Через час мы добираемся до вершины холма, и я полностью вымотана, но вид отсюда с лихвой компенсирует это. Здесь, наверху, великолепно. Можно увидеть город во всей его красе. И мы одни, как я и хотела.

— Думаешь, это место подойдет? — Спрашивает меня Нокс, и я киваю. — Дай знать, когда будешь готова.

Я сажусь, скрестив ноги, на пыльную землю, глядя на склон холма, и Нокс присоединяется ко мне.

— Сначала я хотела бы сказать несколько слов.

— Давай.

Но теперь, когда дело дошло до этого, я понятия не имею, что сказать. Как я могу выразить такую впечатляющую жизнь, как у Сэма, всего в нескольких словах? По крайней мере, я могу попытаться.

— Сэм, ты значил для меня все, хотя я так и не узнала твою фамилию, — начинаю я мягко. — Ты был моим лучшим другом. Мое доверенное лицо. Я доверяла тебе и верила в тебя. Ты мотивировал меня стать лучше, даже когда считал, что не можешь быть таким для меня. И, возможно, на этом наша история заканчивается, но со мной, продолжающей твое наследие, со мной, рассказывающей твою историю.

Мы с Ноксом встаем, и он помогает мне открыть урну. Я не осмеливаюсь заглянуть внутрь, я и так слишком взволнована. Вместе мы развеиваем прах Сэма по ветру и смотрим, как он рассеивается над городом, который он так любил. Город, который дал ему жизнь и убил его.

Нокс подходит и встает позади меня, нежно обнимая меня за талию.

— Он бы гордился тобой.

— Откуда тебе знать? — Бормочу я. — Ты его даже не знал.

Он не отвечает. Мы долго стоим там, пока я, наконец, не смиряюсь с мыслью, что Сэм ушел навсегда, я шмыгаю носом и отстраняюсь, тихо спрашивая Нокса, можем ли мы уйти.

Наш спуск снова тихий, и по пути мы сталкиваемся с двумя женщинами. Обе оценивающе смотрят на Нокса, и я чувствую, как в глубине моего живота закипает ревность. Он ухмыляется им обеим, заставляя меня сходить с ума. Я ненавижу, что он смотрит на других женщин. Я ненавижу, когда другие женщины смотрят на него.

Он, блядь, мой.

Свирепость моего собственного разума застает меня врасплох, и я плотно сжимаю губы, пока они продолжают взбираться на холм, а мы продолжаем спускаться.

На полпути мой телефон начинает звонить, и я бледнею, когда вижу идентификатор вызывающего абонента.

— Любовник? — Нокс дразнит меня.

— Заткнись. — Неохотно отвечаю на звонок. Я должна когда-нибудь покончить с этим. — Привет, Рафаэль.

— Дав. — В его мрачном голосе слышны беспокойство и облегчение одновременно. — Я так рад, что с тобой все в порядке. Где ты была все это время? Я пытался дозвониться тебе весь день.

— Извини, я не проверяла свой телефон. Кое-что… случилось прошлой ночью.

— Что, голубка? Можешь мне рассказать?

Я обдумываю его вопрос. Я могла бы рассказать ему, но понимаю, что не хочу этого делать. Мои отношения с Сэмом были слишком особенными, слишком уникальными, чтобы их можно было свести к простой фразе о нем.

— Может быть, в другой раз.

— Когда я смогу увидеть тебя, Дав?

— Я не знаю, — бормочу я. — Я… беру паузу.

— Свободное от меня время? — Я не отвечаю. — Дав? Пожалуйста, поговори со мной. Я заходил к тебе домой прошлой ночью.

— Я знаю.

— Но я… — Я смотрю на свой телефон, который начинает потрескивать от помех.

— Здесь действительно плохая связь, — невинно вмешивается Нокс, и я закатываю глаза, прерывая звонок и убирая телефон в карман.

Он даже не пытается стереть это самодовольное выражение со своего лица, когда мы возвращаемся на парковку. На этот раз я вижу, как он пялится на мою задницу, пока мы идем, но я не обращаю внимания. Это отвратительно, потому что я хочу, чтобы он смотрел. Я чувствую, что победила двух девушек, с которыми мы столкнулись во время похода, и победа никогда не была слаще.

— Тебе тоже придется обзавестись шлемом, — говорю я ему на парковке, когда он пристегивает его к моей голове так же осторожно, как всегда.

— Да? — Он мрачно усмехается. — Ты планируешь стать постоянным участником всех моих поездок?

— Нет, я… — Я яростно краснею. — Вдруг ты когда-нибудь будешь возить кого-то еще, я имею в виду.

— Больше никого нет, голубка, — твердо говорит он. — Всегда была только ты.

Я тяжело сглатываю при звуке его слов. Я бы хотела, чтобы у меня хватило смелости сказать ему, что он был единственным и для меня тоже. Вместо этого мои губы остаются плотно сжатыми во время нашей поездки домой, и я не говорю больше ни слова, пока мы не возвращаемся в мой дом.

Глава 22 Нокс

Мы возвращаемся в дом Дав. Она не спрашивает меня, войду ли я, но когда мы наконец оказываемся внутри, она поворачивается ко мне лицом, скрестив руки на груди.

— Тебе нужно найти другое место для жилья.

— Почему? Я могу присматривать за тобой здесь. Ты будешь чувствовать себя в большей безопасности, когда рядом мужчина.

Она смеется надо мной.

— Нокс если уж на то пошло, я больше боюсь, когда ты рядом.

— Перестань лгать себе, — бормочу я. — Давай, голубка. Я нужен тебе.

— Ты мне, черт возьми, не нужен. Я никогда этого не говорила.

— Ложь.

— Неважно, — стонет она, в то время как ее живот урчит. — Черт.

— Ты голодная? — Я прищуриваюсь, глядя на нее. — Когда ты в последний раз ела?

— Не имеет значения, — она отрицательно качает головой. Вот тогда я наконец смотрю на нее, по-настоящему смотрю на нее. Девушка болезненно худая. Она выглядит на грани голодной смерти.

— Я заказываю еду на вынос, — объявляю я. — Какие предпочтения?

— Ничего.

— Ты блядь такая упрямая. — Я размещаю заказ в приложении для доставки, пока она исчезает в ванной, чтобы принять душ. Я хочу предложить, чтобы мы сделали это вместе, но у меня такое чувство, что это не пройдет очень хорошо, поэтому я держу рот на замке.

Она появляется некоторое время спустя, бросая на меня злобный взгляд, хотя я даже ничего не сделал.

— Не возражаешь, если я воспользуюсь твоим душем?

— Нет, — ворчит она. — Но после того как мы поедим, ты уйдешь отсюда, Нокс.

Я просто ухмыляюсь ей, направляясь в ванную. Вся комната пахнет розами, и я громко стону. Этот ее запах сведет меня с ума, черт возьми. Я вхожу в ее душ и стою под горячими струями воды. Я чертовски благодарен за то, что здесь нет ничего мужского, но, похоже, я буду пахнуть как гребаный букет к тому времени, как вымою голову. Все так чертовски по — девчачьи. Мне нужно принести сюда кое-что из моих собственных вещей, расставить их.

Несмотря на то, что Дав, похоже, решила, что я не останусь с ней надолго, я ни за что не уйду. Я знаю, что в тот момент, когда я уйду, этот кусок дерьма Рафаэль придет с оружием в руках, пытаясь занять мое место. И этого просто нихуя не произойдёт.

Я слышу голоса снаружи и торопливо вытираю полотенцем волосы. Я надеваю свои боксеры и джинсы и иду к входной двери, где Дав разговаривает с каким-то парнем, который слишком стар, чтобы разносить еду.

Она смеется.

Он что-то говорит, и она откидывает голову назад, легко смеясь над тем, что он говорит. Ревность одолевает меня. Я хочу, блядь, убить этого парня, но я заставляю себя отойти в сторону и наблюдать за ними. Когда они продолжают болтать, он спрашивает ее номер телефона. Мои ногти впиваются в ладони, когда я сжимаю руки в кулаки. Как будто, черт возьми, я позволю этому случиться.

Дав напрягается, когда я подхожу к ней сзади, собственнически обнимая ее за талию.

— Спасибо за пиццу. Теперь ты можешь проваливать.

— Нокс, — шипит она. — Я еще даже не заплатила ему.

Я вытаскиваю бумажник из джинсов и протягиваю контуженному парню полтинник.

— Спасибо. Пока.

— Так как, насчет того телефонного номера…

— Ты, блядь, серьезно? — рычу на него. — Ты что, не улавливаешь сути?

— Эй, остынь, — бормочет парень. — Кто ты, ее телохранитель?

— Точно, — шиплю я, делая шаг вперед. Этот придурок, должно быть, чувствует себя чертовски храбрым, что чертовски плохо для него, потому что я в подходящем настроении, чтобы выбить ему несколько зубов. — Я полагаю, ты уже уходишь.

— На самом деле я жду, когда твоя подруга ответит на мой вопрос, — говорит парень.

— Я отвечаю за нее, — рычу я. — Потеряйся блядь.

Парень вздыхает, слегка смеясь, когда ставит коробку с пиццей.

— Ты хочешь драки, чувак?

— Может быть.

— Пожалуйста, ты можешь не делать этого? — Шипит Дав на меня. — Это чертовски неловко, Нокс!

— Иди, ешь пиццу, пока она не остыла, — говорю я ей, не отрывая глаз от хуя передо мной. — Иди, Голубка.

Она неохотно делает шаг назад, пока я сталкиваюсь лицом к лицу с парнем.

— Последний шанс, — говорит он мне с ухмылкой. — Я владею тхэквондо…

Он не успевает закончить предложение, потому что я уже врезал ему кулаком по лицу. Он падает на землю, а Дав кричит позади меня. Я почти уверен, что сломал ему нос, потому что через несколько мгновений у него хлещет кровь. Он стонет на земле, закрыв лицо руками, а я продолжаю его бить.

Прошло много времени с тех пор, как вот так опускался красный туман. Когда я убил Робина, я сделал это по необходимости. Не было никакой радости причинять ему боль, он был невиновен. Но не этот кусок дерьма, мистер доставщик пиццы заслужил это, черт возьми, всего лишь за то, что посмотрел на мою чертову собственность.

— Прекрати это! Нокс, прекрати это, блядь! Остановись! Остановись! Паркер, остановись!

Когда она использует мое настоящее имя, слова доходят до меня, и я останавливаюсь с кулаком в воздухе. Дав рыдает позади меня. Доставщик едва в сознании, стонет на земле. У него так и не было возможности показать мне свои навыки тхэквондо.

— Ты сумасшедший, — говорит мне Дав, когда она оттаскивает меня от него. Мои костяшки пальцев в крови, а сердце колотится со скоростью тысячи миль в минуту. Я моргаю, пытаясь вернуться в тот момент, когда парень поднимается и хромает к своей машине, отъезжая с визгом шин по бетону. — Как ты мог так поступить? Ты что, с ума сошел? Ты мог убить его!

— Это то, что он заслужил, — рычу я, отдергивая руку, когда она тянется к ней. — Он не имел права, Голубка. Ни черта не правильно.

— Неправильно делал свою работу? — Ворчит она. — Ты, блядь, сумасшедший. Слетел с катушек. Ты такой же, каким был раньше, и я никогда, никогда не буду тебе доверять!

В унисон с ее словами она начинает толкать меня назад, и я, спотыкаюсь, выходя на улицу. Я все еще без рубашки, только в джинсах и боксерах. Теперь мы привлекли внимание прохожих и любопытных соседей Дав, которые пялятся на нас из своих окон. Я хочу убить их всех.

— Голубка, успокойся, — говорю я ей, поднимая руки, чтобы остановить ее, и быстро понимаю, что это только разозлит ее еще больше, поскольку они все еще запятнаны кровью. — Слушай, мне чертовски жаль, хорошо? Я… Я слишком остро отреагировал.

— Ни хрена себе! — Она дает мне пощечину. Это так громко и шокирует меня так сильно, что я на самом деле громко смеюсь, но это только злит ее еще больше. — Ты сумасшедший. Тебе нужно убраться отсюда нахуй. Я хочу, чтобы ты убрался из моего дома и из моей жизни.

— Я не уйду, — я качаю головой. — Я не могу уйти.

— Если ты этого не сделаешь, я получу судебный запрет.

— Ты этого не сделаешь. — Я хмурю брови и качаю головой. Она бы так со мной не поступила.

— Ты только что избил какого-то парня, которого я никогда раньше не видела, без всякой гребаной причины! Я боюсь, что ты собираешься… — Она оглядывается вокруг нас, шипя на меня остаток предложения более мягким тоном. — Убить кого-нибудь!

Я стону.

— Позволь мне хотя бы забрать свои ботинки и рубашку.

— Нет, — ворчит она. — Ты просто вернешься в мою жизнь и мое сердце, а я не хочу этого снова.

Ее слова причиняют боль, но я стараюсь не показывать этого. Я запускаю пальцы в волосы, борясь с желанием накричать на людей, наблюдающих за нами, и сказать им, чтобы они отвалили и занимались своими делами.

— Голубка, ты это не всерьез.

— Конечно, черт возьми, я это серьезно. Я пыталась избавиться от тебя с тех пор, как ты появился здесь.

— Ты лжешь.

— Нет! — Кричит она в отчаянии, дергая себя за волосы. — Разве ты не видишь, что моя жизнь превратилась в ад с тех пор, как ты появился? Я потеряла все. Все. Сэма. Рафаэль. И Робина… Робина…

Она сглатывает, и я вижу, как внутри нее что-то щелкает, как выключатель. Ноги больше не держат ее, и она падает на землю, уставившись на свои раскрытые ладони, как будто в них содержится ответ на все, что произошло. Все, что я сделал.

Потому что, очевидно, Дав чертовски права. Я тот, кто превратил ее жизнь в сущий ад, и я ни о чем не жалею, черт возьми. Я бы не взял назад ничего из того, что сделал. Даже Робина. Потому что все это означало, что она здесь, сломленная, и ей некому помочь, кроме меня.

И я тот, кто заберёт ее в конце.

Я тот, кто ведет ее обратно в дом, где коробки с пиццей лежат забытыми на прилавке. Я тот, кто усаживает ее на диван и очищает ее царапины от падения на тротуар, пока она смотрит вперед невидящими глазами. Это я насильно кормлю ее какой-то дерьмовой вегетарианской пиццей, от которой у меня выворачивает живот.

Я единственный, кто может сделать это лучше, и мы оба, блядь, это знаем.

— Я уйду сейчас, если хочешь, — наконец бормочу я, когда она съедает два ломтика. — Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

Она не отвечает, и я отступаю, смирившись с тем фактом, что мне нужно дать ей немного пространства. Но когда я пытаюсь уйти, ее рука взлетает вверх, и она обхватывает пальцами мое запястье, очень нежно оттягивая меня назад. Она не говорит, но когда ее глаза встречаются с моими, они произносят единственное слово, которое имеет значение.

Останься.

Только я знаю, что не могу. Я не могу оставаться здесь, потому что сам факт того, что она потянулась ко мне, уже сделал мой член твердым. Поэтому я вырываю свою руку из ее хватки. На ее лице появляется болезненно-отчаянное выражение.

— Не уходи.

Теперь она сказала это вслух. И все же я все равно не могу остаться. Не без того, чтобы раскрыть все ужасные, унизительные вещи, которые я хочу сделать с ее все еще невинным телом. Не без того, чтобы сломать ее.

— Я должен уйти. Тебе нужно время, чтобы отдохнуть.

— Я не могу быть одна сегодня вечером. Я не могу, Нокс. Я не хочу быть одна.

Я стону, в отчаянии проводя пальцами по волосам.

— Я могу приглядывать за тобой. С улицы.

— Нет, — скулит она. — Останься со мной. Обними меня. Позаботься обо мне.

Слова, слетающие с ее губ, чертовски ломают меня. Я ничего так не хочу, как остаться, и все же я знаю, что не могу. Не нарушив обещание, которое я дал себе, что я не причиню ей вреда, если она не будет умолять об этом. Дав все еще так чиста. Она не знает, насколько уродлив и ужасен мир. Как черно мое сердце. Она понятия не имеет обо всех ужасных вещах, которые я хочу с ней сделать.

Мое сердце борется с моим разумом, пока она ждет моего ответа. Я качаю головой.

— Я не могу.

Она вскакивает при этом, выражение чистой ярости пересекает ее лицо.

— Ты не можешь? Ты был так одержим желанием обладать мной, что нокаутировал какого-то незнакомца, а теперь, блядь, не можешь остаться?

Я качаю головой. Все, что я сейчас скажу, ничего не будет значить, но я все равно пытаюсь.

— Мне жаль.

— Жаль? Этого, блядь, недостаточно, — рычит она на меня. — Почему ты не можешь остаться? Почему ты не можешь хоть раз в своей жалкой гребаной жизни поступить правильно? Почему ты не можешь? Почему, Нокс? Почему?

— Почему? — Рычу я.

— Да, почему! — Кричит она, ударяя кулаками по моей груди. Мы собираемся снова разбудить всех ее соседей, не то чтобы мне было на это не насрать. — Почему, Нокс? Почему ты не хочешь остаться, почему, почему, почему?

Я хватаю ее за руки. Она замирает. Я провожу ее правой ладонью по выпуклости, образующейся в моих штанах, шипя ей в ответ.

— Вот почему, Голубка. Потому что просто быть рядом с тобой делает меня твердым, как скала. Потому что, когда я вижу тебя голой, у меня весь день синие яйца. Потому что я хочу тебя трахнуть. И я сделаю тебе чертовски больно, если ты заставишь меня остаться. Ты, блядь, понимаешь? — Я притягиваю ее к себе, глядя в ее широко раскрытые глаза. — Ты понимаешь, голубка?

Глава 23 Дав

Моя рука лежит у него между ног. Я слишком боюсь пошевелиться, даже вздохнуть. Мои глаза прикованы к его глазам, воздух между нами густой, напряжение искрится электричеством.

— Ты не справишься с этим, — бормочет он. — Ты никогда, черт возьми, не справлялась.

Он делает шаг назад, и моя рука падает с его промежности. Мой разум кричит мне, чтобы я цеплялась за него, умоляла его не оставлять меня, взять меня с собой, никогда не отпускать меня. И все же я остаюсь прикованная к месту, не в силах сдвинуться ни на дюйм. Он качает головой. Он надел свою рубашку, и теперь надевает ботинки, и все это время я не говорю ни слова, хотя у меня голова идет кругом от того, как я хочу накричать на него, чтобы убедить его остаться.

Он зашнуровывает ботинки и бросает на меня последний взгляд.

— Я буду рядом.

С этими словами он оставляет меня стоять там, уходя от меня, как будто я никогда ничего для него не значила. Я чувствую, что меня сейчас стошнит, и все же мне требуется несколько минут после того, как за ним закрывается дверь, чтобы переместиться на диван, как будто я была тяжело ранена, рухнув на плюшевые подушки.

Моя жизнь это чертов беспорядок. Диван пахнет Робином. Робин, которого больше нет. И Сэм. И теперь Нокс. У меня никого не осталось.

Мои мысли возвращаются к людям, которым я могла бы позвонить.

Рафаэль. Нет. Я не хочу объяснять, что со мной происходит, и я не хочу, чтобы он знал, что я не вижу для нас романтического будущего.

Элиза. Но что бы я сказала? Несмотря на то, что прошло всего несколько недель с тех пор, как Робин пропал, я знаю, что она уже двигается дальше. Так, как я никогда не смогу.

Мама. Эта мысль заставляет меня громко смеяться. Как будто она вообще захочет со мной разговаривать.

Я лежу на диване, кажется, несколько часов. Нокс не возвращается. Вечер превращается в ночь, и страх начинает подкрадываться, тяжелый, темный и калечащий. В какой-то момент я заставляю себя подняться наверх и лечь в свою постель.

Я убеждена, что не смогу заснуть в течение нескольких часов, но выброс адреналина утомил меня, и мои веки становятся все тяжелее и тяжелее с каждой секундой. К счастью, у меня нет возможности останавливаться на том, что случилось с Ноксом. Мой разум спасает меня, милосердно погружая в мир оцепенелой тьмы, где мне не нужно ничего чувствовать.

***

Я просыпаюсь, потому что не могу дышать. Мои глаза распахиваются, грудь сотрясается в такт биению моего собственного сердца. В комнате темно, и со мной здесь кто-то есть. Я мгновенно прихожу в ужас. То есть до тех пор, пока мои глаза не найдут его.

Я бы узнала его взгляд где угодно. Серый, темный, обещающий мир боли и неприятностей. И все же по какой-то причине его присутствие успокаивает меня, и мое сердце бьется немного ровнее, несмотря на то, что Нокс прижимает ладонь к моему рту.

— Не издавай ни единого гребаного звука, — говорит он мне. — Просто кивни и покачай головой. Поняла?

Я борюсь под ним, но его свободная рука мгновенно находит путь к моему горлу, и он сжимает. Тяжело. Я понимаю, в какую игру мы сейчас играем. Если я не сделаю то, что он говорит, он причинит мне боль. Мое сердце замирает от волнения, и я ненавижу себя за это.

Я соглашаюсь и просто киваю ему. Кажется, это ему нравится. Он улыбается мне, почти нежно, убаюкивая меня ложным чувством безопасности.

— Хорошая девочка. — Боже, эти два маленьких слова заставляют меня чувствовать все то, чего я не должна. — Ты рада, что я вернулся?

Я киваю, глаза быстро открываются и закрываются.

— Ты знаешь, почему я вернулся?

Я отрицательно качаю головой. Моя грудь горит. Каждое место, к которому он прикасается, горит. Я хочу, чтобы он забрал меня, я разберусь с беспорядком, который я здесь устроила, завтра. Сегодня вечером я просто хочу снова принадлежать ему.

Когда-то я была одержима Паркером Миллером. И дело в том, что одержимость… она, блядь, неизлечима. Когда я смотрю в его глаза, я знаю, что никогда не смогу подавить чувства, которые испытываю к нему. Я обречена в этом состоянии вечно надеяться, что он снова воспользуется мной, хотя я испытывала его гнев слишком много раз, чтобы сосчитать.

— Я вернулся, чтобы трахнуть тебя, Голубка, — бормочет он мне в ухо, посылая мурашки по спине. — Я вернулся, чтобы, черт возьми, забрать то, что принадлежит мне. Ты этого хочешь?

Он поднимает свое лицо над моим. Его губы задерживаются в нескольких дюймах от моих, мучая меня, дразня поцелуем, который он мне не дарит. Нет, если я не скажу ему правду.

Мои глаза закрываются. Я не хочу давать ему эту власть надо мной, признаваться в том, что я действительно чувствую, в том, что я не хочу, чтобы он знал. И все же я знаю, что если я этого не сделаю, он снова оставит меня желать. Итак, я киваю. С закрытыми глазами я киваю, говоря себе, что это ничего не меняет.

Я все еще сильная девушка, которая проходит через все, что бросает ей жизнь. Я все еще жертва, которая преодолела ненависть к себе и вину и стала лучшим человеком.

Нокс не определяет меня. Паркер Миллер не определяет меня. То, что он сделал со мной, не определяет меня.

— Умоляй меня, — шепчет он мне на ухо. — Умоляй меня трахнуть твою нетронутую киску… И не смей, блядь, кричать.

Его ладонь покидает мой рот, и я хриплю, пытаясь набрать в легкие немного свежего воздуха. Но его нетерпеливый взгляд говорит мне, что он не будет ждать этих слов вечно, его рука все еще лежит на подушке, готовая в любой момент снова перекрыть мне доступ воздуха.

— Я-я-я… — Я с трудом говорю, запинаясь на простом слове, сглатывая, быстро моргая. — Я… Я хочу, чтобы ты…

— Ты хочешь, чтобы я что, голубка? — Он насмехается надо мной, завораживающе близко ко мне, его губы на расстоянии дыхания от моих. Я молюсь, чтобы он поцеловал меня. Все остальное забыто, все мосты сожжены. Ничто не имеет значения, кроме губ Нокса на моих. Отдавая то, что принадлежало ему все это время. — Говори громче, будь хорошей девочкой для меня. Не разочаровывай меня, черт возьми.

— Я хочу, чтобы ты… — Я задыхаюсь от слов, пытаясь отдышаться. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня, Нокс…

С рычанием он забирается на кровать и устраивается у меня между ног. Мое сердце все еще колотится, мой разум не желает признавать, что это не просто сон. Я ущипнула себя, и это чертовски больно. Это реально. Нокс реален. Мы реальны. Это происходит.

Он спускает мои трусики вниз по ногам. Я замечаю, что на нем только боксеры, и он снимает их с молниеносной скоростью. Мои глаза расширяются при виде его члена. Я хочу его. Я помню его. Как я могла забыть свой первый член… мой единственный член…

Он хватает меня за колени и разводит мои ноги в стороны, ухмыляясь тому, что видит. Я чувствую, какая я мокрая, и когда он наклоняется ближе и плюет на меня, все, что я могу сделать, это задыхаться. Он раздвигает мои ноги назад, располагая свой член у моего входа. Мое сердце колотится. Наши глаза встречаются. Он смеется надо мной, вдавливая головку своего члена во влагу, собирающуюся в моем центре. Смеется, когда он втирает в меня свою слюну.

— Ты действительно хочешь этого, Голубка? Правда?

— Правда, — шепчу я. — Правда, правда, правда, правда…

— Я тебе не верю, — бормочет он. — Продолжай, блядь, умолять.

Но он не облегчает мне задачу. Он продолжает втирать кончик своего члена в мою киску, растирая меня так сильно, что это почти чертовски больно, отрицание, через которое он заставляет меня проходить. Я ловлю себя на том, что бормочу, стремясь получить больше, стремясь к нему, к любви, которую только он может мне дать.

— Пожалуйста, Нокс, пожалуйста, пожалуйста, черт возьми, трахни меня, все, чего я хочу, это ты, все, чего я когда-либо хотела, это ты… Возьми это, это твоя киска, это всё твоё. Я провела все это время, ожидая тебя. Я хотела тебя… Я всегда хотела тебя… Не забирай это у меня, Нокс, пожалуйста, я умоляю тебя, пожалуйста, пожалуйста, черт возьми, ты мне нужен…

— Значит, ты все-таки помнишь, как просить милостыню, — ухмыляется он. — Приятно, черт возьми, знать… Я не собираюсь трахать тебя сегодня вечером.

С моих губ срывается вздох, и моя нижняя губа дрожит от разочарования.

— Смирись с этим сейчас, голубка. Но я собираюсь сделать это чертовски невыносимым для тебя. Я доведу свою киску до такого отчаяния, что она будет плакать, истекая кровью при виде меня. И ты будешь умолять обо всем, что я хочу с тобой сделать. Поняла?

— Да, — выдавливаю я.

— Да, что?

— Да…

— Сосредоточься, — ухмыляется он мне. — Будьте внимательна, когда мы играем, поняла?

Я вспоминаю все, что знаю о нем, напряженно размышляя над ответом, которого он хочет. Я расстроенно мяукаю, боясь его реакции, потому что не знаю ответа. Но он не кажется злым. Его ладонь находит мою щеку, и он нежно проводит пальцами по моему шраму. Я закрываю глаза, ожидая пощечины, которой не следует.

— Ты называешь меня сэром, голубка. Когда мы играем, ты называешь меня Сэр. Теперь скажи это. Скажи "да, сэр".

— Да… С-сэр, — шепчу я.

— Скажи это снова. Мне это чертовски нравится.

— Пожалуйста, с-сэр, — прохрипела я. — Пожалуйста. Пожалуйста. Моя киска нуждается в тебе. Трахни меня. Трахните меня, пожалуйста, сэр.

— Что я тебе говорил, голубка? Сегодня тебя никто не трахнет. Умоляй о других вещах. Вещи, которые ты действительно можешь получить.

— Кончи. — Мой голос чертовски дрожит, и это смущает. — Я хочу вашу сперму, сэр.

Он ухмыляется мне между моих все еще поднятых ног, моя киска надулась на него.

— Ты не хочешь кончить сама? — Он прижимает свой твердый член к моему клитору, и этого достаточно, чтобы заставить меня дрожать и извиваться.

— Мне все равно, — шепчу я. — Тебе решать, п-просто позволь м-мне взять твою… Пожалуйста… Пожалуйста, сэр.

— Хорошая девочка. — Он стонет, потирая свой член о мою киску. Я чувствую, как он истекает, предварительной спермой прилипающей к моей киске, течет у меня между ног. Я так возбуждена, что готова закричать, но заставляю себя держать губы плотно сжатыми. — Продолжай умолять, Голубка…

— Я хочу твоё удовольствие, сэр. — Я сейчас голодна. Нет, очень голодная. Я хочу от него большего. Я хочу, чтобы он дал мне все. — Дай мне свою сперму. Кончи на мою киску. Кончи мне на клитор, сэр. Пожалуйста, просто, черт возьми, пожалуйста, дайте мне твою сперму, сэр.

— Какая нетерпеливая маленькая шлюшка. — Он угрожающе улыбается, вытирая свой истекающий член о мою нетерпеливую киску. — И это так чертовски заманчиво. Если бы у меня не было планов на тебя, я бы поддался искушению исполнить твое маленькое желание.

— П-планы? — Шепчу я. — Какие п-планы?

— Узнаешь, — легко отвечает он. — Но сегодня я просто хотел подразнить тебя. Чтобы заставить тебя признать, как ты счастлива, что я вернулся за тобой.

Я яростно краснею, часть меня ненавидит моё малодушие, а другая любит эту сторону, которую может выявить только Нокс.

— Ты рада, что я вернулся? — Спрашивает он, и я ловлю себя на том, что киваю. — Ты хочешь, чтобы я сегодня спал на диване?

Я отрицательно качаю головой, отчаянно протягиваю руку и сжимаю его запястье в своей руке.

— Пожалуйста, останься здесь…

— Здесь, с тобой? В твоей постели? Так близко, что ты можешь почувствовать, как мой гребаный член прижимается к твоей тугой маленькой заднице, пока ты спишь?

Я тяжело сглатываю, киваю, не говоря больше ни слова.

— Хорошо, голубка. — Он ухмыляется. — Я дам тебе то, что ты хочешь.

Он отпускает мои ноги, швыряет в меня мои трусики, говорит надеть их, потому что спать рядом со мной голой будет слишком отвлекающе для него. Я делаю, как он говорит, в благодарность за то, что он остаётся. Он притягивает меня к себе, обнимает и вдыхает аромат моих волос.

— Спи, — бормочет он мне на ухо. — Спи, голубка.

— Я не могу, — шепчу я.

— Почему? Из-за меня?

Я качаю головой. Внезапно реальность всего, что произошло, обрушивается на меня, в тот момент, когда Нокс перестает отвлекать меня нашими телами, воспоминания возвращаются. Мысли. Слова, которые он говорил мне, его истории, его забота, его безоговорочная любовь. Он был единственным, кто всегда убеждался прежде, что я поела. Но он ушел, его больше нет. Я чувствую это всем своим нутром.

— Я скучаю по нему.

— По Сэму?

Я качаю головой, чувствуя себя виноватой.

— По Робину?

Я прищуриваюсь, глядя на Нокса.

— Откуда ты знаешь о Робине?

Глава 24 Нокс

Черт. Черт. Черт.

Я должен быть осторожней сейчас, или я попадусь за эту гребаную ложь. Я не хочу, чтобы она узнала, что я сделал с ее братом. Ни сейчас, ни когда-либо. Я, блядь, поскользнулся, и если я не буду осторожен, все это обрушится на меня, как тонна дерьма.

— Я… — Я изо всех сил пытаюсь подобрать слова, мой разум кричит мне, чтобы я поторопился и придумал что-нибудь, прежде чем маленькая птичка заподозрит, что здесь что-то кроется.

— Нокс? — Она садится на кровати, и когда я тянусь к ней, она шлепает меня по руке. — Ответь мне.

Черт. Мне придется признаться хотя бы в части того, что я сделал. Я не могу лгать ей, но и не могу сказать ей всю правду. Я сглатываю, надеясь, что она не видит в тёмной комнате моего виноватого выражения лица.

— Правда в том, Голубка…

Я убил его.

Я убил твоего брата. Я хладнокровно убил его, черт возьми. Я сделал это, это моя гребаная вина, что ты одна… я убил его, убил, убил, убил, я убийца, я убийца, убийца, это моя гребаная ВИНА!

— Я следила за тобой.

— Что, черт возьми, это должно означать? — Она прищуривается, глядя на меня.

Я смеюсь, пытаясь превратить ситуацию в шутку. Пытаюсь отвлечь ее. Пытаюсь сделать что угодно, чтобы заставить ее перестать думать о Робине и о том, что с ним случилось.

— С тех пор, как то дерьмо произошло на Гавайях… Я следил за тобой.

— Объясни, — рявкает она. — Я не понимаю, о чем ты говоришь, но если это то, что я думаю…

— Это значит, что я… наблюдая за тобой. — Я знаю, что это плохо кончится, но это максимум, что я могу ей дать. — Присматривал за тобой, чтобы у тебя всё было в порядке.

Я протягиваю к ней руку, но она отшатывается от меня, в ее красивых глазах, освещенных лунным светом, читается отвращение.

— Ты преследовал меня?

— Если хочешь, называй это так.

— Да, хочу, — отвечает она. — Потому что так оно и есть. Как долго это продолжается, Паркер?

— Нокс, — напоминаю я ей.

— Нет. — Она сбрасывает одеяло, встает и скрещивает руки перед собой. — Паркер. Прекрати, блядь, врать мне и себе. Просто скажи правду хоть раз в своей жалкой гребаной жизни.

— Почему ты так расстраиваешься? — Ворчу я. — Я не прикасался к тебе… — Ну, технически это ложь, но Дав не нужно этого знать, по крайней мере, не сейчас.

— Боже, я была такой глупой, — шепчет она себе под нос. — Я думала, что схожу с ума. Ты сказал, что не прикасался ко мне. Но ты это делал, не так ли?

Черт. Я молча смотрю на нее, надеясь, что она не придет к правильному выводу.

Но Дав умнее, чем я думаю.

— Анальная пробка, — бормочет она. — Сумочка. Это был ты, не так ли?

Мне нужно признать своё поражение. Так будет лучше, чем то, что она поймёт, что я тот, кто убил Робина.

— Да, — говорю я ей, не сводя с нее глаз.

— Черт, — шепчет она. — Черт. Черт. Черт.

Точь-в-точь мои мысли, птичка.

— Ты заставил меня думать, что я схожу с ума. — Ее глаза снова находят мои, злые, обиженные. — Я думала, что мне все мерещится… мерещится! Ты заставил меня думать, что я сумасшедшая, что мне нужно обратиться к врачу, принимать таблетки, лечиться! Как ты мог так поступить со мной?

Я ничего не могу сказать, потому что единственное, о чем я могу думать, это о другом своём поступке, о том, о чем я теперь молюсь, чтобы она никогда не узнала.

Она практически выходит из себя, становится все злее и смелее, когда кидает в меня ругательства, расхаживая по комнате обзывая меня. Я всё понимаю, я действительно всё понимаю, но это ничего не меняет. Это просто означает, что мой план будет приведен в действие раньше, чем я думал. К счастью, я все приготовил, когда отлучался на пару часов раньше. Клетка моей маленькой птички ждет. В любом случае, это был только вопрос времени. Я никогда не мог хорошо бороться с тьмой.

— Ты должен уйти, — приходит к такому заключению она вслух. — Я хочу, чтобы ты убрался из моего дома. Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни. Перестань преследовать меня. Прекрати, блядь, преследовать меня. Держись от меня подальше.

— Конечно, — говорю я, придвигаясь к ней ближе. Она не отступает, чтобы не столкнуться со мной, и это самая большая ошибка, которую она совершила за весь вечер. — Только сначала окажи мне одну услугу, а потом я оставлю тебя в покое.

— Какого черта ты вообще можешь хотеть после всего, что ты со мной сделал? — Шипит как фурия.

Я лезу в карман своего пиджака, который висит на стуле.

— Что ты делаешь?

Я ободряюще улыбаюсь ей, показывая пропитанную хлороформом тряпку.

— Вдохни это.

Я крепко прижимаю тряпку к ее рту. Она недолго борется со мной. Ее тело беззащитно перед запахом, и я задерживаю дыхание, пока она не обмякнет в моих руках, затем отбрасываю промокшую ткань. Я беру ее на руки, прижимая к себе. Я вдыхаю ее запах, наполняя им свои лёгкие. Она будет ненавидеть меня какое-то время после этого, но она и должна. Достаточно скоро Дав поймет, что это было к лучшему. Что я делаю все это только для того, чтобы мы, наконец, могли быть вместе, как нам и положено.

Так, черт возьми, и должно было быть.

***

— Доброе утро, Голубка, — мягко говорю я, когда она со стоном просыпается. — Хорошо спалось?

— Где я, черт возьми, нахожусь? — Ее голос хриплый и тяжелый от сна. — Что, черт возьми, ты сделал?

— Я сделал то, что должен был, — говорю я ей с улыбкой. — Ты борешься с этим, но ты не будешь делать это долго. Я научу тебя принимать меня. Любить меня. Хотеть меня.

Она переводит свои покрасневшие глаза на мои, не говоря ни слова. Вместо этого она поднимает руки к металлическому ошейнику на шее, который соединен с уплотнительным кольцом на стене тяжелой длинной цепью.

— Что ты, блядь, вытворяешь? — Шепчет она. — Где я, Паркер?

— Я Нокс, — мягко напоминаю я ей. Мне не нравится эта ее новая маленькая привычка, когда она бросает мне вызов, называя меня именем, от которого я давно отказался. — Или предпочтительнее, сэр. Помнишь, когда ты назвала меня сэром? Помнишь, какой хорошей шлюхой ты была для меня? Это было прошлой ночью, Голубка.

Она оглядывается вокруг, только тогда осознавая происходящее.

— Что это за место? Почему повсюду зеркала?

— Чтобы ты могла увидеть себя, — улыбаюсь я. — Смотреть на свое отражение весь день.

— Н-нет, — шепчет она, цепляясь за ошейник на шее. — Нет, я этого не хочу.

— К несчастью для тебя, Голубка, это не подлежит обсуждению. — Я встаю, приближаясь к ней из тени. — Ты останешься здесь, пока мы не исправим несколько твоих мерзких привычек. Например, членовредительство, хочу, чтобы ты перестала этим заниматься, какое-то время это было мило, но ты зашла слишком далеко. Если ты хоть раз поранишься, я продлю твое пребывание здесь еще на неделю. Каждый раз, когда я найду порез, царапину, все, что, по моему мнению, ты сделала с собой, я продлеваю твое пребывание в клетке.

— Н-нет. — В ее глазах ужас. — Не делай этого, ты не можешь, пожалуйста, не делай этого со мной.

— Конечно, я могу, — отвечаю я. — Я могу делать с тобой все, что захочу, черт возьми. Никто не знает, где ты. И прежде чем ты начнешь кричать… никто тебя не услышит. Так что на твоем месте я бы поберег свой голос. Ты же не хочешь, чтобы у тебя болело горло.

— Не делай этого. — В ее голосе слышится отчаяние. У меня такое чувство, что самое худшее для неё во всем этом зеркала, потому что она все еще упрямо отказывается смотреть на свое отражение. — Не делай этого, еще не поздно, мы все еще можем исправить. Никто не узнает…

— Конечно, нет, — улыбаюсь я. — Потому что ты никому не скажешь. И к тому времени, когда я закончу с тобой, Голубка, ты даже не захочешь уходить.

Она мне не отвечает. Вместо этого она паникует, оглядывая комнату в поисках выхода, которого не существует. Тут есть дверь, и она бросается к ней, но ее цепь не позволяет ей продвинуться далеко. Я посмеиваюсь над ее скудными усилиями.

— Она не заперта, — говорю я ей. — Может быть, я когда-нибудь оставлю её открытой, просто чтобы подразнить тебя еще больше.

— Ты… монстр, — шепчет она. — Ты не можешь так поступить со мной. Я покончу с собой.

— Нет, ты этого не сделаешь, — ухмыляюсь я. — Дело в том, когда ты причиняешь себе боль, Голубка, ты хочешь делать это только до тех пор, пока тебе не придется начать бороться за свою жизнь. Но я не ожидаю, что ты поймешь это сейчас. Однако достаточно скоро ты усвоишь свой урок.

— Держись от меня подальше, — шипит она, когда я подхожу ближе. — Я сделаю тебе больно!

— Конечно, сделаешь, — опять ухмыляюсь. — Сядь на пол перед зеркалом, как хорошая девочка.

Она приседает, глядя на меня, когда я сокращаю расстояние между нами.

— Я никогда больше не буду тебе подчиняться.

— Такая наивная, — говорю я ей. — Ты довольно скоро изменишь свое мнение. А теперь садись.

— Или? — Ее глаза полны вызова, и это отчасти очаровательно. — Ты сам собираешься причинить мне боль?

— Не тебе, — улыбаюсь я. — Может быть, Элизе. Может быть, Рафаэлю. Во всяком случае, кому-то из твоей жизни.

— Ты же не серьёзно?

— Я чертовски серьезен, Голубка. А теперь сядь, блядь, на место.

Ее глаза сверкают от гнева, но, в конце концов, она делает то, что ей говорю. В глубине души она хорошая маленькая девочка, очень послушная. Мне будет весело показывать ей эту ее сторону.

— Хорошая девочка.

— Не называй меня так, черт возьми.

— Заткнись, Голубка. — Я опускаюсь на колени позади нее. — Посмотри на свое отражение.

— Нет.

— Ты действительно хочешь, чтобы они пострадали? — Я осторожно убираю волосы с ее ключицы, чтобы они шелковистым водопадом ниспадали ей на спину. — Я был бы более чем счастлив услужить…

Она издает звук, который я не могу точно передать, и, наконец, неохотно встречается со мной взглядом в зеркале.

— Хорошая девочка. — Я целую ее в макушку. — Видишь, как приятно повиноваться?

— Пошел ты.

— По одному делу за раз, Голубка, — ухмыляюсь я. — Теперь раздвинь свои гребаные ноги.

На этот раз она не сопротивляется мне, но я могу сказать, как сильно она этого хочет. Тем не менее, она широко раздвигает ноги, раздвигая колени, чтобы показать свою голую киску. Она в шоке от этого зрелища, и с яростью смотрит на меня.

