Уилбур Смит Клич войны

Каждый день я благодарю Бога за то, что у меня есть ты, моя прекрасная жена Мохинисо.

Твое лицо - самая прекрасная картина, которую я когда-либо видел, твой смех-самая прекрасная музыка, которую я когда-либо слышал. Любовь к тебе - самое прекрасное переживание в моей жизни.

***

Прошло два месяца с тех пор, как была объявлена война, и осеннее солнце, сиявшее с чистого голубого неба над Баварией, было так великолепно, что, казалось, оно кричало, чтобы пили пиво и пели песни бодрыми, радостными голосами. Но Октоберфест был отменен, и двухместный лимузин - Фаэтон, ехавший по короткой подъездной дорожке к вилле в Грюнвальде, недалеко от Мюнхена, принес далеко не радостные вести.

Машина остановилась. Шофер открыл пассажирскую дверцу, пропуская почтенного джентльмена лет шестидесяти с небольшим, и дворецкий в форме впустил его в дом. Мгновение спустя Атала, графиня Меербургская, подняла глаза, когда в гостиную ввели семейного адвоката Виктора Соломонса. Его волосы и борода были теперь серебристыми, а походка менее энергичной, чем когда-то, но безупречный покрой его костюма, сверкающая белизна идеально накрахмаленного воротничка и безупречный блеск его туфель отражали ум, который был все таким же точным, острым и проницательным, как всегда.

Соломонс остановился перед креслом Аталы, почтительно кивнул головой и сказал: "Доброе утро, графиня.’

Его настроение казалось подавленным, но этого и следовало ожидать, напомнила себе Атала. Любимый сын Соломонса Исидор был на фронте. Ни один родитель не может быть беззаботным, зная, что само выживание их ребенка теперь находится во власти богов войны.

- Доброе утро, Виктор, какое неожиданное удовольствие видеть вас. Садитесь, пожалуйста. Атала протянула изящную руку к креслу напротив нее. Затем она обратила свое внимание на дворецкого, который проводил гостя и теперь ждал дальнейших указаний. - Немного кофе, пожалуйста, Браун, для господина адвоката Соломонса. Не хотите ли пирожного, Виктор? Может быть, немного штруделя?’

- Нет, спасибо, графиня.’

Атала поняла, что в голосе Соломонса звучала мрачная нотка, и он, казалось, неохотно смотрел ей в глаза. - "У него плохие новости", - подумала она. Это из-за мальчиков? С одним из них что-то случилось?

Она приказала себе сохранять спокойствие. Не годится выдавать свои страхи, особенно в присутствии слуги. - Это все, Браун, - сказала она.

Дворецкий удалился. Атала почувствовала внезапное желание отложить плохие новости хотя бы на несколько секунд. - Скажите, как поживает Исидор? Я надеюсь, что он в безопасности и все хорошо.’

- О да, очень хорошо, Благодарю Вас, Графиня, - ответил Виктор рассеянно, как будто его мысли были заняты чем-то другим. Но он так гордился своим любимым сыном, что не удержался и добавил:- "Вы знаете, дивизией Исидора командует сам наследный принц Вильгельм. Только представьте себе! Буквально на прошлой неделе мы получили от него письмо, в котором он сообщал, что уже видел свое первое действие. По-видимому, его майор заявил, что он превосходно вел себя под огнем.’

- Я в этом не сомневаюсь. Исидор - прекрасный молодой человек. А теперь ... в чем дело, Виктор, почему вы здесь?’

Соломонс секунду колебался, собираясь с мыслями, а потом вздохнул: - боюсь, что по-другому и не скажешь, Графиня. Военное министерство в Берлине сообщило мне сегодня, что ваш муж, граф Отто фон Меербах, мертв. Генерал фон Фалькенхайн считал, что лучше услышать новости от кого-то знакомого, чем просто получить телеграмму или визит неизвестного офицера.’

Атала откинулась на спинку стула, закрыв глаза и не в силах вымолвить ни слова.

‘Я знаю, что это должно быть очень печально, - продолжал Соломонс, но на самом деле горе было последним, о чем он думал. Его переполняло чувство облегчения. С ее сыновьями ничего не случилось. И наконец, после стольких лет, она была свободна. Там не было ничего, что муж может сделать, чтобы навредить ей больше.

Атала взяла себя в руки. С самого раннего детства ее учили складывать тонкие фарфоровые черты лица в образ спокойной аристократической элегантности, невзирая ни на какие обстоятельства. Теперь это стало ее второй натурой - прятать свои истинные чувства за этой маской, подобно тому, как вода пруда скрывает постоянно болтающиеся ноги, которые позволяют лебедю с такой очевидной легкостью скользить по его сверкающей поверхности.

- Как он умер?- спросила она.

- В авиакатастрофе. Мне сообщили, что Его Превосходительство был занят миссией величайшей важности для Германской империи. Его детали засекречены, но я уполномочен сообщить вам, что катастрофа произошла над Британской Восточной Африкой. Граф летел на своем великолепном новом воздушном корабле "Ассегай". Это был его первый рейс.’

- Значит, его сбили англичане?’

‘Этого я не знаю. Наш посол в Берне был проинформирован своим британским коллегой лишь о том, что Граф умер. Это был жест вежливости в честь Преосвященства вашего покойного мужа. Однако я полагаю, что у британцев нет в Африке подразделений Королевского летного корпуса, поэтому мы должны предположить, что это был какой-то несчастный случай. Газ, используемый для подъема этих “дирижаблей”, по-видимому, может быть очень нестабильным.’

Атала посмотрела Соломону прямо в глаза и очень спокойно спросила: - "Она была на борту "Ассегая" в то время?’

Адвокату не нужно было объяснять, кто такая "она". Впрочем, никто и близко не был знаком с немецким высшим обществом. Граф фон Меербах долгое время был отъявленным донжуаном, но в последние годы он стал одержим одной особой любовницей, восхитительной красавицей с блестящими собольими волосами и фиолетово-голубыми глазами по имени Ева фон Велльберг. Граф умолял Аталу развестись с ним, чтобы сделать Велльберг своей женой, но она отказалась. Католическая вера не позволит ей расторгнуть брак. И вот они пришли к соглашению. Графиня Атала жила с двумя маленькими сыновьями в своей великолепной классической вилле в шикарном маленьком городке к юго-западу от Мюнхена, где можно было встретить самых умных представителей Баварского общества. Тем временем Граф Отто сохранил свой фамильный замок на берегу Бодензее. Там он держал свою любовницу, или, как ее называла Атала, свою шлюху, и виделся с сыновьями в тех редких случаях, когда мог или хотя бы отдаленно желал уделить им время.

- "Ассегай" располагался на территории завода "Мербах мотор Уоркс", - сказал Соломонс, имея в виду гигантский промышленный комплекс, на котором зиждилось семейное состояние. - Старшие должностные лица компании, присутствовавшие при отлете дирижабля, сообщили мне, что видели женщину, поднимавшуюся на борт. Военное министерство также сообщило мне, что "Ассегай" был полностью уничтожен . Никто не выжил.’

Атала позволила себе легкую горькую улыбку. ‘Я даже не стану притворяться, что сожалею о ее смерти.’

‘И я не могу претендовать на то, чтобы критиковать вас за это. Я прекрасно знаю, как много вы страдали из-за нее.’

- Дорогой Виктор, вы всегда такой добрый и справедливый. Вы ... - она сделала паузу, чтобы поправиться, - вы были адвокатом моего мужа, но вы никогда не делали мне ничего плохого.’

‘Я адвокат семьи, Графиня, - мягко поправил ее Соломонс. ‘И пока вы были и остаетесь членом семьи фон Меербах, я всегда буду считать вас своим клиентом. А теперь позвольте спросить, готовы ли вы обсудить какие-либо последствия трагической кончины вашего мужа?’

- Да, да, я..., - сказала Атала и вдруг, по непонятным ей причинам, почувствовала потерю, от которой до сих пор не могла прийти в себя. Несмотря на все свои страдания, она всегда молилась о том, чтобы в один прекрасный день ее муж осознал свою ошибку и посвятил себя семье. Теперь вся надежда на это исчезла. Она заплакала и начала рыться в сумке у своих ног, пытаясь найти носовой платок.

- Можно мне?- спросил Соломонс, сунув руку в карман.

Она отмахнулась от него, покачав головой, не решаясь заговорить. Наконец она нашла то, что искала, прижала платок к глазам, промокнула нос, глубоко вздохнула и сказала:- 'Пожалуйста, простите меня.'

- Дорогая Графиня, вы только что потеряли мужа. С какими бы трудностями вы ни столкнулись, он все еще был тем человеком, за которого вы вышли замуж, отцом твоих детей.’

Она кивнула и печально сказала: "Похоже, у меня все-таки не каменное сердце.’

‘Я, например, никогда не предполагал, что вы это сделаете. Ни на одно мгновение.’

- Пожалуйста, продолжайте ... я думаю, вы собирались описать последствия ... - она не могла заставить себя произнести слово "смерть" и поэтому просто сказала: - того, что произошло.’

‘Именно так. К сожалению, похорон не будет, потому что, если тело было найдено, британцы уже похоронили его.’

‘Мой муж погиб, служа своей стране за океаном, - сказала Атала, выпрямляя спину и вновь обретая невозмутимое спокойствие. - ‘Этого следовало ожидать.’

‘Действительно. Но я думаю, что было бы вполне уместно, даже ожидаемо, провести поминальную службу, возможно, во Фрауэнкирхе в Мюнхене, или вы можете почувствовать, что либо семейная часовня в Шлосс-Меербахе, либо даже служба на моторном заводе была бы более уместной.’

- Фрауэнкирхе, - без малейшего колебания ответила Атала. - Я не думаю, что фабрика - подходящее место для того, чтобы почтить память графа Германской империи, а часовня в замке слишком мала, чтобы вместить такое количество желающих. Может ли кто-нибудь из вашей фирмы связаться с канцелярией архиепископа, чтобы договориться о подходящей дате и помочь с организацией мероприятия?’

- Конечно, Графиня, это не составит никакого труда. Могу ли я предложить Bayerischer Hof для приема после службы? Если вы дадите менеджеру отеля свои общие требования, персонал отеля будет точно знать, как лучше всего обеспечить именно то, что вам нужно.’

- Боюсь, сейчас я даже не могу начать думать об этом.- Атала закрыла глаза, пытаясь привести в порядок мысли и эмоции в своей голове, а затем спросила: - Что будет с моими сыновьями и со мной?’

- Что ж, обширность и разнообразие владений графа означают, что его воля необычайно сложна. Но главное заключается в том, что фамильное поместье здесь, в Баварии, и контрольный пакет акций автозавода принадлежат вашему старшему сыну Конраду вместе с титулом графа фон Меербаха. Ваш младший сын, Герхард, будет иметь меньший пакет акций компании. Различные владения и доходы, которые они приносят, будут находиться в доверительном управлении каждого сына до тех пор, пока ему не исполнится двадцать пять лет. До этого момента каждый из них будет получать щедрое пособие, плюс стоимость их образования, конечно. Любые дополнительные расходы должны быть одобрены их попечителями.’

‘И кто же они будут?’

‘Во-первых, вы и я, Графиня.’

- Боже мой, подумать только, Отто позволяет мне такую власть!’

‘Он был традиционалистом. Он считал, что мать должна заботиться о воспитании своих детей. Но вы заметите, что я сказал “в первую очередь”. Как только Конраду исполнится двадцать пять и он возьмет на себя управление семейными делами, он также возьмет на себя роль опекуна своего брата, которому тогда исполнится восемнадцать лет.’

- Значит, в течение семи лет Герхарду придется идти к Конраду, если ему что-нибудь понадобится?’

‘Да.’

Атала нахмурилась. ‘Меня беспокоит, что один брат имеет такую власть над другим.’

- Его Превосходительство твердо верил, что семья, как и нация, нуждается в сильном руководстве одного человека.’

‘Разве он просто ... я так понимаю, что я обеспечена.’

‘О да, на этот счет можете не беспокоиться. Вы сохраните ваши собственные семейные деньги, к которым вы добавите все имущество, драгоценности, произведения искусства и так далее, которые вы получили во время вашего брака, и получите очень щедрое ежегодное пособие на всю оставшуюся жизнь. У вас также будет место на доске.’

‘Плевать мне на эту чертову доску, - сказала Атала. ‘Меня беспокоят мои мальчики. Где мы должны жить?’

‘Это полностью зависит от вас, Хотите ли вы жить здесь, в Грюнвальде, или в замке Меербах, или и там, и там. Его Превосходительство выделил деньги, которые должны быть потрачены на содержание замка и его поместья, а также на найм всего персонала, необходимого для поддержания стандартов, которые он сам требовал. Вы снова станете хозяйкой замка Меербах, если захотите.’

- Пока Конраду не исполнится двадцать пять ...

- Да, тогда он будет хозяином.’

Когда Соломонс ушел, Атала поднялась наверх, в игровую комнату, где играл Герхард. Она смотрела на него как на дар Божий, как на неожиданное благословение, чье рождение принесло редкий момент радости в брак, который давно уже не был спасен. Герхард был зачат в ту самую последнюю ночь, когда Атала и Отто спали вместе. Это была короткая, поверхностная связь, и в ту ночь, когда родился Герхард, он уехал с фрейлейн фон Велльберг. Но это только делало ее ребенка еще более ценным для Аталы.

Интересно, как она объяснит ему, что его отец умер? Как можно сказать такое трехлетнему ребенку? Сейчас у нее не хватало духу перебивать Герхарда, пока он играл с деревянными кирпичами, которые были его любимой игрушкой.

Атала всегда находила, что ее сыну интересно наблюдать, как он раскладывает яркие кубики. У него было инстинктивное чувство симметрии. Если он помещал один кубик определенного цвета или формы с одной стороны своего последнего замка, или дома, или фермы (Герхард всегда точно знал, что он строит), то другой, точно такой же, должен был идти с противоположной стороны.

Она наклонилась и поцеловала его в макушку. - Мой маленький архитектор’ - прошептала она, и Герхард просиял от удовольствия, потому что это было его любимое из всех ее ласкательных имен.

"Я скажу ему", - сказала себе Атала, но не сейчас.

Когда Конрад вернулся из школы, она рассказала обо всем обоим своим мальчикам. Ему было всего десять лет, но он уже считал себя хозяином дома. Поэтому он старался не выказывать никаких признаков слабости, когда ему говорили, что отец, которого он так сильно любил, умер. Вместо этого он хотел знать все подробности случившегося. Неужели его отец сражался с англичанами? Скольких из них он убил до того, как они добрались до него? Когда Атала не смогла дать ему необходимых ответов, Конрад пришел в ярость и сказал, что она глупа.

- Отец был совершенно прав, что не любил тебя, - усмехнулся он. - Ты никогда не была достаточно хороша для него.’

В другой день Атала, возможно, и отшлепала бы его за это, но сегодня она оставила все как есть. Тогда ярость Конрада утихла так же быстро, как и поднялась, и он спросил: "Если отец умер, значит ли это, что теперь я граф?’

‘Да, - сказала Атала. ‘Вы граф фон Меербах.’

Конрад издал радостный возглас. - ‘Я граф! Я граф! - пропел он, маршируя по игровой комнате, как коренастый рыжеволосый гвардеец. - ‘Я могу делать все, что захочу, и никто меня не остановит!’

Он остановился у дома Герхарда, который поднимался, кубик за кубиком, пока не стал почти таким же высоким, как его создатель.

- Эй, Герди, посмотри на меня!’

Герхард посмотрел на старшего брата, невинно улыбаясь.

Конрад пнул ногой чудесное сооружение Герхарда, разбросав кубики по полу игровой комнаты. Затем он пнул его еще раз, и еще, пока оно не было полностью уничтожено, и не осталось ничего, кроме разноцветных обломков, покрывающих комнату.

Маленькое личико Герхарда сморщилось от отчаяния, и он, рыдая, побежал к матери.

Обнимая ребенка, она смотрела на мальчика-графа, гордо стоявшего над разрушениями, которые он нанес, и с горьким отчаянием понимала, что освободилась от мужа только для того, чтобы снова стать рабыней своего еще более ужасного сына.

***

На худенькой девочке была пара бриджей, которые болтались вокруг ее бедер, потому что ей не хватало плоти, чтобы заполнить их. Ее коротко подстриженные черные волосы, обычно не стянутые ни лентой, ни заколкой, были собраны в маленький пучок, чтобы носить его под шляпой для верховой езды. Ее веснушчатое лицо было золотисто-коричневым, а глаза - ясными, чистыми голубыми, как африканское небо, на которое она смотрела каждый день своей жизни.

Травянистые холмы, окаймленные сверкающими ручьями, тянулись до самого горизонта, словно Шотландское нагорье перенеслось в райский сад-волшебную страну безграничного плодородия, непостижимых масштабов и волнующей, необузданной дикости. Здесь леопарды отдыхали в ветвях деревьев, которые также были домом для болтающих обезьян и змей, таких как мерцающая, переливающаяся зеленая мамба или застенчивый, но смертельно ядовитый бумсланг. В высокой траве прятались львы с острыми клыками и когтями, а еще более смертоносные - буйволы, чьи рога могли глубоко вонзиться в кишки человека так же легко, как швейная игла в тонкое полотно.

Девушка почти не думала об этих опасностях, потому что не знала другого мира, кроме этого, и кроме того, у нее были гораздо более важные вещи на уме. Она гладила бархатную морду своего пони, гнедой кобылы сомалийской породы, с которой была неразлучна с тех пор, как восемь месяцев назад получила ее в подарок на свой седьмой день рождения. Лошадь звали Кипипири, что было одновременно суахилийским словом "бабочка" и названием горы, которая возвышалась на восточном горизонте, мерцая в жарком мареве, как мираж.

- Послушай, Киппи, - сказала девушка тихим, успокаивающим шепотом. - Посмотри на всех этих мерзких мальчишек и их ужасных жеребцов. Давайте покажем им, на что мы способны!’

Она обошла пони сбоку и, отмахнувшись от предложенной грумом ноги, поставила одну ногу в ближайшее стремя, оттолкнулась от него и вскочила в седло проворно, как жокей в день дерби. Потом она наклонилась к шее Кипипири, погладила ее по гриве и прошептала ей на ухо: "Лети, моя дорогая, лети!’

Охваченная волнующим вихрем эмоций, в котором гордость, предвкушение и головокружительное возбуждение боролись с нервозностью, страхом и отчаянным желанием не выставлять себя дурой, девушка приказала себе успокоиться. Она уже давно поняла, что ее любимый Киппи может чувствовать ее эмоции и поддаваться им, и меньше всего ей нужна нервная, пугливая, чрезмерно возбужденная лошадь. Поэтому она сделала долгий глубокий вдох, как учила ее мать, прежде чем медленно и плавно выпустить воздух, пока не почувствовала, что напряжение спадает с ее плеч. Затем она выпрямилась и пнула пони, поднимая пыль с перченой красной земли, когда они двинулись к стартовым воротам ринга для конкура, который был установлен на одном из полей Поло-Клуба Ванджохи-Вэлли для спортивных состязаний 1926 года.

Взгляд девушки был прикован к заборам, разбросанным вокруг кольца в совершенно случайных местах. И одна-единственная мысль заполнила ее сознание: Я собираюсь победить!

Громкоговоритель висел на одной из деревянных балок, подпиравших гофрированный железный навес над верандой клуба. Резкий, жестяной звук мужского усиленного голоса вырвался из него, говоря ‘ "Теперь последний конкурент в прыжках с двенадцатью и ниже, Мисс Шафран Кортни на Кипи-пипи-Пири ..." тишина упала на секунду, а затем голос продолжил: "ужасно жаль, слишком много очков там, я боюсь.’

‘И слишком много розового джина, а, Чаки!- раздался голос среди зрителей, развалившихся на деревянных скамьях, служивших зрительскими креслами для ежегодных соревнований, которую поло-клуб устраивал для детей своих членов.

‘Слишком верно, дорогой мальчик, слишком верно, - признался диктор, а затем продолжил: - До сих пор был только один чистый раунд, Перси Тойнтон на Хотспуре, а это значит, что Шафран - единственный всадник, стоящий между ним и победой. Она самая молодая участница в этом соревновании, так что давайте устроим ей веселые аплодисменты, чтобы отправить ее восвояси.’

Послышались приглушенные хлопки пятидесяти или около того белых поселенцев, которые пришли посмотреть, как их дети соревнуются в гимхане, или просто ухватились за любую возможность покинуть свои фермы и предприятия и пообщаться друг с другом. Они задремали от тепла раннего послеполуденного солнца и разреженного воздуха, потому что поля для игры в поло лежали на высоте почти восьми тысяч футов, что, казалось, преувеличивало эффект их героического потребления алкоголя. Некоторые особенно пресыщенные, декадентские души были еще более одурманены опиумом, в то время как те, кто проявлял явные признаки энергии или возбуждения, вполне вероятно, нюхали кокаин, который в последнее время стал таким же привычным для более смелых элементов кенийского общества, как коктейль перед обедом.

Мать Шафран Ева Кортни, однако, была совершенно трезва. На седьмом месяце беременности, после двух выкидышей после рождения дочери, ей было запрещено употреблять что-либо более крепкое, чем случайный бокал "Гиннесса", чтобы укрепить свои силы. Она посмотрела на трамплины, установленные на одном из полей для игры в поло, прошептала: "Удачи, моя милая" - и сжала руку мужа.

- Я только надеюсь, что она не упадет, - сказала она, и ее темно-фиолетовые глаза наполнились материнской тревогой. ‘Она всего лишь маленькая девочка, и посмотрите на размеры некоторых из этих прыжков.’

Леон Кортни улыбнулся жене. - Не волнуйся, дорогая, - успокоил он ее. - Шафран - твоя дочь. А это значит, что она храбра, как львица, красива, как розовый фламинго ... и крепка, как старый носорог. Она пройдет невредимой, попомни мои слова.’

Ева Кортни улыбнулась Леону и отпустила его руку, чтобы он мог встать и спуститься к полю для игры в поло. "Это мой Барсук", - подумала она. Он не может сидеть и смотреть на свою девочку издали. Он должен приблизиться к месту действия.

Ева дала Леону прозвище Барсук однажды утром, двенадцать лет назад, вскоре после того, как они познакомились. Они выехали, когда рассвело над рифтовой Долиной, и Ева заметила странного вида существо размером с приземистую, крепкую, коротконогую собаку. У него была черная шерсть на брюхе и нижней части тела, белая и бледно-серая на макушке, и он шмыгал носом в траве, как старик, ищущий очки для чтения.

‘А что это такое?- спросила она, и Леон ответил: "Это барсук."- Он сказал ей, что это невероятное животное - одно из самых свирепых и бесстрашных созданий в Африке. ‘Даже лев обходит его стороной, - сказал Леон. - "Мешать ему опасно".

Возможно, он говорит о себе, подумала Ева. Леону тогда было всего двадцать с небольшим, и он зарабатывал на жизнь, работая гидом в сафари. Теперь, когда ему не исполнилось и сорока, мальчишеское рвение, которое когда-то горело в его глазах, сменилось спокойной уверенностью зрелого мужчины в расцвете сил, уверенного в своей доблести охотника и бойца. Между бровями Леона пролегла глубокая борозда, вокруг глаз и рта залегли морщинки. С разочарованием, испытываемым женщинами на протяжении веков, для которых морщины были нежеланным признаком того, что их молодость и красота увядают, Ева должна была признать, что для ее мужчины они предполагали опыт и авторитет и только делали его еще более привлекательным. Его тело стало чуть толще, а талия уже не была такой тонкой, как раньше, но – еще одна несправедливость! - это только делало его еще сильнее и могущественнее.

Ева оглянулась на других мужчин из эмигрантской общины, собравшихся именно в этом уголке Кении. Ее взгляд остановился на Джослин Хэй, 25-летней наследнице графа Эрролла, наследственного Лорда - Верховного констебля Шотландии. Это был высокий, крепко сложенный молодой человек, носивший килт, как он часто делал в честь своего наследия, и красно-охристую сомалийскую шаль, перекинутую через плечо. Он был достаточно красив, со своими зачесанными назад, как у идола утренника, светлыми волосами. Его холодные голубые глаза смотрели на мир, и особенно на его обитательниц, с ленивой наглостью хищника, взирающего на свою очередную добычу. Хэй соблазнил половину белых женщин в британской Восточной Африке, но Ева была слишком хорошо знакома с его типом и слишком довольна своим альфа-самцом, чтобы даже отдаленно интересоваться его завоеваниями. Кроме того, он был слишком молод и неопытен, чтобы заинтересовать ее. Что же касается остальных мужчин, то они были разношерстной шайкой аристократов, бежавших из Нового Света послевоенной Британии; люди, занимающиеся денежными переводами, напускающие на себя вид, молясь о следующем чеке из дома; и авантюристы, заманиваемые в Африку обещанием жизни, с которой они никогда не смогут сравниться дома.

Леон Кортни, однако, был другим. Его семья жила в Африке двести пятьдесят лет. Он говорил на суахили так же легко, как и по – английски, общался с местными масаями на их родном языке и превосходно владел арабским - незаменимым инструментом для человека, чей отец основал торговое предприятие, родившееся на одном-единственном нильском пароходе, но теперь протянувшееся от золотых приисков Трансвааля до хлопковых полей Египта и нефтяных скважин Месопотамии. Леон не играл в игры. В этом не было необходимости. Он и так был достаточно мужественным.

"Да, Барсук, мне повезло", - подумала Ева. Счастливее всего любить и быть любимым тобой.

Шафран успокоилась в начале своего курса. Я просто обязана победить Перси! - сказала она себе.

Через неделю Перси Тойнтону исполнится тринадцать лет, так что он только-только получил квалификацию. Мало того, что он был почти вдвое старше Шафран, он и его лошадь были намного крупнее и сильнее, чем она и Кипипири. Перси не был хорошим мальчиком, по мнению Шафран. Он был хвастлив и любил умничать за счет других детей. И все же он обошел поле без единой ошибки. Так что она абсолютно точно должна была соответствовать этому, а затем победить его в прыжке, который должен был последовать.

- Не забегай вперед, - сказал ей папа в то утро за завтраком. ‘Это очень важный жизненный урок. Если у вас есть большая, трудная работа, не беспокойтесь о том, насколько она трудна. Разбейте его на более мелкие и легкие задания. Затем неуклонно выполняйте их один за другим, и вы обнаружите, что в конце концов вы сделали то, что казалось таким трудным. Вы меня понимаете?’

Шафран скривила лицо и скривила губы из стороны в сторону, думая о том, что сказал Папа. ‘Думаю, да, - ответила она без особой уверенности.

- Ну что ж, попробуй сделать чистый круг в конкуре. Это очень трудно, не так ли?’

- Да, - кивнула Шафран.

‘Но если ты смотришь на прыжок, держу пари, ты всегда думаешь, что сможешь его преодолеть.’

- Всегда!- Шафран согласилась.

‘Хорошо, тогда не думай о том, как трудно получить чистый раунд. Подумай об одном легком прыжке, потом о другом, потом о другом ... и когда ты достигнешь конца, если ты перепрыгнешь через все прыжки, у тебя будет четкий круг, и это совсем не будет казаться трудным.’

- О, я понимаю!- она сказала с энтузиазмом.

Теперь Шафран посмотрела на неровную линию своих соперников и их родителей, которая бежала по одной стороне ринга, и увидела своего отца. Он поймал ее взгляд и весело помахал рукой, сопровождая это одной из тех широких улыбок, которые всегда заставляли ее чувствовать себя счастливой, потому что они были полны оптимизма и уверенности. Она улыбнулась в ответ, а затем обратила свое внимание на первое препятствие: простую пару пересекающихся белых рельсов, образующих неглубокую Х-образную форму ниже в середине, чем по бокам. Это же просто! - она подумала и вдруг почувствовала себя сильнее и увереннее. Она подтолкнула Кипипири вперед, и маленькая кобылка перешла на рысь, а затем на галоп, и они прошли через стартовые ворота и направились к прыжкам.

Леон Кортни постарался не выдать ни на йоту того напряжения, которое он испытывал, когда Шафран начала свой обход. Его сердце разрывалось от гордости. Она могла бы войти в категорию "восемь и меньше", но сама мысль о том, чтобы перепрыгнуть через детские прыжки, самый высокий из которых едва достигал колена Леона, приводила ее в ужас. Поэтому она настояла на увеличении возрастной группы, и для большинства людей это само по себе было замечательно. Мысль о том, что она действительно может выиграть, была в высшей степени фантастической. Но Леон знал свою дочь. Она не будет смотреть на это таким образом. Она хотела бы победы или вообще ничего.

- Давай, Саффи, - прошептал он, не желая кричать, чтобы не спугнуть ее пони.

Она добежала галопом до первой изгороди, успокоила Кипипири, затем рванулась вперед и проплыла прямо через центр прыжка, оставляя массу свободного места. Шафран улыбнулась про себя. Они с Киппи оба были волевыми и упрямыми людьми. Как говаривала ее мать: "Вы обе такие же плохие, как и все остальные!’

В те дни, когда Шафран и ее пони ссорились друг с другом, результаты неизменно оказывались катастрофическими, но когда они объединялись и тянули в одном направлении, казалось, что они могут победить весь мир. Энергия, с которой Киппи прыгала, ее идеальное равновесие при взлете и посадке, ритм ее шагов и то, как настороженно и нетерпеливо она навострила уши, давали Шафран надежду, что это может быть один из хороших дней.

Однако теперь задача стала гораздо сложнее. Следующий забор был двойным: два ограждения с перилами, между которыми был один шаг. - Хорошая девочка! - сказала Шафран, когда Киппи перескочила через первый элемент пары, сделала свой единственный шаг идеально, а затем тоже перепрыгнула через двойные перила.

Теперь все нервы были на пределе. Шафран была едина с животным под ней, контролируя всю силу, которая лежала, свернувшись, в мышцах, собранных под богатой, темной, блестящей шерстью Киппи.

Она замедлила ход пони, повернула на девяносто градусов вправо и двинулась вдоль линии трех заборов, которые теперь представлялись ей. Первая была простой белой калиткой, и она легко справилась с ней. У Шафран были длинные ноги для ее возраста, даже если они были такими же тонкими, как у аиста, но она держала стремена короткими, чтобы лучше подниматься из седла, когда она прыгала и вела своего пони вверх и через препятствие. Затем появилась еще одна одиночная перекладина, хотя она и была установлена поверх пучков ветвей огненного дерева, все еще украшенных пылающими красными и желтыми цветами: опять же, она не могла сравниться с Шафран и Кипипири.

- Послушайте, Кортни, эта ваша девочка легка, как перышко в седле,-сказал один из зрителей, отставной кавалерийский майор по имени Бретт, который также служил местным судьей, когда она схватила быка, состоявшего из двух огражденных заборов бок о бок. - К тому же прекрасно держит поводья. Хорошее шоу.’

- Спасибо, майор, - сказал Леон, когда Шафран снова привела Кипипири, чтобы взяться за следующую пару ограждений, натянутых по диагонали через ринг: стена и прыжок в воду. - Имейте в виду, я не могу претендовать на кредит. Шафран абсолютно дочь своей матери, когда дело доходит до верховой езды. Вы не поверите, сколько часов Ева провела с ней на школьном ринге, обе такие же упрямые, как и все остальные, дерутся, как две кошки в мешке, но, клянусь Богом, это окупается. Леон нежно улыбнулся при мысли о двух самых дорогих людях в его жизни, а затем сказал: "Извините, я на минутку", - и снова переключил все свое внимание на ринг.

По какой-то причине у пони его дочери была ужасная привычка "окунать палец в воду", как любил выражаться Леон. Она перепрыгивала через самые высокие, широкие и страшные изгороди, но дьяволу было поручено убедить ее, что вода - это препятствие, которое нужно избегать, а не пруд, в который можно нырнуть.

Когда Шафран успокоилась перед лицом предстоящего испытания, Леон глубоко вздохнул, пытаясь успокоить свой бешено бьющийся пульс.

"Не знаю, как Саффи чувствует себя, прыгая этот курс", - подумал он. Но я совершенно разбит, наблюдая за этим.

Один забор за раз, один забор за раз, - повторяла Шафран, не отрывая глаз от стены. ‘Здесь мы идем, девочка!- сказала она и потащила Киппи через выжженный газон. Стена была высокой. Они преодолели ее, не сбив ни одного из раскрашенных деревянных чайных сундуков, из которых он был импровизирован, но пони споткнулась при приземлении, и потребовалось все мастерство Шафран, чтобы удержать ее в вертикальном положении, сохранить инерцию движения вперед и уравновесить ее и снова сильно двигаться к тому времени, когда они приблизились к прыжку в воду.

Шафран была абсолютно уверена, что на этот раз она не испортит воду. Она поскакала на полную катушку к нему, неверно оценила свой темп, ей пришлось отбежать за много миль от прыжка, но она шла так быстро, что Кипипири пролетела, как скоростной дротик, над рельсом, и неглубокой лужей мутной коричневой воды за ним. Это было все, что Шафран могла сделать, чтобы замедлить ее и повернуть снова – на этот раз резко влево-прежде чем они покинут ринг.

Шафран запыхалась, но внутренне ликовала. Никаких ошибок! Почти приехали!

Перед ней стоял невысокий забор из трех полосатых жердей, поставленных друг на друга. Комитет по соревнованиям поло-клуба решил сделать это особенно мягким испытанием для всадников, потому что сразу за ним находился последний и самый трудный прыжок: порочная тройная комбинация из простого рельсового забора, еще одного тюка сена и рельса, и, наконец, изгороди, каждый с одним шагом между ними. Некоторые конкуренты выскребли первый элемент тройки, попали во второй и просто врезались в третий, совершенно не справившись с очередным прыжком. Никто, кроме Перси, не сумел прорваться, не сломав хотя бы одного забора.

Шафран должна была очистить его. Она собрала все остатки энергии, которые еще оставались в ней, и поехала вдоль ближайшей к зрителям стороны ринга, мысленно прокручивая последовательность шагов, которые ей понадобятся, чтобы войти в тройную комбинацию в идеальном месте, двигаясь с нужной скоростью. Она едва успела подумать о столбах, как Кипипири перепрыгнула через них.

Когда задние копыта пони прошли над препятствием, Шафран показалось, что она услышала удар позади себя. Она оглянулась и увидела, что верхний столб побрякал, но, похоже, он все еще был на месте, так что она больше не думала об этом. Она почти не видела людей, мелькавших рядом с ней, и не слышала слабого вздоха, который они издавали, когда она приближалась к первому элементу. Она встретила его идеально, перепрыгнула через поручень, удержала Киппи в равновесии на протяжении следующего шага, перемахнула через второй поручень, ударила ногой, а затем так сильно натянула поводья, что более или менее подняла пони и перекинула ее через изгородь.

Я сделала это! Я сделала это! - Ликующе подумала Шафран, галопом приближаясь к финишной черте. Она пересекла ее и замедлила бег Кипипири до рыси, когда они вышли из ринга. Она увидела, как отец бежит к ней, ныряя в толпу аплодирующих зрителей, и помахала ему рукой. Но он не помахал в ответ.

Шафран нахмурилась. Почему он не улыбается?

А потом она услышала громкоговоритель и почувствовала себя так, словно ее ударили в живот лошадиным копытом, когда диктор крикнул: -"Какая ужасная неудача для отважной Шафран Кортни, ударившейся о предпоследний забор, когда она была так близка к чистому раунду. Боже мой, этому шесту понадобилась целая вечность, чтобы упасть! Значит, розетка победителя достанется Перси Тойнтону. Хорошо сыграно, молодой человек!’

Шафран едва понимала, что происходит, когда ее грум взял Кипипири под уздцы. Все, о чем она могла думать, было: как я могла сбить с ног этот глупый, глупый, простой маленький шест? Ее глаза внезапно наполнились слезами, и она едва могла видеть своего отца Леона, когда он снял ее с седла и прижал к груди, крепко прижимая к себе, прежде чем осторожно опустить на землю.

Она прислонилась к нему, обхватив руками его ноги, пока он гладил ее волосы. - ‘Я знаю, что я лучше Перси, - всхлипнула Шафран. А потом она подняла голову, ее лицо было таким же разъяренным, как и несчастным, и заплакала. - Я проиграла, папа, проиграла! Я не могу в это поверить ... я проиграла!’

Леон уже давно понял, что в такие моменты нет смысла пытаться урезонить Шафран. Ее гнев был яростен, как африканская буря, но рассеялся так же быстро, и тогда солнце взошло в ней так же, как и над саванной, и засияло так же ярко.

Она отстранилась от него, сорвала с головы шляпу и швырнула ее на землю.

Леон услышал неодобрительное: "Хм!- он обернулся и увидел майора Бретта, нахмурившегося при виде проявления юношеского женского гнева. - Ты бы почитал этой маленькой мадам Киплинга, Кортни.’

- Потому что она ведет себя как обезьяна из Книги джунглей?- Спросил Леон.

Майор не заметил присутствия юмора или, возможно, не счел, что сейчас самое подходящее время и место для легкомыслия. - Боже милостивый, конечно же нет! Я имею в виду это стихотворение. Вы знаете, триумф и катастрофа, самозванцы, относятся к ним одинаково и так далее.’

- Да, но моя дочь - Кортни, и мы никогда не могли жить в соответствии с такими высокими идеалами. Либо мы победим, либо это будет катастрофа.’

‘Должен сказать, что это не совсем британский взгляд на вещи.’

Леон улыбнулся. ‘Во многих отношениях мы не очень британцы. Кроме того, то стихотворение, которое ты цитировал, " Если...’

- Совершенно верно, это то самое.’

- Насколько я помню, Киплинг написал ее для своего сына, который погиб на войне, бедняга.’

- Думаю, что да, гнилое шоу.’

- И суть всего этого суммируется в последней строке, которая, если мне не изменяет память, звучит так: “И – что еще важнее – ты станешь мужчиной, сын мой.”’

‘Совершенно верно, чертовски хороший совет.’

‘Да, для мальчика это так. Но Шафран - моя дочь. Она маленькая девочка. И даже Редьярд Киплинг не превратит ее в мужчину.’

Дорогой Леон, как хорошо, что ты пришел, - сказала Леди Идина Хэй.

- С удовольствием, - ответил Леон. Несколько избранных из толпы гимханы были приглашены в дом Хейсов, Слэйнс, который был назван в честь родового дома Джослин Хэй, чтобы поужинать и остаться на ночь после этого. Леон дважды подумал, прежде чем принять приглашение. Идина, невысокая, хрупкая женщина с огромными, завораживающими глазами, не уступавшая своему мужу в аппетите и соблазнительной силе, быстро стала таким же источником скандала в кенийском обществе, как и в Лондоне. Теперь, в третий раз выйдя замуж, с целой армией любовников, она была склонна встречать гостей, лежа нагишом в зеленой ониксовой ванне; развлекать, не надевая ничего, кроме тонкой хлопчатобумажной накидки, завязанной на груди в туземном стиле, и ничего под ней не скрывать; и вручать гостям чашу, наполненную ключами от спален Слейнов, приглашать их взять один из них, сообщать им, какая комната открыта, и предлагать им спать с тем, кого они найдут в ней.

- Очевидно, это невозможно для слуг, - сказала Ева, передавая сплетни Леону. - Они собирают с пола все грязное белье, чистят и выглаживают его, но потом совершенно не знают, кому его вернуть.’

Однако сегодня вечером Идина вела себя как нельзя лучше и была одета, словно для самых шикарных салонов Парижа, в невероятно короткое полупрозрачное, но вполне приличное платье из развевающегося шелкового шифона цвета шампанского. Леон был уверен, что Ева мгновенно определит, что это работа какого-нибудь знаменитого дизайнера, о котором он никогда не слышал.

«Мне так жаль слышать, что Ева не была готова», - сказала Идина, словно читая его мысли.

‘Ну, она ужасно устает нося в себе ребенка, - ответил он. ‘Она клянется, что это, должно быть, мальчик, говорит, что он в два раза больше, чем Саффи была на той же стадии. Поэтому она вернулась к Лусиме с Саффи и пони.’

- Надеюсь, она не за рулем?’

‘Она хотела, ты знаешь.. Она была полна решимости сесть за руль. Но я опустил ногу и сказал, что ни в коем случае. Итак, Лойкот, мой управляющий поместьем, везет ее обратно в "Роллс-ройсе". Он вернется за мной завтра.’

Идина рассмеялась. ‘Ты единственный человек в Кении, которому придет в голову ехать по ужасным неубранным дорогам в такой дико экстравагантной машине!’

‘Напротив, это чрезвычайно прочная и практичная машина. Она была построена как бронированный автомобиль, провела войну, разъезжая по Аравии и Месопотамии. Когда наступил мир, армия получила гораздо больше, чем ей было нужно, и я купил одну из них. Я ее немного приукрасил, но под ним все равно военная машина, - ухмыльнулся Леон Идине. ‘Если воздушный шар когда-нибудь снова взлетит, я могу сварить броню, прикрепить орудийную башню над пассажирскими сиденьями и сразу же отправиться на войну.’

‘Может быть, мне стоит ее купить, - задумчиво произнесла Идина. ‘У меня есть моя Испано–Сюиза, конечно, и она замечательная штучка.’

- Я скажу. По крайней мере, такой же великолепный, как мой роллер, а этот серебряный Аист на капоте соперничает с духом экстаза за стиль.’

‘Верно, но она все равно предпочла бы бродить по Мейфэру, а не ковылять по грязным тропинкам Африки ... а теперь я должна идти и убедиться, что ужин приготовлен должным образом, - заключила Идина. ‘Только потому, что ты далеко от дома, это не оправдание для снижения своих стандартов.’

"Если не считать обмена ключами от номера", - подумал Леон, направляясь одеваться к ужину. Если только они не сделают этого и в Мейфэре.

Гости собрались выпить перед обедом и разделились по половому признаку, причем мужчины, все в белых галстуках и фраках, вели одну беседу, а дамы, как стая колибри с блестящими перьями, - другую. Леон Кортни с бокалом виски в руке разговаривал с небольшой группой людей, среди которых был и его хозяин, Джослин Хэй. Эти двое мужчин выделялись среди остальных, оба потому, что были выше остальных, но также и потому, что они явно были доминирующими самцами в этой конкретной стае: пара магнитов для наблюдения женскими глазами.

‘Пожалуй, я поставлю пьесу для Леона Кортни,- сказала достопочтенная Амелия Кори-Портер, хорошо одетая, ярко накрашенная молодая разведенка с модно коротко подстриженными волосами, решившая затаиться в Кении, пока не утихнет шумиха вокруг ее брака, который закончился ее прелюбодеянием. ‘Он совершенно восхитителен, вы не находите?’

- Дорогая, ты только зря потеряешь время, - предупредила ее Идина Хэй. - Леон Кортни - единственный мужчина во всей Кении, который отказывается спать с кем-либо, кроме своей жены. Он почти не поднимает глаз. На самом деле, это довольно сильно сбивает с толку. Заставляет задуматься, не теряю ли я хватку.’

Амелия выглядела пораженной, словно столкнулась с совершенно новым и неожиданным аспектом человеческого поведения. - Отказывается от секса? Неужели? Это едва ли кажется естественным, особенно когда его жена не в состоянии услужить ему. Ты же не думаешь, что он втайне педик?’

- Боже мой, нет! Из достоверных источников я знаю, что в молодости он был настоящим дамским угодником. Но в тот момент, когда он увидел Еву, он влюбился по уши и с тех пор одурманен.’

‘Я думаю, его нельзя винить, - сказала Амелия, хотя ее неодобрение было очевидным. ‘Я видел ее в "гимхане", и она просто прелесть. Что там говорится в романтических романах - глаза, как прозрачные озера? Они у нее есть, это точно. Но даже в этом случае она невероятно беременна. Никто не ожидает, что парень будет жить как монах только потому, что его жена взорвалась, как воздушный шар.’

- Ну, может быть, Леон Кортни просто старомодный джентльмен.’

‘О, не говори глупостей. Ты не хуже меня знаешь, что такого никогда не было. Но в любом случае, дорогая, расскажи мне все о Еве. Это очень странно. Мне показалось, что я уловил Нортумбрийские нотки в ее голосе – папа часто ходил туда пострелять, и мы все ходили с ним, так что я знаю акцент у персонала, егерей и так далее. Но я слышал, что она на самом деле немка, не так ли?’

‘Ну, - сказала Идина, когда обе женщины придвинулись чуть ближе друг к другу, словно заговорщики, делящиеся смертельной тайной, - настоящие британские восточно-африканцы, такие как Флоренс Деламер, которые живут здесь уже много лет, все еще помнят, как Ева впервые появилась в Найроби, примерно за год до войны. Какой-то ужасный немецкий промышленник прибыл в город на самом роскошном сафари, которое кто-либо когда-либо видел, в сопровождении великолепного открытого автомобиля, в котором можно было отправиться на охоту, многочисленных грузовиков, чтобы перевезти весь свой багаж, и двух огромных самолетов, сделанных его собственной компанией.’

- Боже мой, какое необыкновенное зрелище, - сказала Амелия, явно впечатленная такой демонстрацией власти и богатства.

- Совершенно верно, - согласилась Идина. - Конечно, весь город собрался посмотреть на летающие машины, но к концу дня было столько же разговоров о восхитительном существе, которое расхаживало вокруг под руку с промышленником, нисколько не смущаясь тем, что является его любовницей и называет себя Евой фон как-то так.’

‘И это была та самая Ева, которую я видела сегодня?’

‘Действительно, это была она. И угадайте, кто был белый охотник, выступающий в качестве проводника немцев?’

- Боже мой, это был Леон Кортни?’

‘То же самое. Как бы то ни было, Ева и промышленник – по-видимому, он был абсолютной картиной задиристого, пуленепробиваемого Гунна – вернулись в Германию, и на этом все закончилось. Но потом, действительно очень скоро после начала войны, она таинственным образом вернулась в Кению, спустившись на парашюте с гигантского дирижабля.’

‘О, не надо! Это слишком необычно!" - Амелия рассмеялась.

‘Что ж, такова история, и я слышала ее от многих людей, которые были здесь в то время, чтобы поверить в нее. Судя по всему, дирижабль совершил аварийную посадку в самом сердце Масайланда. И он был сбит ...?- Идина сделала паузу, поддразнивая его.

- Нет! Только не говори мне! Опять не Леон?’

- Совершенно верно ... и из-под обломков, красивая, как картинка, и свежая, как маргаритка, выходит прелестная Ева и падает, теряя сознание, в его объятия!’

‘Счастливая девушка. Я бы с радостью упала в его объятия прямо сейчас, если бы он взял меня.’

‘Ну, он этого не сделает, так что тебе просто придется найти другого мужчину, чтобы упасть в обморок!’

‘Ты уверена?- Спросила Амелия, слегка нахмурив фарфоровый лоб. ‘Это действительно очень плохо - сдаваться без боя. В конце концов, Леон не только богат, но и божественно красив. Лусима, должно быть, одно из самых больших поместий в стране.’

‘Он заплатил наличными за землю, - сказала Идина. - Полмиллиона фунтов за сто двадцать тысяч акров, и ему не пришлось занимать ни пенни. Я знаю это совершенно точно, потому что слышала об этом от парня, который проводил распродажу.’

- Полмиллиона? Наличными?- Ахнула Амелия.

‘Абсолютно. Однажды я набралась смелости спросить Леона, откуда у него деньги, но он был очень застенчив. Сначала он описал это как” военные репарации", а затем сказал, что это плата за различные патенты, принадлежавшие отцу Евы.’

- Возможно, он гангстер, и все это - доходы от его злодеяний!- взволнованно воскликнула Амелия. ‘Мне нравится идея быть ... как это называется? - молл гангстера.’

- Не сомневаюсь, Даки, но кем бы он ни был, Леон Кортни не преступник. Я думаю, что это как-то связано с войной. Глаза Идины вдруг озорно блеснули. - Вот что я тебе скажу, дорогая, я брошу тебе вызов. Я собираюсь изменить место, которое я планировала для обеденного стола сегодня вечером, и посадить тебя рядом с Леоном. Если ты сумеешь выяснить, где он раздобыл свое золото, к тому времени как мы уйдем, оставив мужчин с их бренди и сигарами, я буду очень впечатлена.’

- Готово! - сказала достопочтенная Амелия. ‘И я также соблазню его, только ты смотри на меня, жена или нет жены.’

Идина выгнула бровь и закончила их небольшую беседу: "Ну-ну, дорогая, давай не будем жадничать.’

Благодаря совместным усилиям Идины Хэй и ее грозной экономки Мари кухонный персонал в Слейне был обучен готовить блюда французской кухни, которые не посрамили бы обеденного стола замка на Луаре. Вино, которое, как известно, трудно поддерживать в хорошем состоянии в тропиках, было столь же высокого качества. Леон уже давно научился мерить шагами себя, когда пьет на высоте, но сидевшая рядом с ним женщина, представившаяся Амелией Кори-Портер, казалось, была полна решимости влить ему в глотку как можно больше кларета "Премьер Крю". Она была достаточно привлекательна, в очевидном, неинтересном смысле, и покрыта слишком большим количеством косметики, на его вкус. Кроме того, она явно намеревалась что-то от него получить, но Леон еще не был уверен, что именно.

Сначала он подумал, что она флиртует, потому что все, что он знал о женщинах, говорило ему, что если он сделает ей предложение, она с радостью согласится. Но когда закуска из утиных грудок конфи, поданная с салатом из овощей из собственного сада Слейнса, уступила место превосходным стейкам антрекот, поданным в перечном соусе, он понял, что Амелия не охотилась за его телом – или, по крайней мере, не в этот конкретный момент – а вместо этого искала информацию. Конечно, проявлять интерес к своим спутникам по столу - это хорошая манера, и любая женщина, хоть немного соображающая, знает, как заставить мужчину почувствовать себя самым мудрым, самым обаятельным и остроумным парнем, которого она когда-либо встречала. Но Амелия не льстила ему, а только допрашивала, прокладывая себе путь в его жизни и все более углубляясь в расспросы. Его военная служба, казалось, представляла для нее особый интерес. Леон сделал все возможное, чтобы обмануть ее, сказав, что он никогда не говорил о войне, добавив, что по его опыту любой человек, который это делал, был хвастуном, который почти наверняка лгал. - Если, конечно, он не поэт, - добавил он, надеясь, что она, как и многие молодые идеалистки, отвлечется мыслями об Уилфреде Оуэне, Зигфриде Сассуне и других Бардах войны.

Амелия, однако, ни на секунду не отвлеклась. Она была похожа на терьера, у которого в ноздрях пахнет особенно сочным кроликом. ‘Я слышала невероятную историю о том, как вы в одиночку сбили гигантский дирижабль. Скажите, это звучит так смело, неужели это правда?’

‘Мне это кажется совершенно невероятным, - сказал Леон. - Чертовски трудно сбить дирижабль, спросите любого пилота. А теперь я слишком много болтаю. Вы должны рассказать мне все, что происходит в Лондоне, что нового и интересного и так далее. Ева будет в восторге, если я передам ей какие-нибудь новости из дома.’

Леон говорил правду, до определенного момента. Сбить дирижабль пулеметным огнем действительно было чрезвычайно трудно, и это была одна из причин, почему он никогда не делал ничего подобного. И Еве действительно хотелось бы услышать о последних новинках в одежде, пьесах, романах и музыке, которые очаровывали лондонское общество.

Амелия, однако, не испытывала ничего подобного. - Да кому какое дело до дурацких платьев и еще более глупых книг? Я хочу услышать об этом дирижабле.’

Леон вздохнул. Это была не та тема, которую он собирался обсуждать, но как он мог избежать стальных объятий этой женщины, не будучи непростительно грубым? Он как раз обдумывал свой следующий шаг, когда услышал мужской голос, явно несколько хуже для вина, кричащий через стол.

- Послушай, Кортни, это правда, что у тебя есть кровный брат Масаи?’

Голос принадлежал новичку в Кении, который называл себя Квентином де Ланси и обладал манерами человека из высшего общества, хотя внешность его была далека от благородства. Он был полноват и склонен к покраснению и сильному потоотделению на жаре, из-за чего его редкие рыжевато-каштановые волосы влажными прядями лежали на бледной дряблой коже.

‘Что-то в этом роде, - уклончиво ответил Леон.

Когда он был девятнадцатилетним младшим лейтенантом третьего батальона Королевских африканских стрелков, его взводным сержантом был Масаи по имени Маниоро. Леон спас Маниоро жизнь в бою, и когда Леон был отдан под трибунал по сфабрикованному обвинению в трусости и дезертирстве, именно показания Маниоро спасли ему жизнь. Не было на свете человека, чью дружбу он ценил бы так высоко.

‘А имя енота? Бонго - что-то такое, вот что я слышал.- Несколько человек улыбнулись, одна из женщин захихикала. - Бонго из Бонго-Бонго-ленд, что?- добавил де Ланси, явно восхищенный собственным остроумием рапириста.

‘Меня звали М'Бого, - сказал Леон, и более мудрый или более трезвый человек, чем де Ланси, мог бы услышать нотки сдерживаемого гнева в его голосе.

‘Я спрашиваю, что это за имя?- настаивал де Ланси.

‘Это имя великого быка-буйвола. Он олицетворяет силу и боевой дух. Я считаю для себя честью получить его.’

Опять же, нужно быть дураком, чтобы не прислушаться к предостережению, содержащемуся в слове "сила и боевой дух", и снова де Ланси остался глух к нему. -Ну-ну, Кортни, - сказал он так, словно был голосом разума, а Леон-обыкновенным дураком. - ‘Я полагаю, что с этими людьми все в порядке, но давайте не будем притворяться, что они не более чем низшая раса. Один мой знакомый несколько месяцев назад был на севере, искал хорошее место, чтобы заняться сельским хозяйством. Остановившись на ночлег, он повесил рядом с палаткой керосиновую лампу. Следующее, что он помнил, было полдюжины ниггеров, выходящих из кустов, абсолютно голых, если не считать этих красных плащей, которые они носят.’

‘Это называется шука, - сказал Леон.

Глаза Амелии Кори-Портер, сидевшей рядом с ним, расширились, и она дышала чуть тяжелее, чувствуя, что мужчина рядом с ней готовится навязать свою власть, возможно, силой.

- Да, ну, как бы это ни называлось, бедняга был просто в ужасе, прямо в коричневых брюках, - сказал де Ланси. - Оказалось, негры просто хотели посидеть у его палатки, петухи тихонько покачивались на ветру, глазели на свет – мой приятель не знал, куда смотреть! Они никогда не видели ничего подобного, думали, что это звезда, запертая в бутылке.’

Леон осознал, что сжимает салфетку в правом кулаке, и увидел признаки неминуемого взрыва. "Держи себя в руках", - подумал он. Сосчитай до десяти. Нет смысла выставлять себя напоказ из-за одного болтливого идиота.

Он сознательно расслабил свое тело, к большому разочарованию Амелии, когда она почувствовала, что ее собственное предвкушение спадает.

‘Это правда, что первый взгляд на белого человека и его пожитки вызывает удивление, - сказал Леон как можно более глухо, надеясь закрыть эту тему и двигаться дальше.

‘Ну конечно, - сказал де Ланси, которому тоже не терпелось продлить волнующее ощущение того, что он находится в центре всеобщего внимания. - Эти люди не создали ничего, что хоть отдаленно можно было бы назвать цивилизацией.’

Леон нетерпеливо вздохнул. Черт возьми! Мне просто нужно поставить этого шута на место.

- У масаи нет ни небоскребов, ни самолетов, ни телефонов, это правда. Но они знают вещи, которые мы не можем даже начать понимать.’

- Тогда продолжайте, что за дела?’

‘Даже ребенок Масаи может целыми днями выслеживать бродячего зверя на открытой местности, - сказал Леон. - Они заметят слабые очертания следа слона на участке твердой, как камень, земли, где вы или я не увидели бы ничего, кроме грязи и камней, и точно определят животное, которому принадлежит отпечаток. Если солдаты Масаи, которыми я когда-то имел честь командовать, наткнутся на след вторгшегося военного отряда из другого племени, они сразу же узнают количество людей в отряде, время, прошедшее с тех пор, как они прошли, и место назначения, к которому они направлялись. И если вы сомневаетесь в способности африканского мозга, де Ланси, ответьте мне вот на что: на скольких языках вы говорите?’

- Спасибо, Кортни, я всегда находил английский короля вполне подходящим.’

- Значит, вы двое отстаете от огромного количества африканцев, которые говорят на трех языках, как само собой разумеющееся: на языке их племени; на языке франка, на котором говорят все в стране, частью которой является их племя; и на языке их колониальных хозяев. Так что тот самый масаи, который зовет меня М'Бого, вырос на языке Масаи. В молодости он поступил в Королевскую африканскую стрелковую школу, где солдаты говорили на Кисвахили, которым он быстро овладел. В последние годы он стал свободно владеть английским языком. Эти люди не ниггеры и не еноты, как вы их называете. Это гордая, благородная, воинственная раса, которая пасет свой скот на этих землях с незапамятных времен, и в своем собственном окружении они полностью соответствуют нам.’

-Хорошо сказано, - сказал невысокий мужчина с лысой головой и копной седых волос, глядя через стол сквозь очки в стальной оправе.

‘Ну, я все же считаю, что есть причина, по которой мы их хозяева, а они наши слуги, - настаивал де Ланси. ‘Они просто кучка бездельничающих дикарей, а мы - их начальники и умом, и телом.’

Отбросив возможность избить де Ланси до полусмерти, Леон размышлял, как преподать ему урок, который он так щедро заслужил, и теперь на него снизошло озарение. ‘Не хотите ли проверить это предположение?- спросил он.

- Ох ... - промурлыкала Амелия. ‘Это будет весело!’

- Как так?- спросил де Ланси, и впервые в его голосе прозвучала нотка осторожности, когда ему пришло в голову, что он, возможно, просто попал в ловушку.

Леон на мгновение задумался, придумывая способ втянуть де Ланси в это дело, но в то же время гарантируя ему окончательное унижение. - Держу пари, что один Масаи из моего поместья в Лусиме сможет обогнать троих белых, которых ты выставишь против него.’

‘В гонке, вы хотите сказать?’

‘В некотором роде. Вот что я имею в виду ... - Леон наклонился вперед, чтобы все могли его видеть и слышать. Он хотел, чтобы это стало достоянием общественности. - Через неделю мы снова встретимся на поле для игры в поло. Обвяжите веревкой все четыре стороны одного из полей. Соперники будут бегать по полю, вне этой веревки. Вы следите?"

‘Да, я так думаю, - сказал де Ланси. ‘Они все бегают по полю, и если белый человек выигрывает скачку, я выигрываю пари, а если твой негр выигрывает, то ты?’

Леон улыбнулся. - Вообще-то, это было бы слишком просто для Масаи. Они были бы оскорблены самой идеей и сказали бы, что один из их маленьких мальчиков или даже женщина, может выиграть.’

- Послушай, старина, ты говоришь так, словно ненавидишь свою расу.’

‘Я бы так не сказал. Я просто думаю, что ты либо хороший человек, либо нет, и цвет кожи тут ни при чем. Самым ужасным хулиганом и хвастуном, которого я когда-либо встречал, был белый человек.- Леон на мгновение замолчал и обвел взглядом сидевших за столом людей. А потом добавил: - заметьте, он был немец.’

Хмурые взгляды повернулись к улыбкам и смеху, и кто-то крикнул: «Я говорю, что случилось с этим ужасным гунном?

- В его грудь попала пуля из 470 Нитро Экспресс - охотничье ружье.’

‘И это сошло за вашу военную службу?- язвительно спросил де Ланси. - Полагаю, это лучше, чем ничего.’

Человек в очках в стальной оправе откашлялся. В его глазах было философское, почти печальное выражение, а губы кривились, как будто он слишком хорошо понимал несовершенство человека и краткость его жизни. Но тут же за столом воцарилась тишина. Это был Достопочтенный Хью Чолмонделей, третий Барон Деламер и бесспорный лидер белого населения Кении. Он был одним из первых британских поселенцев в британской Восточной Африке, владел двумя огромными поместьями и прославился тем, что потратил целое состояние, пытаясь наладить разведение крупного рогатого скота, овец и зерновых на своей ферме, сохраняя при этом дикую природу в обширных районах страны, которые он оставил нетронутыми. На спинке его стула лежала трость, потому что он хромал - результат того, что его растерзал лев. И все же в этих далеких глазах таилась настоящая сила.

- Джентльмены, джентльмены, давайте обойдемся без неприятностей, - сказал Деламер. ‘Я могу засвидетельствовать, что Кортни служил вместе со мной на протяжении всей войны, гоняясь за этим беснующимся немецким негодяем фон Леттовым взад и вперед по Восточной Африке. Возможно, Вам также будет интересно узнать, что миссис Кортни помогала нам в качестве штурмана и пилота самолета и была, по моей особой просьбе, награждена Военной медалью За мужество, проявленное под огнем. Кортни внесли свою лепту, даю вам слово.’

Леон слегка кивнул в знак благодарности. - Благодарю вас, сэр.’

‘Не думай об этом, дорогой мальчик. А теперь, прошу вас, расскажите нам о вашем Пари. Как вы знаете, я скорее разделяю ваше мнение о Масаи.’

Это тоже было известно всем британцам в Кении. Деламер даже строил свои дома из той же глины и соломы, что Масаи использовали для своих хижин. ‘Конечно, - продолжал он, - я утверждаю, что наша европейская цивилизация в целом более развита, чем африканская. Тем не менее, Масаи - прекрасный человек, и я могу даже положить гинею или две в банк, как только узнаю, на что ставлю. Кортни?’

‘Ну хорошо, - начал Леон. Спор о войне был полностью забыт, и по мере того, как он говорил, в воздухе чувствовалось растущее возбуждение. ‘Я предлагаю, чтобы три белых человека выступили в эстафете против одинокого Масаи. Один из них стартует рядом с ним, стартер выстрелит из своего пистолета, и они оба отправятся в обход поля. Белый человек бежит до тех пор, пока не сдается или Масаи не бросает его на колени.’

- Неужели это действительно произойдет, Кортни?- Спросила Джослин Хэй. - Поле для игры в поло должно быть в два раза больше футбольного поля. Это долгий путь вокруг.’

‘Возможно, и нет, - ответил Леон. ‘ ‘Я просто не хочу, чтобы кто-нибудь уходил с ходьбой. Это должен быть забег, который запущен".

- Справедливое замечание. Но я так понимаю, что ваши правила применимы и в обратном направлении. Другими словами, вы проиграете пари, если Масаи остановится первым или будет плестись.’

‘Конечно.’

- Понятно, и что дальше?’

- Тогда второй человек занимает место первого, при тех же условиях, затем третий. Мое Пари очень простое. Держу пари на пять тысяч фунтов, де Ланси, что когда последний из трех белых людей либо остановится, либо будет схвачен, Масаи все еще будет бежать.’

Кровь отхлынула от лица де Ланси, когда все взгляды устремились на него. - Послушай, Кортни, пять тысяч - это слишком много, - возразил он. ‘Скорее не по средствам, что ли?’

- Хорошо, - сказал Леон. Он задумчиво отхлебнул кларета, пытаясь подавить широкую улыбку, когда на него снизошло вдохновение. ‘Полагаю, ты не хочешь, чтобы я снял с тебя рубашку, а?’

‘Лучше бы ты этого не делал, старина.’

‘Но это именно то, что я хотел бы взять. Вот мое Пари. Если я проиграю, то не дам тебе пяти тысяч фунтов. Я дам тебе десять.’

Вокруг стола раздался вздох. Идина Хэй улыбнулась про себя. На десять тысяч фунтов, подаренных ей матерью, она купила машину, Слейны и платья, которыми так гордилась, получая их прямо от кутюрье Молине.

‘А если ты проиграешь, де Ланси, - продолжал Леон, - то отдашь мне рубашку и все остальное, что на тебе надето, и не получишь обратно, пока не пройдешь круг по полю для игры в поло.’

- Что ... бегать по полю? В моем праздничном костюме?- ахнул де Ланси, когда все остальные посетители ресторана мысленно представили его голым и бегущим. Хохот начал распространяться вокруг стола.

- Таким же голым, каким тебя сотворил Бог.’

- Он тебя поймал, де Ланси, - сказал Джосс Хэй, ухмыляясь от уха до уха. - Десять тысяч фунтов против рыси по полю, вы не можете сказать " нет " этому ... что это за великолепная фраза, которую вы придумали? О да, с твоим членом, мягко покачивающимся на ветру. Держу пари, что все белые женщины в Кении будут там, просто чтобы посмотреть на этот вид.’

Де Ланси понимал, что теперь его единственная надежда - это наглость. - Позвольте мне уточнить: вы ставите десять тысяч фунтов против того, что один уроженец Африки обгонит трех британских джентльменов?’

‘Абсолютно.’

- Понятно ... и последнее.- Де Ланси помолчал секунду, а потом спросил: - А твой парень тоже будет бегать голышом? Разве не так поступают туземцы?’

‘Думаю, что да, - ответил Леон. ‘Разве это проблема?’

- Боишься, что Масаи заставят тебя выглядеть маленьким, де Ланси?- спросил один человек под новые взрывы смеха.

‘Нет, конечно, нет. Просто думаю о дамах. Не хочу, чтобы они расстраивались.’

Когда несколько обедающих женщин посмотрели друг на друга, закатив глаза и слегка качая головой, Леон сделал предложение. ‘Вот что я тебе скажу: я дам парню пару шорт, чтобы он мог их надеть.’

Де Ланси оглядел сидящих за столом, зная, что его имя в колонии зависит от того, что он скажет дальше. Как человек, прыгающий в ледяную лужу, он собрался с духом, глубоко вздохнул и сделал решительный шаг: "В таком случае, Кортни, ты готов поспорить", - сказал он, когда раздались аплодисменты, заказали еще выпивки, и вечер начался всерьез.

Леон Кортни вышел из Великой войны с состоянием еще большим, чем представляли себе Амелия и Идина. Оказавшись однажды на грани нищеты, он нашел средства, чтобы купить одно из лучших поместий в Восточной Африке. Он назвал его Лусима, в честь матери Маниоро, чьи навыки целителя, советника и мистического провидца он глубоко ценил. Леон собирался последовать примеру Лорда Деламера, который сохранил большую часть своей земли нетронутой для использования в качестве природного заповедника, а остальное отдал сельскому хозяйству. Когда дело доходило до организации сафари-бизнеса, который привлекал бы богатых клиентов из Европы и Америки, Леон был в своей стихии, но сельское хозяйство было совсем другим делом. Он не мог не заметить, как много британских поселенцев потеряли все, что имели, пытаясь сочетать европейскую сельскохозяйственную технику с африканской землей, погодой и чумой. Поэтому он решил работать с зерном кенийской жизни, а не против него. Поэтому он заключил соглашение с Маниоро, по которому он и его большая семья могли свободно владеть всем поместьем Лусима, при условии, что они также пасли и ухаживали за скотом Леона наряду со своим собственным. Поскольку Масаи оценивали ценность человека не в деньгах, а в количестве его коров и детей, Леон платил своим людям предпочитаемой валютой. На каждые десять телят, рожденных от коров Леона, Масаи оставляли одного для себя.

У этой договоренности было несколько проблем с прорезыванием зубов. Масаи верили, что каждая корова на Земле принадлежит им, и, как следствие, чувствовали себя вполне вправе шуршать от не-Масаев. Они также питались кровью и молоком своих животных и таким образом поддерживали жизнь своего скота как можно дольше, вместо того чтобы отправлять его на бойню. Идея держать чужой скот до тех пор, пока его не заберут на продажу и не убьют, показалась странной даже Маниоро, привыкшему к британским обычаям за время службы в армии.

С другой стороны, предложение огромных площадей пастбищ и гарантированного увеличения стада его народа было слишком хорошим, чтобы отказаться от него. С годами он стал процветать, особенно после того, как увидел, сколько денег может принести его скот и как полезны деньги в мире, которым теперь управляют белые люди. Для Леона это тоже сработало идеально, так как его стада не страдали такими же болезнями, как у его собратьев-фермеров. Его пастухи-Масаи знали, какая земля была испорчена растениями, которые производили ядовитую пищу, или насекомыми, которые несли болезни, и поэтому они держались районов безопасной, сладкой травы. Они охраняли своих животных и животных Леона от львов и других хищников и хорошо питались кровью и молоком, которые брали у животных, которых пасли, - обычай, на который Леон закрывал глаза, как только понимал, что это не причиняет скоту никакого вреда.

Со временем Маниоро передал повседневное управление поместьем и его постройками своему родственнику Лойкоту, который на глазах Леона вырос из озорного мальчишки в молодого человека, достойного его доверия и уважения. Теперь Маниоро жил в деревне, где его вырастила мать. Он стоял на вершине горы Лонсоне, могучей каменной башни, возвышавшейся над равниной у восточного склона Великой Рифтовой долины, в одном из углов поместья Лусима. Через два дня после обеда в Слейнсе Леон поехал в горы. Он оставил "Роллс-Ройс" у подножия холма под охраной двух своих людей (их работа состояла в том, чтобы отпугивать любопытных животных, а не вороватых людей, потому что ни один человек, ценящий свою жизнь, не прикоснется к собственности М'бого и тем самым не навлечет на себя гнев Маниоро). Затем он двинулся по тропинке, которая зигзагами петляла по крутому склону, вспоминая, как он всегда делал, когда приезжал сюда, свое первое путешествие. Он был полуголоден и измучен жаждой, его ноги были в крови и волдырях, кожа содрана с пяток, раны были так сильны, а боль так сильна, что ему удалось подняться не более чем на пару сотен футов, прежде чем он упал, и остаток пути его несли на мушиле, или носилках, которые несли на плечах четверо мужчин.

Это было двадцать лет назад, но воспоминания о том времени и его первой встрече с Лусимой были так живы, словно прошли всего лишь дни, а не десятилетия. Он также помнил время, проведенное с Евой здесь, их тайное убежище от внешнего мира, любовь, которой они занимались, и время, когда они плавали в бассейне Шебы, Хрустальном святилище, расположенном под водопадом, который падал с вершины горы. Он улыбнулся, вспомнив, как она бросилась к нему по тропинке, не обращая внимания на обрывистый обрыв, упавший рядом с ней, и бросилась в его объятия. Он почувствовал, как напрягся, и не подъем заставил его сердце биться быстрее, а дыхание учащаться, когда он подумал о ее обнаженном теле, таком гибком и грациозном в воде, о ее ногах, сомкнутых вокруг его талии, и о ее мягких теплых губах, прижатых к его губам.

О, Ева, моя дорогая, моя любовь, ты была тогда так прекрасна, так нежна, так хрупка и в то же время так свирепа и сильна. А потом он улыбнулся про себя, подумав: -"И все же я предпочел бы заняться любовью с тобой, чем с любой другой женщиной на земле".

С тех пор они оба постарели, но сама гора осталась прежней. На нижних склонах тропинка была затенена рощами зонтичных акаций, чьи ветви, подобно спицам зонтика, расходились вверх и наружу от ствола, прежде чем ворваться в широкий, но практически плоский купол листьев на их вершине. Но по мере того, как он поднимался все выше, воздух остывал и становился влажным, почти как туман, а растения вокруг него становились все более пышными. На ветвях высоких деревьев, где орлы и ястребы устраивали свои гнезда, цвели яркие розовые и фиолетовые орхидеи. Леон наблюдал за птицами, кружащимися в бескрайнем безоблачном небе, осматривая кустарник далеко внизу в поисках каких-либо признаков добычи.

Когда он добрался до вершины, его встретила стайка маленьких детей, радостно ухмыляющихся и визжащих: "М'Бого! М'Бого! Молодая женщина, которая, как знал Леон, была одной из новых жен Маниоро, посмотрела на него с нескрываемым восхищением, ибо у масаи существовал обычай делить своих жен с дорогими гостями, но только в том случае, если жене нравился вид гостя, о котором шла речь. Последнее и решающее слово в этом вопросе принадлежало ей.

Когда Леон впервые познакомился с Маниоро, у него была только одна жена, потому что это было все, что позволяла армия. Она произвела на свет трех прекрасных сыновей и двух дочерей. Масаи, однако, были полигамны по традиции, и это было негласной частью его сделки, что Леон позволил им жить так, как они хотели на его земле. Преуспев, Маниоро обзавелся теперь четырьмя женами и дюжиной новых детей, и все они жили под присмотром его первой, старшей жены. Это всегда была процветающая община, жители которой были сыты и жили в прекрасно построенных хижинах. Когда Леон впервые прибыл туда, женщины были украшены великолепными украшениями из слоновой кости и торговыми бусами, а скот был жирным и гладким. Все это по-прежнему было правдой, но теперь Леон заметил пару керосиновых ламп и, расставленные снаружи самой большой и великолепной из всех хижин, неуместное зрелище - ротанговые стулья, расставленные вокруг стола со стеклянной столешницей.

Маниоро сидел в одном из кресел и пил бутылку светлого пива "Басс". Леон понял, что сейчас ему, должно быть, больше пятидесяти, и за эти годы он заметно прибавил в весе, что являлось наглядным доказательством его могущества и процветания. Однако в Маньоро не чувствовалось мягкости, и когда он встал, чтобы поприветствовать Леона, Масаи все еще был выше его.

- Я вижу тебя, Маниоро, мой брат, - сказал Леон на языке Масаи.

Лицо Маниоро расплылось в широкой улыбке. ‘И я вижу тебя, М'бого, и мое сердце поет от радости.’

Маниоро достал из металлической мусорной корзины бутылку пива, наполненную ледяной родниковой водой, и протянул ее Леону. Он с радостью согласился, потому что прогулка вызвала у него сильную жажду.

‘Ты единственный Масаи, которого я знаю, у которого всегда под рукой есть ящик светлого эля, - сказал Леон, беря холодную мокрую бутылку.

- Не один ящик, уверяю тебя, - ответил Маниоро. - Эту привычку я усвоил в армии. Это пиво подавали в сержантской столовой.- Он смачно причмокнул губами. ‘Это лучшее, что вы, англичане, привезли в Африку. Ваше здоровье!’

- Ваше здоровье!’

Двое мужчин подняли свои бутылки в взаимном приветствии, а затем некоторое время молча смаковали свои напитки. Через некоторое время они заговорили по-английски о своих женах и детях, и Леон почувствовал себя почти неловко из-за того, что в их компании был только один из них, хотя Маниоро очень хотелось услышать новости о сыне, которого, как он был уверен, родила Ева, и о близкой победе Шафран в конкуре.

‘А, у нее дух отца, вот у кого, - одобрительно сказал Маниоро, услышав, как Шафран отреагировала на поражение. ‘Я никогда не понимал, как ваши люди говорят о том, что они “хорошие неудачники”. Как может потеря быть хорошей? Почему человек должен гордиться тем, что он потерпел поражение? Мисс Шафран права, что чувствует гнев и стыд. Таким образом, она не совершит ошибку, проиграв во второй раз. Но ты должен гордиться ею, брат. Она будет такой же красивой, как ее мать, когда вырастет.’

‘Но не такая красивая, как девы масаи, а?- сказал Леон, зная непоколебимую веру Маниоро в превосходство женщин его племени над всеми остальными.

- Нет, это невозможно, - согласился Маниоро. ‘Но великая красавица среди своего народа, и с таким боевым духом в сердце ... поверь мне, М'Бого, чтобы завоевать ее сердце, нужен сильный мужчина.’

Затем они перешли к последним событиям в поместье Лусимы. Хотя он редко отваживался спускаться с вершины горы, а поместье занимало большую часть двухсот квадратных миль, Маниоро по-прежнему знал все, что там происходило, и Леону никогда не было нужды наказывать кого-либо из пастухов. В крайне редких случаях, когда кто-то из них делал что-то не так, Маниоро уже сам разбирался с этим делом, прежде чем Леон даже слышал об этом.

‘Итак, Бвана, что привело тебя сюда сегодня?- Спросил Маниоро, называя Леона "господин" не из раболепия, а из уважения.

‘Я пришел к тебе с просьбой, которая, надеюсь, заинтересует тебя, - сказал Леон. - Два дня назад я обедал у Бваны Хэя и разговаривал с человеком по имени де Ланси. Он пренебрежительно относился к Масаи. Он сказал, что они были меньшими людьми, чем его собственное белое племя.’

‘Тогда этот человек не более чем бабуин, причем очень глупый бабуин. Он должен считать, что ему повезло, что я не слышал, как он произнес эти слова.’

‘Конечно, должен, - согласился Леон. - Однако я знаю правду. Поэтому я заверил его, что мои братья Масаи были гордыми воинами, которые правили этой страной с незапамятных времен, и предложил способ, которым я мог бы доказать их силу.’

Маниоро усмехнулся. - Будет ли драка? Прошло слишком много времени с тех пор, как мой ассегай пробовал кровь. Он все время стонет мне: "Дай мне крови, потому что я хочу пить!”’

Леон с трудом сдержал смех, приняв позу возмущения такими бунтарскими настроениями. - Сержант Маниоро! Разве ты забыл клятву, которую дал, защищая мой народ? Ты стал мятежным Нанди, скользящим, как змея по грязи?’

Широкие плечи Маниоро с сожалением передернулись. ‘Ты прав, М'Бого, я дал слово и буду его сдерживать. Но, пожалуйста, никогда не сравнивай меня с Нанди, даже в шутку. Они -самые низкие люди на всей Земле.’

- Прошу прощения, - сказал Леон, вспомнив, что именно стрела Нанди, застрявшая в ноге Маниоро, впервые привела его сюда, к Лусиме. ‘Но позвольте заверить вас, что ни вы, ни кто-либо из ваших людей не будет призван сражаться с кем бы то ни было. Морани будут держать свои клинки в ножнах. Все, что мне нужно, - это человек, который умеет бегать.’

Леон начал объяснять, что у него на уме. Но реакция Маниоро оказалась совсем не такой, как он ожидал. Этот вызов отнюдь не позабавил его, но еще меньше воодушевил, и он, казалось, обиделся.

- М'Бого, прости меня, но я оскорблен до глубины души. Почему вы выставили только трех белых против одного Масаи? Это слишком просто. Десять - это скорее соревнование, а может быть, и двадцать.’

- Теперь ты оскорбляешь мой народ, Маниоро. Не все мы слабы или лишены выносливости. Я нес тебя на спине тридцать миль до этой самой горы, когда ты был слишком тяжело ранен, чтобы идти пешком.’

Маниоро кивнул. ‘Это правда. Но ты не такой, как другие. Ты обладаешь силой самого буйвола. Вот почему мой народ считает тебя равным нам.’

‘Я горжусь этой честью, - ответил Леон. ‘Вот почему я бросил этот вызов, чтобы Масаи получили должное уважение.’

‘Может быть, на один день,- сказал Маниоро, и внезапно Леон услышал голос гордого человека, чей народ был низведен до положения второго сорта в своей собственной стране. ‘Но это лучше, чем вообще никаких дней. Кого найдет де Ланси, чтобы выступить против моего человека?’

‘Никого не надо бояться, но кое-кого надо уважать, - ответил Леон. - Де Ланси уже объявил об этом. Он соберет довольно крутых клиентов, не беспокойся об этом. Мы не все бездельники из счастливой долины, ты же знаешь.’

- Ты говоришь, что потеряешь десять тысяч фунтов, если человек Де Ланси победит?’

‘Да.’

‘Так что, если мой человек выиграет, он сэкономит вам эту сумму. Он сделает всю работу. Разве он не должен получить некоторую награду за свои усилия?’

Леон внутренне поморщился. Брат или не брат, Маниоро всегда был полон решимости выжать максимум из любых переговоров. - Верно подмечено, - согласился он. ‘Что ты предлагаешь?’

- Человек, совершивший великий подвиг, должен иметь жену, чтобы отметить свой триумф.’

- К сожалению, я не могу предоставить одну из них.’

- Тогда дай ему скот, с помощью которого он привлечет невесту и заставит ее отца подумать: “Этот человек заслуживает того, чтобы рядом с ним была моя дочь.”’

- Хорошо, я подарю ему быка и трех коров ... - по лицу Маниоро Леон понял, что предложение, которое он считал слишком щедрым, каким-то образом не оправдало его ожиданий. А потом ему пришло в голову, и он удивился, как он мог быть таким глупым, когда сказал: "И бык, и пять коров тебе тоже, хотя, видит Бог, твои стада уже так сильны, что ты не заметишь еще нескольких.’

Маниоро радостно улыбнулся - и от этого предложения, и от того, что Леон понял, что оно должно быть сделано. - Ах, М'Бого, Масаи всегда замечают новую корову. Ты, как никто другой, должен это знать!’

‘Итак, могу я рассчитывать, что ты приведешь одного из своих лучших людей на поле для игры в поло?’

‘Вы можете рассчитывать, что я приведу с собой человека. И ты можешь рассчитывать на то, что он выиграет твою ставку. Но будет ли он моим шафером, этого я сказать не могу. Мои лучшие могут почувствовать, что этот вызов слишком легок. Но не бойся, М'Бого, твои деньги в безопасности ... и мои пять коров и мой бык тоже. А теперь пойдем со мной. Ты же знаешь, что здесь есть кто-то еще, кто будет бушевать как гром, если ты уйдешь, не увидев ее.’

‘Ты же знаешь, что я бы никогда не мечтал об этом".

‘Потом …’

Как императрица на троне, Лусима Мама сидела на стуле, вырезанном в пне того, что когда-то было высоким деревом. Увидев Леона, она встала, и на ее лице появилась нежная материнская улыбка, потому что с тех пор, как Леон спас жизнь ее сыну Маниоро, он стал и для нее сыном.

Леон не знал точного возраста Лусимы, но ей никак не могло быть меньше семидесяти, и, вероятно, она была намного старше. Двадцать лет назад она казалась совершенно невосприимчивой к течению времени, но даже ее колдовство не могло вечно держать ее в страхе. Теперь ее волосы были белыми, обнаженные груди немного обвисли и стали менее полными, чем когда-то, а татуированный живот стал чуть мягче, кожа напоминала креповую бумагу. Но она держалась так же высоко и прямо, как всегда, ее походка все еще обладала кошачьей грацией, и хотя вокруг ее темных глаз появились морщинки, их пристальный взгляд все еще мог смотреть прямо сквозь Леона, в самые глубины его души.

Чувство глубокого покоя и безопасности охватило его, как всегда, когда он встречался с Лусимой. Быть рядом с ней было все равно, что войти в святилище, место, где он всегда был в безопасности и заботился о ней, и он ответил ей улыбкой с теплым и открытым сердцем. Он протянул руки, чтобы обнять ее.

А потом он увидел, как что-то мелькнуло в глазах Лусимы, и она остановилась, приближаясь к нему. Все в ее позе и выражении лица напряглось, как будто она внезапно осознала опасность: как будто дьявол пересек ее путь, и что-то злое кралось среди деревьев, ожидая нападения.

‘А что это такое?- спросил Леон, встревоженный переменой, произошедшей с Лусимой, и сознавая, что это произошло, когда ее глаза были сосредоточены на нем.

‘Это ... это пустяки, дитя. Лусима выдавила из себя слабую улыбку. - Иди сюда, дай мне тебя обнять.’

Леон сдержался. - Что-то случилось. Ты что-то видела. Я знаю, что ты это сделала.- Он помолчал, собираясь с духом, словно был еще мальчишкой, а не взрослым мужчиной на пике своих сил. ‘Ты никогда не обманывала меня, Лусима мама. Никогда. Но я боюсь, что сейчас ты обманываешь меня.’

Лусима опустила руки, плечи ее поникли, и когда она снова посмотрела на него, годы, казалось, были написаны на ее лице. - О, дитя мое, - тихо сказала она, мягко качая головой. - Ты подвергнешься жестокому испытанию. Ты познаешь такую боль, какой никогда раньше не испытывал. Будут времена, когда ты не будешь верить, что сможешь пережить это, времена, когда ты будешь молиться об освобождении смерти. Но ты должен мне поверить ... - она взяла Леона за руки и посмотрела на него лихорадочным, умоляющим взглядом. - однажды ты обретешь покой, счастье и радость.’

‘Но у меня уже есть все это! - Воскликнул Леон. ‘Ты хочешь сказать, что их у меня отберут? Как же так? Скажи мне, ради Бога ... что будет дальше?’

‘Я не могу тебе сказать. Это не в моей власти. Мои видения приходят ко мне загадками и полу-сформированными образами. Я вижу, что надвигается буря. Я вижу кинжал в твоем сердце. Но ты выживешь, это я тебе обещаю.’

‘Но Ева ... и Шафран ... и ребенок. А как же они?’

‘Действительно, я не знаю. Я вижу кровь. Я чувствую в тебе огромную пустоту. Лучше бы я этого не делала. Жаль, что я не могла солгать тебе. Но я не могу обмануть тебя, М'бого, и не могу отрицать этого. Я вижу кровь.’

Следующие несколько дней Леон провел со скрученным желудком и постоянным чувством подавленного беспокойства, которое тянуло его, как собаку на поводке, когда он изо всех сил старался не думать о том, что Лусима намекает на катастрофу. Он не сомневался ни в том, что она говорит совершенно серьезно, ни в том, что в ее словах есть доля правды, потому что в прошлом она слишком часто оказывалась права, чтобы теперь сомневаться в ее силах. Однако опыт научил его, что он ничего не может сделать, чтобы изменить то, что уготовила ему судьба. Так что не было никакого смысла беспокоиться о вещах, которые он не мог контролировать. И все же, когда Ева сообщила, что у нее кружится голова, он настоял на том, чтобы отвезти ее к доктору Томпсону.

До войны доктор Гектор Томпсон (чтобы дать ему его настоящий титул) и его жена оказывали медицинскую помощь эмигрантам практически в одиночку. Однако с тех пор для ухода за белой общиной была создана Европейская больница, и Томпсоны переехали на полустанок, ведя небольшую общую практику на севере страны. Док, добродушный, ободряющий шотландец с пышной седой шевелюрой и аккуратно подстриженной бородкой, измерил Еве давление и пробормотал: "Хм, сто тридцать пять против восьмидесяти пяти, немного завышено. Скажите, дорогая, у вас были какие-нибудь другие симптомы, кроме головокружения? Головные боли, например, или помутнение зрения?’

- Нет, - ответила Ева.

‘Не почувствовал тошноты или рвоты?’

‘Нет, с тех пор как прошла утренняя тошнота, но это было пару месяцев назад.’

Доктор на мгновение задумался. ‘В прошлом у тебя были проблемы с беременностью, и мы не хотим потерять этого ребенка. С другой стороны, мы живем на гораздо большей высоте, чем наши британские тела, и в тропическом климате, поэтому есть много причин, по которым вы можете чувствовать себя не в своей тарелке. Я советую много отдыхать и не делать больших усилий. А еще я дам тебе аспирин. Возьмите два, если вы чувствуете головную боль или тошноту, и если симптомы сохраняются более часа или двух, свяжитесь с нами. Не беспокойтесь о том, чтобы вызвать меня посреди ночи. Вот для чего я здесь.’

Пари с де Ланси, которое Леон считал таким важным, теперь казалось совершенно неуместным. ‘Я позвоню ему и скажу, что все отменяется, - сказал он Еве, когда они вернулись домой после визита к доктору Томпсону. ‘Если он заставит меня лишиться денег, так тому и быть. Главное - остаться здесь с тобой и убедиться, что с тобой все в порядке.’

‘Но со мной все в порядке, - настаивала она. ‘Я почувствовал легкое головокружение, вот и все, и вы слышали, что сказал доктор Томпсон, вероятно, это была просто горная болезнь. Я хочу, чтобы ты выиграл пари. И я хочу быть там, чтобы увидеть, как ты победишь.’

- Ни в коем случае !- Настаивал Леон. - Тебе не полагается делать больших усилий, так сказал сам доктор.’

- Быть пассажиром по дороге в поло-клуб-это не слишком утомительно, да и сидеть в удобном кресле в тени, когда я туда добираюсь, тоже. В любом случае, как вы думаете, где будут Томпсоны в этот великий день? Наблюдая за гонкой, точно так же, как и все остальные на много миль вокруг. Так что, если я вдруг почувствую себя немного плохо, это будет самое лучшее место. Не так ли?’

Леон не мог оспорить логику жены. Итак, на седьмое утро после ужина в Слэйнсе он, Ева и шафран, которые подпрыгивали от возбуждения при мысли об этом событии, выехали еще до рассвета и поехали сквозь прохладный утренний туман в поло-клуб долины Ванджохи. Лойкот следовал за ними, ведя один из грузовиков поместья, заполненный всем необходимым для семьи, чтобы провести день, и как можно большим количеством прислуги и персонала поместья, которые могли втиснуться в кабину и грузовой отсек или просто держаться снаружи автомобиля.

Казалось, вся страна пришла в движение. Фермы и предприятия стояли покинутые как их менеджерами, так и рабочими. Магазины и рестораны вывесили на своих витринах таблички "Закрыто". Многие повара и лавочники, однако, просто перенесли свои операции в поло-клуб, где импровизированный рынок вырос как гриб, с лотками, торгующими зонтиками, складными стульями и бутылками шипучки, рядом с ямами, где разжигали костры, когда целые овцы и большие куски говядины вращались на вертелах, а отбивные и сосиски шипели на сковородках.

Это были не просто колонисты, которые приехали, чтобы засвидетельствовать зрелище. Как только до местного кенийского населения дошла весть о том, что кто – то из их числа решил сразиться с белыми хозяевами, племенная вражда была отброшена, по крайней мере на время, и половина страны, мужчины и женщины племен Масаи, кикуйю, Лухья и меру, казалось, пришли в движение пешком, на повозках, автобусах или любым другим способом, который они могли найти, чтобы присоединиться к карнавалу.

Поселенцы выстроились вдоль одной стороны поля для игры в поло, вокруг которого должны были состояться скачки, перед зданием клуба, а коренные кенийцы расположились напротив них на противоположной стороне. Само поле оставалось пустым, так что соперников можно было видеть в любое время, чтобы предотвратить любую возможность мошенничества. Руководители команд оставались в центре поля, а те из белых бегунов, которые все еще ждали своей очереди, чтобы принять участие в соревнованиях. Майор Бретт исполнял обязанности судьи, в то время как дюжина африканских полицейских констеблей, выстроившихся вокруг площадки под присмотром одного белого сержанта, выполняла двойную задачу-сообщать о любых нарушениях правил честной игры, а также следить за порядком в толпе.

- Буду откровенен, Кортни, я не совсем доволен всей этой болтовней, которую вызвало твое проклятое Пари, - сказал майор Бретт Леону вскоре после того, как он, Ева и Шафран прибыли в клуб.

‘Я и не предполагал, что будет такая явка, - ответил Леон.

‘Ну, может быть, и так. Я честный человек, должен быть в моем положении, поэтому я признаю, что вы не могли разумно ожидать такого уровня общественного интереса в частном пари между двумя джентльменами за обедом.’

‘Точно.’

- Тем не менее, я предвижу возможность значительных волнений, когда туземец будет побежден. Джон Масаи - человек вспыльчивый, особенно если у него в руках алкоголь. Я, конечно, запретил продажу местным жителям, но не сомневаюсь, что они найдут способ выпить пару стаканчиков. И если они думают, что мы каким-то образом сговорились сделать так, чтобы их парень проиграл, ну, я просто надеюсь, что у вас не будет ничего серьезного на совести, когда день закончится, вот и все, что я могу сказать.’

На секунду Леону вдруг показалось, что кровь, о которой говорила Лусима, может принадлежать зрителям. Он был потрясен, осознав, что почувствовал облегчение от такой возможности. Это было почти как отсрочка для его семьи.

Майор Бретт истолковал молчание Леона как отказ от какой-либо ответственности.

‘Ради Бога, дружище, неужели ты думаешь, что трое англичан не могут победить одного туземца?’

Этот вопрос вернул мысли Леона в настоящее. - Я бы вряд ли поставил десять тысяч фунтов, майор, если бы не думал, что Масаи выиграют.’

Бретт неодобрительно покачал головой. ‘У меня не так уж много времени для де Ланси. Он производит на меня впечатление вышибалы, а вовсе не Пукки. Но он прав, когда говорит, что ты любишь черного человека больше, чем свою собственную расу. Я бы не стал выражаться так категорично. Но в его словах есть смысл.’

Майор вынул трубку, набил ее табаком, затушил, поднес спичку к миске и стал пыхтеть, подбадривая горящий табак. Леон оглядывался по сторонам, пытаясь разглядеть Маниоро, но первыми появились его конкуренты.

- Кстати, о дьяволе, - сказала Бретт, глядя мимо Леона. - Приехал де Ланси. Судя по всему, с ним была и его команда.’

Леон обернулся и, конечно же, увидел де Ланси, уже раскрасневшегося и вспотевшего, хотя солнце едва начало прогонять облака, которые обычно висели над долиной в начале дня. Позади него стояли трое мужчин, одетые в различные комбинации теннисных туфель, ботинок, шорт, жилетов, рубашек, шарфов и крикетных джемперов. У пары были настоящие беговые шипы, свисающие со шнурков, завязанных вокруг их шей. Один был одет в джемпер с темно-синими полосками вокруг V-образного выреза и талии и буквами "УАК", увенчанными лавровым венком на груди. На другом был почти такой же джемпер, только полоски были бледно-голубые, а буквы на груди - "КУАК". Леон был знаком с традиционным соперничеством между темно-синими и светло-синими: эти двое были Оксфордцами и Кембриджцами, и в этом случае буквы " ОАК "наверняка означали" Университетский легкоатлетический клуб".

Никогда не знаешь, может, они просто прыгуны в длину или метатели копья, подумал он, подбадривая себя, когда де Ланси протянул влажную ладонь и подарил Леону одно из самых мягких рукопожатий, которые он когда-либо испытывал. - Доброе утро, Кортни, надеюсь, ты принес леденцы, - сказал де Ланси. ‘Я набрал такую хорошую команду, какую только можно найти к югу от Суэца. Не хочешь ли быть представленным?’

‘Конечно, - сказал Леон.

- Правильно-Хо! Ну, во-первых, я хотел бы познакомить вас с Джонти Сопвит, хотя все называют его “Кэмел”, ну, вы знаете, после истребителя.’

Леон кивнул. - Да, даже мы, африканцы осведомлены о Сопвиче Кэмеле. Приятно познакомиться, Сопвит.’

Он обменялся рукопожатиями, на этот раз более крепкими. Сопвит был бледнокожим, рыжеволосым и голубоглазым. Он был высоким и мускулистым, с длинными ногами и бочкообразной грудью, что говорило о хорошей походке, с сердцем и легкими, чтобы поддерживать ее. На вид ему было лет двадцать пять-двадцать пять, достаточно молодой, чтобы пропустить войну, но в расцвете сил для спортсмена. ‘Я вижу, вы из Оксфорда.’

- Да, сэр. Бегал в университетской команде все три года, что я там был.’

‘Что это было за событие?’

‘Я довольно приличный полу-милерист, несколько раз выступал на "три-А", дважды выходил в финал.’

Так что вы достаточно хороши, чтобы выйти в финал любительской ассоциации легкой атлетики, соревнуясь за звание чемпиона Великобритании. Неудивительно, что де Ланси выглядит таким самоуверенным, подумал Леон.

‘А это доктор Хьюго Берчиналл, - гордо сказал де Ланси, когда мужчина в светло-голубом джемпере протянул ему руку. - Берчиналл работает в европейской больнице – его специальностью был спринт в Кембридже.’

- Доброе утро, доктор, - сказал Леон, оценивающе глядя на Берчиналла. Как и подобает специалисту по самому длинному из спринтов, Берчиналл был немного ниже Сопвита, но более мощного телосложения, тяжелее в бедрах и плечах. У него были короткие темные волосы и смуглая кожа, так что он казался более задумчивым, почти угрожающим, чем его более мальчишеский товарищ по команде.

На лице Де Ланси появилась ухмылка, как бы намекающая на то, что, начав знакомство с двумя прославленными спортсменами, он оставил самых лучших напоследок. - Теперь последний член нашей команды. Я признаю, что он не англичанин, но он белый, и очень горд, что было, я думаю, вы согласитесь, существенным элементом нашего Пари. Итак, Кортни, позвольте представить вам джентльмена, который недавно прибыл в Кению в поисках возможностей стать фермером, Мистера – или, лучше сказать, Минхеера – Хенни Ван Дорна. Он, как и ты, старина, немного коренной африканец.’

Ван Доорн не пожал Леону руку. ‘Вы родственник этого ублюдка Шона Кортни?- сказал он со своим гортанным африкаанерским акцентом.

- Дальний родственник, а что?’

- Потому что я потерял большую часть своей семьи в войне с англичанами, вот почему.’

Леон знал, что он имеет в виду англо-бурскую войну, а не недавний конфликт.

‘Мой отец погиб, сражаясь с такими людьми, как генерал Кортни, - продолжал ван Доорн. - Моя мать и младший брат погибли в концлагере Блумфонтейн. Теперь у меня нет семьи. Нет даже дальних родственников.’

‘Мне очень жаль, что ваша семья так страдала, - сказал Леон. - Но я родился в Египте. Мой отец зарабатывал деньги, торгуя вверх и вниз по Нилу, и когда он пошел на войну, это было против Махди в Хартуме. Мы не принимали никакого участия в том, что произошло в Южной Африке.’

‘У тебя здесь большое поместье, да?’

‘Да.’

- У нас была небольшая ферма в Кляйн-плаасе. Это было на Хайвельде, на высоте шестнадцати сотен метров, не намного ниже, чем здесь. Каждый день я ходил в школу пешком, шесть километров туда, шесть километров обратно. Каждый день. Но большую часть времени я не ходил пешком, потому что если я шел, то должен был начать до восхода солнца, а мне не нравилось идти через вельд в темноте, со всеми этими дикими животными, которые только и ждали, чтобы съесть маленького Хенни на завтрак. Поэтому я оставался в постели до самого рассвета. Но теперь у меня есть проблема, потому что если я опоздаю в школу, мой учитель будет бить меня, а когда я вернусь домой, мой отец будет бить меня еще сильнее. Поэтому я должен бежать в школу. Каждый день. Шесть километров туда и шесть километров обратно. На высоте шестнадцати сотен метров. Так что, может быть, этот твой кафир сумеет одолеть этих руинекских англичан. Но поверь мне, Кортни, он не сможет победить меня.’

Леон не мог отрицать, что де Ланси собрал сильное трио, чтобы выиграть для него десять тысяч фунтов. Но где же Маниоро и человек, которого он привел в качестве противника де Ланси?

Леон огляделся, оглядывая толпу в поисках двух высоких, властных Масаев, которых он ожидал увидеть шагающими к нему. Затем он услышал голос, кричащий через поле для игры в поло: "М'Бого! Леон обернулся и увидел Маниоро, появившегося со стороны туземцев. По своему обыкновению, отправляясь в мир белых людей, он приколол к своей красной охристой Шуке полковой значок Африканских Королевских винтовок. Значок был начищен так ярко, словно ротный сержант Маниоро вышел на плац, а под ним красовались многочисленные медали За отвагу, боевые действия против врага и долгую службу. Послание было очень ясным: я служил Британской империи с честью и отличием и заслуживаю уважения.

Леон уже собирался выкрикнуть свое приветствие, но вдруг замер, ошарашенный. Ибо Маниоро не сопровождал гордый воин-морани, который заслужил право считаться истинным человеком Масаи, убив льва, не имея ничего, кроме ассегая, чтобы защитить его. Вместо него была миниатюрная фигурка, которой едва ли могло быть двадцать, если это так. Он был намного ниже любого нормального Масаи, и блестящая макушка его бритой головы едва доставала Маниоро до плеча. И хотя Масаи, как правило, были выше и гораздо стройнее типичных европейцев, этот совершенно невпечатляющий экземпляр был не столько худым, сколько тощим, что особенно бросалось в глаза из-за абсурдно больших британских армейских шорт, по-видимому, одолженных ему Маниоро, которые были завязаны вокруг его талии веревкой и свисали до середины его похожих на ветки икр. Это невероятное одеяние развевалось вокруг него, когда он шел, так что он был похож на маленького ребенка, который нарядился в старые бабушкины шаровары.

- Я вижу тебя, Маниоро, - ответил Леон и, не скрывая раздражения в голосе, сказал по-английски: - Ты обещал мне хорошего человека.’

Маниоро оглянулся на него и решительно сказал: "Нет, я не обещал, брат. - Потребовал ты. И я говорил тебе, что мои лучшие люди сочтут этот вызов ниже своего достоинства. Итак, я дал вам бегуна, и Бвана де Ланси может решить, хочет ли он участвовать в гонке против него или нет.’

‘Вряд ли он откажется, не так ли?- многозначительно сказал Леон.

‘Значит, мне забрать его отсюда? Вы можете отказаться от пари, если хотите.’

Леон заставил себя не торопиться и успокоился, прежде чем они с Маниоро загнали друг друга в угол, из которого не могли выбраться.

‘Хорошо, тогда вам лучше представить нас друг другу.’

Маниоро повернулся к Масаи и сказал: - М'Бого, это Симел. Он сын одной из моих сестер. Симел, засвидетельствуй свое почтение моему брату М'Бого. Когда ты бежишь за ним, ты бежишь и за мной, и за всеми нашими людьми. Не подведите нас.’

- Я вижу тебя, Симел, - сказал Леон.

‘Я вижу тебя, М'бого, и обещаю тебе, что буду бежать, как ветер по траве, который дует весь день, не переставая.’

"Да, возможно", - подумал Леон. Потому что, присмотревшись повнимательнее, он увидел, что у парня плоский, мускулистый живот, спрятанный за нелепо затянутым поясом шорт. И он определенно казался здоровым. Он стоял с прямой спиной, как гвардеец, и глаза его светились жизнью и юношеским оптимизмом. Ну что ж, теперь уже ничего не поделаешь. Лучше познакомь его с оппозицией.

Леон проводил Симела до той части поля для игры в поло, где де Ланси разбил свой лагерь. Была сооружена большая палатка, внутри которой стояли две походные кровати, на которых бегуны могли отдохнуть перед тренировкой или прийти в себя после нее. Там стояли шезлонги для де Ланси и его дружков – насколько мог судить Леон, это была довольно шумная толпа аферистов и переводчиков – и женщин, которых они привезли с собой. Постоянный поток носильщиков привозил ящики с шампанским и "Таскером", первым в Кении сортом местного пива. Костер был наготове, чтобы накормить всю компанию противника. Большой железный чайник уже закипал, и запах сосисок, шипевших на гриле,- все это происходило под контролем пары тотошек, - наводил на мысль, что готовится поздний, но сытный завтрак.

Его внимание привлекло женское лицо, которое Леон едва узнал. Ему потребовалась секунда, чтобы сообразить, что это Амелия Кори-Портер, его компаньонка по обеду неделю назад. Он вежливо помахал ей рукой, но она демонстративно не помахала в ответ. Леон усмехнулся про себя: в аду нет ярости, а? Честно говоря, я не проявил к ней никакого интереса, и теперь она разбивает свою палатку в лагере де Ланси. По крайней мере, ее будут хорошо кормить.

‘А вот и мой человек, - сказал Леон, отыскав де Ланси. Он практически видел, как работают шестеренки в мозгу другого человека, когда тот пытался решить, не было ли это какой-то подставой. Симел улыбался де Ланси дружелюбно и беззлобно. Он был настолько миниатюрен, что трое его соперников, которые теперь выходили из разных уголков лагеря, чтобы выяснить, с чем они столкнулись, выглядели как чемпионы боксеров среднего веса против неподготовленных летунов.

Де Ланси в последний раз оглядел Симела, не увидел никакой угрозы и сказал: Ты в деле.’