— Покажи мне свой цветочек, — приказываю я ей. — Раздвинь эти красивые лепестки. Покажи мне, как прекрасен этот бутон для меня.

Нерешительно она протягивает руку между ног, медленно открываясь для меня. Она может думать, что ненавидит меня, но ее киска не лжет. И я вижу, как она влажно блестит для меня, жаждет, чтобы я погрузился в нее.

— Так красиво, — бормочу я. — Так чертовски заманчиво. Ты хочешь, чтобы я с ней поиграл?

Она отрицательно качает головой.

— Ты уверена в этом, Голубка?

Она молча смотрит на меня, но я воспринимаю это как приглашение. Протянув руку между ее ног, я заставляю ее ахнуть, как только кончики моих пальцев соприкасаются с ее сладким бутоном. Она пытается закрыть глаза, но я прерываю ее строгим щелчком пальцев по ее клитору. Она вскрикивает, ее глаза распахиваются, и она снова смотрит на нас в зеркало, в то время как я ухмыляюсь ей.

— Разве это неприятно? Разве это не заставляет тебя любить себя немного больше, зная, насколько хорошо твое тело может заставить тебя чувствовать себя?

— Нет, — шипит она, борясь со стоном, который, я вижу, пытается сорваться с ее губ.

— Ты можешь лгать мне все, что хочешь, — ухмыляюсь я. — Но, правда написана у тебя на лице, Голубка.

Я начинаю массировать ее нежный клитор, и она борется со мной безрезультатно. Я точно знаю, что делаю, приближаю ее все ближе и ближе к оргазму, которого она не хочет. Я, блядь, не могу дождаться, когда услышу, как она стонет от него, это сделает мой член ещё твёрже…

— Посмотри мне в глаза, — шепчу я ей на ухо. — В зеркале.

Она так и делает. Я знаю, что для нее это долгожданная отсрочка, факт того, что ей не нужно смотреть на себя.

— Скажи, что любишь себя, — рычу я.

— Нет, — мгновенно шипит она. — Ни за что, блядь.

— Нет? — Я невинно повторяю. — Ты хочешь еще одно наказание? Ты должна это сделать, или кто-то пострадает. Я ещё пока милосерден.

— Что-нибудь еще, — ворчит она.

— Посмотри на себя, — смеюсь я. — Прямо в свои собственные глаза. Скажи девушке в зеркале, что ты любишь ее, Голубка. Я собираюсь продолжать играть с твоей сладкой маленькой киской, пока ты этого не сделаешь.

Глава 25 Дав

Я хочу, черт возьми, убить его. Но здесь я беспомощна. Он управляет мной в этой комнате, и мы оба это знаем. Итак, я закрываю глаза и молюсь, чтобы все это прошло. Молюсь, чтобы это был просто плохой сон, и я проснулась в своей комнате, рядом с Робином, а Сэм все еще рядом. Но я знаю, что этого не произойдет. Теперь это моя реальность.

Я пленница Нокса.

У меня вырывается стон, когда он продолжает свою атаку на мою киску. Он нежный, болезненно нежный, подводит меня так близко к оргазму, что мне приходится бороться со своими инстинктами, чтобы не стонать его имя. Но каждый раз, когда я подхожу достаточно близко, на расстоянии мизинца от оргазма, он лишает меня удовольствия.

Я знаю, чего он добивается от меня, но я не отдам ему это. И все же с каждым движением его пальцев я все ближе к тому, чтобы уступить, признать, что он выиграл одну битву, если даже не всю войну.

Я открываю глаза, уставившись на девушку в зеркале. Может быть, если я притворюсь, что это не я, я смогу сказать слова, которые он хочет услышать. Моя нижняя губа дрожит, когда я изо всех сил пытаюсь произнести эти предательские слова. Я говорю себе, что не должна так думать, а просто должна произнести их ради него, чтобы он оставил меня в покое.

— Продолжай, голубка, — бормочет он мне на ухо. — Будь хорошей маленькой шлюшкой для меня… Покажи мне, какой послушной ты можешь быть, и я вознагражу тебя.

— Я… — Я прикусываю нижнюю губу. Как это может быть так сложно? Это всего лишь слова… Они не должны ничего значить. — Я люблю…

— Скажи это, — насмехается он надо мной, касаясь пальцами моего клитора и приближая меня на шаг ближе к безумию. — Я люблю себя. Продолжай, голубка. Просто, блядь, скажи это. Будь хорошей девочкой для меня.

Все в моем теле сопротивляется этому, но я знаю, что он не остановится, если я этого не скажу. И все же часть меня этого не хочет. Часть меня, отчаянно хочет, чтобы он продолжил свое нападение на меня. Я хочу обвинить его во всем плохом, что случилось со мной за последние несколько месяцев… И в то же время я не хочу, чтобы он, блядь, останавливался.

— Я люблю… себя, — несмело смотрю на себя, а он убирает руку. — Разве ты… разве ты не собираешься…

— Что? — Он смеется мне в лицо. — Дать тебя кончить? Мечтай дальше, Голубка. Тебе придется умолять об этом намного усерднее.

Я недоверчиво смотрю на него, когда он отходит к двери.

— Подожди.

— О? — Он улыбается мне. — Уже готова умолять?

— Где ванная? Где вода? Что я буду есть?

— За этим зеркалом маленькая ванная. — Он небрежно делает движение вправо. — Ты можешь воспользоваться туалетом и помыться там. Вода там тоже есть вместе со стаканом. Даже не думай о том, чтобы навредить себе или попытаться причинить мне боль, потому что я накажу тебя так сильно, что ты никогда больше не совершишь ту же ошибку.

Я поджимаю губы, глядя на него с раздражением.

— Люди будут искать меня, ты же понимаешь это?

— О, будут ли сейчас… Может быть, я просто заставлю тебя написать записку, чтобы сообщить им, что с тобой все в порядке.

— Ты болен. — Мои губы кривятся от отвращения. — Ты чудовище.

— Меня называли и похуже, Голубка.

С этими словами он оставляет меня одну в зеркальной комнате. Я закрываю глаза и откидываюсь назад, желая, чтобы он ушёл не по-настоящему. Жаль, что он не позволил мне кончить. Хочу, чтобы он никогда не выпускал меня отсюда… Потому что это значит быть с ним, а мое больное сердце не жаждет ничего больше, чем быть его невольной игрушкой.

***

Я умру в этой комнате, в одиночестве.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, пробирая меня до костей. Я не знаю, как долго я была здесь одна, но мне кажется, что прошло несколько часов. Я пыталась вести счет минутам, но у меня нет реального представления о времени здесь, в окружении этих зеркал на стенах вместо окон. Я нашла ванную, которая была маленькой, как и описывал Нокс, умылась, попила воды. Хотелось бы набраться достаточно смелости, чтобы покончить с собой.

Но Нокс был прав.

Нет ничего лучше, чем подвергать свою жизнь опасности, чтобы взглянуть на вещи в перспективе, и я никогда так не стремился выжить.

Он появляется, кажется, несколько часов спустя. Все это время я лежала на матрасе в углу комнаты с плотно закрытыми глазами, чтобы не пялиться на собственное отражение на потолке.

— Развлекаешься? — Спрашивает Нокс, снова входя в комнату.

— Отвали. — Я отказываюсь открывать глаза. Я не хочу смотреть на него, не хочу его видеть. Все, о чем я думаю, так это о том, будет ли меня кто-нибудь искать. Я никогда больше не буду доверять мужчине, в этом я уверена. Я стискиваю зубы, отказываясь смотреть на Нокса, даже когда он опускается на колени рядом со мной, нежно проводя кончиками пальцев по моему лицу.

— Я должен запереть тебя в ванной на некоторое время, — говорит он. — Я не причиню тебе вреда. Но у меня есть для тебя кое-что особенное, чтобы ты не чувствовала себя здесь такой одинокой. Пойдем со мной.

Он поднимает меня на ноги и ведет в ванную. В двери просверлено отверстие, через которое он протягивает цепочку, прежде чем прикрепить ее обратно к стене с другой стороны. Я без энтузиазма жду в комнате, пока он все приготовит в зеркальном пространстве.

Сейчас я ненавижу его.

Я смотрю на стакан, из которого пила раньше. Я могла бы его разбить… но действительно ли я способна убить Нокса?

Мое сердце и разум одновременно говорят "нет", и я знаю, что как бы отчаянно я ни хотела убраться отсюда к чертовой матери, я не смогу причинить ему боль. Не так, не навсегда. Большая часть меня, все еще испытывает к нему чувства. Хочет, чтобы он любил меня, как я когда-то любила его. Но я не позволю этой части победить.

Не теперь, когда он похитил меня.

Я держу стакан в руке, думая о том, как перерезать себе вены, и на этот раз я не чувствую притяжения этого искушения. Я всю жизнь причиняла себе боль, но это первый раз, когда я не тоскую по порезам на своей коже. Я хочу убраться отсюда нахрен, чтобы отомстить Ноксу. Я хочу наказать его не только за все, что он сделал со мной, но и за все, что он угрожал сделать людям, которые мне не безразличны.

— Почти готово, — кричит он с другой стороны двери. — Я думаю, тебе это понравится, Голубка. Я придумал это специально для тебя. Просто дай мне еще пару минут.

Я стискиваю зубы от злости. Я не отвечаю. Мне больше нечего сказать этому монстру из моих кошмаров. Он заканчивает в зеркальной комнате и снова расстегивает мою цепочку. Наконец, я всё же решаю пройти через это. Прямо перед тем, как он входит, я разбиваю стакан о раковину, держа осколок в дрожащей руке.

— Что ты делаешь, голубка? — Спрашивает он с усмешкой, когда видит меня. — Ты действительно думаешь, что немного стекла поможет, чтобы свалить меня с ног? Я пережил Гавайи, и я чертовски уверен, что смогу пережить и это тоже.

— Отойди от меня, — шиплю я, размахивая осколком, когда он пытается подойти ближе. Он поднимает руки, посмеиваясь, цепочка все еще в одной из его рук. — Я сделаю тебе больно, если ты еще раз прикоснешься ко мне, больной ублюдок.

— Не угрожай мне, Голубка, — бормочет он. — Мне это чертовски не нравится. Разве ты не хочешь посмотреть, какой сюрприз я тебе приготовил? Разве ты не хочешь увидеть, как сильно я забочусь о тебе?

— Нет, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. — Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Просто оставь меня, блядь, в покое.

— Я не могу, — признается он. — А теперь поставь стакан, пока не поранилась, и пойдем со мной.

— Нет. — Моя рука сжимается вокруг осколка, стекло резко впивается в ладонь. Я знаю, что у меня идет кровь, но я почти не замечаю этого. Я слишком сосредоточена на том, чтобы причинить вред Ноксу. Мне нужно избавиться от него. Может быть, не убью его, но причиню ему достаточно сильную боль, чтобы он больше никогда не прикасался ко мне. — Не подходи ближе, или я убью тебя, черт возьми.

— С удовольствием посмотрю, как ты пытаешься, с меня хватит этих детских игр, — ворчит он мне. — А теперь поставь стакан. Ты уже порезалась, глупая девчонка.

Моя рука еще сильнее сжимает стакан.

— Нет.

— Почему ты такая упрямая, Голубка? Положи его на место!

— Нет!

Я сжимаю его крепче, заставляя его громко стонать, когда он приближается ко мне. Что меня бесконечно бесит, так это тот факт, что он даже не беспокоится о своем собственном благополучии. Как будто он убежден, что я никогда, блядь, не причиню ему вреда. И самое печальное, что он чертовски прав. Я не могу заставить себя перерезать ему вены осколком. Я могу только навредить себе. Вот тут меня осеняет, что это сработает просто отлично, так как я, кажется, единственный человек, о котором он больше заботится, чем о себе.

— Еще один шаг, и я перережу себе вены.

Я прикладываю стакан к запястью, руки дрожат, пока я жду реакции Нокса и я получаю её в полном объёме. Его взгляд темнеет, и он хватает меня за запястье своими пальцами. Я вскрикиваю, пальцы разжимаются, осколок падает на пол, кровь сочится из пореза.

— Сумасшедшая девчонка, — бормочет Нокс мне в ухо. — Не смей делать это снова.

Я пытаюсь ударить его, но он заламывает мою здоровую руку за спину, заставляя меня вскрикнуть.

— Расслабься, — шипит он. — Я, блядь, не сломаю её. Просто перестань сопротивляться хоть на одну гребаную секунду, чтобы я мог тебе помочь.

С этими словами, как будто все остатки борьбы, которые еще оставались во мне, покидают моё тело. Я падаю на пол, и он опускается на колени передо мной, проверяя мой порез, пока я вяло смотрю вперед.

— Он глубокий, — бормочет он. — Возможно, потребуется наложить швы.

Я качаю головой.

— Не заставляй меня уходить.

— Что? — Он хмурит брови. Черты его лица пляшут у меня перед глазами, пока я пытаюсь сосредоточиться, но с треском проваливаюсь. — Голубка, я волнуюсь.

— Я не хочу уходить, — шепчу я. — Они заберут тебя у меня.

После этого мы оба на мгновение замолкаем, позволяя тому, что я сказала, осмыслить. Он не говорит больше ни слова и позволяет мне сесть на пол, пока он достает аптечку первой помощи. Я не пытаюсь бежать. Я думаю, если бы я это сделала, он бы не пытался остановить меня.

Не в этот раз.

Нокс промывает мой порез антисептиком и закрывает его повязкой. Закончив, он аккуратно завязывает мне глаза, выводит меня в другую комнату и оставляет ждать, все еще не прикованную.

Я знаю, что здесь есть ковер, потому что я чувствую его под ногами. Там должны быть окна, я чувствую, как проникает воздух и свет согревает мою кожу. Я поворачиваю лицо к солнечному свету, наслаждаясь им.

Когда Нокс снимает повязку с моих глаз, я не ожидаю, что он выполнит свое обещание. Зная его, что-то приятное могло бы стать новой игрушкой, чтобы помучить меня. Но нет. Он привел меня в красивый гостиничный номер с примыкающей ванной комнатой и настоящей ванной. Комната наполнена цветами. Они увяли. Почти погибли. Я смотрю на него с непроницаемым выражением лица.

— Что это такое?

— Твоя награда. — Он указывает на мою лодыжку. — И цепи больше нет.

— Потому что я поранилась?

— Потому что ты показала мне и себе, какая ты хорошая девочка, — рычит он. — Я слышал, что ты любишь цветы. И мы заключим сделку.

— Сделку?

— Ага, — ухмыляется Нокс. — Ты же не думала, что обойдётся без сделки, верно?

Я пристально смотрю на него, а он смеется, прежде чем продолжить.

— Когда первое растение прорастет новым листом, я снова прикоснусь к тебе. До тех пор поливай их. Береги себя. Балуй себя. Все, что ты захочешь, что я смогу принести сюда, я дам тебе. Еда, напитки. Все, что угодно, Голубка.

— Зачем ты это делаешь? — Спрашиваю я.

— Балую тебя?

— Пытаешь меня, — шиплю я.

— Потому что тебе это чертовски нравится и тебе это нужно. Теперь слушай внимательно. Я собираюсь ограничить свое время с тобой, потому что тебе нужно научиться заботиться о себе. У тебя будут игрушки. Ты можешь играть сама с собой.

— Как просто, — усмехаюсь я.

— Но тебе следует знать, что в этой комнате есть камеры, — продолжает Нокс. — И я намерен посмотреть маленькое шоу, которое ты собираешься устроить для меня.

— Мечтай дальше.

— Посмотрим. — Он ухмыляется. — Но знай, все, что ты здесь делаешь, я буду смотреть. Каждый вечер клади под дверь список того, чего ты хочешь. Не делай никаких глупостей и наслаждайся шоу.

— Наслаждаться? — Я смотрю на него с чистой, неразбавленной ненавистью. — Как я могу наслаждаться тем, что я гребаная пленница?

— Ты бы удивилась… Хорошо, маленькая птичка, я оставлю тебя в покое. — Он делает движение, чтобы уйти, но я дергаю его за рукав, оттаскивая назад. — В чем дело?

— Я здесь сойду с ума от одиночества, — говорю я. — Могу ли я хотя бы видеть тебя?

— Нет, — ворчит он. — Я буду слишком возбуждён, и я не смогу прикасаться к тебе какое-то время. Показывай мне растения каждый день. Здесь есть телефон, на нем ничего не работает, кроме записи с камеры, которая передается мне, чтобы я мог ее смотреть. Покажи мне, как они выздоравливают. Покажи мне себя. Заставь меня гордиться, маленькая птичка.

— Останься со мной, — шепчу я, мое сердце бешено колотится, когда я понимаю, насколько я в отчаянии. — С тобой мне лучше.

Он берет мои плечи в свои руки и смотрит глубоко в мои глаза.

— Я не могу. На этот раз, Голубка, все зависит от тебя. Я делаю все, что в моих силах, чтобы помочь. Теперь мне нужно идти. Это уже чертовски тяжело, и я ненавижу прощания.

— Хорошо. — Я отталкиваю его, свирепо глядя на него. — Тогда уходи. Как и все остальные.

— Дело не в том, что я ухожу, — шипит Нокс. — Дело в том, чтобы научить тебя пережить мое отсутствие. Прощай, голубка.

Я бегу к двери, но слишком поздно. Он уже захлопнул ее.

Поворачиваясь лицом к полумертвым растениям в комнате, я замечаю несколько камер, расставленных по всему номеру. Я разбрасываю их все.

Глава 26 Дав

Я должна признать, что новая комната намного лучше, чем та дыра, в которую он поместил меня раньше. При первой же возможности я принимаю долгую горячую ванну, наполняя ванну ароматами, которые он оставил для меня в ванной. Соль для ванн пахнет розами, моя любимая. Я даже не хочу знать, совпадение ли это.

После принятия ванны я использую лосьон для тела и оставляю волосы сохнуть естественными волнами. Я лежу на мягкой кровати одетой в чистый шелк.

Лист бумаги проскальзывает под мою дверь, и я вспоминаю о списке, который я должна написать. На ум приходит так много вещей, что я удивляюсь сама себе, обычно я не из тех, кто любит такие маленькие удовольствия.

Я добавляю в список плитку шоколада, латте матча и одну из моих любимых книг "Ребекка". Немного подумав об этом, я добавляю еще и вибратор. Если я собираюсь застрять здесь в одиночестве, я могу с таким же успехом превратить и жизнь Нокса в сущий ад.

Я возвращаю записку и забираюсь обратно в кровать. Мне не требуется много времени, чтобы заснуть. Шелковистые простыни творят свое волшебство, и впервые за много лет я сплю как младенец.

***

Я понятия не имею, в котором часу я просыпаюсь. Моя голова все еще захвачена сном, в котором Нокс трахал меня, мучал меня, пока я не стала умолять об оргазме. Со стоном я переворачиваюсь на живот и замечаю у двери небольшую плетеную корзину.

Сердце колотится от волнения, я беру себя в руки и бросаюсь к ней. В корзинке есть все, что я просила: старая, потрепанная копия "Ребекки", стеклянный стакан с зеленым варевом и плитка шоколада. А прямо посередине, лежит длинный бархатный мешочек.

Я вгрызаюсь в плитку шоколада. На полпути я понимаю, что это, должно быть, первый раз за много лет, когда я наслаждаюсь вкусом, не чувствуя себя виноватой. Но сейчас я даже не могу думать о своих привычках в еде, мое внимание сосредоточено исключительно на бархатном мешочке в корзинке.

Скомкав обертку, я отбрасываю ее в сторону и достаю бархатный мешочек из корзины. Внутри вибратор. Это массажная палочка с толстым закругленным верхом. Я включаю его, и он оживает, заставляя меня покраснеть.

Я беру его с собой в постель. Телефон, о котором упоминал Нокс, ждет на прикроватном столике, и мое сердце колотится, когда я беру его. Как он и сказал, ничего не работает, кроме камер, которые уже ведут запись.

Я не должна уступать его требованиям, но часть меня хочет сделать это таким же трудным для Нокса, как и для меня. Прежде чем я продолжу, я снимаю с себя одежду, пока не остаюсь голой. Я забираюсь на кровать и принимаю нужную позу. У меня слюнки текут при мысли о том, что Нокс наблюдает за этим, зная, что я это делаю только для его удовольствия. Я направляю палочку к своему центру. Закругленный кончик идеально помещается между губами моей киски, и давление на мой набухший клитор уже почти слишком сильное.

Я предлагаю ближайшей камере полный обзор моей мокрой киски и включаю игрушку, она вибрирует, издавая низкие, грохочущие звуки. Я закрываю глаза, пытаясь игнорировать тревожные звоночки, звучащие в моей голове. Тишина и одиночество в сочетании делают со мной что-то. Я хочу, чтобы он наблюдал за мной.

Я хочу, чтобы он трахнул меня.

Потребность разворачивается у меня в животе, глубокая, темная и пугающе быстрая. Я тру себя игрушкой, вызывая дрожащие стоны. Я хочу произнести его имя, умолять его трахнуть меня, но я этого не делаю. Вместо этого я просто развлекаюсь с игрушкой, представляя, как он смотрит ленту, где бы он сейчас ни находился. Оргазм наступает быстро, мои ноги и глаза трепещут, когда я позволяю облегчению захлестнуть меня.

— Черт, — выдыхаю я, мои глаза закатываются от усилия не кончить снова. Я щелкаю по своему клитору свободной рукой и снова стону. Он наблюдает? Почему он до сих пор не здесь? Разве он не хочет трахнуть меня?

Я закрываю глаза и кончаю снова, потом еще раз. Я даже не знала, что могу так сильно напрягаться, но мое тело сдерживалось слишком долго, нуждаясь в разрядке. Я могла бы продолжать вечно. Мысленно я даю себе упрямое обещание продолжать трахать себя, пока Нокс не потеряет терпение, не ворвется сюда и не даст мне то, в чем я так отчаянно нуждаюсь.

Я продолжаю не останавливаясь. Один оргазм перетекает в другой, когда я тру себя палочкой, дразня свою киску, время от времени толкая вибрирующий кончик внутрь себя. Я так чертовски близка, что знаю, что это произойдет снова, в конце концов, я собираюсь, блядь, затопить эту кровать. Я собираюсь кончить так сильно, что моя киска выплеснет все разочарование, которое заставляет меня чувствовать мой сталкер.

Тогда-то это и происходит, почти без предупреждения, я выкрикиваю его имя, а потом меня захлестывает. Поток моего удовольствия накрывает шелковистые простыни. Я сижу в луже, плачу, смеюсь, шепчу его имя, как мантру, предназначенную только для меня.

Я так далеко зашла, что едва замечаю звуки приближающихся шагов, пока дверь не открывается. В следующее мгновение она распахивается, врезаясь в стену и обрушивая немного штукатурки. Мои глаза расширяются от шока, когда они встречаются с глазами Нокса у двери.

— Какого хрена ты творишь? — Рычит он на меня.

Он не подходит ко мне. Не предпринимает попыток остановить или помочь мне. Это только еще больше меня бесит.

— На что это, блядь, похоже?

— Положи вибратор.

— Нет, — шиплю я в ответ, снова прижимая его к своему центру и постанывая от разочарования.

— Черт возьми, делай что говорю, маленькая птичка.

Он делает несколько шагов, чтобы добраться до меня, вырывает у меня вибратор и швыряет его в стену. Он с глухим стуком ударяется о поверхность, падает на пол и несколько раз мигает, прежде чем умереть.

— Ты не можешь отнять его у меня! — Почти вою я.

— Я могу делать все, что захочу, Голубка, — отвечает он, подходя ближе и рыча мне в лицо. — Теперь ты в моей власти, и ты играешь в мою чертову игру и по моим правилам.

— Тогда заставь меня кончить, — шиплю я. — Доставь мне оргазм, трахни меня, дай мне то, что мне нужно!

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что ты, блядь, не готова.

— Ты меня не знаешь, — обвиняю я его. — Ты не знаешь, когда я буду готова. Ты ни хрена не знаешь.

Его рука обхватывает мое горло так быстро, что у меня даже нет шанса сопротивляться. Он сжимает меня так сильно, что воздух не может проникнуть внутрь, и я издаю сдавленный стон, когда он поднимает меня с кровати. Он прижимает меня спиной к стене, и я бессмысленно сопротивляюсь, дрыгая ногами в воздухе. Ужас и страх захлестывают меня. Он убивал и раньше. Он мог бы убить меня прямо сейчас.

— Не надо… не делай больно… мне… — Мне удается выбраться.

— А почему я не должен? — Рычит он. — Ты не подчиняешься приказам. Ты пытаешься заставить меня потерять терпение. Ты морочишь мне голову. Ты трахаешься с моим членом, даже не обернув вокруг него свой рот, пизду или тугую маленькую задницу.

— Тогда… — Бормочу я. — Трахни меня. Пожалуйста.

— Нет, — ворчит он, прежде чем отпустить меня. Я падаю на пол, задыхаясь, кашляя в поисках следующего глотка воздуха. — Я не собираюсь трахать тебя. Я не трахаюсь с соплячками.

Я смотрю на него, сердце колотится в моей груди, когда я ползу к нему.

— Я знаю, что ты этого хочешь. Ты думаешь, я чертовски слепа, Нокс? Думаешь, я не знаю, как отчаянно ты хочешь погрузить свой большой толстый член в мою мокрую киску? Неужели ты думаешь, я не знаю, как сильно ты хочешь покрыть меня своим семенем? Ты такой очевидный… Я знаю, что ты любишь меня.

Он вздрагивает от этого, и мое сердце воспаряет.

— Ты любишь, не так ли? — Мурлычу я. — Ты любишь меня…

— Не произноси это слово, — говорит он.

— Почему? — Я ухмыляюсь, дергая его за кожаный ремень. То, как гремит пряжка, меня возбуждает. — Потому что это, блядь, правда?

— Я не люблю тебя.

— Лжец, — шиплю я, расстегивая пряжку его ремня. Он меня не останавливает. Затем я расстегиваю его молнию. Мои руки начали дрожать, и я чувствую, как дрожит моя нижняя губа, когда я стягиваю с него джинсы. На нем пара шелковистых черных боксеров, и его член твердый под тканью, болезненно натягивается на нее.

— Я буду сосать его… Просто скажи мне.

— Я ничего тебе не скажу.

— Правда? — Я улыбаюсь, стягивая с него боксеры. Я не смотрю на его член сразу, хотя он почти бьет меня по лицу, когда освобождается, он такой большой. — Ты не хочешь, чтобы я пососала твой огромный гребаный член? Ты этого не хочешь, Нокс? Не хочешь, чтобы мой ротик обхватит твой кончик, высасывая все, что ты можешь мне дать?

— Черт, — ругается он, проводя руками по волосам и отводя от меня взгляд. — Остановись, маленькая птичка.

Я не…

На самом деле, я не подчиняюсь его приказу. Я смотрю на его член и облизываю губы. Он такой большой, пульсирующий, вены заставляют его член выглядеть сердитым, разъяренным. Я хочу, чтобы он оказался у меня на языке, у меня во рту. Я хочу, чтобы он вошел глубоко в мое горло.

— Прекрати, — ворчит он, но я не слушаю.

Вместо этого я обхватываю губами его кончик и начинаю сосать, как самая жадная маленькая шлюха. Я играю с ним кончиком языка, сближая нас обоих. Когда его бедра непроизвольно дёргаются вперед, я придвигаюсь ближе, беру в рот больше его члена, нетерпеливо облизываю его, отчаянная потребность подпитывает меня, чтобы продолжать.

— Остановись, — повторяет он.

— Никогда, — справляюсь я с его членом во рту. Я, блядь, чувствую, как он пульсирует. Мой язык скользит по самой длинной вене, чувствуя, как кровь приливает к его члену. Меня охватывает болезненное желание укусить, заставить его истекать кровью. Это затмевает мою голову. Наказать Нокса. Причинить ему боль, как он причинил мне.

Но я не могу.

Я должна, я хочу, и все же я не могу.

Все, чего я хочу, это продолжать, продолжать сосать, продолжать красть его оргазмы, пока они все не будут принадлежать мне.

— Пожалуйста, — шепчу я, поднимая на него глаза. — Накорми меня.

— Черт возьми, — рычит он, закрывает глаза, а затем хватает меня за волосы. Его глаза остаются закрытыми, когда он прижимает мой рот к своему члену, глубже, ближе, пока он не заполняет меня полностью. Он держит меня так, сам не в силах дышать, я же вдыхаю его запах, становлюсь его игрушкой. — Прямо сейчас, маленькая птичка, не смей, черт возьми, останавливаться.

Я задыхаюсь от его длины и брызг, но он не останавливается. Длинные струйки слюны стекают по моей груди, и я поднимаю на него глаза, чтобы показать ему, как сильно мне это нравится. Мы в нашем моменте сейчас, когда никто не видит, что мы делаем, и никто не может нас осудить, а я, наконец, могу быть собой, дать ему все, как я всегда и мечтала.

Тихая слеза стекает по моему лицу, когда он толкает свой член глубже, еще глубже, пока он не достигает задней части моего горла.

Это отвратительно, испорчено и извращено.

И все же я не могу сдержать оргазм, проносящийся по моему телу, когда я чувствую, как он приближается. Его член дергается у меня во рту, готовый излиться, готовый дать мне все, о чем я когда-либо мечтала.

Но в последний момент Нокс отступает.

Он стонет, и я вскрикиваю от потери его, наблюдая, как он пятится назад, пока его спина не упирается в стену. Он чертыхается и хватает свой член как раз в тот момент, когда он взрывается, забрызгивая воздух и пол своим семенем.

Мы смотрим друг на друга, наше дыхание затруднено, пока он натягивает свои боксеры и джинсы.

— Это был первый и последний раз, когда ты меня ослушалась, — рычит он на меня. — Я должен наказать тебя сейчас.

— Ты сам пришел сюда, — шиплю я. — Ты сам, черт возьми, не смог устоять передо мной.

— Я запираю тебя, Голубка. Ты меня больше не увидишь.

— Ты сказал это в первый раз, — сладко напоминаю я ему.

Ему требуется три шага, чтобы снова подойти ко мне и сильно ударить меня по лицу. Я так ошеломлена, что едва могу реагировать, просто смотрю на него обвиняющими глазами.

— Это путешествие для тебя, а не для меня, — шипит Нокс. — Я хочу исцелить тебя. Сделать тебя лучше. Не засовывать свои яйца тебе в глотку. Теперь ты либо подчиняешься, черт возьми, либо я заставлю тебя оставаться здесь еще дольше. Без меня.

— Н-нет, — заикаюсь я.

— Тогда будь хорошей маленькой птичкой и не дразни меня так, — ворчит он. — Я забираю вибратор, до того времени, пока ты не научишься хорошим манерам.

— Нет! — Я цепляюсь за его ноги. — Не оставляй меня, не уходи!

— Как ты думаешь, я останусь? — Рычит он. — Как, по-твоему, я могу тебя исправить?

— Я не хочу, чтобы меня исправляли.

Нежность, с которой он берет мой подбородок в свои руки, шокирует меня, и я перевожу взгляд на него.

— Пожалуйста, голубка. Сделай это для меня.

Его пальцы покидают мою кожу, прежде чем я успеваю отреагировать. Он даже не смотрит на меня снова, прежде чем захлопнуть дверь и запереть ее. Я сижу на полу, голая, дрожащая на грани слез.

Мои глаза блуждают по луже его спермы на полу, и я ползу к ней на четвереньках. Дрожа, я опускаюсь на пол и опускаю язык в прозрачную жидкость. Дрожь пробегает по моему телу. Я облизываюсь и закрываю глаза, чтобы притвориться, что этого не происходит. Что я не настолько больная, чтобы, блядь, слизывать семя моего преследователя с пола.

Но в глубине души я уже знаю, что Нокс уже победил и я больна им.

Глава 27 Нокс

Я знал, что наблюдать за ней в той комнате будет адом, но я не понимал, насколько всё будет плохо. Она была там три дня и все это время держала руку между ног, даже когда она, блядь, спала. Я тоже не убирал руку со своего члена. Дрочил, пока она спит в своей роскошной камере, или пока она заставляет себя кончить, чтобы позлить меня.

Одно радует, ей становится лучше. Каждый вечер она дает мне список того, что ей нужно, и всегда включает в него еду и напитки. Я рад этому. Омрачает лишь, то, что я сам не смогу долго продержаться, когда она всего в паре дверей от меня.

На третий день она, сдается. Она начинает поливать растения, медленно оживляя их. С этого момента у неё нет другого выбора, кроме как ухаживать за зеленью, которой я наполнил ее комнату. Она заботится о растениях, как хорошая девочка, и, в свою очередь, тоже начинает заботиться о себе.

Я вижу битву в глазах Голубки. Я вижу ту ее часть, которая убедила себя, что не заслуживает того, чтобы оживить свое собственное тело. И я продолжаю работать над этим, надеясь, что станет лучше. На следующий день я оставляю ей немного растительной пищи в качестве награды. Ее глаза загораются, когда она показывает мне себя на экране камеры, безмолвно подкармливая растения. В тот день она не произносит ни слова. Она остается тихой, задумчиво обдумывая свои самые сокровенные желания.

В течение дня Дав хорошая девочка. Но когда ее тело естественным образом переходит в ночное время, возбужденная маленькая шлюшка внутри нее выходит поиграть. Она такая хорошая игрушка для меня, издевается над своими сладкими дырочками и показывает мне каждую секунду своих самоистязаний. После тех неприятностей, которые она доставила мне раньше, я поклялся не позволять своему члену решать за меня. И как бы мне ни хотелось вышибить дверь в ее комнату, я этого не делаю. Потому что ей нужно это время, чтобы исцелиться.

С некоторых растений опадают сухие листья. Я могу сказать, что некоторые из них невозможно спасти, но даже к ним Дав относится с любовью. Она поглощена своей потребностью помочь другому живому существу, но, поскольку ей больше нечего делать, она не забывает позаботиться и о себе. Я оставляю ей трехразовое питание вместе со сладостями, которые она хочет, и она съедает их все. Когда она трахает себя, я все еще вижу ее кости, но ее кожа не так болезненно обтягивает их, и это наполняет меня неприятными эмоциями, с которыми я не знаком.

Надежда.

Это чертовски странная штука.

Дни проходят мучительно медленно, но оно того стоит, наблюдая за цветением Голубки. На одиннадцатый день с тех пор, как я видел ее в последний раз, она начинает трансляцию с сияющей улыбкой.

— Смотри, — шепчет она, поднимая растение алоэ вера. — Прямо здесь. Ты видишь это?

Она указывает на самый маленький зеленый лист, медленно разворачивающийся в середине растения, и мой член, блядь, напрягается. Она сделала это. Она исцелила растение. Но готова ли она к тому, что я вырву ее из этого ложного чувства безопасности? Собираюсь ли я свести на нет весь этот прогресс, если перейду к следующей части своего плана?

Даже если она не готова… Я больше не могу сдерживаться.

В тот день я делаю ее комнату невыносимо теплой, играя с термостатом. К тому времени, как истекают два часа, она кричит на меня в кадре с камеры. Она знает, что я издеваюсь над ней, но вскоре понимает, что это помогает и растениям. Она послушно поливает их. Через три часа она идет в ледяной душ, а я раздеваюсь догола, прежде чем тихо войти в ее комнату.

Она не слышит меня и не чувствует меня. Вид ее во плоти после почти двухнедельного лишения почти невыносим для моего члена. Я мгновенно становлюсь твердым, предварительная сперма стекает с моего члена, когда я вхожу в душевую кабину и прижимаюсь к ней всем телом. Она пытается завизжать, но у нее не получается, потому что я уже зажал ей рот ладонью и заложил руки за спину. Глаза Дав поднимаются, чтобы посмотреть на меня, и она бормочет мое имя, ресницы трепещут, когда наши взгляды встречаются.

— Послушай меня, — бормочу я. — Ты хочешь, чтобы тебя трахнули? Кивни, если да.

Ее зрачки расширяются, и она нетерпеливо кивает.

— Тогда ты не издаешь ни звука, — продолжаю я. — Я не хочу слышать ни слова, ни стона из уст этой шлюхи. Ты поняла?

Она снова кивает, и я ухмыляюсь, регулируя температуру душа.

— Хорошая девочка.

Она визжит, когда вода становится горячей, и я шлепаю ее по заднице.

— Тихо. Ни одного гребаного слова.

Она закрывает глаза, когда я провожу рукой по ее обнаженным сиськам и между ног.

— Ты просто, блядь, послушай сегодня, Голубка. Я хочу рассказать тебе кое-что, и я не хочу, чтобы ты, блядь, перебивала меня. Так что будь хорошим слушателем.

Она снова кивает, и я толкаю в нее два пальца. Она борется со мной, но не издает ни звука. Опуская губы к ее уху, я начинаю шептать:

— Ты дразнила меня одиннадцать дней. Так что теперь я собираюсь наказать тебя за все дерьмо, которое ты натворила. К концу сегодняшнего вечера ты поклянешься мне, что ты моя.

Она напрягается в моих руках, но я не обращаю на это внимания, толкая ее в теплую воду. Она сопротивляется, но не издает ни звука.

— Ты доказала себе, что можешь победить своих собственных демонов, — бормочу я ей на ухо. — Теперь ты собираешься победить моего. Ты знаешь, чего хотят мои демоны, маленькая птичка? Они хотят твои узкие маленькие дырочки. Они хотят, блядь, надругаться над тобой.

Дав хнычет, и я сильно опускаю руку на ее задницу. Я не могу сказать, плачет ли она из-за воды, стекающей по ее лицу, но мой член решает, что плачет, и напрягается еще сильнее. Я прижимаю пальцы к заднице Дав, не вдавливаясь, просто давая ей понять, что сейчас произойдет.

Она смотрит на меня, окаменев, когда я выключаю душ, все еще держа руку у нее между ног.

— Положи руки на плитку.

Дав повинуется, и я раздвигаю ее бедра. Она дрожит, с нее капает вода, и все же ее киска чертовски горячая, готовая ко встречи со мной, но я располагаю свой член над ее самой маленькой дырочкой и накручиваю ее мокрые волосы на кулак.

— Посмотри на меня. Откинь голову назад.

Делая то, что я ей говорю, она снова всхлипывает.

— Что я, блядь, сказал насчет того, чтобы издавать звуки? — Рычу ей в ухо.

— Я ничего не могу с этим поделать, — мяукает она, и как будто прорвало плотину. — Пожалуйста, Нокс, пожалуйста, я не могу этого вынести, я не могу этого вынести, помоги мне, ты должен мне помочь.

— Помочь тебе? — Я смеюсь, глядя на ее покрытую гусиной кожей кожу. — Я только сделаю хуже, маленькая птичка.

Я предпочитаю игнорировать то, что она проиграла нашу маленькую игру. Ее слова заводят меня. Сначала я проверяю ее задницу большим пальцем, и она ахает, когда я ввожу его. Я трахаю ее так, пока у нее не начинают дрожать колени, затем вставляю еще один палец. Она стонет мое имя, неудержимо дрожа. Она хочет оргазма, но она не получит его от меня, не сейчас. Мне нравится видеть, как она слишком сильно страдает.

Когда я выхожу из нее, Дав хнычет. Но вскоре мои пальцы заменяются моим членом, и то, как он наполняет ее, заставляет ее закатить глаза. Она такая чертовски тугая. Она чувствует себя так чертовски хорошо. Я никогда не хочу покидать это труднодоступное место, недоступное никому, кроме меня. Она моя шлюха. Она всегда была моей. Я просто должен убедить ее в этом. Заставьте ее подчиниться.

— Тогда умоляй меня, — шепчу я ей на ухо. — Умоляй меня трахнуть твою грязную дырку шлюхи.

— Н…Нокс, — выдавливает она, дрожа в моих руках. — Трахни меня.

— Я не слышал ни одного "пожалуйста"", — шиплю я, погружая свой член глубже под звуки ее стонов. — Умоляй меня, маленькая птичка. Умоляй мой гребаный член.

— Пожалуйста, я… Я сделаю все, что угодно, — сокрушенно признается она, ресницы все еще трепещут. — Я сделаю все ради твоего члена, Нокс.

— Ты будешь заботиться о себе? — Говорю ей на ухо. — Ты, блядь, клянешься, что позаботишься о себе ради меня?

— Я сделаю все для тебя, — выдыхает она. — Все, что ты захочешь.

— Ты признаешь это? — Я полностью погружаюсь в нее. — Ты моя шлюха? Ты моя собственность?

Она снова напрягается, отказываясь дать мне ответ. Ее тело борется со мной, ее задница сжимается вокруг моего члена, но слова так и не приходят, и она даже не кивает.

— Говори, — шиплю я. — Я заставлю тебя сказать это, моя милая маленькая шлюха.

— Ты… ты трахал Джун вот так? — заикается она.

Я так потрясен ее словами, что на секунду перестаю толкаться в нее.

— Что за хрень?

— Я спросила, ты трахал Джун вот так? — Ее слова полны яда, но в то же время сочатся болью, и она переводит свой обвиняющий взгляд на меня. — Держу пари, что так и было. Держу пари, ты делаешь все это, чтобы отомстить ей. Ты все еще хочешь ее, не так ли? Ты все еще любишь ее, ты все еще хочешь ее, ты все так же одержим ею, как и тогда, когда мы впервые встретились! Просто, черт возьми, признай это, Паркер!

— Закрой свой чертов рот, — рычу я, вытаскивая свой член. — Не произноси ее имени. Это тебя не касается!

— Лжец, — кричит она, борясь со мной. Затем появляются когти, и она нападает на меня, впиваясь своими длинными когтями в мою кожу. — Ты гребаный лжец!

Я хватаю ее за запястья, убедившись, что держу ее достаточно крепко, чтобы она не могла причинить вреда никому из нас, и в то же время достаточно нежно, чтобы не оставить следов.

— Дыши, маленькая птичка, — бормочу я, когда очередная порция горячих слез скатывается по ее бледным щекам. — Дыши для меня, вдох и выдох.

— Нет, — выдавливает она, дрожа в моих руках.

Я держу ее за запястья одной рукой, а другой открываю душ. Момент прошел, ей больше не нужен мой член. Она нуждается во мне, чтобы снова почувствовать себя цельной.

Я осторожно вывожу ее из душа. Теперь она кажется оцепеневшей, дрожащей, с затуманенными глазами. Я заворачиваю ее в толстое белое полотенце и веду к кровати. Она забирается внутрь, не сопротивляясь мне, красивые глаза сосредоточены на чем угодно в комнате, кроме меня. Она даже не может взглянуть на меня. Я должен был знать, что это произойдет.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? — Шепчу я, укладывая ее. — Я оставлю тебя в покое, дам тебе пространство, чтобы ты могла дышать.