Джонти Сопвит бегал достаточно долго, чтобы знать, что хорошие спортсмены бывают всех форм и размеров. Этот маленький Масаи был похож на бегуна на длинные дистанции. Он сказал об этом Хьюго Берчиналлу, и тот согласился. - По-моему, это классический нилотский эктоморф. Это значит худой, верблюд’ - добавил он, зная, что Сопвит изучал земельное хозяйство и вряд ли знаком с физиологической терминологией. - Их легкая масса тела выделяет тепло быстрее, чем более крепкий парень вроде меня. Кроме того, это помогает им бегать на большие расстояния, потому что они не перегреваются, как это делаем мы, как кипящий двигатель автомобиля.’

‘Тогда нам лучше сделать это как можно скорее, - сказала Сопвит. ‘Я собираюсь выжать его изо всех сил. Затем он должен решить, будет ли он соответствовать мне или нет. Если он этого не сделает, то сильно отстанет. Если он пойдет со мной, я думаю, что смогу выжать из него всю силу, как я сделал это с Бобби Снеллингом в Университетском матче 21-го года, помнишь?’

- Конечно, знаю. Милый старый Снеллер держался за фалды твоего пальто до самого последнего поворота, а потом ты снова пнул его ногой, и он чуть не рухнул на пол. У бедняги просто не осталось ни грамма энергии.’

‘Именно. Теперь, я думаю, я хорош для довольно резкой мили, по крайней мере. Поэтому я собираюсь отдать ему абсолютно все и передать вам, когда почувствую, что начинаю слабеть.’

‘А потом я приду и заберу его. Хорошая работа, верблюд. Это чертовски разумный план.’

‘Так давай сделаем это сами, а? Нельзя сказать, что два хороших университетских парня нуждались в помощи от Хой-поллоя.’

‘Нет, конечно, не можем.

Высокая белокожая фигура Джонти Сопвита стояла на стартовой линии рядом с миниатюрным Симелом. Они пожали друг другу руки, и Сопвит сказал: "Удачи, старина", - потому что это было сделано, чтобы относиться к своим противникам с хорошими манерами и уважением, даже если вы намеревались втереть их в Красную Африканскую землю.

Стартер выстрелил из пистолета, и двое мужчин двинулись под громкие одобрительные возгласы местных кенийцев по одну сторону поля для игры в поло, и поселенцев - по другую. Как и было обещано, Джонти Сопвит начал с убийственной быстротой. Познакомившись с Леоном Кортни, он преуменьшил свои достижения, так как два года назад у него были очень хорошие шансы попасть в сборную Англии на парижские Олимпийские игры, но из-за сильно вывихнутого колена он не смог участвовать в соревнованиях. Таким образом, у Сопвита были все основания полагать, что он сможет победить Симела и довольно быстро выполнить свою работу.

Несколько секунд Симел старался не отставать от человека, чьи волосы были цвета цветов огненного дерева. Но потом он вспомнил слова, которые сказал ему Маниоро, когда они шли к старту. ‘Не пытайся участвовать в гонках ни с кем из них. Просто беги. И продолжай бежать. Подумай про себя: "Я бегу обратно на гору Лонсоне, чтобы увидеть маму Лусиму, и поэтому я должен бежать весь день.” Но не позволяй белым людям заставить тебя бежать быстрее или медленнее, чем ты хочешь. Ты, должно быть, антилопа гну, а не гепард. Просто беги.’

Теперь Симел понял смысл слов Маниоро. Этот человек, который так вежливо представился, пытался соблазнить его бежать быстро, как гепард. Но гепард не мог долго бежать на максимальной скорости. Если он не ловил свою жертву в течение нескольких секунд, то останавливался, набирался сил и через некоторое время делал еще одну попытку. Антилопа гну, напротив, продолжала двигаться, бегая весь день со своими братьями и сестрами от одного горизонта к другому.

"Теперь я буду гну",- подумал Симел и сбросил скорость с почти спринтерской дистанции, с которой начинал, и перешел на явно легкую скачущую походку, его ноги перескакивали с одной ступеньки на другую легко, как копыта антилопы, а руки были высоко подняты к груди.

Через несколько секунд между двумя бегунами образовалась брешь в пять ярдов. Она стала шире, ярдов на десять, потом на двадцать. Аплодисменты на белых трибунах стали громче. В лагере де Ланси все прихлебатели хлопали его по спине, а женщины подбадривали Джонти Сопвит.

"Этот человек даже лучше, чем говорит", - подумал Леон. Шаг Сопвита был гораздо длиннее и мощнее, чем у Саймела, как у жеребца на галопе.

Хьюго Берчиналл уже разогревался. Они идут на быстрое убийство - человек на средней дистанции ломает его, а затем спринтер сбивает его. Хорошая тактика. Они могут просто сработать.

Леон посмотрел на Маниоро. Он пристально смотрел на Симела, ничем не выдавая своих эмоций.

- Ты видишь, что он делает?- сказал Леон, глядя в сторону Сопвита, который проделал брешь ярдов в пятьдесят.

‘Конечно.’

‘И это сработает?’

Маниоро посмотрел на двух бегунов, вышедших на поле, потом перевел взгляд на Берчиналла. ‘Он, конечно, так думает. Он поет свою победную песню еще до того, как лев был убит.’

‘Это всегда неразумно.’

‘Нет, М'Бого, это не так.’

Джонти Сопвит обогнул последний поворот поля для игры в поло и направился к финишной черте в конце первого круга, а основная масса поселенцев сгрудилась перед зданием клуба прямо перед ним справа. Он оглянулся через плечо и увидел вдалеке фигуру Симела, едва успевшего завернуть за угол, на половину длины поля для игры в поло позади него, отступающего все дальше с каждым шагом.

- Ладно, сынок Джим, посмотрим, как тебе это понравится, - пробормотал Сопвит. А потом он лягнул еще раз, атлет Олимпийских качеств, упивающийся своей дарованной Богом способностью.

Симел почувствовал укол тревоги, когда увидел, что противник снова набирает скорость. Он не выглядел утомленным, как гепард. Наоборот, он набирался сил. Он услышал глубокий вздох, почти стон, исходящий от его людей на их стороне поля, которое быстро поглотили крики и приветствия всех белых бванов и их женщин.

Борясь с желанием не отставать, Симел сказал себе, что еще не все потеряно. Он все еще чувствовал себя таким же свежим, как и в начале гонки, и хотя расстояние между ним и человеком впереди увеличивалось, все еще не было и половины полного расстояния вокруг поля. Когда он пробегал мимо белых, некоторые из них выкрикивали ему оскорбления. Эти слова ничего для него не значили, потому что он не говорил по-английски. Но в этом не было необходимости. Выражение их лиц, размахивание кулаками и то, как мужчины кричали, а женщины кричали на него, несло на себе безошибочный отпечаток враждебности, даже ненависти.

И тут Симелу пришла в голову одна мысль. Эти люди боятся меня. Они боятся, что я могу быть таким же хорошим, как они, или даже лучше.

Хотя его лицо ничего не выражало, в глубине души Симел улыбнулся. Ибо он знал, что белые люди были правы в своем страхе. Всю свою жизнь он стыдился быть таким маленьким, но теперь у него был шанс доказать, что он может сделать для своего народа так же много, как и любой другой человек среди них.

Я - Масаи. Теперь я должен показать этим людям, что это значит.

В клубе Шафран подпрыгивала от возбуждения и привлекала неодобрительные взгляды поджатых губ от женщин вокруг нее, когда ее высокий, пронзительный голос подбадривал бегуна-Масаи. Однако у нее была проблема. Было очень трудно увидеть гонку. На пути было слишком много взрослых.

Саффи было велено оставаться с матерью, и она устроилась рядом с креслом, в котором сидела Ева, стараясь как можно спокойнее расходовать энергию. Несмотря на то, что Ева твердо решила не позволять Леону обращаться с ней как с больной или оставаться дома, она не могла не подчиниться приказу врача, даже если ее естественным желанием было вскочить на ноги и закричать так же взволнованно, как и ее дочь, о маленьком человеке, которому была поручена роль защитника ее мужа.

Когда бегуны скрылись в дальнем конце поля, Шафран повернулась к Еве и попросила ее: "Пожалуйста, Мама, можно мне пойти и встать рядом с папой посреди поля?’

- Я не уверена, что это хорошая идея, моя дорогая, - сказала Ева, протягивая руку, чтобы взять Шафран за руку. ‘Я не хочу, чтобы ты заблудилась или была растоптана в толпе. И я не уверена, что папа действительно хочет беспокоиться о тебе, когда он пытается сосредоточиться на гонке.’

‘О, я могу пройти через всех этих людей!" - настаивала Шафран, пренебрежительно глядя на человеческий барьер, созданный взрослыми вокруг нее. - И я обещаю, что буду с папой как золото. Я совсем не буду капризничать.- Она уставилась своими огромными голубыми глазами на мать, почти осмеливаясь не поддаться очарованию, и повторила: - пожалуйста, Мамочка ... пожалуйста!’

Ева улыбнулась. "Мне жаль любого бедняка, который попытается сопротивляться этим глазам", - подумала она, внезапно представив себе, как будет выглядеть Шафран, когда вырастет. Конечно, не могу.

‘Ты обещаешь мне, что будешь действовать осторожно?- спросила она.

‘Да, мамочка, - кивнула Шафран с самым искренним видом.

- А ты обещаешь вести себя хорошо и не причинять папе никаких неприятностей?’

- Да, Мамочка.’

‘Ну что ж, тогда можешь идти.’

- Спасибо, спасибо! - Взвизгнула Шафран, осыпая мать поцелуями. ‘Ты самая добрая, милая, милая мамочка на всем белом свете!’

- О, и одна последняя вещь ...’

Шафран остановилась на полпути и повернулась к Еве:’- "Да?"

- Скажи папе, чтобы он обо мне не беспокоился. Ему нужно сосредоточиться на своей гонке. Так что скажи ему, что у меня есть очень удобное кресло и много персонала, который позаботится обо мне, если мне что-нибудь понадобится. Со мной все будет в порядке. Ты можешь все это запомнить?’

- Папа не волнуйся, потому что у тебя есть удобное кресло и все в порядке.’

‘Отлично. А теперь проваливай отсюда!’

Ева смотрела, как ее маленькая девочка исчезает в толпе, бесстрашно пробираясь между окружавшими ее взрослыми. Затем она резко вздохнула, закрыла глаза и на мгновение опустила голову, когда внезапный резкий укол боли ударил ее, как дротик, брошенный в лоб, попав прямо над глазами.

Это всего лишь небольшая головная боль, сказала она себе, когда за ней последовало легкое ощущение тошноты. Наверное, мигрень. Не о чем беспокоиться.

Она на секунду задумалась, Не послать ли кого-нибудь из сотрудников клуба передать Леону сообщение, но тут же отвергла эту идею. Нет, я не должна его беспокоить. У него на уме другие, гораздо более важные вещи.

Шафран проскользнула под веревкой и бросилась через дорожку на поле для игры в поло, прежде чем кто-либо успел остановить ее. Она остановилась на секунду и огляделась. Прошла всего неделя с тех пор, как они с Киппи прыгали на этом самом поле, но казалось, что это было много лет назад. Теперь все выглядело совсем по-другому. Вокруг большой палатки собралась толпа людей, и она оглядела их всех на случай, если увидит отца. Потом она увидела его в стороне, он разговаривал с Маниоро, и она поняла, что смотрела на вражеский лагерь и побежала в нужном направлении.

‘Я вижу тебя, маленькая принцесса, - сказал Маниоро, заметив бегущую к нему Шафран. Она остановилась в двух-трех шагах от него и с величайшей серьезностью ответила на Масаи: "Я вижу тебя, дядя Маниоро.’

Лицо высокого, статного африканца расплылось в широкой, ласковой улыбке, потому что он считал эту маленькую белую девочку такой же племянницей, как и любого из отпрысков его братьев и сестер Масаи.

- Привет, папа, - сказала Шафран, поворачиваясь к отцу.

- Саффи! - Воскликнул Леон. Он поднял ее и подбросил в воздух, смеясь, когда она взвизгнула от возбуждения. Он прижал ее к себе, поцеловал в макушку и опустил на землю.

‘Так что же привело тебя сюда, а?- спросил он.

‘Мама разрешила, - сказала Шафран, желая удостовериться, что у нее есть разрешение. - Я не могла видеть гонки из здания клуба из-за всех людей на пути. Но я обещала маме, что буду очень, очень хорошей и не причиню никаких хлопот.’

- Хм ... почему-то я в этом сомневаюсь. Ну, скажи мне, как чувствует себя мама?’

Шафран послушно повторила сообщение Евы, практически слово в слово.

- Хорошо, - сказал Леон, опуская дочь на пол. ‘Я очень рад, что мама так хорошо устроилась. И очень хорошо, что ты все помнишь.’

Шафран просияла от удовольствия, услышав похвалу отца. - А как зовут твоего бегуна, папочка?- спросила она, как только ее ноги снова оказались на твердой земле.

- Симел.’

‘Он очень маленький.’

Леон печально усмехнулся. ‘Да, я тоже так подумал, когда впервые увидел его. Но я думаю, что он устраивает неплохое шоу.’

Шафран посмотрела на двух бегунов, которых теперь разделяло чуть больше длины прямой спины. Сопвит закончил второй круг, пока она вела переговоры с матерью и пробиралась туда, где стоял отец, и теперь был на полпути к третьему. Казалось, он уже не бежит впереди Симела, а преследует его сзади.

‘Этот человек собирается догнать Симела?- Спросила Шафран.

- Надеюсь, что нет, моя дорогая. Но если он этого не сделает, то мистер Берчиналл – вон тот парень, который делает растяжку и выглядит ужасно увлеченным – возьмет верх.’

- О, - задумчиво произнесла Шафран. ‘Это звучит не очень честно.’

- Ну, это правила, которые я придумал.’

‘Ну, я думаю, что эти правила отвратительны для Симела. Я собираюсь пойти и подбодрить его.’

Шафран помчалась в дальний угол поля и подождала, пока Симел пробежит мимо. Когда он был уже в нескольких шагах от нее, она закричала: Давай, Симел!- а потом помчался рядом с ним. Шафран могла поспевать за ним только несколько шагов, но вид и звук ее подбадривающего голоса воодушевили его сторонников, и они снова подняли голоса, чтобы подтолкнуть его вперед.

Маниоро, однако, смотрел в другую сторону. - Посмотри на Бвану Сопвит, брат. Его шаг укорачивается, а шаг замедляется.’

‘Ей-богу, ты прав, - согласился Леон. Он захватил с собой полевой бинокль и теперь нацелил его на Сопвита, который вскоре пересечет границу в третий раз. - Он задыхается. Дело в высоте, наверное, он просто не привык к ней.’

- Но Симел продолжает бежать, - сказал Маниоро. - Скоро брешь снова начнет открываться.’

Теперь Берчиналл занял свое место на дорожке в конце клубного здания прямо, подталкивая своего товарища по команде. Сопвит сделал последнее усилие, собрав все свои силы, и побежал туда, где стоял Берчиналл, вытянув руку за спину, словно ожидая дубинки. Сопвит протянул руку, хлопнул по ладони и упал на четвереньки на траву, голова его поникла, грудь тяжело вздымалась.

Теперь настала очередь Берчиналла, и он стал совсем другим спортсменом. Он бежал, как настоящий спринтер, размахивая руками, выпрямив спину, высоко подняв колени, и внезапно расстояние между ним и Симелем впереди, казалось, снова сократилось, и на этот раз еще быстрее. Зрители на стороне колонистов заревели, призывая своего человека. Они хлынули вперед к веревке, которая отмечала дорожку, и несколько полицейских констеблей, посланных прикрывать эту сторону трассы – ибо никто даже не рассматривал возможность того, что белая толпа может уступить место беспорядкам – обнаружили, что пытаются сдержать поток кричащих, размахивающих кулаками фермеров и бизнесменов.

В пределах прямой линии спины, прямо перед сторонниками Симела, Берчиналл сделал еще пятьдесят ярдов от пропасти. К тому времени, как он пробежал по полю для игры в поло и свернул за угол прямо к клубу, Симел только что миновал финишную черту.

Маленький Масаи начал беспокоиться, бросая нервные взгляды через плечо, но все же не ускорил шага.

- Ради Бога, беги быстрее, парень! - Крикнул Леон, хотя знал, что Симел вряд ли услышит его из-за шума толпы.

Маниоро покачал головой. - Нет, он должен держать себя в руках. Это его единственная надежда.’

- Скажи это де Ланси. Он думает, что у него есть деньги.’

Конечно же, лагерь оппозиции уже праздновал победу. Из палатки вытащили ящик с шампанским, и Тотошки были заняты тем, что открывали бутылки и разливали бокалы. Вот-вот должны были произнести победные тосты.

Симел обогнул поворот в конце здания клуба прямо, его глаза расширились от страха перед поражением, но он придерживался инструкций, которые дал ему Маниоро, потому что он еще больше боялся ослушаться своего вождя, чем проиграть гонку.

Берчиналл шел тяжело, все еще набирая скорость, все еще сохраняя ее, хотя он был далеко за пределами своей обычной гоночной дистанции. На его лице застыло выражение дикой ярости, выражение человека, который борется до изнеможения, не обращая внимания на пронзительную боль в мышцах, на разрывающееся сердце и отчаянную жажду воздуха в легких.

Он победит, даже если это убьет его. Он знал это. Толпа это знала. Симел знал это.

Расстояние между ними сократилось. Двадцать ярдов ... пятнадцать ... десять …

Симел слышал топот ног англичанина, приближающегося к нему, и хриплое дыхание, как у дикого зверя, преследующего его по пятам.

Он ничего не мог с собой поделать. Он перешел на бег.

Берчиналл еще больше ускорил шаг, выходя далеко за пределы своих обычных возможностей, дальше, чем в любой гонке, которую он когда-либо пробегал в своей жизни.

И все же он продолжал приближаться.

Симел закрыл глаза, едва сознавая, что все еще бежит, готовясь к тому моменту, когда Берчиналл догонит его.

И тут он услышал внезапный крик боли. Он открыл глаза, снова огляделся и увидел Хьюго Берчиналла, который лежал на земле, корчась в агонии, сжимая тыльную сторону правого бедра и отчаянно потирая подколенное сухожилие, подорвавшееся от невыносимого напряжения гонки.

Симел замедлился до чуть более, чем прогулка. Он снова оглянулся, не зная, что делать. Еще один человек был ранен и страдал от боли. Конечно, это правильно - заботиться о нем. Должен ли он вернуться или продолжать бежать?

Сбитый с толку тем, что произошло, и задыхаясь от дополнительного напряжения, необходимого для того, чтобы опередить Берчиналла, Симел не замечал криков и жестов Леона и Маниоро, которые теперь бежали к углу поля для игры в поло, где произошло ранение, преследуемые Шафран, а за ней-де Ланси и Джонти Сопвит. Теперь Масаи едва двигался, а де Ланси кричал: "Судья! Судья! Он остановился! Но его голос совершенно затерялся в суматохе, поднявшейся между двумя группами сторонников.

Тогда Берчиналл продемонстрировал всю глубину своего мужества и боевой дух. Поморщившись от боли, он поднялся на ноги и снова пошел за Симелем, прихрамывая и подпрыгивая на здоровой ноге. Зрелище такого могучего бегуна, доведенного до такой отчаянной пародии на самого себя, заставило многих женщин, собравшихся под верандой клуба, разрыдаться, и немало мужчин вокруг них незаметно промокнули глаза или внезапно почувствовали потребность высморкаться.

Однако у Симела была совершенно иная реакция. Он знал, что раненое животное может быть самым опасным из всех, поэтому, когда он увидел, что Берчиналл снова приближается к нему, неважно, как медленно или неуклюже, его сочувствие исчезло. Теперь у него был шанс снова открыть свое преимущество, и он не собирался его упускать.

Он даже не заметил, как Берчиналл окончательно смирился с тем, что его побили, а его место занял ван Доорн. За то время, что южноафриканцу понадобилось, чтобы добраться до того места на трассе, где в конце концов рухнул Берчиналл, Симелу удалось преодолеть расстояние в несколько сотен метров.

Не прошло и десяти минут, а он уже был на две трети готов доказать, что даже самый маленький Масаи может сравниться с любым белым человеком.

Сидя в кресле на веранде клуба, Ева погрузилась в легкий сон, который дал ей краткую передышку от усиливающихся головных болей и тошноты, которые она испытывала. Но ее сны были тревожными, бессвязными и наполненными чувством опасности, настолько угрожающей, что она проснулась.

Теперь ее голова, казалось, раскалывалась надвое. "Не стоит беспокоить Леона", - подумала она, чувствуя легкое головокружение, как будто выпила слишком много, хотя за весь день не притронулась ни к чему крепче чашки чая с лимоном. Пара таблеток аспирина поможет мне почувствовать себя лучше.

Ева слабо улыбнулась проходящей мимо официантке. Как вы думаете, вы могли бы принести мне стакан газированной воды, пожалуйста?’

‘Конечно, мадам, - ответила официантка.

- Большое спасибо, - ответила Ева и в изнеможении откинулась на спинку стула.

Хенни Ван Дорн обладал горькой, непреклонной твердостью человека, рожденного для первопроходцев африкаанского племени. На протяжении многих поколений его семья боролась за то, чтобы захватить, удержать и возделать свою землю в высокогорном вельде. Они сражались с самой землей, стихиями, окружавшими их, и другими народами, которые жаждали заполучить эту территорию для себя, будь то зулусы, считавшие ее своей с самого начала, или британцы, охваченные ненасытной жадностью к большей земле и большей империи. Они молились Богу, который был столь же жесток и неумолим, как и они сами, Богу, который учил их держать обиду, искать возмездия и позволял подставлять другие щеки более слабым и доверчивым людям, чем они сами.

Саймел чувствовал угрозу, исходящую от этой совершенно другой породы белых людей, как от рычащего льва или разъяренной змеи. Это был не тот человек, чьи конечности предали бы его, как руки и ноги Берчиналла. Все в нем говорило миру, что Хенни Ван Дорн победит. Никакой другой исход было невозможно. Каждый раз, когда Симел оглядывался, ван Доорн оказывался чуть ближе к нему.

Солнце уже всходило, и из-за усиливающейся жары все больше и больше людей искали тень везде, где только могли, будь то в здании клуба, в тени дерева или под зонтиком или зонтиком. Но бегуны продолжали бежать. Для Леона сам факт того, что ван Доорн затягивал убийство на такой долгий срок, делал его еще более захватывающим. Это было похоже на наблюдение за пауком, который часами ткет свою паутину, зная, что насекомые, которые были его добычей, неизбежно будут пойманы и умрут, когда задача будет выполнена. И Симел, наконец, начинает слабеть.

Леон и Маниоро теперь играли гораздо более активную роль в гонке. Каждый раз, когда Симел проходил мимо их позиции, они маршировали в сторону тропы, затененной Шафран, которая бежала рядом с ними, и пока маленькая девочка подбадривала своего героя, а Леон хлопал в ладоши и подбадривал его, Маниоро давал указания на языке масаи, подгоняя Симела и советуя ему, как лучше сохранить силы. Поначалу Леон понимал все, что говорил Маниоро, поскольку сам бегло говорил на масаи уже более двадцати лет. Но потом пришло время, когда слова Маниоро показались ему чужими. Он перешел на какой-то жаргон или диалект, который даже Леон не мог понять.

‘Что ты ему сказал?- Спросил Леон.

Здоровяк пожал плечами. ‘Ничего особенного, М'Бого.’

Леон хотел было продолжить разговор, но вдруг заметил, что метрономический шаг Симела стал укорачиваться. С его охотничьим инстинктом слабеющей жертвы ван Доорн выглядел сильнее и набирал темп. Расстояние между ними сокращалось гораздо быстрее.

Леон вздохнул и поднял глаза к небу, словно ища божественного вмешательства. Что-то привлекло его внимание. Далеко-далеко, за самыми дальними холмами, огромная масса грозовых туч появилась над западным горизонтом и теперь двигалась по небу к полям для игры в поло. Леон видел вспышки молний за много миль отсюда.

Дождь остановит игру, подумал Леон. Возможно, это наша единственная надежда.

Голова Симела моталась из стороны в сторону, и его походка утратила свою пружинистость. Он чувствовал, что ван Доорн приближается. Он все чаще и чаще оглядывался на дорогу, широко раскрыв глаза. Теперь южноафриканец действительно ухмылялся ему, наслаждаясь предстоящим триумфом и все время ускоряя шаг.

Они бежали через поле, собираясь свернуть прямо на задний двор. Ван Дорн отставал от него не более чем на тридцать шагов и все время нагонял. Саймел увидел Маниоро, Бвану Кортни и его маленькую дочь, ожидающих на обочине дороги впереди. Он почти добрался до них троих, и расстояние между ним и Ван Доорном снова сократилось вдвое, когда он увидел, что его шеф слегка кивнул головой. Это был сигнал, который они согласовали по предыдущим схемам, и Симел прекрасно понимал, что он означает.

Как человек, пробудившийся от долгого сна, Симел снова ожил. Его тело утратило тяжелое, безжизненное оцепенение, голова приподнялась, шаг стал длиннее. Не прошло и дюжины шагов, как он уже двигался почти на полной скорости. Кенийцы, собравшиеся вдоль задней прямой, ожили, увидев, что явное истощение Симела было уловкой, чтобы привлечь его противника. Они улюлюкали от восторга, восхищаясь умом Масаи и глупостью белого человека, и на каждого из них, кричавшего о Симеле, приходился еще один громко насмехающийся Ван Дорн.

Африканер не обратил на них никакого внимания. Все его существо было сосредоточено на беге. Его улыбка сменилась гримасой, когда он заставил себя подражать Симелу. Но соответствовать ему было недостаточно. Он должен был идти быстрее. Ван Доорн был слишком близок к полной победе, чтобы довольствоваться чем-то меньшим.

Симел никогда не испытывал такой боли. Все его тело горело, каждая мышца горела, каждый вдох был отчаянным, хриплым вдохом, втягивающим воздух в легкие, которые все еще чувствовали голод, и сердце, которое билось, как армия барабанщиков, колотя своими палками по его ребрам.

Он бежал так долго, так долго. И если бы он держал свой темп ровным, размеренным, умеренным, он мог бы продолжать идти еще дольше. Но сейчас все было по-другому. Он бежал, как гепард. А гепард бежал недолго.

Симел замедлил шаг, и на этот раз он не притворялся.

Головная боль Евы стала невыносимой. Она попыталась позвать официантку, чтобы та принесла ей еще воды, но когда попыталась заговорить, то не смогла расслышать себя из-за криков, аплодисментов и топота ног толпы. В ушах у нее стоял рев, как будто прибой разбивался о берег, и она была ослеплена мерцающим ощущением, как будто кто-то светил ей прямо в глаза.

Она вскрикнула: "Помогите! но звук, вырвавшийся из ее рта, был слабым, бессвязным стоном.

Мгновение спустя мимо ее стула прошла официантка, и крика ужаса, который она издала, было достаточно, чтобы прорваться сквозь шум вокруг нее. Дюжина или около того людей, набившихся на веранду, обернулись и с ужасом увидели женщину, беспомощно, бессознательно дергающуюся, как марионетка в руках безумного кукольника, в то время как темно-красное пятно расползалось по ее юбке.

- Доктор!- крикнул мужской голос. ‘Ради Бога, кто-нибудь, вызовите врача!’

Ван Доорн был на пределе своих физических возможностей. Но он видел, как маленький человек привязывается, и понимал, что если бы он мог продолжать идти, хотя бы очень недолго, то все еще мог бы одержать победу.

Но сможет ли он продолжать? Он очень страдал от солнца, жары и недостатка воды. Во рту у него пересохло, а в уголках губ образовалась корка высохшей белой пены. Он почувствовал головокружение, его зрение начало расплываться по краям, и в ушах раздался резкий звук, как будто он был на грани обморока.

Нет! - сказал себе ван Доорн. Я не сдамся. Только слабые позволяют боли или дискомфорту влиять на них. Я еще побью этого Вердума каффера!

Он заставил себя сделать последнее усилие и заставил свое измученное тело продолжать идти, отказываясь от его мольбы замедлиться.

Разрыв снова сокращался.

Что ж, это была хорошая попытка, - сказал Леон.

- Симел еще не побежден, папочка!- Настаивала Шафран, упрямо до последнего.

- Боюсь, твой отец прав, - разочарованно произнес Маниоро. - Симел сражался с сердцем и отвагой льва. Он проводил двух охотников, но не смог одолеть третьего. В этом нет ничего постыдного.’

‘Мне все равно, что вы скажете, - настаивала Шафран, скрестив руки на груди и глядя на двух мужчин, - Я думаю, он победит.’

Леон печально вздохнул. Он собирался проиграть десять тысяч фунтов на публике, а для такого человека, как де Ланси ... пусть это послужит вам уроком. Не делайте больше глупых ставок за обеденным столом.

Африканские лица напротив него, которые еще несколько минут назад были такими радостными, теперь опустились. Пока они ждали конца, воцарилась тишина.

И тут откуда-то из толпы раздался одинокий голос::

Мы-молодые львы!

Несколько других мужчин присоединились к ним, несколько неуверенно:

Когда мы ревем, земля дрожит!

А потом еще голоса, еще сильнее:

Наши копья - это наши клыки!

И еще разок:

Наши копья - это наши когти!

Ликующая улыбка расплылась по лицам Леона и Маниоро. Это была песня Льва, передаваемая всем мальчикам Масаи как часть учения, которое должно было привести их к зрелости. Их отцы и братья пели ее, как когда-нибудь пели и они, когда отправлялись нападать на меньшие племена и грабить их скот и женщин, или встречались с могучим Львом, не имея в руках ничего, кроме ассегая. Эта песня одновременно прославляла силу и обеспечивала ее. И Леон присоединился ко всем другим Масайским голосам, сливаясь воедино в богатой, звучной, ликующей гармонии, которая была одной из самых славных в Африке, от бархатистого звучания басов до самых высоких, пронзительных фальцетов.

Бойтесь нас, О вы, звери, пели они.

Бойтесь нас, О, чужестранцы!

На другом конце поля Симел услышал голоса своих людей, которые звали его, и теперь он задыхался, произнося следующие строки вместе с ними:

Отвернитесь от наших лиц, женщины!

Ты не смеешь смотреть на красоту наших лиц!

Саймел едва осознавал, что сила возвращается к нему, словно несомая по воздуху самой песней, потому что его бег теперь казался легким, тело почти невесомым, как будто его дух каким-то образом покинул его и смотрел сверху вниз.

Масаи увидели, как их пение подействовало на Симела, и их громкость стала еще громче, когда они дали ему понять, что они и он - одно целое:

Мы-братья львиного прайда!

Мы-молодые львы!

Мы-Масаи!

Симел бежал по главной улице мимо толпы белых хозяев своего народа, едва замечая их присутствие. Музыка наполнила его, освежила и заставила двигаться дальше.

Он не замечал, что все люди устремились к нему, и когда первые руки схватили его и разрушили очарование музыки, он вырвался и набросился на него с криком: "Нет! Нет! Я не должен останавливаться.’

Затем Симел услышал голос Маниоро и почувствовал силу его объятий, когда он сказал: "Успокойся, маленький воин. Спокойно. Битва окончена. Победа одержана. Посмотри ... поверни голову и посмотри.’

Симел сделал, как ему было сказано, и снова уставился на дорогу. Он увидел тело, лежащее на траве, и людей, спешащих к нему, как и они к нему. Он понял, что тело принадлежит Ван Доорну, и на какое-то ужасное мгновение ему показалось, что он мертв.

- Неужели я убил его?- Саймел тяжело дышал, хотя ему так отчаянно не хватало воздуха, что он едва мог говорить.

- Нет, - успокоил его Маниоро. -" Он встает.’

Симел зажмурился, и, конечно же, руки потянулись вниз, хватая упавшего бегуна и медленно поднимая его на ноги.

- Хорошо, - выдохнул Симел. ‘Я очень рад.’

‘Ты победил, - сказал Маниоро. - Ты бежал, как настоящий Масаи, настоящий морани.’

Симел улыбнулся. И тогда, только тогда, он потерял сознание от полного изнеможения.

Шафран все еще была переполнена волнением последних минут гонки и восторгом от победы Симела. Но вид его, падающего в обморок в объятиях Маниоро, поверг ее в пучину страха и беспокойства за него, пока он не пришел в себя, несколько раз моргнул и огляделся, словно не зная, где находится. А потом все эти дурные предчувствия исчезли, и она подпрыгивала и кричала во весь голос, когда Симел был водружен на плечи Маниоро, когда даже белые зрители присоединились к бурным аплодисментам за то, что было столь очевидным могучим усилием и великолепным триумфом.

- Пусть будет десять коров!- Позвал Леон Маниоро. - Симел этого заслуживает. И, да, десять для тебя тоже!’

Толпа туземцев прорвалась мимо полицейских, которые были слишком заняты тем, что сами приветствовали победу, чтобы остановить их, и теперь хлынула через поле для игры в поло к зданию клуба, танцуя и подпрыгивая от радости.

Среди этого столпотворения Шафран вдруг пришло в голову, что мама должна быть там и наслаждаться всем этим вместе с ней и папой.

"Интересно, стоит ли мне пойти и забрать ее", - подумала она.

И тут она увидела, как Доктор Томпсон пробирается сквозь толпу. Из всех людей вокруг нее, будь то черные или белые, его лицо было единственным, на котором не отражался трепет от того, чему они все только что стали свидетелями. Он выглядел мрачным, и она видела, как он сердится, когда ему приходится пробиваться сквозь толпу людей, преграждающих ему путь.

Доктор оглядывался по сторонам, явно кого-то высматривая. Потом он заметил Шафран. Он часто лечил ее от простуды, от расстройства желудка, от общих шишек и синяков, поэтому сразу узнал ее и подошел к ней.

- Привет, Шафран, - сказал он, не улыбаясь ей своей обычной улыбкой. И прежде чем она успела поздороваться в ответ, он спросил:’- "Где твой отец?"

‘Он вон там, у Маниоро, - сказала она, указывая на них. ‘Что-то случилось?’

Доктор не ответил, и внезапно у Шафран появилось ужасное, пугающее чувство, что она знает, в чем дело. Она протянула руку и потянула доктора за рукав. - ‘С мамой все в порядке?’

Он посмотрел на нее сверху вниз с серьезным выражением лица, открыл рот, но тут же снова закрыл его, словно не знал, что сказать. Он повернул голову, посмотрел на ее отца и стал проталкиваться сквозь толпу людей, выстроившихся в очередь, чтобы поздравить его.

Шафран смотрела, как доктор разговаривает с папой. Она увидела, как радость исчезла с лица отца, сменившись таким же печальным и серьезным выражением, как у доктора. Оба мужчины посмотрели на нее, а затем двинулись дальше: ее отец с доктором Томпсоном направились обратно к клубу, Маниоро - к ней.

Шафран знала, что это значит. Папа собирался навестить маму, которая, должно быть, очень больна, иначе они с доктором не выглядели бы такими взволнованными. Маниоро должен был присматривать за ней.

Шафран любила Маниоро. Но она больше любила свою мать, и ей нужно было увидеть ее, как бы она ни была больна. Она просто обязана была это сделать.

Она на секунду задумалась. Чернокожим вход в клуб запрещен. Если только они не сотрудники. Так что если я доберусь туда раньше Маниоро, он не сможет войти за мной.

Она посмотрела на Маниоро. На секунду их взгляды встретились. Затем Шафран повернулась и бросилась прочь, проскальзывая между гораздо более крупными взрослыми вокруг нее, в то время как Маниоро должен был идти медленно и неуклонно, спрашивая разрешения у всех поселенцев пропустить его. Шафран понимала, что ведет себя жестоко, вынуждая такого гордого и достойного человека, как Маниоро, унижаться перед мужчинами и женщинами, которые и вполовину не так хороши, как он, просто из-за цвета его кожи. Но у нее не было выбора. Она должна увидеть свою мать.

Шафран продолжала двигаться, постоянно ожидая ощутить тяжесть руки Маниоро на своем плече, пока не достигла короткого пролета лестницы, ведущей на веранду клуба. Она бросилась вверх по ступенькам, зная, что как только доберется до вершины, будет в безопасности, и только тогда оглянулась, чтобы посмотреть, где Маниоро.

Масаи было нетрудно заметить. Он был на добрую голову выше любого из поселенцев вокруг него, и он смотрел на нее с выражением разочарования и чего-то еще, чего Шафран никогда не видела в нем раньше. Она нахмурилась, гадая, что же это такое, и вдруг поняла, что Маниоро мучается от боли. Он сжал кулак и стукнул им себя по груди, над сердцем.

"Боль, которую он испытывает, - это из-за меня", - подумала Шафран, поворачиваясь и направляясь к тому месту, где сидела мама. Ее стул был пуст, но сумочка все еще лежала на столике рядом с креслом, а книга, которую она принесла с собой, - "Зеленая шляпа".

Шафран вспомнила, как впервые увидела ее несколько дней назад. - Кому охота читать книжку про шляпу?- спросила она.

Мама рассмеялась и сказала: "Дело не только в шляпе. Это больше о женщине, которая ее носит. Ее зовут Айрис Шторм, и она очень смелая и довольно злая.’

‘Так это она и есть злодейка?’

‘Нет, она больше похожа на трагическую героиню – красивую и удивительную, но обреченную.’

- О ... - Шафран не совсем поняла, что мама имела в виду, но потом оживилась, когда мама наклонилась к ней с дерзкой улыбкой на лице и лукавым блеском в глазах, и прошептала: - хочешь услышать секрет об этой книге?’

- О, да, пожалуйста!- воскликнула Шафран, которая любила секреты и по выражению лица мамы могла сказать, что это будет действительно хороший секрет.

- Ну, Айрис Шторм - вымышленный персонаж, но она основана на реальном человеке.’

‘Так вот в чем секрет?- разочарованно спросила Шафран.

‘Это часть секрета, - сказала Ева. - Во-вторых, настоящая женщина - это та, которую ты знаешь.’

А вот это уже интересно. Глаза Шафран расширились. - Кто же это?- ахнула она.

‘Я не могу тебе сказать, потому что это секрет ... но ... - мама позволила этому слову соблазнительно повиснуть в воздухе, - в книге Айрис Шторм ездит на огромной желтой машине "Испано-Суиза" с серебряным аистом на капоте. Что ты об этом думаешь?’

Шафран сосредоточенно нахмурилась. И тогда это поразило ее. Она видела огромную желтую машину с аистом. ‘Знаю, знаю! - взвизгнула она взволнованно. ‘Это ...

- Ш-ш-ш ... - мама приложила палец к губам. ‘Не говори ни слова. Это же секрет.’

Такие моменты, когда они с мамой делились друг с другом вещами и казалось, что они живут в своем маленьком мирке – хотя папе и Киппи, конечно, тоже разрешалось туда ходить, – были одной из тех вещей, которые Шафран любила в своей матери. Поэтому сейчас она улыбнулась про себя, взяла книгу и положила ее в мамину сумку, стараясь, чтобы закладка не выпала, чтобы мама не потеряла свое место.

- Эй ты ... Мисси !- кто-то окликнул ее. ‘Как ты думаешь, что ты делаешь с этой сумкой?’

Шафран обернулась и увидела сердитого мужчину, которого не узнала.

- Это мамина сумка, - сказала она. ‘Я собираюсь отнести ее ей. Потом она остановилась и, внезапно почувствовав себя очень испуганной, сказала: "Я не знаю, где она.’

Лицо мужчины вытянулось. Он огляделся вокруг, словно ища путь к отступлению.

‘Мою маму зовут Ева Кортни, - сказала Шафран. ‘Ты не знаешь, куда она ушла?’

‘А ... я ... то есть ... должен бежать, - сказал мужчина и исчез в толпе.

Шафран была окружена людьми, но совершенно одна. Она была так одинока, как никогда в жизни. Она пожалела, что не позволила Маниоро присмотреть за ней. Рядом с ним она всегда чувствовала себя в полной безопасности.

К ней подошла официантка и присела перед ней на корточки. ‘Я отведу тебя к твоей матери, - сказала она и протянула руку.

Шафран взяла ее. Ощущение гладкой теплой кожи официантки немного успокоило ее. Она прошла с ней в главный зал клуба, все еще крепко прижимая к себе сумочку матери свободной рукой. Внутри был бар, куда детям не полагалось заходить, заполненный мужчинами, обсуждавшими скачки, делавшими собственные ставки и громко требовавшими еще пива. Никто не обратил на Шафран никакого внимания, когда официантка провела ее через бар и открыла дверь с деревянной табличкой "Зал заседаний".

- Идите туда, Мисс, - тихо сказала официантка, открывая дверь и мягко пропуская Шафран в комнату.

Шафран прокралась внутрь, зная, что ее там не должно быть, и не желая никого беспокоить.

Она увидела трех человек, сгрудившихся вокруг стола, стоявшего в центре комнаты. В дальнем конце комнаты спиной к ней стояла женщина. Шафран узнала в ней миссис Томпсон, жену доктора. Папа стоял рядом с ней, тоже спиной к двери. Между ними Шафран могла видеть только белоснежную макушку доктора Томпсона по другую сторону стола. Казалось, он смотрит на что-то перед собой. Рядом с ним кто-то стоял, и, вытянув шею, чтобы лучше видеть, Шафран поняла, что это бегун, доктор Берчиналл, все еще в шортах и белом крикетном джемпере, но с белой повязкой на раненом бедре.

Только тогда Шафран увидела на столе ноги матери и босые ступни, лежащие между отцом и Берчиналлом.

Мамины ноги дергались вверх и вниз, как будто она трясла их или пинала, но то, как они двигались, было действительно странно, не похоже на то, что обычно делают люди.

Шафран кралась по комнате, пока не оказалась почти напротив конца стола. Она вообще не поднимала глаз, не желая попадаться никому на глаза. Но в конце концов она повернулась и посмотрела на стол.

Мама лежала на спине, скрестив руки на груди. Томпсоны стояли у ее головы, прижав руки к плечам. Папа положил руки на мамины ноги. И причина, по которой они все толкались, заключалась в том, что она металась из стороны в сторону, ее тело дрожало, а конечности дергались.

Шафран не понимала, что происходит, или почему ее мать двигается именно так, или почему ее глаза открыты, но она, казалось, ничего не видела. Прекрасное лицо, которое всегда смотрело на нее с такой любовью, было искажено чем-то уродливым и неузнаваемым. Мамино платье задралось, и между ног и на поверхности стола виднелось мокрое темное пятно. А потом она застонала, и это был ужасный звук, совсем не похожий на обычный голос ее матери, а скорее на вой раненого животного, и шафран больше не могла сдерживаться. Она закричала: "Мама! - бросила сумку и рванулась к столу.

- Кто впустил сюда девочку?- Крикнул доктор Томпсон. - Уберите ее немедленно!’

Шафран увидела, как отец отпустил дергающиеся ноги мамы. Он шагнул к ней с таким гневным отчаянием на лице, что она разрыдалась, и на этот раз, когда он поднял ее, не было ни счастья, ни даже нежности, только его сердитое лицо и руки, державшие ее так крепко, что ей стало больно.

- Мамочка! - Шафран снова закричала, а потом в третий раз:- "Мама! Я должна увидеть маму!’

Но это было бесполезно. Отец вынес ее из комнаты и понес через барную стойку, и неважно, как сильно она его била или пинала, или как громко кричала: "Отпусти меня! Отпусти меня! - он не ослаблял своей хватки.

Он протолкался сквозь толпу на веранде и спустился по ступенькам туда, где его ждал Маниоро.

Тогда, и только тогда, Леон Кортни бросил свою дочь на землю, хотя все еще держал ее за руки, чтобы она не могла убежать. Он посмотрел на Маниоро с яростью в глазах, и в его голосе не было ни малейшего следа братской привязанности, когда он прорычал:’- ‘Кажется, я велел тебе присмотреть за ней.’

Manyoro ничего не сказал. Он просто взял Шафран за руку, немного мягче, чем ее отец, но все еще держа ее так же крепко. Леон Кортни подождал немного, чтобы убедиться, что его дочь наконец-то в безопасности. Затем он повернулся на каблуках и побежал вверх по ступенькам клуба.

Глядя ему вслед, Шафран чувствовала себя покинутой, опустошенной и совершенно неспособной понять, что происходит. Весь ее мир, который всего несколько минут назад казался таким безопасным и счастливым, рушился вокруг нее. Ее мать была тяжело больна. Отец ненавидел ее. Все было не так, как должно быть, и все это не имело никакого смысла.

Именно тогда она почувствовала, как первые капли дождя упали на нее и разбрызгались по красной земле вокруг нее. Раздался внезапный взрывной раскат грома, и всего через пару секунд ослепительная вспышка молнии. Ветер хлестал ее по платью, и в одно мгновение проливной дождь смыл с ее лица слезы, и звук ее плача потонул в реве бури.

Как она там? - Крикнул Леон в сотый раз, стараясь перекричать шум мотора и шум дождя, и получил почти такой же ответ с заднего сиденья, как и в прошлый раз. Он откинулся на спинку водительского сиденья, повернув голову к заднему сиденью "Роллс-Ройса".

‘Она очень слаба, мистер Кортни. Но она все еще здесь. Доктор Хьюго Берчиналл сидел позади него на заднем сиденье с Евой на руках. - Она боец, сэр, и вы должны ею гордиться. Но, мистер Кортни, могу я дать вам один совет ... как врач?’

‘Давайте.’

‘Ваша жена действительно очень больна. Нет никакой гарантии, что она выживет. Но она точно не выживет, если мы разобьемся. Поэтому, пожалуйста, сосредоточьте все свое внимание на вождении. Это поможет вам отвлечься от мыслей.’

Леон ничего не ответил, но снова перевел взгляд на дорогу. Берчиналл был прав. Даже пытаться ехать в Найроби в такую погоду было чистым отчаянием. Расстояние не было проблемой. Шестицилиндровый восьмидесятисильный двигатель "Роллса" быстро преодолеет семьдесят пять миль между Гилгилом и кенийской столицей, если ехать по ровным прямым дорогам. Но на самом деле все было совсем по-другому.

Как и большая часть западной Кении, Гилгил лежал в пределах Великой Рифтовой долины, огромной дыры в земной поверхности, которая протянулась по большой дуге на юг почти на четыре тысячи миль, от побережья Красного моря Эфиопии через сердце Восточной Африки до Индийского океана в Мозамбике.

Найроби, однако, лежал за пределами разлома, и единственный способ добраться до него на машине была грунтовая дорога, покрытая гравием, которая шла вверх по возвышающемуся откосу, аж три тысячи футов практически отвесной скалы в ее самых высоких точках, которые образовывали одну сторону долины. Дорога цеплялась за эту гигантскую естественную стену, извиваясь и извиваясь, ища каждый клочок земли, поднимаясь все выше и выше к вершине.

На его обочине не было ни каких-либо барьеров, ни даже каких-либо знаков, указывающих, где кончается дорога и начинается стремительный спуск в пустоту. Редкие деревья цеплялись за обрывки каменистой почвы у обочины дороги, и несколько предприимчивых, а может быть, просто безрассудных торговцев построили лачуги, продавая еду и напитки на очень немногих участках плоской Земли, всего в несколько ярдов шириной, которые лежали между дорогой и краем утеса.

В ясный солнечный день, когда под колесами была сухая дорога, вид с дороги, открывающийся на бескрайние просторы Великой Рифтовой долины, был настолько захватывающим в своем великолепии, что оправдывал нервозность, которую испытывал даже самый хладнокровный водитель или пассажир, когда отваживался выехать на дорогу с откосом. И те, кто боялся, могли утешить себя тем, что этот окаменевший отрезок их пути был менее десяти миль в длину. Но когда шел такой сильный дождь, это было все равно что десять тысяч миль, потому что ни один здравомыслящий человек даже не пытался преодолеть то, что быстро превратилось в невероятно коварную помесь грязной тропы и стремительного потока. Вода не просто падала на дорогу с неба. Она обрушивалась потоками с высот наверху. Так что не было ничего необычного в том, что участки дорожного покрытия смывались во время действительно сильных штормов, и любая хозяйка, приглашавшая гостей на выходные в любую точку долины, делала это по обоюдному согласию, что, если погода испортится, они могут пробыть там целую неделю.

Но Ева Кортни не могла ждать ни недели, ни даже дня. Ее единственной надеждой было добраться до больницы, а ближайшая больница любого размера находилась в Найроби.

‘Я постараюсь передать им сообщение, чтобы они знали о вашем приезде, - сказал Док Томпсон. - ‘Бирчиналл, вы присматриваете за Миссис Кортни в пути. Кортни, вам лучше молиться, чтобы твоя шикарная машина оказалась такой же мощной, как вы всегда нам говорите. И да пребудет с вами Бог, ибо вам понадобится вся удача, которую он может вам дать.’

Когда они отправились в путь, был еще только полдень. Первый припадок Евы прошел, хотя можно было ожидать и других. Ее лицо утратило свой обычный золотистый загар и стало призрачно-серо-белым. И все же она казалась умиротворенной, как будто просто спала, когда ее отнесли на носилках в машину и положили на бок вдоль заднего сиденья. Леон немного смягчился и позволил Шафран увидеть свою мать и прошептать ей на ухо: "Я люблю тебя", но он сопротивлялся все более отчаянным просьбам дочери поехать с ними в больницу, и ее увезли, брыкающуюся и кричащую, чтобы отвезти обратно к Лусиме в грузовике с Маниоро, Лойкотом и персоналом.

Первая часть дороги была относительно прямой, так как дорога шла на юго-восток вдоль долины. Стеклоочистители "Роллс-Ройса" не справлялись с дождем, но Леон так хорошо знал дорогу, что ему требовалось лишь несколько визуальных подсказок, не важно, насколько размытых водой, чтобы понять, где он находится, а других машин на дороге почти не было. Он даже сумел в отчаянной попытке поговорить о чем-нибудь, кроме бедственного положения Евы, сказать Берчиналлу:- "Жта гроза пришла как раз вовремя для вашего мистера де Ланси.’

‘Что вы имеете в виду?’

- Ну, я сомневаюсь, что он разделся до новорожднного костюма и бегает по полю для игры в поло в такую погоду. Даже если бы он это сделал, все равно некому было бы за ним наблюдать.’

‘Я рад, что твой парень победил, - сказал Берчиналл. - Самое дерзкое, что я когда-либо видел, - вот так взять и победить нас троих. Было бы ужасно, если бы Ван Доорн пришел и побил его в конце концов. Не могу сказать, что мне понравился крой этого бура, по правде говоря. Очаровательная компания, не так ли?’

- Совершенно верно. Но они, вероятно, скажут, что очарование - это роскошь, которую они не могут себе позволить. И надо отдать ему должное, он не похож на девяносто девять процентов других белых мужчин и женщин, которые были сегодня на скачках. Он не поселенец и не колонист. Он настоящий африканец.’

‘Как и вы, судя по тому, что я слышал ... Если ты не возражаете.’

- Ни в коем случае, я воспринимаю это как комплимент, ведь именно так и произошло это нелепое Пари. Господи, лучше бы я никогда не заключал пари с де Ланси. Мы бы провели весь день дома, без всяких волнений. Ева была бы права, как дождь. Я никогда не прощу себе, если с ней что-нибудь случится. Никогда!’

‘Не говорите так, мистер Кортни. У вашей жены эклампсия. Это могло поразить ее в любое время, в любом окружении. Как бы то ни было, это произошло в месте, которое было намного ближе к Найроби, чем ваше поместье, с двумя врачами сразу под рукой. Во всяком случае, ваше Пари улучшило ее шансы, а не уменьшило их.’

Дорога начала подниматься вверх, проходя через рощи остролистного сизаля и канделябров молочая, чьи сочные стебли разветвлялись и поднимались от центрального ствола дерева, как мириады зеленых свечей. По мере того как они поднимались все выше, перед ними открывались все новые и новые очертания долины и возвышавшихся над ней холмов.

- Поразительно, не правда ли?- Сказал Берчиналл. - Похоже на что-то из далекого прошлого. Просто сила всего этого.’

Леон понял, что имел в виду доктор, потому что солнце полностью исчезло, и единственным источником света были молнии, которые вспыхивали на небе, поражая один горный хребет за другим своими обжигающими вспышками чистого белого света – горы казались просто более темным оттенком черного на фоне темно-пурпурного и угольно-серого неба. Действительно, казалось, что невидимые боги швыряют эти стрелы с небес, как будто огромная сила, заключенная в них, содержит в себе искру самой жизни, а также разрушительную силу смерти.

А потом дорога снова пошла вверх, изгибаясь то в одну, то в другую сторону, и внезапно они оказались на краю обрыва, на дороге, которая казалась едва ли шире самой машины, и как раз в тот момент, когда поверхность стала самой предательской, так что она была почти полностью открыта всей силе ветра и дождя. Леон заказал самые мощные фары для своей машины, но лучи едва пробивались сквозь водянистый, мутный мрак. Прямо перед капотом виднелся небольшой клочок дорожного покрытия, но за ним не было ничего, кроме темноты, и было совершенно невозможно сказать, была ли эта чернота просто самой дорогой, ожидающей, когда на нее упадет свет, или пустым пространством за обрывом, ожидающим, чтобы швырнуть их на погибель.

Леону очень хотелось нажать на педаль газа, потому что каждая лишняя минута, проведенная в пути, уменьшала шансы Евы выжить. Время от времени он слышал, как она стонет или всхлипывает, и ему приходило в голову, что эти мгновения наступают не тогда, когда она издает звук, а тогда, когда хаос снаружи машины временно утихает настолько, что он может уловить отчетливые признаки ее страданий. Но по мере того как они ползли все выше и выше, дорога становилась все более опасной.

Хлещущая вода выбивала камни, которые стучали по колесам и нижней части шасси, и выкапывала выбоины там, где всего несколько часов назад поверхность была относительно гладкой. Там, где гравий был смыт, земля внизу превращалась в грязную жижу, скользкую, как лед. Несколько раз Леон чувствовал, как машина скользит по дороге к обочине, и ему приходилось бороться с колесом, чтобы справиться с заносом и заставить их двигаться вперед.

Это все? - спросил он себя. Неужели это та самая катастрофа, которую предсказала мама Лусима? Но как это может быть? Она сказала, что я буду жить. В ее устах это прозвучало как проклятие. Если бы мы с Евой могли поехать вместе, это было бы почти благословением.

И тут он спохватился. Нет! Что бы ни случилось, я должен жить. Должен же кто-то из нас, по крайней мере, присматривать за бедняжкой Саффи. Но, О Боже, пожалуйста, пусть их будет двое. Пожалуйста, умоляю вас, позвольте моей дорогой Еве выжить.

Верите ли вы в Бога?- Спросила Шафран Маниоро, когда они возвращались в Лусиму через тот же шторм, но по гораздо более дружелюбным дорогам.

‘Конечно. Я верю в Отца, Сына и Святого Духа, - ответил Маниоро, чье формальное образование было предоставлено миссионерами.

‘Я уже помолился им. Я молилась и молилась, чтобы маме стало лучше. У тебя есть другой Бог, Масаи, которому я тоже могу молиться?’

- Да, у нас есть Бог, Которого мы называем Нгаи. Он создал весь скот в мире и отдал его Масаям. Когда мы пьем кровь и молоко нашего скота, это как если бы мы пили кровь Нгаи тоже.’

- Христиане верят, что пьют кровь Иисуса, не так ли?’

‘Да, и именно поэтому я верю в вашего Бога. Я думаю, что он действительно Нгаи!’

Маниоро расхохотался над хитростью своей теологии. Потом он сказал Шафран: - у Нгаи есть жена по имени Олапа. Она - богиня Луны. Вы можете молиться им, если хотите.’

‘Спасибо.’

- Кроме того, мы верим, что у каждого человека на Земле есть дух-хранитель, который был послан, чтобы присматривать за нами и охранять нас. Поэтому, когда вы молитесь, просите, чтобы дух-хранитель вашей матери оставался сильным и бодрствующим, чтобы он мог защитить ее сейчас.’

Поэтому Шафран молилась Богу, Иисусу, Нгаи и Олапе. Она молилась за маму и за ее духа-хранителя. Она обещала Богу, что будет всегда хорошей и никогда больше не будет делать ничего плохого, если только маме станет лучше.

Затем она рассказала Маниоро все о своих молитвах и, закончив перечислять их, спросила: "Как ты думаешь, это что-нибудь изменит?’

Медсестра, стоявшая у главного входа в европейскую больницу в Найроби, прищурилась от яркого света приближающихся фар. - Берегись большой машины, на капоте которой сидит дама с крыльями, - сказал ей доктор Хартсон. Но она не могла видеть переднюю часть машины, потому что фары были такими ослепительными. Затем машина повернула, следуя по дорожке, и теперь она могла видеть ее сбоку, и там, конечно же, была летающая леди. Медсестра вскочила на ноги и ворвалась через двойные распашные двери в больницу. - Они здесь, доктор! она позвонила, как она побежала по коридору. ‘Они здесь!’

Леон увидел, как медсестра исчезла в здании, когда он остановился под навесом, который закрывал подъездную дорожку перед входом. Последние несколько миль пути он молчал, боясь услышать невыносимые слова. Но теперь, когда двигатель захрипел и заглох, он больше не мог сдерживаться.

- Она еще дышит?- спросил он.

- Да, - ответил Берчиналл. - Но пульс у нее очень слабый.’

- Слава Богу, - пробормотал Леон, радуясь, что доставил Еву в больницу живой.

- Боюсь, вам придется помочь ее вытащить, - сказал Берчиналл. - Мою ногу довольно сильно схватило.

‘Конечно.’

Леон вылез из "Роллса" как раз в тот момент, когда двери больницы с грохотом распахнулись и появился санитар с носилками на колесиках. За ним шли медсестра и мужчина в белом халате, в котором Леон узнал Фрэнка Хартсона, единственного хирурга-консультанта больницы. Они встречались раз или два на светских раутах, и, насколько Леон мог судить, Хартсон казался вполне порядочным, интеллигентным парнем, если не самым живым умом, с которым когда-либо приходилось сталкиваться. Теперь в руках этого человека будет жизнь Евы.

Леон подбежал к задней двери машины и широко распахнул ее, когда носилки остановились всего в нескольких футах от него. Затем он поставил одну ногу в колодец перед пассажирским сиденьем, наклонился и положил руки под плечи Евы, между ее телом и телом Берчиналла.

‘У меня есть ноги, Бвана, - сказал санитар.

- Подъем на три, - сказал ему Леон. - Раз ... два ... три!’

Двое мужчин подняли обмякшее, безжизненное тело Евы с сиденья, и Леон с ужасом увидел, как ее голова беспомощно откинулась на его руку. Ее глаза были закрыты. В уголках ее рта запеклась слюна. Когда он посмотрел на ее юбку, она была мокрой и пахла кровью и мочой.

- О, моя дорогая, бедная, - пробормотал Леон.

Он положил ее на носилки и смотрел, как санитар пристегивает ее ремнями. Затем он взял ее за руку и посмотрел на лицо, которое так долго пленяло его. ‘Удача. Бог скорости. Я люблю тебя так сильно, очень сильно, - сказал Леон, и на секунду ему показалось, что он увидел, а может быть, это было просто его желание, которое заставило его представить себе мерцание ее век и крошечную долю улыбки.

- Извините, мистер Кортни, но нам действительно нужно подготовить вашу жену к операции, - сказал Хартсон.

- Я понимаю. Леон заставил себя отпустить пальцы Евы.

- Доктор Берчиналл в машине, - сказал Хартсон медсестре. - Ему нужны костыли. Пожалуйста, принесите ему что-нибудь, а потом приходите прямо в операционную.- Он повернулся к ординарцу. - Скажите старшей сестре, что мне нужно оперировать как можно скорее. Поэтому, пожалуйста, Немедленно подготовьте Миссис Кортни к операции. Понял?’

- Да, доктор.’

‘Тогда ступай.’

Когда санитар подтолкнул носилки к центру здания, Хартсон повернулся к Кортни. - Мне очень жаль, что мы встретились при таких мрачных обстоятельствах. Послушайте, я не знаю, много Ли Томпсон рассказал вам о состоянии вашей жены ...

- Ничего, кроме того, что он сказал, когда она впервые пришла к нему. Сегодня мы даже не остановились поболтать, из-за этих конвульсий.’

‘Именно так. Ну, вот такая ситуация. Как Birchinall, наверное, рассказывал вам, мы почти уверены, ваша жена страдает от эклампсии, которая является то, что мы называем гипертензивные расстройства. Говоря простым языком, у нее очень высокое кровяное давление и избыток белка в крови и моче. Припадки, которые она перенесла, характерны для этого состояния. Но я должен предупредить вас, что эклампсия может также привести к почечной недостаточности, остановке сердца, пневмонии и кровоизлиянию в мозг. Боюсь сказать, что иногда они могут оказаться фатальными.’

‘Господи, почему Томпсон ничего не предпринял несколько дней назад, если она была так больна?- Спросил Леон, не в силах сдержать гнев в голосе.

- С имеющимися у него ресурсами он не мог предвидеть, что произойдет. Начальные симптомы головокружения, головной боли, легкой тошноты могут относиться ко всем видам состояний, многие из которых относительно тривиальны. А ваша жена - беременная женщина, живущая на высоте. Она могла чувствовать себя больной или у нее болела голова, и ей не о чем было беспокоиться. Совет, который он дал, был вполне уместен. Это просто гнилая удача, что на самом деле происходило что-то серьезное.’

‘Ну и что вы теперь можете сделать?’

- В идеале я бы дал вашей жене что-нибудь, чтобы понизить ее кровяное давление, но боюсь, что это уже позади. С вашего разрешения я попробую экстренные роды путем кесарева сечения. Я должен сказать вам, что существует большая вероятность того, что мы потеряем ребенка, и несколько меньшая, но все же значительная вероятность того, что ваша жена не переживет операцию. Это скорее зависит от степени повреждения органа, которое она уже перенесла.’

Леон попытался прорваться сквозь эмоции, переполнявшие его разум, и разобраться в том, что только что сказал Хартсон: спокойный, невозмутимый голос англичанина, сообщающего такие сокрушительные, душераздирающие новости. Леон хотел иметь что-то, с чем он мог бы сражаться, врага, которого он мог бы победить, ибо в чем, во имя всего святого, был смысл его существования как мужчины, если не в защите его женщины и его ребенка? Но ничего нельзя было поделать, потому что война была в пределах ее досягаемости.

‘У меня есть ваше согласие?- Повторил доктор Хартсон.

Леон кивнул. - Делайте все, что считаете нужным, доктор. И если дело дойдет до выбора ... - Леон замолчал, задыхаясь от слез, - ради Бога, пожалуйста ... спасите Еву.’

- Я сделаю все, что в моих силах, обещаю вам, - сказал Хартсон. Он полуобернулся, собираясь уйти, но остановился и оглянулся на Леона. ‘Дальше по коридору есть приемная. Присаживайтесь, пожалуйста. Я попрошу кого-нибудь принести тебе чаю, хорошего и сладкого, чтобы поддерживать уровень сахара в крови, а?’

Хартсон сделал полдюжины шагов по коридору, когда Леон сказал:’- Доктор?"

Хартсон остановился: "Да?’

‘Удачи.’

Хартсон ничего не сказал, просто еще пару секунд смотрел на Леона, а затем направился в операционную.

Леон проводил его взглядом, тяжело вздохнул и отправился на поиски комнаты ожидания.

В приемной прошел час. Там стояли четыре старых потрепанных кресла, и Леон сел в каждое из них, пытаясь найти место, где можно было бы спокойно сидеть, не вставая и не расхаживая по комнате, просто чтобы снять напряжение, от которого у него внутри все сжалось, как от барабанной дроби. В центре комнаты стоял низкий деревянный стол, окруженный стульями. На его поверхности, рядом с грязной бакелитовой пепельницей, было разбросано несколько потрепанных старых номеров "Панча". Леон по очереди брал журналы, листал их страницы, тупо смотрел на карикатуры, почти не видя рисунков, еще меньше понимая их шутки. Чай принесли после почти получасового ожидания, и он выпил его залпом за пару минут. Сахар взбодрил его, как и предсказывал доктор Хартсон, но дополнительная энергия только усилила его беспокойство.

Когда Леон выходил из здания клуба, вернувшись в поло-клуб, док Томпсон сунул ему в руку пачку сигарет "Плейерс Флотс" и сказал: - ’- Это может пригодиться.’

- Я не курю, - ответил Леон, но в этом хаосе Томпсон не расслышал, поэтому Леон сунул сигареты в карман брюк и забыл о них. Теперь он достал смятую и мятую пачку. Томпсон сунул в пачку коробок спичек. Слова "Универсальный Магазин Хендерсона, Гилгил, Кения" были напечатаны на клапане карточки, которая закрывала спички.

В детстве Леон рос с запахом сигар, которые его отец Райдер Кортни держал зажатыми в зубах, когда плавал на своих речных судах вверх и вниз по Нилу или торговался с людьми, у которых покупал и продавал. Когда конфликт между отцом и сыном стал слишком острым, чтобы они могли оставаться в одном доме, Леон покинул семейный дом в Каире, чтобы искать счастья в новой колонии Британской Восточной Африки, как тогда называли Кению. Запах сигарного дыма всегда ассоциировался в его сознании с отцом, и все, что он пытался избежать, и единственный раз, когда он курил, было во время войны, когда он, как практически каждый солдат в британской армии, делал это, чтобы скоротать время и ослабить напряжение в долгие часы скуки и опасений, которые предшествовали началу любого сражения. В тот день, когда он ушел из армии, он выбросил сигареты, но теперь он понял, что Док Томпсон не столько дал ему пачку "Плейерз", сколько прописал ее именно для этого беспомощного периода ожидания новостей, которые вполне могли оказаться плохими.

Леон закурил свою первую сигарету, почувствовав знакомое ощущение дыма, заполняющего легкие, а затем долгий, медленный, расслабляющий выдох, когда он снова вышел. В пачке было еще восемь сигарет, и Леон выкурил их все за следующие два часа. К этому моменту воздух в приемной был густым от дыма, одежда воняла, а во рту стоял такой же мерзкий привкус, как и в пепельнице, наполовину заполненной его сигаретами.

Леон вдруг почувствовал отчаянную потребность в свежем, чистом воздухе. Он вышел из приемной, прошел по коридору и через две вращающиеся двери вышел в потусторонний мир. Площадь перед Европейской больницей и дорога, на которой она стояла, были разбиты в красивом саду, ограниченном с трех сторон подъездной аллеей, а с четвертой-стеной, тянувшейся вдоль дороги, на которой располагалась больница. Для пациентов и их посетителей были расставлены скамейки. Гроза миновала, наступила ночь, и воздух был прохладным и освежающим, как вода из горного ручья. Леон вытер рукой дождевую воду с одной из скамеек, затем сел на нее, вытянул ноги перед собой и откинулся назад, глядя на величественную, бесконечную красоту звезд на южном небе. На улице не было никакого движения, и единственным звуком, который можно было услышать, был шум насекомых, стрекочущих в кустах и деревьях. Леон закрыл глаза, и на мгновение ощущение глубокого покоя и расслабленности охватило его, снимая напряжение с мышц.

Затем он услышал стук открываемых дверей.

Леон открыл глаза, выпрямился на скамейке и посмотрел в сторону входа в больницу. В резком белом свете фонаря, освещавшего пространство под навесом, Леон увидел идущего к нему доктора Хартсона. Его плечи были опущены, походка тяжелая, и в нем чувствовалось что-то такое, что Леон видел в солдатах, только что получивших поражение и потерявших товарищей.

И тут он понял, что доктор Хартсон несет ему весть о том, как медленно, измученно он брел по лужайке, и ему показалось, что все созвездия вдруг исчезли с неба и на Леона Кортни опустилась тьма. Ибо он потерял Солнце, Луну и звезды, которые освещали его существование.

Хартсон уже добрался до него. Должно быть, он знал, что ему незачем рассказывать Леону о случившемся. Поэтому он просто сказал: "Мне очень жаль, старина. Мы сделали все, что могли, но ...

Хартсон, возможно, и закончил свою фразу, Но если и закончил, то Леон Кортни его так и не услышал. Сейчас плотина внутри него прорвалась, и все, что он мог слышать-это звук собственного рыдания.

В своей комнате в Лусиме Шафран пролежала без сна, казалось, несколько часов, прежде чем провалилась в беспокойный сон, мучимый снами, наполненными гневом, опасностью и ужасным чувством, что чего-то не хватает, как бы она ни старалась это найти. Потом она внезапно проснулась. Она знала, что в ее комнате кто-то есть. Она сидела прямо, широко раскрыв глаза, глядя из стороны в сторону, напрягая слух, чтобы услышать хоть какой-нибудь звук, но, хотя ощущение чьего-то присутствия очень близко от нее осталось, не было никаких признаков того, что она кого-то видит или слышит.

Она включила ночник у кровати.

Комната была пуста. Дверь была закрыта.

А затем, так же внезапно, как и появилось, присутствие исчезло, и в момент абсолютной ясности Шафран все поняла.

- Мамочка!- она вскрикнула. - Мамочка! Вернись!’

Но мама ушла и больше никогда не вернется. Теперь Шафран знала это, и с этим знанием все утешение и безопасность, которые принесла с собой ее мать, исчезли из ее жизни, и началась совершенно новая глава ее существования.

В возрасте тринадцати лет Леон отправил Шафран в Родин, школу-интернат для девочек в Парктауне. ‘Тебе пора получить хорошее образование, - сказал он ей. ‘Когда меня не станет, ты будешь отвечать за поместье и все мои деловые интересы в Кортни. Тебе нужно знать больше, чем кулинария, рукоделие и цветоводство.’

‘Но зачем мне ехать в Южную Африку?- Запротестовала Шафран. ‘Я уверена, что в Кении тоже есть хорошие школы.’

- Действительно, есть. Но я поспрашивал вокруг, и, похоже, ни один из них не предлагает такого образования для девочек, которое ты получишь в Родине. Это родственное учреждение очень известной женской школы в Англии. По-видимому, буквально так: Три сестры основали это место в Англии, а затем четвертая приехала в Южную Африку и основала это место в Йобурге с приятелем. Это было тридцать лет назад, и, по-видимому, с тех пор он перешел от силы к силе, действительно первоклассное место. И Саффи ... - Голос Леона смягчился, когда он заговорил от чистого сердца, а не от головы, - тебе здесь не место, шататься по поместью в компании только меня и прислуги.’

- Но мне нравится шататься по поместью! Это мой дом. И все люди на нем - моя семья, - взмолилась Шафран.

- Я знаю, моя дорогая, и нет ни одного из них, кто не любил бы тебя как родную. Но тебе нужно быть рядом с девушками твоего возраста, и тебе нужны женщины, на которых ты можешь равняться и учиться. Есть вещи, которым я просто не могу тебя научить. То, что знают только женщины. И ... ну ... ты знаешь’

Да, конечно, Шафран знала. В конце концов, так много разговоров с ее отцом вернулись к той большой дыре в их жизни, где должна была быть ее мать. Он никогда не находил другой женщины, чтобы заменить ее. Было много женщин, которым нравилась идея стать Миссис Леон Кортни и хозяйкой одного из самых больших, лучших и потрясающе красивых поместий в Восточной Африке. Некоторые из них нашли свой путь к Лусиме и сделали все возможное, чтобы произвести впечатление на отца Шафран, подлизываясь к ней.

‘Если еще одна глупая женщина скажет мне, что мы с ней будем самыми потрясающими друзьями, я закричу,-сказала Саффи Киппи во время одного из их ежедневных разговоров по душам (хотя на самом деле пони интересовало только яблоко, которое, как она знала, ее хозяйка прятала за спиной). Но каждая из женщин исчезала в течение нескольких дней, недель или, в одном случае, целых трех месяцев, и Шафран уже давно перестала обращать на них внимание.

Однако это не означало, что она меньше любила отца или скучала по дому. Лусима была волшебным королевством, в котором она была наследной принцессой, и больше нигде в мире она не хотела быть. Поэтому она боролась с каждым логическим аргументом, который могла придумать, и с каждым эмоциональным трюком, который могла сыграть, но это не принесло ей никакой пользы. Ее отец принял решение, и когда Леон Кортни сделал это, никакая сила на Земле не могла заставить его отказаться от своего решения.

Поездка в Редин означала, что Шафран впервые придется покинуть дом. Леон знал, что этот опыт будет для нее тяжелым, поэтому он стремился сделать его как можно более захватывающим, чтобы отвлечь ее от любой мысли о тоске по дому как можно дольше. С этой целью он не повез ее на пароходе в Дурбан, ближайший порт к Йоханнесбургу, а заказал билеты на последний рейс новой авиакомпании "Империал Эйруэйз" из Англии в Южную Африку. И он не взял ее с собой в Йоханнесбург. Вместо этого, вскоре после Рождества 1932 года, он и Шафран полетели в Кейптаун.

‘Я думал, тебе пора познакомиться с южноафриканской ветвью семьи, - сказал ей Леон, - начиная с твоей кузины Сантен.’

- Странное имя, - ответила Шафран.

- Это по-французски, и значит- сто. Так что "Une centaine d'années "означает " столетие".’

‘Ну, это еще более странно. Кто называет девушку "столетней"?’

- Кто-то, чья дочь родилась в первый час первого дня первого месяца первого года столетия, мог бы, если бы они были французами. Девичья фамилия Сантен была де Тири, и она познакомилась с моим кузеном Майклом во Франции, когда он служил там в Королевском летном корпусе во время войны. Майкл был летчиком-истребителем.’

‘Они что, влюбились друг в друга?’

‘Да.’

- Как романтично! Воображение Шафран мгновенно нарисовало образ лихого пилота и красивой француженки, падающих в обморок друг на друга, хотя она все еще слишком мало знала о любви, чтобы иметь представление о том, что произойдет после этого.

- Я решила, что Сантен - прекрасное имя, - сказала она со свойственной ей решительностью. Но тут ее что-то осенило. ‘Ты сказал, что Майкл был летчиком-истребителем, но не сказал, что мы встретимся с ним в Южной Африке. Так …’

‘Да, он умер. Проклятые немцы сбили его.’

‘Так как же она оказалась в Южной Африке?’

- Ну, Майкл и Сантен поженились, - начал Леон. По правде говоря, он всегда сомневался, был ли этот узел когда-нибудь завязан, но семья приняла Сантен как свою собственную, и все сомнения были скрыты под ковром. - Когда он умер, Сантен была беременна его ребенком, и у нее не осталось семьи во Франции, поэтому было решено отправить ее в Южную Африку, потому что там она и ребенок будут в большей безопасности.’

‘А разве в Южной Африке не было войны?’

‘Ничего особенного.. Юго-Западная Африка была германской колонией, поэтому там было много людей на стороне Кайзера. Как и некоторые буры, потому что они ненавидели англичан. Немцы действительно планировали помочь бурам подняться и завоевать Южную Африку, но ... этого так и не произошло.’

"В основном потому, что мы с твоей мамой не допустили этого", - подумал Леон, но ничего не сказал. - Во всяком случае, в Южной Африке сражений было гораздо меньше, чем во Франции, так что для Сантен было бы гораздо безопаснее находиться здесь, если бы не одно обстоятельство ...

- О, что?- спросила Шафран, которая с каждой минутой все больше интересовалась Сантен.

- Корабль, на котором находилась кузина Сантен, был торпедирован немецкой подводной лодкой. Каким-то образом она выжила и была выброшена на берег на побережье Юго-Западной Африки.’

- Какое счастливое спасение!’

- Да, но на этом ее беды не закончились, потому что, как тебе должно быть известно, если ты внимательно изучала географию, тамошнее побережье является частью пустыни Намиб, которая является одной из самых старых и сухих пустынь на земле. Вот почему его называют побережьем скелетов. Там нет ни воды, ни еды, ничего. Во всяком случае, для белого человека.’

‘Так почему же она не умерла?’

- Ее спасли мужчина из племени Сан и его жена. Сан обладают необычайной способностью выживать в пустыне, и они поддерживали жизнь Сантэн, пока не родился ее маленький сын. Во всяком случае, пока она путешествовала с ними, она нашла алмаз, просто лежащий на земле.’

- Алмаз!- Воскликнула Шафран. - Кто оставил его там, посреди пустыни?’

‘Никто его там не оставлял, - рассмеялся Леон. - Это был необработанный алмаз. Это было естественно. Итак, Сантен предъявила права на землю и все ее полезные ископаемые, и оказалось, что там, откуда появился первый алмаз, было гораздо больше алмазов. Так она стала владелицей алмазного рудника.’

Глаза Шафран были широко раскрыты, как огромные сапфировые блюдца. - Боже мой! Кузина Сантен, должно быть, самая богатая женщина в мире! - воскликнула она.

‘Ну, она была очень богата, это правда. Но сейчас трудные времена для всех, и в наши дни не так много рынка для алмазов или чего-то еще, если уж на то пошло. Честно говоря, я думаю, что ей вообще повезло, что она сохранила шахту, но теперь, как я понимаю, она выставляет свой дом за пределами Кейптауна на продажу. Очевидно, все его содержимое тоже: картины, мебель, фамильное серебро, все остальное. Это одна из причин, по которой я хотел ее видеть. Думал, что смогу помочь.’

Шафран подумала, что это довольно грустная тема, и решила сменить тему. ‘Не могли бы вы рассказать мне о сыне Сантен? Как его зовут? Сколько ему лет?’

‘Его зовут Шаса, и сейчас ему, наверное, лет пятнадцать. Я думаю, что вы родились с разницей примерно в полтора года.’

‘Какой он из себя?- спросила она, на самом деле желая сказать: "Он красив?- но не осмеливаюсь быть настолько очевидной.

- Честно говоря, не знаю, - ответил отец. - Я встречался с Сантен пару раз, но не с ее парнем. Но я уверен, что вам двоим будет о чем поговорить.’

Когда они приземлились на аэродроме Уинфилд, к востоку от Кейптауна, Первое, что увидели Леон и Шафран, был огромный желтый "Даймлер", припаркованный на поле, всего в двадцати ярдах от того места, где остановилась "Аталанта".

- Посмотри на эту машину!- Сказала Шафран отцу, указывая в сторону "Даймлера". - Он еще больше и желтее, чем "Испано–Сюиза" Леди Идины!’

Прежде чем Леон успел ответить, водительская дверь распахнулась. За рулем такой машины обычно сидел шофер в униформе, но вместо него появилась женщина, настолько поразительная, что Шафран остановилась как вкопанная и просто изумленно уставилась на нее.

‘Это ... это кузина Сантен?- ахнула она.

‘Да, это так, - ответил Леон.

С первого взгляда Шафран была в восторге от Сантен. Она была прекрасна, как королева из старых иллюстрированных сказок Шафран, стройна, как волшебная палочка, с безупречно подстриженными черными волосами и такими завораживающе темными глазами, что они казались почти черными. Но не только ее красота делала Сантэн царственной. Все дело было в том, как она держалась, и в яростной решимости ее подбородка.

Шафран провела почти половину своей жизни без женщины-образца для подражания, но теперь, глядя на Сантен, она была охвачена чувством, которое поначалу не могла распознать, хотя каким-то образом знала, что испытывала его раньше. И тогда она поняла, что это было похоже на то, как она видела свою такую же красивую, стильную мать, когда была совсем маленькой девочкой: то же чувство благоговения перед женской красотой и грацией и то же желание, что, может быть, только может быть, она сама когда-нибудь будет выглядеть немного так же.

Леон подошел поздороваться, и когда он приблизился, Сантен улыбнулась и внезапно открыла другую сторону своей личности: очаровательную, кокетливую, восхитительно женственную в присутствии мужчины.

"Какая бы из них получилась пара", - подумала Шафран, глядя на своего высокого, сильного, красивого отца рядом с этой восхитительной женщиной. Застигнутая врасплох этой совершенно неожиданной мыслью, она упрекнула себя. Не будь такой глупой!

Затем из машины появилась еще одна фигура. И вдруг у Шафран появилось нечто гораздо более важное, о чем она должна была подумать.

Шаса Кортни не очень-то хотел, чтобы его тащили на аэродром встречать кузину из Кении. Для начала ее послали в Родин, и все знали, что Родианские девочки - это некрасивые прыщавые девицы, которые носят очки и ничего не делают, кроме чтения книг. Мальчики их не интересовали. Они просто хотели поступить в университет и получить работу, предназначенную для мужчин. Кроме того, этой девочке Шафран было всего тринадцать, тогда как ему оставалось всего несколько месяцев до шестнадцатилетия, и он как раз собирался вернуться в свою школу, Бишопс, как Старший мальчик. Очевидно, она не могла представлять для него никакого интереса.

Потом он увидел, как из самолета вышла девушка. И это должна была быть Шафран, потому что из "Аталанты" появилась только одна женщина, и это была седовласая бабушка под руку с таким же пожилым мужчиной. Но с другой стороны, эта девушка – та самая, с блестящими, темно – шоколадного цвета волосами, развевающимися на ветру, в юбке, которую ветер прижимал к ее длинным ногам, так что он мог видеть очертания ее стройных бедер, плоский животик и порочный, дразнящий, бесконечно таинственный кусочек посередине - эта девушка, которая теперь заметила его, он мог сказать, и смотрела на него, смотрела на него так, что ему казалось, будто она видит его насквозь ... эта девушка не могла быть Шафран Кортни. Может ли это быть?

Сантен! Как я рад снова тебя видеть’ - сказал Леон.

‘И я, Леон, - ответила она, целуя его в щеки с элегантной нежностью прирожденной француженки.

Он отступил назад и окинул ее оценивающим взглядом с головы до ног. - Ты выглядишь ... - он уже собирался сделать ей комплимент, как обычно, но теплая улыбка и то, как загорелись ее глаза, заставили его передумать. ‘Знаешь, ты выглядишь необыкновенно счастливой. Хорошие новости?’

- Да!- сказала она.

- Могу я спросить, что это значит?’

‘Позже. - Она взяла его за руку и повернулась к своей машине. - Твоя дочь просто восхитительна, Леон. Пройдет совсем немного времени, и она начнет сводить мужчин с ума. Может быть, тебе лучше забыть школу и отправить ее в монастырь?’

- Спокойно, старушка, - ответил Леон. Как любой любящий отец, он всегда считал само собой разумеющимся, что его дочь - самая красивая маленькая девочка в мире. Но мысль о ней как о сексуальном существе, даже как о гипотетической, далекой возможности, никогда не приходила ему в голову. Но теперь он проследил за взглядом Сантен и увидел, как Шафран и Шаса подошли друг к другу.

- Ей-богу, ты действительно видишь семейное сходство, - сказал он.

- М-м-м ... - пробормотала Сантен, соглашаясь, потому что действительно эти двое были так похожи, что больше походили на брата и сестру, чем на кузенов. Глаза Шасы были еще более темно-синими, чем у Шафран, но у обоих были одинаковые темные волосы и стройное, гибкое телосложение. Он только-только вырос из почти девичьей красоты, но еще не был мужчиной. Она все еще обладала последними остатками своих сорванцовых дней, хотя слабые следы приближающейся женственности начали проявляться в легком расширении и округлении ее бедер и первых следах ее грудей.

- Посмотри на них, они оценивают друг друга, - сказала Сантен.

- Как молодые львы.’

- Интересно, сколько времени им понадобится, чтобы понять, что они разделяют печаль: Шаса без отца, Шафран без матери. Оба они были так богаты в одном отношении и так бедны в другом.- Она вырвалась из задумчивости. - Послушайте! Вы должно быть устали после вашего путешествия. Я должен отвезти вас обратно в Вельтевреден.’

‘Вам пришлось отпустить шофера? Так много людей, которых я знаю, сделали это, - спросил Леон, надеясь, что его тон был достаточно сочувственным, чтобы замечание не показалось бестактным.

Сантен рассмеялась. - Боже мой, нет! Я не верю в шоферов. Я отказываюсь подчиняться любому мужчине. Даже если он просто водит мою машину!’

Шафран и Шаса провели всю дорогу от аэродрома до поместья его матери, обсуждая его школу и размышляя о ее школе. Каждый из них был вынужден признать, что их предубеждения, возможно, необоснованны. Как и предполагала Сантен, вскоре выяснилось, что каждый из них потерял родителя. Ни один из них не хотел говорить об этом опыте, но взаимопонимание установилось: они оба прошли через подобное испытание, и это давало им связь, которую не нужно было выражать.

Шафран была очарована Вельтевреденом. Как и Лусима, он располагался среди холмов, но эта страна не была так недавно отвоевана у матери-природы. Европейцы жили в сельской местности вокруг Кейптауна в течение многих столетий, и они каким-то образом смягчили края ландшафта; Земля казалась богаче, трава кикуйю зеленее. Вельтевреден даже имел свой собственный виноградник, и красивые побеленные коттеджи были разбросаны вокруг этого места.

- Ой, смотри, папочка, поле для поло!- Воскликнула Шафран.

‘Да, - холодно ответил Шаса, - у нас тут целая команда, Вельтевреденский Призыв. Вообще-то мы выиграли здесь юниорскую лигу пару недель назад. Я забил победный гол.’

- Я люблю поло!- вздохнула Шафран.

‘Многие девушки так делают, - сказал Шаса. ‘Я думаю, что это немного похоже на старые времена. Ну, знаешь, средневековые Девы смотрят рыцарские турниры и все такое.’

- Нет, я не имею в виду игру в поло. Я думаю, что все в порядке. Но это и вполовину не так весело, как играть в поло.’

‘Но ты же не умеешь играть в поло! - Запротестовал Шаса. ‘Ты ... ну, ты же девочка!’

Ни один из молодых людей не заметил, как Леон закатил глаза, размышляя об ужасной ошибке, которую только что совершил мальчик, и не заметил улыбки Сантен, которая обнаружила, что ее непоколебимая преданность сыну была превзойдена поддержкой другой женщины.

‘Я так делаю!- Запротестовала Шафран. ‘И я это докажу!’

Прежде чем спор зашел дальше, Сантен крикнула:’ Прибыли".

Мужчины в белых куртках и горничные в элегантной черной униформе ждали их, когда они выйдут из "Даймлера".

- Добро пожаловать в Вельтевреден, - сказала Сантен.

Шафран с удивлением оглядела репродукцию французского замка в натуральную величину, которая делала ее дом в Лусиме похожим на полуразрушенный фермерский дом. Ее провели в прохладный, тихий коридор, увешанный картинами.

- Мне нравятся ваши картины, Кузина Сантен, - сказала она.

- Спасибо, моя дорогая. Если хочешь, я могу показать тебе и другие дома. Я думаю, они тебе понравятся.’

- Спасибо, с удовольствием.’

‘У матери есть пейзаж, написанный парнем по имени Альфред Сислей в поместье, где она родилась, и картина Ван Гога с пшеничным полем, - похвастался Шаса.

Сантен неодобрительно посмотрела на него и повернулась к гостям ‘ - Теперь я уверена, что вы захотите освежиться и переодеться, прежде чем ...

‘Вообще-то, - перебила ее Шафран, заслужив сердитый взгляд отца, - Я бы хотела поиграть в поло с Шасой. Если он не против поиграть с девушкой.’

‘Ну ладно, - проворчал он.

‘Но ты же не можешь играть в этом платье, - заметила Сантен. ‘Можешь одолжить у меня бриджи для верховой езды и пару сапог. Я не могу обещать, что они подойдут, но это лучше, чем ничего.- Она сделала знак одной из служанок. ‘Не могли бы вы показать Мисс Кортни, где хранится мое снаряжение для верховой езды?’

- Да, мэм. Проходите сюда, пожалуйста, Мисс.’

‘Я тоже переоденусь и вернусь через несколько минут, - сказал Шаса и бросился вверх по лестнице в свою комнату.

- ‘Саффи безумно хочет быть на ногах.. Но должен сказать, что я был бы рад принять ванну, побриться, переодеться и, если у тебя есть, выпить стаканчик хорошего виски, - сказал Леон, когда они с Сантен остались одни.

‘Конечно, - сказала Сантен. Она взглянула на старинные напольные часы, чье тихое тиканье было слышно теперь, когда их дети исчезли. ‘Сейчас без четверти шесть, так что к тому времени, как вы освежитесь, солнце будет ... как вы, англичане, говорите? – над Реей.’

‘Это то самое.’

- Тогда, конечно, самое время выпить.’

Леон Кортни уютно устроился в кожаном кресле, которое можно было бы взять прямо из клуба джентльменов на Пэлл-Мэлл, с благодарностью взял тяжелый хрустальный бокал односолодового виски, который лакей подал ему на серебряном подносе, и посмотрел на Сантен. Она переоделась в расшитое хрустальными бусинами вечернее платье и держала в руках только что взбитый мартини.

‘Итак, - сказал он, - расскажи мне об этой улыбке. С тех пор как мы приехали сюда, она почти не сходила с твоего лица, и я не думаю, что это только из-за удовольствия от нашей компании.’

‘Не совсем, - согласилась Сантен, - хотя мне очень приятно видеть вас здесь.’

- Я тебе честно скажу: я ожидал найти тебя на вершине. По семейным сплетням ходили слухи, что ты вызвала парней из "Сотбис", и все было готово к захвату. Но я никогда в жизни не видел, чтобы кто-то сидел на вершине меньше, чем ты сегодня.’

- Эти истории были правдой, - сказала Сантен. Она сделала глоток из бокала и поставила его на столик рядом с собой. ‘У меня были серьезные неприятности. А кто сейчас не такой?’

- Действительно, кто ...

- Но мне повезло на фондовом рынке. Мне довелось владеть огромным количеством акций горнодобывающих компаний, когда правительство отстранило Южную Африку от золотого стандарта.’

- А, понятно, - задумчиво протянул Леон. - Умница ты.’

В течение многих лет многие из основных мировых валют были привязаны к золотому стандарту, что означало, что их стоимость теоретически поддерживалась золотом. Это поддерживало цены на валюты искусственно высокими, поэтому они были сильно переоценены, когда крах 1929 года последовал за экономической депрессией по всему западному миру. Когда страны вышли из золотого стандарта, их валюты смогли упасть в цене, что сделало их экспорт намного дешевле для иностранных покупателей и, таким образом, повысило их экономику. Южная Африка была одной из самых последних стран, которые оставались привязанными к золоту, так как обменный курс южноафриканского фунта намного превышал курс британского фунта стерлингов, что сделало южноафриканское золото, алмазы и шерсть настолько дорогими, что их больше никто не покупал. Решение отказаться от золотого стандарта и позволить южноафриканскому фунту обрести свою истинную стоимость было принято всего за несколько дней до этого. Непосредственным результатом стало изменение торгового положения страны. Акции горнодобывающих компаний внезапно взлетели. Любой, кто покупал в самом низу рынка, получал огромную прибыль.

‘Я не стану спрашивать, как тебе удалось осуществить свой переворот, - продолжал Леон, хотя все его коммерческие инстинкты подсказывали ему, что она, должно быть, располагала секретной информацией о решении правительства. ‘Я просто поздравлю тебя с тем, что ты стала настоящей Кортни. Мы всегда находили способы убивать. Первые Кортни разбогатели, грабя испанские корабли с сокровищами на службе у нашего короля.’

- Грабить чужие сокровища - вот основа всей Британской империи, - сказала Сантен с кривой усмешкой.

- Это ... и победа над французами.’

- Туше! - она рассмеялась.

В этот момент распахнулись двери гостиной, в которой они сидели, и в комнату ворвались два разгоряченных, раскрасневшихся подростка в запыленной одежде и со спутанными от пота волосами.

‘Ну и как все прошло?’

- Я ему показала!- Торжествующе воскликнула Шафран. - Я заставила его отступить.’

‘Только потому, что я позволил тебе, - возразил Шаса.

- Успокойся, Шаса, и расскажи мне, что случилось, - приказала Сантен.

- Ну, мама, мы пошли в конюшню, и я сказал ей, что у меня есть два пони, и один из них -Сливовый пудинг, который очень надежный и опытный, а другой - Тигровая акула, которая быстрее и сильнее, но дикая и очень трудно управляемая. И я сказал, что она может выбрать, на какой из них ей хочется покататься, и я подумал, что она обязательно выберет Сливовый пудинг ...

- Но я выбрала Тигровую акулу!- сказала Шафран.

‘Ну конечно, - сказал Леон, который понял это сразу, как только услышал рассказ Шасы о двух животных.

‘И мы немного поиграли, просто стучали, и это было весело, и Шаса был совсем неплох ...

‘Я лучше, чем “совсем неплох”!- Возмутился Шаса, негодующе, но в то же время точно.

‘А потом мяч оказался в центре поля, и мы оба бросились за ним, - сказала Шафран.

‘Мы пошли “В глотку", - сказал Шаса. ‘Точно так же, как я поступил с Максом Теуниссеном в финале, помнишь, мама?’

Лицо Сантен внезапно побелело. "Залезть в глотку" -так в поло называли полную лобовую атаку между двумя игроками, скачущими прямо друг на друга, лоб в лоб, и Шаса проделал тот же трюк, чтобы выиграть свой турнир по поло. Это был один из самых ужасных моментов в жизни Сантен - видеть, как безумие берсеркера овладевает ее сыном, когда он бросил Тигровую акулу на мальчика Теуниссена и его пони. Если бы две лошади столкнулись на полном скаку, их, конечно, пришлось бы усыпить, и оба их всадника могли быть серьезно ранены или даже убиты. В самый последний момент нервы Теуниссена не выдержали, он свернул, и Шаса пробил мимо него мячом в ворота.

Мысль о том, что он даже подумывал проделать тот же трюк с гостем, да еще с гостьей, которая приходилась ему родственницей, девушкой и моложе его, ужаснула ее.

‘Что ты сделал? - Ахнула Сантен. Вопрос был риторическим. Прежде чем сын успел ответить, она поднялась на ноги, посмотрела Шасе в глаза и проскрежетала: Да как ты смеешь? Это непростительно невоспитанное, глупое, безответственное и опасное поведение. Вам повезло, что вы оба не едете в больницу. Иди в свою комнату прямо сейчас. Прямо сейчас!’

Шаса выглядел оскорбленным. Он прикусил нижнюю губу, пытаясь сдержать слезы. - Простите меня, кузина Сантен, но Шаса ни в чем не виноват. Я была тем, кто бросился на него. И он убрался с дороги ... и я знаю, что ты не был пугливым котом, Шаса, хотя я и говорила, что это так. Ты просто не хотел причинить мне боль.’

В комнате воцарилась тишина. Леон на мгновение заколебался, не желая брать на себя ответственность в чужом доме и с его ребенком, но он понял, что был единственным человеком в комнате, еще не вовлеченным в спор.

‘Вот именно, - сказал он. - давай разберемся, ладно? Шафран, ты очень хорошо сделала, что призналась. Но вы не виноваты, что избежали определенных действий. Вы оба подвергли себя опасности, и мы оба знаем, что ты сделала это только потому, что упрямо делала все, что мог сделать мальчик, и хотела показать Шасе. Теперь у него неприятности, и я думаю, что это довольно плохое шоу. Ты должна перед ним извиниться.’

Шафран поморщилась, поняла, что она не права, и сказала: «Мне жаль, что я избегаю определенных действий. Я не хотела, чтобы у вас были неприятности.

‘Все в порядке.’

- Что касается тебя, Шаса, - продолжал Леон, - пусть это послужит тебе уроком. Вести себя не по-джентльменски с дамами, особенно с Леди Кортни, грубо и крайне неблагоразумно, потому что, поверьте мне, мой мальчик, они сопротивляются. Честно говоря, если есть молодой человек, который должен знать, на что способны женщины, то это ты. Просто подумай о своей матери, ради бога, и обо всем, что она сделала. Ты сомневаешься в ее способностях только потому, что она женщина?’

- Нет, сэр.’

-И ты сожалеешь, что усомнился в Шафран?"’

- Да, сэр."’

‘Хорошо. Потом все уладится, и все будет хорошо. А теперь, Шафран, у тебя был очень длинный день. Я думаю, тебе следует пойти и принять ванну, и, возможно, если ты вежливо попросишь кузину Сантен, она принесет ужин в твою комнату. Немного еды и ранняя ночь - вот что тебе нужно, девочка моя.’

- Хорошая мысль, - сказала Сантен. ‘И я думаю, что ты должен сделать то же самое, Шаса. Ванна, ужин и постель ... утром мы все сможем начать сначала.’

Шаса и Шафран вместе поднялись наверх. Добравшись до лестничной площадки, они остановились, прежде чем разойтись по комнатам.

- Знаешь, я бы не отступила, если бы меня схватили за горло, - сказала Шафран. - Даже если бы ты не убрался с дороги.’

‘Я знаю, - сказал он, чтобы избежать некоторых действий. ‘И я бы тоже не убрался с дороги, если бы кто-то еще шел мне навстречу.’

‘Я знаю, - сказала она.

С этими словами они удовлетворили свою гордость и отправились в ванну, сохранив честь и достоинство, зная, что теперь они будут друзьями на всю жизнь.

Шафран было грустно покидать гавань Вельтевредена. Будучи единственным ребенком без матери, она любила играть с родственниками своего возраста и примерять на себя роль взрослой женщины. Но после блаженной буколической роскоши Кейптаунского поместья Сантэн размеры, шум и суета Йоханнесбурга стали для нее непреодолимым препятствием. Город был в пять раз больше Найроби, с более чем четвертью миллиона жителей, и все они, казалось, двигались со скоростью и настойчивостью, которые она никогда не испытывала раньше, как будто у каждого из них было что-то срочное, чего они просто должны были достичь, прямо в эту самую секунду.

-Это Йоханнесбургская фондовая биржа, - сказал ей Леон, когда они проходили мимо богато украшенного здания с большими мраморными колоннами, занимавшего целый квартал на Холлард-стрит. - Там торгуют компании, контролирующие половину мировых запасов золота и алмазов.’

-Похоже на дворец, - сказала Шафран.

‘Ну, в каком-то смысле так оно и есть. Это Дворец Маммоны, демона денег.’

За обедом Леон быстро объяснил Шафран, как работают акции и фондовые биржи компании, и был удивлен той скоростью, с которой она приняла предложенные им идеи. Пока что, как он чувствовал, день прошел хорошо. Он был совершенно счастлив купить коробку для Шафран, на которой было написано ее имя изящными черными заглавными буквами. И, ведя бесчисленные группы путешественников и охотников через дикие земли Британской Восточной Африки в довоенные дни в качестве гида по сафари, он был совершенно дома, обсуждая лучшие возможные сундуки, чтобы купить больше и больше багажа для Шафран.

Выйдя из ресторана, где они обедали, они подошли к магазину школьной экипировки. Внезапно разговор зашел о платьях, блузках, передниках и других предметах женской одежды, и опыт Леона сменился недоумением. Когда хозяйка магазина, которой даже не нужно было заглядывать в список, чтобы узнать, что там было, перешла к вопросу о спортивных трусиках, на лице отца появилось выражение, которого Шафран никогда в жизни не видела.

О боже, он покраснел! - подумала она, отчаянно пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица. Он так смущен, что даже не знает, куда смотреть.

‘Может быть, будет лучше, если отец сядет и мы с Мисс Кортни пойдем одни, - сказала управляющая. ‘Я так понимаю, сэр, что у меня есть ваше разрешение выбрать предметы, которые понадобятся Мисс для ее пребывания в Родине?’

‘Да, да, абсолютно все, что ей нужно, отличный план, - взорвался Леон. Шафран не могла поклясться в этом, но она была почти уверена, что управляющая, которая казалась довольно устрашающей, когда их впервые представили друг другу, на самом деле подмигнула ей, когда они уходили, чтобы разобраться с теми таинственными аспектами женского существования, которые лучше всего скрывать от непонимающих глаз мужчин.

Шафран чувствовала себя так, словно ее посвящают в какой-то таинственный, но волнующий новый мир, когда управляющая, чье имя, как выяснилось, было Мисс Халфпенни, оценивающе посмотрела на ее грудь и сказала:- "Кто-то должен был купить тебе бюстгальтер к настоящему времени. Молодая леди, - вздохнула она, - но это мамина работа…

‘У меня нет матери, - сказала Шафран. - Она умерла, когда мне было семь лет.’

‘Мне очень жаль, но, боюсь, я этого и боялась. Когда девушка входит с отцом ... - она не закончила фразу, но затем резко вздохнула и сказала: - Не обращай внимания, лучше просто продолжай, не так ли? У многих детей нет ни матери, ни отца, ни даже и того, и другого, из-за войны, испанского гриппа и еще бог знает чего. Но они найдут способ справиться, и я уверена, что Вы тоже. Просто позвольте мне помочь вам, и я уверена, что мы разберемся со всем, что вам нужно.’

Шафран уже много лет слышала подобную чопорную поддержку, но в голосе Мисс Халфпенни чувствовалась неподдельная доброта. Пока она рылась в застекленных ящиках в поисках бюстгальтеров, трусиков и чулок, время от времени поднимая предмет перед жеребячьим, длинноногим телом Шафран, проверяя его размер и либо отбрасывая его в одну кучу, либо кладя на другую, гораздо большую кучу вещей, которые нужно было примерить, Мисс Халфпенни болтала о том, чего Шафран может ожидать в Роудине, и о том, какие учителя и девочки там были.

- Твой отец не мог бы выбрать лучшего места. Родианские девушки, по моему опыту, яркие, независимые, вполне современные молодые леди. Многие из них тоже учатся в университете. И все они обучены умению зарабатывать себе на жизнь.’

- Папа сказал, что мне нужно знать больше, чем кулинария, рукоделие и составление букетов.’

Мисс Халфпенни одобрительно кивнула. - Хорошо сказал, этот человек. И я уверена, что он думает о твоей матери и о том, чего бы она хотела для тебя, и он изо всех сил старается сделать ее счастливой.’

‘Я об этом не подумала, - сказала Шафран. Но с того момента, как Мисс Халфпенни произнесла эти слова, ее отношение к новой школе изменилось. Она решила, что сделает все, чтобы ее мать тоже была счастлива, и в результате, приехав в Родин в середине января в первый день нового учебного года, она с головой окунулась в школьную жизнь. Ее естественное атлетическое телосложение и яростная соревновательная натура сделали ее демоном на хоккейном поле и площадке для нетбола, а ее быстро растущий рост позволил ей играть многие мужские роли в драматических постановках школы. Ей потребовалось несколько семестров, чтобы научиться приспосабливаться к жизни в школе-интернате, которая требует от учеников умения ладить с людьми, с которыми они делят не только классные комнаты, но и общежития, ванные комнаты и каждый прием пищи в течение дня. Однако вскоре у Шафран появились друзья, так как ее одноклассники знали, что, хотя ее характер мог быть бурным, но она не была ни злой, ни лживой: она говорила именно то, что думала, к лучшему или к худшему, и однажды решила действовать, придерживаясь этого, будь то пеисподняя или высокая вода. Если ее предки смотрели сверху вниз, они, должно быть, улыбались, потому что ни одна Кортни никогда не делала ничего другого.

Вскоре после возвращения из Южной Африки Леону пришлось отправиться в Найроби, чтобы заняться различными административными делами, связанными с поместьем Лусима. Он снял комнату в загородном клубе "Мутайга", частном, единственном в своем роде заведении, являвшемся социальным центром эмигрантской общины Кении. Несмотря на всю свою социальную привлекательность, Мутайга не был особенно впечатляющим произведением архитектуры, будучи немногим больше, чем сильно расширенное бунгало, с розовыми галечными стенами, окрашенными металлическими оконными рамами (ибо деревянные рамы вскоре сгнили в субтропическом климате) и несколькими классическими колоннами у входа, чтобы обеспечить ощущение колониального престижа. Внутри можно было пройти по полу из полированного деревянного паркета, мимо стен, выкрашенных в кремовые и зеленые тона. Как однажды заметил Леону Хью Деламер, это было нечто среднее между моей старой школой и загородным домом престарелых.’