— Нет, — скулит она, по-прежнему не глядя на меня. Следует молчание, и она теребит край одеяла, прежде чем, наконец, посмотреть на меня. — Мне очень жаль.

— Зачем ты это сделала?

— Потому что… — Она пожимает плечами с неуверенной улыбкой. — Я думаю, мой психиатр сказал бы, потому что я хотела подтверждения. Видеть, как ты остаешься, после того, как я так старалась оттолкнуть тебя.

— Тебя действительно беспокоит Джун? — Она снова пожимает плечами. — Мне насрать на нее, голубка.

— Зачем тогда преследовал её?

— Это было много лет назад. Но ты права, — рычу я. — Я должен был тогда понять, что она не для меня.

— А я?

Отказываясь отвечать на ее вопрос, я поднимаюсь с кровати.

— Не уходи, — кричит она мне вслед.

— У меня для тебя подарок, — бормочу я. — Я принесу, а ты подожди здесь. Но тебе нужно успокоиться, так что я вернусь через час. Не прикасайся к себе.

— Не уходи.

Ее глаза наполняются слезами, и она отчаянно цепляется за мою руку, оттягивая меня назад, когда садится на кровати. Все внутри меня кричит мне, чтобы я ушел. Не впускать ее, не позволять ей видеть мою уязвимость. Я не хочу, чтобы Дав знала, что она мое гребаное слабое место. Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал об этом, потому что они, черт возьми, наверняка использовали бы это против меня. Особенно моя маленькая птичка.

— Пожалуйста, — мяукает она. — Просто останься со мной. Нам не обязательно разговаривать. Сядь рядом со мной. Возьми меня за руку.

Я хочу сопротивляться, но не могу. Не тогда, когда я вижу полные надежды глаза Дав. Я, черт возьми, не люблю ее, говорю я себе в своей голове. Это одержимость, а не любовь.

Есть гребаная разница.

Глава 28 Дав

Я не знаю, как долго мы так лежим на кровати, но Нокс все время прижимает меня к себе. Я чувствую, как биение моего сердца постепенно становится более устойчивым, менее беспорядочным. Как только оно возвращается к нормальному темпу, я, наконец, снова начинаю дышать, и я благодарна за каждый атом кислорода, который наполняет мои усталые легкие.

Он начинает гладить мои волосы, его ладонь скользит по моим локонам к щеке. Я прижимаюсь к нему, не в силах поверить в происходящее. Но на данный момент я просто принимаю это, впускаю его и позволяю себе чувствовать каждую эмоцию, которую он вызвал во мне за эти одиннадцать дней одиночества.

— Ты чувствуешь себя лучше? — Грубо спрашивает Нокс. Я могу сказать, что это тяжело для него. Ему так трудно показывать мне, что ему не все равно. Я не должна быть благодарна, я должна ненавидеть его, но, тем не менее, мое сердце тает от этого человека.

— Да, — шепчу я.

— Хорошо, — ворчит он. — Тогда мы сможем двигаться дальше.

Он покидает кровать, оставляя холодное пятно между простынями. Он достает что-то из бумажного пакета, который принес с собой ранее, и дарит это мне. Это простая серебряная цепочка, прикрепленная к черному кожаному ошейнику. Мое сердце колотится при виде.

— Для кого это?

— Для тебя, — ухмыляется он. — Если ты будешь хорошей девочкой.

— Что я должна для этого сделать?

— Повиноваться мне.

Это звучит так просто, но все мое тело хочет сопротивляться ему. Я не хочу уступать его требованиям. Я не хочу признавать, что я принадлежу ему, как бы правдивы мы оба ни были. Не говоря больше ни слова, Нокс затягивает ошейник на моем горле. Тяжесть его так приятно ощущается на моей шее, что я борюсь с желанием застонать, отворачивая лицо в сторону, чтобы мой похититель не увидел, как я покраснела.

— Ты будешь хорошей девочкой и будешь делать, как я говорю? — Он приподнимает мой подбородок, заставляя меня посмотреть на него. — Может быть, тогда я, наконец, позволю тебе взять мой гребаный член…

— Пожалуйста, — выдавливаю я.

— Ответь мне.

— Я буду хорошей.

— Недостаточно для меня, — шипит он, дергая меня за ошейник. — Попробуй ещё.

Я молча качаю головой. Часть меня надеется, что я вызову у него реакцию, и получу то, что хочу.

— Ты помнишь, как ты была одержима мной раньше? — Нокс шепчет мне на ухо, дразня меня. — Как сильно ты жаждала моего внимания, моей привязанности? Ты бы сделала для меня все, что угодно. Ты практически умоляла меня о том милом сувенире, который носишь на щеке…

Я сглатываю, не в силах ответить. Часть меня, которая действительно верит во все это, поддается на его жестокие, злобные слова. Я поддаюсь его старому очарованию, как и всегда, черт возьми. Я хочу его. Мне это нужно. Я хочу, чтобы он использовал меня.

— Ты хотела быть идеальной, — продолжает он. — Так одержима тем, чтобы выглядеть как моя сводная сестра… Блондинка, хорошенькая, идеальная кукла Барби. Ты знаешь, насколько ты теперь красивее?

Его пальцы сжимаются на моем горле, когда я всхлипываю и качаю головой.

— Каждый мужчина, который видит тебя на улице, хочет кусочек этой маленькой упругой задницы. Они все мечтают о тебе, маленькая птичка. Засунуть свои толстые члены в твои дырочки… но они все мои, не так ли? Ты ведь никому другому не позволишь их забрать, правда, Голубка?

Я издаю бессловесный стон, и он ухмыляется мне, его палец скользит по моей щеке, по шраму, который он мне оставил. Я чертовски ненавижу этого человека, и все же я не могу сопротивляться его сладким оскорблениям.

— Ты была такой пустой тогда, маленькая птичка, — продолжает он. — Так много пустоты. Теперь ты другая. Ты больше не цельная. Я сломал тебя. Ты не просто пустая кукла с обложки журнала, ты моя прекрасная сломанная игрушка.

Я дрожу от его прикосновений. Мое тело жаждет, чтобы он заявил на меня права, хотя мой разум все еще борется с правдой. Но он так много сделал для меня. Он вылечил меня. Я уверена, что смогу сделать это сейчас, даже если он снова исчезнет, это разбило бы мне сердце, но не уничтожило бы меня. Теперь ничто не может уничтожить меня.

— Ты хочешь выбор? — Продолжает шептать Нокс. — Это то, чего ты хочешь, маленькая птичка? Чтобы я позволил тебе иметь свои крылья?

— Пожалуйста, — шепчу я, когда он отпускает поводок. Я не знаю, о чем я прошу, и я не уверена, что Нокс тоже. Но он отпускает цепь и делает несколько шагов назад. Я уже скучаю по нему, моя грудь сжимается, когда я смотрю, как он уходит. Он подходит к двери и открывает ее, оставляя широко открытой.

— Ты можешь уходить, если хочешь, — он кивает в сторону коридора. Мое сердце учащается, задаваясь вопросом, отпустит ли он меня или снова отнимет мой выбор в самую последнюю минуту. — Ты свободна, маленькая птичка. Я больше не буду держать тебя в клетке. Если ты хочешь уйти от меня, это твой шанс.

Мой разум хочет умолять его оставить меня, но у моего тела другие планы. Я поднимаюсь с кровати, играя со свободным поводком вокруг моего горла. Я опускаюсь на колени и смотрю в пол, слишком пристыженная, чтобы смотреть на него. Не говоря ни слова, я протягиваю ему поводок, мои руки дрожат, пока я жду, когда он возьмет его.

Он этого не делает.

— Скажи это.

— Что? — Требую я, глядя на него снизу вверх с яростным выражением лица.

— Скажи, что ты моя.

— Я… — Я изо всех сил пытаюсь сказать, чего он хочет.

— Скажи это, или я заставлю тебя уйти.

— Я твоя. — Мои глаза горят ненавистью, когда они встречаются с его глазами. — Пожалуйста.

— Недостаточно. — Выражение моего лица отражается в его темном взгляде. — Скажи мне, что ты собственность. Моя гребаная собственность.

— Я… — Я сглатываю, закрывая глаза, чтобы не смотреть на него и не сталкиваться с унижением нашего разговора. — Я твоя собственность, Нокс.

— Посмотри на меня.

Я молча качаю головой, все еще не открывая глаз. Но он опускается на колени на пол рядом со мной, обхватывая мое лицо руками.

— Посмотри на меня, маленькая птичка, я хочу, чтобы ты, черт возьми, имела именно это в виду.

Мои глаза распахиваются, несмотря на то, что мои инстинкты кричат мне не делать этого.

— Я ненавижу тебя.

— Нет, не так. Теперь скажи то, что я хочу услышать. Заставь меня, блядь, поверить в это.

— Я твоя.

— Я, блядь, на это не куплюсь, — рычит он. — Убеди меня, черт возьми, Голубка или уходи.

— П-пожалуйста. — От его слов у меня по спине пробегает дрожь страха. — Не прогоняй меня. Я буду хорошей.

— Тогда скажи это. — Его пальцы скользят по моему шраму. — Последний шанс, маленькая птичка. Ты хочешь, чтобы я тебя отпустил?

Я качаю головой, сдерживая слезы.

— Тогда я жду.

— Не отпускай меня, — выпаливаю я. — Не заставляй меня уходить.

— Почему нет, голубка?

— Потому что я твоя, я принадлежу тебе.

— Ты моя?

Я сокрушенно киваю.

— Я твоя игрушка.

— Всё мое? — Он хмыкает, пальцы путешествуют по моей груди и щиплют мои и без того твердые соски. — Эти красивые груди мои?

— Да, — шепчу я.

— А что насчет этого? — Он проводит пальцами по моим губам. — Мои?

— Твои.

Его рука скользит вниз по моему пупку, едва касаясь моей киски, сводя меня с ума.

— А это?

— Твое, это все твое.

— Умоляй меня.

— Что? — Я перевожу свой пылающий взгляд на него.

— Умоляй меня оставить тебя. Унижай себя.

— Зачем?

— Потому что это чертовски возбуждает меня, — шипит он. — И я больше не спрашиваю, Голубка. Покажи мне, какой хорошей девочкой ты можешь быть.

— П-пожалуйста. Оставь меня.

— Еще.

— Держите меня как пленницу, — прерывисто шепчу я. — Никогда не отпускай меня. Я хочу быть твоей. Я не хочу никого другого. Оставь меня, Нокс. Я хочу быть твоей… собственностью.

— Ты уже моя. — Он хватает цепь и дергает за нее. — Ты знаешь, что ты только что сделала, не так ли, Голубка?

— Я… — Я избегаю его взгляда, не в силах выдержать его вес. — Пожалуйста. Я хочу быть твоей.

— Я знаю, что ты хочешь, но теперь, когда ты это сказала, я никогда не позволю тебе забыть об этом. — Он дергает за цепочку, ухмыляясь моему удрученному выражению лица. — Начинаешь понимать, что ты натворила, не так ли, Голубка? Ты знаешь, что я больше никогда тебя не отпущу? Теперь ты принадлежишь мне. Забудь о своем маленьком парне. Забудьте о том, чтобы когда-либо снова так смотреть на другого мужчину. Теперь ты моя собственность, и я не позволю своей собственности вожделеть никого, кроме меня.

Он дергает за цепь, пока я не встану. Он подводит меня к растениям, и мое сердцебиение снова ускоряется, когда я смотрю на растение с раскрывающимся листом.

— Ты будешь расцветать для меня, вот так, — шепчет Нокс мне на ухо. — Ты будешь хорошей девочкой для меня и исцелишься, чтобы я мог снова ломать тебя. Скажи это.

— Я буду хорошей девочкой для тебя, — шепчу я, слова едва доходят до меня, хотя я им полностью верю. — Я сделаю все, что ты захочешь, Нокс. Я буду так добра к тебе, я больше никогда тебя не разочарую, пожалуйста…

— О чем ты умоляешь, маленькая птичка? — Он разворачивает меня, чтобы я смотрела на него.

Вот теперь это действительно поражает меня.

Как долго я была здесь одна.

Как сильно я жажду прикосновения, в котором я отказывала себе в течение целого десятилетия.

Как отчаянно я хочу, чтобы Нокс трахнул меня.

— О твоём члене, — ловлю я себя на том, что говорю. Нокс ухмыляется мне.

— Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя, голубка?

— Д-да.

— Это было так давно, не так ли?

— Давно, — шепчу я. — Пожалуйста, пожалуйста, возьми меня.

— Ты достаточно отчаянная для меня?

— Более чем, — признаюсь я, и мой голос срывается.

— Ложись на гребаную кровать, — рычит Нокс. — Раздвинь ноги так широко, как ты, блядь, можешь.

Я забираюсь на кровать, звенья цепи издают лязгающие звуки, когда я делаю то, что он мне говорит. Я раздвигаю ноги, виновато вспоминая, как дразнила его в течение этих одиннадцати дней, трахая себя, когда он не мог, демонстрируя все, чего у него не могло быть. Что-то подсказывает мне, что меня собираются наказать за неповиновение ему, что он собирается поставить меня на место. Мои надежды растут от волнения.

— Покажи мне свою киску.

Приказ Нокса должен заставить меня стесняться, но это не так. Чувствуя себя распутной и дерзкой, я раздвигаю свои половые губки, внимательно наблюдая за его реакцией. Он не разочаровывает, на его губах появляется усмешка, когда я раскрываю ему свой самый сокровенный центр.

— Такая чертовски красивая киска. Прикоснись к ней для меня.

Мои пальцы скользят в мою маленькую влажную дырочку, и стон срывается с моих губ, когда я начинаю приближаться к неизбежному освобождению. Я уже могла бы прийти. Мне страшно так близко подойти к краю, и все же я, блядь, не могу остановиться, я должна продолжать.

— Правильно, моя хорошая шлюшка. Продолжай трахать эту хорошенькую дырочку. Покажи мне, что принадлежит мне. Покажи мне, что я собираюсь взять сегодня вечером.

Мои зубы впиваются в нижнюю губу, когда я приближаюсь все ближе и ближе. Мой оргазм неизбежен, он ждет меня на кончиках моих пальцев, но так далеко, потому что я уже знаю, что он не даст его мне так просто.

— Вынь пальцы.

Я знала, что так и будет. Влага издает смущающий звук, и я вздрагиваю, яростно краснея, когда понимаю, насколько я беззащитна перед ним.

Нокс подходит ко мне, глаза потемнели от желания, когда они встречаются с моими.

— Ты хочешь кончить, маленькая птичка? Ты хочешь, чтобы мой член вошел в тебя, доставил тебе удовольствие, о котором ты мечтала годами?

— Д-да, — выдавливаю я.

— Умоляй.

— Пожалуйста, трахни меня.

— Умоляй больше.

— Пожалуйста, Нокс, я не могу этого вынести, — я изо всех сил пытаюсь вырваться. — Просто трахни меня, заставь меня кончить, сделай меня своей шлюхой, я буду хороша для тебя, я сделаю все для тебя, я больше никогда тебя не подведу.

— Правильно, — бормочет он. Сейчас он выглядит почти сумасшедшим, и он никогда не привлекал меня так сильно как сейчас. — Теперь ты моя собственность, Голубка. И я еще не закончил заявлять на тебя права.

Глава 29 Нокс

Она никогда не выглядела более красивой, чем сейчас, переполненная нуждой и желанием.

— Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? — Я спрашиваю ее, и она нетерпеливо кивает. — Скажи мне, что ты принадлежишь мне.

Дав тяжело сглатывает, но слова, кажется, легко слетают с ее языка теперь, когда она призналась в этом самой себе.

— Я принадлежу тебе, Нокс.

— Хорошая девочка. — Я позволяю своим пальцам скользить по шраму на её лице. — Есть одна последняя вещь, которую нам нужно сделать, прежде чем я трахну тебя. Ты готова?

Она слепо кивает, даже не заботясь о том, чтобы спросить меня, в чем заключается ее последнее задание. Я ухмыляюсь, вытаскивая перочинный нож. Я протягиваю ей нож, осторожно, чтобы не порезать ее лезвием, и Дав переводит свой вопросительный взгляд на меня.

— Что это?

— Ты хочешь быть моей, Голубка? — Спрашиваю я. — Я хочу, чтобы ты отомстила мне за то, что я с тобой сделал.

— Что ты имеешь в виду?

Я провожу кончиками пальцев по своей щеке, отражая шрам на ее лице.

— Прямо здесь. Хочу, чтоб ты порезала меня.

Ее рука, держащая нож, дрожит, но она не отпускает его.

— Я не собираюсь причинять тебе боль.

— Почему бы и нет? — Я ухмыляюсь. — Сколько раз ты думала об этом, маленькая птичка? Отомсти мне за это. Сделай то же самое, что и я с тобой. Причини мне боль. Это твой гребаный шанс. Я не дам тебе второго.

Она, кажется, погружена в свои мысли. Я знал, что это пойдет одним из двух способов, либо она с самого начала проявит нетерпение и желание, либо ей понадобится время, чтобы прийти к этой идее. Но я решил, что хочу этого, когда впервые увидел, как мой шрам изменил ее жизнь. Это будет идеальный способ показать людям, что она моя собственность. И я хочу заплатить за то, что я с ней сделал. Конечно, это не главная причина, по которой я все это делаю. Я делаю это, чтобы Дав могла расти как личность.

— Ты не хочешь? — Спрашиваю я, и она качает головой, уставившись на нож в своих руках, в то время как ее нижняя губа дрожит. — Но подумай о том, как хорошо это было бы чувствовать, маленькая птичка. Получить эту месть… причиняя мне боль, как я причинил тебе. Разве ты не хочешь разрушить мою жизнь, Голубка?

— Я… — Ее голос дрожит. — Я не хочу никому причинять боль.

— Но ты вредишь себе, — шиплю я. — Ты все время причиняешь себе боль. Но ты больше не будешь, слышишь, не будешь. Теперь каждый раз, когда ты захочешь порезать свою кожу, вместо этого ты будешь резать мою. Посмотрим, как быстро мы избавимся от этой твоей мерзкой привычки.

— П-пожалуйста, — удается ей, ее голос срывается. — Я не хочу этого делать.

— Ты уверена? — Насмехаюсь над ней. — Ты абсолютно уверена, что не хочешь этого, Голубка? Я думал, тебе не терпится наказать меня. В конце концов, ты так чертовски сильно меня ненавидишь, не так ли?

— Я… — Она начинает путаться. Я практически вижу, как вращаются шестеренки в ее голове, пока она пытается разобраться со своими собственными мыслями. — Я действительно ненавижу тебя.

— Тогда, блядь, порежь меня. — Я опускаюсь на колени рядом с ней, беру ее руку, держащую нож, за запястье и нежно прижимаю ее к своей щеке. — Это так просто, Голубка. Ты можешь выместить все это на мне, я не буду наказывать тебя за это. Я вознагражу тебя. А теперь, блядь, режь меня.

— Н-нет, — она яростно качает головой, но я заставляю ее руку вонзить кончик ножа в мою кожу. — Нет, Нокс!

— Да. — Я улыбаюсь ей сквозь боль. — Сделай это. Подумай о том, что я с тобой сделал. Подумай о том, как я разрушил твою жизнь. Все, что ты пропустила, из-за меня. Что я сделал. Как я разрушил тебя. Погубил тебя. Забрал у тебя все. Ты не хотела этого, не так ли, Голубка? Сейчас твой гребаный шанс. Отомсти мне, маленькая птичка.

Она вскрикивает и отдергивает руку. Нож со звоном падает на пол, и капля крови стекает по моей щеке.

— Жалкая, — говорю я ей. — Ты даже не можешь заставить себя причинить боль человеку, который отнял у тебя все, не так ли, Голубка?

— Да, я могу, — шипит она. — Я могу. Я буду. Я смогу.

— Обещания, обещания, — ухмыляюсь я. — Бла, бла, бла, Голубка. Но я не куплюсь на твою чушь. Тебе придется постараться.

— Я ненавижу тебя.

— Я знаю, что ты любишь меня. Бери нож.

Ее взгляд падает на окровавленный клинок на полу. Дрожащими пальцами она берет его обратно и смотрит на меня.

— Я просто пытаюсь помочь тебе, Голубка, — говорю я более мягким тоном. — Я пытаюсь помочь тебе исцелиться и стать лучше для меня, чтобы ты могла продолжать быть отличной шлюхой.

— П-пожалуйста.

— Не будь слабачкой прямо сейчас, — требую я. — Иди сюда.

Она подходит ближе, держа нож в дрожащих руках.

— Я не хочу причинять тебе боль.

— Ты должна, — говорю я ей мягко. — Это поможет тебе справиться со всем, что произошло. Приставь лезвие к моей щеке.

Она поднимает дрожащую руку и прикладывает холодное лезвие к моей щеке.

— Хорошая девочка. Видишь, как хорошо ты подчиняешься? Мне нужно, чтобы ты выслушала меня, Голубка. Мне нужно, чтобы ты причинила мне боль. Мне нужно, чтобы ты меня порезала. Я хочу, чтобы мы носили одинаковые шрамы всю оставшуюся жизнь. Я хочу, чтобы все знали, что мы сделали это друг с другом.

— Ты болен, — шепчет она, но я не отвечаю.

И когда ее глаза находят мои, я знаю, что все, что я не могу выразить словами, смотрит на нее в ответ. Я могу только надеяться, что она достаточно сильна, чтобы пройти через то, что она должна сделать, чтобы найти какое-то завершение того дерьма, которое я ей сделал.

— Пожалуйста, голубка. — Я никогда, блядь, не умоляю, и слова кажутся чужими на моем языке. — Режь меня. Я хочу быть с таким же шрамом как у тебя.

Она издает самый маленький всхлип. Ее пальцы тянутся к собственному шраму, касаясь поверхности, как будто пытаясь вспомнить, как именно я ее порезал. Я собираюсь снова заговорить, побудить ее сделать это, но ей это не нужно. Лезвие погружается в мою кожу, разрывая ее.

— Хорошая девочка, — шиплю я сквозь боль. Сейчас она выглядит сильной, а не пугливой маленькой девочкой, за которую я ее принял. — Продолжай. Сделай меня похожим на тебя.

Она не произносит ни слова. Я могу сказать, что сейчас она сосредоточена, сосредоточившись исключительно на своей дурацкой маленькой задачке. Нож причиняет боль, когда режет меня, но я слишком возбужден, чтобы обращать на это внимание. Она не останавливается. Когда все заканчивается, окровавленный нож снова падает на пол, и она прикрывает рот ладонью, не в силах поверить в то, что она только что сделала.

— Это было приятно, не так ли? — Произношу я, игнорируя жгучую боль в щеке. — Ты отомстила мне сейчас, Голубка. Мы больше ничего не должны друг другу. Теперь я могу использовать тебя так сильно, как я, черт возьми, хочу, без каких-либо последствий, не так ли, маленькая птичка?

— Я не могу п-поверить, что я… я сделала это, — заикается она, крепко зажмуривает глаза.

— Посмотри на меня, — требую я. — Посмотри, что ты сделала. Я заслуживаю этого, Голубка. Ты должна была отомстить мне. Я знаю, как это приятно, я тоже был там, маленькая птичка. Пусть это наполнит тебя. Пусть это настигнет тебя.

— Нет, пожалуйста, — шепчет она, снова моя слабая маленькая птичка.

Я беру ее за плечи и прижимаю к стене, заключая ее тело в клетку своим. Я чувствую, как кровь течет по моему лицу и вниз по шее, но мне насрать.

— Я собираюсь трахнуть тебя сейчас, — говорю я ей. — Я буду делать больно этой киске, пока у тебя больше не возникнет сомнений в том, кому она принадлежит.

— Пожалуйста. — Она звучит такой сломленной. Я не могу дождаться, чтобы сделать все еще хуже.

— Скажи мне, как сильно тебе это понравилось, — поддразниваю я ее. — Я знаю, что так и есть. Шрам на твоем лице делает меня твердым. Не потому, что это причинило тебе боль, а потому что я знал, что ты будешь думать обо мне каждый раз, когда видишь своё отражение. Ты никогда не сможешь убежать от меня, Голубка. Никогда. Я всегда буду здесь…

Я постукиваю пальцами по ее вискам, и она смотрит на меня, уже не та робкая, запуганная Дав Кентербери, какой она была, когда я впервые привел ее сюда.

— Мне понравилось, — шепчет она. — Мне чертовски нравится смотреть, как ты истекаешь кровью.

Я прижимаюсь своими губами к ее губам в тот момент, когда эти слова слетают с ее губ. Я крепко целую ее, моя кровь размазывается по ее лицу, наказывая ее за каждую секунду, что мы были разлучены. Мой член твердеет между нами, пульсирует, прижимается к ней с молчаливым требованием, чтобы его заметили, чтобы к нему прикоснулись. Она не игнорирует это. Ее дрожащие пальцы находят путь к моей молнии и ремню, тянут, освобождая меня. Она ахает, когда обхватывает его ладонью, дергая меня сильно и быстро, пока я не начинаю стонать ее имя, готовый, блядь, взорваться.

— Пока нет, — грубо говорю я ей. — Сначала я тебя трахну. Ты хочешь, чтобы этот член был внутри тебя, не так ли?

— Да, — она нетерпеливо кивает, в ее глазах горит желание. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня, я хочу, чтобы ты отдал мне все, я хочу всего этого, Нокс.

— Черт возьми, маленькая птичка. — Я хватаю ее за талию, и она визжит, когда я несу ее обратно на кровать.

Я осторожно укладываю ее и становлюсь на колени между ее ног. Она все еще голая, и я никогда в жизни не испытывал большего искушения. Я скоро трахну ее, но не раньше, чем попробую сладкий сахар ее влагалища.

Я начинаю лизать ее, наполняя рот ее вкусом, который смешивается с металлическим вкусом моей собственной крови. Она за считанные секунды превращается в стонущее, хнычущее месиво. Я знаю, как съесть девушку, и моя любимая игрушка скоро поймет, что у нее никогда не было ничего лучше.

Зарывшись лицом между ее кремовых бедер, я впитываю ее сущность, пока она не начинает задыхаться так же сильно, как и я.

— Пожалуйста, — умоляет она. — Пожалуйста, трахни меня! Я не могу этого вынести, это пытка.

С ворчанием я поднимаюсь на колени. Я кладу свой член ей на живот, просто чтобы показать ей, как глубоко я собираюсь проникнуть внутрь.

— Видишь это, маленькая птичка? Мой член слишком большой для тебя. Ты собираешься плакать из-за меня?

Пара капель крови падает на ее идеальную кожу, и она дрожит.

— Да. Я буду плакать. Я сделаю все, что ты, блядь, захочешь.

— Тебе лучше помнить это, маленькая птичка.

Я беру ее за ноги и поднимаю их, широко раздвигая, мой член пульсирует при виде ее окровавленной киски. Одним длинным толчком я погружаю свои яйца глубоко в ее мокрую маленькую щелку. Она ахает, когда я это делаю, но вскоре это превращается в стон, когда я начинаю покачивать бедрами внутри нее, делая ее все более влажной с каждым толчком моих мощных бедер. Боже, я мог бы потратить на это вечность, мучая ее. Она так чертовски хорошо ощущается на моем члене. Дав так прекрасна, когда разбивается на части.

— Я не могу, — прерывисто шепчет она. — Мне нужно кончить.

— Ни хрена не кончать, — шиплю я. — Пока нет. Нет, пока ты не созреешь для этого.

Она всхлипывает, когда моя рука находит ее горло. Сжимать кулак вокруг ее лебединой шеи так приятно, что я чуть не кончаю на этом чертовом месте. Я мог бы наполнить ее прямо сейчас. Накачать ее своим семенем, наплевав на то, что мы не защищены. Просто засунь мою сперму так глубоко в нее, что к тому времени, как я закончу, мы оба будем знать, что она беременна.

Я хочу этого.

Но я хочу, чтобы она сначала умоляла об этом.

— Ты хочешь, чтобы это было так? — Спрашиваю её. — Кожа к коже, без чего-либо между нами? Ты этого хочешь, Голубка?

— Да, — умоляет она. — Пожалуйста, это то, чего я хочу, продолжай, продолжай трахать меня.

— Больная маленькая сучка, — хриплю я. — Тебе нравилось причинять мне боль, не так ли?

— Ты это заслужил, — признает она.

— Да, черт возьми. — Я вбиваюсь в нее сильнее, теряя всякую сдержанность, когда подхожу все ближе и ближе, но отступаю, пока не стало слишком поздно.

Я ни за что не позволю себе кончить.

Я собираюсь продолжать мучить свою маленькую птичку.

В конце концов, для этого она и была создана.

Глава 30 Дав

Он трахает меня так, как будто его миссия заставить меня подчиниться, используя его руки, его голос и его член, и ничего, блядь, больше. Я в беспорядке за считанные секунды, все еще не оправившись от того, что он заставил меня сделать с ним. Из раны на его лице сочится кровь, и я знаю, что нужно наложить швы, но никто из нас не остановится, чтобы отвезти его в больницу.

Меня почти лихорадит от желания. Охваченная всеми теми чувствами, с которыми я боролась, чтобы сдерживаться в течение гребаных долгих лет. Сейчас ничто не имеет значения, ничто, кроме Нокса, всё забыто и отодвинуто в сторону. Я не думаю о Сэме. Я не думаю об исчезновении Робина. Все, на чем я могу сосредоточиться, это член, наказывающий меня за каждую минуту, проведенную порознь, врезающийся в меня с карающей силой, которая угрожает разорвать меня изнутри.

— Пожалуйста, Нокс, — шепчу я. — Пожалуйста, не останавливайся.

— Даже не мечтал об этом, маленькая птичка. Продолжай воспринимать это как хорошая чертова шлюха. Раздвинь ноги шире для меня.

Я делаю, как он мне говорит, не обращая внимания на боль от того, что мои бедра раздвинуты так широко, что болят мышцы. Ничто не имеет значения, кроме как быть его хорошей маленькой шлюхой, подчиняться ему во всем, что он хочет, и давать ему все, что он желает. Я хочу сейчас быть не более чем игрушкой. Объектом, который он использует для разжигания своего желания, любым способом, которым он, блядь, захочет.

Его член невероятно твердый внутри меня, сжимается, пока я сжимаюсь вокруг него. Я чувствую, как пульсируют вены, делая его сильнее, чем я думала, возможно. Прошло так много времени с тех пор, как я чувствовала Паркера Миллера внутри себя. Но это не он. Это Нокс. И Нокс не любит Джун. Нокс видит только меня.

Теряясь в кровавой бойне ситуации, я позволяю своим глазам закатиться, а моему телу подчиниться каждому его порочному желанию. Я хочу гораздо большего, но я заставляю себя стиснуть зубы и перестать, блядь, умолять. Я принимаю его награды и его наказания вместе, мое тело впускает его, даже когда мой разум отказывается это делать.

Он растягивает меня так сильно, что это причиняет боль. Его член слишком большой и требовательный. Он собирается разорвать меня на части, и я абсолютно ничего не могу сделать, чтобы остановить его.

И я даже не хочу, чтобы он останавливался…

Безумные мысли приходят мне в голову, и я впиваюсь ногтями в его спину, царапая, шипя его имя, пока он продолжает безжалостно трахать меня.

— Я так скучала по твоему телу, — шепчу я, не в силах сдержаться. — Я скучала по тебе внутри себя, скучала по тому, как ты трахаешь меня…

— Я тоже скучал по тебе, — рычит Нокс. — Я не позволю никому другому иметь эту киску. Ты поняла это, маленькая птичка? Все твои дырочки мои. Если я увижу, что кто-то еще пялится на тебя, я убью его нахуй.

— Ты сумасшедший, — выдыхаю я. — Ты больной извращенец…

— Если ты думаешь, что это остановит меня, ты чертовски ошибаешься, — рычит он, погружая свой член глубоко в меня и заставляя меня кричать от боли. — Правильно, я хочу, чтобы тебе было чертовски больно, маленькая птичка. Я хочу, чтобы твоя киска нуждалась в моей сперме. Это то, чего ты хочешь, не так ли?

— Д-да, — с готовностью признаю я, когда кровь с его лица капает мне на грудь.

У меня слишком тяжёлая голова, чтобы начать задаваться вопросом, насколько все это хреново. Я хочу его. Я хочу кончить на его член. Я хочу быть наполненной его семенем. Я хочу, чтобы с меня капала его сперма. Я хочу погрузить свои пальцы и слизать каждую каплю, которую он закачивает в меня.

— Дай это мне, Нокс. Я хочу этого, я сделаю все, что угодно.

— Продолжай умолять, — ворчит он. — Я хочу слышать твой сладкий голос…

— Пожалуйста, Нокс. — Мой голос продолжает чертовски ломаться, и я сильно краснею, понимая, насколько это неловко. И все же я продолжаю: — Пожалуйста, продолжай трахать меня, наполни меня, дай мне все, я хочу всего этого.

Он рычит и притягивает меня ближе, скользя моим телом вниз, пока мои ноги не обхватывают его бедра. Он хватает меня за задницу и продолжает вколачиваться, пока я закрываю глаза и дрожу под давлением того, что мы делаем.

Я трахаюсь с психопатом-преследователем, который издевался надо мной с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать. Я позволила ему получить все: мои оргазмы, мою жизнь, мое гребаное достоинство. И хуже всего то, что я никогда не хочу, забирать это обратно. Теперь я его собственность, полностью его. Навсегда.

— Наполни меня, пожалуйста, — отчаянно прошу я. — Отдай всё мне, я не хочу больше ждать.

— Нет, — отвечает он с ворчанием. — У тебя такой милый голос, когда ты умоляешь, но тебе нужно заткнуться сейчас на хрен.

— Пожалуйста, Нокс, я… — Я не успеваю закончить свои слова, потому что он закрывает мне рот рукой, сильно надавливая.

— Не разговаривай. Заткнись. Позволь мне трахнуть тебя. Я хочу посмотреть, как ты будешь держаться.

Каждая фраза, слетающая с его губ, как гвоздь в мой гроб. Я чувствую, что сейчас развалюсь на части. Но я все равно не хочу, чтобы он останавливался. Даже несмотря на то, что мое тело знает, что это плохо, я не хочу, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. Это слишком увлекательно, теряться в его жестоком обращении, подчиняясь его воле.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Он хватает мои ноги за лодыжки и поднимает их. Он отстраняется, наблюдая, как моя киска капает на простыни, прежде чем снова погрузить свой член в меня. Я чувствую, как он ударяет по моей матке с каждым толчком, причиняя мне такую боль, что я чуть не теряю сознание.

И все же я все еще не хочу, чтобы он останавливался.

— Умоляй о моем освобождении, — шипит он. — Умоляй меня породить тебя, маленькая птичка.

От его слов у меня захватывает дух. Я хватаю ртом воздух, но его нет. Мои ноги безвольно опускаются, когда он отпускает и поворачивает меня в позу собаки. Он оттягивает мою голову назад, одной рукой хватает меня за волосы, а другой шлепает по заднице.

— Умоляй об этом, маленькая птичка!

— П-пожалуйста, — выдавливаю я, потрясенная действием его руки, когда он снова бьет меня. — Пожалуйста! Наполни меня!

— Продолжай, просишь недостаточно хорошо.

Я стону от разочарования. Я хочу рвать на себе волосы. Я хочу сама причинить ему адскую боль. Кровь из его пореза капает мне на лицо. Я высовываю язык и облизываю его. Вкус металлический, как железо. Я чувствую себя испорченной, такой нуждающейся в нём, и понимаю, что скоро кончу.

Он крепко сжимает мои волосы, сильно бьет меня по заднице, и мое тело сотрясает оргазм, с которым я не могу бороться. Я выкрикиваю его имя, и он шлепает меня ещё раз, пока я кончаю, снова, убедившись, что у меня на заднице останется его гребаная отметина. Он же не перестает трахать меня, моя киска сжимается, невероятно плотно обхватывая его набухший член и готовая выдоить все до последней капли его семени.

— Ты этого хочешь? — Хрипит он мне на ухо. — Ты хочешь, чтобы твоя распутная дырочка наполнилась моей спермой? Ты хочешь, чтобы я кончил прямо в тебя? Ты хочешь забеременеть, маленькая птичка?

Все, что я могу делать, это стонать и плакать.

— Ответь мне, черт возьми!

— Пожалуйста, да, — шепчу я. — Я хочу твоего ребенка. Я хочу тебя. Я хочу все. Не отпускай меня.

— Никогда, — рычит он, хватая меня за горло и заглядывая глубоко в глаза, когда он толкается в последний раз. — Забирай всё, это всё твоё.

Мне почти хочется плакать от боли, когда он полностью внутри меня, такое чувство, что он невероятно растягивает меня, заставляя мою киску принимать намного больше, чем она могла выдержать. Я чувствую, как пульсирует его член. Я чувствую первый прилив спермы внутри, и я стону его имя, когда все больше и больше принимаю. Он не двигается, просто позволяет моим стенкам сжиматься вокруг его члена. Его глаза закатываются, и он ухмыляется, мое имя замирающим шепотом срывается с его губ.

Я не знаю, сколько времени длится его освобождение, такое чувство, что он разрисовывает меня изнутри своей теплой спермой, и почему-то, несмотря на боль, я чувствую себя счастливой, той, о которой заботятся… и облегчение.

Как только он заканчивает, я падаю на кровать, и он выходит. Моя дрожащая рука опускается между ног, собирая вытекающее семя. В бреду я подношу руку к лицу и облизываю пальцы.

— Моя хорошая девочка, — бормочет Нокс, притягивая меня в свои объятия. — Мне чертовски нравится причинять тебе боль.

Он прижимает меня к себе, прижимается губами к моей шее и волосам, а я начинаю рыдать, я никак не могу остановиться, и рыдания сотрясают мое тело, заставляя меня дрожать от интенсивности оргазма, который он только что подарил мне.

Нокс не утешает меня и не пытается как-то облегчить это, но его губы находят мои, и он глубоко целует меня, еще раз доказывая мне, насколько я слаба перед ним. Его пальцы рассеянно находят дорогу между моих ног, играя с моим клитором, проталкивая свою сперму глубже в меня.

В таком положении мы остаёмся ещё долго, пока я наконец-то не перестаю плакать. Как только он отстраняется, я чувствую его потерю, и меня это ранит ещё больнее.

— Тебе нужно одеться, — говорит он мне. — Мы уходим.

— Что? — Я сажусь на кровати. — Куда мы идем?

— Нам нужно пойти в мой номер в мотеле и решить, что будет дальше. Где мы будем жить. Вот такое дерьмо, голубка.

— Ты думаешь, мы будем жить вместе? — Усмехаюсь я.

— А разве не будем?

Я обдумываю его слова и сжимаю губы, не желая давать Ноксу ответ. Честно говоря, после всего этого я не вижу своей жизни без него. Я не думаю, что смогу выжить без него. Я не хочу жить без Нокса.

— Хорошо, — шепчу я.

Он протягивает мне свою рубашку и шорты. Они слишком велеки для меня, и шрамы на моих ногах и руках болезненно заметны. Но мне уже все равно. Мое сердце бьется с трепетом и волнением, с нетерпением ожидая начала нашей следующей главы.

***

Некоторое время спустя мы приезжаем в мотель. Администратор бросает на меня злобный взгляд, когда Нокс ведет меня в его комнату.

— Что, черт возьми, случилось с твоим лицом? — Спрашивает она Нокса, когда мы проходим мимо, но он не утруждает себя ответом, просто тянет меня за собой по коридору, подальше от любопытных глаз. Она кричит нам вслед, но мы оба игнорируем ее. — Тебе нужно наложить швы, иначе останется уродливый шрам!

В тот момент, когда дверь закрывается, он срывает с меня одежду и с ухмылкой на своем красивом лице восхищённо осматривает меня.

— Тебе нужно умыть лицо, — шепчу я, улыбаясь, и он кивает.

— В ванной есть аптечка первой помощи. Возьми её, ты обработаешь меня.

По дороге в ванную я чуть не спотыкаюсь на ровном месте от волнения. Мое сердце бешено колотится. Я все еще пытаюсь смириться со всем, что произошло. Я не могу поверить, что вернулась к тому, с чего начала. Я так старалась убежать от него, но я должна была понимать, что никогда не смогу убежать.

Роюсь в аптечке, но ничего не нахожу, затем я проверяю кладовку, но там тоже ничего нет. Выхожу из комнаты и обнаруживаю, что Нокс исчез. Я сажусь на кровать с раздраженным вздохом.

За подушками что-то есть.

Я поднимаю одну из них и хмурю брови, когда вижу испорченный кусок ткани. Это серая толстовка с капюшоном, и она испачкана кровью. На нем логотип Колумбийского колледжа.

Я видела эту толстовку.

Я знаю эту толстовку.

Страх поселяется в моем животе, когда я слышу, как ключи Нокса поворачиваются в замке.

— Взял у администратора, — ворчит он. — Понял, что у нас здесь ничего нет, и…

Его глаза находят мои, и он видит, что я держу в руках. Это мгновение растягивается на целую вечность. Я не могу поверить, что это происходит на самом деле. С тошнотворным хрустом я приземляюсь обратно в реальность.

И жизнь уже никогда не будет прежней.

Глава 31 Нокс

— Что это за хрень?

Мой разум, блядь, мчится. Мои глаза прикованы к тому, что она держит. Я уже мысленно прикидываю ущерб, но мой рот не открывается и не произносит слов. Мне просто нужно говорить. Я смогу что-нибудь придумать. Я смогу выкрутиться из этого.

— Это принадлежит моему брату? — Дав бросает мне окровавленную толстовку. — Ответь мне! Это Робина?

— Голубка, я… — Я поднимаю руки в воздух, защищаясь. С чего, черт возьми, мне начать? Что, черт возьми, я должен сказать? Я, блядь, ужасный лжец. Правда написана на моем чертовом лице. — Я могу всё объяснить.

— Тогда объясни, — шипит она, свирепо глядя на меня. Если бы взгляды могли убивать, ее взгляд испепелил бы меня. — Объясни, что делает у тебя толстовка, в которой моего брата видели в последний раз, и почему она в крови!