Однажды вечером, вернувшись в клуб после долгого дня встреч с юристами и бухгалтерами, Леон опустился в одно из обитых ситцем кресел, которыми была уставлена гостиная членов клуба. Тут же появился официант в униформе и принял заказ на джин с тоником. Напиток появился рядом с ним лишь мгновение спустя, и Леон расписался за него на цветной бумажке: ничто столь грязное, как деньги, никогда не переходило из рук в руки в порталах клуба. Леон сделал глоток ледяного напитка, поставил стакан обратно на столик и откинулся на спинку стула, закрыв глаза, чтобы забыть о дневных заботах.

Затем он услышал знакомый голос: "Добрый вечер, Кортни, не возражаешь, если я присоединюсь к тебе?’

‘Конечно, Джосс, - ответил Леон.

За последние несколько лет в жизни Джослин Хэй многое изменилось. Во-первых, теперь он был двадцать вторым графом Эрроллом, унаследовав титул после смерти отца, а также почетный пост лорда-Верховного констебля Шотландии. Однако он не унаследовал никаких денег, так как его отец не был богатым человеком, а отсутствие денег привело к разрыву его брака с Леди Идиной. Его вторая жена, Молли, была, как и Идина, богатой разведенкой, и Джосс снова не видел причин, почему его брачные обеты должны относиться к нему. Он по-прежнему выглядел так же, как и всегда: светлые волосы зачесаны назад, голова слегка повернута, так что полузакрытые голубые глаза чуть искоса смотрят на собеседника. И одного взгляда было все еще достаточно, чтобы зацепить подавляющее большинство женщин, которые случайно попадались ему на глаза.

Что касается Леона, то Джосс Эррол, как он теперь любил, чтобы его называли, был беспринципным мошенником, независимо от того, насколько высок его титул, и если бы он хоть сколько-нибудь взглянул на Шафран, он бы обошел его всю дорогу в доки Момбасы и бросил его в первый выходящий пароход, который он сможет найти. Но до этого времени Леон был совершенно счастлив наслаждаться компанией Джосса. Это было, конечно, более приятно, чем у многих других эмигрантов, о которых он мог думать.

‘Вы слышали об этом деле в Оксфордском Союзе?- Спросил Джосс, когда ему подали его собственный напиток.

‘Что это за дело?- Ответил Леон.

- Чертов ром, могу тебе сказать. Джосс достал сигарету из тонкого серебряного портсигара, постучал ею по столу, закурил и откинулся на спинку стула, наслаждаясь первой затяжкой. - Они обсуждали предложение: "Этот Дом ни при каких обстоятельствах не будет сражаться за своего короля и свою страну.”’

‘Черт Побери! Я верю, что это движение было решительно отвергнуто.’

- Боюсь, что нет, старина, он был поддержан почти тремя сотнями голосов против ста пятидесяти. Большинство два к одному.’

Леон выглядел ошеломленным. ‘Неужели вы всерьез говорите мне, что цвет молодой английской мужественности, люди, считающиеся самыми умными и лучшими в своем поколении, заявили, что никогда не будут сражаться за свою страну?’

- Похоже на то, - ответил Джосс. - Гунны, или коммунисты, или даже проклятые французы могут высадиться на наших берегах, маршировать через всю страну, насиловать наших женщин и колоть вилами наших детей, и самые умные умы в королевстве просто скажут: “во что бы то ни стало, не стесняйтесь.”’

‘Я в это не верю, - сказал Леон. - Конечно, последняя война была кровавой. И я знаю, что люди говорят, что это была война, чтобы положить конец всем войнам. Но этот трусливый пацифизм есть не что иное, как трусость и предательство. Бывают времена, когда нацию просто необходимо защитить, и человек должен ответить на призыв.’

‘Не могу не согласиться с тобой, Кортни. Но опять же, мы с тобой простые, прямолинейные парни. Мы не похожи на этих интеллектуалов из Оксбриджа.’

- Ну что ж, я согласен, - сказал Леон, - На свете нет никого опаснее по-настоящему умного дурака. Но даже в этом случае, как, во имя Господа, удалось убедить собравшихся в профсоюзе поддержать это предложение?’

Джосс лениво затянулся сигаретой, и на его губах заиграла лукавая улыбка. - О, вам это понравится ... человек, предложивший это предложение, кажется, его звали Дигби, сказал, что мы все должны последовать примеру Советской России, которая была единственной страной, борющейся за дело мира ... довольно интересный парадокс, подумал я: борьба за мир.’

‘Возможно, именно этим и занимались красные, когда захватили власть в кровавой революции и убили царя и его семью, - заметил Леон.

‘Ах да, должно быть, так оно и было. Как глупо было с нашей стороны не заметить их мирных намерений. Как бы то ни было, когда мастер Дигби произнес свою речь, его поддержал философ по имени Джоуд – не могу сказать, что я когда – либо слышал о нем, но, по-видимому, в философских кругах он считается весьма перспективным человеком-и он предположил, что если Британия когда-нибудь будет захвачена, то нет смысла сражаться с нашими врагами оружием. Нам пришлось участвовать в кампании ненасильственного протеста, как это делает господин Ганди в Индии.’

- Боже мой, - выдохнул Леон. ‘Ты можешь себе представить, что будет, если эти люди добьются своего? Вражеские самолеты начнут бомбить Лондон, их танки покатятся по Уайтхоллу, и все, что нам придется защищать-это Джоуд и кучка отказников от военной службы из Оксфордского университета, сидящих посреди дороги и скандирующих призывы к миру?’

- Ну, посмотри на это с другой стороны, Кортни. Большинство людей не учатся в Оксфордском университете.’

‘Что ж, полагаю, это обнадеживающая мысль. Хотите еще выпить?’

На следующий вечер Леон написал Шафран одно из своих обычных писем. Он живо рассказал ей о дебатах, обсуждавшихся им с Эрролом, и недвусмысленно дал понять, что крайне не одобряет их исход и голосовавших за них оксфордских студентов. - Предупреждаю тебя, девочка моя, если за тобой когда-нибудь будет ухаживать Оксфордец, я не допущу его в свой дом. Я уверен, что ты прочтешь эти слова и подумаешь: “о, старик просто пошутил”, и, возможно, ты права. Но меня шокирует мысль о том, что якобы великий университет должен был стать гнездом красных, предателей и пацифистов, и я бы очень сильно не одобрил, если бы ты имела к этому какое-либо отношение.’

Шафран получила письмо через неделю в Южной Африке. Она никогда особо не задумывалась ни о каких университетах, не говоря уже об Оксфорде, но мысль о том, что студенты могут быть такими вызывающими и такими ужасно раздражающими для старших, уколола ее любопытство. Поэтому она спросила свою учительницу: "пожалуйста, Мисс, можно ли девочкам поступать в Оксфордский университет?’

‘Конечно, можно, Шафран, - ответила учительница. ‘Никто из наших учеников никогда не учился в Оксфорде, во всяком случае, пока. Но наша родственная школа в Англии регулярно выставляет девочек на вступительные экзамены в Оксфорд и Кембридж, причем с большим успехом.’

‘Значит, если я пойду к другому Родину, то смогу поступить в Оксфорд?’

Учительница рассмеялась. ‘Ну, думаю, да, Шафран. Но вам придется работать гораздо больше, чем сейчас. В Великих университетах Англии очень мало мест для молодых женщин,поэтому конкуренция за поступление очень жесткая.’

Для некоторых девочек-подростков этих слов было бы достаточно, чтобы отбросить саму идею университетского образования. Но Шафран была другой. Мысль о том, чтобы пересечь полмира и принять участие в конкурсе "победитель получает все", наполняла ее волнением и энтузиазмом.

‘Я вам чем-нибудь помогла, моя дорогая?- спросила учительница.

‘О да, Мисс, - просияла Шафран. ‘Вы действительно очень помогли мне!’

Из всех открытий, сделанных Шафран с тех пор, как она приехала в свою новую школу, самым удивительным было то, что она наслаждалась своими уроками гораздо больше, чем ожидала. Вряд ли она была интеллектуалкой, для которой мысль была предпочтительнее действия, но она обладала быстрым умом, легко схватывала идеи и, поскольку ей нравилось делать все правильно, старалась делать это как можно чаще. Однако, к сожалению, в ее жизни происходило так много других вещей, что работа не всегда была возможна, во всяком случае, с точки зрения Шафран, в результате чего ее школьные отчеты были заполнены мольбами учителей о том, что если бы только Шафран могла полностью сосредоточиться на учебе и приложить все усилия, то за этим наверняка последовали бы великие дела. Но теперь у нее была цель, к которой она должна была стремиться. И как только она что-то задумала, то принялась за дело с решимостью, которой позавидовал бы любой терьер.

В середине января 1934 года Шафран вместе с отцом улетела в Йоханнесбург на начало нового учебного года. Она заверила его, что прекрасно справится с этим путешествием одна, так как уже летала без сопровождения из Южной Африки в Кению и обратно на каникулы в середине года, но он настоял. ‘Каким бы я был отцом, если бы не водил дочь в школу хотя бы раз в год, - сказал он. - Кроме того, кто будет оплачивать все твои покупки, если меня не будет рядом?’

Это был пункт, которому Шафран не могла противостоять, потому что еще одна экспедиция в торговый центр Йоханнесбурга должна была заменить все, что она сломала, износила или из чего выросла за первый год. Когда они подошли к экипировщикам, Леон приподнял шляпу перед Мисс Хафпенни, одарил ее обаятельной улыбкой и сказал, как он рад снова ее видеть, и послушно сделал то, что ему было сказано, когда Мисс Хафпенни сказала: "Отец может нас оставить. Мы, дамы, прекрасно справимся сами.’

Леон почувствовал неожиданный укол разочарования, вызванный его увольнением. Но было и кое-что еще, горько-сладкое осознание, вызванное двумя короткими словами: "мы, дамы.- Так сказала Мисс Халфпенни, и она была права. Шафран становилась юной леди. Она больше не была его маленькой девочкой. И как бы Леон ни гордился женщиной, в которую превратилась его дочь, ему было грустно прощаться с маленькой девочкой.

***

В пяти тысячах миль от Йоханнесбурга, на автозаводе "Меербах", обширной промышленной цитадели, занимавшей несколько квадратных километров в юго-восточной части Баварии, Освальд Пауст, начальник отдела кадров, заканчивал свой ежегодный отчет перед попечителями компании. ‘После многих месяцев напряженной работы задача избавления компании от всех еврейских служащих, а также от других нежелательных рас, работников с любыми формами умственных или физических уродств, какими бы незначительными они ни были, а также сексуальных или политических отклонений является очень близкой к завершению", - гордо заявил он. - Теперь я могу подтвердить, что евреи, составлявшие около 4,2% рабочей силы, полностью исчезли со всех наших фабрик, мастерских, конструкторских мастерских, ремонтных мастерских и офисов ...

Его следующие слова были заглушены стуком ладоней по столу совета директоров, вокруг которого они собрались в знак одобрения.

‘Как я уже говорил ... - продолжал Пауст. - Есть еще шесть случаев так называемого” Мишлинге", то есть полукровок, имеющих одного еврейского родителя или одного или нескольких бабушек и дедушек. В настоящее время я веду переговоры с представителями Главного управления СС по вопросам расы и расселения, чтобы определить, заслуживает ли тот факт, что ни один из них не проявляет никаких признаков еврейской внешности или не придерживается каких-либо еврейских религиозных или бытовых обычаев, какого-либо особого внимания. Я глубоко признателен господину штурмбанфюреру фон Меербаху за его помощь в этом вопросе.’

Еще больше ладоней хлопнуло по большой дубовой столешнице,и массивная, задумчивая фигура в конце стола кивнула в знак благодарности.

- Работа, конечно, не обошлась без трудностей, - сказал Пауст тоном человека, взвалившего на себя тяжелую ношу, но с готовностью принявшего ее на себя. "Было относительно легко отсеять коммунистов, так как мы уже знали, кто был смутьянами и лидерами забастовок. Эти люди никогда не скрывали своих связей. Однако установление отклонений в поведении подозреваемых гомосексуалистов потребовало значительного расследования, которое оказалось дорогостоящим. Тем не менее, чуть более одного процента наших работников были признаны гомосексуалистами и в результате потеряли работу. К сожалению, следует отметить, что потери нашей рабочей силы из этих двух групп были непропорционально смещены в сторону более квалифицированных профессий, так что наши юридические, бухгалтерские, маркетинговые, проектные и исследовательские отделы были довольно серьезно затронуты и могут занять несколько месяцев, чтобы оправиться от потери опытных и, если можно так выразиться, талантливых кадров. Конечно, неудивительно, что еврей, с его жадной, спорной натурой, тяготеет к юридической и финансовой работе, в то время как женоподобие гомосексуалистов может придать им определенный эстетический оттенок в оформлении рекламных плакатов, например, или даже фюзеляжей самолетов. Но я уверен, что попечители согласятся с тем, что любая краткосрочная потеря дохода компании будет более чем перевешена преимуществами знания того, что все наши работники-достойные, здоровые арийцы.’

На этот раз хлопки были заметно менее сердечными. Как бы ни стремились попечители обеспечить соблюдение самых высоких стандартов расовой, сексуальной и политической чистоты, они были еще более заинтересованы в сохранении максимально возможной прибыли. Штурмбанфюрер СС Конрад фон Меербах отказался от своего аристократического титула в пользу нацистского звания, но остался председателем компании, носившей его имя. Явно раздраженный отсутствием энтузиазма по поводу выводов Пауста, он с такой силой хлопнул своей огромной львиной лапой, покрытой пушистой рыжеватой шерстью, что все ручки и кофейные чашки, стоявшие перед попечителями компании, задребезжали от удара.

- Спасибо, Пауст, - сказал фон Меербах, поднимаясь на ноги. Он был еще молод, ему едва перевалило за тридцать, но его физический рост – массивные мускулистые плечи, мощная грудь, шея-ствол дерева и хмурый лоб боксера – тяжеловеса-и врожденная властность придавали ему авторитет гораздо более пожилого человека. ‘Я глубоко признателен вам за ваши усилия и уверен, что все мои коллеги-попечители пожелают присоединиться ко мне и аплодировать вашим достижениям.- Он с полдюжины раз от души хлопнул в ладоши, побуждая шестерых из восьми других участников этого собрания семейного фонда Меербахов понять намек и присоединиться к нему с такой же сердечностью.

Единственными, чьи аплодисменты казались в лучшем случае поверхностными, были худощавая нервная женщина лет шестидесяти пяти, чьи пальцы были заняты длинным черным мундштуком, и молодой человек, сидевший рядом с ней. Он не был одет в строгий деловой костюм с жестким воротничком, как все присутствующие мужчины, а предпочел пиджак из верескового серо-зеленого твида, фланелевую рубашку и вязаный галстук поверх серых шерстяных брюк. Он выглядел как ученый или интеллектуал - ни то, ни другое в Германии уже не было даже отдаленно комплиментарным описанием – и впечатление несоответствия усиливалось копной темно-русых волос, которые упорно спадали на правую бровь, как бы часто он ни убирал их на затылок. Однако он мог позволить себе обращаться с Конрадом фон Меербахом более небрежно, чем другие, потому что это был его младший брат Герхард, а женщина, сидевшая рядом с ним, была их матерью, вдовствующей графиней Аталой.

‘Можете идти, - сказал Конрад, и Пауст поспешно вышел из комнаты. Конрад остался стоять. Он перевел взгляд с одной стороны длинного прямоугольного стола на другую, изучая лица, обращенные к нему.

- Я потрясен, Господа, по-настоящему потрясен, - сказал он, - мыслью о том, что кто-то здесь ... любой ... единственный ... один, - повторил он, тыча пальцем в стол при каждом слове, - может считать более важным захватить еще несколько рейхсмарок, чем выполнить работу, которой фюрер пожертвовал всю свою жизнь, а именно-очистить арийскую расу. Кто-нибудь подумает, что вы евреи, что вы ставите деньги превыше всего, когда мы все знаем, что наш первый долг-перед нашим фюрером. Я бы отдал эти фабрики, все поместья вокруг них, даже замок, носящий мое фамильное имя, все великие произведения искусства и мебель в нем, все, чем я владею, прежде чем расстаться с этим ...

Конрад указал на нацистский значок на лацкане пиджака: черная свастика на белом фоне, окруженная красным кольцом, а снаружи золотой венок, идущий прямо вокруг значка. "Сам фюрер приколол мне на грудь Этот золотой значок, врученный За особые заслуги перед партией, потому что он помнил меня с первых дней, этого богатого паренька, которому не было еще и двадцати, который присоединился к маршу через Мюнхен девятого ноября 1923 года..."

- О Боже, ну вот опять ... - вздохнул Герхард.

- ...которые стояли плечом к плечу с теми, кто с гордостью называл себя национал-социалистами, которые не нарушили строй, когда полиция открыла по нам огонь. О да, фюрер помнит тех, кто был рядом с ним тогда и кто остается верен ему сейчас. Вот почему я совмещаю свою роль руководителя этой великой компании с еще большей честью служить личным помощником группенфюрера СС Гейдриха, и вот почему я имею честь пользоваться доверием самых высокопоставленных членов нашей партии и правительства. И вот тут я совершаю полный круг, Господа-и мама – - ибо именно потому, что я ставлю партию на первое место, и все это знают, я теперь могу сказать вам, что завод "Меербах мотор" вот-вот будет наслаждаться величайшим процветанием, которое мы когда-либо знали.’

Он упер руки в бока и торжествующе огляделся, когда комната вновь наполнилась эхом от ударов плоти и костей о дерево.

- В течение следующих четырех-пяти лет Рейх вступит в период военной экспансии, которая заставит его врагов дрожать от страха. Немецкие заводы будут строить самолеты тысячами и танки десятками тысяч. Дни, когда наш народ был вынужден склонить голову перед союзными державами, уйдут навсегда, так же как уйдут евреи, предательство которых подорвало нашу страну и привело к ее поражению. И всем этим истребителям, бомбардировщикам и транспортникам – военным самолетам, каких еще не видел мир, – понадобятся двигатели. Все эти новые танки, конструкции которых намного превосходят любые другие танки на этой планете - ибо кто может сравниться с Германией в инженерном гении? - для их питания тоже потребуются двигатели. И кто будет поставлять эти двигатели? Кто же еще, как не компания, очищенная от евреев, коммунистов и извращенцев, компания, чья верность партии неоспорима, короче говоря, компания, подобная заводу "Мербах мотор"!’

Конрад склонил голову, скромно оценив аплодисменты, вызванные его словами, снова сел и, когда порядок был восстановлен, сказал: Герр Ланге, может быть, вы дадите нам свой отчет о состоянии фондов семейного Траста Меербахов в настоящее время?’

Невысокий человек в очках сверился с лежащими перед ним бумагами и начал давать длинный и чрезвычайно подробный отчет о капитале, доходах и расходах, произносимый ровным, гнусавым монотонным голосом. Его гудящие интонации, однако, не может замаскировать одну бросающуюся в глаза, неизбежный факт. Семья Меербахов была необычайно богата: не просто богата, но наделена состоянием наравне с Ротшильдами, Рокфеллерами и Фордами. Поместье Меербахов простиралось более чем на тридцать километров от одного конца до другого вдоль берегов Бодензее. Банковские депозиты во Франкфурте, Цюрихе, Лондоне и Нью-Йорке соответствовали резервам многих стран.

Когда изложение фактов и цифр было закончено, были рассмотрены различные другие пункты повестки дня совещания, прежде чем Конрад сказал ‘ " очень хорошо, я думаю, что теперь мы можем сделать перерыв на очень хорошо заработанный обед. Разве что есть еще какие-то дела, которые кто-то хочет поднять?’

Его тон очень сильно намекал на то, что этого не должно быть, и люди в костюмах часто качали головами. Но тут Герхард фон Меербах поднял руку. ‘Вообще-то, - сказал он, - у меня есть к тебе просьба.’

- О, в самом деле, что это?- Огрызнулся в ответ Конрад, не имея ни малейшего намека на братскую любовь.

‘Мне нужны еще деньги.’

Когда Оливер Твист попросил вторую порцию каши, он не вызвал более ужасной реакции, чем коллективный вздох, который поднялся вокруг стола.

- Еще денег?- Усмехнулся Конрад. ‘У тебя очень хорошее содержание. Ты, должно быть, живешь гораздо лучше, чем все твои друзья-бездельники-студенты. Кроме того, я думал, что вас, коммунистов, не интересуют ни деньги, ни материальные ценности.’

‘В тысячный раз повторяю, Конни, я не коммунист и никогда им не был. Кроме того, я не понимаю, почему ты их так ненавидишь. Вы принадлежите к национал-социалистической партии. Коммунисты поклоняются России, или, как они настаивают на своем названии, Союзу Советских Социалистических Республик. Ты социалист, они социалисты. Извините, если я не вижу разницы.’

Эти слова предназначались для того, чтобы спровоцировать его, и единственная причина, по которой Конрад не бросился туда, где сидел его брат, не стащил его со стула и не дал ему трепку, которую он заслужил, заключалась в том, что он знал, что его травят. Тяжело дыша, как он боролся, чтобы обуздать свой характер, - сказал он, - сколько ты хочешь? И зачем тебе это нужно?’

‘Мне нужно пять тысяч рейхсмарок, пожалуйста. Я хочу Купить "Мерседес".’

‘Значит, вы хотите потратить наши деньги на машину конкурента?’

- Считайте это разновидностью промышленного шпионажа. Я хочу посмотреть, на что способны конкуренты.’

- Но вы можете купить вполне хорошую машину за гораздо меньшую сумму, чем пять тысяч.’

‘Мне не нужна вполне хорошая машина. Я хочу самую лучшую. И я хочу этого, потому что я фон Меербах и, в отличие от тебя, Конни, я действительно знаю и забочусь о технике. Вы можете быть хорошим тусовщиком, но можете ли вы разобрать двигатель автомобиля, почистить и обслужить его части, а затем снова собрать его вместе? Я могу. И автомобиль, который я хочу, тип 29 Mercedes 500K, может выглядеть как катер для плейбоев и их подружек, но у него есть пятилитровый двигатель с наддувом, который может производить сто двадцать киловатт мощности и достигать максимальной скорости более ста шестидесяти километров в час. Он также имеет систему подвески, которая, несомненно, является самой передовой в мире. Наконец, это бесспорно, бесспорно немецкий язык. Сам фюрер разъезжает на разных моделях "Мерседес-Бенц". Как ты можешь возражать, если я хочу такую же машину, как у него?’

Конрад фон Меербах посмотрел на младшего брата стальными голубыми глазами. "Может быть, ты сумеешь разобрать двигатели, братишка", - подумал он. Но вы никогда не бывали в подвале штаб-квартиры гестапо в доме номер восемь по принц-Альбрехт-Штрассе, прямо по дороге от офиса Гейдриха, где я работаю, когда бываю в Берлине, и не видели, как человека разбирают на части, не видели его души и разума ... что вы сказали? Ах да, раздели, почистили и снова собрали вместе. Но я был. Я слышал, как они кричат от боли и молят о пощаде. Я видел, как они предают себя, своих друзей, свои семьи, все, что угодно, лишь бы избавиться от боли. И не думайте, что вы, со всем вашим высокомерием, вашими привилегиями и вашим умным студенческим отношением, были бы другими.

- Отлично, - сказал он. - Возьми свои деньги. Но не вини меня, когда разобьешь свою дурацкую машину.’

Собрание закончилось. Конрад первым покинул зал заседаний, остальные последовали за ним. Когда они уже собирались последовать за остальными в коридор, Атала фон Меербах положила костлявую руку на плечо младшего сына. Когда-то она была настоящей красавицей, с пепельными волосами, высокими скулами и тонкими чертами лица, которые заставляли других женщин чувствовать, что их собственная внешность, какой бы привлекательной она ни была, была какой-то неуклюжей и неумелой по сравнению с ними. Но несчастливый брак и полжизни одиночества и разочарований опустошили Аталу, оставив ее щеки изможденными, а кожу в морщинах и синеватых венах отчетливо видимыми сквозь полупрозрачную морщинистую кожу. Теперь она посмотрела на Герхарда и сказала:’- Подожди секунду.’

Он остановился как вкопанный. - Да, Мама?’

Она посмотрела на него глазами женщины, которая слышала слишком много мужской лжи, оправданий и фальшивых аргументов, чтобы не заметить другого. - Скажи мне, милый мальчик, - сказала она, - зачем тебе на самом деле нужны эти деньги?’

***

Доставив Шафран в школу, Леон не полетел обратно в Найроби, а направился в Дурбан и сел на первое попавшееся пассажирское судно, направлявшееся на север. Находясь в Йоханнесбурге, он получил телеграмму от своего брата Дэвида, который теперь был управляющим директором фирмы "Кортни Трейдинг", основанной их отцом. Сообщение было просто прочитано.

КТ СИТУАЦИЯ ОТЧАЯННАЯ. БУДУЩЕЕ СЕМЬИ ПОД УГРОЗОЙ. ПОЖАЛУЙСТА, ПРИЕЗЖАЙТЕ В КАИР КАК МОЖНО СКОРЕЕ.

Твоя часть будущего семьи может оказаться под угрозой, Дэйви-Бой, но не моя, - пробормотал Леон, когда получил телеграмму. ‘У меня только десять процентов компании и сто процентов моей добычи, большое спасибо.’

Он уже собрался было набросать ответ в том же неблагодарном духе, но вовремя остановился: Не будь таким идиотом. Не нужно повторять одну и ту же ошибку дважды.

Прошло более двадцати пяти лет с того дня, как Леон уехал из дома, и с тех пор он не возвращался в Каир. Его упорное нежелание вернуться и помириться с отцом было одной из немногих тем, по которым они с Евой расходились во мнениях. Потеряв отца, когда она была еще девочкой, она не могла вынести того, что человек, которого она любила, намеренно отрезал себя от него.

- Ты просто упрямишься, - говорила она. ‘Все, что тебе нужно сделать, это поехать в Каир, пожать ему руку и помириться.’

- А зачем мне туда ехать?- Отвечал Леон. - Он богат, как Крез. Он мог приехать в Кению в любое время, когда захочет.’

- Потому что это ты уехал. И потому что он такой же упрямый, как и ты, и один из вас должен быть достаточно мужественным, чтобы положить конец этой глупой вражде.’

- Я сделаю это, когда кончится эта проклятая война, - говорил Леон. Но потом война закончилась, и он изменил свое оправдание, чтобы ничего не делать: "Как я могу оставить тебя, когда ты беременна нашим ребенком?- Потом появилась Шафран, и не важно, сколько раз Ева говорила: "Я поеду с тобой. Я совершенно здорова, и ребенок очень вынослив’, или ‘ "Хорошо, тогда я останусь здесь с Шафран, и мы вполне сможем позаботиться о себе, пока ты не вернешься", - этого все равно было недостаточно, чтобы заставить Леона сделать первый шаг на север, в Каир.

Потом его отец умер и был похоронен, когда известие о его кончине дошло до Леона. Возможность помириться со своим стариком исчезла навсегда, и Леон горько сожалел, что не смог ничего сделать, пока у него была такая возможность. Ева была права. Это было всего лишь проявлением упрямства и глупой гордости, и теперь, когда он тоже стал отцом, он понял, как сильно Райдер скучал по нему и как глубоко его мать была задета их ссорой.

Корабль, который должен был доставить Леона обратно в Момбасу, направлялся в Суэц, поэтому он просто продлил билет и телеграфировал брату в Каир:

В ПУТИ. ИНФОРМАЦИЯ О РАЗРАБОТКАХ C / O P & O КОРАБЛЬ BRABANTIA.

Путешествие на север, вокруг Африканского рога, а затем вверх по Красному морю до Суэцкого канала, заняло три недели, и практически каждый день Леон сидел в корабельной радиорубке, либо диктуя телеграмму в Каир, либо получая ответ. Ситуация была очень ясной и слишком типичной для того времени, в котором они находились. В течение десяти лет после окончания войны компания "Кортни Трейдинг" основывалась на наследии, оставленном ее основателем. Поскольку Леон, старший из сыновей Райдера Кортни, отсутствовал в семье, а Фрэнсис, второй сын, был так тяжело ранен в бою, что не мог работать полный рабочий день, ответственность за управление компанией легла на Дэвида, третьего сына, названного в честь его деда по материнской линии Дэвида Бенбрука, который погиб, защищая свою семью при осаде Хартума. В условиях бурного роста мировой экономики и массового производства, делающего автомобили доступными для миллионов новых клиентов, а также стремительного роста авиационной промышленности Дэвид пришел к выводу, что из всех интересов семьи их инвестиции в персидские нефтяные месторождения имеют наилучшие долгосрочные перспективы. Соответственно, он взял большие кредиты для финансирования расширения их буровых и разведочных работ, а также танкерного флота, который доставлял нефть на нефтеперерабатывающие заводы в Великобритании и Европе. Эта стратегия окупилась бы сторицей, если бы крах Уолл-Стрит в 1929 году не поверг мировую экономику в ужасную депрессию. С увеличением предложения нефти, поскольку все мировые нефтяные компании расширялись, а спрос внезапно падал, дно упало с рынка, и цена на нефть упала до дна.

При поддержке Фрэнсиса и Дориана, младшего из четырех братьев Кортни, Дэвид держался молодцом. Он не расторгал своих контрактов с судостроителями. Вместо этого он пересмотрел новые, более низкие цены, зная, что ярды готовы сократить свою прибыль до костей, а не потерять работу полностью. Он даже выкупил некоторых своих партнеров на персидских полях, чьи карманы были не так глубоки, как у него, за долю истинной стоимости их владений. В конце концов, рассуждал он, мир снова начнет работать, спрос на нефть возрастет, а цены восстановятся.

Но мир не возвращался к работе. Депрессия становилась все хуже и хуже. Теперь Райдер трейдинг был не охотником, а добычей. Долги, накопленные программой расширения, больше не могли финансироваться, и компания столкнулась с той же самой судьбой, которую она навязала другим: продавала все по самой низкой цене и отдавала каждый пенни от продажи своим банкирам. Единственная надежда была на то, что кто-то придет на помощь. И в глазах его младших братьев этим кем-то должен был быть Леон.

***

Герхард фон Меербах шел по улице, ведущей к сортировочным станциям, подняв воротник куртки, чтобы защититься от холодного зимнего ветра, и надвинув кепку на глаза. Шум людей и редкие автомобили и грузовики вокруг него были заглушены звуком локомотивов и подвижного состава, которые были направлены на обслуживание десятков тысяч людей, которые должны были покинуть Центральный вокзал Мюнхена, расположенный в трех километрах вниз по рельсам, в течение следующих нескольких часов. Это был Лайм, жесткий, бескомпромиссный рабочий район, где нетронутые улицы в более умных частях города уступали место потрескавшимся тротуарам, усеянным выброшенными газетами, гниющими овощами и собачьим месивом. Он был битком набит мужчинами и женщинами: одни спокойно занимались своими делами; другие, облокотившись на дверные косяки и фонарные столбы, с сигаретами во рту смотрели на мир; третьи снова показывали пальцами, кричали и ругались с грубым акцентом, заставлявшим Герхарда нервничать из-за того, что он сам открывал рот и выдавал свою образованную аристократическую интонацию.

Он был одет по этому случаю в свой самый старый, самый неряшливый костюм, который он носил на лекции, строительные площадки, вечеринки и бесчисленные поздние ночи в прокуренных барах и кабаре в течение своих студенческих лет. Его черная ткань была потерта до зеленоватого блеска от старости и чрезмерного использования, на локтях были заплаты, и при ближайшем рассмотрении можно было обнаружить грубую штопку там, где бывшая подружка заштопала один из карманов брюк, который был почти оторван в особенно дикой студенческой драке. Он был одет в свою самую старую рубашку без жесткого воротника, который обычно прикреплялся к ней, и одолжил одну из маслянистых плоских кепок, которые носил механик, когда обслуживал семейный парк машин.

Он миновал портняжную мастерскую, на витрине которой кто-то нарисовал белилами грубую Звезду Давида с нацарапанным рядом словом "Иуда". Под ним висел плакат с надписью: "Не покупайте у евреев!- Магазин был закрыт, а дверь заперта на висячий замок. Манекены в окне были покрыты пылью, и один из них упал. Евреи, казалось, были изгнаны.

Из пивной доносился запах несвежей выпивки и хриплые голоса, которые под аккомпанемент аккордеона пели старую застольную песню "Lang Lang Ist's Her". Человек, стоявший у входа в пивную, украдкой оглянулся по сторонам и сунул Герхарду в руку грубо отпечатанную брошюру. ‘Вы выглядите как друг, - сказал он, а затем скрылся в тени.

Герхард взглянул на брошюру, озаглавленную "ISK-Journal of the International Socialist Combat League "и озаглавленную" Международный социализм на автобане! Ниже была фотография, на которой люди работали на новом участке скоростной автомагистрали между Франкфуртом и Дармштадтом, первой в своем роде в мире и гордостью и радостью Адольфа Гитлера. В нижеследующей статье рассказывалось о недовольстве рабочих низкой оплатой труда и невыносимыми условиями жизни. Но они нанесли ответный удар, сказал писатель. Они устраивали акции протеста, замедляли темпы строительства, даже намалевывали лозунги на новых мостах через дорогу.

Герхард остановился как вкопанный. Может ли все это быть правдой? Кинохроника была полна историй о новом автобане, и ни одна из них не упоминала о недовольстве среди рабочих, которые всегда изображались с широкими улыбками на лицах, когда они трудились на благо Отечества. И никто не сказал ни слова публично о каких-либо нарисованных лозунгах. Ну, они ведь не станут, правда? - Подумал Герхард, комкая брошюру и запихивая ее в ближайшую мусорную корзину. Затем он тоже огляделся вокруг, как это делал активист иск, как это делали все в Мюнхене, городе, породившем гестапо, где глаза и уши тайной полиции, как предполагалось, были всегда бдительны, повсюду. Герхард сел в трамвай до Лаймер-плац, наблюдая за всеми другими пассажирами, когда они выходили и садились, а затем проверил, не последовал ли кто за ним, когда он вышел. По дороге на Фюрстенридерштрассе он то и дело останавливался, чтобы заглянуть в витрины магазинов и посмотреть, что происходит за его спиной, как это делают актеры в кино. Но на хвосте у него никого не было, и он поспешил к месту назначения.

И вот теперь он шел по короткой лестнице из потрескавшегося камня ко входу в многоквартирный дом. Кирпичная кладка вокруг двери была покрыта пятнами там, где вода стекала по стене из переполненного желоба сверху, а раствор между кирпичами осыпался и отчаянно нуждался в замене. Входная дверь была не заперта. Герхард толкнул дверь и вошел в коридор, вдоль стен которого стояли велосипеды. Маленькая табличка показывала номера квартир, выходивших на лестницу, поднимавшуюся перед Меербахом. Он увидел имя, нацарапанное последним числом, 12 (б): Соломонсы.

О, Иззи, неужели до этого дошло? Герхард задумался, вспоминая те дни, когда мать водила его к Соломонам в их великолепный дом на Кенигинштрассе – Королевской улице – как раз напротив английского сада. Соломонсы были семейными адвокатами фон Меербахов в течение многих поколений и настолько хорошо ассимилировались в немецкой жизни высшего класса, что, как говаривала мать Герхарда, " едва ли можно было догадаться, что они вообще евреи.’

На витрине в столовой гордо красовались награды, которые Исидор Соломонс, золотой мальчик семьи, выиграл в войне. Он сражался за Германию так же гордо и доблестно, как и любой другой солдат кайзеровской армии, и так как он чудом выжил, в то время как многие другие погибли вокруг него, он поднялся от скромного лейтенанта до оберста или полковника. Соломонс служил в 15-й баварской пехотной дивизии, входившей в состав Пятой армии под командованием наследного принца Германии Вильгельма, наследника Кайзера. Написанное от руки благодарственное письмо принца, восхвалявшее Соломонса за его галантность, заняло почетное место в кабинете, рядом с его медалью Pour le Mérite, легендарным синим Максом. Это была самая высокая честь, которую мог получить любой немецкий военный, и она была присуждена ему в знак признания его необычайного мужества под огнем Вердена и его самоотверженной готовности рисковать собственной жизнью, чтобы защитить тех людей, которые служили под его началом.

Соломонс не любил рассказывать о своем военном опыте. Но Герхард помнил, как однажды в канун Нового года он сидел на большой мраморной лестнице замка Меербах и наблюдал за гостями, прибывшими на вечернее торжество. Джентльмены были приглашены надеть свои ордена. Вошел Исидор Соломон, высокий, мрачный, безупречно одетый, с синим крестом на груди, подвешенным на черно-белой ленте, окруженный золотыми дубовыми листьями, с надписью "Pour le Mérite" на лицевой стороне. Мужчины, едва взглянув на него, приветствовали его с почтением, которое они могли бы выказать королевской семье, в то время как женщины казались мотыльками, привлеченными его пламенем, когда другие, более богатые, могущественные, даже более знаменитые мужчины – ибо в списке приглашенных было много знаменитых актеров, писателей, художников и музыкантов – проходили мимо совершенно незамеченными.

И вот теперь Соломонсы опустились до этого, расхаживая взад и вперед по лестнице, по которой теперь поднимался Герхард, где краска облупилась от сырых стен, а всепроникающий запах тушеной капусты и несвежего пота смешивался с вонью человеческих отбросов из туалетов - по одному на каждые два этажа, заметил Герхард, вспоминая сверкающие мраморные ванные комнаты старого Соломонова дома.

Наконец он добрался до верхнего этажа. Он прошел по тесному коридору, едва ли шире его плеч, и постучал в дверь с табличкой " 12(б)".

‘Входите, мой дорогой друг, - сказал Исидор небрежно, как будто ничего не изменилось, и провел Герхарда в тесную гостиную, заставленную неуместно роскошной мебелью, которую Герхард узнал по дому на Кенигинштрассе. Соломонс был так же безупречно одет, выбрит и ухожен, как если бы он все еще был одним из самых умных адвокатов в Мюнхене. Он указал рукой на комнату, которая выглядела безукоризненно ухоженной, если не считать аккуратно сложенного постельного белья на краю дивана, на котором, должно быть, спал один из членов семьи.

‘Ты хорошо выглядишь, - сказал Герхард. ‘Как будто ты только что собрался в офис.’

Соломонс пожал плечами. - Каждый старается придерживаться своих стандартов. И вообще – то я держу руку на пульсе-неофициально. В этом районе всегда есть люди, нуждающиеся в юридической консультации. Большинство из них не могут позволить себе платить, но это держит меня занятым и ... ну, скажем так, некоторые из моих клиентов в состоянии убедиться, что никто не беспокоит нас здесь. В наши дни это дорогого стоит.’

- А Клаудия где-нибудь поблизости?- Спросил Герхард. - Наверное, дети уже в школе.’

- Вообще-то дети сейчас учатся дома. Нам было ясно, что их присутствие больше не приветствуется в их школе. Ну что ж, мне все равно было бы трудно заплатить гонорар ... так что, отвечая на ваш вопрос, Клаудии сейчас нет дома. Я отослал ее в парк с детьми и матерью. Я подумал, что будет лучше, если мы поговорим наедине. Надеюсь, вы согласны?’

- Абсолютно ... конечно, - ответил Герхард, стараясь делать вид, что они непринужденно болтают, как в былые времена. Но это было невозможно. - Иззи ... Мистер Соломонс ... мне очень, очень жаль. Мне стыдно видеть вас в таком состоянии.’

- Чепуха, дорогой мальчик, не думай об этом. У нас есть спальня, кухня, общая ванная комната и туалет на следующем этаже. Конечно, это не то же самое, что Кенигинштрассе, но по сравнению с моей квартирой в Вердене она выглядит просто роскошно. И крыс гораздо меньше.’

Герхард рассмеялся. Соломонс был старше его более чем на двадцать лет и годился ему в отцы. Он унаследовал должность семейного адвоката от своего покойного отца в конце войны. Герхарду, выросшему без отца (ему было всего три года, когда он погиб в бою в самом начале войны), нужен был человек постарше, к которому он мог бы обратиться за советом, или просто пара ушей, готовых выслушать его проблемы, и Исидор Соломонс – сообразительный, вежливый, сведущий в юриспруденции, преданный семье фон Меербахов и наделенный врожденной мудростью, достойной его имени,-был естественным выбором.

- Конраду не следовало отпускать тебя. Ему следовало бы приложить больше усилий, чтобы убедить своих друзей в партии предоставить вам освобождение от антиеврейских законов. Ради всего святого, вас наградили Максом.’

Соломонс пожал плечами и криво улыбнулся. - Оказывается, Pour le Mérite уже не тот, что раньше. Я не виню Конрада. Дело в том, что я больше не мог выполнять свою работу должным образом, и она тоже не станет лучше. Запомни мои слова, Герхард. То, что произошло до сих пор, - это только начало.’

- В таком случае он должен был дать вам достойный расчет. После всех этих лет, этих поколений, это самое меньшее, что моя семья может сделать для вашей.’

‘Что ж, это правда. Но Конраду нужно думать о своей карьере. Я слышал, что теперь он работает непосредственно на Гейдриха, в качестве своего рода адъютанта, не так ли?’

‘Совершенно верно. Он личный секретарь Гейдриха. Они работают в Берлине теперь, когда у Гейдриха под началом все Гестапо и Полиция безопасности. Конрад путешествует с ним повсюду. Он даже побывал в шале фюрера в Берхтесгартене.’

- Чай на террасе с Адольфом и Евой, какой гемютлих!’

- Подозреваю, что на самом деле он не так уж очарователен. В любом случае, вы можете быть уверены, что по крайней мере один из нас понимает понятие долга чести. Мне удалось получить пять тысяч рейхсмарок из моего трастового фонда. Попечители думают, что я покупаю "Мерседес". Будем надеяться, что они никогда этого не увидят.’

- Благодарю Вас, Герр фон Меербах, - сказал Соломонс, и голос его вдруг стал гораздо более официальным, когда Герхард достал из внутреннего кармана пиджака конверт и протянул ему. ‘Вы слишком великодушны. Большинство людей не смогли бы заработать столько за год. Это поможет нам больше, чем вы можете себе представить.’

- Большинство людей не фон Меербахи и не Соломонсы.- Герхард помолчал. ‘Я не буду спрашивать, что ты собираешься с ним делать. - Я не хочу этого знать. Но что бы вы ни делали и куда бы вы ни пошли, я всегда буду желать вам добра. И ... - Герхард вздохнул. ‘Дело не только в семейных делах, хотя я действительно имел в виду то, что сказал. Это тоже личное. Пока я жив, я никогда не забуду вашу доброту ко мне, или все те времена, когда вы брали на себя труд выслушать меня и помочь мне. Никогда.’

Соломонс по-отечески положил руку на плечо Герхарда. ‘Ты хороший человек, но сейчас не время для хороших людей. Поэтому помните, что вы должны быть такими же твердыми, решительными и, если необходимо, безжалостными, как плохие люди, которые находятся на подъеме по всей Европе. Вы должны бороться с их огнем огнем, или они победят, и все будет потеряно. Скажите, вы знакомы с творчеством Уильяма Батлера Йейтса?’

Герхард покачал головой.

‘Он ирландский поэт, по-моему, очень хороший. У него есть стихотворение под названием "Второе Пришествие". Он пишет, конечно, по-английски, но у меня есть его работы в немецком переводе. Соломонс подошел к шаткому деревянному книжному шкафу и достал небольшой томик, на котором гордо красовались следы и складки много читанной и очень любимой книги.

- Йейтс написал это в 1919 году, когда еще не высохла кровь последней войны, но он уже, как пророк, видел приближение следующей, - сказал Соломонс, листая книгу, пока не нашел нужную страницу. - Ах так, оно у меня есть! Послушай эти несколько строк, Герхард, ибо они многое нам говорят.:

Вещи разваливаются; центр не может удержаться;

В мире царит простая анархия,

Кроваво-тусклый прилив высвобождается, и повсюду

Церемония невинности утоплена;

Лучшие лишены всякой убежденности, в то время как худшие

Полны страстной интенсивности.

Вы один из лучших, Герхард. Один из самых лучших. И поэтому вы должны иметь столько же убежденности и столько же страстной интенсивности в хороших вещах, которые вы делаете, как и в худших во всех злых поступках, которые они совершают. И остаться в живых. Ради Бога, Герхард, поступай так, как я поступил в Вердене, и главное, что бы ни случилось ... оставайся жив.’

***

Четверо братьев Кортни встретились за ланчем на террасе отеля "Шепард" в Каире, где остановился Леон, приехавший туда поездом из Суэцкого порта. Погода была приятно теплой, что по Каирским меркам означало блаженную прохладу. Леон заказал столик и приехал пораньше, потягивая допрандиальный джин с тоником и наблюдая за тем, как мир проходит мимо: европейцы в костюмах и шляпах; арабы в развевающихся одеждах; уличные торговцы, зовущие покупателей, когда они идут по улице с большими корзинами, нагруженными миндалем и абрикосами; уличные мальчишки, выпрашивающие у незнакомцев лишние пиастры; запряженные лошадьми экипажи сражались за право проезда против ослов и повозок, а возницы яростно трубили в рога. Пока Леона не было, женщины переоделись, появилось еще много машин и велосипедов, и запах выхлопных газов теперь смешивался с вечным ароматом пыли, навоза, древесного дыма и пряностей, которые висели здесь с незапамятных времен, но суть города оставалась прежней.

А как же его братья? Узнает ли он их после стольких лет?

К его столику подошел официант в белой куртке и сказал: "Ваши гости прибыли, эфенди.’

Леон посмотрел мимо него и увидел троих мужчин, идущих к нему. Он сразу же заметил Дэвида. Когда Леон видел его в последний раз, он был высоким, худым, как палка, и выглядел точно так же, хотя сейчас ему было около сорока. Даже его рыжеватые волосы, самые красивые в семье, теперь, когда он стал серьезным бизнесменом, были такими же взъерошенными и явно не причесанными, как в школьные годы. Дориана тоже сразу можно было узнать. Смуглый и похожий на эльфа, он унаследовал от матери артистические таланты - изящество тела и быстроту движений. К десяти-одиннадцати годам он уже мог рисовать блестящие карикатуры на своих старших братьев или рисовать акварельные пейзажи, которые можно было принять за работы взрослых. Судя по его мятому льняному костюму песочного цвета, брюкам, поддерживаемым галстуком, а не поясом, и темно-синей рубашке, расстегнутой на шее, чтобы был виден хлопчатобумажный шейный платок, он все еще был художником в семье.

Таким образом, оставался Фрэнсис, самый близкий из трех братьев Леону по возрасту: возможно, слишком близкий, потому что Леон всегда чувствовал, что Фрэнсис смотрит на него скорее с соперничеством, чем с любовью. Но с тех пор прошло почти тридцать лет, и эти годы включали в себя войну, в которой Фрэнсис пострадал больше, чем кто-либо из них, и изменился больше, чем кто-либо из них.

Но изменился ли он к лучшему или к худшему? Это, думал Леон, глядя, как Фрэнсис идет к нему, слегка прихрамывая и опираясь на палку, было ключом к плану, который он задумал: ключом, действительно, к выживанию самой Кортни Трейдинг.

Дэви - разумный парень. Если он увидит, что я справедлив, он примет это. Дориан пойдет с ним по пятам. А как насчет тебя, Фрэнки-бой? В какую сторону ты собираешься прыгнуть?

Капитан Фрэнсис Кортни служил в Средиземноморском экспедиционном корпусе, высадившемся на мысе Геллес в западной Турции в апреле 1915 года. На северной стороне мыса лежали воды Эгейского моря. На юге находились Дарданеллы-проливы, через которые проходило все морское сообщение между Средиземным и Черным морями. Дарданеллы находились в руках Османской империи, которая во время войны встала на сторону Германии. Однако если бы они были обеспечены союзниками, это позволило бы установить прямую связь между британскими войсками в Северной Африке и на Ближнем Востоке и их русскими союзниками на дальних берегах Черного моря. Первоначальная цель Дарданелльской кампании, как она первоначально называлась, состояла в том, чтобы использовать линкоры французского и Королевского флота для форсирования пролива по морю. В глазах Уинстона Черчилля (или "этого проклятого дурака Уинстона", как называл его с этого момента Леон Кортни) операция должна была быть простой. Османская империя была упадочной, неэффективной и ослабленной внутренними восстаниями. Королевский флот был величайшей морской силой, которую когда-либо видел мир.

К несчастью, однако, сочетание минных полей в воде и турецких пушечных батарей на берегу опустошило британский и французский флоты и вынудило их к унизительному отступлению. Тогда было решено, что турецкие орудия должны быть атакованы с суши, и началась вторая фаза кампании. Это была кампания с участием британских, французских, индийских, австралийских и новозеландских войск, и именно австралийские войска и понесенные ими потери олицетворяли сочетание героической борьбы войск и полного стратегического провала их командиров. Ибо это был Галлиполи, и даже по меркам Великой войны, конфликта, не обходившегося без кровавой катастрофы, это была катастрофа впечатляющих масштабов. Вопреки общественному мнению, британские войска, составлявшие подавляющее большинство союзной армии, составляли около двух третей всех убитых и раненых. И одним из них был Фрэнсис Кортни.

К разочарованию отца, когда Фрэнсис впервые был призван, его плохая успеваемость в начальной школе привела к тому, что он был признан "не годным для офицерской службы" и отправлен в армию. Ко времени Галлиполийской кампании он был младшим капралом, работавшим на полкового интенданта, для которого он был клерком, проверяющим поставки и поставки. Хотя Райдер Кортни, возможно, и счел такое положение вещей прискорбным, Фрэнсис был в восторге. Честь начать военную службу в чине младшего лейтенанта перевешивалась в его глазах ужасающими потерями среди молодых младших офицеров. Пусть они ведут огонь по траншеям, защищаемым пулеметами: он был гораздо счастливее в Интендантских складах, заполняя чеки и ведя аккуратные счета. Но затем, в самом конце Галлиполийского фиаско, человек по имени Гарден, капитан особой бригады королевских инженеров, прибыл на фронт, по горячим следам из Египта. Он привез с собой три тысячи баллонов хлорного газа, ибо какой-то отчаявшийся конторщик, находившийся в двух тысячах миль отсюда, в Военном министерстве в Лондоне, предположил, что газ может быть способом выбить турок с их позиций и превратить катастрофу в Триумф. Однако это была не только безнравственная, но и непрактичная идея. Морские бризы, которые кружились вокруг мыса Геллес, были слишком переменчивы и с таким же успехом могли выдуть облако газа прямо на Британские линии, как и послать его туркам. Что еще хуже, турецкие позиции находились на более высоком уровне, чем позиции союзников, и хлор, будучи намного тяжелее воздуха, имеет тенденцию опускаться вниз, а не всплывать вверх.

Так что план был оставлен, и газовые баллончики были поставлены на хранение до тех пор, пока они с капитаном Гарденом не смогут вернуться в Александрию. Совершенно случайно возле свалки, где были сложены газовые баллончики, разорвался шальной турецкий снаряд, и осколок от снаряда пробил один из баллонов. Фрэнсис Кортни в это время осматривал свалку, чтобы убедиться, что записи показывают правильное количество боеприпасов на складе. Он действительно проходил мимо баллонов с хлором, когда упал снаряд. Взрыв отбросил его, потрясенного, но невредимого, на землю как раз в тот момент, когда из разорвавшейся канистры вырвалась тяжелая струя хлора.

Жгучая боль пронзила его глаза и горло, гигантский кулак, казалось, сжался вокруг его груди, и его легкие сжались, так что он чувствовал, что задыхается. Он кое-как сумел подняться на ноги и, спотыкаясь, отошел от газа, что спасло ему жизнь. Но даже в этом случае его охватили спазмы кашля и рвоты. Его глаза были ослеплены слезами, которые вызывало его отчаявшееся тело, пытавшееся избавиться от раздражения. Рот его, между тем, дошел до противоположной крайности: он пересох от жажды, а язык казался толстым и пушистым. Фрэнсис рухнул на землю там, где его нашли носилки, лежа на боку с разбитой головой и открытым ртом в отчаянной попытке выпустить жидкость из легких. Его лицо было бледно-зеленовато-желтым, и в течение следующих нескольких часов другие части его тела приобрели жуткий яркий цвет, поскольку газ и кислородное голодание, вызванное им, взяли свое: желтушная бледность его лица медленно уступила место яркому, фиолетово-красному цвету, в то время как ногти превратились из здорового розового в мертвенно-синий. Он был измучен и в то же время беспокойно дышал, охваченный тревогой, граничащей с паникой, которая приходит с невозможностью дышать. Все болело, все его тело извергало протест: кашель, рвота и понос, один за другим в бесконечной, беспорядочной последовательности.