Я не могу ей ответить. Я пытаюсь заставить себя, но правда не выходит наружу. Я просто стою там, а она набрасывается на меня с кулаками. Она вбивает их мне в грудь, шипит мое имя, обзывая меня монстром.

— Объясни! — кричит она. — Объясни это, прямо сейчас, черт возьми! Должно же быть какое-то объяснение, верно, Нокс? Должна же быть какая-то причина. Ты этого не делал. Ты этого не сделал!

— Прости, Голубка, — бормочу я.

— Простить за что? — Рычит она, — За что ты просишь прощение, чертов монстр? Ты больной убийца, который сохранил это… как какой-то сувенир? Или как напоминание о том, что ты сделал и кто ты есть?

Я не знаю, почему я сохранил толстовку, поэтому я не отвечаю ей. Она делает шаг назад и смотрит на меня так, как будто видит меня впервые. Видит монстра, которого видел мой отец, когда бил меня, оставляя шрамы на моей спине. Дав качает головой, проводит пальцами по темной шевелюре волос, шепчет, бормочет что-то, чего я не совсем понимаю.

— Он умер, — говорит она. — Его больше нет. Робина нет. Ты убил его. Ты забрал его у меня. Ты сделал это. Ты сделал это. Ты. Блядь. Сделал. Это!

Я не могу ничего ответить. Теперь мы оба знаем, что это правда. Толстовка в моих руках, и она выхватывает ее у меня, подносит к носу, вдыхая аромат.

— Ты этого не заслуживаешь. Ты не заслуживаешь воспоминаний о нем. Ты не заслуживаешь произносить его гребаное имя.

— Голубка, мне жаль, — вырывается у меня. — Я думал, что должен это сделать, я…

— Не называй мне свои гребаные причины! — Она как банши, в один момент плачет в толстовку, а в следующий отбрасывает ее, чтобы вцепиться в меня. Я не останавливаю ее. Я чувствую, что не имею на это права. — Я не хочу знать! Я не хочу, чтобы ты говорил мне, что это моя гребаная вина, моя вина, что он ушел, из-за тебя! Твоя больная, извращенная, блядь, одержимость мной заставила тебя сделать это! Это моя вина! Моя вина, что он ушел, моя вина, моя гребаная вина…

Она падает на пол. Она в полном смятении, ее макияж размазан, волосы взъерошены, глаза дикие. Моя маленькая птичка такая блядь красивая сейчас.

— Ты чудовище, — шепчет она. — Я заставила тебя сделать это. Он ушел. Робин ушел из-за меня.

Я не отрицаю это, потому что технически это, блядь, так и есть. Я холодный человек. Дав Кентербери, единственный человек, к которому я испытываю чувства. Но сейчас я не могу ее утешить. Я сделал то, что должен был сделать. Я сделал это, чтобы мы могли быть вместе. Я сделал это, чтобы она, блядь, наконец поняла, что любит меня. И это, мать твою, сработало.

— Что бы я тебе сейчас ни сказал, ты будешь ненавидеть меня еще больше, — спокойно говорю я. — Давай поговорим об этом, когда ты будешь чувствовать себя лучше.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной? — Она встает и смотрит на меня так, как смотрел мой отец. С чистым отвращением. — Я ухожу. Я даже не могу смотреть на тебя. Меня от тебя тошнит.

Она пытается пройти мимо меня, чтобы добраться до двери, но я беру ее за предплечье. Она дико бьется, поэтому я отпускаю, но преграждаю ей путь.

— Позволь мне всё исправить.

— Исправить? — Выплёвывает она. — Ты не можешь исправить убийство. Ты пойдёшь и сдашься?

— Что? — Я качаю головой. — Нет, конечно, нет. Мне нужно быть с тобой рядом.

— Тогда я не хочу иметь с тобой ничего общего. — Она проходит мимо меня и открывает дверь.

— Не надо, маленькая птичка.

— Не смей, блядь, называть меня так, — шипит она через плечо.

— Ты хочешь усложнить мне жизнь? — Я приближаюсь к ней и захлопываю дверь. Она свирепо смотрит и кричит от разочарования, когда я хватаю ее и перекидываю через плечо. — Я заставлю тебя, блядь, остаться. Я сделаю так, что ты никогда больше не оставишь меня.

Я опускаю ее на кровать, удерживая одной рукой, а другой хватаю веревку с тумбочки. Мое сердце бешено колотится от произошедшего, но я должен это сделать, у меня нет выбора. Я не могу позволить ей уйти от меня. Я не могу снова потерять Дав.

Я связываю ее лодыжки и запястья. Она не говорит ни слова, просто смотрит в потолок. Как только я заканчиваю, я делаю шаг назад, чтобы полюбоваться ею. Несмотря ни на что, мой больной разум не может не оценить красоту момента. Однажды она поймет. Я заставлю ее.

— Я буду держать тебя в таком состоянии столько, сколько, черт возьми, потребуется, — говорю я ей. — Пока ты не согласишься со мной.

— Мне все равно, — шепчет она. — Мне, блядь, уже все равно. Ты сломал меня. Я… Я больше никто и ничто.

— Не говори так, голубка. — Я нежно касаюсь ее щеки. Мне требуется много усилий, чтобы не причинить ей боль, потому что мое тело и разум требует надругаться над чем-то прекрасным, а ей я хочу причинить боль больше всего.

— Не прикасайся ко мне, — шепчет она, слезы текут по ее щекам. — Не прикасайся ко мне, пожалуйста.

Я отдергиваю руку. Обычно мне было бы насрать, но ее боль настолько сильна, что я чувствую ее, обжигающую мои кости. Мне жаль ее, но не за то, что я сделал, это нужно было сделать для достижения конечной цели. Все для того, чтобы мы могли быть вместе.

— Голубка, ты справишься с этим, — бормочу я. — Ты должна.

Она не произносит больше ни слова. Тихая слеза скатывается по ее щеке, когда она смотрит в потолок. Я не знаю, что с собой делать, поэтому я просто, блядь, смотрю на нее. Я все еще думаю, что она моя, потрясающая, идеальная. Я знаю, что смогу заставить ее думать, что я тоже идеален для неё. Ей просто нужно смириться с этим.

— Ты любишь меня, — бормочу я. — Ты сказала мне, что любишь меня. Помнишь, Голубка?

Она качает головой:

— Ты даже не ответил.

— Ты же знаешь, я не верю в эту чушь, — ухмыляюсь я.

— Это не чушь. Это то, что делают нормальные люди, Нокс, — шепчет она. — Это то, что мне нужно. Чего я хочу. На что ты не способен.

— Ты знаешь, как сильно я, черт возьми, хочу тебя, — шиплю я.

— Это не одно и то же. — Ее голос срывается, и она продолжает повторять это снова и снова, как мантру. — Это не то же самое. Это не то же самое. Это не то же самое.

— Голубка, ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? — Я сажусь рядом с ней на кровать, мои руки блуждают по ее коже. — Я облегчу твои страдания. Позволь мне показать тебе, как сильно ты мне нужна. Позволь мне владеть твоим телом.

Она смеется, плачет, опять смеётся и опять плачет. Я не перестаю прикасаться к ней. Но сейчас все по-другому. Ее кожа холодная.

— Мне нужно в туалет, — шепчет она.

— Поклянись мне, что ты не убежишь.

— Не убегу.

Я развязываю ее и стою рядом, пока она делает свои дела. Она не возражает, не говорит ни слова. Она просто смотрит вперед, в никуда. После этого она возвращается в комнату, смотрит в окно, там идет дождь.

— Я хочу домой, — выдавливает она.

— Я не могу отпустить тебя домой.

— Тогда тебе придется убить и меня.

— Не смей, блядь, говорить так, — рычу я, стоя позади нее. Я чувствую ее запах. Сладкие розы. — Ты нужна мне, голубка. Я не проживу ни одного дня своей грёбаной жизни без тебя.

Я кладу руку ей на плечо, и она дрожит.

— Каждый раз, когда ты будешь прикасаться ко мне, — начинает она. — Я буду вспоминать его. Каждый раз, когда буду смотреть на тебя, буду знать, что ты тот, кто видел его последним. Каждый раз, когда я буду слышать или произносить твоё имя, я буду помнить, что ты убил его из-за меня. Ты отобрал у меня самое ценное. Ты не просто убил Робина. Ты убил меня.

— Дав…

— Нет. — Она поворачивается ко мне лицом, обрывая меня. — Каждый раз, когда ты будешь пытаться поцеловать меня, я буду сопротивляться. Каждый раз, когда ты будешь дотрагиваться до меня, меня будет тошнить. И каждый раз, когда ты будешь приближать ко мне свой член, я буду причинять себе боль. Сможешь ли ты жить с этим, Нокс?

— Я, блядь, тебе не позволю.

— Если ты действительно хочешь остановить меня, тебе придется убить и меня тоже.

— Голубка, не будь смешной, — ворчу я. — Я позабочусь о тебе, маленькая птичка, я не допущу ничего из того, что ты перечислила.

Она не произносит больше ни слова. Ее взгляд блуждает в никуда, и она просто смотрит вперед. Я прикасаюсь к ней. Я разговариваю с ней. Она позволяет мне проводить ее до кровати. Она плачет, пока я ее целую. Я не могу этого вынести.

Я, блядь, не могу.

— Я тебе больше не нужен? — Шепчу ей на ухо. Она не отвечает.

Она просто продолжает плакать.

На улице светает, а мы еще не спали. Она выглядит бледной, как призрак, и в то же время какой-то болезненно-зеленой.

— Позволь мне всё исправить, — говорю я. — Позволь мне сделать хорошо тебе.

Она не произносит ни слова.

— Черт. — Я встаю. Мне нужно в туалет, но я напрягаюсь из-за того, что она уйдет. Я оставляю дверь открытой и отхожу отлить, но она не пытается убежать. Она просто бродит по комнате.

Когда я возвращаюсь, Дав держит ножницы в руках.

— Не надо, голубка, — бормочу я. — Ты же не хочешь снова навредить себе, не так ли?

— Это последний раз, когда мы видимся.

— Какого хрена? — Рычу я.

— Если я когда-нибудь снова увижу тебя, Нокс, я пойду в полицию и расскажу им, что ты сделал с Робином.

— Голубка, не надо. — Я бросаюсь к ней. Она машет ножницами, но я не позволяю ей запугать меня. Мне насрать, если она меня порежет. Я просто хочу убедить ее остаться. — Я все исправлю. Я сделаю все. Что угодно.

Она просто продолжает качать головой, ее рука дрожит. Ножницы со звоном падают на пол. Я не пытаюсь приблизиться больше, чем уже есть.

— Мне нужно уйти, — шепчет она. — Я серьезно, Нокс. Я не могу тебя простить. Я никогда тебя не прощу. Если я увижу тебя снова, ты ответишь за всё.

— Дав, пожалуйста, позволь мне…

— Нет! — Она практически рычит. — Нет, ты уже достаточно отнял у меня. Я больше не позволю тебе брать ни куска моей жизни. Моих людей. Я покончила с тобой навсегда.

— Но, Дав, я… — Я сжимаю губы. Черт. Могу ли произнести это вслух? Будет ли это иметь значение сейчас? Я давно уже это знал, просто сопротивлялся. — Голубка, я люблю тебя.

— Это не имеет значения, — сокрушенно признается она. — Я не люблю тебя. Держись подальше, иначе…

Она отступает. Я вижу в этих прекрасных глазах столько гребаного огня. Темного, полыхающего, злого огня. С ней все будет в порядке. Она справится с этим, но она сделает это без меня.

Что касается меня, я не уверен, что переживу ураган, который только что налетел и разрушил мою чертову жизнь.

Последнее воспоминание, которое у меня осталось о Дав Кентербери, это то, как она захлопнула за собой дверь номера мотеля и оставила от меня оболочку человека, которым я когда-то был. Она даже забирает толстовку, и я позволяю. Теперь у нее есть улики против меня. Она действительно может меня сдать.

И все же моя первая мысль не о том, как забыть женщину, чью жизнь я разрушил. Нет, это не так, потому что я болен, и я ничего не могу с собой поделать, и я уже, блядь, продумываю, как преследовать ее снова, чтобы вернуть, пока она не сдастся. Пока она не передумает.

Она должна это сделать.

Глава 32 Дав

Я не знаю, как нахожу дорогу домой после всего, что произошло в мотеле. Я нахожусь в бредовом трансе, натыкаюсь на людей, а по моему лицу текут нескончаемым потоком слезы. Мое сердце колотится, голова тяжелеет от неверия и шокирующего открытия, которое я сделала сегодня. Мой Нокс монстр.

Жестокий, злобный монстр.

Я знаю, он думает, что сделал это, чтобы быть со мной, но он разрушил мою душу. Я уже знаю, что никогда не смогу простить его за то, что произошло. Я никогда не забуду, чего он лишил меня.

Добравшись до дома, я захлопываю входную дверь и падаю на колени. Теперь, когда я отдалилась от него, я могу видеть вещи ясно. Я вижу Нокса монстром, каким он на самом деле и является. Девиант, который убивал и причинял боль людям, чтобы добраться до меня. Преследователь, который похитил меня и держал в плену, чтобы осуществить свою больную, извращенную фантазию. И я чуть не попалась на эту удочку.

Почти.

В трансе я подхожу к кофейному столику, где лежит моя брошенная сумочка. Я достаю свой телефон и подключаю его к сети, чтобы зарядить аккумулятор. Как только экран загорается, звуки не прекращаются.

Текстовые сообщения, звонки, видеозвонки. Бесплатная столовая, питомник растений и один номер, который выделяется на фоне остальных. Я думала, у меня никого не осталось, но Рафаэль здесь, чтобы доказать, что я ошибаюсь. Он писал, звонил. Последнее сообщение было получено всего тридцать минут назад. Он не забыл обо мне. Он беспокоится обо мне. В отличие от Нокса, он хочет позаботиться обо мне.

Дрожащими пальцами я держу телефон и смотрю на последнее сообщение, которое он отправил. Он сказал, что снова придет ко мне домой, чтобы проверить меня. Страх сжимает мою грудь. Это было тридцать минут назад. Он будет здесь в любую секунду. Но достаточно ли я смелая, чтобы увидеть его? Я никогда не смогу рассказать ему, что произошло. Я не собираюсь начинать охоту на ведьм против Нокса, так как то, что он сделал, уничтожило меня и уже ничего не исправит.

Его наказание ничего не будет значить для меня, если только сам Нокс не будет искать его.

Ему нужно понять, что он должен покаяться за то, что он сделал.

До тех пор я покончила с этим больным ублюдком.

Раздается звонок в дверь, и я машинально поднимаюсь с дивана, спотыкаясь, направляюсь к входной двери. Я делаю глубокий вдох и открываю дверь.

— Дав! — Рафаэль делает движение, чтобы обнять меня, но я делаю шаг назад, избегая его пытливого взгляда. — Где ты была, Голубка?

— Не имеет значения, — говорю я, мой голос лишен эмоций. — Теперь я вернулась. Больше никуда не уйду.

— Я так волновался. Почему ты не смотришь на меня?

Я зажмуриваю глаза, считая до пяти. Затем я открываю их и смотрю на Рафаэля, человека, который только и делал, что пытался помочь мне с самого первого дня, когда я встретила его. И все же я предала его. Я выбрала монстра, скрывающегося в тени, вместо Рафаэля. И теперь я расплачиваюсь за эту ужасную ошибку.

— Спасибо, — бормочет Рафаэль. Его темные глаза искрятся беспокойством и желанием. Есть так много вещей, которые я хотела бы ему рассказать, но я бесполезно косноязычна, не в состоянии затронуть тему моего исчезновения. — Могу я войти?

— Да, — киваю я, отступая в сторону, чтобы впустить его.

Я открыла несколько окон, но воздух здесь все еще спертый. Мои цветы и растения отчаянно нуждаются в воде. Я ставлю кофейник и занимаюсь поливом растений. Я ничего не говорю, и Рафаэль тоже. Он просто следует за мной, когда я хожу по дому, как будто наблюдая за мной, чтобы убедиться, что со мной больше ничего плохого не случится.

Пятнадцать минут спустя мы устраиваемся на моем диване, грея ладони о чашки с теплым кофе. Свежий воздух струится через открытое окно. У меня болит сердце и голова, и я не готова к разговору, которого, я знаю, хочет Рафаэль. Я уже боюсь этого. В любом случае, я ничего не могу ему сказать.

— Где ты была, голубка?

— Мне пришлось отлучиться, — бормочу я. — Это не имеет значения.

— Ты бледна, как привидение. Что случилось?

— Ничего. — Я яростно качаю головой. Возможно, если я буду отрицать это достаточно громко, я сама начну в это верить. — Теперь я вернулась. Все вернется на круги своя.

— Я скучал по тебе.

Я рискнула взглянуть на его красивое лицо. У него такой искренний вид, и я отчаянно хочу ему поверить. Я хочу знать, что есть хотя бы один человек, который принимает близко к сердцу мои интересы, который не хочет причинить мне боль, уничтожить меня. Я хочу верить, что Рафаэль здесь исключительно ради меня, чтобы я чувствовала себя лучше.

— Я тоже скучала по тебе, — вру я. По правде говоря, я даже не думала о нем. Нет, пока я не увидела пропущенные звонки и сообщения.

— Ты справишься здесь одна? — Спрашивает он. — Ты можешь пожить у меня некоторое время.

— Нет, — качаю головой. Мне нужно побыть одной, хотя я не скажу этого вслух, чтобы не ранить его чувства. — Мне нужно позаботиться о своих растениях, и завтра мне нужно идти на работу, посмотрим, примут ли меня обратно.

— Я понимаю, — кивает он. Между нами повисает неловкое молчание, но Рафаэль довольно скоро его нарушает. — Ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое, Дав?

— Нет, — говорю я, удивляя себя так же, как удивляю Рафаэля. — Мне нужен друг.

— Я могу быть твоим другом. Но, голубка… — Он тянется к моей руке, и я борюсь с каждым инстинктом в своём теле, кричащим на меня, чтобы отстраниться от его прикосновения. — Ты мне по-прежнему нравишься… Хочу тебя.

— Хорошо, — киваю я. Это самое большее, на что я могу набраться смелости. Я не могу давать ему ложных надежд, обещать что-либо, кроме как быть другом. — Ты уже поел? Не хочешь заказать что-нибудь на вынос?

— Конечно.

Если Рафаэль и удивлен тем фактом, что я предложила, он этого не показывает. Я прокручиваю свой телефон, и мы делаем заказ вместе. Все кажется на удивление нормальным, когда я включаю телевизор, и мы устраиваемся перед ним в ожидании еды. На этот раз тишина приятная, дружеская.

Скоро прибывает доставка. Я наполняю наши тарелки и жадно ем. Я жутко голодна, мне это нужно.

По крайней мере, есть одна вещь, за которую я могу быть благодарна Ноксу. Он снова научил меня заботиться о себе. Я многие годы, отказывала себе во многом, ради него, ради своей матери, теперь я хоть что-то снова чувствую. В этом мире больше нет никого, ради кого я снова буду морить себя голодом, причинять себе боль. Теперь я — мой приоритет. Я единственная, кто может позаботиться о себе сама. И я полностью намерена это сделать.

— Приятно видеть, как ты ешь, — говорит мне Рафаэль с улыбкой.

— Это мое любимое блюдо, — бормочу я, подбирая еще лапши палочками для еды. — Пад Тай. Я ела его все время там, в Нью-Йорке.

— Похоже, тогда твоя жизнь была совсем другой.

Я тяжело сглатываю.

— Не то слово. Но здесь мне нравится больше. И я больше не буду жалеть себя.

Робин бы этого не хотел.

При одной мысли о брате мой желудок сжимается от чувства вины и глубокой боли, аппетит пропал в одно мгновение. Я ставлю тарелку на кофейный столик и сворачиваюсь калачиком на диване, подтягивая ноги к телу. Мне хочется плакать, но я не хочу, чтобы Рафаэль знал, что что-то не так.

— Я могу чем-нибудь помочь? — Спрашивает он, когда я некоторое время молчу.

Я редко бываю откровенна, но на этот раз правда легко слетает с моих губ:

— Не оставляй меня. Ты мне нужен.

— Я не уйду. — Рафаэль тоже ставит свою тарелку и приносит одеяло, накрывая им мое свернувшееся калачиком тело. Я поднимаю на него глаза, благодаря его слабой улыбкой. — Я уберу здесь. Ты немного отдохни, Голубка, хорошо? Я никуда не уйду, я тебе обещаю.

— Спасибо, — шепчу я.

А потом сон уже затягивает меня на дно, обещая мир тьмы, где все мои тревоги ушли, и я могу бесконечно плавать в тени, где мне вообще ничто не может причинить боль.

***

Я не знаю, как долго я спала. Когда мои глаза распахиваются, мой первый инстинкт запаниковать, но потом я понимаю, что я больше не с Ноксом. Правда о том, что произошло, обрушивается на меня, как тонна кирпичей, и я стону, зарываясь лицом в подушку.

— Доброе утро, Спящая красавица.

Я поднимаю глаза, выхватывая образ Рафаэля. Я принимаю сидячее положение, протираю глаза, прогоняя сон, и натягиваю самую слабую улыбку.

— Я думала, ты уже ушел. Который час?

— Сейчас семь утра, — говорит он. — Я же обещал остаться, не так ли?

— Ты не должен был этого делать.

— Я знаю, что я этого недолжен, но я люблю выполнять свои обещания, — усмехается он. — Я немного прибрался, поменял простыни на твоей кровати, помыл посуду. Дом теперь чист и свеж.

— Спасибо.

Почему-то мысль о том, что Рафаэль роется в моих вещах, не раздражает меня так сильно, как я думала. В конце концов, он всего лишь пытается помочь.

— Когда я увижу тебя снова, Дав? — Спрашивает он.

— Я не знаю.

— Не закрывайся от меня. — Он делает движение, чтобы прикоснуться ко мне, но в последнюю секунду передумывает. — Пожалуйста. Я не хочу потерять тебя. Я хочу тебе помочь. Заставит тебя почувствовать себя лучше.

— Не думаю, что кто-то может это сделать, — со вздохом говорю я.

— Есть ли новости о брате?

Его невинный вопрос угрожает уничтожить меня в тот момент, когда он срывается с его губ. Я заставляю себя сохранять спокойствие. Не думать о окровавленной толстовке в номере мотеля Нокса.

— Нет, — выдавливаю я.

— Я мог бы нанять частного детектива, — предлагает он. — Помочь тебе понять, что произошло.

— Нет, — повторяю я. — Не надо.

— Дав, я просто хочу помочь, — продолжает он. — Я очень волнуюсь за тебя.

— Я могу позаботиться о себе.

Впервые я не лгу, говоря это. Теперь мне никто не нужен, больше не нужен. Я независима. Возможно, Нокс действительно научил меня этому. И все же я никогда не смогу не ненавидеть его. Не после того, что он сделал.

— Просто пообещай мне, что ты больше не исчезнешь, — говорит Рафаэль. — Я хочу оставаться на связи.

— Да, — киваю я. — Я бы тоже этого хотела.

Какой бы независимой я ни хотела быть, мне все равно будет нужен друг. Я просто надеюсь, что Рафаэль сможет смириться с тем, что я не готова ни к чему романтическому. Ни с кем. Только не после Нокса.

— Мне скоро нужно уходить на работу, — бормочет он, проверяя свой телефон. — Могу я пригласить тебя на ужин сегодня вечером?

Я обдумываю предложение. Возможно, мне следует сказать "нет", притвориться, что я не хочу его общества, но правда в том, что я очень хочу, чтобы кто-то был рядом. Кто-то, кто не видит во мне объект, секс-игрушку. Я хочу, чтобы Рафаэль был таким человеком. Я только надеюсь, что он сможет смириться с тем, что я не собираюсь вступать с ним в отношения.

— Да, — наконец говорю я. — Но, Рафаэль…

— Дав, ты не должна этого говорить. — Он поднимается и улыбается мне. — Я большой парень, я вижу, что происходит. Я видел сердечную боль слишком много раз, чтобы сосчитать. Я знаю, на что это похоже. Просто позволь мне сделать это лучше для тебя. Никаких обязательств.

— Спасибо, — слабо выдавливаю я. Каким-то образом, без слов, он точно понял, что мне нужно.

— Увидимся вечером.

— Да.

Мы прощаемся у двери, и я запираю ее после того, как он уходит, но не раньше, чем проверю улицу, чтобы убедиться, что там никого нет.

Никаких признаков Нокса.

Отлично, говорю я себе. Если он появится здесь снова, я буду вынуждена вызвать полицию. Ему лучше держать свою гребаную задницу подальше от меня, иначе…

Глава 33 Нокс

3 месяца спустя

Некоторые вещи никогда не меняются.

Я всегда был чудовищем. Несмотря на все усилия моего отца, он не смог выбить из меня злую жилу. И теперь я, наконец, смирился с этим. Мне надоело убегать от того, кто я есть. Я устал отказывать себе в удовольствии наблюдать, как Дав, моя маленькая птичка, живет своей жизнью, даже когда она не хочет, чтобы я в ней участвовал.

Я сталкер.

И я никогда не собираюсь меняться.

Сегодня я снова слежу за ней. Я занимаюсь этим с тех пор, как она покинула мой номер в мотеле после того, как правда всплыла наружу, но до сих пор она этого не заметила. Я держался в тени, прятался на виду, и это хорошо сработало. Я не сомневаюсь, что Дав сдержит свое обещание сдать меня, если заметит, что я слежу за ней. Но я не собираюсь быть замеченным. В конце концов, я чувствую себя как дома в тени.

Боль от ее отказа пронзает до глубины души, но что еще хуже, так это ощущение, что она неправа. Я отчаянно хочу убедить Дав, что я тот, кто ей нужен, но я также понимаю, что она не захочет меня слушать, пока что-то не изменится.

И я не собираюсь сдаваться полиции.

Она разговаривала с Рафаэлем. Я видел, как он пришел к ней домой в тот первый день, когда наши пути разошлись. Ревность сжала мое сердце своими длинными пальцами, угрожая снова свести меня с ума, но после моей ссоры с Дав я понял, что не могу теперь причинить вред никому, с кем она близка. Она не поймет и уж точно не простит. Она только будет настроена против и сдаст меня.

Я никогда не был терпеливым человеком, но я начинаю понимать, что мне придется измениться, если я хочу, чтобы Дав вернулась ко мне.

Сегодня она работает в питомнике растений, вернувшись к своей обычной жизни и привычному распорядку дня. Под ее волшебными руками растения расцветают, а жизнь процветает. Даже ее собственные, личные проблемы решаются. Моя маленькая птичка лучше заботится о себе, правильно питается, не причиняя вреда своему хорошенькому телу. Она выздоравливает. Я причина этого, и все же я не могу пожинать плоды, не вернувшись в ее жизнь и не забрав обратно то, что всегда было моим.

Я знаю, что сегодня она снова увидит этого придурка, и это меня бесконечно бесит. Я не хочу, чтобы она была рядом с Рафаэлем. Ненавижу мысль о том, что он прикасается к ней, утешает ее. Это должно быть моей работой. Достаточно скоро Дав придет в себя, и я займу место этого ублюдка.

Достаточно скоро…

Я видел, как она ужинала с ним только вчера вечером. Парень явно влюблен в нее. Я вижу, как он смотрит на нее, одержимый ее действиями, задаваясь вопросом, не слишком ли рано снова делать ход. Когда я вижу, как в его голове крутятся эти колесики, мне хочется, блядь, наорать на парня, сказать ему, что он никогда не получит ее, не так, как я когда-то. Между ними все на уровне поверхности, но не между нами. Наши шрамы глубоки.

Очень глубоки.

По крайней мере, она ест с ним. Это небольшое утешение, знать, что я помог Дав исцелиться, но чертовски больно смотреть, как она исследует эту новую версию себя с кем-то другим. Кем-то, кто должен быть мной.

Так или иначе, я пробьюсь обратно в ее жизнь. Мне просто нужно выяснить, как правильно разыграть свои карты. Я не сомневаюсь, что Дав снова окажется в моих объятиях. В конце концов, это то место, которому она действительно принадлежит.

Сегодня они снова собираются куда-нибудь, возможно, на ужин. Теперь это почти ежедневное явление, ритуал. Дав встречает Рафаэля перед его офисом, и он каждый раз ведёт её в новый ресторан. Они становятся ближе, привязываются друг к другу, и это убивает меня. Я хочу уничтожить придурка, который забирает то, что принадлежит мне. Я хочу украсть ее обратно. Но Дав не хочет меня, она достаточно ясно дала это понять.

Прежде чем идти сюда, я дрочил, думая о ней. Толстые, длинные струи спермы украсили мою плитку в душе, когда я кончил, думая о своей маленькой птичке. Что бы она ни делала, она никогда не сможет убежать от меня. Я всегда буду присматривать за ней. Наблюдать за ней, убеждаясь, что она в безопасности. Она моя. Моя.

Я знаю, что в конце концов Дав и Рафаэль трахнутся. Я также знаю, что это единственное, на что я не смогу стоять и смотреть в стороне. Если понадобиться я ворвусь и оттащу их друг от друга. Я, блядь, не вынесу мысли о его члене, о его пальцах внутри нее. Эти дырочки мои, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы так и оставалось, и все же мне нужно оставаться незамеченным, прятаться в тени и надеяться, что никто из них меня не обнаружит.

Я не знаю, как много Дав рассказала Рафаэлю, но держу пари, что правду она ему так и не рассказала. Он похож на самодовольного придурка, который донесет на меня, выследит и заставит отсидеть срок за все, что я натворил. Но Дав этого не сделала. Дав слишком сильно любит меня, чтобы обречь на такую судьбу. Теперь мне просто нужно заставить ее хорошенький маленький разум подчиниться, убедить ее, что подчиняться мне это то, чего она хотела все это время.

Я жду, когда они встретятся перед его офисным зданием. Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как они встретились в первый раз. Конечно, она не испытывает к нему таких чувств, как он к ней. Моя маленькая птичка не увлекается так быстро, и я точно знаю, что она все еще привязана ко мне. Я знаю, потому что я слушаю, как она трахает себя, шепча мое имя, представляя меня в фантазиях, которых у нее никогда не будет в реальной жизни, не потому, что я этого не хочу, а потому что она решила, что так и должно быть. И однажды я заставлю ее передумать.

Мой взгляд сосредоточен на входе в здание. Но вместо того, чтобы видеть, как Рафаэль выходит или появится Дав, я вижу молодую женщину, которая тащит за собой маленькую девочку.

Женщина невысокая, но симпатичная, с милым выражением лица, которое говорит мне, что она моложе меня. Однако у нее сердитое выражение, она тянет за собой ребенка, одетого в неподходящую одежду. Мое любопытство возбуждено, и я смотрю, как они приближаются к зданию, ребенок вырывает руку из хватки матери. Девочка топает и качает головой, скрестив руки на груди перед своим маленьким телом. Ее хорошенькое личико залито слезами. Она отказывается идти в дом со своей матерью.

Мне требуется мгновение, чтобы узнать маленькую девочку, и когда я узнаю, выражение моего лица становится грозным. Я видел ее раньше. Маленькая девочка была здесь, когда у Дав была фотосессия, но она не говорила мне своего имени.

Женщина пытается убедить ребенка всего несколько минут, прежде чем пожимает плечами и исчезает внутри здания, бросив её на улице. Маленькая девочка храбро вытирает глаза, и именно тогда она видит меня. Уголки ее губ медленно растягиваются в робкой улыбке, и она поднимает руку, робко маша рукой.

Я не должен вступать в контакт, не должен разговаривать с ней, но когда она начинает подходить к тому месту, где я прячусь, я понимаю, как сам нуждаюсь в общении. Как отчаянно я хочу поговорить с кем-нибудь еще, даже если это просто глупый маленький ребенок. Я застрял, общаясь с секретаршей, моим единственным человеческим контактом, человеком, которого я терпеть не могу. Почему-то я изголодался по разговорам, а ребенок, похоже, лучше подходит для хорошей беседы, чем большинство взрослых.

— Привет, — застенчиво приветствует она меня, и я ухмыляюсь ей.

— Привет, малыш. Давно не виделись.

— Я надеялась, что увижу тебя снова.

Я киваю в знак подтверждения ее слов, затем киваю в сторону здания.

— Твоя мама все еще клеится к парню, который там работает?

— Да. — Она вздыхает. — Мой отчим был бы так зол, если бы узнал.

Я внимательно наблюдаю за ней, задаваясь вопросом, насколько тяжелой должна быть ее жизнь. Есть ли у нее кто-нибудь на ее стороне, кто-нибудь, кто мог бы ей помочь. Прежде чем я могу прийти к выводу, ребенок указывает на мое лицо.

— У тебя новый шрам.

Я касаюсь кончиками пальцев метки, оставленной на мне Дав. Иногда мне почти удается забыть, что она там теперь.

— Да. Из-за этого я выгляжу злодеем, не так ли?

Она пожимает плечами.

— Иногда у героев тоже есть шрамы.

Ее слова настолько глубоки, что я ловлю себя на том, что прочищаю горло, пытаясь не показать своих эмоций. Мне нужно сменить тему, и быстро.

— Итак, ты сказала, что твоя мама замужем?

Она кивает.

— Мне не нравится этот парень.

— Почему?

Не говоря ни слова, она тянется к рукаву своей сиреневой рубашки с принтом далматинцев и поднимает его. Там есть следы пальцев, впившихся в кожу, глубокие сердитого темно-фиолетового цвета.

— Он сделал это с тобой?

Она кивает, избегая моего взгляда.

— Думаю, я ему не нравлюсь.

Моя кровь закипает от этого гребаного зрелища. Кто причиняет вред невинному ребенку? Тогда я вспомнил своего собственного отца и то, что он сделал со мной. Как он издевался надо мной. Как он все перевирал, чтобы создать впечатление, что я это заслужил, как будто это было частью урока, который мне нужно было преподать.

— Как тебя зовут? — Мое сердце учащается. Я не должен спрашивать. Я не должен вмешиваться. Но из-за моей собственной травмы, когда я вижу ребенка в беде, я не могу не попытаться вытащить его из дерьмовой ситуации.

— Вила, — шепчет она.

— Милое имя, означает фея — улыбаюсь я, и она улыбается в ответ. — Где ты живешь фея?

— Недалеко отсюда, — говорит она, бросая взгляд на выход из здания. — О, моя мама вернулась. Я буду…

Она отворачивается, но я уже снова растворился в тени. Ее брови хмурятся, но она, кажется, понимает природу нашей запретной дружбы. Она машет рукой пустому переулку и бежит туда, где ее ждет мать. По крайней мере, сейчас она кажется менее несчастной, чем когда пришла сюда.

Тяжело вздыхая, я уже знаю, что мой план на день провалился. Мне нужно следовать за девочкой, Вилой, сейчас, а не за Дав. Сейчас у Дав есть другие люди, которые заботятся о ней, а у Вилы нет. И она точно так же заслуживает помощи. Она невиновна. Невинный маленький ребенок, которому нужна моя помощь.

Мои кулаки сжимаются, ногти впиваются в кожу ладони. Не дожидаясь появления Дав, я крадусь в тени и начинаю выслеживать маленькую девочку и ее мать. Я не знаю, когда я, блядь, превратился в защитника города, но у меня нет выбора. Моя совесть, которая десятилетиями оставалась спокойной, вернулась, напоминая мне, что я обязан помочь ребенку. В конце концов, у нее больше никого нет.

Женщина торопится, постоянно дергает маленькую девочку за руку и тащит ее за собой. Я могу сказать, что Вила не в восторге от возвращения домой. Больная часть меня взволнована перспективой встречи с ее отчимом. Я не могу дождаться, чтобы выбить дерьмо из этого парня, может быть, даже перерезать ему гребаное горло. Вот чего заслуживает этот ублюдок за то, что портит жизнь невинному ребенку.

Наконец, они вдвоем добираются до маленького, дерьмового дома, который разваливается на части. Мама входит первой, оставляя Вилу на пороге.

Что за хрень на самом деле? Ей нужен урок воспитания ребенка.

Вила сидит на тротуаре, прижимая колени к груди, и мой желудок сжимается. Я наблюдаю, пока дверь снова не открывается. Коренастый парень появляется на пороге, свирепо глядя на моего нового друга. Он бормочет что-то, чего я не слышу, и она следует за ним внутрь, опустив плечи, и дверь за ними захлопывается.

Я прислоняюсь к кирпичной стене позади себя, прикуривая сигарету.

Теперь у меня новая миссия, что-то, что отвлечет меня от Дав. Я могу только надеяться, что этого будет достаточно, чтобы отвлечь меня от мыслей о маленькой птичке, как она и хотела.

Глава 34 Дав

Это еще один субботний вечер, точно такой же, как и предыдущие. Я снова ужинаю с Рафаэлем, бездумно накалывая овощи на своей тарелке вилкой.

— Ты сегодня где-то в другом месте, не так ли? — При звуке голоса Рафаэля моя голова поворачивается к нему, и я извиняюще улыбаюсь.

— Мне очень жаль. Просто очень устала.

— Дав, ты же знаешь, что я здесь ради тебя, верно? — Его ладонь накрывает мою на столе, но я все еще отвожу взгляд, не в силах выдержать тяжесть его настороженного взгляда. — Я сделаю все, чтобы тебе стало лучше.

— Все в порядке, — весело отвечаю я, хотя это последнее, что я сейчас чувствую. Потому что, как всегда, наступает ночь, и мои мысли возвращаются к мужчине, с которым я никогда не смогу быть, к Ноксу.

В конце концов, монстры выходят играть только тогда, когда заходит солнце… И Нокс всегда чувствовал себя как дома в тени. Я почти каждый день выбрасывала его из головы, но когда наступает ночь, он возвращается с удвоенной силой. Его голос врезается в мой мозг, бесконечно требуя внимания. Внимание, которое отказываюсь отдавать ему или его памяти, которая живет во мне, потому что этот придурок этого не заслуживает.

Он убийца. Убийца. И он должен заплатить за то, что он сделал. Из-за него я больше никогда не увижу своего брата. Сэм тоже ушел, и единственный человек, который у меня действительно остался, сидит передо мной, а я здесь, все еще думаю об убийце Робина. Я заслуживаю наказания, поэтому я впиваюсь ногтями в ладони под столом.

Рафаэль, кажется, чувствует мой дискомфорт, видя, как мои зубы больно впиваются в нижнюю губу. Он тянется к моей руке под столом. Моя ладонь раскрывается, позволяя его пальцам нежно провести по ранам в форме полумесяца, которые я нанесла себе.

— Пожалуйста, не навреди себе, — говорит он. Его тон мягкий, но его намерения ясны. Он хочет, чтобы я прекратил то, что я делаю. Но я не могу. Не из-за него.

Я думаю о Ноксе. Представляю себе его красивое лицо, шрам, который я нанесла, который он всегда будет носить, он тоже никуда не может убежать от меня и мои пальцы расслабляются. Я перестаю причинять себе боль, перестаю впиваться ногтями в ладони. Я закрываю глаза и выдыхаю, говоря себе, что делаю это ради Рафаэля, хотя мой разум и тело знают, что это ложь, предательство. Я делаю это ради Нокса. Чтобы он гордился мной и как бы это ни было отвратительно, самая маленькая частичка меня надеется, что он смотрит, и что он гордится.

— Извини, — быстро говорю я, в основном, чтобы избавиться от мыслей, вторгающихся в мой разум.

Рафаэль награждает меня улыбкой, и мы возвращаемся к еде. Я чувствую себя немного лучше, и он, кажется, доволен этим, хотя я не осмеливаюсь сказать ему, что это из-за Нокса. Как ни странно, Рафаэль не спрашивал меня о нем, несмотря на их несколько странную встречу. Возможно, он знает, что лучше не спрашивать.

После ужина мы выходим из ресторана и решаем снова прогуляться по пляжу. Рука Рафаэля находит свой путь к моей. В другой руке я держу сандалии, приятно прохладный песок проскальзывает сквозь пальцы ног. Атмосфера умиротворяющая, легкий ветерок ласкает мою кожу.

— Дав…

Я поднимаю глаза на Рафаэля, тяжело сглатывая. Я знаю, что грядет, и мне страшно.

— Ты когда-нибудь позволишь мне снова поцеловать тебя?

Я чувствую, как комок в моем горле становится все больше и больше. Что я должна ему сказать? ЛОЖЬ! Мое подсознание кричит на меня. Солги ему!

И все же я не могу. Почему-то слова не слетают с моих губ, и я просто смотрю на Рафаэля, надеясь, что он понимает.

— Ты этого не хочешь? — Спрашивает он.

— Я не знаю, — шепчу я. — Я хочу этого хотеть.

Он стонет. Его руки обхватывают мое лицо, и я опускаю взгляд, не в силах выдержать тяжесть его взгляда. Но это его не останавливает. Медленно, но страстно Рафаэль прикасается своими губами к моим. Поцелуй идеален, все, о чем может мечтать девушка. Он джентльмен, так сильно отличающийся от Нокса, гораздо менее требовательный, гораздо более щедрый. И все же я ничего не чувствую.

— Прости, — шепчу я ему в губы, когда он отстраняется.

Он пристально наблюдает за мной. По моей щеке скатывается слеза. Я не хочу быть слабой перед ним. Я не хочу, чтобы он видел, насколько я сломлена на самом деле, потому что часть меня, все еще хочет произвести на него впечатление.

— Не извиняйся, — бормочет он. — Тебе никогда не придется извиняться передо мной, Голубка.

Я киваю, хотя его слова не попадают в цель. Я чувствую себя обязанной ему за все, что он для меня сделал. Он никогда не подразумевал этого, и все же я не могу избавиться от чувства, что я недостаточно хороша для кого-либо.

— Но, Дав, я должен спросить, — снова говорит Рафаэль. — Ты хочешь, чтобы я подождал тебя? Потому что я это сделаю. Я буду ждать месяцы, годы. Потому что я уже знаю, что ты единственная, кого я хочу.

Его слова заставляют мое сердце сжиматься в груди, как будто кто-то сжимает его железной хваткой. Что, черт возьми, я должна ему сказать?

— Я не знаю, — прерывисто шепчу я. — Я не могу сказать. Я не могу просить тебя об этом.

— Просто знай, что я готов ждать столько, сколько потребуется. — Он улыбается мне. Он такой уверенный. Красивый. Он мог бы заполучить любую женщину в мире, а он выбрал меня. — Ты того стоишь, Голубка.