Наконец Фрэнсис уснул. Он проснулся, чувствуя себя намного лучше. Но через несколько часов на него накатила вторая волна физических мучений, когда его измученное тело, сломленное защитными силами, уступило место острой бронхиальной лихорадке. Кашель возобновился, и белые носовые платки, которые он прижимал к лицу, вскоре покрылись зеленой слизью с кровавыми прожилками. Когда его температура поднялась выше ста четырех градусов по Фаренгейту, пульс стал слабым, но быстрым. В течение нескольких часов он бредил, и врачи в военном госпитале были уверены, что он станет еще одним дополнением к постоянно растущему списку смертельных случаев. Но потом, когда все казалось потерянным, лихорадка спала. Фрэнсис выжил.

"Его спасло то, что он был Кортни", - писала мать Леона в своем письме, рассказывая ему о случившемся. - Фрэнк был слишком упрям, чтобы умереть, а твой отец отказался принять отказ. Он прошел весь путь до Военного министерства, чтобы получить разрешение отправить Фрэнка обратно в Александрию, а затем чертовски убедился, что у него есть лучшие врачи и медсестры в Леванте, чтобы заботиться о нем. С Божьей волей мы надеемся, что он выкарабкается.’

И все-таки это был медленное дело. Фрэнсис почти четыре года восстанавливал силы: сначала в больнице, потом в санатории и, наконец, дома. В конце концов он вышел гораздо слабее и с обостренной чувствительностью к яркому свету: отсюда палка и темные очки. Но по сравнению со многими слепыми, калеками и искалеченными ветеранами, ставшими таким привычным зрелищем на послевоенных улицах, Фрэнсис Кортни легко отделался.

- Я так рад, что ты так хорошо выглядишь, Фрэнк, - сказал Леон тоном, не оставлявшим сомнений в том, что он говорит серьезно.

Фрэнсис отреагировал так, словно его оскорбили. Он пренебрежительно хмыкнул, и его рот искривился в горькой гримасе, когда он сказал ‘ " Итак, ты не вернешься, когда твой брат будет лежать раненый месяцами подряд. И ты все еще не приходил, когда твой отец умирал. Но как только ваши деньги окажутся под угрозой, вы примчитесь сюда. Извините, если я не впечатлен.- В его голосе слышались хриплые нотки, и когда он произнес свою часть, то издал хриплый, отрывистый кашель, который показался Леону таким же признаком гнева брата, как и любой чисто физический жест.

- Спокойно, Фрэнк, - сказал Дэвид. - Не надо разгребать старую землю, а?’

Леон проигнорировал провокацию. ‘В любом случае, я рад тебя видеть, - сказал он и протянул руку.

Фрэнсис демонстративно проигнорировал его.

- Большое спасибо, что проделал такой долгий путь, Леон, - сказал Дэвид, изображая Миротворца. ‘Я очень надеюсь, что мы сумеем что-нибудь сделать для нашей общей пользы.’

Его рукопожатие было твердым и уверенным, хватка человека, который привык брать на себя ответственность и стоять на своем слове.

Дориан на секунду отступил назад, глядя на Леона так, словно оценивал его для портрета. - Хм ... несколько потрепанный старостью, но по сути все тот же старший брат. Потом он улыбнулся и, к удивлению Леона, нежно обнял его. - Рад тебя видеть, старина.’

‘И я тоже, - сказал Леон. Затем он махнул рукой в сторону своего столика и сказал: "Почему бы вам не присесть и не заказать выпивку? Они делают чертовски хороший G'N'T, о чем может свидетельствовать этот пустой стакан.’

‘Прекрасная мысль, - сказал Дэвид.

Дориан на секунду задумался. ‘Пожалуй, я выпью мартини с водкой, если ты не против, старший брат.’

‘Конечно. А как насчет тебя, Фрэнк?’

- "Джонни Уокер", чисто, без льда, и сделай двойную порцию.’

Напитки были получены, еда заказана, подана и съедена. Все это время разговор четырех мужчин был просто обычным разговором братьев, которые уже давно расстались с одним из своих. Леон расспрашивал их о матери и сестре и подробно рассказывал об их семьях. Дэвид был женат и имел двоих детей: мальчика десяти лет и девочку семи. Фрэнсис был женат, но его жена Марджори давно ушла от него, и он не нашел никого нового. Дориан, между тем, был совершенно не обременен никакими семейными узами, явно предпочитая играть на поле с постоянным потоком женщин.

‘Не думаю, что он когда-нибудь писал женский портрет, не уложив ее в постель, - заметил Дэвид.

‘О, это несправедливо, - настаивал Дориан. - Несколько лет назад один парень попросил меня нарисовать его мать. Он сказал мне, что хотел бы иметь что-нибудь на память о ней, когда она уйдет. Она была великолепной старой птицей, лет семидесяти пяти, если не больше, но все еще в удивительно хорошем физическом состоянии и блестящей, как пуговица.’

- Скажи мне, что ты не ... - рассмеялся Леон.

‘Конечно, нет! - Воскликнул Дориан, словно возмущенный этим предположением. - Именно это я и хотел сказать. У меня есть свои пределы.- Он помолчал, а потом добавил: - хотя, должен признаться, эта мысль приходила мне в голову ...

‘Я действительно не думаю, что полное отсутствие сексуального воздержания у Дориана является интересной или плодотворной темой для разговора, - раздраженно сказал Фрэнсис. ‘Мы можем просто продолжить наши дела? Вот почему мы здесь, не так ли? И, честно говоря, Леон, ты бы не проделал весь этот путь, чтобы обсудить это, если бы не думал, что можешь извлечь выгоду из наших несчастий. Так почему бы вам не рассказать нам, как именно вы собираетесь это сделать?’

Леон посмотрел на брата. Теперь он понимал, что самые глубокие шрамы Фрэнсис оставил на душе, а не на теле. Вот тут-то и был нанесен настоящий урон, и в результате он стал еще опаснее.

Он не торопился, не позволяя Фрэнсису торопить его или раздражать. Вместо этого он подозвал официанта и заказал кофе для всех, а затем сказал: "Очень хорошо, почему бы мне не начать с краткого изложения ситуации, как я ее вижу. И тогда мы сможем обсудить, что с этим делать. У меня есть свои идеи, но я уверен, что у вас у всех тоже будут свои.’

‘Звучит вполне справедливо, - сказал Дэвид.

- Тогда ... первое, что я хочу сказать, это то, что ты поступил совершенно разумно, Дэви. Для меня абсолютно ясно, что спрос на нефтяное топливо будет только расти - даже корабли в наши дни с такой же вероятностью будут работать на дизельном топливе, как и на угле, – и не было никакой причины, по которой вы должны были предсказать эту бесконечную проклятую депрессию, когда абсолютно никто другой этого не делал. Так что я не вижу необходимости в взаимных обвинениях.

‘С другой стороны, от того факта, что "Кортни Трейдинг" находится в тяжелом положении, никуда не деться. Дело не только в масле. Все папины инвестиции в южноафриканскую горнодобывающую промышленность страдают. Золото и бриллианты - последние вещи, которые кто-либо покупает в наши дни. Даже египетский хлопок переживает спад. И, конечно же, судоходство фактически остановилось, потому что никто не может позволить себе торговать. Так что нет ничего, что могло бы восполнить эту слабину. А общий долг компании, по моим приблизительным подсчетам, составляет чуть больше шести миллионов фунтов ...

‘Шесть миллионов двести тридцать девять тысяч четыреста семьдесят два фунта семнадцать шиллингов и десять пенсов - вот точная цифра, когда наш главный бухгалтер в последний раз подсчитывал ее, - сказал Дэвид.

- Ну, с семнадцатью и десятью не должно быть никаких проблем, - беспечно сказал Дориан.

‘И он занимает в среднем около восьми процентов годовых, - добавил Леон.

‘Примерно так, - согласился Дэвид.

‘Это означает, что в круглых цифрах "Кортни Трейдинг" должна найти полмиллиона фунтов в год, чтобы покрыть проценты, не говоря уже о погашении основного долга, а это невозможно, когда ни одно из ее предприятий не приносит никаких денег.’

- Большое спасибо, Леон, что рассказал нам то, что мы уже знаем, - сказал Фрэнсис.

- Потакай мне, Фрэнк, вот хороший парень. Видите ли, я думаю, что сам масштаб долгов компании - это то, что даст нам рычаги давления на банкиров. Любой кредитор, у которого есть хоть капля мозгов, поймет, что если нам придется продать дом, мы получим жалкие гроши, а им повезет, если они вернут хотя бы десятую часть своих денег. Для них будет гораздо лучше, если мы останемся в бизнесе.’

- Фрэнк действительно прав, Леон, - сказал Дэвид. ‘Мы сами с этим разобрались, и я уже несколько месяцев вбиваю это послание в банки. На самом деле, это единственная причина, по которой они еще не лишили нас права выкупа. Но они уже дошли до того, что готовы списать убытки.’

– Совершенно верно ... но если бы они знали, что проценты будут покрываться в течение, скажем, четырех лет – абсолютно гарантированно-они были бы гораздо спокойнее, не так ли? И если бы они знали, что их капиталовложения были безопаснее, тогда они могли бы согласиться на пересмотр условий займа. В конце концов, процентные ставки сейчас намного ниже, чем были, когда вы заключали эти сделки. Американцы снизились примерно до двух процентов. Я не понимаю, почему мы не могли заставить наших кредиторов согласиться на четырехпроцентную прибыль, если они знали, что им заплатят.’

‘Но ведь им не заплатят, правда?- Запротестовал Фрэнсис. - Это не имеет значения, если проценты составляют восемь процентов, четыре процента или квадратный корень из всего этого, мы не можем, черт возьми, заплатить их.’

‘Я действительно не думаю, что это хорошая идея, чтобы весь Каир знал об этом, - сказал Леон. ‘И в любом случае это неправда. Возможно, вы не сможете его оплатить. Но я могу.’

- Каким образом?- с горечью спросил Фрэнсис. - Волшебные бобы?’

- Нет, золотые соверены. Они стоят миллион фунтов стерлингов.’

‘И у тебя есть миллион фунтов золотом, не так ли? Неужели мы действительно должны в это верить? Что ты сделал, откопал клад пиратского золота?’

- Сейчас не время вдаваться в подробности, - пожал плечами Леон, - но это такой же хороший способ описать его, как и любой другой.’

Дэвид нахмурился. - Это твое золото, Леон, при условии, что оно у тебя ... оно законно, не так ли? Я имею в виду, что ты не получил его преступным путем или что-то в этом роде?’

‘Я не грабил банк, если ты об этом беспокоишься. Это были военные трофеи, если вы действительно хотите знать, взятые у врагов нашей нации. Именно так, как сказал бы наш дорогой покойный отец, будь он сейчас здесь, мы, Кортни, сколотили свое семейное состояние.’

- "Прекрасная традиция Кортни едва легализованного пиратства" ... разве это не его фраза?- спросил Дориан с усмешкой. – Ты должен признать, Дэви, что старик был – в самом милом, самом очаровательном смысле этого слова, конечно, - абсолютным жуликом и негодяем. Он был бы в восторге, узнав, что его старший сын так замечательно пошел в него. Миллион фунтов золотом, а? Папа гордился бы тобой, Леон ... и немного ревновал бы, наверное.’

- Допустим, ты дашь нам эти деньги? - спросил Фрэнсис. ‘Что ты хочешь взамен?’

- Хороший вопрос, Фрэнк, - сказал Леон. ‘Я пытался разобраться в этом сам. Во-первых, я все думаю, стоит ли вообще что-то делать. Я не хочу показаться бессердечным, но простая истина заключается в том, что если торговля Кортни обанкротится, это действительно не будет беспокоить меня – по крайней мере, в финансовом отношении. С другой стороны, это доставит вам, ребята, весьма значительные неудобства. Более того, это уничтожит папино наследие, которое значит для меня больше, чем ты можешь себе представить. Но больше всего меня беспокоит то, что наша мать и сестры останутся без средств к существованию, а я не готов смириться с этим ни при каких обстоятельствах. Так что компанию надо спасать.

- Так вот, папа оставил вам троим по двадцать пять процентов компании, потому что вы остались в Каире и могли бы руководить шоу. Моя доля сократилась до десяти процентов, потому что я ушел ... и прежде чем ты что-нибудь скажешь, Фрэнк, я никогда не жаловался на это. А мама, Пенни и Бекка получили по пять, которых должно было хватить, чтобы обеспечить им достойное содержание на всю жизнь.

‘Я мог бы, конечно, просто дать каждой из них достаточно денег, чтобы компенсировать потерю их акций "Кортни Трейдинг". Это было бы намного дешевле для меня в краткосрочной перспективе, но нет никакой возможности получить прибыль в долгосрочной перспективе, а я абсолютно убежден, что у компании есть очень хорошее будущее, если она сможет пережить нынешний кризис. Итак, вот что я предлагаю. Я дам Кортни Трейдинг один миллион фунтов. А взамен я получу еще сорок один процент компании, увеличив свою долю до пятидесяти одного процента. В конце концов, я должен быть мажоритарным акционером, чтобы обеспечить защиту своих инвестиций.’

‘Но это же грабеж среди бела дня! - Взорвался Фрэнсис. Он оглянулся на остальных. - ‘Что я такого сказал? Он просто чертов вор. Затем он обратил свой кислый взгляд на Леона. - Ах ты ублюдок! Ты прекрасно знаешь, что это стоит гораздо, гораздо больше.’

‘В данный момент - нет, - сухо заметил Дэвид.

- Вот именно, - сказал Леон, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. ‘И таким образом вы все еще будете держать долю, и держать ее достаточно долго, чтобы увидеть, как она растет в цене, так что вы на самом деле будете намного лучше в то же время. Послушай, Фрэнк, я ставлю практически все свои ликвидные активы на эту компанию. Если все пойдет не так, я тоже могу оказаться на Квир-стрит. Так что я хочу чертовски хорошую премию, или я ухожу и храню свои деньги в целости и сохранности в банковском сейфе, где они сейчас находятся.’

‘Как ты предлагаешь нам отдать тебе эти сорок один процент?- Спросил Дориан.

- По сути, вы передаете часть своих акций мне. Вам решать, кто что мне даст. Но я думаю, что Дэви должен быть вторым по величине держателем после меня, потому что он бедняга, которому придется сделать весь проект работающим. Я не хочу, чтобы женщины сильно проигрывали, и, между прочим, я покрою их расходы на жизнь в течение следующих четырех лет, потому что одно из моих условий заключается в том, что никто, включая меня, не получит дивидендов от компании за это время. Конечно, вы трое можете требовать плату за свою работу. И снова Дэви получает львиную долю.’

Леон оглядел сидящих за столом. Дэвид достал из кармана пиджака блокнот и начал делать расчеты, обдумывая финансовые последствия предложения Леона. Дориан откинулся на спинку стула, небрежно курил сигару и строил глазки очень хорошенькой женщине за соседним столиком, чей муж сидел к нему спиной и поэтому ничего не замечал. Фрэнсис сердито затушил сигарету и подозвал официанта. - Принеси мне виски, - сказал он. ‘И сделай его чертовски крепким.’

‘Я согласен с Леоном, что дамам следует выдать лишь минимальную сумму, - сказал Дэвид, глядя на цифры, написанные на листе бумаги, лежащем перед ним. ‘Я предлагаю взнос в размере двух процентов, распределенный между ними поровну. Таким образом, нам, ребятам, остается найти тридцать девять процентов, которые очень аккуратно делятся на тринадцать. Очень мило с твоей стороны предложить мне больше, Леон, но мы должны сделать это одинаково или вообще не делать. Кстати, я так понимаю, что мы не видим никаких реальных денег.’

- Нет, все идет на счета компании, - ответил Леон. ‘Если мы сумеем снизить процентную ставку вдвое, то миллион фунтов хватит компании на четыре года, а если к тому времени дела все еще не пойдут на лад, то ничего не изменится, если "Кортни Трейдинг" обанкротится, потому что весь мир рухнет.’

- Извините меня за мое ограниченное понимание финансовых вопросов, - сказал Дориан, - но, если я правильно вас понял, ваше основное предложение состоит в том, что половина шестипенсовика лучше, чем ничего.’

‘Правильно.’

‘Но если дела пойдут лучше, то у тебя будет гораздо больше шестипенсовиков, чем у всех нас. Я так понимаю, что это ты рискуешь его деньгами. Но мы отказываемся от своего первородства, отдаем свою похлебку, или что там сделал тот парень в Библии. Мне кажется, что если все пойдет хорошо, и ваши деньги будут в полной безопасности, и вдруг они будут стоить намного больше миллиона фунтов, то мы должны вернуть себе часть нашей похлебки. Если вы понимаете, что я имею в виду.’

- Мама всегда говорила, Дориан, что ты не такой уж зеленый, как капуста, и я вижу, что она была права. Очень хорошо, вот что я предлагаю. Если в какой-то момент "Кортни Трейдинг" снова встанет на ноги и, как вы говорите, его стоимость значительно возрастет, тогда вы сможете выкупить половину акций, которые вы мне дали, за их номинальную стоимость плюс четыре процента процентов за каждый год, что я держал их.’

- Господи, неужели нет конца твоей жадности?- Френсис усмехнулся. - Взимать проценты с собственных братьев? Ты уверен, что ты не еврей, Леон? Сам Шейлок гордился бы тобой.’

- Неужели нет конца твоей горечи, Фрэнк?- ответил Леон тоном, в котором было больше сожаления, чем гнева. – В той ситуации, которую предвидит Дориан, акции будут стоить гораздо больше, чем раньше, - в два, а то и в десять раз больше. Поэтому, если я беру четыре процента, Вы можете с радостью заплатить их и все равно получить огромную прибыль. Все, что я делаю, это убеждаюсь, что на самом деле я не теряю деньги, имея в виду, что они могут просто лежать в банке, зарабатывая проценты в любом случае.’

‘А ты как думаешь, Дэви?- спросил Дориан.

‘Я думаю, это очень честное предложение. Леон все еще может получить очень значительную прибыль, если все пойдет хорошо, что вполне справедливо в данных обстоятельствах. Но он дает нам шанс разделить эту прибыль. И поскольку в данный момент у нас нет никаких шансов получить прибыль, это кажется мне очень честной сделкой.’

- Так ты принимаешь мои условия, Дэвид?- Спросил Леон.

‘Да. Нам придется нанять адвокатов, чтобы подготовить бумаги, но в принципе ты можешь рассчитывать на меня.’

- Дориан?’

‘О, я всего лишь бездельник-художник в нашей семье. Если это достаточно хорошо для Дэви, то и для меня тоже.’

- А как насчет тебя, Фрэнк? Я хочу единодушного согласия по этому вопросу. Я не могу допустить, чтобы мы расстались с самого начала. Нет никаких шансов, что план сработает, если мы все не будем преданы ему.’

‘Я тебе не доверяю, - сказал Фрэнсис. ‘Ты найдешь способ обмануть нас, я уверен.’

- Для этого и существуют адвокаты, - сказал Дэвид. ‘Чтобы убедиться, что никто никого не обманывает, и все контракты полностью выполняются.’

‘Но зачем мне кого-то обманывать?- Спросил Леон. ‘У меня нет для этого причин. Я делаю это по всем причинам, о которых уже говорил: чтобы сохранить папино наследие, чтобы помочь маме и девочкам и, да, потому что я думаю, что здесь есть реальная возможность для бизнеса – для всех нас. Послушай, если ты мне не доверяешь, я встану из-за стола прямо сейчас, уйду, и тебе больше никогда не придется слышать ни слова о моих коварных планах.’

- Леон прав, Фрэнк, - сказал Дэвид. - Ему не нужна торговля с Кортни, но нам нужен миллион фунтов.’

‘Значит, мы должны принять его условия, потому что он загнал нас в тупик?’

- Нет, мы должны принять его условия, потому что больше нигде не найдем лучших, и потому что мы обязаны перед нашими родителями и сестрами не позволять нашим личным чувствам мешать нам поступать правильно.’

На дне стакана Фрэнсиса Кортни еще оставалось немного виски. Он осушил стакан, со стуком поставил его на стол и уставился на Леона. ‘Хорошо, тогда я вижу, что у меня нет иного выбора, кроме как принять твои условия. Я подпишу все бумаги, которые положат передо мной адвокаты. Я буду выглядеть храбрым на людях. Я к этому привык. Но не думай, что мне это нравится, мой дорогой брат. Потому что я не знаю, ни капельки. ’

Некоторое время спустя, когда все четверо братьев Кортни разошлись в разные стороны, Дориан задержался, чтобы сказать Леону последнее слово.

‘Ты собираешься повидаться с мамой, пока ты здесь?- спросил он.

‘Безусловно. Вообще-то я собирался поужинать с ней сегодня вечером. Просто подумал, что лучше сначала покончить с этим делом.’

‘Да, в этом есть смысл. Послушай, мне очень жаль Фрэнка. В наши дни он может быть ужасно неразумным.’

Леон пожал плечами. ‘Ну, ему пришлось пережить чертовски много, учитывая его раны, потерю семьи. Этого достаточно, чтобы вывести любого из себя.’

- Хм ... ты, конечно, прав, но все не так просто. На самом деле Фрэнк не был ранен, что делало его таким. Это случилось, когда ему стало лучше.’

‘Что ты имеешь в виду?’

‘В некотором роде, я думаю, ему очень нравилось быть инвалидом в семье. Он был в центре внимания. Я имею в виду, что папа был абсолютно одержим идеей сделать все возможное, чтобы Фрэнку стало лучше ... как он сделал бы это для любого из нас, конечно, включая тебя, Леон. Так что Фрэнк бесконечно суетился и чувствовал себя особенным. Вся эта история с визитом к нему была чрезвычайно драматичной. Окна были зашторены, и Фрэнк лежал в постели, слабо кашляя. Только Марджори было позволено приближаться к нему.’

‘Должно быть, ей было очень тяжело. Я не думаю, что можно винить ее за то, что она не справилась.’

‘Совершенно верно, - согласился Дориан. ‘Но, как ни странно, это была не та часть, с которой она не могла справиться. Я имею в виду, что Марджори-потрясающая девушка, и она была абсолютным кирпичом, когда Фрэнк был в больнице. Проблемы начались, когда он вернулся домой.’

- Почему так ?’

- Ну, у Фрэнка не было причин вести совершенно нормальную жизнь, и я не думаю, что ему это нравилось. Внезапно люди перестали обращать на него внимание. Все говорили: - ” Очень рад тебя видеть, старина", - а потом все шло своим чередом. Фрэнк никак не мог с этим справиться. Я думаю, что газ подействовал на его голову сильнее, чем на тело. Он изменился психологически. Я имею в виду, что в прежние времена он был не таким уж плохим парнем. Но теперь его окружала атмосфера уныния и жалости к себе. А потом, конечно, папа заболел ... - Дориан остановился, посмотрел на Леона и печально сказал: - "Тебе действительно следовало вернуться домой.’

- Я знаю ... поверь мне, я знаю. Я не думаю, что есть что-то, о чем я сожалею больше.’

‘Ну ладно, не стоит сейчас об этом беспокоиться. Так или иначе ... как я уже говорил ... папа заболел, и, конечно же, все внимание обратилось на него и его нужды.’

- И Фрэнк почувствовал себя разочарованным? Конечно, нет.’

- Боюсь, что так оно и было. Он, конечно, становился все более и более ожесточенным, это уж точно. И именно это заставило Марджори уехать. Она просто не могла вынести того, кем он стал. И если ты спросишь меня, это также помешало ему найти новую жену.’

Леон печально вздохнул. ‘Это так печально и так контрпродуктивно. Похоже, Фрэнк попал в настоящий порочный круг. Чем он ожесточеннее, тем меньше люди к нему привязаны, и это только делает его еще более ожесточенным.’

‘И еще опаснее, - добавил Дориан. ‘Я знаю, что на данный момент он поддерживает твой план. Он знает, что у него нет выбора. Но я не думаю, что он хочет, чтобы это увенчалось успехом. Я думаю, он хочет, чтобы ты оказался неправ, даже если это означает, что он потеряет все.’

‘Да ладно тебе. Он, конечно, не зайдет так далеко. Как только деньги начнут поступать, он придет в себя.’

- Нет, не будет, в этом-то все и дело. Если деньги поступят, это значит, что ты были прав, и это также означает, что ты получаешь больше, чем остальные из нас. Нет, мне все равно, потому что все, что мне нужно - это краски, холст и место, где можно приклонить голову. И Дэви не будет возражать, потому что он довольно порядочный человек, и он понимает, что это единственный способ, которым компания может выжить. Но Фрэнк -совсем другое дело. Он предпочел бы, чтобы мы все потерпели неудачу, чем чтобы ты преуспел.’

- Понимаю.’

- Надеюсь, что так, большой брат. Так что прими мой совет, даже если я ребенок в семье. Держите глаза широко открытыми. И следи за своей спиной.’

Леон обедал с матерью, и было приятно начать процесс восстановления отношений, которые на протяжении более чем четверти века состояли лишь из случайных писем от нее и еще менее частых ответов от него. Она плакала. Он испытывал множество эмоций, которые никак не мог понять. Это было время, когда он скучал по Еве больше, чем когда-либо: она помогла бы ему распутать узлы в его голове и сердце. Но сейчас неразрешенные чувства не давали ему покоя. Ложиться было бессмысленно, он знал, что не уснет. Поэтому, когда он вернулся в отель "Шепард", Леон направился к бару, сел на табурет и заказал бренди.

- Жалко пить в одиночестве, тебе не кажется?’

Голос был женский, американский. Леону потребовалась секунда, чтобы понять, что она обращается к нему. Он повернулся на табурете и увидел женщину, которой принадлежал этот голос. Она была похожа на Джин Харлоу – платиновые волосы, губы-бантики Купидона, большие притягательные глаза и черное коктейльное платье, которое оставляло ее кремовые плечи полностью обнаженными, а великолепную грудь лишь немного меньше. Взгляд блондинки-бомбы был не совсем утонченным. Но ни один человек с красной кровью в жилах не мог отрицать, что это было эффективно.

‘Ты что-нибудь скажешь, может быть, пригласишь меня присесть, или мне придется стоять здесь всю ночь, пока ты смотришь на меня, как голодный человек в мясной лавке?’

Леон улыбнулся. - Прошу прощения. Ты застала меня врасплох. Мой ум был, а ... в другом месте.’

- Тогда принеси его сюда и спроси, что я хочу выпить. Черт возьми, я избавлю вас от лишних хлопот. Эй, Джо!- Она подозвала бармена. ‘Ты ведь знаешь, чего я хочу?’

- Конечно, Миссис Кравиц. Старомодный, сделанный с бурбоном, а не скотчем, легкий на воде с дополнительной вишней сверху.’

‘Молодец.’

- Добрый вечер, Миссис Кравиц, - сказал Леон. ‘Меня зовут Кортни ... Леон Кортни.’

- Добрый вечер, мистер Кортни. Меня зовут Милдред, но я бы предпочла, чтобы вы называли меня Милли.’

‘А как насчет Мистера Кравица, как он вас называет?’

‘О, я не знаю. "Милая", если он чувствует себя дружелюбно. “Ты тупая сука", если это не так.’

‘Он присоединится к нам за выпивкой?’

- Господи, надеюсь, что нет! Насколько я знаю, он где-то в пустыне, разглядывает пирамиды и древние мумии. Хотя, насколько мне известно, он может быть в борделе прямо здесь, в Каире.’

‘Он что, археолог?’

- Хайми Кравиц, археолог? Ха! Это очень хорошо. Он не какой-то синоптик, поверь мне. Нет, если только вы не можете получить Ан-ологию в лизании жопы. Нет, мой Хайми - руководитель студии в Метро-Голдвин-Майер. Его босс, Мистер Тальберг, он же руководитель производства, задумал сделать фильм, действие которого происходит в Древнем Египте. Ну, знаете, Царь Тутанхамон, Клеопатра, весь этот джаз. Может быть, попросить Сесила Б. Демилла стать режиссером. И он думает, что, может быть, они должны сделать это прямо здесь, в Египте. Знаешь, так что это кажется реальным. Как бы то ни было, он послал Хайми взглянуть. И, я имею в виду, было очевидно, что в течение десяти минут вы никогда не сможете сделать голливудскую картину в этой дыре. Но Хайми не может просто так сказать. Он должен сделать все, что в его силах, поэтому он отправляется на разведку и беседует с людьми, которые знают о мертвых египтянах.’

‘И он оставил тебя здесь, в отеле? Глупый человек. Должно быть, тебе очень скучно.’

- Расскажи мне об этом, Леон. Я думала, это будет романтично. Знаете, мы с Хайми путешествуем по Нилу, катаемся на верблюдах, позируем у пирамид и все такое. Вместо этого я только и делаю, что сижу в этом чертовом отеле. Черт возьми, я могу сидеть на заднице дома, в Бель-Эйре. Какое у него будущее? А как насчет вас ... и миссис Кортни?’

‘Ну, я здесь по делу. И я вдовец. Моя жена умерла несколько лет назад.’

‘О Боже, мне очень жаль. Черт, иногда я могу быть тупой.’

‘Не беспокойся об этом. Ты не хотела ничего плохого.’

‘Может быть, мне следовало бы написать это на моем надгробии: Здесь лежит Милли Кравиц. Она не хотела ничего плохого.’

- Или так, или так - она была хорошей девочкой, правда.’

Милли посмотрела на Леона поверх своего старомодного платья. ‘Ну разве ты не хитрый пес, Леон Кортни?’

Он знал, что для некоторых то, что они собирались закончить в постели. Они выпили еще по стаканчику и поднялись в свою комнату. - Я думаю,твой бизнес хорошо оплачивается, - сказала Милли, увидев его размеры и роскошь.

Она сбросила свои шаткие каблуки и едва доставала ему до плеча, но он не жаловался. Несмотря на свою миниатюрность, каждый дюйм тела Милли Кравиц был создан для того, чтобы ей нравиться. Ее фигура была похожа на настоящие песочные часы, с полным, круглым, персиковым задом, который просто умолял, чтобы его приласкали, схватили или отшлепали, в зависимости от настроения, и талией такой тонкой, что она выглядела так, будто ее можно было разорвать надвое, если бы мужчина достаточно сильно постарался. Когда она выскользнула из платья, позволив ему скользнуть вниз по телу и упасть складками к ногам, Леон увидел, что ее груди ничем не обязаны корсету или покрою платья: они действительно были такими же полными, мягкими и соблазнительными, как и рекламировалось.

Глядя на нее, Леон усмехнулся, хотя и почувствовал, что распухает. - Я вижу, ты вся блондинка.’

Она посмотрела на свои платиновые волосы между ног. - Да, перекись жалила, как сука, но ковер должен соответствовать шторам, верно?’

Леон ничего не ответил. Он просто схватил ее, притянул к себе и уложил на кровать; она смотрела на него снизу вверх, когда он садился на нее. Бывали моменты, когда он мог делать это медленно и нежно, дразня и лаская, постепенно доводя женщину до той точки возбуждения и голода, когда акт проникновения становился непреодолимой потребностью для них обоих. Но это была не одна из таких ночей. Он просто взял ее, потому что это то, чего он хотел, и он знал, что она тоже хотела. Это была не романтика. Это был чисто животный инстинкт, и это было тяжело и быстро, и он знал по ее крикам и царапанью алых ногтей по его спине и отчаянию, с которым она выгибала спину, чтобы позволить ему войти в нее все глубже и глубже, что она тоже этого хотела. Когда ее стоны, корчи и отчаяние достигли апогея, он почувствовал, как мышцы глубоко внутри нее затрепетали вокруг него, и понял, что она кончила. Затем он позволил себе расслабиться, думая только о собственном удовольствии, пока ехал еще быстрее, еще сильнее, еще глубже, напряжение становилось все более невыносимым, пока не наступило это последнее, взрывное освобождение, и он рухнул на кровать рядом с ней.

Они оба лежали там, потные и измученные, уставившись в потолок.

- Боже, как же мне это было нужно, - выдохнула Милли.

- Мне тоже.’

Она прижалась к нему, положив голову ему на плечо, обхватив ногами его бедра и лениво играя пальцами с волосами на его груди. Потом ее пальцы замерли, дыхание изменилось, и через мгновение Леон понял, что она плачет.

‘В чем дело?- спросил он.

‘О, я не знаю, - фыркнула она. ‘Просто это было здорово, и я не шучу, я действительно так сильно в этом нуждалась. Но, наверное, мне нужно что-то еще, понимаешь? Что-то еще.’

‘Да, я знаю.’

‘И я не получу его от тебя, не так ли? Что очень жаль, потому что ты красивый ублюдок, и ты намного более нагружен, чем Хайми ... во многих отношениях.’

- Спасибо за комплимент.’

- Поверь мне, милый, я тебе очень благодарна. В любом случае, я должна прекратить это. Кому нужна баба, рыдающая над ними в мешке? Но ... ты ведь понимаешь, что я имею в виду?’

- Да, Милли, я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, - сказал Леон.

Они заснули в объятиях друг друга. Когда Леон проснулся, солнце лилось в его комнату через щель в занавесках, и он был один в постели. На подушке лежал клочок гостиничной бумаги. Леон протер сонные глаза и поднял трубку. Записка гласила:,

Приятно было познакомиться, Мистер К. Любовь М ХХХ

Он искал ее в гостиничной столовой, когда спускался завтракать, и в баре перед обедом, но там не было никаких признаков ее присутствия. Садясь в такси, которое должно было отвезти его на вокзал и поезд в Суэц, Леон знал, что никогда больше не увидит Милли Кравиц. Но он также знал, что она права. Ему нужно было нечто большее.

***

В конце 1850-х годов, сколотив состояние на производстве паровых двигателей, прадед Герхарда фон Меербаха был приглашен на королевскую охоту в замок Хоэншвангау, недавно построенный загородный дом баварского короля Максимилиана II. Замок стоял на вершине скалистого утеса на месте средневековой крепости и был построен в соответствии с этим стилем. Он был окружен высокими зубчатыми стенами, вокруг зубчатых стен которых гости могли прогуливаться и смотреть вниз на холодные, кристально чистые воды Альпзее, озера, омывавшего подножие утеса, или смотреть вверх на парящие вершины, маршируя сомкнутыми рядами, насколько хватало глаз. Внутри стен стояла могучая четырехугольная крепость, которая выглядела готовой противостоять любой вторгшейся армии. Средневековая тема продолжалась в замке, где комнаты были украшены фресками, изображающими королей и королев, живущих своей сказочной жизнью, а тяжелая деревянная мебель была вырезана в готическом стиле. Однако ощущение древности было обманчивым, поскольку замок был построен со всеми современными удобствами и роскошью, которые могла предложить середина девятнадцатого века.

Старик фон Меербах был так увлечен Королевским замком, что сразу же решил построить точно такой же, только побольше и названный в его честь. Таким образом, замок Меербах возник из столь же живописного места на берегу Бодензее близ Фридрихсхафена, к западу от Мюнхена. Замок был самой великолепной резиденцией в баварском королевстве до тех пор, пока преемник Максимилиана, "Безумный" король Людвиг II, не приступил к программе строительства замка, настолько экстравагантной и чрезмерной, что даже самые богатые его подданные не могли конкурировать с ним.

Герхард фон Меербах родился в замке Меербах. Он знал каждый квадратный сантиметр этого огромного здания, начиная от подземных глубин самых нижних подвалов, которые были спроектированы как средневековые подземелья и в которых четыре поколения отцов фон Меербахов угрожали запереть своих непослушных сыновей, и заканчивая помещениями для прислуги, забитыми под крышами. И чем старше он становился, тем больше Герхард приходил к выводу, что он действительно ненавидит это место.

Было что-то гнетущее в монументальном, властном размахе замка Меербах. Главные приемные были обшиты деревянными панелями, почти почерневшими от многолетнего дыма свечей, газовых ламп и сигар, с которых свисали портреты фон Меербахов в натуральную величину, как в прошлом, так и в настоящем. У мужчин был очень специфический вид. Подобно замку, носившему их имя, они были бесспорно могущественны и внушительны, но их сила, казалось, соизволила устрашать и запугивать тех, кто слабее их, а не защищать их.

Отец Герхарда, Граф Отто, предпочел быть нарисованным в своем летном снаряжении, стоя перед бипланом, приводимым в движение одним из роторных двигателей, которые привели в движение завод "Мербах мотор" и состояние семьи к еще большим высотам, чем прежде. Он стоял, широко расставив ноги, уперев руки в бока и буравя взглядом каждого, кто смотрел на картину, словно бросая ему вызов. Герхарду было всего три года, когда умер его отец, и он почти ничего не помнил о том времени, когда они были вместе, но он чувствовал, что, должно быть, очень боялся его, потому что не мог смотреть на это жесткое, упрямое лицо под щетиной коротко остриженных рыжих волос, не испытывая тревоги. Это, а не боль от потери отцовской любви, было тем, с чем он остался.

Сам Герхард принадлежал к совершенно иному физическому типу, унаследованному от матери. Хотя он ни в коем случае не выглядел слабым, он был гораздо стройнее: скорее гибкий, чем коренастый, и с более условно красивыми, правильными чертами лица. Его глаза были мягкого мраморно-серого цвета, но обладали необычным свойством (которое Герхард обнаружил по тому, как на них смотрели соблазненные им женщины) - они меняли цвет в зависимости от окружающего света, так что в них появлялся оттенок голубого или даже орехового, в зависимости от обстоятельств. Его вкусы тоже были далеки от Готического величия замка Меербах. Он был дитя своего времени, обучаясь быть архитектором в стиле модерн, в котором стены были белыми, если они вообще существовали, свет проникал через самые большие окна, а форма была сведена к чистой, чистой, геометрической простоте.

И все же даже Герхард вынужден был признать, что порой само великолепие замка превращало его в великолепный фон для приема гостей. Сегодня, например, Конрад фон Меербах показал себя человеком, чье влияние распространялось как на старую Германию, так и на новую. Он имел право, как старший сын аристократической семьи, называть себя графом или графом фон Меербахом, но предпочел этого не делать, заявив, что такой знак унаследованных привилегий не соответствует его национал-социалистическим принципам. Сегодня вечером он устроил грандиозный обед, на который были приглашены представители лучших старинных аристократических семей Баварии, богатейшие промышленники региона и их новые нацистские хозяева, которые теперь деловито возводили фундамент Тысячелетнего Рейха. Почетным гостем был сам группенфюрер СС Рейнхард Гейдрих, недавно назначенный командующим гестапо, Национальной тайной полицией и СД, или Sicherheitsdienst, собственной разведывательной службой нацистской партии.

Появление Гейдриха на вечеринке напомнило Герхарду о том эффекте, который дюжиной лет назад произвел "голубой Макс" Иззи Соломон. В данном случае магнетизм обеспечивался не наградой За доблесть, а черной парадной формой, которую носил Гейдрих, или, точнее, ее пиджаком. Оно было коротким, как фрак, с которого были сняты фалды, так что оно доходило до пояса. Единственным ярким пятном была красная помада на левой руке Гейдриха, где он носил повязку со свастикой. На плечах у него были серебряные погоны, обозначавшие его звание, о чем также свидетельствовала нашивка на воротнике, на которой были вышиты три серебряных дубовых листа группенфюрера. На правой стороне его груди серебряная голова смерти ухмылялась окружающему миру с ужасающе мрачным добродушием.

Герхард был очень далек от того, чтобы быть сторонником нацизма, но с его тренированным глазом он не мог отрицать злого гения, с которым все в визуальном образе партии, от огромного масштаба Нюрнбергских митингов, с Собором света, образованным лучами прожекторов, поднимающимися гигантскими колоннами в ночное небо над полем цеппелинов, до пронзительного взгляда этой маленькой серебряной головы смерти, было призвано подчеркнуть идею абсолютного, неизбежного господства над миром. И Гейдрих, вундеркинд нацистской партии, мог осуществить это с помощью Элана, которого совершенно не было у большинства нацистских лидеров.

Герхард всегда считал Гитлера, Гиммлера, Геббельса и им подобных смехотворно далекими от господствующей расы, о которой они так жадно говорили. Гейдрих, однако, был другим. Это был высокий, стройный, элегантный мужчина, ослепительный, как кинозвезда, со светлыми волосами, зачесанными назад от висков, прищуренными, насмешливыми глазами, длинным, тонким, но слегка крючковатым носом и удивительно полными, чувственными губами. Он происходил из артистической семьи – его отец был скромно преуспевающим оперным певцом и композитором-и обладал почти кинозвездной харизмой. К своему неудовольствию, Герхард подумал, что если бы он встретил Гейдриха при других обстоятельствах, то нашел бы его очень симпатичным. В разговоре он не разглагольствовал, не колотил кулаками по столу и не ругал других мужчин и женщин, сидевших вокруг него. Он смеялся, милостиво уступал место другим и был до крайности вежлив с женщинами, сидевшими по обе стороны от него. И только когда внимательно прислушиваешься к тому, что говорит этот красивый дьявол с его медовым голосом, начинаешь улавливать холодную, расчетливую злобу, таящуюся, как гадюка на клумбе, за этим восхитительным фасадом.

Когда ужин закончился, Герхард собирался улизнуть в свою комнату. Хотя он был воспитан так, чтобы уметь вести вежливую беседу с любым человеком в любое время, у него было очень мало общего с другими присутствующими в тот вечер, и он хотел написать письмо своей подруге в Берлин, описывая свои впечатления от ночи, пока они были еще свежи в его памяти. Но когда он осторожно пробирался к двери большой гостиной, куда все гости уже удалились, кто-то постучал его по плечу.

Это был его старший брат Конрад, гордо носивший форму штурмбанфюрера СС-звание, эквивалентное армейскому майору. ‘Пойдемте со мной, пожалуйста, - сказал он с холодной вежливостью, как будто разговаривал с подозреваемым, задержанным на улице, а не с членом собственной семьи.

- Спасибо, но я уже иду спать, - ответил Герхард, делая вид, что не слышит угрозы в голосе Конрада.

‘Вы меня неправильно поняли. Это не было приглашением. Это был приказ. Пойдем со мной. Сейчас.’

Члены семьи фон Меербах не устраивали сцен в присутствии своих гостей. Итак, Герхард пошел с Конрадом, улыбаясь двум другим гостям, которые поймали его взгляд, когда они вышли из гостиной и пересекли выложенный мраморными плитами большой зал замка к дубовой двери, утыканной черными гвоздями с дальней стороны. Это была дверь в кабинет Конрада, но, к удивлению Герхарда, он постучал и стал ждать: "Войдите!’ изнутри.

Герхард последовал за братом в кабинет. Прямо напротив двери за столом, который уже более ста лет принадлежал главе семейства Меербах, сидела знакомая золотоволосая фигура. Он встал и протянул руку.

- А, Герр фон Меербах, спасибо, что присоединились к нам. Я не верю, что нас должным образом представили друг другу. Меня зовут Рейнхард Гейдрих. Не могли бы вы присесть?’

Герхард пожал протянутую руку и сел на один из двух деревянных стульев, стоявших напротив стола. Его брат сидел в другом кресле.

Изо всех сил стараясь сохранить самообладание перед лицом вызова к самому могущественному тайному полицейскому Германии, Герхард спросил: "Могу я спросить, Чем обязан удовольствию встретиться с вами, Герр группенфюрер?’

Гейдрих улыбнулся, как будто это была просто случайная светская встреча. ‘О, мы можем прийти к этому через минуту, - сказал он. - Но сначала расскажите мне немного о себе. Вам двадцать три года, не так ли?’

‘Да. Герхард заметил, что на столе перед Гейдрихом лежит открытая светло-серая картонная папка с несколькими листами машинописной бумаги. Боже мой, это мое досье? он задумался. Это то, к чему идет Германия?

‘И вы изучаете архитектуру в Берлине, не так ли?’

‘Совершенно верно. Я учусь в архитектурном колледже Берлинского университета искусств.’

‘А до этого вы три года учились в школе Баухаус, известной прежде как Великая герцогская Саксонская художественная школа, в Дессау.’

‘Да.’

- Могу я спросить, что привлекло вас в Баухаузе?’

‘Конечно. Я был большим поклонником его первого директора, Вальтера Гропиуса, и модернистских принципов, которые он выдвинул. Однако к тому времени, как я приехал, его место занял Людвиг Мис ван дер Роэ. На мой взгляд, он был еще более великим архитектором. Кроме того, некоторые из величайших художественных умов нашего времени были учителями в Баухаузе. Для любого из моего поколения, кто интересуется искусством, это был естественный выбор.’

- Под "величайшими умами", как я понимаю, вы подразумеваете таких людей, как Пауль Клее, Василий Кандинский и Ласло Мохой-Надь?’

‘Совершенно верно.’

‘Я так понимаю, вам известно, что теперь мы считаем их работу выродившимся мусором?’

‘Мне это известно. Конечно, этот конкретный критический анализ еще не был сделан в то время, когда я подавал заявление о приеме в Баухауз.’

Гейдрих впился взглядом в Герхарда, словно решая, не были ли его слова неприемлемо насмешливыми, а затем сделал короткую пометку в папке.

‘Этот модернистский мусор имеет сильное семитское влияние, я уверен, вы согласитесь, - заметил Гейдрих, откладывая перо.

Герхард стоял на своем. - При всем моем уважении, Герр группенфюрер, можно сказать, что Мохой-Надь имеет еврейское происхождение, но другие люди, о которых вы упомянули, таковыми не были. В самом деле, на факультете были люди, которые придерживались мнения о евреях, которое вы могли бы найти сочувствующим. Конечно, в Баухаузе было очень мало, если вообще были какие-то еврейские студенты во время моего пребывания там.’

Гейдрих нахмурился, на этот раз неуверенно. Герхард изо всех сил старался не улыбаться. Ты ведь этого не знал, правда? И что ты теперь скажешь?

Гейдрих откашлялся и взглянул на папку. ‘Вы еще учились в Баухаузе, когда он переехал в Берлин ...

‘Совершенно верно.’

- Там, где его закрыли по политическим мотивам.’

- Строго говоря, Миес закрыл школу добровольно, получив разрешение продолжить обучение.’

‘Не пытайтесь умничать со мной, Герр фон Меербах. Гестапо закрыло школу. Мария Людвиг Михаэль Мис, она же Мис ван дер Роэ, известная близким людям как Мис: родилась 27 марта 1886 года в Ахене, Пруссия ... - Гейдрих сделал паузу, чтобы Герхард оценил глубину его знаний и то, что это подразумевало, - ... обратилась к моему предшественнику в Берлине и получила отсрочку. Затем он понял, что он не был на самом деле мудрый для него, чтобы продолжить. В настоящее время он не может найти работу в этой стране. Людям не нужна эта” модернистская " архитектура, которую вы так высоко цените, Герр фон Меербах. Вы должны иметь это в виду. Но вернемся к нашей дискуссии: агенты гестапо в Берлине были справедливо обеспокоены тем, что Баухаус был гнездом коммунистической подрывной деятельности, которая активно продвигала антигерманские идеи и поэтому не мог быть терпим Рейхом. Скажите, вы коммунист?’

Герхард ничего не мог с собой поделать. Он расхохотался. ‘И вы тоже! Как я уже сказал вашему коллеге, моему брату, я не коммунист. Посмотрите на меня, Герр группенфюрер. Вот он я, в замке моей семьи, одетый к обеду в белый галстук и фрак. Разве я похож на коммуниста?’

‘Это не смешно, и я настоятельно советую вам не относиться к этому так. Отвечай на мой вопрос. Вы коммунист?’

- Нет, я никогда не был коммунистом и не голосовал за Коммунистическую партию. Да, в Баухаузе было много студентов, симпатизировавших коммунистам, как и в любом другом университете страны. Но я не был одним из них, и им не разрешалось создавать организацию внутри Баухауза. И если вы хотите знать, я скажу вам, что я на самом деле считаю, что современная форма архитектуры, основанная на новейших принципах инженерии, науки и производства, соответствует как промышленному наследию моей собственной семьи, так и полностью немецким принципам ремесла и качества, представленным немецкой ассоциацией ремесленников, членом которой я являюсь. Я хочу разрушить трущобы наших промышленных городов и построить чистые, просторные, здоровые дома для обычных, трудолюбивых немецких семей. Что, черт возьми, в этом коммунистического?’

Когда страстный вопрос повис в воздухе, Гейдрих откинулся на спинку стула, и его холодные, скептические глаза изучали Герхарда, как коллекционер бабочек изучает образец, приколотый к доске. - ‘Ты хоть представляешь, как высокомерно и привилегированно ты говоришь?- спросил он спокойным, безмятежным голосом, который нервировал гораздо больше, чем любой яростный крик. - ‘Сам факт, что вы, простой студент, не стесняетесь обращаться ко мне подобным образом в присутствии вашего брата, не думая о том серьезном риске, которому вы подвергаетесь, или о позоре, который вы навлекаете на свою семью ... поверьте мне, Герр фон Меербах, ни один обычный немец не будет настолько глуп, чтобы говорить так, как вы.’

‘Прошу прощения, если я вас обидел, Герр группенфюрер, - почтительно произнес Герхард, по-прежнему глядя Гейдриху в глаза. - Это не входило в мои намерения. Я просто хотел установить истину, которая заключается в том, что я не коммунист.’

‘Однако вы - любитель евреев.’

Эти слова ударили Герхарда, как удар дубинкой коричневой рубашки. ‘Я ... мне очень жаль...? - он запнулся. ‘Что вы имеете в виду?’

- Именно то, что я сказал. Около пяти недель назад, утром 7 марта, в мой день рождения, вы поехали на окраину Мюнхена, откуда сели на трамвай до Лаймер – плац. Оттуда вы шли по Фюрстенридерштрассе, делая серию безнадежно любительских попыток проверить, не следят ли за вами. Вы, конечно, были правы, хотя и не знали об этом. Вы остановились, чтобы принять предмет запрещенной коммунистической литературы ...

‘Я его не принял!- Запротестовал Герхард. - Мужчина сунул его мне в руку.’

‘И вы посмотрели на него с большим интересом для человека, который говорит, что у него нет коммунистических симпатий, прежде чем выбросить его. Затем вы отправились к месту назначения, в квартиру, где теперь живет бывший адвокат вашей семьи – еврей Соломон. Вы отрицаете, что это так?’

‘Ты же знаешь, что я не могу этого отрицать. Вот что случилось. И извините меня, если я снова буду высокомерен, но могу ли я спросить, является ли преступлением говорить с кем-то, кто преданно служил и моей семье, и нашей стране, только потому, что он еврей?’

- Нет, - признался Гейдрих. - Он на мгновение задумался, а потом добавил: - Спасибо. Вы заставили меня понять, что мы должны ужесточить законы, касающиеся всех форм объединения арийцев и евреев. Но даже сейчас против вас могут возбудить дело за предоставление финансовых средств, чтобы позволить еврею покинуть Германию без разрешения.’

‘Что вы имеете в виду?’

- О, Сейчас придет. Вы дали Соломонсу пять тысяч марок. Именно ваша нелепая попытка убедить попечителей, что вам нужны деньги, чтобы купить шикарную машину, – как будто студент, даже из вашей семьи, будет ездить в Mercedes grand tourer, – предупредила вашего брата о том, что вы задумали. Он очень правильно проинформировал меня, и за вами установили наблюдение.’

Герхард в ужасе обернулся и посмотрел на Конрада. ‘Ты предал меня? Мой собственный брат? Как ты мог?’

- Потому что он патриот и Хороший нацист, - сказал Гейдрих, прежде чем Конрад успел ответить. ‘А может быть, потому, что он хороший брат и надеется спасти тебя, пока еще не поздно.’