— Спасибо, — выдавливаю я.

— Я знаю, что мы много общались, — продолжает Рафаэль. — Но как бы ты себя чувствовала, если бы мы начали встречаться? Конечно, никакого давления.

— Я…

— Нам не нужно ничего делать, — спешит сказать он. — Я просто подумал, что это следующий шаг… Мы уже достаточно много времени вместе.

Я качаю головой.

— Я не могу.

— Ты не хочешь?

— Нет, — я резко обрываю его, прежде чем он может продолжить, мои глаза пылают безмолвным огнем. — Я не могу.

Конечно, я хочу. В глубине души я знаю, что это лучший выбор для меня. Рафаэль безопасность. Нокс нет. И все же я не могу заставить себя принять его предложение. Не тогда, когда где-то есть преследователь, к которому я испытываю гораздо больше чувств. Преследователь, которого я больше никогда не хочу видеть.

Нет, пока он не заплатит за свои преступления.

— Хорошо, — говорит Рафаэль. Мы больше не говорим об этом. Мы совершаем приятную долгую прогулку, не говоря много. Тишина приятная, располагающая к общению то, чего можно ожидать от партнера на всю жизнь. Рафаэль пара мечты многих женщин.

Но не моя.

Как только мы добираемся до дальнего конца пляжа, он вызывает нам Uber. Мы сидим рядом, его рука мягко касается моей, он полон надежд, мечтаний и обещаний будущего, которое я никогда не смогу ему дать. И все же я эгоистичная сука, которая не отпускает его. Мне нужен Рафаэль. Он единственный человек, который сохраняет мне рассудок, единственный, кто у меня остался после Сэма, после моего брата.

Сначала мы останавливаемся перед моим домом. Наши глаза встречаются, и он кивает мне.

— Иди.

Я благодарна, что он не предлагает проводить меня, потому что я не хочу отказываться. Я улыбаюсь и импульсивно целую его в щеку, затем выхожу из машины. Я смотрю, как такси отъезжает, и вхожу в дом, мое сердце все еще колотится от тяжести моего разговора с Рафаэлем. Моя совесть жаждет мести, напоминая мне, насколько я глупа. Одержима человеком, который причинил мне боль, а не тем, кто сделал бы для меня все. Я заслуживаю этого. Я заслуживаю одиночества. И все же где-то глубоко внутри меня звучит тихий голос. Голос, который родился в той комнате со всеми растениями, в которой меня запер Нокс. Мне кажется, что этот голос принадлежит не мне. Он принадлежит женщине, которая намного сильнее и способнее, но, может быть, однажды я смогу достаточно повзрослеть, чтобы стать ею.

Я запираю за собой дверь. По привычке я проверяю каждую комнату. Все они пусты. Я одна. Борясь с чувством разочарования, я снимаю платье и со вздохом снимаю лифчик. Я забираюсь под простыни в одних черных кружевных стрингах, обхватив пальцами вибратор, который купила на прошлой неделе.

Я женщина, и у меня есть потребности, и я собираюсь удовлетворить их. К черту то, что говорят другие. Я включаю игрушку, и она оживает. Закрыв глаза, я отодвигаю ткань своих стрингов в сторону и играю со своим клитором, нажимая на вибратор. В одно мгновение меня захлестывают облегчение и удовольствие. Отвратителен, тот факт, что это единственное, что заставляет меня чувствовать себя полноценной.

Я превратилась в игрушку. Но эта игрушка играет только сама по себе.

Я чувствую себя какой-то могущественной, когда отвечаю за свое собственное тело. Извлекаю стон за стоном. Теперь власть в моих руках. Жаль, что я не могу контролировать, куда направляются мои мысли.

И снова я ловлю себя на том, что мои мысли крутятся вокруг Нокса. Что я сделала с ним, что он сделал со мной. Как мы испортили друг другу жизнь безвозвратно. Большая часть меня хочет ненавидеть его, но есть части, и эти части настроены чертовски решительно, которые хотят его, нуждаются в его возвращении. Я мечтаю о нем. Ночью он снова в моей голове, контролирует меня, дергает за ниточки, которые заставляют мое тело подчиняться ему без вопросов.

Я одержимая женщина. И я знаю, что из этого нет выхода, это ад, который я сама создала, которого я никогда не смогу избежать. Но, тем не менее, это слабое утешение, знать, что я больше не подпущу его к себе. Он не сможет причинить мне вреда, если его не будет рядом. Он не сможет продолжать забирать людей, воспоминания, он не сможет разрушить мое будущее, если его здесь нет.

Мои глаза распахиваются, игрушка непрерывно жужжит у меня между ног. Я хочу освобождения, которое сдерживаю, и все же это кажется пустой тратой времени, потому что мой преследователь не смотрит.

— Пошел ты, Нокс, — бормочу я, слова едва громче шепота. — Я тебе не принадлежу.

Зная, что я лгу себе, я приближаю себя к оргазму. Я на волосок от того, чтобы кончить, от того, чтобы доставить себе удовольствие, которого я не заслуживаю. Это будет слабым утешением за то, что я сделала с собой. За то, что вычеркнула Нокса из своей жизни.

Начинается кульминация, и я убираю свою игрушку, отказывая себе. В моих мыслях плавают его образы. Нокс доводит меня до белого каления, даже когда я заставляю его держаться подальше. Я упрямо отодвигаю игрушку и заставляю себя думать о Рафаэле. Какой он невероятно красивый, с его темными волосами, ясными карими глазами, идеальным цветом лица. Как он возвышается надо мной, его широкие плечи, само его присутствие защищает. Его глубокий голос, его успокаивающие слова. Он мог бы быть тем самым.

Но это не так.

Тем не менее, я стискиваю зубы и заставляю себя думать о нем. Я думаю о Рафаэле, когда вздохи срываются с моих губ, а неизбежный оргазм угрожает разорвать меня на части.

— Пожалуйста, — шепчу я никому, кроме себя. — Пожалуйста, заставь меня кончить.

Я стискиваю зубы, зная, насколько я близка к цели. Я почти на грани и когда я кончу, не думая о том, кого не должно быть у меня в голове, я буду свободна. Свободна от контроля Нокса надо мной.

За исключением того момента, когда я думаю о его возвращении.

Он смеется надо мной. Он издевается надо мной за то, что я думаю о ком-то другом, когда мы оба знаем, что он единственный для меня. Его невидимые пальцы берут игрушку и приближают меня, играя с моей совестью. Я хочу этого. Я хочу этого.

Я хочу его.

Я борюсь со слезами, когда оргазм пронзает мое тело. Мои зубы впиваются в нижнюю губу, и я заглушаю свой собственный крик удовольствия и разочарования. Мой оргазм, на этот раз, беззвучный.

Но Нокс все равно победил.

Глава 35 Нокс

У меня появилась новая навязчивая идея. Можно назвать это почти полезным. У маленькой девочки Вилы тяжелая жизнь. Она напоминает мне меня самого, о том, что я пережил в том возрасте. Как я обнаружил темноту глубоко внутри себя, и как я был вынужден подавить ее много лет спустя, когда мой отец узнал об этом. Но дело тьмы в том, что если вы отгораживаетесь от нее, она гноится и разлагается. Это то, что случилось со мной, и я не могу позволить, чтобы это случилось с Вилой.

Пока я держусь от нее на расстоянии. Я скоро снова свяжусь с ней, но сначала мне нужно побольше узнать об этой девочке, о том, как она живет, и о людях, которые ее окружают.

В одном я уже уверен, ее так называемые родители куски дерьма. Я видел, как ее отчим бил ее, и мне потребовалось все, что у меня было, чтобы не ворваться в их дом и не вырвать ее из его жестоких когтей. Ее мать наркоманка, но не в том тихом, пристыженном виде, каким был Сэм. Маме Вилы на это насрать. Она нюхает кокаин на глазах у своей дочери. Она употребляет все, что попадется ей под руку, лишь бы постоянно находиться в состоянии оцепенения. Ее дочь брошена на произвол судьбы.

Ей, должно быть, лет шесть или семь. Она ходит в школу одна, а я следую за ней в тени, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Она храбрая. Она никому не позволяет себя унижать и обижать. В школе она одна. Иногда она ест свой обед в туалете. Иногда сидит одна в закрытой зоне отдыха рядом со школой.

Я жду, когда закончится школьный день, и она пойдет домой, тогда-то я и выхожу из тени. Она сразу замечает меня, широко улыбается, когда ее глаза встречаются с моими.

— Привет, Вила.

— Привет, — отвечает она, все еще немного настороженно. — Твой шрам заживает.

Я киваю, хотя это чертовски больно, потому что это напоминает мне о том, сколько времени прошло с тех пор, как я разговаривал с Дав.

— У меня для тебя кое-что есть.

Ее глаза загораются, когда я вытаскиваю мятый коричневый бумажный пакет. Я заметил, что она ест только в школе. Ее мать даже не интересуется, голодна ли она, и в их доме редко есть еда.

Сначала Вила достает несколько питательных батончиков. Она корчит рожицу, заставляя меня мрачно усмехнуться.

— Они не так уж и плохи, — обещаю я ей. — Ты можешь спрятать их в своей комнате. На случай, если ты действительно проголодаешься.

Ее глаза загораются.

— Как ты узнал?

— Не спрашивай, — ухмыляюсь я. — Проверь пакет, там есть еще кое-что.

Она продолжает копаться под стопками батончиков.

— О!

Ее маленькая ручка вытаскивает плюшевую игрушку. Это медведь гризли, с мягким, как перышко, мехом и глазами, которые кажутся почти умными.

— Он защитит тебя, — говорю я ей. — И мы заключим небольшую сделку.

— Какого рода сделка? — Она прижимает плюшевого мишку к себе, не желая отпускать, как будто я уже собираюсь его забрать.

— Иногда я прохожу мимо твоего дома, — спокойно продолжаю я. — Если ты поставишь медведя в окно своей спальни, я буду знать, что с тобой все в порядке. А если ты этого не сделаешь, я пойму, что что-то не так и тебе нужна моя помощь.

— Хорошо, — она задумчиво кивает. — Я могу это сделать.

— Отлично. А сейчас тебе лучше вернуться домой, твоя мама, наверное, уже заждалась.

Она колеблется, рисуя круги на песке ногой.

— Ты обещаешь, что поможешь мне?

— Да.

— Я не расскажу маме о тебе.

Я громко смеюсь.

— Да, ты не должна, малышка.

— Скоро увидимся? — Она смотрит на меня полными надежды глазами.

— Надеюсь, что нет, — ухмыляюсь я. — Если только что-то не так.

Она улыбается, засовывая медведя обратно в сумку. Когда она поднимает глаза, меня уже нет, но она, кажется, не удивлена. Она начинает маленькими шажками приближаться к своему дому, волоча за собой сумку. Она выглядит такой маленькой. ТАКОЙ уязвимый. И я чертовски уверен, что мне не нужно заботиться еще об одном беспомощном существе, за которое я несу ответственность.

Но я ничего не могу с собой поделать.

***

Я возвращаюсь в гостиничный номер с тяжелым сердцем, мои плечи поникли. Радует, что девушка на стойке регистрации игнорировала меня с тех пор, как появился шрам, с тех пор, как она увидела Дав.

После горячего душа в дерьмовой ванной я достаю свой телефон и нахожу множество пропущенных звонков. Ходж звонил. Какого черта он хочет сейчас? Неохотно я перезваниваю ему. Он отвечает после второго гудка, как будто все это время ждал у телефона.

— Нокс. Я ждал твоего звонка.

Я проглатываю свое разочарование, молча удивляясь, почему я такой кусок дерьма с этим человеком, который ничего не сделал, чтобы заслужить это.

— Что случилось?

— Я надеялся, что мы могли бы снова поговорить о выставке.

Я стону. Я должен был это предвидеть. Он постоянно давит на меня из-за одного и того же дерьма.

— Я не хочу устраивать выставку.

— Я знаю, но это очень помогло бы твоему признанию. Мы могли бы продать больше. Ты рисовал?

Я оглядываю убогий номер мотеля. Я уже несколько месяцев не прикасался к кисти. У меня есть альбом для рисования, в котором я рисую углем, но это все.

— Нет.

— Тебе следует вернуться в Нью-Йорк, Нокс. В конце концов, это твой дом.

Он спокойно настаивает, никогда не давит слишком сильно. Этот человек чертов святой, но это только заставляет меня ненавидеть его еще больше. И я начинаю понимать почему. Он напоминает мне моего отца. И по какой-то причине, причиняя ему боль, я чувствую себя лучше.

— Я не могу уехать из Лос-Анджелеса.

— Почему бы и нет?

Я колеблюсь, не уверенный в своем ответе. Что, черт возьми, я должен ему сказать? Определенно не правду.

— Я не могу. Пока нет. У меня здесь есть люди, которые рассчитывают на меня, — бормочу я. Образы Дав и Вилы заполняют мой разум. Я не могу уйти от них. Я не могу избавиться от этих навязчивых идей.

— Хорошо, Нокс, — говорит Ходж, всегда терпеливый святой. — Ты уверен, что не хочешь вернуться?

— Нет, — повторяю я.

— Хорошо. — На мгновение я убежден, что наш разговор окончен, но затем он заговаривает снова, его тон меняется, его голос становится мрачнее, жестче. — Я знаю, что ты сделал с моей дочерью, Паркер.

— Что? — Рычу я.

— Ты убил ее.

Я ни разу не слышал, чтобы он говорил правду вслух. В течение многих лет я был убежден, что он закрывал глаза, каким-то образом заменив свою дочь мной, как будто ее убийца мог облегчить его боль.

— Ходж, я… — Я не знаю, защищаться мне или отрицать это. Я редко теряюсь в словах.

— Избавь меня от этого дерьма. — Внезапно его голос сочится ядом. — Ты убил ее. Не волнуйся, Нокс, я никогда не заставлю тебя заплатить так, как ты должен, не отправлю тебя за гребаную решетку, но взамен тебе нужно кое-что сделать. Повиноваться мне. Дать мне то, что я, блядь, хочу.

— Что именно? — Спрашиваю я сквозь стиснутые зубы.

— Приезжай в Нью-Йорк. Сделай выставку.

— Но мой брат…

— Тебе даже не нужно его видеть.

— Он будет знать, что я там.

— Я буду держать его подальше от тебя, — настаивает Ходж.

— Почему ты так одержим этим? — Рычу я. — Почему ты не можешь отпустить всё нахрен?

— Потому что ты забрал все, что у меня было, — рычит он. — Так что теперь я заставляю тебя платить по долгам.

Реальность обрушивается на меня. Я помню, что произошло всего несколько часов назад, как я пообещал Виле, что буду рядом с ней. Но разве у меня есть выбор?

— А если я этого не сделаю? — Спрашиваю я, предполагая ответ Ходжа.

— Я сдам тебя, — отвечает он. — Ты отправишься в тюрьму на очень, очень долгий срок.

Мне хочется послать его к черту, но я сжимаю челюсти, отказываясь давать волю своим эмоциям. Мой разум напоминает мне о тьме внутри.

— Ты меня шантажируешь?

— Называй это как хочешь, — говорит он, и я практически чувствую, как он ухмыляется. — Я пришлю тебе билет по электронной почте. Я жду тебя в Нью-Йорке через два дня.

— А как насчет моей жизни здесь?

— Какая жизнь? — Ходж, кажется, наслаждается тем, что причиняет мне боль. — Ты монстр, Нокс. У тебя нет ничего, никого. Кто бы ни был в твоей жизни, им будет лучше, когда ты уйдешь. Они не заслуживают того, чтобы им причинили боль, не так ли?

Они.

Я думаю о них.

Вила. Невинная, малышка. Обиженная, оскорбленная. Сама по себе, без меня.

Моя Дав. Сломанная мной столько раз, что никто из нас не знает, сможет ли она снова собрать себя по кусочкам.

Может быть, Ходж прав. Может быть, я оказал бы им услугу, растворившись в тени, раз и навсегда, исчезнув, избавив их от бремени своего присутствия.

Может быть, я должен делать то, что он говорит. Похоже, у меня все равно нет выбора. Я заканчиваю разговор, не в силах продолжать спор. Мгновение спустя приходит электронное письмо, в котором сообщается, что у меня рейс на следующий день в полдень. У меня почти нет времени попрощаться. Я должен собрать свои скудные пожитки и убраться отсюда через несколько часов.

Со стоном я вытираю волосы полотенцем и говорю себе, что тех нескольких часов, которые мне остались в Лос-Анджелесе, достаточно.

Я снова одеваюсь, направляясь сначала к дому Вилы.

Медведь стоит в окне ее спальни и молча наблюдает за улицей. Я подхожу ближе, опасно близко, говоря себе, что на этот раз я рискну, потому что знаю, что это в последний раз.

Я заглядываю в ее спальню или то, что за ней числится. Там всё разгромлено. Ее матрас лежит на полу, а тело спящей Виллы укрыто тонким одеялом. Я думаю позвать ее, но не делаю этого. Ей нужен отдых. Но я облажался, просто еще одна вещь, чтобы добавить к моему бесконечному списку ошибок. Я дал ребенку ложную надежду. Я дал ей обещание, которое нарушил в этот же день.

Я выхожу из дома, засунув руки в карманы. Сегодня вечером моя совесть тяжела как никогда раньше.

Мне нужно сделать еще одну остановку у дома Дав. И если тяжело расставаться с Вилой, то расставаться с Дав все равно что вырвать свое сердце из тела и пытаться, блядь, выжить.

Сегодня вечером она одна, Рафаэля не видно. Там горит несколько лампочек, а это значит, что я должен держаться на расстоянии, потому что маленькая птичка все еще не спит. И все же я ничего не могу с собой поделать.

Я стою рядом, мельком замечая ее то тут, то там. Я благодарен, что она не обнажена и не на виду. Это только усугубило бы то, что я должен сделать. Я не думаю, что смог бы уйти, если бы сегодня вечером увидел Дав как следует. Что-то тянет меня к ней каждый раз, напоминая мне, что мое почерневшее сердце принадлежит только ей.

— Эй, урод. Возникли проблемы?

Эти слова застают меня врасплох, и мое сердце начинает биться быстрее, когда я оборачиваюсь. Рафаэль Сантино, во всей своей высокой, темноволосой красе.

— Что ты здесь делаешь? — Требует он, когда узнаёт меня. — Эй, я тебя знаю.

— Нет, не знаешь, — бормочу я, сильно ударяясь плечом о его плечо, когда удаляюсь от дома Дав.

— Тебе нужно держаться от нее подальше.

— Тебе нужно заткнуться, пока это не навлекло на тебя неприятности, — бросаю я.

Он хватает меня за плечо. Он может быть больше и шире, но я быстр, и я защищал себя всю свою жизнь. Я прижимаю Рафаэля к стене дома, и мне насрать, что я могу навредить ему:

— Не прикасайся ко мне, черт возьми, — рычу я на него. — И… позаботься о маленькой птичке.

Парень хмурит брови.

— Мы, наконец, избавимся от тебя?

Я не отвечаю ему, просто снова прижимаю его к стене и рычу на него, как дикая собака.

— Не возвращайся сюда больше, — кричит Рафаэль мне вслед. — Если ты знаешь, что для тебя хорошо.

Я ухмыляюсь, увеличивая расстояние между собой и своей женщиной.

Я никогда не был очень хорош в выполнении приказов. Но я дам Дав пространство, в котором она нуждается, чтобы исцелиться.

На данный момент, пока…

Глава 36 Дав

— Что ты при этом чувствуешь?

Я тереблю подол своего платья. Сегодня я не надела леггинсы или колготки, платье закрывает верхнюю часть бедер, обнажая минимальные шрамы. Однако я чувствую себя уверенно. Когда женщина пристально смотрела на меня на улице, я смотрела прямо на нее в ответ. Я больше никому не позволю запугивать себя. Я прошла через многое, чтобы понять, что я достаточно сильная, чтобы дать отпор. Она отвернулась, а я продолжала идти с высоко поднятой головой, пока не дошла до кабинета доктора Кристенсена. Это мой третий визит, и доктор говорит, что я уже добилась прогресса в своем путешествии. Вот как он называет этот путь исцеления — путешествие.

Я пожимаю плечами.

— Я не знаю. Казалось, она осуждает меня, и это причиняло боль. Я чувствовала себя так… Мне казалось, что моя мать наблюдает за мной.

— Твоя мать осуждает тебя?

Я горько смеюсь.

— Всегда и во всём.

— Поэтому ты по большей части прекратила с ней общаться?

Доктор Блейк Кристенсен, должно быть, моего возраста или немного старше. Он, должно быть, только что закончил медицинскую школу. Его дипломы украшают стены в кабинете. Он красивый, тот, кого моя мама обожала бы. Ей бы понравилось, если бы я привела такого парня, как он, домой. Образованный, вероятно, богатый. Но, увы, он меня не интересует, он всего лишь профессионал, сосредоточенный на том, чтобы привести меня в порядок.

— Да, — наконец киваю я. — Она всегда оказывала негативное влияние на мою жизнь. Токсичная.

Доктор посмеивается, записывая что-то в свой блокнот.

— Я вижу, мы пришли к одному и тому же выводу, Дав.

Мне удается слабо улыбнуться, когда он наклоняется вперед, пристально наблюдая за мной.

— Наше время почти вышло, но я хотел бы узнать больше о твоих отношениях с братом.

Я мгновенно отвожу взгляд. Я нащупываю свою сумочку и куртку, не встречаясь взглядом с доктором.

— Я должна идти. Я встречаюсь с Рафаэлем.

— Хорошо, — мягко говорит доктор Кристенсен. — Но однажды нам придется поговорить о Робине, Дав.

— Не сегодня, — резко обрываю я его, затем делаю глоток воздуха, наполняя легкие. — Не сегодня, пожалуйста.

Доктор кивает и провожает меня до двери, ободряюще улыбаясь.

— Увидимся на следующей неделе, Дав.

— Хорошо, — отвечаю я, выдавив улыбку, когда выхожу из его кабинета.

Рафаэль уже ждет снаружи, его широкая улыбка заставляет меня чувствовать себя виноватой.

— Как все прошло?

— Хорошо, — бормочу я. — Как обычно.

Он не настаивает.

— Хочешь перекусить?

Я нетерпеливо киваю. После жестокой и жестокой терапии Нокса мой аппетит вернулся с удвоенной силой. Конечно, я все еще слежу за тем, что ем, но, по крайней мере, я уже не такой параноик по этому поводу, как раньше.

Мы едим на такси в центр города, чтобы перекусить суши в одном из наших любимых мест. Пока мы ждем столик в баре, я ловлю на себе взгляд Рафаэля и нервно смеюсь, заправляя волосы за ухо.

— Что? У меня что-то на лице?

— Нет, — усмехается он. — Ты просто выглядишь… иначе, чем когда я впервые встретил тебя.

Я склоняю голову набок.

— Счастливее?

— Я не уверен, — признается Рафаэль. — Но определенно более уверенно. Как будто ты готова покорить весь мир.

— Спасибо. — Мне удается улыбнуться, прежде чем хозяйка проводит нас к нашему столику.

— Приятно видеть, как ты ешь, — прерывает он нашу светскую беседу позже. — Это замечательно. Я так горжусь тобой, Голубка.

Я киваю.

— Ты мне очень помог.

Он игнорирует мою ложь и роется в кармане, протягивая мне ключ.

— Я хочу, чтобы это было у тебя.

— Что это?

— Ключ от моей квартиры. — Он раскрывает мою ладонь и кладет в нее ключ. — Я хочу, чтобы ты переехала ко мне, Голубка.

В тот момент, когда эти слова слетают с его губ, я чувствую, как весь воздух покидает мое тело, как будто меня ударили. Это сразу ощущается как предательство. Все, что я могу сделать, это представить, как разозлился бы Нокс из-за этого. Я не могу этого сделать. Но Рафаэль был очень терпелив со мной. Он даже не поцеловал меня. Он всегда оставался идеальным джентльменом, с тех пор как появился Нокс. Он заслуживает этого. И все же я не хочу его отпускать.

— Я не могу уйти из дома, — шепчу я. — Я… Я слишком сильно люблю свой дом…

— Хорошо. — Он улыбается, чтобы успокоить меня. — Тогда позволь мне переехать к тебе, Голубка. Я хочу быть с тобой. Всегда.

— Я… — Я прикусываю нижнюю губу, плохие привычки возвращаются, чтобы преследовать меня. — Я не могу этого сделать. Мне очень жаль.

Я чувствую на себе взгляд Рафаэля, но не могу поднять глаза. Я ненавижу себя за то, что так поступаю с ним. Но любой другой мужчина сдался бы раньше. Ушел бы. Но не Рафаэль.

— Тогда ответь мне, Голубка, — снова заговаривает Рафаэль.

Мне это кажется, или в его голосе есть намек на жестокость, оттенок тьмы? Я поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, и выражение его лица смягчается. Нет, я ошибалась. Он слишком сердечный для меня, слишком добрый, слишком щедрый. Нокс заставил меня жаждать противоположного.

— Что ты хочешь знать? — Спрашиваю я.

— Ты хочешь, чтобы я продолжал ждать?

Я не знаю ответа на его вопрос. Часть меня верит, что даже если я скажу ему остановиться, он не сможет уйти от меня. Я решаю помучить нас обоих, продлевая неизбежный разрыв нашей дружбы, потому что это все, что когда — либо будет между нами, по крайней мере, для меня.

Он просто кивает, и мы доедаем остаток ужина в тишине. Вместо того, чтобы расстраиваться из-за этого, я позволяю своим эмоциям смягчиться, слушая спокойную, мелодичную музыку, играющую в ресторане. Я помню слова доктора, как он сказал мне отвлечься и найти силы в простых вещах. К тому времени, как мы с Рафаэлем заканчиваем трапезу, я чувствую себя более уверенно и снова готова покорять мир.

Мы возвращаемся домой, и натыкаемся на нее.

Я должна была заметить Элизу за милю на этих здоровенных каблуках, и с Пеппер, которая лаяла во все горло в ее дизайнерской сумочке. В последнее время она практически исчезла из моей жизни. Отчасти потому, что ее приоритеты изменились. Отчасти потому, что я не могу ответить ни на одно из ее сообщений с тех пор, как узнала правду о Робине.

— Рафаэль! — Визжит она, прежде чем ее взгляд падает на меня.

О.

Я забыла об этой маленькой детали.

— Дав? — Она делает шаг ближе, целуя каждую из моих щек, а её собака рычит на меня. — Как у тебя дела? Вы двое все еще видитесь?

— Да, — отвечает за меня Рафаэль, освобождая меня от бремени. — И у нас был очень длинный день. Если ты не возражаешь…

— О, конечно. — Выражение лица Элизы меняется, и она улыбается, но это неуверенно. — Дав, ты позвонишь мне как-нибудь? У меня нет… Я не забыла…

Мои ногти снова пытаются впиться в мои руки, но сильная ладонь Рафаэля заменяет их, и он многозначительно смотрит на меня.

— Ты в порядке, — мягко говорит он, и я ловлю себя на том, что киваю.

В этом особенность Рафаэля. Он хорош для меня. В отличие от Нокса, он пытается помочь мне и помнит обо мне всегда. Он хочет для меня самого лучшего. Он никогда бы не причинил боль тому, кого я люблю, под предлогом того, что делает это ради наших отношений.

Когда я вспоминаю своего брата, мой желудок сжимается в узел, который невозможно распутать. Это больно. Просто слышать имя Робина это пиздец, как больно. Когда-нибудь мне придется разобраться со своими эмоциями. Но не сегодня. Сегодня я могу продолжать, черт возьми, бежать.

— Мне жаль, — говорю я Элизе, чувствуя, что мой голос предает меня. — Я позвоню тебе, когда смогу. Когда я почувствую себя немного лучше.

Она кивает, но то, как она смотрит на нас, говорит мне, что она ни капельки не довольна. Я могу сказать, что между ней и Рафаэлем что-то есть. Если бы это был Нокс, я бы уже сходила с ума от ревности. Но не в этот раз. Мне трудно даже думать об этом.

Рафаэль берет меня за руку и нежно тянет за собой.

— Давай, голубка, нам лучше войти в дом.

Я отстаю от него, оставляя Элизу стоять там. Я рискую оглянуться через плечо, и мои глаза встречаются с глазами блондинки. Она смотрит на меня сверху вниз, с надеждой в каком-то смысле и раздражением в другом. Я могу сказать, что ей не нравится дружба, которая у меня с Рафаэлем.

Это чертовски плохо, потому что я не собираюсь останавливаться.

***

— Не могла бы ты немного повернуть плечо влево?

Я выполняю просьбу Рафаэля, и он делает еще один снимок. Он улыбается мне, и я нервно улыбаюсь в ответ. Я не знаю, почему я согласилась опять на фотосессию. Но что-то в том, как он это делает, заставляет меня чувствовать себя сильной, а не уязвимой. Несмотря на то, что я голая, я чувствую себя уверенной, сильной и красивой. Как будто я та, кто решает, что происходит в моей жизни, и у меня никогда не было Нокса, он был нереален для меня

Пытаясь изгнать его ухмыляющийся образ из своей головы, я решаю вместо этого сосредоточиться на текущей ситуации. На этот раз Рафаэль фотографирует в моем доме, в моей естественной среде обитания. Я окружена своими растениями и чувствую себя в безопасности. Это приятное чувство, наконец-то обрести чувство принадлежности, которое я искала всю свою жизнь.

— Ты выглядишь потрясающе.

Я рассмеялась:

— Сомнительно.

— Так и есть, Голубка. — Он снова щелкает камерой и нежно касается пальцами моего подбородка, направляя меня так, чтобы я была лицом к свету. — Такая нереально красивая.

Я чувствую, как румянец заливает мои щеки. Вместо того, чтобы остановиться, Рафаэля, это, кажется, вдохновляет, и он запускает новые серии снимков, один за другим, щелк, щелк, щелк.

— Ты начинаешь уставать?

— Немного, — признаюсь я нервно.

— Все в порядке. Солнце вот-вот сядет, так что мы можем остановиться прямо сейчас.

Он убирает камеру и предлагает мне шелковую черную мантию, которую я носила ранее. Я принимаю её с благодарностью, позволяя ткани поглотить мою наготу. Несмотря на то, что он уже несколько раз видел меня обнаженной, я все еще нахожу это неловким. Не то чтобы Рафаэль смущал меня, вовсе нет. Он всегда идеальный джентльмен, никогда не делает из мухи слона, никогда не упоминает об этом вообще, но когда он отпускает камеру, я всегда остро ощущаю свое собственное тело и мою неуверенность.

— Хочешь остаться на ночь?

Вопрос, срывающийся с моих губ, шокирует меня, и я краснею, избегая взгляда Рафаэля. Я надеюсь, он не думает, что я спрашиваю об этом, потому что хочу, чтобы мы это сделали…

Я краснею еще сильнее. Я просто спрашиваю, потому что с ним здесь я буду чувствовать себя в большей безопасности. Но он не ставит меня в неловкое положение, он просто улыбается и кивает. А потом появляется малейшая, мельчайшая дрожь возбуждения. Как будто что-то могло случиться. Это единственный раз, когда я почувствовала это с тех пор, как ушёл Нокс, как будто я действительно могу увидеть кого-то другого в романтическом свете. Это… по-другому.

— Я действительно горжусь тобой, Голубка, — говорит мне Рафаэль, и я улыбаюсь с некоторой неуверенностью.

— Почему?

— Ты ешь лучше. Ты не причиняешь себе вреда.

— Наверное, — пожимаю я плечами.

— Разве ты не гордишься собой?

Я на мгновение задумываюсь над его словами, прокручивая их в голове. Наверное, я должна гордиться. Я делаю большие шаги на пути к исцелению. С моей травмой справляются именно так, я вычеркнула всех токсичных людей из своей жизни. И это включает в себя и Нокса.

Так почему же я все еще чувствую пустоту в глубине души, где это важнее всего?

Я трясу головой, чтобы избавиться от этой мысли.

— Да, — вру я. — Я очень горжусь собой.

Глава 37 Нокс

1 год спустя

Теперь моя жизнь изменилась, но я все тот же монстр, каким был всегда.

Отсутствие Дав повлияло на меня странным образом. В эти дни я стал тише, задумчивее. Я не тот человек, который уехал из Лос-Анджелеса год назад. Я перерос его.

Сегодня моя жизнь вернула меня в Лос-Анджелес. После целого года гастролей по Европе и Штатам я, наконец, возвращаюсь в город, где я действительно хочу быть. Как будто Ходж знал, как много это значит для меня, и специально держал это подальше от меня. Возможно, это его собственная версия испорченного плана мести за то, что я сделал с его дочерью. В любом случае, я, блядь, это заслужил.

Теперь у меня действительно есть деньги. Я участвовал во всех шоу, я рисовал каждый гребаный день. Я много продал, и теперь у меня на счетах солидная сумма, и еще больше будет в пути. Но когти Ходжа вонзились в меня глубже, чем когда-либо. Я, блядь, принадлежу этому человеку, и он это знает. Я стискиваю зубы, расхаживая по роскошному номеру. Я не знаю, как долго продлится мое пребывание, но номер оплачен на ближайшие две недели. Это дает мне достаточно времени, чтобы кое-что проверить.

Удивительно, но я сразу не направляюсь в дом Дав. Я игнорирую все инстинкты. Зов сирены моей маленькой птички силен, как никогда, но я заставляю себя сначала навестить другого моего подопечного.

Вилу.

В течение последнего года я боролся с чувством вины, которого никогда раньше не испытывал. Я дал этой маленькой девочке обещание и бросил ее на следующий же день. Я могу только надеяться, что не слишком испортил ей жизнь. Скоро все раскроется, и как бы я ни беспокоился о ребенке, мне нужно получить ответы прямо сейчас.

Я иду по тропинке к ее дому. Мне почти удалось забыть, в каком дерьмовом месте живет Вила. Если она все еще здесь. Когда я заворачиваю за угол и нахожу окно ее спальни, мое сердце, черт возьми, останавливается. Вот оно… медведь в окне.

Я не так легко поддаюсь эмоциям, но видеть это расстраивает меня больше, чем я хотел бы признать. Проглотив свой гнев на весь мир, я подхожу к окну. Сейчас уже ближе к ночи. Я тихонько стучу в окно. Я не могу заглянуть внутрь комнаты, потому что дерьмовые, потертые занавески задернуты. Но мгновение спустя они распахиваются, и вот она.

Вилла выглядит… по-другому. Она ненамного выше, но на ее лице отражается основная тяжесть перемен, произошедших с ней в этом году. Она выглядит старше. Усталой.

Когда она видит меня, то скрещивает руки на груди и свирепо смотрит на меня. Это почти заставляет меня рассмеяться, но я останавливаю себя, жестом показывая ей открыть окно. Она отрицательно качает головой.

Я складываю руки в молитвенную позу и улыбаюсь ей. Вила закатывает глаза, затем, наконец, открывает окно. Однако от меня не ускользает надежда в ее глазах. Девочка рада меня видеть, даже если она не хочет этого признавать.

— Как у тебя дела? — Тихо спрашиваю я.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной?

Вид этого маленького ребенка, извергающего в мой адрес ругательства, в некотором роде очарователен, но я заставляю себя поморщиться и пожать плечами.

— Мне жаль, Вила.

— Ты бросил меня.

— У меня не было выбора.

— От этого лучше не становится, — шипит она.

— Мне жаль.

— Тебе же лучше, — бормочет она, закатывая глаза.

Я предал Вилу. Оставил ее здесь, чтобы она сама разбиралась со своей семьей, после того, как пообещал позаботиться о ней. Я заслуживаю того, чтобы быть объектом ее гнева. Я сделал это с ней.

— Я уже вернулся, — говорю я.

— Надолго? Ты собираешься сказать мне, когда снова уйдешь? — Она вздыхает и машет рукой. Она выглядит странно повзрослевшей. — Неважно. В любом случае, уже слишком поздно.

— Я обещаю тебе, что это не так, — грубо говорю я, мой голос хриплый и срывается на словах. Чертовски больно видеть ребенка, разочаровавшегося в мире. — С этого момента я буду заботиться о тебе. Тебе что-нибудь нужно?

— Да, — бормочет она. — Ты был нужен мне здесь год назад.

— Мне жаль, Вила. — Я действительно это имею в виду, и моя совесть жестоко укусила, напомнив мне еще раз о том, как сильно я испортил жизнь ребенка. Дать ей ложную надежду, а затем исчезнуть. Что я за монстр? Я никогда не должен был делать то, чего хотел Ходж. Вилла рассчитывала на меня. — Я больше не исчезну. Я расскажу тебе все.

— Так говори. — Она скрещивает руки на груди, глядя на меня сверху вниз с мудростью человека, в десять раз старше ее. — Куда ты пропал?

— Мне пришлось уехать на работу, у меня не было выбора, — выдавливаю я. — Я… кое-кому задолжал и он использовали это, чтобы шантажировать меня.

Она кивает, не предлагая никаких дальнейших комментариев по поводу моего признания.

— Тогда почему ты вернулся?

Я обдумываю свой ответ. Что я должен ей сказать? Что я воспользовался первым попавшимся шансом сбежать от Ходжа, вернуться сюда, чтобы быть со своей женщиной? ДА. Я скажу ей правду. Вила заслуживает этого.

— Есть девушка, — бормочу я. — Ее зовут Дав.

— Красивое имя. Она красивая?

Я смотрю Виле в глаза, впервые замечая, насколько спутаны ее когда-то светло-русые волосы. Она выглядит… неухоженной, за неимением лучшего слова.

— Она очень красивая, — слабо улыбаюсь я.

— Я бы ей понравилась?

В этом вопросе, который задает девчонка, столько боли, столько гребаного разбитого сердца, что мой желудок скручивается в узел. Она хочет понравиться Дав. Как будто это что-то изменит. Вила обречена на эту жизнь, точно так же, как я обречен на свою.

— Да, я думаю, понравилась бы, — слабо улыбаюсь я. Я устал. Устал от всей этой лжи. — Может быть, однажды ты сможешь встретиться с ней.

Вила задумчиво кивает, и я роюсь в кармане, достаю телефон и зарядное устройство и передаю их ей.

— Вот, я принес тебе это.

— Телефон?

— Я предполагал, что у тебя его нет, — бормочу я, показывая ей, как его заряжать. — Это довольно просто. Держи это в секрете. Звони мне, если я тебе понадоблюсь. Когда угодно.

— Ты больше не будешь проходить мимо моего дома?

— Я позвоню, если ты мне позволишь, — мрачно усмехаюсь я. — Таким образом, мы сможем оставаться на связи, даже если мне снова придется уехать. Это нормально?

— Да, — бормочет она, быстро пряча телефон и зарядное устройство с глаз долой, а затем бегом возвращаясь к окну. — Как надолго ты остаешься?

— Наверное, несколько недель, — бормочу я. — Я буду навещать тебя, так часто, как смогу.

— А как насчет Дав? — Спрашивает она.

Имя моей женщины кажется странным в этой обстановке, но мне вроде как нравится быть честным с этим очаровательным ребенком. Я вижу что-то в Виле, что-то, что заставляет меня хотеть заботиться о ней.

— А что насчет нее?

— Она будет рада, что ты вернулся?

Я беру время, чтобы обдумать слова ребенка. Ответ, вероятно, нет. Она была более чем готова избавиться от меня год назад. Но за это время моя одержимость стала только темнее, глубже. Я думал, что к этому времени уже начну отвыкать от Дав, что буду по самые яйца в другой киске. Но печальная правда в том, что я не трахался всё это время ни с одной другой женщиной. Только я и мой чертов кулак, и мысли о Дав постоянно присутствующей в моей голове.

— Наверное, нет, — ухмыляюсь я Виле. — Мы поссорились перед тем, как я уехал.

Она пожимает плечами, ее умные глаза смотрят на меня.

— Тогда исправь это.

Я громко смеюсь.

— Это не так просто.

Малышка ухмыляется.

— Это всегда очень просто, монстр.

— Эй, кого ты называешь монстром?

— Тебя, — улыбается она. — Шрам выглядит действительно пугающе.

— Я пугаю тебя, Вила?

Она на мгновение задумывается, затем качает головой.

— Нет. Монстры не страшны. Люди страшнее.

Ее слова сильно задели меня, и я задумчиво киваю, прежде чем указать на ее комнату.

— Поспи немного, малыш. Позвони мне завтра, если захочешь.

— Даже если все в порядке?

— Да, — я задумчиво улыбаюсь. — Даже если все в порядке.

Она отмахивается от меня, и я отступаю в тень, держа руки в карманах, когда ухожу. Следующий вопрос на повестке дня — Дав. Конечно, я должен быть осторожен, чтобы она меня не увидела. Я не хочу, чтобы она сдержала свое обещание вызвать полицию, если снова увидит меня возле своего дома. Я знаю, что прошел уже год, но она, казалось, была чертовски полна решимости держать меня подальше.

От Вилы до Дав долгий путь, и я не тороплюсь, еле волочу ноги оттягивая момент. Как бы я ни хотел увидеть мою маленькую птичку, я боюсь причинить ей еще большую боль. Мне требуется несколько часов, чтобы прогуляться по городу, чтобы, наконец, понять, что я не смогу оставаться в стороне.

Я старался быть хорошим.

Я пытался дать Дав то, чего она хотела.

Но я, блядь, не могу оставаться в стороне.

Уже раннее утро, когда я появляюсь перед ее домом. Я не узнаю ни одной машины, припаркованной на улице, что не является большой отсрочкой приговора. Зная этого самодовольного куска дерьма Рафаэля, он, вероятно, прикупил новую машину, ему всегда требуется последняя модель. Придурок.

Я нахожу свое место в тени, вспоминая Сэма. От него ничего не осталось, даже стопки газет и одеял, которые дала ему Дав. Он исчез, стерт. Но он все равно оставил свой след в этом мире. Я знаю, потому что ношу его в своем прогнившем сердце. И я думаю, что Дав тоже так думает.

Я жду в тени, пока не откроется входная дверь дома Дав. Моя грудь сжимается, когда я смотрю, как он уходит. Рафаэль. Он был здесь. Он был здесь все это время, наблюдал за моей женщиной, заботился о ней, когда я, черт возьми, не мог.

Мгновенно ревность и гнев требуют, чтобы я пошел туда и придушил этот кусок дерьма на месте. Он ее трахает? Был ли он внутри того, что принадлежит мне? Одна мысль об этом приводит меня в ярость, угрожая выпустить на волю каждого демона, которого я запирал в своей голове. Но я отталкиваю это, оставляю это за закрытыми дверями. В любом случае, в конце концов, он не победит.

Я смотрю, как Рафаэль подходит к роскошной машине, как я и подозревал, новейшая Tesla. Он садится за руль и уезжает, пока я, стиснув зубы, наблюдаю за домом Голубки в поисках каких-либо признаков жизни. Но там ничего нет. Должно быть, она еще спит.

Ревность — чертовски опасный наркотик. Прямо сейчас это заставляет меня сходить с ума, представляя все способы, которыми Дав предавала меня с тех пор, как я был здесь в последний раз. Если бы это было год назад, Рафаэль Сантино был бы мертвым гребаным мясом.

Но за год моего отсутствия я научился немного владеть собой.

Кроме того, будет приятнее вырвать ее из его объятий. Заставить его, блядь, смотреть, как Дав выбирает меня. Потому что у бедного маленького фотографа не было ни единого гребаного шанса.

Дав Кентербери всегда была моей собственностью. И я никому не позволю заполучить ни кусочка того, что принадлежит мне.

С довольной улыбкой я выхожу из переулка. Наше время еще не пришло. Но теперь я точно знаю, что не откажусь от женщины своей мечты. И я думаю, что точно знаю, как вернуть мою маленькую птичку…

Хочет она этого или нет.

Глава 38 Дав

Я критически рассматриваю свое отражение в зеркале. Я хорошо выгляжу, даже по моим меркам. На мне облегающее черное платье, доходящее до бедер, и пара черных сапог на каблуках. Я надеваю пальто и делаю глубокий, успокаивающий вдох, чтобы успокоиться. Я могу это сделать. Я ничего не обещала Рафаэлю. И он должен знать, что сейчас я не готова ни к чему сексуальному. Кроме одного очень неловкого поцелуя, мы даже не затрагивали эту тему… целый год.

Иногда мне его жалко. В других случаях я чувствую себя виноватой за то, что обманула его. Но Рафаэль это все, что у меня сейчас есть. Мой лучший друг и мое доверенное лицо, не считая моего психотерапевта, конечно. Он так много помог, и за это я всегда буду благодарна. И, честно говоря, он вообще не настаивал на том, чтобы переспать со мной. Так почему же сегодняшний вечер должен быть каким-то особенным?

Как бы я ни уговаривала себя не волноваться, нельзя отрицать особый блеск в глазах Рафаэля, когда он попросил меня прийти к нему. Он что-то замышляет, и я не уверена, что мне это понравится. Но сейчас уже слишком поздно отступать. В любом случае, я не могу все время так бояться. Я должна стараться быть открытой для новых возможностей.

С этой мыслью я хватаю сумочку, запираю дом и сажусь в такси, которое ждало меня снаружи. Всю дорогу до Рафаэля я смотрю в окно, нервно покусывая нижнюю губу. К тому времени, как мы приехали, моя помада исчезла. Я плачу водителю и звоню в дверь Рафаэля. Он отвечает своим успокаивающим, добрым голосом и впускает меня. Подъем на лифте слишком короткий для моих измотанных нервов, но я делаю все возможное, чтобы держать себя в руках. Я говорю себе, что это ерунда. Наверное, просто хороший ужин, который он приготовил для меня. Он не причинит мне вреда. Он не… Нокс.

Лифт звенит, и двери открываются.

Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза. Я зря сдерживалась, потому что Нокс ушел в прошлое, и я собираюсь заставить его остаться там. На выдохе я открываю глаза и захожу в пентхаус Рафаэля.

— Привет, — кричу я, удивленная, что он не поприветствовал меня у двери.

— На кухне, — кричит он. Я слышу звон бокалов и улыбаюсь про себя, мой страх рассеивается. Но затем к голосу Рафаэля присоединяется другой голос. Женский.

Мгновенно моя улыбка исчезает. Я захожу на кухню и вижу Рафаэля, наливающего вино себе и Элизе, которая сидит на одном из барных стульев у его кухонного островка.

— Привет, Дав! — Она вскакивает и подходит ближе, покрывая воздушными поцелуями мои щеки. Пеппер нигде не видно, и я испытываю облегчение. Но тот факт, что Элиза здесь, беспокоит меня. Рафаэль пригласил ее? Почему, после того, как он так пренебрежительно отнесся к ней в тот раз, когда мы столкнулись с ней? — Так приятно снова тебя видеть!

Я киваю, как робот. Даже при том, что я боюсь это признать, мне тоже приятно видеть Элизу. Она напоминает мне о том времени, в которое я никогда не смогу вернуться. Она напоминает мне Робине.

— Хочешь бокал вина, Дав? — Спрашивает Рафаэль, когда я сажусь на один из барных стульев.

— Конечно. — Он передает мне стакан, и я жду, пока один из них объяснит, что, черт возьми, здесь происходит. — Итак…

— Итак, Элиза собирается помочь нам кое с чем сегодня, — продолжает он. — Не могла бы ты пройти с нами в гостиную?

Я беру свой стакан и следую за ними. Мои глаза танцуют между Элизой и Рафаэлем, которые, кажется, находятся в каком-то молчаливом согласии по поводу чего-то, во что я не посвящена. Я не знаю, что происходит, но мне это чертовски не нравится.

Как только я вхожу в гостиную, стакан выпадает из моей руки. Ковер с глубоким ворсом под моими ногами впитывает пролитое вино, а бокал лежит на боку, медленно проливая остатки кроваво-красной жидкости. Но никто из нас не обращает на это внимания. Я слишком сосредоточена на том, что происходит передо мной. И прежде чем я успеваю отреагировать, Рафаэль хватает меня за талию. Я борюсь с ним, но он игнорирует мои крики, сковывая мои руки наручниками. Мое сопротивление бесполезно. Он тащит меня к стулу в центре комнаты с дополнительными ограничителями и пристегивает ремнями. Мое сердце учащенно бьется. Я перестаю кричать. Вместо этого я фокусирую взгляд на фигуре передо мной, Рафаэле. Единственный человек, которому, как я думала, я могла доверять.

И он только что предал меня.

— Не кричи, — говорит он мне низким, угрожающим голосом. — Ты же знаешь, что тебя никто не услышит, верно?

Я смотрю на него с чистым презрением.

— Зачем ты это делаешь?

— Потому что, голубка, — говорит он, его добрый голос с ядовитым акцентом. — Я ждал достаточно долго, черт возьми.

Прежде чем я успеваю ответить, он снимает галстук и завязывает его вокруг меня, так что я замолкаю, прикрывая рот и вдыхая носом его запах, исходящий от ткани.

— Иди сюда, Элиза.

Тогда я вспоминаю женщину, как раз в тот момент, когда она самодовольно улыбается мне и подходит к Рафаэлю. Она обхватывает его ногой за талию, и он поднимает ее в киношном поцелуе. Я хочу выцарапать ей глаза, но я борюсь с этими побуждениями и продолжаю смотреть на сцену, разворачивающуюся передо мной.

После того, как их сеанс поцелуев закончился, Элиза падает на колени перед Рафаэлем. Он смотрит прямо на меня, расстегивая штаны, но я отказываюсь доставлять ему удовольствие смотреть на его член. Вместо этого я позволяю своему взгляду проникнуть в него, желая, чтобы он превратился в камень, тогда он ухмыляется мне.

— Ты заставила меня ждать достаточно долго, голубка, — говорит он мне. — Любой другой мужчина сдался бы быстрее, чем я. Сегодня ты можешь посмотреть то, чего у тебя больше нет. Но у Элизы есть, не так ли, Элиза?

Блондинка смотрит на меня через плечо, мило улыбается и кивает.

— Угу.

Я чувствую, как мои щеки горят. Прежде чем я получу хороший шанс рассмотреть, член Рафаэля исчезает из поля зрения, когда Элиза начинает сосать его. Влага наполняет мой рот, как будто это я доставляю ему удовольствие. Я прочищаю горло, отчаянно закрыв глаза, чтобы не смотреть, как они это делают передо мной. Но потом начинаются звуки.

Отчаянные стоны Элизы, ее горло переполнено до краев.

Рафаэль бормочет ругательства на испанском, душит ее, пока она отсасывает у него. Моя кровь закипает при виде их. Я хочу дать ей пощечину и закричать на него, чтобы он прекратил, но моя гордость не позволяет мне. Вместо этого я хмурю брови и продолжаю смотреть, как она пускает слюни себе на грудь. Рафаэль вытаскивает из нее свой член и разворачивает ее так, чтобы она была лицом ко мне. Голубые глаза Элизы сверкают, когда они встречаются с моими.

— Посмотри, от чего ты отказалась, Дав, — мурлычет она, заставляя меня взорваться от ревности.

Но действительно ли я ревную? Если бы это был Нокс, я бы уже как-нибудь вырвала ей глазные яблоки. Но не с Рафаэлем. Да, я расстроена, но это больше связано с потерей моей позиции власти и ощущением дискомфорта, потому что меня заставляют смотреть, как они трахаются. Я не хочу смотреть, и все же я не могу отвести взгляд. Это похоже на крушение поезда.

Рафаэль толкает ее на пол, и сучка поднимает свою задницу для него. Он поднимает ее платье и становится на колени позади нее. Длинные розовые когти Элизы впиваются в ковер, когда он трахает ее, и она стонет его имя снова и снова. Я хочу вырваться из этих оков, но чем больше я борюсь, тем ближе они, кажется, становятся.

— Продолжай смотреть, — мурлычет Элиза своим раздражающим голосом Барби. — Он никогда не трахал тебя так, не так ли?

— Отпусти меня, — бормочу я сквозь кляп. — Отпусти меня прямо сейчас. Или я позвоню в полицию и расскажу им, что ты со мной сделал.

— Это просто извращенная игра, — ухмыляется Рафаэль, толкаясь в нее.

— Ты издеваешься надо мной.

Он выходит из блондинки и натягивает свои боксеры. Затем он приближается ко мне, глаза сузились в темные, горящие щели.

— Я думал, это то, что тебе нравится, маленькая птичка.

Я хочу пнуть его, но вместо этого я борюсь на стуле, делая все возможное, чтобы вырваться на свободу. Рафаэль, наконец, бросается ко мне, когда стул опрокидывается, а я все еще привязана к его ножкам.

— Перестань бороться с этим, — бормочет он, освобождая мои руки. — Я только пытаюсь тебе помочь.

В тот момент, когда я снова свободна, я вырываю кляп изо рта и отскакиваю от него, избегая тяжести его темно-карих глаз. Мое сердце учащается от предательства, которое все еще кажется таким свежим.

— Как ты мог так поступить со мной? — Шиплю я на Рафаэля.

— Я думал, тебе на меня наплевать, маленькая птичка.

— Не называй меня так! — Мой голос звучит оглушительно. Я прижимаю ладони к ушам и стону, когда звук заглушает все остальное, происходящее в моей голове. — Черт, черт, черт.

Рафаэль пытается схватить меня, но я отталкиваю его и мчусь к лифту. Он окликает меня, но я игнорирую его, продолжая нажимать пальцем на кнопку лифта. Когда это, наконец, приходит, я мгновенно оказываюсь внутри, молясь, чтобы двери закрылись прежде, чем Рафаэль сможет догнать меня. И они это делают.

В лифте начинает играть успокаивающая музыка, и я делаю глубокий, исцеляющий вдох, когда начинается спуск. Мое сердце все еще бьется быстрее, чем я думала, что это возможно, стучит в груди и с каждым ударом напоминает мне, через что я только что прошла. Это даже не сравнится со всем дерьмом, через которое Нокс заставил меня пройти, но я все еще злюсь на Рафаэля, чувствуя, как свежее жало его предательства глубоко врезается.

Двери лифта открываются, и я вваливаюсь в вестибюль. Огни яркие, и швейцар что-то говорит мне, но я не обращаю на это никакого внимания. Вместо этого я, спотыкаясь, иду по вестибюлю, пока свежий воздух не бьет меня сильно, как удар в живот. Я бросаюсь бежать, не видя цели. Пытаясь сбежать, я оставила свою сумочку у Рафаэля. Это укусит меня в задницу позже, я просто знаю это.

Я не могу ясно мыслить. Я глубоко вдыхаю прохладный ночной воздух, пытаясь наполнить легкие и голову чем-нибудь другим, кроме паники. Но, похоже, все наоборот. Я хватаю ртом воздух, направляясь в переулок у здания Рафаэля. Я должна продолжать бежать. Опять же, почему? В конце концов, он догонит меня, и я буду вынуждена вернуться с ним, униженная. Черт возьми, я не могу поверить, что он это сделал. Я не могу поверить, что из всех людей он использовал Элизу.

Он гребаный придурок. Не такой большой придурок, как Нокс, но чертовски близко. И я вычеркиваю его из своей жизни. Я покончила с обидчиками, которые обращаются со мной как с дерьмом.

Слезы наворачиваются на глаза, и я сердито вытираю их. Я не хочу плакать прямо сейчас, я хочу быть сильной. Но память о Ноксе, постоянно присутствующая в моем сознании, нависает надо мной, как и всегда.

Это только напоминает мне обо всем, что я уже потеряла, и моя нечистая совесть нашептывает мне грязные, жестокие вещи, чтобы заставить меня чувствовать себя хуже.

Ты уже потеряла Сэма и Робина.

Ты могла бы, по крайней мере, сохранить Нокса.

Ты могла бы быть счастливой.

Я трясу головой, чтобы избавиться от мыслей.

Нокс — монстр, и мне нужно держаться от него подальше любой ценой. Все, чего он хочет, это уничтожить меня, и я не позволю ему.

Я не меняла своего мнения все это время и никогда не изменю.

Я прерывисто вздыхаю, убеждая себя, что верю этим словам, хотя знаю, что все это ложь.

Глава 39 Нокс

Сначала я захожу к Виле, но ее нигде не видно, когда я расспрашиваю соседей, они не дают мне информации. Её нигде нет, и мой желудок сжимается от беспокойства.

Мне не следовало следить за Дав сегодня вечером. Это дало мне идеальное начало, и я еще не готов к этому. Но, похоже, у меня нет выбора. Когда я смотрю, как она выбегает из здания, мои глаза сужаются, и я проклинаю придурка, который сделал это с ней. Мне следовало избавиться от Рафаэля Сантино вместо Робина Кентербери. По крайней мере, у Дав не было бы никакого права злиться на меня тогда.

Рафаэль вскоре следует за ней, и я решаю сначала проследить за ним. Он ищет мою маленькую птичку, и мне требуется все моё самообладание, чтобы не причинить ему боль, когда он, наконец, находит ее, потому что первое, что она делает, это кричит.

Я не знаю, что, черт возьми, этот кусок дерьма сделал с моей женщиной, но я заставлю его заплатить.

Дав сопротивляется Рафаэлю, и он протягивает руки, чтобы показать ей, что он не собирается причинять ей боль. Я не могу видеть все, но я вижу достаточно, чтобы знать, что мне, возможно, придется вмешаться. Даже с такого расстояния я вижу вену на лбу Рафаэля, пульсирующую от гнева. Это напоминает мне о моем отце. Я знаю, что если он ударит, он ударит быстро и сильно. Так же, как это делал мой отец.

Я вижу, что они спорят. Их голоса повышаются, но все еще недостаточно громко, чтобы я мог расслышать, что они говорят. Я вижу, как его характер берет верх.

— Не делай этого, — бормочу я себе под нос. — Не смей, блядь, даже пытаться.

Но я знаю, что он собирается сделать. Некоторые мужчины просто ничего не могут с собой поделать, я знаю, что моя маленькая птичка пробуждает это в них.

Я начинаю двигаться туда, когда он начинает кричать и бьёт в стену. Я слышу, как он ругается, держась за раненую руку, но это ничто по сравнению со сломанным носом, который я собираюсь ему сломать.

Дав не видит меня, потому что повернута ко мне спиной, но ее кавалер видит.

— Эй, чувак, какого хрена ты…

Он не успевает закончить предложение, потому что я уже врезал ему кулаком по лицу. Ублюдок громко ругается и спотыкается, но все, на чем я сосредоточен, это Дав. Она смотрит на меня, и ей требуется доля секунды, чтобы осознать:

— Нокс, — шепчет она. — Мое имя на ее губах ощущается как бальзам для моей израненной души.

Я хочу, чтобы она продолжала его произносить, и никогда не останавливалась. Как и всегда я уже возбужден, просто стоя близко к ней, вдыхая ее розовый аромат. Рафаэль поднимается, держась за нос, из которого течет кровь, и переводит свой кровожадный взгляд на меня.

— Ты что, с ума сошел, кусок дерьма?

— Возможно, — бормочу я. — А теперь убирайся к черту, пока я не переделал остальную часть твоего лица.

— Ты гребаный безумец. — Он выглядит так, будто собирается замахнуться, пока Дав не встает между нами, не давая ему причинить мне боль. — Дав, ты же не серьёзно.

— Ты сегодня сделал достаточно, — говорит она ему дрожащим голосом. — Я думаю, тебе пора возвращаться домой, Рафаэль.

— Я не оставлю тебя с ним наедине, — шипит ее кавалер.

— Это не твоя забота, — говорит Дав, ее тон смягчается. — Пожалуйста, Рафаэль. Уходи.

Парень смотрит на нее с чистым отчаянием в глазах. В этот момент я понимаю, что Дав зацепила его по-настоящему, он по уши влюблен в нее, он хочет ее. Может быть, он и не так плох для неё как я, но это слишком плохо для него, потому что я не позволю ему её заполучить. Никогда.

— Хорошо, — бормочет Рафаэль, признавая свое поражение. — Ты справишься, голубка.

Он оставляет нас там, и тишина, которая опускается на аллею, оглушает.

— Что, черт возьми, произошло? — Спрашиваю я Дав. — Почему он был так зол?

— Это не имеет значения. — Она проводит дрожащей рукой по своим длинным темным локонам. — Теперь все в порядке.

— Мне жаль, что я вмешался, но он врезался в стену… это выглядело опасным для тебя.

— Я могу защитить себя, Нокс.

Она произносит моё имя на выдохе. Я вижу, что испортил ей настроение своим появлением ещё больше, и мне жаль, что расстраиваю её.

— Прости, голубка, — повторяю я. — Я… я не должен был вмешиваться.

— Нет. — Она качает головой, все еще избегая встречаться со мной взглядом. — Хорошо, что ты это сделал. Он был очень зол, и я испугалась.

Я киваю, не зная, что еще сказать.

— Тогда я пойду.

— Подожди. — Это слово значит для меня все, и я останавливаюсь как вкопанный. Наши взгляды врезаются друг в друга, и я вижу все в ее прекрасном взгляде: боль, ожидания, любовь. Все это есть, и все это существует только для меня. — Что ты делаешь в Лос-Анджелесе?

— Как ты узнала, что меня не было здесь все это время? — Спрашиваю, не в силах удержаться от ухмылки.

— Я.. У меня больше не было ощущения, что за мной следят.

— Ты сказала мне не делать этого, — напоминаю я ей.

— Я не думала, что ты действительно послушаешься.

Я улыбаюсь. Она так чертовски хорошо меня знает.

— Я.. Я уезжал работать. Я участвовал в нескольких шоу по миру. Всё прошло удачно.

Я ожидаю, что она набросится на меня, начнёт упрекать. Я знаю, что она думает, что я этого не заслуживаю. Робин — тот, у кого должно было быть это всё. Но я отобрал все это у него и у Дав. Теперь я собираюсь сделать всё правильно.

— Я рада, — шепчет она.

— Мы должны выбраться из этого переулка, — бормочу я. — Могу я подвезти тебя домой?

Она кивает, но она колеблется. Я не хочу снова впутывать ее в свои дела, но я не могу остановить вопрос, слетающий с моих губ:

— Хочешь поехать ко мне? Я обещаю, это будет не так дерьмово, как в прошлый раз.

— Почему? — Дав пристально смотрит на меня.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать, — продолжаю я. — И у меня есть просьба.

— Просьба? — Ее глаза темнеют.

— Да. Пойдем со мной. Я расскажу тебе все.

Я вижу, как битва происходит в ее хорошенькой маленькой головке, но я не хочу больше давить на нее. Независимо от ее ответа, я собираюсь сделать то, ради чего приехала в Лос-Анджелес.

— Хорошо, — наконец шепчет она. — У тебя все еще есть мотоцикл?

Я громко смеюсь.

— Нет, больше нет. Я вызову такси.

Мы ждем в напряженной тишине, пока не подъезжает машина. Мы садимся на заднее сиденье, и я говорю водителю адрес моего отеля. Когда машина отъезжает, рука Дав останавливается между нами на сиденьях. Медленно я накрываю ее пальцы своими, и она легко переплетает свою руку с моей. Я боюсь даже дышать. Я этого не ожидал. Я думал, она будет так же зла, как и тогда, когда наши пути впервые разошлись. Но Дав кажется нежнее, слаще. Это удивительно, но это не меняет того, что я должен сделать, чтобы заслужить ее прощение. То, что я с ней сегодня вечером, только укрепило это убеждение. Сначала это была идея, но сегодня вечером она превратилась в план.

Мы останавливаемся перед моим шикарным отелем. Если Дав и удивлена, она этого не показывает. Швейцар открывает перед ней дверцу машины и помогает ей выйти. Мы заходим внутрь, где меня приветствует администратор, которая, кажется, удивляет ее.

— Снова Миллер? — Тихо спрашивает она меня.

— Почему бы и нет, — ухмыляюсь я. — Мне надоело убегать от своего прошлого.

Мы поднимаемся на лифте прямо в мой номер. Здесь красиво, с великолепным ночным видом на город. Дав осторожно садится, на белый кожаный диван, пока я наливаю нам напитки, что-нибудь покрепче, чтобы успокоить нервы.

Я протягиваю ей стакан, и мы оба выпиваем на одном дыхании, нервно улыбаясь.

— Итак, — говорит она. — Почему ты на самом деле вернулся сюда, Нокс?

— Сначала я хочу рассказать тебе о ком-то, кто очень важен для меня, — говорю я ей с улыбкой.

— О? — Ее брови сходятся. Я что, вижу намёк на ревность? Мне это нравится.

— Ее зовут Вила.

Я смотрю, как лицо Дав мрачнеет. Она ревнует. Меня это чертовски заводит.

— Кто она? — Спрашивает она.

— Она девочка, которую я встретил, когда был… присматривал за тобой. Я думаю, ей лет семь-восемь.

— О. — Ее лицо смягчается. — Маленькая девочка?

Я киваю.

— У нее проблемная ситуация дома. Здесь. — Я передаю ей папку. — Там есть все, что тебе нужно. Имя, адрес, информация о ее родителях. Я надеюсь, ты сможешь использовать это, чтобы помочь ей.

— Почему ты не можешь ей помочь сам? Тебе снова нужно уезжать?

— Да, — киваю я. — Скоро мне придется уйти. У меня есть только сегодняшний вечер.

— Один вечер? — Ее глаза расширяются. — Значит, сегодня единственная ночь, когда я вижу тебя?

— Да, — киваю я, чувствуя острую боль, когда произношу эти слова. — К сожалению, с этим ничего не поделаешь. Я думаю, тебе понравится Вилла. Я думаю, ты нуждаешься в ней так же сильно, как и она в тебе.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала?

— Найди ее, — бормочу я. — Я был у ее дома, но там пусто. Я не знаю, где она, ее родители тоже ушли. Мне нужно, чтобы ты пообещала мне, что поможешь ей, Голубка.

— Хорошо, — говорит она. — Я сделаю это. Я найду ее.

— Хорошо, — киваю я. — Я также договорился о переводе денег на твой счет.

— Деньги?

— Позаботиться о Виле, пока меня не будет.

— У меня есть свои деньги, Нокс, — решительно говорит мне Дав.

— Да, но я прошу тебя об одолжении, и я хочу помочь. Ладно?

— Ладно, — вздыхает она. — Но почему ты не можешь позаботиться о ней? Почему мы не можем сделать это вместе?

Тот факт, что она даже рассматривает это, чертовски больно. Какая-то часть меня хочет отказаться от моего плана, сказать ей, чтобы она забыла об этом, я остаюсь, все это была просто глупая гребаная идея, чтобы угодить ей. Но это нечто большее. Это прощание с моим прошлым "я", и мне нужно пройти через это, прежде чем я смогу начать свою новую жизнь.

— Я могу все объяснить, — говорю я. — Я буду. Это просто… Я не знаю, как ты отреагируешь.

Ее глаза расширяются еще больше, обжигая меня. Дав не говорит ни слова, просто молча ждет, когда я продолжу.

— Завтра я иду в полицию, — решительно говорю я ей. — И я собираюсь признаться в убийстве Робина.

— Ч-что? — Шепчет она.

— Ты хотела, чтобы я это сделал, а я не понимал почему, — продолжаю я. — Но теперь я понял. Я вырвал у тебя кое-что, кое-кого, кого ты сильно любила, просто потому, что я был эгоистичным больным ублюдком. Я знаю и понимаю, что никогда больше не смогу все исправить. Но я хочу, по крайней мере, попытаться показать тебе, насколько я раскаиваюсь на самом деле. Я хочу заплатить за то, что я сделал. Я хочу показать тебе, что я способен на искупление.

— Но, Нокс… — Она тяжело сглатывает, подбирая правильные слова. — А как насчет девочки? Как насчет Вилы?

— Вот почему мне нужна твоя помощь. Я пытаюсь найти ее снова, но завтра утром у меня встреча с шефом полиции. Мне нужно, чтобы ты нашла Виллу и позаботилась о ней.

— Но я даже не знаю ее, — шепчет она. — Ты не можешь… ты не можешь уйти.

— Я должен. — Я накрываю ее руку своей.

Я чувствую, как у нее дрожат пальцы. Я ожидал другой реакции от Дав, конечно, не той, которую я получаю сейчас. Я думал, это то, чего она хотела. Но даже если она больше этого не делает, я знаю, что это то, что я должен сделать.

— Почему? — Спрашивает Дав, ее голос срывается на одном слове. — Почему ты должен делать это сейчас?

Я улыбаюсь и нежно сжимаю ее руку.

— Ради Робина. Потому что он этого заслуживает этого, Голубка.

Глава 40 Дав

Мое сердце колотится от всего, что только что рассказал мне Нокс. Я пытаюсь собрать всю информацию воедино, но есть одна вещь, которая выпирает наружу, напоминая мне, что моя жизнь вот-вот изменится навсегда. Нокс хочет выступить в роли убийцы Робина. Он вызвался рассказать правду, без какого-либо давления с моей стороны. И он, похоже, тоже полон решимости пройти через это.

Это больно. Это больно, потому что я знаю, что ничто из того, что он сейчас сделает, не вернет моего брата. И все же глубоко внутри меня есть какое-то болезненное удовлетворение. Что-то внутри меня хочет, чтобы он заплатил. Я хочу, чтобы справедливость восторжествовала в отношении Робина. Я хочу, чтобы Нокс осознал, насколько эффективны его эгоистичные решения. Я хочу, чтобы он понял, что он отнял у меня, вырвал у меня, не оставив мне никакого выбора. Я хочу, чтобы он, черт возьми, заплатил.

— Но… — Мой голос слабый, дрожащий. — Как я тебя увижу?

— Ты не увидишь, — грубо говорит он. — Я не хочу, чтобы ты навещала меня в тюрьме.

— Почему нет?

— Потому что это не место для такой женщины, как ты, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы. — Кроме того, это мое наказание. Почему ты должна проходить со мной через это?

Я ничего не могу сказать. Я в замешательстве, нервно покусываю нижнюю губу, пытаясь придумать ответ. Нокс берет меня за другую руку, и мы сидим вот так, чувствуя всю тяжесть ситуации между нами, так много невысказанных вещей.

— Что, если я больше не хочу, чтобы ты это делал? — Шепчу я.

— Это не имеет значения, — твердо говорит он. — Я должен сделать это для себя и для Робина. Он этого заслуживает. Ты сохранила ту толстовку?

Я закрываю глаза, кивая. Я спрятала ее, пытаясь заставить себя забыть, что она существует.

— Хорошо. Мне она понадобится для моей исповеди.

— Нокс. — В панике я хватаю его за руку, когда он пытается встать. — Не делай этого. Не оставляй меня. Не надо.

— Я должен.

Его слова окончательны, полны решимости, и они ранят так невероятно глубоко, что кажется, будто кто-то вырывает мое сердце из груди. Это последнее, чего я ожидала. Я никогда не думала, что у Нокса появится совесть, но он, кажется, настроен решительно, и что-то подсказывает мне, что я не смогу переубедить его сейчас.

— Но как я собираюсь… — Я сглатываю, смущаясь слов, которые вот-вот сорвутся с моих губ. — Как мне жить без тебя?

— Все это время с тобой было все в порядке, Голубка, — говорит он, его мягкость удивляет меня. Это не тот Нокс, которого я знаю. — Что заставляет тебя думать, что ты не сможешь проводить больше времени вдали от меня?

— Я не была в порядке, — дрожащим голосом шепчу я. — Я скучала по тебе… Ты мне нужен…

— Черт. — Его рука выскальзывает из моей, и он встает, расхаживая по своему роскошному гостиничному номеру. Все это настолько отличается от того, что я ожидала. Нокс теперь другой человек, который хочет исправить свои прошлые проступки. А я здесь, умоляю его передумать, потому что я такая слабачка. — Я не могу остаться, Голубка. Тебе нужно найти Вилу.

— Позволь мне провести сегодняшний вечер рядом. — Я падаю на колени и подползаю ближе, он наблюдает за мной, нахмурив брови. — Пожалуйста. Ты сказал, что завтра должен явиться с повинной. Просто… позволь мне сегодня попрощаться с тобой.

— Ты хочешь остаться здесь, со мной? — Я киваю, но он со стоном качает головой. — Мы не можем этого сделать, Голубка. Будет чертовски трудно оставить тебя.

— Пожалуйста, Нокс. — Я знаю, что умоляю, но мне даже больше не стыдно. Мне нужно это, нужно, чтобы он все исправил. — Не заставляй меня уходить. Позволь мне переночевать у тебя. Позволь мне побыть с тобой эту последнюю ночь.

— Голубка… — Мое имя в его устах звучит как молитва. Я уверенна, он хочет, чтобы я осталась. Сейчас он просто борется со своей совестью, борется со своими демонами, которые говорят ему держаться от меня подальше, пока не стало хуже. — Что насчет Рафаэля?

— Что насчет него? — Мое лицо морщится. — Сегодня он лишил себя всех шансов. Все кончено.

— Ты когда-нибудь… — Он стонет, проводя руками по своим темным волосам. — Нет, я не хочу знать.

Я смотрю на него с пола, тихо говоря:

— Нет, мы никогда этого не делали, Нокс. Как я могла, после тебя?

Он рычит мое имя и присоединяется ко мне на полу. Мы оба стоим на коленях, слишком боимся прикоснуться, слишком потеряны друг в друге, чтобы понять, что все изменится в считанные часы. Я его потеряю. И на этот раз, возможно, это будет навсегда.

— Поцелуй меня. — Я не могу поверить, что сказала это. Что мои самые сокровенные желания проявляются вот так. Но я так отчаянно нуждаюсь в его внимании, в том, чтобы Нокс заставил меня почувствовать себя цельной, как это может делать только он. — Пожалуйста, я хочу почувствовать твои губы на своих, Нокс, я не могу попрощаться с тобой без этого.

— Нет, — он яростно качает головой. — Это плохая идея. В тот момент, когда мы перейдем эту черту, я буду хотеть все больше и больше.

— И что? — Я потрясена собственной храбростью. — Может быть, я тоже этого хочу. Может быть, я тоже не хочу сопротивляться.

— Дав… — Ворчит он ругательство, прежде чем пододвинуться ближе. Он поднимает руку к моей щеке, нежно лаская шрам, который он мне оставил. — Я больше не хочу причинять тебе боль.

— Может быть, это то, чего я хочу, — шепчу я, накрывая его руку своей. — Может быть, мне нужна боль. Может быть, это то, чего мне не хватало все это время. Вместо того, чтобы бороться с этим все это время, я должна была сдаться…

— Я хочу поцеловать тебя, — рычит он, и мои губы приоткрываются при мысли о его губах, заставляя меня подчиниться его порочным желаниям. Я хочу снова принадлежать ему. Я хочу быть его хорошей девочкой, открываясь его насилию, давая нам обоим все, о чем мы когда-либо мечтали. — Можно, Голубка?

Я молча киваю, уже предвкушая прикосновение, прежде чем оно наступит. А затем он наклоняется, захватывая мой рот в поцелуе, который меняет весь мой мир. Нокс целует не так, как раньше. В том, как он крадет поцелуй с моих губ, сейчас больше боли. Боль, печаль, сожаление, все это смешивается воедино, когда он проглатывает мой крик и углубляет нашу связь, затягивая меня в темную бездну наших отношений.

— Я не могу устоять перед тобой, — мрачно бормочет он мне в губы. — Я не могу оставаться в стороне… Ты мне нужна… Я не могу быть без тебя. Я ничто без тебя, Голубка.

— Это неправда, — мне удается вырваться, позволяя кончикам пальцев провести по шраму, который я ему оставила. — Ты можешь жить без меня. Ты занимаешься этим уже год, не так ли?

— Едва ли, — ворчит он, снова целуя меня. — Ты так манишь, Голубка… Как, черт возьми, я должен сказать тебе "нет", когда ты все, о чем я когда-либо мечтал?

— Не надо, — выдавливаю я. — Не говори "нет".

Он укладывает меня на спину на пушистый ковер перед диваном. Его тело сжимает мое, и наш поцелуй становится более темным, более страстным. Сейчас я краду у него поцелуи, наплевав на его собственные потребности. Я хочу его. Он мне нужен. Я не могу жить без его жестокой, карающей любви. И хуже всего то, что я вот-вот все это потеряю… Все, что у нас осталось, это одна ночь, а минуты тикают безжалостно и неумолимо.

— Когда у тебя завтра встреча с начальником полиции? — Шепчу я.

— В десять утра.

— Останься со мной до тех пор, — отчаянно прошу я. — Пожалуйста, останься со мной… Люби меня…

— Черт, голубка.

Он пытается отстраниться, но я хватаю его за ворот рубашки. Боль в его глазах глубоко ранит меня, когда мы смотрим друг на друга. Я причиняю ему боль. Но я, блядь, не могу остановиться. Мне это нужно. Он мне нужен.

— Да, — бормочу я. — Трахни меня. В последний раз, Нокс… Пожалуйста, покажи мне, как много я для тебя значу…

— Я знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал, — ворчит он. — Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что люблю тебя.

— А ты разве нет? — Тихо спрашиваю я, и он громко ругается.

Он поднимается, а я остаюсь на коленях. Я вижу, он с чем-то борется, когда его кулаки сжимаются, и он хватает мою длинную гриву волос. Я вскрикиваю, когда он поднимает меня.

— Я никого не люблю, — мрачно говорит он. — Но если ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, я могу подарить тебе ночь, которую ты никогда не забудешь.

Я плачу, когда он ведет меня в спальню своего роскошного люкса. Вид отсюда потрясающий, хотя у меня даже нет возможности им как следует полюбоваться.

— Снимай одежду, — рявкает на меня Нокс. — Медленно. Я хочу смотреть.

Он садится на кровать и смотрит на меня. В комнате нет музыки, но мои бедра все равно начинают покачиваться в такт мелодии, которую слышу только я. Я медленно стягиваю платье с себя, пока оно не оказывается у моих ног. Я смотрю прямо в глаза Ноксу, когда стою перед ним обнажённая, настоящая и открытая.

Его глаза впитывают небольшой изгиб моей груди и талии. Он облизывает губы. Я знаю, что он хочет меня.

— Иди сюда, — приказывает он мне. — Ползи.

Я делаю, как он сказал, деревянный пол обжигает мои колени, когда я подползаю ближе и кладу руку ему на колени.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — приказывает мне Нокс. — Умоляй меня об этом.

— Я хочу тебя, — выдавливаю я, затаив дыхание. — Пожалуйста, я была без тебя так чертовски долго, Нокс…

— Меня? — Он ухмыляется, поворачивая мою голову в сторону, так что я вынуждена смотреть на его красивое, вытянутое лицо. — Это все, что ты хочешь, маленькая птичка?

Его старое ласкательное прозвище для меня словно мазь на открытую рану, и я выдыхаю, нуждаясь в большем его внимании.

— Открой рот.

Я не сразу подчиняюсь, поэтому он хлопает меня по щеке. Мои губы приоткрываются, когда Нокс расстегивает молнию на штанах. Я задыхаюсь, когда снова вижу его член, у меня слюнки текут при виде его достоинства. Я хочу его. Мне это нужно. Это меньшее, что он может мне дать, если он действительно лишит меня возможности видеться с ним.

Он медленно засовывает свой член мне в рот, затем снова выходит. Я издаю разочарованный стон, но он просто смеется надо мной.

— Тебе лучше научиться работать над этим, маленькая птичка, у тебя не так много времени, — мрачно говорит он. — И я хочу, чтобы ты умоляла о каждом гребаном облизывании.

— П-пожалуйста, — выдавливаю я.

Как быстро пали могущественные, я сейчас в таком гребаном отчаянии, так жажду большего. Как мне было хорошо без него всего несколько часов назад? Я не могу жить без Нокса. Я не хочу жить без Нокса.

— Ни за что, черт возьми, — рычит Нокс. — Моя сперма уйдёт в другое место, Голубка. Можешь догадаться, куда именно?

Я смотрю на него, широко раскрыв глаза.

— В мою… задницу?

— Нет, — ухмыляется он. — Попробуй еще раз, маленькая птичка.

Мои глаза танцуют по его чертам.

Я не пью таблетки. Я не знаю, знает ли он об этом, но, похоже, его это не очень волнует. Его это никогда не волновало.

— В мою киску, — шепчу я.

— Верно, — ухмыляется он. — Все это горячее семя попадёт прямо в твою сладкую маленькую киску. Скажи мне, Голубка, ты берегла себя для меня?

Я яростно краснею. Я хочу солгать ему. Я хочу причинить ему боль, сказав ему, сколько мужчин было во мне с тех пор, как он ушёл. Но я не могу, потому что это неправда. Правда в том, что я берегла себя. Что я держала стены, стены, которые никто не мог сломать, даже такой человек, как Рафаэль Сантино…

— Берегла, не так ли? — Он смеется надо мной. — Хорошая девочка, Голубка. Я тоже был хорошим. У меня могло быть столько кисок, и я все это отвергал. Ради тебя. Для моей маленькой птички.

— Спасибо, — шепчу я в состоянии, подобном оцепенению.

— Хорошая девочка, — повторяет Нокс, приближая кончик своего члена ближе к моим губам. Я открываю рот, страстно желая, чтобы он наполнил его, но он снова отстраняется. — Мне нравится играть с твоим разумом, маленькая птичка. Ты выглядишь такой чертовски отчаянной. Как сильно ты этого хочешь?

— Я…

— Нет, — обрывает он меня, мрачно ухмыляясь. — Я хочу, чтобы ты показала мне.

Глава 41 Нокс

Кажется, Дав сразу понимает, чего я хочу. Она берет себя в руки с глубоким вздохом, ее руки опускаются на мои колени, а подбородок на них.

— Ты думаешь, что можешь дёргать за все нити, не так ли? — Тихо спрашивает она. — Но я знаю правду. Я знаю, насколько ты зависим от меня. Я знаю, ты ничего не можешь с собой поделать, ты должен продолжать возвращаться ко мне, брать больше, красть у меня больше. Ты одержим мной, Нокс.

— Продолжай, — ворчу я, поглаживая свой набухший член. — Черт, не останавливайся, маленькая птичка.

— Ты так отчаянно хочешь, чтобы я отсосала тебе, — мурлычет она. — Вся эта сперма, накапливающаяся весь год, только для того, чтобы я могла ее получить. Сколько раз ты заставлял себя думать обо мне, Нокс? Я знаю, что больше никого не было, ты не должен был мне говорить. Я знаю, какой ты. Я знаю, ты весь горишь из-за меня.

— Соси, — приказываю я ей, протягивая ей свой член, но лисица лишь ухмыляется, едва касаясь кончиком языка моей влажной головки, с которой уже капает. — Черт возьми, Голубка. Избавь меня от страданий. Соси мой член.

— Пока нет, — мило отвечает она. — Тебе нравится эта смена ролей?

— Я не знаю, — рычу я.

— Конечно, — смеется она, снова обводя языком щель в моем члене и заставляя меня громко стонать. — Продолжай убеждать себя в этом, Нокс…

С меня хватит ее поддразниваний и мучений. Я хватаю ее за волосы и поднимаю на ноги.

— Тебе просто нужно было спровоцировать меня, не так ли, Голубка? — Я ухмыляюсь в ее дрожащую щеку. — Ты думала, что тебе это сойдет с рук, не так ли? Ну, ты, блядь, ошиблась. А теперь я заставлю тебя заплатить.

Я толкаю ее на кровать. Она падает на спину, и я срываю с себя рубашку, обнажая свое подтянутое тело. Она ахает, когда снова видит меня во всей красе, но я не даю ей времени осмыслить происходящее. Мое тело сжимает ее, а мой член торчит между нами, стремясь к теплым объятиям ее сладкой маленькой киски.

— Ты этого хочешь? — Я дразню ее кончиком, прижимая его к ее трусикам. — Умоляй.

— Пожалуйста, — ей удается вырваться. — Пожалуйста, пожалуйста, черт возьми, Нокс, засунь в меня свой член, позволь мне кончить на него…

— О, уже?

Я смеюсь над ее беспомощным борющимся телом.

— Я так не думаю, маленькая птичка. Держись прямо там, на грани, как хорошая маленькая шлюшка. Дай мне снова почувствовать эту тугую жаждущую киску…

Я грубо сдвигаю ее трусики в сторону. Вид ее сладкой киски почти невыносим для меня, и я стону, проталкивая свой член между ее шелковистых складок, пока не оказываюсь по самую рукоятку в том, что всегда было моим домом.

— Да, черт возьми, — рычу я, начиная трахать ее.

Глаза Дав бегают по комнате, вздох за вздохом вырываются из ее приоткрытых губ, пока я трахаю ее подходя все ближе и ближе к оргазму внутри ее сладкой, запретной киски.

— Не останавливайся, — прерывисто шепчет она.