- Спасти меня от чего? Разве это преступление - разговаривать с человеком, награжденным "Синим Максом" за храбрость под Верденом? Исидор Соломонс был полковником, лично награжденным наследным принцем Вильгельмом. Для меня он самый лучший немец.’

‘Он грязный Жид, жадная, коварная, заговорщицкая крыса, как и все его соплеменники, - усмехнулся Конрад.

‘Как ты можешь так говорить?- Спросил Герхард, повысив голос от ужаса и непонимания. - Он был нашим другом. Мы отправились в дом его семьи. Мы стояли там, ты и я, пока он рассказывал нам об истории Pour le Mérite, наши глаза вылезли из орбит, когда он достал его из футляра и показал нам. Ты считал его героем. Ты это сделал! Как ты можешь отрицать это?’

‘Я был ребенком. Теперь, когда я стал взрослым, я узнал правду о евреях. Они не что иное, как нечеловеческие отбросы. Все до единого.’

Гейдрих предостерегающе поднял руку. - Нет, штурмбанфюрер, ваш брат прав. Мы должны знать о существовании того, что можно было бы назвать “хорошим евреем”. Люди могут знать такого человека - своего врача, например, или добрую женщину, которая чинит им одежду, или даже, как в данном случае, героя войны. Они подумают про себя: "Ну, Герр Леви или фрау Гольдшмидт не такие уж плохие люди. Они не могут быть такими плохими, как говорят эти нацисты.- Мы должны воспитывать их так, чтобы они поняли, что эти хорошие яблоки - исключение, а все остальные - гнилые. А так как невозможно отделить ничтожное количество хорошего от огромного количества плохого, то со всеми ними нужно обращаться одинаково. Но вернемся к этому конкретному еврею, Исидору Соломонсу и его семье. Вы случайно не знаете, где они сейчас, Герр фон Меербах?’

‘Я предполагаю, что они все еще живут в той же квартире на Фюрстенридерштрассе.’

Гейдрих вздохнул. - Неужели? Вы думаете, Соломонс и его отродье все еще сидят в этом отвратительном квартале трущоб – том самом, который вы хотите снести и заменить блестящими модернистскими домами, – когда у него в бумажнике лежат пять тысяч рейхсмарок вместе со всем золотом и бриллиантами, которые он наверняка спрятал? Нет. Попробуй еще раз.’

‘Он не был похож на человека, у которого где-то спрятаны бриллианты. Как вы говорите, зачем бы он так жил, если бы это было так?’

- Потому что, герр фон Меербах, Соломонс - еврей. И евреи поняли, что их жадность, ростовщичество и подлое предательство неизбежно вызывают справедливый гнев у порядочных людей, среди которых они живут. Поэтому у них всегда – но всегда-есть возможность убежать, как у крыс, которыми они и являются. А алмазы – такие маленькие, такие легкие, но такие ценные – это идеальная форма переносимого богатства. Итак, скажите мне, пожалуйста, где сейчас Соломонс?’

‘Даже не знаю. Клянусь вам, Герр группенфюрер, Клянусь жизнью, я ничего не знаю.’

Сердце Герхарда сильно билось, его тело переполнял адреналин, когда он реагировал на угрозу, которую представлял Гейдрих, и страх, который он вызывал. Он почувствовал, как под мышками у него выступил пот. ‘Я говорю правду. Клянусь тебе!- добавил он, не в силах сдержать нотку отчаяния в голосе.

‘А вы как думаете, штурмбанфюрер? Подозреваемый говорит правду?’

‘Я думаю, что он грязный лжец, - сказал Конрад, когда слово "подозреваемый" эхом отозвалось в мозгу Герхарда.

Герхард взглянул на старшего брата и увидел ненависть, застывшую на его искаженном лице. Эти двое никогда особенно хорошо не ладили. Это были очень разные люди. Но ему и в голову не приходило, что в сердце Конрада горела такая ожесточенная враждебность.

‘Я не лгу, - повторил он, стараясь не кричать от отчаяния. ‘Я не знаю, куда делась семья Соломонсов, да и уехала ли она вообще. Я дал ему немного денег, потому что считал, что он заслуживает какого-то вознаграждения от нашей семьи после всего, что он для нас сделал. Я дал ему столько, сколько мог, хотя это было гораздо меньше, чем он заслуживал. Я не спрашивал его, что он собирается с ним делать, и он не сказал мне.’

Гейдрих ничего не ответил. Он позволил Герхарду сесть и смотрел, как тот вытирает рукой лоб, чтобы избавиться от капель пота, выступивших на нем. Наконец он сказал: "Вообще-то я тебе верю. Соломонс слишком хороший адвокат, чтобы сказать вам что-либо, что может изобличить вас или, что более важно с его точки зрения, самого себя. Я доволен, что вы не знаете, куда ушел еврей. Но, к счастью, это так. Он и его семья пересекли границу Швейцарии - естественно, без надлежащих документов - около трех недель назад и теперь живут в Цюрихе, где он нашел работу в юридической фирме Grünspan и Aaronsohn – конечно, собратьев евреев. Я предполагаю, что он уже договорился о месте там до того, как уехал, и даже до того, как забрал ваши деньги. Хм ... интересно, вернет ли он деньги?’

‘Я бы не стал просить его об этом.’

‘Ну и хорошо, раз это противоречит его религии.’

Конрад льстиво усмехнулся остроумию своего босса, а Гейдрих продолжал: - Швейцарские власти спросили нас, хотим ли мы, чтобы они депортировали Соломонсов, и мы решили, что в этом нет необходимости. Ваши протесты по поводу военных заслуг Соломонса вполне могут найти отклик в прессе, особенно среди иностранных корреспондентов. Человек, который благородно сражается за свою страну, является героем на любом языке, даже если он когда-то был врагом. Если бы что-то случилось с Соломонсом, это было бы отвлекающим маневром для нас, чтобы объяснить это. Поэтому ему лучше оставаться в Швейцарии, где он будет держаться в тени, я уверен, потому что он знает, что мы можем связаться с ним в любое время, если он даже подумает о том, чтобы причинить неприятности.

‘Однако ты причинил нам неприятности, и ты здесь. Позвольте мне быть откровенным, Герр фон Меербах, Рейх вознаграждает лояльных граждан, но безжалостно наказывает инакомыслящих и уклонистов. Два года назад мой командир рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер открыл лагерь недалеко от города Дахау, недалеко от Мюнхена. Вы знаете это место?’

‘Я знаю город Дахау. Я не знал, что там есть лагерь.’

- Нет? Что ж, позвольте мне рассказать вам об этом. Этот лагерь предназначен для политических и социальных неугодных: коммунистов, преступников, сексуальных извращенцев, интеллектуалов ... любителей евреев. Короче говоря, люди, которым нет места в здоровом арийском обществе. Режим там жесткий. Заключенные полностью изолированы от внешнего мира: ни визитов, ни писем, ни газет, ни радиопередач, ничего, что хоть как-то связывало бы их с обществом, которое они сами отвергли. Там каждый день идет принудительный труд. В Дахау нет выходных и праздничных дней. Рационы обеспечивают абсолютный минимум, необходимый для выживания, так что в Дахау тоже нет толстых заключенных. Дисциплина абсолютна, а наказания жестоки. Человеку, совершившему самый незначительный проступок, связывают руки за спиной и привязывают к крюку на высоте трех метров над землей. Затем он повисает в агонии, пока его руки медленно вырываются из суставов. За более тяжкие преступления казнь производится мгновенно, без суда и какой-либо апелляции.’

Гейдрих остановился. ‘Вы бледны, Герр фон Меербах. Не могли бы вы принести вашему брату стакан воды, Герр штурмбанфюрер? Я верю, что он нуждается в этом.’

Конраду потребовалось чуть меньше трех минут, чтобы выйти из кабинета, пройти в гостиную, найти один из хрустальных кувшинов, наполненных ледяной водой, налить стакан и вернуться к Гейдриху и Герхарду. Все это время Гейдрих молчал. Он сидел совершенно неподвижно и просто смотрел на Герхарда с холодностью рептилии, позволяя описанию Дахау проникнуть в его сознание и зажечь воображение яркими образами невыразимых страданий.

Конрад поставил стакан перед братом, и Герхард одним глотком осушил его.

- Лучше?- Спросил Гейдрих. - А теперь слушайте меня очень внимательно, Герхард фон Меербах, ибо от этого зависит ваша жизнь и репутация вашей семьи. Я мог бы немедленно арестовать вас и отправить прямо в Дахау. Ты будешь спать там сегодня ночью и никогда не выйдешь за ограду, если я скажу. Вы меня понимаете?’

‘Да.- Это был всего лишь один слог, но Герхард обнаружил, что едва может выдавить его изо рта, так сильно сжалось его горло.

- Однако, помимо предательства, у тебя есть еще одно общее качество с Исидором Соломонсом, то есть ты - потенциальная помеха. Завод Meerbach Motor Works является жизненно важной частью нашего промышленного Арсенала. Кроме того, приверженность вашего брата нацистским идеалам является очень ясным признаком для других членов социальной и коммерческой элиты, что их класс является такой же частью нового порядка в Германии, как и любой другой, и что от них ожидается такая же лояльность, как и от тех, кого они считают своими подчиненными. Действительно, очень заманчиво наказать вас, и сделать это публично, таким образом, чтобы дать понять всем классам населения, что никто не стоит выше закона Рейха и никто не может избежать его справедливости и возмездия. Как вы можете себе представить, это сообщение было бы очень приветствовано низшими слоями общества. Но это печальный факт жизни, что Рейх нуждается в больших промышленных семьях так же, как они нуждаются в нас, и хотя может быть необходимо обеспечить их сотрудничество страхом, предпочтительнее иметь их в качестве союзников и даже – как в случае с вашим братом – восторженных сторонников. И опять же, какая-то часть меня наслаждается идеей сделать из вас двоих своего рода Каина и Авеля Рейха: добрый, благородный брат против злого предателя чести своей семьи. Даже сейчас …’

Гейдрих вздохнул: "Ах, что бы Геббельс сказал об этом! Но тебе повезло. Твоя судьба висела на волоске, когда я прибыл сюда. Но потом я встретил твою мать. Такая очаровательная леди, так гордится обоими своими сыновьями, но овдовела так рано. - ” Эта женщина уже потеряла мужа", - сказал я себе. - Могу ли я теперь лишить ее сына?- Так что в конце концов я выбрал другое решение проблемы. Хотите знать, что это такое?’

- Да ... да, пожалуйста, - Герхард был потрясен, осознав, что он почти умоляет.

‘Очень хорошо, тогда вот оно. Вы, Герхард фон Меербах, станете образцовым гражданином Рейха. Вы можете продолжить свое архитектурное образование, но не в Берлинском университете искусств. Вместо этого я возьму вас в ученики к Альберту Шпееру, первому архитектору Рейха. Вы узнаете об истинных нацистских принципах архитектуры, заложенных самим фюрером, когда будете работать над зданиями, предназначенными для прославления Рейха. В свободное время вы будете заниматься деятельностью, которая идеально подходит для гордой истории вашей семьи, обеспечивающей двигатели для военных самолетов нашей страны.’

‘Вы хотите, чтобы я работал на нашей фабрике?- Спросил Герхард.

Гейдрих рассмеялся. ‘Ну, если ты настаиваешь ... но нет, я имел в виду совсем другое. Как вы, несомненно, знаете, статья 198 Версальского договора запрещает Германии иметь военно-воздушные силы. Это абсурдное ограничение нашего права на самооборону и одна из многих веских причин, по которым фюрер полностью отказался от договора. В результате мы сейчас готовим пилотов в качестве резервистов для Люфтваффе, так что когда придет время показать миру истинную силу Третьего Рейха, у нас будет достаточно людей, чтобы обеспечить нам абсолютное господство в воздухе.

- Поэтому вы станете одним из этих резервистов. Вы будете проводить выходные и продолжительный период каждое лето тренируясь, чтобы стать пилотом. Вы будете носить форму Люфтваффе с гордостью. Ни на работе, ни на тренировках, ни в кругу семьи и друзей вы ни на миллиметр не отклонитесь от утвержденной партийной линии. Вы отдадите нацистский салют, провозгласите: "Хайль Гитлер!” и серьезно. Если в разговоре возникнет тема евреев, вы никому не позволите превзойти себя в осуждении их расы и ее злых, коварных путей. Если дискуссия перейдет к искусству, вы осудите упадок абстрактных мазней, которые выглядят не более чем то, что обезьяна может произвести, бросив краску на холст.’

‘Вам нужна моя душа, - сказал Герхард.

- Да, - ответил Гейдрих. ‘Мне нужна твоя душа, и если ты вдруг проникнешься духом принципа или благородства и решишь, что лучше пожертвуешь собой, чем сдашься мне, позволь добавить вот что. Если вас объявят политическим диссидентом и любителем евреев, я на этом не остановлюсь. Все ваши друзья, ваши сокурсники, женщины, которых вы любили, – все, кто когда-либо имел с вами дело, будут подвергнуты тщательному изучению гестапо. Они будут арестованы и допрошены. Их имущество будет подвергнуто обыску. И если мои люди найдут что-нибудь, пусть даже самое незначительное, что намекнет на их нежелательность, они присоединятся к вам в Дахау. Так что вы не будете просто осуждать себя. Вы тоже будете осуждать их. Итак, вы принимаете мои условия?’

‘А разве у меня есть выбор?’

‘Нет. Я хочу, чтобы ваше торжественное согласие от всего сердца посвятить себя делу нацистов было дано мне и засвидетельствовано вашим братом. Сейчас.’

Герхард с трудом сглотнул. Ему хотелось плюнуть Гейдриху в лицо, сказать, куда он может засунуть свои требования, и к черту последствия. Ему было все равно, как выглядит Дахау. Лучше страдать там и быть верным самому себе, чем жить ложью в комфорте. Но он не мог предать своих друзей. Он не мог отправить их в лагеря.

- Обязательно, - ответил Герхард, и ему показалось, что он отдает душу самому дьяволу.

- Спасибо, - сказал Гейдрих. ‘Это было не так уж трудно, правда?’

Он выпрямился, как и Конрад, и пристально посмотрел на Герхарда.

Герхард тоже встал.

Гейдрих выбросил вперед правую руку и закричал: "Хайль Гитлер!’

- Хайль Гитлер!- эхом отозвался Конрад.

На секунду воцарилось молчание. Затем третья рука поднялась в воздух и была вытянута в нацистском приветствии.

- Хайль Гитлер!- воскликнул Герхард фон Меербах.

***

В мае 1934 года Фрэнсис Кортни отправился в Англию, сел на корабль из Александрии в Пирей, порт Афин, а затем поездом пересек континент и отправился в Лондон. Он знал, что его старший брат все чаще предпочитает путешествовать по воздуху, но он ясно дал понять остальным членам семьи, что не одобряет такой экстравагантности. - Для Леона очень хорошо разбрасываться деньгами. Он украл у нас наши акции, Он может себе это позволить. Но меня вполне устраивает путешествие в более скромном стиле, как и подобает английскому джентльмену.’

‘Я не знал, что кто-то из нас англичанин или джентльмен, - ответил Дориан. - Но если ты хочешь попасть в Блайти именно так, Фрэнк, то кто я такой, чтобы говорить тебе иначе?’

Главной причиной поездки Фрэнка было посещение его хирурга, доктора Гарольда Джиллиса. У него были небольшие проблемы с кожным трансплантатом: небольшое пятно, казалось, отмерло, оставив больное, маленькое гноящееся место, которое нужно было постоянно закрывать повязкой. Но это была не единственная причина, по которой Фрэнк хотел быть в Лондоне. Был еще один человек, которого он хотел видеть: Освальд Мосли, лидер Британского союза фашистов, или чернорубашечников, как они любили себя называть.

Это имя все чаще звучало среди тех, кто обсуждал политику в Каирском спортивном клубе, где Фрэнк любил время от времени играть в гольф, требуя при этом особого гандикапа, чтобы компенсировать свои военные раны. ‘Конечно, этот человек-настоящий хвастун, - заявил как-то утром один из приятелей Фрэнка, импортер спиртного по имени Десмонд "Хрюша" Питерс, когда они шли к первой тройке. ‘Я совершенно уверен, что он женился на девушке Керзона, кажется, ее зовут Синтия, из-за денег и теперь развлекается на стороне с ее сестрой и мачехой.’

- Черт возьми, - сказал третий участник игры, торговец хлопком по фамилии Хаттон. ‘Вы должны восхищаться мужеством этого человека.’

‘И выносливость, - добавил Фрэнк.

Когда смех мужчин утих, Хрюша Питерс продолжил: - Но Мосли не дурак. Он был членом парламента от Тори и социалистов и стал бы лучшим премьер-министром, чем любой другой член любой партии, так мне говорили. Но он не мог поступить по-старому, понимаешь? Времена сейчас слишком серьезные, требуются более радикальные меры, такова его оценка ситуации, и кто с этим поспорит, а?’

‘Ни у кого нет мозгов, - согласился Фрэнк. ‘Совершенно очевидно, что весь этот чертов мир катится к чертям собачьим. Капитализм на подъеме. Красные просто хотят контролировать весь мир. А проклятым евреям наплевать, кто победит, потому что они контролируют банки и коммунистов.’

- Еврей думает только о двух вещах, о себе и о своих деньгах, причем не обязательно в таком порядке, - заметил Хэттон под одобрительные возгласы.

- Видит Бог, он выглядит нелепо, и кем он был на войне, простым капралом, не так ли?’

- Как и Наполеон, и он не так уж плох, - заметил Хэттон.

‘Но он ставит Германию на ноги, - продолжал Фрэнк. - Чертовски впечатляюще, я бы сказал. Он вернул людям их самоуважение.’

- Вот именно! И именно это Освальд Мосли собирается сделать для британцев, попомните мои слова, - сказал Хрюша Питерс.

‘Через несколько недель я вернусь домой и займусь этим чертовым кожным трансплантатом. Я думаю, что мог бы просто сделать это своим делом, чтобы узнать немного об этом Мосли.’

- Я думаю, что смогу вам помочь, Фрэнк. Парочка парней, с которыми я веду дела в Лондоне,-довольно видные сторонники движения "черная рубашка", абсолютно обнимающиеся с самим Мосли. Дай мне знать, когда ты уедешь, и я добьюсь, чтобы тебя представили великому человеку.’

Джиллис восстановил кожный трансплантат, и Фрэнк провел две недели в санатории на берегу моря в Истборне, пока операция не зажила. Утром 7 июня, чувствуя себя лучше, чем за последние месяцы, он сел на поезд до Лондона, поселился в респектабельном, но скромном отеле, а затем отправился в выставочный зал "Олимпия" на Хаммерсмит-Роуд в Западном Лондоне, где Мосли проводил митинг своих сторонников.

На нем должны были присутствовать двенадцать тысяч сочувствующих фашистам. Но против них стояли тысячи протестующих, пришедших на демонстрацию, организованную лондонским окружным Комитетом Коммунистической партии. Во все лондонские газеты, кинохронику и британскую телерадиовещательную корпорацию был разослан пресс-релиз, в котором говорилось, что "рабочие столицы всеми силами будут сопротивляться фашистской угрозе".

В то же самое утро "Дейли уоркер", коммунистический рупор, предупредил чернорубашечников, что "контрдействие рабочих заставит их трепетать".

Со своей стороны, чернорубашечники ясно дали понять, что не намерены отменять мероприятие или каким-либо образом отступать. Левые и правые шли на войну, и никто особо не возражал против того, кто встанет у них на пути.

Фрэнк вышел со станции Олимпия, всего в нескольких ярдах от холла, и обнаружил, что короткий путь к главному входу превратился в сплошную перчатку, так как любой, кто хотел посмотреть выступление Мосли, должен был как можно быстрее пробежать мимо разъяренной толпы протестующих, размахивающих плакатами против Мосли и красными знаменами с желтыми серпом и молотом Советского Союза. Их встретили фашисты с суровыми лицами, одетые в черное с головы до пят и готовые променять удар по голове или пинок под дых на каждое слово брани, выкрикиваемое им протестующим. Между двумя отрядами выстроилась Тонкая синяя шеренга полицейских, некоторые из которых ехали верхом, пытаясь обеспечить безопасный проход для гражданских, попавших в переполох.

Оглушительный шум, давка тел и ошеломляющее впечатление хаоса, который в любой момент мог перерасти в откровенную анархию, только подстегнули Фрэнка с большим энтузиазмом взяться за дело Мосли. Любой человек, способный вызвать такую ненависть у людей, которых Фрэнк презирал, должен был что-то делать правильно. И то, как вела себя толпа, лишь подчеркивало отчаянную потребность в том, чтобы порядок и дисциплина были навязаны народу для его же блага сильным человеком, и проклятая демократия и права народа. Это были старые идеи, несостоявшиеся идеи. Времена требовали чего-то нового.

Он шел ровным шагом, не желая, чтобы толпа заставляла его бежать, и с каждым шагом его гнев возрастал, как вдруг Фрэнк почувствовал, как что-то мокрое ударило его по левой стороне лица. Он поднес руку к щеке, осмотрел ее, увидел теплую пузырящуюся каплю слюны и понял, что на него плюнули.

Возмущенный этим оскорблением, Фрэнк повернулся налево и увидел молодую женщину всего в нескольких футах от себя. Она была неряшливо одета и стояла рядом с группой мужчин, все в рубашках, расстегнутых на шее, без шляпы. И все они смеялись над ним. Девушка посмотрела прямо на него и изобразила плевок в его сторону. Потом она снова рассмеялась.

Это было больше, чем он мог вынести. Он сделал пару быстрых шагов по направлению к группе, подталкивая себя вперед своей тростью, ее стальной наконечник высекал искры, когда она ударялась о камни мостовой. - Не падай, папа! - крикнул ему один из мужчин. Лицо Фрэнка исказилось в яростном рычании, когда он поднял палку и набросился на своих мучителей. Он ударил девушку по лицу, и она покраснела. Она закричала и согнулась пополам, кровь сочилась между пальцами, когда она прижала руки к голове. Ее спутники бросились к Фрэнку. Он замахнулся на них палкой, но они продолжали наступать, и один из них ударил Фрэнка в плечо, отчего тот отшатнулся. И все же они продолжали приближаться, одержимые таким же слепым гневом, как и он, стремясь отомстить. Внезапно Фрэнк почувствовал отчаянный страх. Он спровоцировал этих хулиганов, и теперь они хотели отомстить. Он снова замахнулся, но кто-то поймал его палку на лету и вырвал ее из рук. В отчаянии он съежился, как боксер, запутавшийся в канатах, сгорбив плечи и подняв руки за голову, чтобы защитить себя. Он ждал первого удара, когда почувствовал, как грубая рука схватила его за плечо и оттащила в сторону. Фрэнк упал навзничь на тротуар. Он приподнялся на локтях, чтобы видеть, как кучка черных рубашек наваливается на демонстрантов, укладывая их с отработанной жестокой эффективностью. Фрэнк нащупал свою шляпу, которая лежала на земле рядом с ним, и снова надел ее. Затем он довольно неуверенно поднялся на ноги. Чернорубашечники обратили противников в бегство. Один из них вышел из толпы, держа в руках трость Фрэнка. ‘Это принадлежит вам, сэр?- спросил он. Акцент у него был низкопробный, но деловитый и уважительный, подумал Фрэнк, как у сержанта, разговаривающего с офицером.

‘Да, конечно, спасибо.’

‘Дело не только в этом. Посмотрите вокруг колоний, черномазые так же плохи, как и евреи. Этот Ганди в Индии хочет независимости, неблагодарный маленький человек, после всего, что мы сделали для этой страны.’

‘Насколько я понимаю, Мосли именно это и имел в виду, - сказал Хрюша. - Он считает, что нам пора поставить себя на первое место, так сказать, присматривать за первым номером. Он говорит, что есть третий путь-это не капитализм и не коммунизм, а фашизм. И когда вы смотрите на то, что этот гитлеровский парень делает в Германии, вы не можете спорить, я не думаю.’

- Видит Бог, он выглядит нелепо, и кем он был на войне, простым капралом, не так ли?’

- Как и Наполеон, и он не так уж плох, - заметил Хэттон.

‘Но он ставит Германию на ноги, - продолжал Фрэнк. - Чертовски впечатляюще, я бы сказал. Он вернул людям их самоуважение.’

- Вот именно! И именно это Освальд Мосли собирается сделать для британцев, попомните мои слова, - сказал Хрюша Питерс.

‘Через несколько недель я вернусь домой и займусь этим чертовым кожным трансплантатом. Я думаю, что мог бы просто сделать это своим делом, чтобы узнать немного об этом Мосли.’

- Я думаю, что смогу вам помочь, Фрэнк. Парочка парней, с которыми я веду дела в Лондоне,-довольно видные сторонники движения "черная рубашка", абсолютно обнимающиеся с самим Мосли. Дай мне знать, когда ты уедешь, и я добьюсь, чтобы тебя представили великому человеку.’

Джиллис восстановил кожный трансплантат, и Фрэнк провел две недели в санатории на берегу моря в Истборне, пока операция не зажила. Утром 7 июня, чувствуя себя лучше, чем за последние месяцы, он сел на поезд до Лондона, поселился в респектабельном, но скромном отеле, а затем отправился в выставочный зал "Олимпия" на Хаммерсмит-Роуд в Западном Лондоне, где Мосли проводил митинг своих сторонников.

На нем должны были присутствовать двенадцать тысяч сочувствующих фашистам. Но против них стояли тысячи протестующих, пришедших на демонстрацию, организованную лондонским окружным Комитетом Коммунистической партии. Во все лондонские газеты, кинохронику и британскую телерадиовещательную корпорацию был разослан пресс-релиз, в котором говорилось, что "рабочие столицы всеми силами будут сопротивляться фашистской угрозе".

В то же самое утро "Дейли уоркер", коммунистический рупор, предупредил чернорубашечников, что "контрдействие рабочих заставит их трепетать".

Со своей стороны, чернорубашечники ясно дали понять, что не намерены отменять мероприятие или каким-либо образом отступать. Левые и правые шли на войну, и никто особо не возражал против того, кто встанет у них на пути.

Фрэнк вышел со станции Олимпия, всего в нескольких ярдах от холла, и обнаружил, что короткий путь к главному входу превратился в сплошную перчатку, так как любой, кто хотел посмотреть выступление Мосли, должен был как можно быстрее пробежать мимо разъяренной толпы протестующих, размахивающих плакатами против Мосли и красными знаменами с желтыми серпом и молотом Советского Союза. Их встретили фашисты с суровыми лицами, одетые в черное с головы до пят и готовые променять удар по голове или пинок под дых на каждое слово брани, выкрикиваемое им протестующим. Между двумя отрядами выстроилась Тонкая синяя шеренга полицейских, некоторые из которых ехали верхом, пытаясь обеспечить безопасный проход для гражданских, попавших в переполох.

Оглушительный шум, давка тел и ошеломляющее впечатление хаоса, который в любой момент мог перерасти в откровенную анархию, только подстегнули Фрэнка с большим энтузиазмом взяться за дело Мосли. Любой человек, способный вызвать такую ненависть у людей, которых Фрэнк презирал, должен был что-то делать правильно. И то, как вела себя толпа, лишь подчеркивало отчаянную потребность в том, чтобы порядок и дисциплина были навязаны народу для его же блага сильным человеком, и проклятая демократия и права народа. Это были старые идеи, несостоявшиеся идеи. Времена требовали чего-то нового.

Он шел ровным шагом, не желая, чтобы толпа заставляла его бежать, и с каждым шагом его гнев возрастал, как вдруг Фрэнк почувствовал, как что-то мокрое ударило его по левой стороне лица. Он поднес руку к щеке, осмотрел ее, увидел теплую пузырящуюся каплю слюны и понял, что на него плюнули.

Возмущенный этим оскорблением, Фрэнк повернулся налево и увидел молодую женщину всего в нескольких футах от себя. Она была неряшливо одета и стояла рядом с группой мужчин, все в рубашках, расстегнутых на шее, без шляпы. И все они смеялись над ним. Девушка посмотрела прямо на него и изобразила плевок в его сторону. Потом она снова рассмеялась.

Это было больше, чем он мог вынести. Он сделал пару быстрых шагов по направлению к группе, подталкивая себя вперед своей тростью, ее стальной наконечник высекал искры, когда она ударялась о камни мостовой. - Не падай, папа! - крикнул ему один из мужчин. Лицо Фрэнка исказилось в яростном рычании, когда он поднял палку и набросился на своих мучителей. Он ударил девушку по лицу, и она покраснела. Она закричала и согнулась пополам, кровь сочилась между пальцами, когда она прижала руки к голове. Ее спутники бросились к Фрэнку. Он замахнулся на них палкой, но они продолжали наступать, и один из них ударил Фрэнка в плечо, отчего тот отшатнулся. И все же они продолжали приближаться, одержимые таким же слепым гневом, как и он, стремясь отомстить. Внезапно Фрэнк почувствовал отчаянный страх. Он спровоцировал этих хулиганов, и теперь они хотели отомстить. Он снова замахнулся, но кто-то поймал его палку на лету и вырвал ее из рук. В отчаянии он съежился, как боксер, запутавшийся в канатах, сгорбив плечи и подняв руки за голову, чтобы защитить себя. Он ждал первого удара, когда почувствовал, как грубая рука схватила его за плечо и оттащила в сторону. Фрэнк упал навзничь на тротуар. Он приподнялся на локтях, чтобы видеть, как кучка черных рубашек наваливается на демонстрантов, укладывая их с отработанной жестокой эффективностью. Фрэнк нащупал свою шляпу, которая лежала на земле рядом с ним, и снова надел ее. Затем он довольно неуверенно поднялся на ноги. Чернорубашечники обратили противников в бегство. Один из них вышел из толпы, держа в руках трость Фрэнка. ‘Это принадлежит вам, сэр?- спросил он. Акцент у него был низкопробный, но деловитый и уважительный, подумал Фрэнк, как у сержанта, разговаривающего с офицером.

‘Да, конечно, спасибо.’

- Отвратительно, не правда ли, как эти коммунистические отбросы нападают на порядочных джентльменов вроде тебя? Не беспокойтесь, сэр, мы этого не потерпим.’

‘Хорошо сказано, молодой человек, - сказал Фрэнк и, отдавая честь, коснулся полей шляпы. В зале снова началась драка, поскольку некоторым демонстрантам удалось раздобыть билеты и проникнуть на само мероприятие. Начало было отложено на тридцать минут, потом на сорок пять, и почти час прошел, когда свет в доме внезапно потускнел. Оглушительный рев поднялся, когда мощные прожекторы прорезали воздух, отяжелевший от бесчисленных сигарет, выкуренных зрителями в ожидании этого момента. Яркие белые лучи выхватили ярко-красные знамена Британского союза фашистов, на каждом из которых был изображен партийный символ-белая молния в синем круге. Знамена несли по два в ряд двадцать чернорубашечников, маршировавших по проходу, проходившему через центр зала, мимо тысяч сторонников, протягивавших руки в фашистском Салюте. Во главе отряда шествовал еще один Чернорубашечник, командир их отряда.

Поднялась Песнь, тысячи голосов кричали: "М-О-С-Л-И! Мосли, Мосли, Мосли! А потом лучи прожекторов пронеслись мимо знамен и увидели человека, шедшего позади них, человека, заполнившего зал и улицы снаружи, - самого Освальда Мосли.

Все в его внешности было рассчитано на то, чтобы создать впечатление силы и мужественности. Мосли было тридцать семь лет, абсолютный расцвет мужской жизни, высокий, с прямой спиной. На нем были черные брюки, подпоясанные широким черным кожаным ремнем. Плотно облегающий черный джемпер с высоким воротом закрывал его широкую грудь, и он держал голову высоко, больше похожий на гладиатора, выходящего на арену, чем на политика, собирающегося произнести речь. Его волосы и усы были такими же черными, как и его одежда. Это был британский Гитлер.

Фрэнк поймал себя на том, что охвачен истерикой, отдавая честь, аплодируя и скандируя, когда Мосли вышел вперед толпы и поднялся по ступенькам на платформу, с которой он собирался говорить. Только сейчас Фрэнк заметил, что Мосли слегка прихрамывает, но это открытие почему-то не поколебало его уверенности в том, что именно в этом сильном человеке так отчаянно нуждались страна и Империя.

Знаменосцы заняли свои места по обе стороны помоста, все встали по стойке смирно.

- Цветная партия, настоящее оружие!- крикнул командир чернорубашечников, как будто они были стражниками при приближении цветных.

Мужчины тут же опустили флагштоки по диагонали, указывая на толпу. Было слышно несколько голосов несогласных, разбросанных по огромной арене. Мосли и его чернорубашечники не обращали на них внимания.

- Цветная вечеринка, стой спокойно!- крикнул командир, и все, как один, встали, слегка расставив ноги. Мосли молчал, не двигаясь, ожидая, пока его люди успокоятся.

Шум утих, и тысячи людей, которые были на ногах, заняли свои места. И тут Мосли заговорил: - Тысячи наших соотечественников и женщин пришли, чтобы выслушать наше дело, и тысячи вступили в ряды фашистов,-сказал он голосом, в котором безошибочно угадывалось высшее сословие, но при этом не было абсурдного высокомерия. У него был богатый, звучный тон и безупречная дикция великого шекспировского актера, так что слова, которые он произносил, были полны значения и серьезности. И сам звук его голоса придавал ему властный вид, который сразу же впечатался в толпу, воспитанную с самого рождения, чтобы уважать своих лучших и повиноваться своим лидерам.

- Это движение-нечто новое в политической жизни нашей страны, нечто, идущее дальше и глубже, чем любое другое движение, когда-либо известное этой стране, - продолжал Мосли, и Фрэнк Кортни, сидевший на полу Олимпия-холла, чувствовал себя особенным, потому что он был частью этого движения, винтиком в машине, которая должна была преобразовать империю.

Затем чары были разрушены, когда пара протестующих вскочила на ноги и потрясла кулаками на сцене, крича на Мосли.

Он легко, уверенно и ободряюще улыбнулся, когда одетые в черные рубашки стюарды нашли хеклеров и вытащили их из кресел. ‘Не обращайте внимания на эти мелкие помехи, - сказал Мосли. ‘Они не беспокоят меня и не должны беспокоить тебя.’

Толпа одобрительно взревела, чувствуя, что они вели себя так же вызывающе, как и их предводитель. Ничто не помешает ему изложить свое дело или помешать им его выслушать.

- Эта встреча символизирует продвижение дела черной рубашки в первые двадцать месяцев ее существования, - продолжал Мосли. "За это время фашизм в Великобритании развивался быстрее, чем в любой другой стране мира. Не потому, что наш народ должен был принять фашизм. Не под гнетом экономической необходимости, как в других странах, а потому, что они хотят нового вероучения и нового порядка в нашей стране.’

Речь продолжалась в течение часа, пока Мосли говорил, совершенно без нот, но не спотыкаясь, не повторяясь и ни на минуту не теряя силы и потока своих аргументов. Фрэнк был ошеломлен. Он чувствовал себя так, словно всю свою жизнь ждал услышать слова, которые только что прозвучали перед ним. В них было так много смысла. Они обращались к его горькому чувству обиды и несправедливости и обещали мир, в котором он мог бы стать одним из победителей, одним из новых хозяев. Хрюша Питерс сдержал слово и обратился к своим друзьям в лагере Мосли, которые позаботились о том, чтобы имя Фрэнка было внесено в список приглашенных на небольшой прием, устроенный за кулисами после окончания мероприятия. Его чувство привилегированности возросло еще больше, когда он увидел завистливые взгляды, брошенные в его сторону, когда чернорубашечники, охранявшие вход в приемную, расступились, пропуская его.

Фрэнк нашел контакт Хрюши и представился. - Мистер Кортни, как мило с вашей стороны проделать такой долгий путь из Египта только ради нас, а? Послушай, Освальд будет чертовски рад познакомиться с тобой. Он очень хочет донести эту новость до колоний, и любой, кто может помочь, будет очень признателен.’

Через несколько минут Фрэнк очутился в присутствии самого великого человека. Вблизи Мосли производил такое же впечатление, как и тогда, когда выступал перед тысячами своих последователей. Его великолепное красноречие уступило место ошеломляющему очарованию. Он сосредоточил все свое внимание на Фрэнке, заметил его палку, спросил, как он получил травму, и сказал: Вы с честью служили нашей стране, и я приветствую вас. У меня самого, как вы, наверное, заметили, немного больная нога. Я подобрал его в 16-м, когда служил в Королевском летном корпусе. Хотел бы я сказать, что получил свои раны в честном бою, но, по правде говоря, я подшутил над своим самолетом, пытаясь произвести впечатление на мать и сестру своим мастерством пилота. Чертовски глупо, не правда ли?’

- Прежде чем Фрэнк успел ответить, Мосли продолжил: - Я слышал, что в Каире вы самый лучший человек. Позвольте мне заверить вас, что я был бы признателен за любую помощь, которую вы могли бы оказать этому делу. Мы должны взять империю с собой, если хотим добиться успеха. Извините, я на минутку ...

Мосли на секунду отвернулся и помахал рукой самой красивой женщине, которую Фрэнк когда-либо видел в своей жизни. Она была стройна и грациозна, как Венера Боттичелли, ожившая в современном платье. Ее волосы были темно-медового цвета, а ясные бледно-голубые глаза обрамляли брови в форме идеально очерченных дуг. Нос у нее был прямой, изящный и слегка вздернутый кверху, алые губы-презрительно чувственные, а подбородок, немного слишком сильный, чтобы быть условно красивым, только усиливал ощущение, что она во всех отношениях превосходящее существо.

- Дорогая, познакомься с мистером Кортни, - сказал Мосли. ‘Он будет делать для нас в Египте удивительные вещи. Мистер Кортни, позвольте представить вам миссис Дайану Гиннес.’

‘Я так рада познакомиться с вами, - произнесло это видение женской красоты. - Любой, кто сражается за наше дело, всегда будет моим другом.’

- Уверяю вас, миссис Гиннес, вы можете на меня полностью положиться, - сказал Фрэнк.

Она сжала его руку, заглянула ему в глаза и сказала: "Большое спасибо, мистер Кортни.’

Мгновение спустя Мосли и его любовница исчезли, даже не оглянувшись. Их работа была закончена. Фрэнк Кортни был полностью предан делу британского фашизма.

***

Погожим летним днем Герхард фон Меербах забрался в крошечную открытую кабину детского планера "Грюнау", стоявшего на взлетной полосе частного аэродрома, входившего в состав комплекса "Меербах мотор Уоркс". Он наклонил голову, стараясь не задеть ее о приподнятое крыло, которое одним чистым и непрерывным взмахом ткани и фанеры пронеслось над верхушкой легкого, как перышко, летательного аппарата. Это был "Форд Модель Т" планеров, конструкция которого была едва ли сложнее, чем тот набор, который школьник мог бы построить из бальзового дерева и бумаги, но он открыл небо десяткам тысяч немцев. Тем самым она позволила стране, которой Версальский договор запретил иметь военно-воздушные силы, обучить новое поколение пилотов.

Герхард пристегнулся, натянул на голову кожаный шлем и подтянул подбородочный ремень. Он проверил управление, чтобы убедиться, что все закрылки планера работают. Затем он махнул рукой, показывая, что готов.

Один из членов наземной команды поднял белый флаг, и более чем в тысяче метров над взлетно-посадочной полосой был поднят еще один флаг, чтобы показать, что сигнал принят. Второй флагман стоял возле здоровенного грузовика "Мерседес Л6500", на котором была установлена массивная моторизованная лебедка – естественно, с двигателем Мербаха. Двигатель гудел уже несколько минут, когда его вывели на полную мощность. Теперь был брошен рычаг, включились шестерни, и барабан лебедки начал вращаться, сначала медленно, а затем набирая скорость.

От лебедки к носу планера тянулся Легкий, высокопрочный стальной трос. Несколько секунд лебедка только и делала, что подхватывала слабину. Затем Герхард почувствовал рывок, когда трос натянулся, а затем движение вперед и ветер в лицо, когда ребенок Грюнау покатился по взлетной полосе. Ветер превратился в шторм, когда планер достиг своей взлетной скорости восемьдесят километров в час, а затем, как парус наполняется от прикосновения ветра, так и крыло ответило на поток воздуха по его поверхности, и Герхард почувствовал первый восхитительный момент освобождения, когда планер покинул хватку земли внизу и, бросив вызов гравитации, поднялся в небо.

Когда высотомер показал высоту в пятьсот метров, Герхард отпустил зажим, удерживавший трос, и тот упал обратно на землю. Теперь, наконец, он был по-настоящему свободен.

Великолепные армии альпийских вершин, пышные зеленые луга и ослепительный блеск вод Бодензее были достаточно великолепны, если смотреть на них из окон замка Меербах. Они обеспечивали бесконечно меняющийся фон цвета, света и формы для прогулок, поездок на беговых лыжах или охотничьих экспедиций в поместье. Но ничто не сравнится с их красотой и величием, если смотреть на них с воздуха. А скольжение, как обнаружил Герхард, было самой чистой формой полета. Двигатель издавал оглушительный шум, постоянную вибрацию и удушливые выхлопные газы. Но планер был безмолвен, как парящий орел, когда он летел на невидимых потоках горячего воздуха, которые поднимали его и несли по небу.

Лицо Герхарда расплылось в ликующей улыбке. Спасибо, Конрад! Спасибо, группенфюрер Гейдрих! Ты даже не представляешь, какой подарок сделал мне, когда приказал лететь!

Здесь, в этом самом радостном уединении, он был освобожден от забот мира внизу. За последние три месяца его жизнь изменилась. Он был вынужден отказаться от многих своих старых знакомых, опасаясь, что может привести к ним гестапо. Другие друзья, включая самых близких, бросили его по собственной воле, потрясенные его явной капитуляцией перед фанатизмом и злобой нацистской идеологии. Для них внезапное появление партийного значка на плече Герхарда и его назначение в штат конструкторского бюро Альберта Шпеера было свидетельством того, что он решил предать свою совесть, политические идеалы и архитектурное творчество. "Когда-то избалованный богатый ребенок, всегда избалованный богатый ребенок", - усмехнулся один из самых старых и близких друзей Герхарда. ‘В конце концов, вы не смогли устоять, не так ли? Они положили все это на тарелку для вас: привилегии, продвижение по службе, место за главным столом. И ты не можешь сказать "нет".’

Герхарда разрывало на части то, что он никому не мог сказать правду. Он ненавидел себя каждый раз, когда одобрительно кивал или даже высказывался в поддержку, когда гость за семейным обеденным столом делал антисемитское замечание. Он почти не произносил ни слова на работе, предварительно не прокручивая в уме свои комментарии, чтобы убедиться, что они соответствуют утвержденному нацистскому мышлению. Однажды Конрад спросил его: "Берлин-город с населением в четыре миллиона человек. Как вы думаете, сколько человек из гестапо требуется, чтобы содержать каждого из них в порядке?’

‘Не знаю, - ответил Герхард. - Десять тысяч? Двадцать тысяч?’

‘Нет, вы совершенно не правы. Во всем Берлине едва ли пятьсот офицеров гестапо. Но опять же, есть еще и четыре миллиона. В этом и заключается гениальность системы. Все смотрят друг на друга. Каждый человек-полицейский. Вы даже не представляете, сколько информации ежедневно доводится до нашего сведения. Так много людей сообщают, так много соседей, товарищей по работе, друзей, даже членов семьи. Это все, что мы можем сделать, просто подать все обвинения.’

Тогда Конрад посмотрел на Герхарда, и самодовольный, задиристый взгляд его был так же ясен, как любая произнесенная угроза: "Мы следим за тобой, у нас везде есть глаза и уши, ты никогда не будешь в безопасности". Это может быть та симпатичная девушка, которая работает секретарем в офисе, или тот дружелюбный парень, который приглашает вас выпить, или хозяйка вашей квартиры. Это может быть абсолютно любой человек. Ты никогда не будешь в безопасности от нас. Никогда!

Но здесь, высоко в баварском небе, некому было шпионить за Герхардом, некому было доносить на него за самостоятельные мысли или необдуманные речи. Здесь, наверху, он мог немного восстановить ощущение своего истинного "Я". И когда его взгляд скользил по чудесному пейзажу и по швейцарской береговой линии на дальнем берегу Бодензее-как заманчиво было иногда просто повернуть нос планера к этому безопасному убежищу и оставить свои заботы позади! поэтому его мысли, как это часто бывало, вернулись к открытке, которую он получил всего через десять дней после встречи с Гейдрихом. Это была типичная туристическая карточка, на которой был изображен паровоз, перевозивший пассажиров по самой крутой железнодорожной ветке в мире на вершину горы под названием Ротор. И послание было столь же невинным:

Эй, Герд, ты должен приехать в Швейцарию. Девушки здесь выглядят даже лучше, чем в горах! С нетерпением жду встречи с тобой снова. Если тебе что- нибудь понадобится отсюда - сыр? шоколад? модные часы? - просто дай мне знать.

Твой приятель, Макси.

Герхард сразу понял, что Макси - это Исидор Соломонс, гордый обладатель "Синего Макса". "Слава Богу, открытка пришла после того, как я встретил этого ублюдка из СС", - подумал он теперь. Я бы никогда не солгал Гейдриху, что не знаю, где Иззи. Он бы сразу меня раскусил.

‘Если тебе что-нибудь понадобится ... - это была ключевая фраза, знак того, что Иззи в долгу перед Герхардом. В один прекрасный день он может быть вызван. Однако до этого дня Герхард никому ничего не говорил. А когда планер спустится на землю и начнется настоящая жизнь, он не позволит себе даже думать об Исидоре Соломонсе.

***

К тому времени, как начался ее третий год в Родине, у Шафран появилось то удивительное чувство, что она полностью дома в своей школе и полностью расслаблена со всем, что связано с поездкой туда и обратно. Леон тоже чувствовал себя гораздо спокойнее, не в последнюю очередь потому, что очевидное удовольствие дочери от ее образования доставляло ему огромное удовольствие, хотя ему было еще тяжелее, что он не мог разделить все это с Евой. ‘Иду навестить великолепную Мисс Халфпенни, - сказал он, поправляя галстук, прежде чем они отправились в магазин экипировки. - Жаль, что она вышвырнет меня через десять секунд после нашего прибытия. Вот чертовски красивая женщина.

- Папа, правда!- Воскликнула Шафран с притворным возмущением. ‘Ты не можешь так говорить о Мисс Халфпенни. Она не одна из твоих подружек. Я имею в виду, что она слишком стара для начала.’

Леон рассмеялся, открывая дверцу машины, чтобы Шафран села. - Моя дорогая девочка, по моим прикидкам, Мисс Халфпенни всего около тридцати. И если вы еще не заметили, я буду праздновать – или, возможно, оплакивать – свой сорок седьмой день рождения в этом году. Тридцатилетняя женщина может показаться вам древней, но для меня она всего лишь маленькая девочка.’

Пока они ехали в центр Йоханнесбурга, Шафран прокручивала в голове слова отца. Она никогда по-настоящему не задумывалась о внешности Мисс Халфпенни, и не в последнюю очередь потому, что манера одеваться управляющей должна была сделать ее скорее респектабельной, чем привлекательной. Но теперь, обдумав этот вопрос, Саффи решила, что понимает, что имел в виду ее отец. У мисс Халфпенни были прекрасные каштановые волосы, хотя она и собирала их в аккуратный пучок. И хотя черты ее лица нельзя было назвать красивыми - слишком длинный нос, слишком резко очерченные скулы, – они были изящными, симметричными и тонкими. У нее тоже были красивые карие глаза, и хотя ее работа не поощряла легкомыслия, Шафран достаточно часто видела улыбку Мисс Халфпенни, чтобы понять, как она освещает ее лицо.

Рассмотрев все эти вопросы абстрактно, Шафран захотелось снова увидеть предмет своих размышлений, чтобы более внимательно понаблюдать за ней во плоти. Но когда они с Леоном пришли в магазин, то обнаружили, что Мисс Халфпенни там больше не работает. - Ее мать заболела, и ей пришлось вернуться в Англию, чтобы ухаживать за ней, - сказала новая управляющая. ‘Но я была бы рад удовлетворить ваши требования. Идите сюда ...

‘Ну что ж, я вас оставлю, - сказал Леон, выглядя куда менее жизнерадостным, чем когда они подъехали к магазину. Едва ли Шафран была более веселой, когда она последовала за незнакомым лицом к вешалкам и ящикам с одеждой.

Начало нового учебного года нельзя было назвать благоприятным, но с тех пор дела пошли на лад, и вот теперь Шафран, всего через три недели после Рождества, приземляется в Найроби. Она сдавала экзамены на аттестат зрелости по английскому языку и литературе, математике, естественным наукам, истории, географии, искусству, французскому, латыни и (к огромному негодованию Шафран при одной мысли о том, что ее будут проверять по навыкам, которые ее отец так решительно отвергал) по домашним наукам. Она была вполне уверена, что сдала все экзамены, причем большинство из них с отличием или даже с зачетом. Стиснув зубы, она могла бы даже признаться, что ей очень нравятся уроки кулинарии и она даже гордится ананасовым тортом, который она приготовила на экзамене.

Но те дни остались сейчас позади нее. Ей было шестнадцать лет, она имела законное право бросить школу и, по ее мнению, была практически взрослой женщиной. Отец будет ждать ее на ровном газоне аэродрома. Киппи, который был уже слишком стар, чтобы ездить верхом, но за которым с любовью ухаживали конюхи, ждал ее в Лусиме. И там ее ждал сюрприз. На лице Шафран появилась счастливая улыбка.

Домой! она ликовала. Я почти дома!

Не могли бы вы дать мне вашу чашку кофе, Мисс Кортни?- спросил стюард "Империал Эйруэйз" уравновешенную юную леди шестнадцати лет, которую он обслуживал, почти крича, чтобы его услышали сквозь рев четырех роторных двигателей, приводивших в движение авиалайнер Армстронг Уитворт Аталанта. - Скоро мы приземлимся в Найроби.’

Шафран улыбнулась стюарду в его элегантной белой униформе. Фуражка с козырьком делала его похожим на морского офицера, который совершенно случайно оказался в роли юнги на этом рейсе "Империал Эйруэйз".

- Конечно, Саймонс, вот ты где, - отозвалась она, протягивая ему фарфоровую чашку с блюдцем. ‘Мне показалось, что сегодня он был особенно хорош.’

Саймонс улыбнулся. ‘Я приготовил для вас крепкий и приятный напиток, как вам нравится, Мисс. Почти дома, да?’

‘Да.- После трех лет авиаперелетов Шафран уже привыкла к тому, что разговор в воздухе должен быть громким. - Мой отец телеграфировал мне перед самым отъездом из Йобурга. Он сказал, что у него есть сюрприз для меня, когда я вернусь домой. Я немного волнуюсь, потому что он не сказал, Был ли это приятный сюрприз или неприятный. Надеюсь, это будет приятно.’

‘Я уверен, что так и будет. Держу пари, он купил вам что-то особенное на Рождество. По тому, как ваш отец говорит о вас, когда летит с нами, я знаю, что он всегда хотел для вас только хорошего. Он горд, как панч, хотя лучше не говорить ему об этом!’

‘Не буду, но все равно спасибо Вам большое, Саймонс. Это было очень мило.’

Стюард ласково улыбнулся и, пройдя между семью парами пассажирских кресел, направился к своему камбузу в хвосте самолета. Он и его коллеги, постоянно находившиеся в Африке в компании "Империал Эйруэйз", а также пилоты, штурманы, механики и наземный персонал компании, очень хорошо узнали Шафран за последние три года, когда она летала туда и обратно между Найроби и Редином, на северной окраине Йоханнесбурга.