— Нихуя, — ворчу я в ответ. — Ни сейчас, ни когда-либо, даже если ты будешь умолять меня…

— Кончай, — умоляет она дальше. — Давай со мной.

— Пока нет, — шиплю я, наслаждаясь тем, как ее плоть обволакивает мой член и возвращает меня домой.

Черт возьми, это то, от чего я пытался убежать? У меня никогда не было ни единого гребаного шанса… Не с Дав Кентербери, моя гребаная женщина, моя гребаная жизнь.

— Пожалуйста, — шепчет она, а затем еще тысяча "пожалуйста" срываются с ее губ, когда я начинаю трахать ее сильнее. Сейчас она похожа на заезженную пластинку, но звук приятен для моих ушей, когда я продолжаю свое нападение на ее когда-то невинное тело.

Я развратил ее. Похоронил ее для всех других мужчин. Я не знаю, как Дав переживет разлуку. Но я не могу думать об этом сейчас. Я должен оставаться в моменте, прямо сейчас, когда ничто, кроме нас, не имеет значения, когда я владею ее киской, ее телом и ее разумом. Она моя. И ничто и никогда этого не изменит.

— Мне нужна твоя сперма, — шепчет она. — Пожалуйста. Позволь мне взять её.

— Не искушай меня, — рычу я.

Мысль о защите даже не приходила мне в голову, но если она не против, то и я тоже. Кроме того, я слишком одержим ею, чтобы остановиться сейчас. Мне нужно быть в ней. Мой член требует этого.

— Пожалуйста, Нокс! — Дав извивается подо мной, напоминая мне, как сильно я скучал по ее прекрасному телу. Она моя.

Лента сомнения разворачивается в моей груди. Правильно ли я поступаю, сдаваясь полиции за убийство Робина? Должен ли я остаться с Дав и помочь Вилле?

Нет.

Я не могу.

Я вернулся, потому что хотел все исправить, и я не смогу успокоиться, пока не исправлю тот кошмар, который я вызвал в жизни Дав. Я не могу позволить себе любить ее, не заплатив цену за свои грехи. Я должен пройти через это.

Я снова настраиваюсь на звук мольбы Дав, ее голос срывается на миллионном "пожалуйста", слетающем с ее губ. Я ухмыляюсь и сильно бью ее по лицу, она в шоке замолкает, и ее обиженные глаза находят мои.

— Что? — Я ухмыляюсь. — Не лги мне и не говори, что тебе это не понравилось.

Я вижу битву, происходящую в ее голове. Она понимает, что ей не должно нравиться, когда ее бьют, потому что общество укоренило в ее сознании, что это неправильно, а затем инстинкт покорности, который делает ее моей маленькой птичкой хочет чтобы она сдалась.

— Напрашивайся на еще одну пощечину, — мрачно говорю я ей. — Давай, Дав, умоляй.

Она потеряла дар речи, и я громко смеюсь, наказывая ее своей жестокостью.

— Ты не хочешь? Ты хочешь, чтобы я остановился, маленькая птичка?

— Нет, — кричит она. — Пожалуйста… я… ударь меня еще раз.

На этот раз я бью по другой щеке, и она задыхается от боли, прежде чем ее красивые глаза встречаются с моими, и она выдыхает:

— Еще.

— Ты хочешь еще? — Тихо спрашиваю я. — Ты хочешь, чтобы тебе причинили боль, Голубка? Это то, чего ты хочешь?

Она нетерпеливо кивает.

— Сделай мне больно. Пожалуйста. Сделай мне больно.

Я ухмыляюсь и нападаю на ее лифчик и трусики, срывая их. Она кричит, когда я это делаю, бросая обрывки ткани на пол, я опускаю губы к ее соску, кусаю, причиняя ей боль. Мои ладони обхватывают ее горло, и я выдавливаю из нее следующее "пожалуйста", заставляя ее полностью подчиниться мне.

— Ты сама напросилась на это, — напоминаю я ей, мой голос сочится жестокостью. — Умоляла об этом. Тебе это нравится, не так ли? Тебе нравится быть моей маленькой игрушкой.

— Черт, — стонет она.

Глаза Дав закатываются, когда я вгоняю свой член все глубже и глубже в нее. Я чувствую, как пульсирую от желания опустошить свои яйца в ее тугую маленькую дырочку. Я хочу дать ей то, чего она так отчаянно жаждет, и все же я все еще сдерживаюсь. Как будто я не собираюсь уступать своим потребностям… Я никогда не мог ничего с собой поделать рядом с Дав.

— Пожалуйста, наполни меня, — шепчет она. — Пожалуйста. Я так долго ждала. Отдай всё мне, Нокс.

— Назови мое имя, — требую я.

— Нокс.

— Нет, — шиплю я. — Назови мое настоящее имя.

Красивые глаза Голубки распахиваются, встречаясь с моими. Ее голос всего лишь шепот, но имя, слетающее с ее губ, ощущается как поцелуй, как ласка.

— Паркер.

Затем я выпускаю свою сперму внутрь нее, заполняя ее до краев. Глаза Дав горят страстью и чем-то еще, чему я не хочу давать названия, потому что это сделает расставание с ней намного тяжелее. Мой член извергает семя, и я слышу, как я стону, бормоча ее имя, когда я вгоняю себя глубже внутрь, опустошая свои яйца.

Мне требуется время, чтобы собраться с мыслями. Я соскальзываю с Дав и притягиваю ее к себе, мои пальцы проникают между ее ног. Немного спермы уже вытекло. Я зарываюсь носом в ее сладкие, пахнущие розами волосы и запихиваю её обратно в нее. Она должна сохранить это. Это будет единственное воспоминание, которое у нее останется обо мне, когда я уйду. Ей это нужно.

Она бормочет мое имя, пока я прижимаю ее к себе, потерявшись в состоянии бреда. Уже поздно или, скорее, рано и нам скоро нужно будет вставать, но что-то подсказывает мне, что никто из нас не хочет спать сегодня ночью.

— Почему ты вернулся? — Шепчет Дав, когда я провожу пальцами по ее темным локонам.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, тебе не нужно было. Ты мог бы жить своей новой жизнью, двигаться дальше, никогда не оглядываться назад.

— Я не хотел.

— Почему? — Спрашивает она.

— Ты действительно спрашиваешь? — Я целую ее в лоб. — Это ты, голубка. Я не могу жить без тебя.

— Но быть со мной значит… — Она прикусывает нижнюю губу, избегая произносить это вслух.

— Я знаю, что это значит, — заканчиваю я за нее. — И я готов это сделать. Потому что я…

Она приподнимается на локтях. Глаза Дав полны надежды, когда они встречаются с моими. Я только однажды сказал ей, что люблю ее, и это было жестоко, нечестно по отношению к ней. Я не собираюсь повторять ту же ошибку.

— Ты что? — Спрашивает она.

— Ничего.

Она кажется разочарованной, но не спорит со мной.

— Нам нужно немного поспать, — бормочу я.

— Как будто мы собираемся.

Дьявольская улыбочка Дав заставляет меня тоже широко улыбнуться.

— Ты не хочешь спать? — Спрашиваю я.

— Конечно. — Она переворачивается на живот и прислоняется ко мне головой. — Это могут быть наши последние мгновения вместе.

Я не отвечаю. Дав постукивает пальцем по моей груди, а я провожу рукой по ее волосам.

— Ты думал об этом? — Она уже звучит подавленной, и это заставляет меня чувствовать себя дерьмово.

— О чем, Голубка? — Спрашиваю со вздохом.

— О том, что ты делаешь со мной, — шепчет она. — С нами. Ты покидаешь меня. Ты снова бросаешь меня.

— Насколько я помню, в последний раз ты умоляла меня уйти, — напоминаю я ей, целуя ее в макушку.

— Я никогда не хотела этого. — Теперь она заикается, заставляя меня снова хотеть ее, потому что мне нравится эта ее застенчивая сторона. — Пожалуйста, не оставляй меня снова.

— Я должен, — твердо отвечаю я. — Мы больше не будем говорить об этом. Ты можешь оставаться со мной до тех пор, пока я не войду в участок, если хочешь. Есть большая вероятность, что после этого мы больше не увидимся, Голубка. Может пройти много времени, прежде чем мы снова сможем быть вместе. Ты понимаешь?

Я заставляю её страдать, и моя маленькая птичка ничего не делает, чтобы остановить меня. Но мне не следовало ожидать ничего другого. Она знала, что я собираюсь это сделать, она попросила меня об этом. Потому что Дав и я, мы всегда причиняем друг другу боль. Это то, ради чего мы живем. И я не позволю ей остановить меня сейчас, когда настала моя гребаная очередь.

— Ты такая маленькая шлюшка, кайфующая от боли, — говорю я ей тихим шепотом.

— Какое это имеет отношение ко всему? — Она обиженно морщит лоб.

— Никакого, — ухмыляюсь я. — Просто кое-что, что мне действительно нужно запомнить.

— Что еще ты знаешь обо мне? — Спрашивает она.

— Все. — Я подмигиваю ей. — Испытай меня.

— Какое мое любимое блюдо?

— Пад Тай, — смеюсь я. — Слишком просто. Давай. Заставь меня думать.

— Хм… — Она смотрит на меня из-под густых темных ресниц и улыбается. В такие моменты я понимаю, почему я убью ради неё. И почему я, возможно, никогда не остановлюсь. — Хорошо, как насчет имени моей матери?

— Бритта, — ухмыляюсь я.

— Ты издеваешься надо мной?

— Что? — Я пожимаю плечами. — Я знаю, что ее зовут Бриттани, но я подумал, что ты захочешь узнать ее настоящее имя.

— Крипа.(1) — Она переворачивается, но я ловлю ее, притягивая к себе.

— Как ты меня назвала?

— Подонок, — хихикает она, когда я кусаю ее за плечо. — Ты гребаный сталкер.

— Сталкер? — Шепчу ей на ухо. — Черт возьми, да. И тебе лучше продолжать оглядываться через плечо до конца жизни, маленькая птичка. Потому что я всегда буду, блядь, следить за тобой.

Крипа — древнегреческая мифология, брахман-знаток военной науки и стратегии наставник принцев при дворе Хастинапуры.

Глава 42 Нокс

Мы проводим ночь вместе. Говорим, прикасаемся друг к другу, впитываем друг друга. Я запоминаю, как кончики пальцев Дав скользят по моей коже. Я запечатлеваю ее глаза в памяти. Я становлюсь твердым и трахаю ее снова и снова. После этого мы молча лежим вместе. Минуты идут, и мы оба знаем, что скоро нам придется попрощаться.

Ее отчаяние усиливается, когда я встаю с кровати, говорю ей, что мне нужно принять душ и одеться, чтобы мы могли уйти. Затем она начинает умолять, сначала тихо, затем громче, ее слова переходят в рыдания. Меня чертовски ломает, я тащу ее в душ и включаю холодную воду. Она окутывает нас прохладным занавесом, который очищает мой разум и заставляет Дав свернуться калачиком на кафельной плитке душа, всхлипывая мое имя и умоляя меня остаться.

Я ожидал этого, поэтому я готов.

Я мою ей голову ее любимым шампунем, который купил, когда впервые приехала в Лос-Анджелес. Я шепчу ей на ухо, говоря, что с ней все будет в порядке, и что я всегда буду наблюдать. Кто бы мог подумать, что преследование ее будет чем-то, что я использую, чтобы помочь ей почувствовать себя лучше.

После душа мы сушим волосы. Я дергаю за локоны Дав, пока она хлопочет о своем лице, лишенном макияжа. Я говорю ей, что она выглядит красиво, лгу. Я не могу сказать ей, как она выглядит на самом деле. Душераздирающе великолепная, настолько естественно ошеломляющая, что мое сердце разрывается, потому что меня сейчас не будет рядом, чтобы наблюдать, как она становится старше, мудрее, рожает мне детей, становится моей женой. Я, блядь, хочу плакать, но мой отец вдолбил мне, что мужчина так не поступает, поэтому я, блядь, не делаю этого. Вместо этого я вытираю слезы Дав, теперь она понимает, что ей лучше оставаться без макияжа, потому что с течением времени она будет плакать все больше и больше.

Она цепляется за меня, когда я одеваюсь, и одеваю ее тоже. Я целую ее в лоб.

— Ты не обязана идти со мной, — говорю я ей.

— Нет, пожалуйста! — Она вскакивает и обнимает меня за шею. — Пожалуйста. Позволь мне пойти с тобой.

— Только до двери, голубка, — бормочу я. — Я пойду внутрь один.

— Хорошо, — нетерпеливо кивает она. — Просто позволь мне пойти с тобой, пожалуйста.

— Хорошо, — киваю я. — Давай. Машина ждет внизу.

— Разве мы не можем дойти пешком?

Я смотрю на часы.

— Мы можем опоздать.

— Пожалуйста. — Она цепляется за меня. — Пожалуйста. Давай пройдемся.

— Хорошо, — снова стону я, быстро отменяя. — Давай, тогда нам нужно уходить прямо сейчас.

Я складываю толстовку Робина в пакет. Мое сердце и разум чувствуют тяжесть, когда я беру сумку с собой. Она берет мою руку и крепко держит ее, не отпуская ни на йоту. Мы спускаемся на лифте вниз, и я киваю секретарше. Ходж обо всем здесь позаботится, а у Дав есть все, что ей нужно, чтобы найти Виллу. Это мое прощание с миром. И это может быть навсегда.

Я судорожно сглатываю, когда мы выходим из отеля. Мне приходится тянуть Дав за руку, чтобы она продолжала идти. Мне не следовало соглашаться, чтобы она поехала со мной в участок. Это будет ад.

Она плачет на протяжении всего пути. Мы разговариваем. О погоде, о Сэме. Приятно вернуться к своим воспоминаниям о старике, и Дав, кажется, благодарна за возможность поговорить о своем старом друге.

Время от времени она начинает плакать слишком сильно, чтобы говорить. Я останавливаюсь, зная, что не должен, иначе рискую опоздать, целую ее и обнимаю. Я шепчу ей на ухо, что все будет хорошо. Наконец, мы подходим к зданию участка. Я смотрю на часы.

— Я опаздываю, — тихо говорю я Дав.

— Нет, — она качает головой, закрывая глаза и прикусывая нижнюю губу. — Не входи внутрь. Нет. Пожалуйста, останься со мной.

— Я не могу. — Я целую ее в нос. — Посмотри на меня, пожалуйста.

Она открывает глаза. На ее ресницах уже блестят слезы. Они не черные, как я думал, они темно-шоколадно-коричневые. Вероятно, ее естественный цвет когда она не красит его в угольно-черный.

— Я люблю тебя, — говорю я ей.

— Не надо. — Ее голос срывается, и она сдерживает рыдание.

— Я знаю.

— Нет, Нокс. Пожалуйста, я…

— Зови меня по имени, Голубка.

— Я не могу, — шепчет она. — Пожалуйста, я не могу.

— Сделай это, я хочу запомнить этот момент. — Я прижимаю ее ближе к себе, прислоняясь своим лбом к ее лбу. — Тебе не нужно ждать меня, Голубка. Возможно, меня какое-то время не будет дома, а может и всегда.

— Остановись, — шепчет она. — Красный.

— Никаких стоп-слов, — напоминаю я ей. — Не прямо сейчас. Мне нужно, чтобы ты послушалась. Найди Вилу. Помогите ей. Обещаешь?

— Обещаю, — сокрушенно кивает она.

— И ты позаботишься о себе ради меня.

— И я позабочусь о себе ради тебя, — повторяет она.

Я вижу, что она чувствует себя потерянной, поэтому я целую ее. Глубоко, неумолимо, всё, что я могу дать ей. Я не заставляю ее ждать меня, и я не думаю, что она должна или будет. Но я буду носить это воспоминание с собой в течение долгого гребаного времени. Пока я снова не увижу свою маленькую птичку.

— Скучай по мне, маленькая птичка, — шепчу я ей на ухо, оставляя призрак поцелуя. — Скучай по мне каждый день.

Я отстраняюсь от ее протянутых рук, хотя это самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать. Я ухожу, ни разу не обернувшись. Я не могу рисковать, видя ее, потому что слышать ее рыдания достаточно разрушительно для меня. Опустив голову, я вхожу в участок и готовлюсь к аду, в который меня вот-вот затянет.

***

В конце концов, мне вообще не нужно было беспокоиться о том, чтобы прийти вовремя. Начальник полиции, некий мистер Брентвуд, заставляет меня ждать несколько часов. Это дает мне достаточно времени, чтобы полностью уничтожить себя, думая о Дав. Она все еще ждет по ту сторону двери? Она все еще надеется, что я выйду? Каждый раз я почти встаю на ноги и выхожу на улицу, чтобы мы могли поговорить. Но я беспокоюсь, что именно этот момент выберет Брентвуд, чтобы вызвать меня в свой кабинет, поэтому я остаюсь на месте.

Я продолжаю думать о наших последних моментах вместе. Как Дав смотрела на меня, как она умоляла меня не уходить. Не то чтобы я хотел уйти. Но я в долгу перед ней и перед Робином. Сэм тоже гордился бы мной.

Я закрываю глаза, думая о том, через сколько дерьма я прошел с тех пор, как понял, что хочу только Дав. Я мысленно возвращаюсь ко всем тем дням в больнице, когда я был в коме. Я хочу поблагодарить медсестер за то, что они поставили меня на ноги, но правда в том, что это еще не все. Я чувствовал незримое присутствие Дав, что это она держит меня за руку, ухаживает за мной, возвращает меня к жизни. Она тоже помогла. Я выжил благодаря ей. Потому что нам суждено быть вместе.

Я вспоминаю Робина. Он был тихим и спокойным и так сильно защищал Дав. Он всегда подставлял ей плечо, чтобы поплакать, и ничего не ожидал взамен. Он был рядом с Дав. Он заботился о ней. Он убедился, что она выжила. И я отнял это у них. Иногда мне трудно поверить, что я облажался так по-королевски. Что я на самом деле это сделал, убил кого-то из чисто эгоистичных соображений. Вспоминаю Гавайи. Я позволяю своей тьме просачиваться, хотя знаю, что не должен. Меня обучали и учили скрывать это. Но с Дав все это выплескивается наружу. Я не могу представить, что могу так защищать кого-то еще.

Долгое время я был убежден, что смогу убежать от тьмы внутри меня, но теперь я знаю, что это было не то, что мне нужно было делать.

Чувство легкости… прощения… облегчение… все это часть искупления. И мне нужно заплатить за свои грехи. Только тогда я смогу провести остаток своей жизни, если это будет разрешено рядом с Дав.

Но я всегда помню, что у нас есть смертная казнь.

С этими мыслями, я жду, когда назовут мое имя. Вскоре после этого я понимаю, что Брентвуда еще нет, так как в его кабинете темно, а секретарша, кажется, нервничает. Я рисую себе портрет этого человека, который до сих пор не явился. Кто я, черт возьми, такой, чтобы судить его? В глазах всех он святой, а я грешник.

Пока я жду, я представляю лучшие дни. Голубка, рядом со мной. Мягкая ласка ее ладони на моей щеке. Шепот ее поцелуя на моих губах. Ее аромат, сахар и розы, умноженный на ее близость и обжигающее прикосновение ее кожи к моей. Мои кулаки сжимаются, нуждаясь в том, чтобы обхватить член. Черт, у меня встает. Это совершенно неуместно. Но это именно то, что Дав делает со мной, всегда делала со мной. Она сжимает мое сердце железной хваткой, и она так же держит меня за яйца.

Я уже ищу предлог, чтобы исчезнуть в туалете, представляя прошлую ночь. Ее маленькое тело обвилось вокруг моего. Мое имя, как предсмертный шепот на ее губах. Моя сперма стекает по ее бедрам. Черт возьми, она заставляет меня так сильно нуждаться в ней. Как, черт возьми, я собираюсь выжить без нее? Что, если я больше никогда ее не увижу?

Теперь я отчаянно нуждаюсь в еще одном взгляде, еще одном прикосновении. Я поднимаюсь на ноги и смотрю на дверь, переводя взгляд с секретарши, которая притворяется, что не видит меня. Черт. Должен ли я уйти? Должен ли я узнать ждет ли Дав меня там?

Я собираюсь уходить, когда мужчина врывается в ту самую дверь, за которой я наблюдаю, предлагая мне рукопожатие и извиняющуюся улыбку.

— Я шеф Брентвуд, — говорит он. — Извините, я опоздал. Заходите ко мне в кабинет, пожалуйста.

Я следую за ним мимо секретарши. Я смотрю, как он снимает пальто и ставит чашку с кофе навынос на стол.

— Хорошо, итак, что у нас здесь? — Капитан садится перед своим столом. — Я должен сказать, мистер Миллер, рад знакомству, у вас целая армия поклонников.

— Спасибо, — натянуто отвечаю я, изо всех сил пытаясь найти слова, чтобы продолжить.

— Там девушка снаружи, она пришла с тобой?

Мое сердце подпрыгивает от его слов, она все еще рядом.

— Да. — Моя улыбка болезненно натягивается. — А что насчет нее?

— Э-э, ничего, — отвечает он, чувствуя перемену, написанную на моем лице. Он берет свою кофейную чашку, и его руки дрожат. Я становлюсь хищником, когда дело доходит до Дав. Она, блядь, моя. — Она твоя жена?

— Может быть, — бормочу я. — Скоро.

— Некоторые из нас знают ее, — кивает Брентвуд с печальной улыбкой. — Она часто бывала здесь, когда пропал ее брат. Так и не удалось найти того молодого человека. Некоторые парни до сих пор думают, что он сбежал с другой женщиной.

Я чувствую, что моя голова становится все более затуманенной. Черт. Из всех людей, работающих здесь, они должны были дать мне парня, который знает об этом гребаном деле?

Может быть, это мое наказание. Столкнуться с гневом и осуждением этого человека, который из кожи вон лез, чтобы выяснить причину исчезновения Робина. Может быть, он получит определенное удовлетворение, узнав, что я убил его. Или, может быть, вероятно, это только заставит его презирать меня еще больше.

— Я убийца, — четко говорю я. — Два года назад я убил Робина Кентербери, брата этой женщины.

— Ч-что? — Брентвуд давится кофе, отставляя чашку. — Ты…

— Я, — киваю я. — Я убил его, и я здесь, чтобы признаться.

— Мистер Миллер, это… — Его лицо меняется. Момент, который, как я предвидел, произойдет, настал. Теперь он ненавидит меня. — Ты убил того молодого человека?

— Да, — киваю я, подписывая свой смертный приговор. — Я убил его. Я сделал это.

Глава 43 Дав

Боль от расставания с Ноксом преследует меня.

Я иду домой пешком после трехчасового ожидания перед участком. Но Нокс так и не вышел, и в конце концов я слишком устала, чтобы продолжать ждать. Он сказал мне, что позвонит мне, как только у него появится такая возможность, но пока это все, что я знаю.

Но теперь у меня есть новая миссия то, что поможет мне двигаться дальше, потому что я пока не могу заставить себя думать о Ноксе. Я не могу позволить себе пойти туда. Я не могу даже представить, что может произойти, если все пойдет наперекосяк. Нокс сказал мне, что то, что он сдается, говорит в его пользу, но он не хотел, чтобы я искала юридического представителя. Казалось, он был полон решимости заплатить… любой ценой.

Я думаю о смертной казни. Когда я была моложе, я часто спорила об этом со своей матерью. Я думала, что это бесчеловечно. Я все еще так думаю. И все же я думаю о яркой сияющей звезде, которой был мой брат, и о черной дыре, которую он оставил в моей жизни, когда был убит. Никому это не должно сойти с рук. Даже Ноксу.

Находясь в конфликте со своими собственными эмоциями, я понимаю, что не могу уснуть. Вместо этого я направляюсь в кафе в центре города и достаю конверт из манильской бумаги, содержащий информацию о Вилле.

Я заказываю себе латте с овсяным молоком и медленно поедаю маффин с черникой и йогуртом, просматривая файл. Там не так много. Номер телефона я пытаюсь дозвониться, но телефон выключен. Адрес, который я проверю позже, хотя Нокс сказал мне, что дом пуст.

Ребенок лепечет в коляске рядом со мной, и я рассеянно улыбаюсь ему, просматривая файл. Моя рука задумчиво опускается на собственный живот.

— Ты тоже ждешь ребенка?

Я обращаю свое внимание на мать ребенка, рыжеволосую девушку моложе меня с ярко-голубыми глазами.

— О, нет, — бормочу я с неловкой улыбкой. — Просто принимаю желаемое за действительное.

— Надеюсь, что это скоро случится с тобой, — ободряюще улыбается она. — Это заняло у нас с мужем несколько лет, но у нас появилось наше общее чудо.

Она указывает на свою пухлую копию в коляске, которая машет мне своими маленькими ручками.

— Она очаровательна, — говорю я.

— Спасибо. Софи-Энн в этом месяце исполняется год, правда, дорогая? — Она щекочет подбородок своей дочери, заставляя меня тосковать по тому, чего у меня, возможно, никогда не будет. — Мы удочерили ее.

— О, это замечательно! — Я удивлена в хорошем смысле. — Она так похожа на тебя.

— Да, — молодая мама блаженно улыбается. — Она наше маленькое чудо. В любом случае, нам нужно идти. Приятно было познакомиться!

Я прощаюсь с ней и возвращаюсь к своему латте, изо всех сил стараясь снова не разрыдаться. Но я заставляю себя перестать думать о Ноксе и вместо этого сосредоточиться на Виле.

Я беру сэндвич с собой и направляюсь по адресу дома Виллы. Когда я приезжаю, то довольно быстро понимаю, что большая часть здания заброшена. Там все еще живет один пожилой мужчина, но он кричит мне, чтобы я уходила, и я так и делаю. Я продолжаю идти по району, вскоре понимая, что это, должно быть, школьный маршрут, поскольку есть дети, которые идут домой в школьной форме. Я следую за ними в противоположном направлении, пока, наконец, не добираюсь до кирпичной школы. На вывеске написано: Общественная начальная школа Грин-Вэлли.

Решив, что это хороший знак, как и любое предположение о местонахождении Виллы, я захожу внутрь и прошу встречи с кем-нибудь из школьного совета, упоминая имя Виллы. У меня нет ее фамилии, но мне с самого начала уделяют должное внимание. Сама директор встречает меня с обеспокоенным выражением лица, приглашая меня сесть перед ее столом.

— С Виллой все в порядке? — Спрашивает она.

— Ну, я надеялась, что вы знаете об этом больше, чем я, — нервно говорю я. — Когда вы в последний раз видел Вилу?

— Ты ведь не ее мать, не так ли?

— Н-нет, — я прочищаю горло.

— Тогда, боюсь, я не имею права обсуждать Вилу Бодлер. Мне жаль.

Она встает и протягивает мне руку для рукопожатия, и я неохотно делаю то же самое. По крайней мере, я узнала фамилию этой маленькой девочки.

Когда я направляюсь к двери, директор прочищает горло.

— Мисс Кентербери.

— Да? — Я смотрю на нее через плечо.

— Вы должны спросить Мерси Уотерстоун об Виле, — кивает она. — Эти двое лучшие друзья. Она сейчас на игровой площадке.

— Спасибо, — я благодарно улыбаюсь. — Я не собираюсь причинять ей вред.

— Я знаю, — серьезно кивает она. — Но я беспокоюсь, что ее мать и отчим могут это сделать.

Я проглатываю горькую пилюлю того, что она мне сказала, и решительно направляюсь обратно на игровую площадку. Я достаю фотографию Виллы с плюшевым мишкой в руках. Она чертовски очаровательна, у нее светло-русые волосы и голубые глаза. Ее кожа бледная и покрыта слоем веснушек. Ее волосы спутаны и не блестят, но никто не может отрицать, какая она хорошенькая маленькая девочка.

Я начинаю показывать некоторым детям фотографии, но большинство из них качают головами, прежде чем их матери забирают их. Я становлюсь здесь помехой, мне приходится работать быстро, иначе я рискую быть выгнанной с игровой площадки.

Я вижу девочку раньше, чем она видит меня. Она кажется дерзкой, с ярко-голубыми глазами и темными каштановыми волосами. Она подходит ко мне и кивает на фотографию в моих руках.

— Ищешь Виллу?

— Да, — киваю я. — Ты знаешь, где она?

— Кто тебя послал?" — Маленькая девочка склоняет голову набок и с сомнением смотрит на меня.

— Я… — Я хмурю брови. — Никто, ну, я полагаю… Нокс.

Я проглатываю его имя. Черт. Это было больнее, чем я ожидала. Неужели теперь, когда его нет, все будет именно так?

Не в силах вынести тяжесть этого вопроса, я поворачиваюсь обратно к брюнетке.

— Мерси?

— Это я, — сияет она. — Я лучшая подруга Виллы.

— Мерси, ты должна мне помочь, — умоляю я ее. — Вила в беде, не так ли?

— Да, — серьезно кивает она.

— Где она? Ты можешь отвести меня к ней?

Она пожимает плечами.

— Я должна сначала спросить у неё.

— Пожалуйста. С ней все в порядке?

Она просто смотрит в ответ.

— Слушай. — Я опускаюсь на колени рядом с ней. — Вила упоминала своего друга Нокса?

Она медленно кивает.

— Он и мой друг тоже. Но Ноксу снова пришлось уехать, поэтому он попросил меня позаботиться о Виле. Понимаешь? — Мерси снова кивает, затем бросает взгляд через мое плечо, нервно кусая губы.

— Моя мама идёт, чтобы забрать меня домой.

— Хорошо, Мерси, — киваю я. — Скажи мне, где Вила.

— Я не знаю, — она качает головой. — Но она придет ко мне домой сегодня вечером. Я живу на той же улице, что и она.

Я думаю о новом развитии событий, которое я видела ранее. Город сносит эти коммунальные квартиры, чтобы построить более дорогую недвижимость. Я думаю, что семья Вилы стала лишь одной из жертв этого.

— Ее мама умерла, — внезапно говорит Мерси.

— Что?

— Мамочка Вилы. Она так и не вернулась из больницы.

— Что случилось? — Спрашиваю я.

— Мне пора идти, — нервно продолжает Мерси. — Найди мой дом, белое здание с кактусом перед ним. Вила будет там сегодня вечером.

— Спасибо, — я осторожно киваю, когда кто-то зовет ее по имени.

Она исчезает, и я делаю все возможное, чтобы смешаться с толпой на детской площадке, пока мать Мерси забирает ее домой.

По крайней мере, я на шаг ближе к поиску Вилы.

***

В тот вечер я жду Вилу на улице в шесть вечера.

Я не знала, что имела в виду ее подруга, но я надеюсь, что она была права насчет Вилы, и что она будет доверять мне достаточно, чтобы позволить мне позаботиться о ней. Я также пытаюсь отвлечься от того факта, что Нокс ни разу не позвонил. Я полагаю, им придется заснять признание на пленку, но я все равно чертовски нервничаю, что случилось что-то ужасное. Размышления и поиски Вилы помогли мне отвлечься.

Мне повезло через пару минут после восьми, когда я вижу, как няня подъезжает к белому дому, а пара уезжает на Aston Martin. Мгновение спустя на пороге появляется Мерси, нервно оглядываясь по сторонам. А затем, с быстротой молнии, маленькая фигурка подбегает к двери. Мерси протягивает ей что-то и закрывает дверь. Все это занимает не больше минуты.

— Эй! — Кричу вслед девочке, и она замедляет шаг, рискуя оглянуться через плечо. Ее глаза и волосы дикие, но лицо у нее детское. — Я друг Нокса. Ты Вила?

Она останавливается как вкопанная. Я вижу это. Как сильно она хочет мне поверить. Затем притяжение каждой лжи, которую ей говорили люди, которым она должна была доверять, вспыхнуло в ее глазах. Она хочет, чтобы это было правдой, но знает, что, скорее всего, это может быть не так.

— Он рассказал мне о твоем медведе и о телефоне, который он тебе дал.

Вила склоняет голову набок.

— Он рассказали тебе о моей маме?

Она звучит намного старше своего возраста.

— Я не уверена, — признаюсь я. — Что случилось?

— Мой отчим бил ее, — бормочет она. — Она умерла в больнице. Я убежала после того, как он позвонил домой.

— Он искал тебя? — Спрашиваю я.

Девочка пожимает плечами.

— Он до сих пор не нашел меня.

— Где ты остановилась, Вила? — Она снова пожимает плечами, ее глаза полны боли. — Ты голодная?

— Мерси дает мне немного еды каждый день, — она указывает на пакет в своей руке.

— Хочешь принять душ? Мы можем поехать ко мне домой. Или я могу отвести тебя к кому-нибудь другому, кто позаботится о тебе, — спешу сказать я. Я так сильно хочу помочь ей, но девочка мне не доверяет.

— Где ты живешь?

— В маленьком доме, — я неуверенно улыбаюсь. — Нам придётся взять такси. Я могу привести тебя сюда завтра вечером, если ты не захочешь остаться со мной.

Она с недоверием смотрит на меня. Ее взгляд останавливается на моем шраме, и я чувствую, как мои старые демоны выходят на волю. Я хочу прикрыться, спрятать шрам.

— У тебя такой же шрам, как у Нокса, — наконец говорит она. — Он появился у тебя первым?

Я медленно киваю, не желая говорить ей больше. Но она не спрашивает. Вместо этого она подходит ближе и протягивает мне руку.

— Привет, — говорит она, поднимая свою маленькую грязную ладошку. — Меня зовут Вила. Иногда мне тоже очень грустно.

Теперь она больше похожа на ребёнка. Я склоняю голову набок и пожимаю ей руку.

— Привет, Вила. Я Дав. Я здесь, чтобы рассказать тебе, что случилось с Ноксом, и я хочу помочь тебе, пока его нет рядом с нами.

Она задумчиво кивает.

— Почему ему снова пришлось уехать?

— Нокс сделал кое-что плохое, — признаю я. — Он хочет загладить свою вину.

— Хорошо, — кивает она. — Он вернется?

Я сглатываю боль в горле.

— Я надеюсь на это. Но никто не знает, когда именно.

— Мы можем сейчас поехать к тебе домой? — Вила облизывает губы. — Мне действительно нужно в туалет.

Я вызываю такси, и мы садимся без разговоров, маленькая ручка Вилы все еще в моей. Она смотрит в окно на свой старый район, и я не задаю никаких вопросов, пока мы не приезжаем домой. Там я снова беру ее за руку и приглашаю её в дом.

— У меня много растений, — нервно улыбаюсь я. — Это в некотором роде мое хобби.

— Я люблю растения, — говорит Вила, входя в дом.

Интересно, как мой дом выглядит глазами Вилы?

— Тебе нравится? — Нервно спрашиваю я. — У меня есть комната для гостей… ты можешь спать там, если хочешь. И ты можешь помогать мне: сажать, поливать и ухаживать за растениями.

— Остаться здесь с тобой? — Она смотрит на меня с болью в глазах. — Почему?

— Потому что Нокс хотел этого, — шепчу я. — И я думаю, что ты нужна мне… больше, чем я тебе.

— Я останусь, — кивает она. — Я помогу.

Я улыбаюсь при мысли о том, что семилетний ребенок может помочь, но в моих глазах стоят слезы, и почему-то я ей верю.

Вила поможет мне пройти через это.

Глава 44 Нокс

По иронии судьбы, в первый раз мне надрали задницу в тюрьме из-за Дав. Есть человек, который знал человека, который знал Сэма, а остальное уже история. Они знают все о придурке, который разрушил жизнь Дав, и теперь они выяснили, что я убил и ее брата тоже. Они не знают хороших сторон нашей истории. Все, что они знают, это то дерьмо, через которое я заставил пройти свою женщину. Поэтому я говорю себе, что заслуживаю этого. Когда один из заключенных режет меня заточкой, я стискиваю зубы, не сопротивляясь. Это мой первый урок в тюрьме, и я усваиваю его усердно и быстро.

Я не звоню Дав. Я обещал, что сделаю это, но я знаю, что это вызовет больше проблем, чем того стоит. Ей нужно двигаться дальше. Я заставил ее поклясться мне, что она найдет Вилу, и я надеюсь, что она так и сделала и с маленькой девочкой все в порядке.

Всё это просто способ удержать Дав в своих мыслях. Её бледную кожу, на которой так легко остаются синяки, ее голубыми вены, розовые соски, темное сердце. Она моя. Будет ли она ждать меня? Она не должна. Эти мысли становится все труднее и труднее прогнать по мере того, как медленно текут дни. Я просидел взаперти неделю, и в обозримом будущем у меня нет выхода. Когда я был в кабинете Брентвуда, речь зашла о смертной казни. Мои худшие опасения воплощались в жизнь. Но я уже давно не разговаривал с Брентвудом. Мне назначили государственного адвоката, который потратил больше времени на поиски своих очков, чем на расспросы о моем деле.

Поскольку я принес толстовку в участок и дал им признание, меня обвиняют в непреднамеренном убийстве. Эти первые несколько недель в тюрьме худшие, потому что я не привык к своей новой реальности. Ворочаться на металлической двухъярусной кровати, мочиться перед своим сокамерником, избиения, угрозы и постоянный террор со стороны охранников, это лишь некоторые вещи, с которыми я сталкиваюсь.

Но это сейчас моя реальность. Реальность обычного преступника.

Я договорился о своих финансах с Ходжем еще до того, как попал сюда. Все деньги, которые я зарабатываю, пока сижу в тюрьме, идут в трастовый фонд для Дав и еще один для Вилы. По крайней мере, я буду знать, что о них позаботятся, если со мной здесь что-нибудь случится. Здесь нет никаких гарантий, нет способа узнать, выберусь ли я живым или нет. Теперь это моя жизнь.

Я завожу друзей. Это мужчины, которые похожи на меня и в тот или иной момент поддались тьме, как это сделал я, но вскоре поняли, что это было не к лучшему. Это место, где вы раскаиваетесь. Большую часть дня я наедине со своими мыслями. Мой разум всегда пугал меня, но теперь от него никуда не деться. Поэтому, я думаю о всех людях, которые повлияли на мою жизнь.

Во-первых, мой отец, мама Джун. Мой брат, Кейд. Брат Дав, Робин, Сэм, Вила. Все они так или иначе повлияли на мою жизнь. И я подвел большинство из них.

Я даю себе торжественное обещание исправить это дерьмо если выберусь отсюда нахуй. Я не собираюсь быть плохим парнем во всех их историях. Я хочу загладить все свои проступки. Однажды, если у меня будет такая возможность, я даже улажу отношения с братом и его женой.

Джун уже давно забыта. Странно думать, что раньше она постоянно присутствовала в моих мыслях, была объектом моей привязанности и одержимости. Тогда я был слеп. Чертовски слеп. Дав была прямо передо мной, и мне потребовались годы, чтобы понять, что она была женщиной для меня. Тогда я был одержим, просто запретным не более. Мой отец посеял семя, когда пытался удержать меня подальше от Джун Уайлдфокс. Он только усугубил мою одержимость. Но сейчас я даже не думаю о Кейде или Джун. Все мое внимание сосредоточено на Дав Кентербери. Так и должно было быть с самого начала. Она занимает мой разум, владеет моим сердцем и душой. Здесь у меня слишком много времени на размышления, слишком много возможностей для моего разума вернуться к Дав, задаваясь вопросом, что она делает, скучает ли она по мне так же сильно, как я по ней.

Дни превращаются в недели, в месяцы. Приходит письмо, и у меня перехватывает дыхание. Фотография выскальзывает из конверта, и я с удивлением смотрю на нее. Это Дав. В тени отдыхающая, с рукой на ее растущем животе.

Черт.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что это значит. Моя женщина ждёт моего ребенка, в то время как я сижу в тюрьме за убийство ее брата. То, как сложилась жизнь, душит меня, вызывает головокружение. Отнятая жизнь, подаренная новая жизнь, ребенок, сын. Потому что я уже знаю, что она собирается подарить мне сына. Но у меня нет возможности увидеть его, встретиться с ним. Я не хочу, чтобы он знакомился с моим нынешним окружением, поэтому, как бы это ни было больно, я не отвечаю Дав на её послание. Но каждую гребаную секунду, пока я гнию в этой тюрьме, я думаю о них там.

Они моя семья.

Надеюсь, они все еще захотят, чтобы я вернулся, если я когда-нибудь свалю отсюда.

Слушания длятся и длятся, а затем, почти шесть месяцев спустя, начинается мой суд. Все это проходит как в тумане, мой разум делает все возможное, чтобы защитить меня от порочности дела и судебного разбирательства. Я не должен жалеть себя, потому что я этого заслуживаю.

Каждую ночь я мучаю себя мыслями о Робине и о том, что я у него отнял.

Я признаю себя виновным. Я не сомневаюсь в этом ни на секунду. Я сделал это. Я забрал жизнь невинного, и теперь пришло мое время, черт возьми, заплатить за преступление, которое никогда не должно было быть совершено. У Робина тоже могла бы быть семья. Возможно, он бы остепенился с Элизой или, может быть, с кем-то еще. У него могли бы быть дети, маленькие племянницы и племянники для Дав. Я забрал у него все это.

Я ужасно волнуюсь во время судебного процесса. Я говорю себе, что если они приговорят меня к смерти, я, блядь, это заслужил. Я взял то, чего не должен был. Вырвал жизнь у того, кто заслуживал жизни больше, чем я. Уже только за это я заслуживаю самого страшного наказания, которое может предложить наша правовая система.

Вердикт выносит суд присяжных. Дав в зале нет, она закрыта для публики. Дело не привлекло особого внимания, и Ходж сделал свою работу, не допуская упоминания моего имени в газетах. Если я когда-нибудь выберусь отсюда, моя жизнь может вернуться в нормальное русло.

Они признают меня виновным по всем пунктам обвинения. Я жду приговора, затаив дыхание. Когда это происходит, я слегка разочарован. Они не приговорили меня к смерти. Председатель жюри говорит судье, что они видят во мне желание стать лучше. Они будут милосердны.

Судья выносит решение пятнадцать лет тюрьмы с возможностью условно-досрочного освобождения.

Это чертовски долгий срок, но все лучше, чем смертный приговор. Меня уводят в наручниках, мои плечи поникли. Я собираюсь заплатить за все свои преступления здесь. Несмотря на то, что полиция знает только о Робине, мне нужно покаяться за то, что я сделал с дочерью Ходжа, а также с моим близнецом и сводной сестрой.

Меня ведут обратно в камеру. Мои сокамерники меняются, но мне сообщили, что меня скоро переведут в более спокойный и менее опасный блок. Это небольшое облегчение. С тех пор, как на меня напали, я беспокоился, как, черт возьми, я переживу годы, проведенные взаперти в этой адской дыре.

Нам много чего рассказывают о тюрьме, но никто ничего не говорит об отсутствии тишины. Вокруг меня повсюду раздаются звуки. Крики, звук мочи, бьющейся о металлические унитазы. Охранники стучат дубинками по решеткам наших камер, кричат на нас. Здесь нет покоя. Это место, куда уходят умы, чтобы умереть. Но я заставляю себя развивать свои мысли. Я нахожу моменты покоя, думая о своих любимых воспоминаниях с Дав в главной роли. Ее улыбка, ее вкус, ее аромат все это заполняет мои мысли, чтобы всегда помнить о ней. Я сохраняю всё в памяти, каждое ее движение, каждое слово, которое она сказала мне, когда мы были вместе. Я обманываю себя, думая, что это помогает.

Иногда приходят самые страшные ночи, когда я лежу на спине на пружинистом матрасе, уставившись в потолок, потому что она чувствуется так далеко, как никогда в жизни.

В такие моменты я не хочу смерти.

Я хочу снова её чувствовать. Стать сильнее, учиться, читать книги, посещать занятия. Тюрьма принимает меня как одного из своих, гнилых, извращенных преступников, которых здесь наказывают за их преступления. Я, блядь, получил то, что хотел.

Стиснув зубы, я принимаю все это. Я не подвергаю это сомнению и не борюсь с этим. Я просто беру карты, которые мне раздала жизнь, и говорю себе, что однажды все наладится. Однажды я снова стану свободным. Однажды я возьму своего сына на руки и скажу ему, что люблю его.

На данный момент я даже не знаю его имени…

***

Я знаю, что это сон, но это не мешает мне наслаждаться им.

Я представляю, как Дав здесь, со мной. В месте, где она никогда не должна быть. Мой кулак запутался в ее длинной гриве волос, и она сосет мой член через решетку моей камеры. Густые капли слюны заполняют ее рот, и она стонет мое имя.

— Тебе это нравится, маленькая птичка? — Спрашиваю я ее. — Я заставил тебя быть здесь.

Она давится, и я пользуюсь шансом протолкнуться глубже. Ее глаза закатываются, и я жестоко смеюсь, наслаждаясь ее борьбой. Она выглядит такой сексуальной вот так, на коленях, неуправляемой. Я хочу погладить свой член до прицела, поэтому вытаскиваю его изо рта Дав, вытирая о ее покрытую шрамами щеку. Она ахает.

— Грязная чертова девчонка, пускает слюнки — шиплю я, дроча на ее лицо. Голубка высовывает язык, глаза умоляют. — Ты хочешь заработать мою сперму, маленькая птичка? Предложи мне свою чертову задницу.

Она бледнеет, качает головой. Прошло много времени с тех пор, как я был в ее самой узкой дырочке. Слишком долго.

— Я чертовски скучаю по этому, — говорю я Дав. — Повернись и дай мне её увидеть.

Неохотно она поворачивается вокруг, задирает юбку, и ее задница предстает моему голодному взгляду. Без предупреждения я плюю ей на задницу, чтобы смазать ее, и просовываю в нее свой большой палец. Она кричит от боли. Чертовски очаровательно. Я плюю на ее дырочку еще немного, убеждаясь, что она достаточно влажная для меня. Я вставляю еще один палец, растягивая ее, чтобы в следующий раз, когда я плюну, слюна попала прямо внутрь.

— Черт, Нокс! — Стонет она подо мной.

— Заткнись, — рычу я, шлепая ее по заднице. — Если только это не просьба о моем сперме, я не хочу этого слышать.

Дав упрямо поджимает губы. Она не произносит больше ни слова, ее вздохи затихают, когда она прикрывает рот ладонью. Я не позволяю этому остановить меня. Я вытаскиваю из нее свои пальцы и заменяю их головкой своего члена. Дав больше не молчит.

— Пожалуйста, Нокс, пожалуйста! — Она смотрит на меня через плечо. — Я хочу, чтобы ты наполнил меня, я хочу, чтобы ты отдал мне все…

— Ты это заслужила? — Хриплю я. — Ты, блядь, заслужила это, маленькая птичка?

И с этими словами я просыпаюсь в реальной жизни.

С наручникам на моих запястьях, даже когда я сплю. В холодной камере, куда помещают тех из нас, кто плохо себя вёл. С нами обращаются хуже, чем с собаками. Но я терплю это.

И я снова засыпаю с улыбкой на лице, думая о Дав.

Думая о Виле.

Думая о своем сыне.

Я делаю это для них.

Глава 45 Дав

3 года спустя

Я прикусываю нижнюю губу зубами. Мои глаза остаются плотно закрытыми, мои пальцы теребят края моего черного платья. Я жду, пока они назовут фамилию Нокса, Миллер, затем встаю и, как робот, подхожу к стойке регистрации.

До того, как вынесли приговор, до того, как я узнала, что они не собираются его убивать, я сказал себе, что буду навещать Нокса каждые выходные. Но потом все изменилось.

Я забеременела. У меня родился прекрасный мальчик. Теперь есть мы и Вила. Семья, в которой я никогда не осознавала, что так отчаянно нуждаюсь. Но я здесь не для того, чтобы сказать Ноксу, что у него есть сын. Я здесь, потому что мне нужны его грязные, развратные прикосновения, и я, блядь, устала оправдываться по этому поводу.

Я прикрепляю значок посетителей к своему платью, осторожно, чтобы не уколоть кожу иглой. Затем я захожу в комнату, где мы с Нокс будем в полном уединении в течение часа.

Он уже садится. Я ожидала, что на нем будут наручники, но на нем их нет. Нокс поднимает голову и смотрит на меня. Мне хочется плакать при виде него. Он в синяках, избит, но не сломлен. Если я думала, что смертный приговор это плохой конец, то сейчас от вида его в таком состоянии мне не легче, я едва могу дышать. Он каждый день наказывает себя за свое преступление. Он делает это для меня.

Я хочу с ним так многим поделиться, но я молчу. В углу комнаты стоит шаткая кровать, напоминая о том, что это супружеский визит. Это то, что я просила.

— Маленькая птичка, — бормочет Нокс, и я инстинктивно улыбаюсь, потому что его голос все тот же, и бабочки в моем животе все еще трепещут. — Иди сюда.

Я подхожу к нему, мое сердце грозит выпрыгнуть из груди.

— Я не могу поверить, что ты здесь, — бормочет он, потянув меня за руку, чтобы притянуть ближе. Затем я замечаю браслет на его ноге, контролирующий каждое его движение. — Я так долго ждал.

— Нокс, ты мне нужен.

Все те слова, которые я готовилась сказать, исчезают. Все, что имеет значение, это я и он, и тот факт, что мы наконец-то снова соприкасаемся. Я становлюсь беспомощной в присутствии Нокса. Он притягивает меня в свои объятия, и мы целуемся впервые за три года.

Его губы такие же обжигающие, такие же страстные, какими я их помню. Я дотрагиваюсь до шрама на его щеке, чтобы успокоиться, не в силах поверить, что это происходит на самом деле, что мы действительно воссоединяемся.

Руки Нокса начинают блуждать по моему телу, и вскоре они нетерпеливо дергают меня за платье.

— Разорви его, — слабо выдавливаю я.

— Как ты выберешься отсюда без него?

— Мне все равно, — шепчу я.

С ворчанием он рвет мое платье посередине, обнажая мое нижнее белье. Я надела его специально для него, фиолетовое и темное, подчеркивающее мой бледный цвет лица.

Есть так много вещей, о которых мы должны поговорить, но все они забыты, нет ничего важнее нашего воссоединения. Я пьянею от запаха Нокса. Теперь он покусывает мою шею, ковыляя к кровати со мной на руках.

— Подожди, — умоляю я его. — Пожалуйста, мы должны…

— Нет, — бормочет он, слишком отвлеченный моим телом, чтобы слушать. — Нуждаюсь в тебе в первую очередь.

— У нас есть только час.

— Не будем терять минуты. — Он утыкается носом в мою шею. — Черт возьми, я не могу насытиться этим, снова чувствовать твой запах, снова чувствовать тебя. Блядь, Голубка. Позволь мне трахнуть тебя.

— Нет, пожалуйста, — выдавливаю я. — Пока нет.

— Сейчас же.

Его голос такой властный, темный, искаженный. Таким я помню Нокса, и я не могу сказать ему "нет". Он единственный мужчина, с которым я не могу притворяться. Я так привыкла играть роль, быть тем, кем другие люди ожидают, что я буду. Но не с ним. Не здесь. Не сейчас.

Я лежу на кровати. Закрываю глаза, пытаясь представить, что мы где-то в другом месте. Но Нокс хватает меня за горло, заставляя задыхаться.

— Ты не хочешь быть здесь, не так ли? — спокойно спрашивает он.

— Я здесь, не так ли? — Шиплю в ответ, моя защита усиливается. — Я держалась подальше, Нокс. Я думала, это то, чего ты хотел.

— Узнать, что у меня есть сын, по полароидной фотографии?

— Ты даже не знаешь, пол ребёнка. — Я царапаю его руки, пока он, ухмыляясь, не отпускает меня.

— Конечно, черт возьми, я знаю. Как его зовут, Голубка?

Я вздыхаю, качая головой, затем шепчу ответ.

— Келлан.

Он опускается передо мной на колени. Он другой. Так сильно отличается от того, когда я видела его в последний раз, но он все еще любит меня, я это знаю. Так же, как я люблю его.

— У нас не так много времени, — шепчу я. — Пожалуйста.

Он кивает, делает глубокий вдох и берет себя в руки. Когда он снова встает, его глаза такие невероятно темные, что кажутся черными. Он стягивает с талии пояс, оранжевый, в тон комбинезону, и умело завязывает его вокруг моей шеи, завязывая узлом на груди, а затем на запястьях.

— Ты здесь учишься каким-то трюкам? — Дразню его, мое сердце пропускает удар, когда я понимаю, что, возможно, зашла слишком далеко.

Но черный юмор Нокса никуда не делся. Он шлепает меня по грудям, сначала по правой, потом по левой. — Следи за своим языком, маленькая птичка. Не заставляй меня причинять тебе боль. Хотя, тебе бы, наверное, это понравилось, не так ли?

— Нет, — лгу я сквозь стиснутые зубы, ухмыляясь в ответ.

— Что ж, давай посмотрим, насколько ты большая лгунья, Голубка. — Он привязывает мои руки ремнем к изголовью. Я бесполезно сопротивляюсь. Теперь у меня нет возможности вырваться на свободу, я его пленница, в его власти, и это так приятно.

Так правильно.

— С чего мне начать… — Нокс делает шаг назад, любуясь своим творением. Он выглядит таким живым. Я надеюсь, что я та, кто заставляет его почувствовать эту новую силу жизни. — Да, я думаю, что сначала хочу сделать больно этим милым розовым сосочкам.

Я вызывающе смотрю вперед, когда он зажимает мой правый сосок двумя пальцами, а затем начинает шлепать по нему.

— Тебе нравится, когда я причиняю тебе боль, — шепчет мой преследователь мне на ухо. — Не так ли, маленькая птичка?

— Н-нет. — Мой голос срывается. — Пожалуйста, не останавливайся.

— Не буду. — Глаза Нокса темнеют от чего-то, чего я боюсь, но в глубине души я знаю, что он никогда не причинит мне боли, как это было, когда я была моложе и он этого не делает.

Вместо этого он опускается на колени между моих ног и раздвигает мои колени. Он стягивает мои трусики вниз, и я помогаю ему, вырываясь из них, пока не оказываюсь обнаженной. Он смотрит на меня, пожирая глазами, пока я не краснею под обжигающим его взглядом.

— Так красиво, — бормочет Нокс, больше для себя, чем для меня. — Я навсегда запомню этот момент. Ты так сильно любишь мой член, что пришла просить его ко мне в тюрьму?

— Мудак, — шиплю я.

— Заткнись, маленькая птичка, тебе же это чертовски нравится.

Затем он ныряет между моих бедер, наполняя свой рот моим вкусом и постанывая, когда я со стоном приближаюсь все ближе и ближе к оргазму.

— Черт возьми, голубка, — бормочет он. — Ты вкуснее, чем когда-либо.

Внезапно он отстраняется, как будто ему надоело играть со мной в игры. Он снимает комбинезон, и его член свободно встает, вены на нем пульсируют от желания. Мой рот наполняется, и я изо всех сил стараюсь дышать ровно.

В любом случае, я не могу убежать от него.

— Я собираюсь трахнуть тебя так сильно, что тебе придется выползти отсюда, — рычит он. Я плачу в ответ, но Нокс уже толкается у меня между ног, головка его члена настойчиво прижимается к моему входу и требует моего подчинения. — Черт возьми, маленькая птичка. Посмотри, как ты заставляешь мой член капать… Я так готов снова оказаться внутри тебя.

Он наклоняется к моей голове, шепча мне на ухо:

— Чтобы снова обрюхатить тебя.

У меня перехватывает дыхание, но слишком поздно, Нокс уже трахает меня. Его член толкается все глубже и глубже, наполняя меня так сильно, что мои глаза закатываются в чистом экстазе. Мои игрушки или любой другой мужчина никогда не смогли бы сравниться с ним. Он гребаный Бог, и я была рождена, чтобы поклоняться ему. Нокс это моя религия.

Он трахает меня так, словно это первый и последний раз вместе взятые, и я полностью подчиняюсь ему, позволяя ему проникнуть глубже, чем я когда-либо позволяла ему прежде.

— Время уходит, — в какой-то момент мне удается простонать.

— Не волнуйся, — хрипит он. — Я просто хочу продолжать трахать тебя, пока не кончится время. Кончай на мой член, маленькая птичка. Утопи меня, блядь.

Я не могу сдержаться, когда он говорит это, и он громко смеется надо мной, когда я стону его имя, кончая на него, снова впуская его в свое сердце.

— Моя гребаная очередь, — рычит он после, вгоняя себя в меня все сильнее и сильнее, пока не достигнет еще одного оргазма для нас обоих. На этот раз мы соединяемся, наши тела извиваются от чистого удовольствия, когда мы спускаемся снова вместе. — Черт возьми, да, Голубка. Дои мой член. Это все для тебя, маленькая птичка.

После этого я замираю.

Нокс осторожно развязывает меня. Он снимает свою оранжевую рубашку, раздевается до белой майки и надевает ее на меня, чтобы скрыть, мой непристойный вид сейчас. Он несет меня к металлическому столу и усаживает на стул. Он садится напротив и держит мои руки над столешницей.

Сигнал тревоги сигнализирует о том, что наше время закончилось. Я сижу, застыв на месте, с размазанным по всему лицу макияжем. На мне верх оранжевой униформы Нокса, и он ухмыляется мне через стол. Я уверена, что никому не придётся гадать, чтобы понять, что мы только что здесь делали.

Двойные двери, ведущие в комнату, не заперты. Я упрямо смотрю на серебристый металл стола, в то время как Нокс встает, все еще держа свои руки в моих.

— Сядь, Миллер, — рявкает на него охранник.

— Эй, он ничего не сделал. — Я держу наши пальцы переплетенными, глядя на охранника.

— Мисс, я бы посоветовал вам заткнуться, — говорит мне его напарник, доставая кобуру, где лежит пистолет. Я рискнула взглянуть на Нокса, и боль и гнев в его глазах заставили меня подумать, что он собирается убить их обоих.

Но он этого не делает.

Вместо этого он проглатывает свою гордость и не сводит с меня глаз, пока они разрывают наши руки. Я знаю, что означает его молчаливый взгляд. Он делает это для меня, для нас, потому что хочет, чтобы мы были вместе как можно скорее.

Когда его выводят из маленькой комнаты, мое сердце снова разбивается. Один из охранников несколько раз пинает его. Я закрываю глаза и даю себе минуту, чтобы собраться с силами. По крайней мере, я смогла его увидеть. По крайней мере, я поцеловала его. По крайней мере, я была с ним…

— Мисс, вы идете?

— Да, — рычу я, борясь с тем фактом, что я на грани слез.

Я поднимаюсь и отряхиваю оранжевую рубашку, которая на мне, игнорируя вытаращенные взгляды охранников, и оставляю свое разорванное платье в комнате позади меня. Я прохожу мимо мужчин, которые открыто свистят и глазеют на меня, и выхожу на жаркое солнце Лос-Анджелеса. Я нахожу свою машину, кабриолет "Мустанг" вишнево — красного цвета с откидным верхом, потому что почему бы и нет, и долго сижу за рулем, собираясь с мыслями.

Все, что произошло сегодня за этот час, путается у меня в голове, но я делаю все возможное, чтобы разобраться во всем этом. Все, что я знаю, это то, что я не могу перестать ждать Нокса. Ни сейчас, ни когда-либо. Никто другой никогда не сможет заставить меня почувствовать электричество, которое искрится между нами. Мы принадлежим друг другу, я никогда не была в этом так уверена, как сейчас. И независимо от того, сколько пройдёт времени, три года или тридцать, я буду ждать, когда он вернется ко мне, и проведу остаток своей жизни, показывая ему, как сильно я его люблю.

Глава 46 Нокс

Если я и думал, что будет легче двигаться дальше после Дав теперь, когда я снова ее увидел, получил свое, я был чертовски неправ. Память о ней свежа в моей памяти и ломает меня с каждой секундой, которая проходит без нее рядом со мной.

Но теперь у меня новая миссия и новое призвание, убраться отсюда нахрен.

В отличие от начала, когда я не заботился о том, чтобы выйти на свободу, сейчас я более чем горю желанием работать над своим делом и доказать, что я готов вернуться в общество за пределами тюремных стен.

Я встречаюсь со всеми консультантами, занимаюсь волонтерской работой и слежу за тем, чтобы вести себя наилучшим образом. К тому времени, когда подходит срок моего условно-досрочного освобождения, две вещи шокируют меня, как холодная, жесткая пощечина.

Первое — я нахожусь в этой адской дыре уже пять лет.

Второе — у меня есть реальный шанс выйти условно-досрочно и воссоединиться с Дав.

Время в тюрьме течет медленно, но когда ты ждешь результатов суда присяжных, решающих, станешь ты свободным человеком или нет, это еще мучительнее.

Через пять лет и шесть месяцев после моего приговора, я получаю решение, что я снова стану свободным человеком, я буду условно-досрочно освобожден, мне придется вернуться к своей работе и отчитываться перед офицером комиссии по условно-досрочному освобождению, я буду носить браслет на ноге, чтобы гарантировать, что я не покину штат. Но тем не менее… Я буду свободен, чтобы снова быть с Дав. То есть, если она все еще ждет.

Я предвкушаю дату своего освобождения, но всё же это немного шокирует меня, подкрадываясь незаметно. Я хотел связаться с Дав, рассказать ей, но мне так и не удалось дозвониться. Я отправил сообщение голосовой почты на автоматический компьютер, даже не уверенный, что у меня все еще есть правильный номер. Я сказал ей, что меня освобождают, и выразил надежду, что эта новость не уничтожит ее.

Стоя в то утро перед своей камерой, я наконец-то позволяю малейшему лучику надежды пробиться сквозь все то дерьмо, через которое я заставил пройти Дав. Я заплатил за свое преступление, но я еще не закончил. Я позабочусь о том, чтобы с Дав обращались как с королевой каждую секунду ее жизни. Я, блядь, буду поклоняться земле, по которой она ходит. Если она с кем-то другим, даже если это Рафаэль, я буду держаться на расстоянии. Я вернусь к зверю в тени, преследователю, который присматривает за ней. Но я уже знаю, что не смогу так просто уйти. Не от нее.

Я никогда не мог.

— Удачи, Миллер, — ухмыляется охранник, открывая дверь камеры. — Добро пожаловать в оставшуюся часть твоей жизни.

Его слова звучат правдиво и тяжело для меня, когда я выхожу оттуда свободным человеком с браслетом на лодыжке, плотно облегающим мою ногу. До конца подъездной дорожки, ведущей к тюрьме, предстоит долгий путь, и солнце палит вовсю. Я не вижу ничего впереди, поэтому прикрываю лоб рукой и иду вдаль. У меня есть пятьдесят баксов на мое имя, и мне некуда идти. Но бывало и хуже, и я знаю, что справлюсь с этим.

Я дохожу до конца дороги и смотрю по сторонам, пытаясь найти водителя, который мог бы одолжить мне телефон или подвезти меня до центра. И тут я вижу приближающуюся машину. Это вишнево-красный "Мустанг" с откидным верхом, за рулем женщина с каштановыми волосами. На заднем сиденье сидит молодая девушка с двумя маленькими детьми. Один все еще в детской коляске.

Это зрелище почти убивает меня, черт возьми.

Дав останавливается передо мной, поднимая пыль. Я не могу стереть улыбку со своего довольного лица, когда Вила целует лбы своих младших братьев и подбегает ко мне, обнимая меня.

— Привет, Нокс! — говорит она улыбаясь.

Я обнимаю ее в ответ, глядя на заднее сиденье, где старший мальчик с любопытством смотрит на меня. Я вижу что-то в мальчике, похожее на мою собственную тьму. Но я думаю, что он достаточно будет умен, чтобы держать все под контролем.

Младший мальчик совсем малыш, но он широко улыбается, протягивая ко мне руки.

— Привет. — Теперь я обращаю свое внимание на Дав, которая вся в черном, за исключением того, что она вернула своим волосам их естественный цвет с тех пор, как я видел ее в последний раз. Она выглядит так сногсшибательно. Ей требуется мгновение, чтобы вспомнить, что у меня есть шрам. Но потом она вспоминает о своём, застенчиво прикасаясь кончиками пальцев к щеке.

— Голубка, — выдыхаю я. Мой голос прерывистый и болезненный, но ее имя все еще приятно ощущается на моих губах. — Ты пришла.

— Мы все это сделали! — восклицает Вила, и я смеюсь, когда Дав тоже обнимает меня.

Черт. Это настолько эмоционально, что я даже представить себе не мог. Я думал, что ничего не могу чувствовать, не после того, что сделал со мной мой отец. Но Дав и моя новая семья показали мне весь спектр моих эмоций, и впервые в моей гребаной жизни я счастлив.

Я это заслужил.

Я сижу спереди с Дав, в то время как Вила следит за своими братьями позади нас. Дав медленно едет, по знакомой мне дороге, ведущей обратно к дому, где она жила много лет назад. Мне приходится заставлять себя не смотреть на заднее сиденье, но я также не могу оторвать глаз от Дав. Она выглядит так сногсшибательно. Неотразимая. Сексуальная. Как будто все, о чем я когда-либо мечтал, отправлено сюда, чтобы преследовать меня. Но теперь я наконец-то могу заполучить ее. Теперь она, наконец, может быть моей.

Я не отрываю взгляда, пока мы не подъезжаем к ее дому. Он выглядит так же, как и раньше, за исключением того, что во дворе больше растений и игрушек, разбросанных по всему двору. Я выхожу из машины и помогаю Дав выйти, прежде чем переключить свое внимание на детей. Старший, Келлан, доверчиво берет меня за руку и ухмыляется мне. Мне нужно быть осторожным с ним, потому что пока он выглядит точно так же, как я.

— Как зовут твоего брата? — Спрашиваю я Келлана, пока он помогает мне отстегнуть его.

— Зейн, — говорит он, и я улыбаюсь. Дав выбрала милые имена. Я стараюсь не поддаваться эмоциям, но я уже знаю, что бороться с этими эмоциями бесполезно.

Я помогаю младшим детям дойти до дома, а Вила и Дав следуют за ними. Внутри царит хаос, но именно о таком хаосе я мечтал, пока сидел взаперти. Мальчики бегут к своим игрушкам, а Вила, Дав и я садимся за обеденный стол.

— Насколько трудно было найти Вилу после того, как я ушел? — Спрашиваю я Дав, все еще не совсем в состоянии поверить, что наконец-то могу задать все вопросы, которые носил в своем сердце последние пять лет.

— Мне помогла ее подруга, — улыбается Дав, сжимая руку Вилы. Эти двое совсем не похожи, у Дав темные волосы, а у Вилы светлые локоны и веснушки. Но я могу сказать, что их отношения похожи на отношения матери и дочери. Дав обожает эту девочку, мою названную дочь и Вила смотрит на мою женщину с чистым обожанием в глазах. — После того, как ее отчим исчез, было легко получить опеку. Слишком просто, почти.

— А как насчет Келлана?

— Я поняла, что у меня будет ребенок через несколько недель после получения опеки над Вилой, — нежно улыбается Дав.

— Да, мы прошли через все это вместе, — кивает Вила.

Я все еще поражаюсь ее виду и тому, как сильно она изменилась с тех пор, как я видел ее в последний раз. Теперь она молодая девушка, а не маленький ребенок. И я могу сказать, что ее сердце нисколько не изменилось.

— Келлан классный, и мы действительно счастливы. — Говорит девочка.

— За исключением того, что он кричал все ночи в течение первого года. — Дав морщится, заставляя меня смеяться. Здесь я чувствую себя как дома. — Но это была кривая обучения. Теперь мы лучше ладим.

— Что насчет Зейна? — Спрашиваю я.

— Ему два года, — кивает Дав. — Мы только что отпраздновали его день рождения. Он упал лицом в свой торт…

Она и Вила хихикают в конвульсиях, и я улыбаюсь, хотя в глубине души я чувствую, что многое пропустил. Но я делаю довольное лицо, потому что я в долгу перед своей семьей, и, несмотря на прошлое, я счастлив быть здесь с ними.

— Не волнуйся. — Дав сжимает мою руку. — Будет еще много дней рождения, особенно у нас вчетвером.

— И я уже знаю, чего хочу для своего следующего! — Говорит Вила певучим голосом.

— У тебя так и не будет телефона. — Дав прищуривает глаза, глядя на меня.

— У Мерси есть!

— И что? — Дав показывает ей язык, а потом Вила щёлкает ей по носу.

Прежде чем я успеваю отреагировать, Дав щелкает ей обратно. Я собираюсь отругать их обоих, когда понимаю, что для них это внутренняя шутка, и они хихикают. Я наткнулся здесь на что-то особенное и волшебное. Это то, что должна чувствовать семья. Эта легкая, свежая уверенность, которая заставляет меня чувствовать себя комфортно, как будто я могу поделиться чем угодно с людьми в этом доме.

Келлан и Зейн проходят в столовую, каждый из них зовет маму. Так странно видеть Дав в этой новой роли, но я не должен удивляться этому. Она обрабатывает царапину Келлана и перевязывает ее, одновременно хватая леденец для нашего младшего сына. Довольные, дети уходят в гостиную смотреть телевизор, и на этот раз Вила идет с ними, предлагая нам немного уединения.

Все, чего я хочу, это заполучить Дав в свои руки, но в этом есть тихое терпение. Я заберу ее позже, когда дети уснут. А пока я счастлив, наблюдая, как свет и тени отражаются от окон на ее прекрасном лице.

— Ходж переводил тебе деньги? — Спрашиваю я ее.

— Каждый месяц, — кивает она. — Но мы сохранили большую часть. Я потратила немного на детей и погасила долг за этот дом, так что теперь он наш.

— Это наш дом?

Она усмехается.

— Да, до тех пор, пока мы счастливы, оставаясь здесь. Дом достаточно большой.

— Возможно, нам придется переехать, если семья продолжит расширяться.

— О? — Она поднимает на меня брови. — Ты что-то там планируешь, не так ли?

— Вовсе нет, — ухмыляюсь я. — Во-первых, я хочу, чтобы ты была рядом со мной в течение многих лет. Я не позволю тебе уйти от меня.

— Ты говоришь так… — Дав прислоняется к стойке, избегая моего взгляда.

— Что?

— Я не знаю. — Она пожимает плечами. — Ты другой… но всё же тот же.

— Я другой, — бормочу я. — Потому что я заплатил свой долг тебе, Голубка. Не полностью, никогда полностью. Но я хочу, чтобы ты знала, как глубоко я сожалею обо всем, через что заставил тебя пройти с Робином. Никто из вас не заслужил того, что я с вами сделал, и я буду сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

— Нокс…

— Подожди. — Я поднимаю руку вверх. — Есть кое-что еще. Я основал еще один трастовый фонд для детей и тебя. Я надеюсь, что мы сможем создать на его основе фонд, который будет помогать бездомной молодежи.

— Это замечательно, Нокс. — Она тянется к моей руке, переплетая мои пальцы. — Из-за Сэма?

— Конечно, я хочу, чтобы память о нём жила, — ухмыляюсь я. — Я слышал, что его внучка ходит в школу, в которую раньше ходила Вила.

— Неужели? — Глаза Дав расширяются. — Ух ты. Было бы так странно встретиться с ней.

— Или с ее матерью, — киваю я. — Мы должны попытаться найти ее.

— Да, — кивает Дав. — Это хороший план.

Некоторое время мы сидим в тишине, солнце садится за окном и заливает столовую своими теплыми золотистыми лучами.

— Голубка…

— Да? — Она сразу же смотрит на меня, ожидая, что я заговорю.

— Могу я… — Я проглатываю свою гордость и заставляю себя произнести эти слова. — Могу я остаться здесь?

Она пристально смотрит на меня, прежде чем разразиться смехом. Она притягивает меня к себе и обнимает, ее губы в дюйме от моих, когда она шепчет:

— Ты никогда больше не бросишь меня, придурок. На этот раз тебе не нужно оставаться в тени…

Эпилог Дав

3 года спустя

Сегодня шестнадцатый день рождения Вилы, и ее братья сводят меня с ума. Келлан и Зейн скачут с раннего утра, чтобы Вила открыла некоторые из своих подарков. Но мы еще не дали ей главного. Это будет сюрпризом на сегодняшний вечер.

— Келлан! — Мой сын останавливается с застывшей улыбкой на лице. Он хулиганистый мальчик, но мое сердце поет, когда я вижу его таким счастливым. Он действительно стал самостоятельным с тех пор, как Нокс вернулся, чтобы жить с нами. И он, безусловно, похож на своего папочку. — Можешь попросить своего брата перестать топать, он собирается сломать потолок! Покупатели прибьют нас.

Он кивает и исчезает обратно в гостиную, издавая звуки самолета.

Сегодня еще одна особенная ночь, потому что она последняя в нашем старом доме. Мы наконец-то переросли дом, который я купила для себя так давно, и переезжаем на великолепную виллу в более безопасном, более семейном районе. Вила говорит, что это шикарно, и я почти хочу согласиться с ней. Видит бог, цены были возмутительными, но я рада, что мы вложили инвестиции.

Нервничая, я наматываю пальцы на алюминиевую фольгу, обернутую вокруг передней пряди своих волос.

— Вила! — Кричу я вверх по лестнице. — Ты обещала, что поможешь!

— Иду! — Она растягивает слова, и я представляю, как она закатывает глаза. Она бросается вниз по лестнице. Теперь я каждый день вижу ее и поражаюсь, какой красивой она выросла. Она была поразительным, но болезненно худым ребенком, а теперь она красавица, которую невозможно пропустить, поскольку она незабываема. — О боже. Как долго ты держала это?

— Прошло около десяти минут, — смущенно признаюсь я.

— Не паникуй.

— Не паниковать! — Я вскрикиваю, когда она тащит меня в ванную на первом этаже, как раз в тот момент, когда Нокс открывает входную дверь, балансируя огромной картонной коробкой. — Нет! Не показывай Виле, ты же знаешь, что это часть сюрприза.

— Конечно, — смеется он, проходя мимо нас в столовую. — Между прочим, десять минут истекли!

— Немного поздновато с этим! — Перекрикивает Вила, прежде чем закрыть дверь ванной. Она усаживает меня на закрытую крышку унитаза и вытаскивает прядь моих волос из фольги. — О Боже мой.

— Что? — Я ахаю. — Она что, отвалилась? Не слишком ли долго я держала?

— Нет, — усмехается Вила. — Она белая. Выглядит идеально!

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на себя в зеркало. У меня шоколадно-каштановые волосы, но теперь спереди у меня появилась белая прядь. Вила сначала говорила, что это будет выглядеть глупо, но теперь она говорит мне, насколько это круто и что я выгляжу действительно круто.

— Тебе нравится? — Нервно спрашивает она.

— Да, — я медленно киваю. — Я просто надеюсь, что Ноксу тоже понравится.

— Например, что? — Он протискивается в ванную, заставляя Вилу стонать, когда он глубоко целует меня.

— Не могли бы вы двое снять комнату? — Умоляет она.

— Не тогда, когда вместо этого мы можем смутить тебя, — дразнит ее Нокс, заставляя ее закатить глаза. Но она все еще улыбается, отправляясь на поиски своих братьев.

Мы никогда не обсуждали тему того, чтобы Вила называла меня мамой, а Нокса папой. Но нет никаких сомнений, что Зейн и Келлан ее семья, ее маленькие братья, и она относится к ним так же, как и они к ней.

Наконец, мы с Ноксом одни, и я таю в его объятиях, когда он прижимает меня к себе, крепко целуя и снова заставляя меня подчиниться ему за считанные секунды. Я никогда не могла устоять перед ним, моей второй половинкой, человеком, который одновременно обрек и спас меня.

Мы исчезаем в спальне, пока мальчики спят, а Вила готовится к вечеринке в доме своей лучшей подруги Мерси. Недавно мы узнали, что Мерси — внучка Сэма, и мы всегда поощряем ее присутствие рядом. Несмотря на то, что ее мать потрясающая женщина и очень заботится о ней, мы тоже хотим заботиться о Мерси. Мы рассказали ей все наши лучшие истории о Сэме, и иногда даже его дочь, слушает со слабой улыбкой на лице.

Пока Нокс исследует мое тело, я закрываю глаза. Я так благодарна за то, как сложилась моя жизнь, за то, что дала мне моя семья. Место, где я дома… И даже мои отношения с матерью стали немного менее холодными. Она обожает детей и даже дважды приезжала сюда в гости. Она не знает, кто такой Нокс, и я сомневаюсь, что она когда-нибудь узнает. Есть некоторые черты, которые даже я не переступлю.

Робин живет в моем сердце и в богатой палитре воспоминаний, которыми я делюсь с детьми и Ноксом. Я слежу за тем, чтобы Робин незримо присутствовал в разговорах, рассказывая о нем небольшие истории и анекдоты, к которым присоединяется Нокс. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь сказать им правду… но я могу только молиться, чтобы они поняли, если когда-нибудь узнают.

Когда нам приходит время собираться, в доме кипит ночная жизнь. Мальчиков забирает няня, у нас дома будет вечеринка и огромная вечеринка с ночевкой для подруг Вилы. Мы на самом деле позволяем им остаться на ночь, а сами отправимся в новый дом, мы достаточно доверяем Виле.

Поставщики провизии все готовят, и мы ждем, когда приедут девочки, чтобы вручить Виле ее последний подарок. Час спустя празднование в полном разгаре, и Нокс хочет, чтобы я была с ним, поэтому мы отрываем именинницу и выводим ее на улицу с завязанными глазами.

— Ta-дa! — Говорю я, отводя взгляд от ее глаз.

— О, боже, черт возьми. Боже. — Вила прикрывает рот, прежде чем завизжать. — Вы серьезно?

— Конечно, — киваю я. — Мы доверяем тебе, дорогая.

— Ты не пожалеешь об этом! — Пищит она, подпрыгивая перед вишнево-красным "Мустангом". — Можно мне прокатиться на нем?

— Ты можешь объехать квартал сейчас, но не садись за руль без нас сегодня вечером, — киваю я, в то время как Нокс целует Вилу в щеку.

Она даже больше не слушает, умоляя Нокса пойти с ней. Он садится в машину вместе с Мерси, и они разъезжают по окрестностям, визжа от восторга. Я уже волнуюсь, но заставляю себя перестать делать это и убедиться, что девочки готовы к ночи. Одна из старших сестер девочек, которая кажется немного более книжной барышней, будет с ними, и мы будем на расстоянии звонка.

Я говорю себе, что Вила заслуживает того доверия, которое мы возлагаем на ее плечи. Она хороший ребенок, и ей и в голову не придет подвести нас.

Всё готово, к тому времени, как они возвращаются, нас уже ждет машина.

Вила сияет от уха до уха и крепко обнимает меня. Я говорю ей, что она заслуживает этого и не подведет нас. Она только что сдала экзамен на водителя, поэтому мы решили подарить ей мою старую машину на память и как способ передвижения. Мы перешли на более крупную машину, которая может безопасно перевозить нас всех.

Когда мы стоим перед нашим старым домом, все девочки направляются внутрь, пока Вила прощается с нами. Мы даем ей инструкции на случай, если мы ей понадобимся, бабочка порхает вокруг нас, приземляясь на куртку Вилы.

— Это прекрасно! — Ахаю я, быстро делая снимок. — Так красиво, Вила.

— Знаешь, у нас есть поговорка о бабочках, — присоединяется Нокс, обнимая меня за плечи.

— Ты собираешься озвучить её сейчас? — Дразню его.

— Может быть. — Его глаза мрачно блестят. — Она гласит, что человек, на которого приземлится бабочка, получит свое "долго и счастливо" следующим.

— О боже, какой отстой, — закатывает глаза Вила. — Мне шестнадцать, а не шестьдесят!

— Да, ты слишком молода, — смеется Нокс, но я вижу, как морщины на его лице становятся чуть глубже.

Когда бабочка улетает, мы целуем Вилу на прощание и садимся в нашу машину. Я не знаю, так ли тяжело на сердце у Нокса, как у меня, но я вытираю слезы со своих глаз и успокаиваюсь.

— К чему такие эмоции, маленькая птичка? — Нокс шепчет мне на ухо. — Что-то не так?

— Она просто такая взрослая уже, — шепчу я.

— Я знаю. И мальчики тоже. — Он дергает за мою новую белую прядь волос. — Между прочим, мне это нравится.

— Спасибо, — морщусь я. — Подумала, что мне следует начать опережать свой возраст. Ты же не променяешь меня на более новую модель, не так ли?

— Не будь смешной, — ухмыляется он. — Даже и не надейся, никогда.

— Тебе не терпится провести первую ночь в нашем доме, наедине?

— Непременно. — Нокс утыкается носом в мою шею. — Одна из наших первых ночей наедине за многие годы.

— Определенно. — Я морщусь. В последнее время было тяжело уходить от семьи, не то чтобы я возражала. Но мы с Ноксом не такие беззаботные. Я всегда беспокоюсь о мальчиках и Виле, а Ноксу иногда все еще кажется, что он несет на своих плечах всю тяжесть мира. — Как ты думаешь, с детьми все будет в порядке?

— Конечно. — Нокс толкает меня локтем. — Перестань нервничать, маленькая птичка.

— Я просто волнуюсь. — Я тереблю платье, и Нокс отводит мои руки, целуя костяшки пальцев.

— Сегодня ты вся моя. Единственное, о чем тебе нужно беспокоиться сегодня, это чтобы всегда говорить да.

— Что говорить? — Я вопросительно поднимаю брови. — Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

Он просто подмигивает и смотрит вперед.

— Нокс! — Я сжимаю его руку.

— Я уже сказал слишком много. Тебе придется довериться мне во всем остальном и быть хорошей девочкой. — Он ухмыляется мне, шрам на его щеке делает его похожим на меня.

— Ты делаешь мне предложение…

— Официально я сделал тебе предложение два года назад. — Он указывает на камень у меня на пальце. — Но ты все откладывала и откладывала, так что теперь я взял дело в свои руки.

— Боже мой, Нокс. — Мои глаза снова слезятся, колени слабеют. — Мы действительно поженимся сегодня вечером?

— Это всего лишь небольшая церемония, только мы и священник.

— Но как же наша семья…

— Если позже ты захочешь чего-то еще, мы сделаем и это. Но сегодня я хочу, чтобы ты принадлежала только мне. И я хочу сделать нашу первую ночь в качестве супружеской пары в нашем новом доме особенной.

— Ты уже сделал это, — признаю я тихим шепотом. — Ты делаешь меня такой счастливой, Нокс. Ты дал мне все, что я когда-либо хотела. Это… это счастливая жизнь.

— Для меня тоже, — просто говорит он, притягивая меня для глубокого поцелуя. И пока его губы на моих, я вспоминаю все причины, по которым я люблю его и почему я принадлежу ему.

Паркер был монстром, но мой Нокс нет.

Нокс моя родственная душа, партнер моего сердца и мужчина, который делает меня цельной, а после сегодняшнего вечера, я полагаю, он станет моей второй половинкой навсегда.

— Ты уверен, что хочешь это сделать? — Шепчу ему на ухо, когда мы останавливаемся перед новым домом. Умирающие лучи солнечного света освещают великолепный особняк.

Я снова чувствую слезы на глазах.

— Конечно, я уверен, — отвечает он, опускаясь на одно колено. Я задыхаюсь, прикрывая рот руками.

— Ты уже делал мне предложение, — заикаюсь я, заставляя его ухмыльнуться.

— Это кое-что другое. — Он целует мне руку и дарит длинную бархатную коробочку. Когда он открывает её, внутри находится металлический ошейник бесконечности.

— Ты хочешь всего этого, не так ли, Нокс?

— Да, — торжественно кивает он. — И ты отдашь мне все, не так ли, маленькая птичка?

— Да, — шепчу я, медленно кивая в знак одобрения.

Нокс встает и застегивает ошейник на моем горле. Прежде чем я успеваю отреагировать, Нокс подхватывает меня на руки, и я хихикаю, когда он переносит меня через порог нашего нового дома.

— Отпусти меня, я слишком тяжелая! — Настаиваю я, и он сдается, смеясь. Когда я поворачиваюсь к нему лицом, его глаза горят темной страстью. Той, которая пугает меня… Таким восхитительным, увлажняющим трусики образом. — Нокс…

— Прячься от меня, голубка, — ухмыляется он.

— Снова? — Я покраснела. Это его любимая игра.

— Я хочу искать тебя. Следовать за тобой и поймать. — Он ухмыляется, касаясь моей кожи, оставляя призрак поцелуя на моей покрытой шрамами щеке. — Убегай.

Я отстраняюсь от него, но мои глаза задерживаются на нем, когда я смотрю через плечо. Я улыбаюсь, и Нокс улыбается в ответ.

А потом я прячусь от своего преследователя-тирана и держу пальцы скрещенными, чтобы он снова нашел меня… и никогда не переставал следовать за мной в тени.

КОНЕЦ