Самолет "Империал Эйруэйз Аталанта" остановился на посадочной полосе аэродрома Найроби. Выйдя из самолета со штампом в паспорте, Шафран оглядела крошечный терминал, обслуживавший как вылетающих, так и прибывающих пассажиров, прежде чем заметила отца и бросилась к нему с ликующим криком: "Папа! Но когда она высвободилась из его объятий - в тот чудесный миг, которого так долго ждала, когда сможет насладиться ощущением абсолютной безопасности, исходящим от его объятий и мужского запаха, - она положила голову ему на грудь. – она увидела женщину, которая терпеливо ждала, когда отец и дочь закончат свое приветствие, явно ожидая поздороваться.

На ней был свободный льняной балахон, свисавший до колен. Он был белым, но украшен нежными, яркими вышитыми цветами вокруг выреза и по краям рукавов длиной в три четверти. Под ним она носила пижамные брюки, тоже белые, которые собирались на лодыжках. Ее туфли были простыми, открытыми сандалиями. Ее короткие седые волосы были стянуты шелковым шарфом вокруг головы, на ней были темные очки, а на плече висела открытая соломенная сумка на кожаном ремешке. Седые волосы говорили о том, что она, должно быть, очень стара, но ее фигура была стройной и гибкой, и было что – то в том, как она одевалась – что было совершенно непохоже на все, что Шафран когда-либо видела раньше-и в том, как она держалась, что казалось неудержимо молодым.

Кто она такая? - Удивилась Шафран. И тут ее осенила ужасная мысль: Неужели это папин сюрприз? Он хочет, чтобы я познакомился с его новой женой?

Женщина поймала ее взгляд, улыбнулась и сказала: ‘Привет, моя дорогая. Меня зовут Шафран Кортни.’

У Шафран закружилась голова: - что она только что сказала?

- Шафран ... познакомься с Шафран, - сказал Леон, видя ее замешательство. - Это твоя бабушка, дорогая. Моя мать. Мы назвали тебя в ее честь.’

О, слава Богу за это! Шафран почувствовала огромное облегчение, но в то же время была ошарашена. Она никогда в жизни не встречала бабушку с дедушкой, а женщина, стоявшая перед ней сейчас, вовсе не была тем милым старым созданием, которое она всегда представляла себе бабушкой.

‘Я так рада, что наконец-то познакомилась с тобой, - сказала бабушка. - Иди сюда и обними меня.’

Шафран сделала, как ей было сказано, и ее окутал аромат, который казался невероятно пряным и таинственным, как будто его украли из самых сокровенных покоев султанского гарема. С каждой секундой Шафран все больше и больше увлекалась своей новообретенной родственницей.

‘По-моему, твоя одежда просто великолепна, - сказала она. - Сейчас середина лета,но ты выглядишь как огурец.’

Бабушка улыбнулась: - Спасибо, дорогая, как мило, что ты так говоришь. По правде говоря, я прожила в Северной Африке всю свою жизнь и давно поняла, что ходить в одежде, предназначенной для холодных, влажных дней в Англии, когда ты находишься прямо по соседству с пустыней Сахара, - это полный кошмар. Я знаю, что люди всегда говорят, что белые женщины не могут выжить на солнце ... Неужели у людей все еще есть эта сумасшедшая привычка одевать своих дочерей в шляпы, подбитые тяжелым красным фетром?’

- О да, многие девушки носят их, - сказала Шафран. ‘Но я никогда этого не делала.’

- Ну, это потому, что ты из семьи, которая действительно знает, как здесь жить. Лично я взяла пример с того, что наблюдала во время своих путешествий по Месопотамии, Эфиопии, Египту, Марокко ... по всему миру, на самом деле ... и приспособила местную одежду к своим вкусам и потребностям. Видишь ли, я художник. Поэтому мне нужна одежда, в которой удобно работать. Никаких корсетов. Никаких чулок. Я не могу заниматься этой ерундой, пока меня не заставят одеться.’

- Я согласна, - сказала Шафран. ‘Так приятно сбросить школьную форму и накрахмаленные платья и провести каникулы в бриджах для верховой езды или просто в шортах.’

‘Это моя девочка! Теперь, прежде чем мы пойдем дальше, нам нужно определиться с именами. Я знаю, что некоторые бабушки счастливы с “бабушкой” и “няней” или даже с " Нэн " – хотя и не в приличном обществе, я могла бы добавить. Но мне нравится, когда меня называют бабушкой. Так можем ли мы договориться об этом?’

- Конечно, бабушка, - сказала Шафран, радуясь неожиданной возможности сказать это слово.

‘Хорошо. А ты, мой мальчик, можешь звать меня мамой, или, если мы чувствуем себя особенно дружелюбно, Ма.’

- Да, мама, - устало ответил Леон, не заметив, как его мать подмигнула Шафран.

‘Ну что ж, хорошо, - сказала бабушка. ‘Теперь вы можете пригласить нас всех на ленч.’

Я думал, мы поедим в "Стэнли", - сказал Леон, когда они отъезжали от аэропорта в сторону Деламер-Роуд, где стоял новый отель "Стэнли". - Мутайга - неподходящее место для матерей и дочерей. В последнее время он стал еще более шумным, чем обычно. Парни раскачивались на светофорах, притворялись обезьянами, напивались на людях и снимали с себя всю одежду.’

‘О, но я люблю все это! - Воскликнула Шафран. Ночь, которую она всегда проводила в "Мутайге" перед тем, как сесть на самолет до Йоханнесбурга, была одним из самых ярких моментов всей поездки в школу.

- Ну, я уверена, что твоя бабушка не стала бы этого делать.’

- Ах, Леон, в самом деле!- Возразила бабушка. - Вряд ли я старая дряхлая дева. К пятнадцати годам я уже была замужней женщиной, к тому времени я уже пережила осаду Хартума, практически видела, как мой бедный дорогой отец был убит на моих глазах, и пережила несколько приключений с твоим собственным отцом, которые действительно не подходят для молодых ушей.’

- Бабушка!- Ахнула шафран, мгновенно забыв о Мутайге. ‘Как ты могла выйти замуж в пятнадцать лет? Это даже не законно!’

‘Это в Абиссинии, где мы с твоим дедом сыграли свадьбу. И я могу сказать, что это был отличный повод. На богослужении присутствовали император и сама императрица.’

Глаза Шафран широко раскрылись от изумления и восхищения. - Император ... и императрица?- ахнула она.

- О да, моя дорогая, мы с императрицей Мириам были лучшими подругами. Как и ты, она была достаточно добра, чтобы интересоваться тем, как я одеваюсь. Она часто приходила ко мне за советом, хотя в ее глазах я была скорее старой девой. Видишь ли, она вышла замуж в тринадцать лет.’

‘Боже мой.’

- Сколько тебе лет, Шафран?’

- Шестнадцать, бабушка.’

- Прекрасный возраст. Мне было шестнадцать, когда родился твой отец.’

- О, - сказала Шафран, которая теперь поняла, почему ее бабушка выглядела так необычно молодо.

- Как бы то ни было, - продолжал Леон, стараясь перевести разговор на более безопасную тему, - Мэйенс и Фред Тейт, которые управляют отелем с незапамятных времен – славный парень Фред, они часто сталкивались с ним во время войны – - только что привели его в порядок, и я должен сказать, что они проделали отличную работу, и ...

‘Ты была потрясена, когда дедушка сделал тебе предложение?- Спросила шафран, не обращая внимания на отца.

‘Ну, на самом деле он не просил меня об этом, - ответила бабушка. - Видишь ли, то, что произошло, было ...

‘Я действительно не думаю, что Шафран хочет услышать эту историю, - перебил ее Леон.

‘О да, знаю!’

Шафран поудобнее устроилась на кожаном пассажирском сиденье, чувствуя себя почти так же, как в детстве, в безопасности под одеялом, когда мать читала ей сказку на ночь, а бабушка продолжала: - моя сестра Эмбер и я должны были жить с семьей твоего двоюродного дедушки Пенрода, Баллантайнами, в их поместье в Шотландии, чтобы воспитываться как хорошие британские девочки с гувернанткой. Мы должны были отплыть из Джибути на корабле под названием "Сингапур". Но я была отчаянно влюблена в Райдера Кортни ...

- Сколько ему было лет, бабушка?’

‘Чуть больше, чем в два раза старше меня, но мне было все равно. Я знала, что он был любовью всей моей жизни, знала это в глубине своего сердца, и я не собиралась отпускать его. Так что я сбежала, и кораблю пришлось уйти без меня. В конце концов Райдер нашел меня - после того, как я отправила его по ложному следу в Абиссинию, довольно ловко, как мне показалось ...

Бабушка дерзко улыбнулась Шафран, которая внезапно увидела озорную, непокорную, но очаровательную девочку, которой она, должно быть, была. - Бедняга пытался сердиться на меня, но я видела, что его сердце было не в этом, потому что я знала, что он любит меня так же сильно, как и я его, просто он сам этого не понимал. Поэтому я сказала ему, что мы поженимся и что все в порядке, потому что я уже говорила с императрицей. Она полностью одобрила этот план и согласилась спонсировать наш союз, так что на самом деле не было абсолютно никакой веской причины не жениться, и он, благослови его Господь ... - теперь улыбка на лице бабушки была задумчивой, и Шафран показалось, что она видит начало слез в ее глазах, когда бабушка сказала, - Этот милый человек сказал, что это не худшая идея, о которой он когда-либо слышал, а затем он поцеловал меня, и я была самой счастливой девушкой в мире.’

- Ох, бабушка ... - вздохнула Шафран. ‘Это такая красивая история.’

- Не волнуйся, моя дорогая, это всего лишь крошечная часть гораздо более длинной истории, и я осмелюсь сказать, что расскажу тебе немного больше, прежде чем уйду.’

- Пожалуйста, пожалуйста, это было бы чудесно!’

- Ну вот мы и приехали, - с облегчением сказал Леон, подъезжая к отелю.

Это было трехэтажное здание, выкрашенное в белый цвет. Вход был окружен двумя башнями, увенчанными маленькими куполами, что делало их похожими на пару точилок для перца. Фасад был пронизан высокими арками, которые поднимались на второй этаж, чтобы показать спальни, расположенные позади балконов, украшенных корзинами ярких цветов. Они собирались пообедать на улице, но перед тем, как метрдотель проводил их к столику, Леон сказал: "Извините нас на минутку", а затем сказал матери и дочери: "Пойдемте со мной.’

Он подвел их к старой акации, и когда они подошли поближе, то увидели, что ствол окружен рядом пробковых досок объявлений, сплошь покрытых письмами, телеграммами или просто листами сложенной бумаги с нацарапанными на них именами. - Это Нью-Стэнли - отель "Торн-три", неофициальное почтовое отделение Найроби. Если вы хотите связаться с кем-то в Кении, и вы не знаете точно, где они находятся, просто прикрепите сообщение здесь, и рано или поздно оно будет найдено.’

‘Я бы хотела прикрепить сообщение: - "Я голодна. Где же обед?- сказала бабушка.

‘Я тоже умираю с голоду, - согласилась Шафран.

Они хорошо питались, как это всегда бывает в Кении, потому что земля была настолько плодородной, а климат настолько благоухающим, что практически все фрукты и овощи росли круглый год, а огромные пастбища производили восхитительную свинину, баранину и говядину. Бабушка расспрашивала Шафран о ее спортивных победах, обнаружив, что в прошлом году она была капитаном школьных команд по хоккею и нетболу, а также выиграла индивидуальный теннисный трофей.

- Она также ездит верхом, как любой всадник, которого я когда-либо видел. Она может ударить птицу на лету, как младшая сестра Дика Мертвого глаза. И она не только умеет водить машину, но и умеет менять шины, доливать масло или воду ...

‘И я знаю, как превратить один из моих чулок в пояс с веером! - Добавила Шафран.

‘Я бы не позволил ей разъезжать по поместью, если бы она не могла сделать несколько основных ремонтных работ, - объяснил Леон. ‘Нельзя допустить, чтобы она была беспомощна, если у нее случится нервный срыв, когда она будет далеко от дома.’

- Понятно ... - задумчиво протянула бабушка. - Скажи мне, Шафран, твои уроки тоже идут хорошо?’

- Думаю, да, бабушка. Я просто жду результатов экзамена. Я думаю, что они не должны быть слишком плохими.’

‘Она имеет в виду, что надеется на всеобщее признание, - просиял Леон.

- Хорошо ... хорошо ... - сказала бабушка, хотя ее голос прозвучал на удивление безразлично для женщины, которой только что сообщили, что ее внучка-образец спортивного и академического мастерства. - Скажи мне, дорогая девочка, раз уж ты так хорошо образована, что общего у этих трех людей: Эльзы Скиапарелли, Майна Руссо Бочера и Мадлен Вионне?’

Шафран была сбита с толку. Она взглянула на отца, но тот лишь пожал плечами, словно говоря: "Понятия не имею.’

- Ммм ... - она отчаянно напрягла мозги, вспомнила, что бабушка была художницей, и сделала предположение. ‘Они все художники?’

‘В некотором роде, я полагаю, так оно и есть. Но что это за художники?’

- Э-э ... э-э ... - в голосе Шафран послышалось что-то близкое к панике. - Скульпторы? Художники?- Она отчаянно пыталась думать: а какие еще бывают художники?

-Они все кутюрье, - сказала бабушка, а затем, поняв по продолжающемуся недоумению на лице Шафран, что она не знает, что такое кутюрье, добавила: - они создают очень красивые, дорогие, идеально сшитые по мерке платья и вечерние туалеты для богатых и модных женщин.’

- О, - сказала Шафран, чувствуя себя совершенно подавленной.

‘А ты, мое дорогое дитя, смотрелась бы совершенно восхитительно в любом из их творений, вот почему они боролись бы за то, чтобы ты стала их покупательницей. Ты хоть представляешь, как прекрасно выглядишь, Шафран? - Нет, один взгляд на твое лицо говорит мне, что это не так. - она повернулась к сыну. - Леон, твоя дочь просто чудо. Ты заботился о ней так, как только мог бы любой отец. Ты дал ей прекрасное образование. Твоя любовь к ней так же восхитительно очевидна, как и ее любовь к тебе. Единственное, чего ты не сделал, потому что ты не мог бы этого сделать, - это показать ей, как быть женщиной.’

‘Если бы Ева не умерла ... - начал Леон и замолчал.

Бабушка протянула руку и положила ее на плечо сына. - Я знаю, дорогой, я знаю ... ты пережил ужасную утрату, и ты был просто героем, воспитывая дочь и, между прочим, заботясь о матери и сестрах. Торговля Кортни, похоже, процветает.’

Леон облегченно улыбнулся. ‘Да, в последнее время дела пошли на лад. Мир все еще далек от того, чтобы как следует встать на ноги. Но я думаю, что мы действительно впереди стаи. Все банкиры были погашены досрочно, так что мы свободны от долгов. Но ты должна благодарить Дэви, мама. Он делал всю тяжелую работу. Я только что подписал чеки.’

- Ну, он не смог бы этого сделать, если бы ты не пришел нам на помощь. Это была очень хорошая вещь, которую ты сделал, Леон, даже если не все признают этот факт. А теперь я возьму Саффи и отправлюсь за покупками.’

‘Зачем?- спросила Шафран, гадая, не собирается ли ее бабушка вдруг сделать так, чтобы дорогие платья ручной работы волшебным образом появлялись в скромных магазинчиках Найроби.

- Рождественские подарки!- решительно заявила бабушка. ‘Ты уже купила его своему отцу?’

‘На самом деле ... нет.’

‘Я так и подозревала. А теперь, Леон, ты останешься здесь, выпьешь чашечку кофе, поболтаешь со своими приятелями в длинном баре – я уверен, что ты знаешь там половину мужчин – и вообще скоротаешь время, пока мы, дамы, не вернемся. Шафран?’

- Да, бабушка?’

- Следуй за мной!’

Шафран была взволнована внезапным появлением в ее жизни этой необыкновенной женщины. Сначала она познакомилась с кузиной Сантен, а теперь с бабушкой Шафран. Мало-помалу вокруг нее начала собираться настоящая семья со всевозможными родственниками. Вместе они отправились осматривать магазины в новом Стэнли-Аркаде, расположенном в одной из внешних стен отеля. В одном из магазинов, где продавалась мужская одежда, Шафран направилась в одну сторону, чтобы посмотреть на вешалку с галстуками, которые могли бы стать подходящим подарком, а бабушка занялась чем-то другим. Шафран как раз перебирала в руках пару довольно красивых шелковых галстуков с яркими узорами, раздумывая, удастся ли ей когда-нибудь уговорить отца надеть их, когда услышала резкий женский голос: - ‘Ты, должно быть, та самая Кортни. Боже, разве ты не повзрослела?’

Шафран обернулась и увидела женщину, тип которой был слишком хорошо знаком в Кении. Очевидно, когда-то она была довольно хорошенькой, и, судя по ее высокомерному поведению, экстравагантной прическе, ярким светлым волосам и густому макияжу, ее внешность все еще оставалась нетронутой. Но это роковое сочетание слишком большого количества солнца и слишком большого количества выпивки за гораздо большее количество лет, чем она хотела бы признать, сделало ее кожу такой же морщинистой, как ее сумочка из крокодиловой кожи. Вокруг глаз у нее залегли глубокие морщины, а на верхней губе появились морщинки, которые появляются оттого, что она так часто сжимает в кулаке сигарету.

‘Мне очень жаль, - сказала Шафран. ‘По-моему, нас не представили друг другу.’

‘Пожалуй, вы правы, - сказала женщина. - Меня зовут Амелия Кори-Портер. Когда-то я была знакома с твоим отцом. Вообще-то, он нанес мне настоящий удар.

"Я в это не верю, - подумала Шафран, но что-то в горечи в голосе пожилой женщины подсказало ей, - Но я уверена, что вы заигрывали с ним, не так ли?" И бьюсь об заклад, он вас заглушил.

- Неужели?- ответила она. ‘Как интересно.’

Амелия Кори-Портер посмотрела на Шафран с тем, с чем она редко сталкивалась в своей жизни, - с нескрываемой злобой. - Ей-богу, ты такая же высокомерная и самонадеянная, как и он. Посмотри на себя, хорошенькая, как картинка, купающаяся в деньгах. Кто бы мог подумать, что твоя мать была шлюхой?’

Эти слова ударили Шафран, как удар в живот. Казалось, из ее тела вышибло весь воздух. Она едва могла дышать. Каким-то образом она успела ахнуть, -‘Нет, она не была’.

- О, боюсь, что так оно и было, моя дорогая. Она зарабатывала на жизнь тем, что раздвигала ноги для какого-то жирного немца, пока не решила, что ей нравится мясо помоложе, и не положила глаз на твоего отца. Бедняга, судя по тому, что я слышала, так и не понял, как он попал.’

- Нет, нет, она не была такой, - всхлипнула Шафран. - ‘Она не была такой!’

Сквозь слезы Шафран увидела, что бабушка идет к ней, и услышала ее вопрос: "Что здесь происходит?’

‘Она ... Она ... Она сказала, что мама была шлюхой, - всхлипнула Шафран.

‘Пожалуй, я пойду, -сказала Амелия Кори-Портер.

- Оставайся здесь! - Скомандовала бабушка голосом, который заставил бы президентов и генералов остановиться. - ‘Господи, что же ты делаешь, доводя милую молодую девушку до слез такой мерзостью?’

‘Ты называешь это грязью, а я говорю, что это чистая правда. Ее мать была немецкой шлюхой. Она была шлюхой ... и к тому же предательницей.’

Бабушка сделала еще один шаг к Амелии. ‘Осмелюсь предположить, что вы и сами кое-что знаете о том, как спать с мужчинами за деньги, хотя, судя по вашему виду, в наши дни вам, вероятно, гораздо труднее добиться хоть какого-то интереса.’

‘Я не собираюсь оставаться здесь и выслушивать подобную чушь.’

‘Ты останешься здесь, пока я не прикажу тебе уйти. А теперь послушай меня, маленькая распутница, если ты еще хоть слово расскажешь кому-нибудь об этой гнусной клевете, то наша семья будет преследовать тебя всеми законными средствами, какие только есть в нашем распоряжении, и мы разорим тебя окончательно и бесповоротно. Я достаточно ясно выразилась?’

‘Я действительно не думаю, что есть необходимость угрожать ...

‘Я спрошу вас еще раз: ясно ли я передала последствия дальнейшей гнусной клеветы?’

Амелия Кори-Портер, казалось, сдувалась прямо на глазах, как воздушный шарик, наполненный ядовитым газом, который только что укололи острой булавкой. - Да, - пробормотала она.

‘Хорошо А теперь подумайте вот о чем ... мой сын, Леон Кортни, в данный момент находится менее чем в двухстах ярдах отсюда. Он исключительно порядочный, благородный джентльмен, но когда он услышит, что вы сказали его дочери, он, возможно, не сможет удержаться, чтобы не дать вам трепку, которую вы так заслужили.’

‘Ну, тогда, пожалуй, мне пора, - сказала Амелия, хотя на самом деле не двигалась с места.

‘Да, я думаю, что вы должны это сделать. И я бы на вашем месте далеко ушла. А теперь проваливай. И моли Бога, чтобы я больше никогда тебя не видела.’

- Спасибо, бабушка,- сказала Шафран, глядя, как Амелия Кори-Портер выбегает из магазина. ‘Но все эти ужасные вещи, которые она говорила ... я должна знать, правда ли это.’

Леон подождал, пока все благополучно вернутся к Лусиме, и поужинал, прежде чем отвести мать и дочь в свой кабинет, самый уединенный и интимный уголок дома. Его письменный стол красного дерева стоял у эркерного окна, обращенного внутрь комнаты. Одна стена была сплошь увешана книжными шкафами, над другой возвышался открытый камин. Над камином висел портрет Евы, написанный через год после рождения Шафран. Художник был белым русским по фамилии Васильев, бежавшим от революции, выброшенным на берег Кении и зарабатывавшим скромные деньги на комиссионные, которые он получал от эмигрантов и туристов. Васильев не претендовал на то, чтобы быть чем-то большим, чем простым художником, но в этой работе он превзошел самого себя, потому что прекрасно уловил красоту Евы и радость в ее сердце. Вот молодая женщина, блаженно вышедшая замуж, с обожаемым ребенком, живущая в раю и навеки сохраненная во всем своем совершенстве.

Леон позаботился о том, чтобы Шафран и его мать удобно устроились и получили напитки: хороший крепкий виски для бабушки и немного джина с большим количеством тоника и лимона для Шафран. Он налил себе бренди и уселся у камина. По какой-то причине он не чувствовал, что это была история, которую он мог бы рассказать, сидя. Он хотел иметь возможность двигаться и немного снять напряжение, которое вызовет рассказ об этом. Он медленно потягивал бренди, глядя на портрет Евы. Даже сейчас, спустя почти десять лет после ее смерти, его любовь к ней не угасла. - Пожалуйста, прости меня, моя дорогая, - прошептал он картине. Затем он повернулся лицом к аудитории.

‘Я всегда надеялся, возможно, наивно, что мне никогда не придется рассказывать тебе то, что ты хочешь знать сейчас, - начал Леон. Он говорил медленно, тщательно подбирая слова и придавая им некоторую формальность. - Отчасти потому, что кое-что из того, что я должен сказать, касается вопросов, которые официально засекречены. Я собираюсь нарушить закон, говоря о них с вами, и вы оба нарушите закон, если будете обсуждать их с кем-то еще. И я действительно имею в виду кого-то другого вообще, когда-либо. Итак, во-первых, я должен попросить вас обоих дать честное слово никогда не повторять ни слова из того, что вы услышите сегодня вечером. Ты обещаешь мне это, Шафран?’

‘Да, отец, - ответила она с той же серьезностью.

‘А ты, мама?’

‘Да, конечно, дорогой, я все прекрасно понимаю.’

- Очень хорошо, тогда ... была еще одна причина, по которой я надеялся, что этот момент никогда не наступит, Шафран, и это потому, что я знаю, как сильно это расстроило бы твою мать. Она была любовью всей моей жизни. Она была так же храбра, как и красива. Она принесла мне больше счастья, чем я когда-либо мечтал. Она подарила мне тебя, моя дорогая, самую прекрасную дочь, о какой только может мечтать мужчина, и она любила тебя всем сердцем, как любила и меня.’

- Я знаю, папа, - сказала Шафран, и ее глаза наполнились слезами.

‘А еще она была истинной патриоткой. Вы уже знаете, что она служила Британской империи во время войны и была награждена за свою доблесть ...

‘Да.’

‘Но ты не знаешь, что она служила Империи и до войны.’

- Можно спросить, как? - Поинтересовалась бабушка.

Леон кивнул: "Да, в эту единственную ночь ты можешь.- Ева была шпионом, агентом Бюро Секретной службы, в его отделе внешней разведки, или Секретной разведывательной службе, как ее теперь называют. Так что теперь, я надеюсь, вы понимаете, почему все это совершенно секретно.’

‘Боже мой’ - сказала бабушка, когда Шафран спросила, - Что за шпион?’

‘Я как раз к этому и подхожу, но сначала тебе нужно кое-что узнать о прошлом Евы. Она родилась в Нортумберленде. Ее отец, Питер, был англичанином, а мать-немкой – ты должна помнить, Шафран, что в те дни связи между Англией и Германией были очень сильными, и наши две страны не были врагами. Ее родители не были богаты, но они любили друг друга и любили ее, поэтому она выросла в счастливом доме. Но потом, когда ей исполнилось двенадцать, ее родители оба заболели полиомиелитом. Мать Евы умерла ... - Леон посмотрел на Шафран. - Да, я знаю, мысль о том, что мама сама умрет молодой, почти невыносима. Ее отец выжил после болезни, но остался калекой. Его ноги отсохли, и он был прикован к инвалидному креслу.’

Леон сделал паузу, чтобы допить бренди. Он поставил пустой стакан на каминную полку над камином, взглянул на портрет Евы в поисках моральной поддержки и продолжил: ‘Твоя мать, как и ты, Саффи, была умной девушкой, и у нее была возможность поступить в Эдинбургский университет, но она отказалась, потому что хотела остаться дома и заботиться об отце.’

Леон помолчал и задумчиво улыбнулся.

- В чем дело, папа?- Спросила Шафран.

- Да ничего, я просто вспомнила, как мама говорила, что она называла своего отца кудрявым, потому что у него на голове не было ни волоска. Как бы то ни было, Керли был блестящим инженером и изобретателем, и он придумал блестящие идеи для мощных двигателей внутреннего сгорания. Он запатентовал свои разработки, но у него не было денег, чтобы разработать их и запустить в производство. Но у немецкого промышленника были деньги. Он предложил Керли партнерство и помахал у него перед носом контрактом. Керли, будучи ученым, ничего не смыслил в контрактах и не мог позволить себе нанять адвоката, поэтому он поставил свою подпись под контрактом и, короче говоря, подписал все свои права на работу всей своей жизни и патенты. Немец уехал и сделал свое и без того огромное состояние еще больше, а бедный Кудряш умер в нищете.’

"Незачем рассказывать ей, как он умер", - подумал Леон. Вышиб ему мозги из дробовика, Еве пришлось счищать пятна крови со стены.

‘Твоей матери было тогда шестнадцать лет, и она осталась совсем одна, без гроша в кармане, и некому было за ней присматривать, – сказал он.

‘О, но это же ужасно!- воскликнула Шафран. - Почему немец не позаботился о ней? Он так много заработал на изобретениях Керли. Он мог себе это позволить.’

‘Конечно, мог, но у него было самое жестокое, подлое и жестокое сердце из всех, кого я когда-либо встречал.’

‘Вы с ним встречались? Как же так?’

- Подожди, дорогая. Все в свое время ... теперь юная Ева должна была найти какой-то способ прокормить себя, поэтому она пошла работать фабричной девушкой на соседнюю мельницу. Но однажды на пороге ее дома появилась женщина по имени миссис Райан, которая сказала, что знала мать Евы, слышала о трагических событиях последних нескольких лет и хотела бы ей помочь. Ева переехала жить в Лондон, в дом миссис Райан. Миссис Райан твердо верила в величие Британской империи. Она без конца говорила о том, каким благословением для мира была Империя и какой привилегией было служить ей, если кто-то когда-либо был призван к этому. И Ева согласилась, потому что внезапно стала наслаждаться всеми преимуществами жизни в столице империи. У нее была своя комната, прекрасно обставленная, нарядная одежда, учитель этикета, мастер верховой езды и собственная лошадь – кобылка по кличке Гиперион. В общем, вскоре она стала очень приличной молодой леди. Она также брала уроки немецкого языка. Это было единственное, на чем настаивала Миссис Райан, – ежедневные уроки немецкого языка.

‘Но вот чего твоя мать не знала, так это того, что ее обучали. Видите ли, существует множество способов, с помощью которых шпионская сеть может получить секретную информацию. Она может проникать во вражеские организации со своими агентами, действующими под прикрытием. Он может подкупить, убедить или шантажировать вражеский персонал, чтобы предать свое собственное дело. Он может бить или пытать вражеских пленников. Или же он может воспользоваться неудержимым желанием мужского пола произвести впечатление, соблазнить и покорить самку вида, особенно если она очень, очень красива.

- Ева, конечно, была несравненно прекрасна. Кроме того, она была очень умна – не забывай, она могла бы поступить в университет. И наконец, она горела желанием отомстить за отца и исправить то зло, которое ему причинили. Все это делало ее чрезвычайно полезной для Секретной разведывательной службы. К этому времени политические ветры изменились. Немцы не скрывали своего желания бросить вызов англичанам и завладеть мантией величайшей мировой державы. Вооруженные силы Германии росли огромными темпами, как и ее военная промышленность, частью которой владел тот самый человек, который украл чертежи Керли Барри. Итак, Еве Барри дали новую личность. Она стала надменной немецкой аристократкой Евой фон Веллберг. Ее представили человеку, который погубил ее отца и ... - Леон сделал паузу, взял себя в руки, глубоко вздохнул и сказал: - и она стала его любовницей.’

Шафран ничего не могла с собой поделать. - Значит, она была шлюхой! - она всхлипнула. - Эта ужасная женщина была права.’

Бабушка взяла ее на руки. - Нет, дорогая, она не была ... это совсем не то, что говорит твой отец. Иногда нам, женщинам, приходится делать очень трудный выбор. Мы делаем то, что должны, чтобы выжить, как это делали мои сестры, когда они были пленниками Махди после падения Хартума. Или мы делаем то, что требует от нас наша страна. Мы не можем сражаться кулаками или оружием, как это делают мужчины, так что...

- Значит, мы станем проститутками?’

‘Этого вполне достаточно! - Рявкнул Леон. ‘Я не позволю тебе так говорить о своей матери. Она сделала то, что, как она знала, было гнилым, потому что это должно было быть сделано. Посмотри на меня ... посмотри на меня, девочка!’

Шафран подняла голову от бабушкиных объятий и снова посмотрела на отца.

‘Я убил больше людей, служа своей стране, чем мне хотелось бы думать, - сказал Леон. - Убил их вот этими руками. Я оставил их оплакивать своих матерей, обескровливая их жизни в грязи. Так что если твоя мать проститутка, то я убийца, причем массовый убийца. Но я знаю, что поступил правильно, служа своему королю, отстаивая свободу и порядочность, как поступила и моя дорогая Ева. И как у какой-то дешевенькой бродяжки вроде Амелии Кори-Портер хватает наглости бросать злобные обвинения в адрес твоей матери, у которой в мизинце было больше доброты и порядочности, чем у этой женщины во всем ее обрюзгшем теле, - это совершенно выше моего понимания.’

С минуту никто ничего не говорил. Шафран посмотрела на отца, пытаясь осмыслить услышанное. Там было так много всего, что нужно было принять. И она никогда не слышала ничего подобного тому, как он говорил сейчас, с такой необузданной страстью. Ее дыхание успокоилось, и слезы перестали течь. - Вот ... - сказал Леон, доставая из нагрудного кармана шелковый носовой платок и протягивая его ей. Она вытерла им глаза и нос и вернула его обратно. Она фыркнула, храбро улыбнулась ему и сказала: "По крайней мере, теперь я знаю, что купить тебе на Рождество.’

‘У человека никогда не бывает слишком много носовых платков, - согласился Леон.

- Могу я спросить, чем закончилась история Евы и таинственного немца?- спросила бабушка.

- Они вдвоем отправились на сафари в Восточную Африку всего за несколько месяцев до войны. Я был их проводником. Мы с Евой влюбились друг в друга. Когда сафари закончилось, ей пришлось вернуться в Германию, и мы оба боялись, что это конец для нас. Но затем разразилась война, и немцы задумали объединиться со старыми бурскими повстанцами в Южной Африке и восстать против британского господства. Повстанцы нуждались в оружии и деньгах, чтобы платить войскам. Только у немецкого промышленника Евы было средство доставить груз к ним гораздо быстрее, чем любое обычное транспортное средство – могучий воздушный корабль, даже больше Цеппелина, называемый Ассегай. Он настоял на том, чтобы командовать экспедицией и взять с собой свою любовницу, не подозревая, что она шпионит для врага и предупредила нас о своем плане. Я перехватил Ассегая. У меня не было средств сбить его, поэтому я бросил рыболовные сети на его двигатели, запутал пропеллеры и искалечил его таким образом.’

- Но мама была на борту! - Воскликнула Шафран.

‘Она не должна была бояться. Я увидел ее как раз в тот момент, когда начал атаку.’

‘И ты все равно пошел вперед?’

‘Да, конечно. У меня не было выбора. Это был мой долг. Мы оба это понимали.’

‘Но мама выжила ... как?’

- Спасибо тому единственному порядочному поступку, который сделал этот проклятый немец. Он пристегнул к ней парашютную сбрую и сбросил с дирижабля.’

- Он умер на своем воздушном корабле?’

Леон на мгновение задумался. Должен ли я сказать ей? Зачем делать все еще хуже? Но как я могу позволить Еве быть единственной, кто несет хоть какую-то вину?

- Нет, - сказал он. - У него тоже был парашют. Он зацепился за какие-то деревья, как раз перед тем, как он приземлился. Мама нашла его висящим там, беспомощно извивающимся, как рыба на леске, но у нее не хватило духу хладнокровно убить его. Некоторые из его людей подошли и схватили ее. Он уже собирался предать ее ужасной, мучительной смерти, когда я появился на сцене.’

- Ты ... - Шафран не смогла закончить фразу.

‘Да, девочка, я так и сделал. Я прострелил этому ублюдку грудь и с тех пор ни секунды не испытывал угрызений совести. Он это заслужил. И пока он изжаривается в аду, он должен считать, что ему повезло, что я добрался до него раньше Маниоро, иначе его смерть была бы намного более долгой, мучительной и бесконечно мучительной.’

- Ах, Леон, как ты похож на своего отца ... - вздохнула бабушка. ‘Ему бы очень понравилась эта история, и он прекрасно понял бы ее - и твою роль, и роль Евы, но скажи мне, сколько денег перевозил этот дирижабль?’

- Приблизительно пять миллионов немецких марок, в золотых монетах.’

‘Сколько это будет в фунтах стерлингов?’

- Чуть меньше двух миллионов.’

‘И это было когда-нибудь извлечено?’

‘Да.’

- Кем?’

Леон ничего не ответил.

- А-а-а ... - протянула мать, сложила один и один и получила два миллиона.

- О ... - сказала Шафран, внезапно поняв, почему она живет в таком великолепном поместье. Потом ее брови нахмурились, когда ее осенила мысль, и она сказала:’- Папа?

- Да?’

‘Ты так и не сказали нам, как звали этого немца.’

- Леон помолчал, подумал немного, а потом сказал: - Я не думаю, что сейчас есть причина не говорить вам, особенно после того, как вы услышали все остальное ... хорошо, тогда его звали фон Меербах. Граф Отто фон Меербах, если быть точным.’

За три дня до Рождества, когда все они сидели за завтраком, один из слуг принес Леону телеграмму, присланную ему директрисой Родина. Она гласила:

ПРИЯТНО СООБЩИТЬ РЕЗУЛЬТАТЫ ЭКЗАМЕНА ШАФРАН. ЧЕТЫРЕ ЗАЧЕТА, ШЕСТЬ ОТЛИЧИЙ (INC DOMSCI FUNNIEST). ВЕЛИКОЛЕПНО.

- «Молодец, блестящая девушка, молодец!» - ликовал он, протягивая руку, чтобы сжать ее. ‘Я очень горжусь тобой. Он откинулся на спинку стула и снова озадаченно посмотрел на листок бумаги, который держал в руке. ‘Есть только одна вещь, которую я не совсем понимаю. Что же такое”Домски"? И что в этом такого смешного?’

Теперь настала очередь Шафран удивляться. - Понятия не имею, папа. Можно мне взглянуть?’

Леон передал телеграмму дочери и увидел, как ее хмурое сосредоточенное лицо сменилось широко раскрытыми от ужаса глазами.- И тут же последовали беспомощные приступы хихиканья.

‘Простите, - сказал он, - но не мог бы кто-нибудь объяснить мне, что происходит?’

- Ой, Папочка, не надо так волноваться! Шафран рассмеялась. - D-O-M-S-C-I сокращенно от “отечественная наука”. Мисс Лоуренс знает, что я его ненавидела. Так что забавно, что в итоге у меня получилось совсем неплохо.’

‘У тебя получилось гораздо лучше, чем “совсем неплохо”. Я бы отдал все свои зубы, чтобы хоть в чем-то отличиться.’

- Ты мог бы получить любой результат по любому предмету, дорогой мальчик, если бы тоже захотел поработать, - заметила бабушка. - С твоим мозгом никогда не было ничего плохого, просто ты хотел им пользоваться.’

‘Я был праздным молодым нищим, не так ли?- Признался Леон. - ‘Итак, теперь, когда вы получили эти замечательные результаты экзаменов, что вы собираетесь с ними делать? Наверное, снова в Родин, в шестой класс?’

‘Хм ... да ... в некотором роде ... - загадочно произнесла Шафран.

‘Что значит”в некотором смысле"?- Спросил Леон.

‘Ну, я действительно хочу пойти в Родин в шестом классе ... но я хочу пойти в Родин в Англии. Шафран видела, что ее отец собирается что-то сказать, но продолжала говорить, решив не дать ему вставить ни слова, пока она не изложит свою точку зрения, особенно с учетом того, что ее первый гамбит был тщательно рассчитан, чтобы сделать почти невозможным для ее отца отказать ей. - Дело в том, - сказала она, - что я много думала о том, чем хочу заниматься, и мне было так грустно, когда ты рассказал мне о маме, которая никогда не училась в университете, хотя и была достаточно умна. Ужасно, что у нее никогда не было возможности показать, на что она способна, будучи студенткой. Поэтому я думаю, что очень важно, чтобы я максимально использовала свои способности и возможности.’

- Я согласен, - сказал Леон, хотя в его голосе слышалась неуверенность, выдававшая его сильное чувство, что его умная маленькая девочка расставляет очень большую ловушку, в которую, как она ожидала, он попадет.

‘Так вот, я разговаривала с некоторыми учительницами в Редине, и они рассказывали мне о своей сестринской школе в Англии. По-видимому, она чрезвычайно сильна в учебе, даже больше, чем в Йобурге, и она отправляет тонны девушек в университеты, включая Оксфорд и Кембридж.’

‘Ты не поедешь в Оксфорд!- Рявкнул Леон, внезапно поняв, почему она его обманывает. - Это гнездо трусов, предателей и красных. Я категорически запрещаю это!’

Шафран внутренне застонала. Она не забыла письмо отца по этому поводу, но надеялась, что хоть раз в жизни он немного смягчит свое мнение. - Ради бога, папочка, все, кто голосовал на этих дурацких дебатах, должно быть, уже уехали из Оксфорда. Все, что меня волнует, это то, что это один из величайших университетов в мире.’

- Тогда иди в один из других величайших университетов.’

Оксфорд - единственный, где есть курс, который я хочу пройти.’

‘Что же это такое - размахивать белым флагом?’

- О, ради бога, Леон, не будь таким смешным, - сказала бабушка. - Что за глупые мысли пришли тебе в голову?’

- В них нет ничего глупого, мама. Вы должны прекрасно знать, что Оксфордский Союз проголосовал за то, чтобы его члены никогда, ни при каких обстоятельствах не сражались за своего короля и свою страну. Мне очень жаль, но это просто неприемлемо. Слишком много прекрасных молодых людей погибло, сражаясь за нашу свободу, включая моих чертовски хороших друзей. Это просто оскорбление их жертвы для следующего поколения, чтобы превратиться в кучу кровавых конси.’

- Так ли это?- Спросила бабушка. ‘Мне казалось, что отказ от войны по соображениям совести был единственным достойным, моральным ответом на ее ужас. Ты забываешь, мой дорогой, что я выросла на войне. Я видела, как она разрушила дом моего детства. Она забрала моего отца и, косвенно, мою старшую сестру. Когда я стала матерью, это превратило моего второго сына из доброго, любящего, восхитительного мальчика в горького и извращенного мужчину. Я уверена, что если, не дай бог, когда-нибудь наступит время, когда Британская Империя будет нуждаться в защите от очередной варварской Орды, молодые люди Англии сделают свое дело, как они всегда делали. Но пока пусть они встанут на защиту мира. Нет на свете женщины, которая не аплодировала бы им за это.’

Шафран переводила взгляд с отца на бабушку, а потом снова на отца, как зритель на теннисном матче, наблюдающий за тем, как мяч летит с одного конца на другой. Леон глубоко вздохнул, взял себя в руки и сказал: - Послушай, Ма, я знаю, как отвратительна война. Это было достаточно плохо, чтобы обойти Восточную Африку после фон Леттова. Одному Богу известно, насколько хуже было беднягам в окопах. И да, ужасно видеть, что стало с Фрэнком. Но сейчас молодым людям просто не пристало поворачиваться спиной и говорить: “Это не для меня.- Это заставляет нас, ветеранов, задуматься, для чего все это было нужно.’

- Это было ради свободы вести дебаты, выступать с обеих сторон и голосовать за результат, мой дорогой, - сказала бабушка гораздо более мягким, более успокаивающим тоном. ‘Вы сражались, чтобы эти молодые люди могли сказать свое слово. И вы также боролись за то, чтобы ваша дочь смогла найти свой собственный путь в этом мире. Итак, Шафран, расскажи нам, почему ты хочешь поступить в Оксфорд и почему твоему отцу, несомненно, придется заплатить приличную сумму, чтобы ты смогла это сделать.’

- Ну, у папы есть его поместье и все его деловые интересы, и в конце концов ему понадобится кто-то другой, чтобы управлять ими, а у него нет сына, так что ... ну, я просто подумала, что должна быть готова, если мне когда-нибудь придется это сделать. А в Оксфорде есть курс под названием Ф. П. Э, который расшифровывается как философия, политика и экономика, что, я думаю, было бы ужасно интересно, а также действительно полезно.’

‘Учитывая тот факт, что деловые интересы твоего отца простираются теперь от золотых и алмазных рудников Южной Африки до нефтяных месторождений Месопотамии, понимание экономики действительно будет иметь важное значение, - сказала бабушка. ‘А поскольку его имущество в Абиссинии, полученное его отцом от самого императора, когда мы только поженились, теперь находится под угрозой из-за этого ужасного маленького человека, синьора Муссолини, я бы сказала, что вам тоже может понадобиться знание политики. Изучение философии должно сделать тебя более логичным и даже более нравственным мыслителем. Молодец, Шафран. Это первоклассная идея.’

- Спасибо, бабушка. Но папа ... Неужели все эти вещи принадлежат тебе?’

‘Да, у меня есть акции семейной фирмы, которая имеет такие интересы.’

‘Я и понятия не имела, что их ... так много. Я просто подумала, что это поместье и ... на самом деле я не уверена, что еще я думала, что там было.’

‘Именно это я и надеялся услышать от тебя, Саффи. Я не хотел, чтобы ты росла избалованной маленькой богатой девочкой, которая думает только о деньгах и о том, как их потратить. Это не то, чем должна быть жизнь.’

- Я вообще не думаю, что деньги имеют значение, папа.

- Ну, это важно, когда у тебя их нет, поверь мне. Но я знаю, что ты имеешь в виду, моя дорогая, и мне очень приятно, что ты так думаешь. А теперь, Ма, ты, очевидно, одобряешь план Шафран поступить в Оксфорд, хотя я думаю, что попасть туда очень трудно, так что мы не можем принимать это как должное. Что ты думаешь о том, чтобы она сначала пошла в школу в Англии?’

Бабушка улыбнулась - "Ну, я хорошо разговариваю, так как я сама отказалась от возможности поехать туда.. Имейте в виду, я была отчаянно влюблена, а мой мужчина был в Африке, так что это было совсем другое дело. Ты ведь не собираешься втайне выйти замуж за более старшего любовника, Саффи?’

- Нет, бабушка, абсолютно нет! Шафран рассмеялась.

‘Так же хорошо. Просто чудо, что мой брак оказался таким удачным. Но, отвечая на твой вопрос, Леон, я думаю, что это прекрасная идея. Независимо от того, хороши деньги или нет, Шафран унаследует их ужасно много, а также социальное положение, которое приходит с этим. Ей нужно научиться вести себя как британская аристократка, а не как африканский сорванец.’

- Послушайте, Ма, это довольно грубо!- Возразил Леон. ‘Она очень милая девушка.’

‘Конечно, это так. Но в этот самый момент она была бы так же неуместна и плохо экипирована на шикарной вечеринке в Мейфэре, как лондонская дебютантка, если бы вы подобрали ее и бросили посреди Африканского буша.’

‘Я бы предпочла быть в буше ... - вздохнула Шафран.

‘Я в этом не сомневаюсь и не сомневаюсь, что ты справишься без малейших проблем. Но тебе также нужно узнать о якобы цивилизованном мире, потому что это все равно что джунгли. Хищники – как самцы, так и самки - имеют такие же острые когти, как у льва или гепарда, и такой же голодный аппетит.’

‘Это звучит ужасно. Я не уверена, что хочу идти сейчас.’

‘Да, это так. Жизнь в таком городе, как Лондон, Париж или даже Каир, может быть удивительно возбуждающей, захватывающей, увлекательной ... О, моя дорогая, что бы я отдала, чтобы быть такой же молодой и красивой, как ты. У твоих ног будет весь мир, и это будет самое чудесное чувство в мире. Ты просто должна знать правила игры. И ты никогда не узнаешь их, живя здесь в глуши.

‘Я просто хочу уйти подальше от таких ужасных старух, как Амелия Кори-Портер. Я ненавижу то, как здесь все знают друг друга, суют нос в чужие дела, распространяют отвратительную ложь о других людях.’

- Я боюсь, что ты найдешь таких женщин, куда бы ты ни пошла, - сказала бабушка. ‘И людей, которые являются полнейшими мерзавцами и негодяями. Но в большом городе все по-другому. У тебя больше места, чтобы быть самой собой. Никто не может наблюдать за тобой так пристально, как в небольшом сообществе.’

- Тогда я действительно хочу пойти ... пожалуйста, Папочка, ты не мог бы сказать, что я могу?’

‘Ну, - задумчиво произнес Леон, и Шафран просияла от радости, потому что с этого момента поняла, что он не скажет "Нет".’

‘Если я правильно помню, британский учебный год начинается в сентябре, - продолжал Леон. ‘Значит, ты не сможешь приступить к учебе еще девять месяцев. Вопрос в том, что ты должна делать до тех пор?’

- Почему я должна ждать до сентября, чтобы вернуться в школу?- Спросила Шафран. ‘К тому времени мне будет семнадцать, а когда я уеду, мне будет девятнадцать. Это слишком много, чтобы ходить в школу. Я бы предпочла начать прямо сейчас.’

‘Но ты пропустишь семестр, так что будешь отставать от других девочек, - заметил Леон.

‘Тогда мне просто придется потрудиться и наверстать упущенное. Я бы предпочла это, чем быть старой девой класса.’

‘Никто не считает тебя старой девой, дорогая, - заметила бабушка. - ‘Но я понимаю твою точку зрения.- Она на мгновение задумалась. - Ты должен поехать с ней, Леон. А когда приедешь в Англию, останься там на несколько месяцев. Говоря как один из ваших акционеров, хотя и очень незначительный, я считаю, что пришло время Кортни Трейдинг иметь лондонский офис. Возможно, вы могли бы организовать его, пока Шафран проводит свои первые два семестра в школе, а затем вы оба могли бы путешествовать по Европе летом.’

‘Это было бы замечательно! - Шафран пришла в восторг.

‘Ну что ж, тогда решено.’

- Подождите минутку, - вмешался Леон. ‘Мы не знаем, сможет ли Шафран ходить в школу в Англии. У них может не быть места для нее. Даже если они это сделают, все должно быть организовано за пару недель. Она не может просто прийти и сказать: "Впустите меня!”’

- Мой дорогой мальчик, - сказала бабушка, - это современная эпоха. Есть телеграммы и телефоны, с помощью которых можно общаться, и самолеты, которые доставят вас через полмира в течение нескольких дней. Прояви инициативу, Леон. Свяжись с директрисой в Йобурге, попроси ее подергать за ниточки, сделай скромное пожертвование в качестве прощального подарка школе, если это поможет смазать колеса. Ты всегда был способен достичь всего, чего хотел, когда ты прикладывал к этому свой ум. Так …’

‘Я подумаю об этом, - сказал Леон.

Леон звонил, посылал телеграммы, дергал за ниточки и заказывал билеты. Ко второму января 1936 года, когда занятия в школе должны были начаться шестого числа, он и Шафран уже были в Лондоне. Но после нескольких дней, проведенных в Лондоне, Шафран задумалась, правильно ли она поступила, приехав в Англию. Погода стояла холодная, сырая и серая. Тротуары были покрыты полу-расплавленной жижей и грязью. Они могли видеть Грин-Парк из окна своего отеля, но, глядя на монохромные тона мертвой травы, голых деревьев и пешеходных дорожек, Шафран простонала:’‘По-моему, это больше похоже на Грей-парк.’

Солнце, казалось, никогда не светило днем, и густой, удушливый туман, тяжелый от запаха автомобильных паров и угольных пожаров, опускался ночью, делая невозможным видеть больше, чем на несколько футов в темноте. Грязный воздух, казалось, просачивался в здания, так что все величественные памятники, к которым покорно водил ее отец, от Букингемского дворца до Вестминстерского аббатства и Собора Святого Павла, все большие универмаги, все правительственные учреждения на Уайтхолле были окрашены в оттенки от голубиного серого до черноты такой глубокой и грязной, что казалось, будто они высечены из угля, а не построены из кирпича или камня. Серость отражалась в тусклой одежде людей, бледности их лиц и безвкусной пище, которую они ели. Даже последние несколько рождественских украшений, все еще висевших в витринах магазинов или развешанных по улицам, казалось, были лишены всех своих праздничных красок. И хотя поначалу Шафран была ошеломлена размерами Йоханнесбурга, Лондон был совсем другого масштаба.

Въезжая в центр города с аэродрома Кройдон, они проезжали милю за милей мимо одинаковых улиц с террасами домов и одного центра города за другим: каждая из них была окружена станцией метро; каждая со своим муниципальным зданием, библиотекой, банями, магазинами, пабами и ресторанами; каждая с улицами, более многолюдными, чем когда-либо видела Шафран, и каждая была лишь одним из мириадов отдельных пригородов огромного, раскинувшегося города.

Леон изо всех сил старался показать дочери все самое лучшее, что мог предложить центр империи. Он заказал номер люкс в отеле "Ритц", который был восхитительно снисходителен, со спальней для каждого из них, огромными кроватями с матрасами, достаточно толстыми и удобными для самой суетливой принцессы, и ванной комнатой, которая сияла отражениями от полированных мраморных стен и пола и сверкающим хромом ванн и кранов. Он повел ее в лондонский "Палладиум", чтобы посмотреть на Crazy Gang, и хотя она не имела ни малейшего представления, кто все эти исполнители и почему публика с таким восторгом и очевидной фамильярностью ловила их фразы, все же она была захвачена атмосферой и вскоре смеялась и хлопала вместе со всеми. Леон также открыл для себя прелести чайных "Лайонз корнер Хаус", которые, казалось, были на половине улиц центрального Лондона. ‘Здесь умеют заваривать настоящий чай, - одобрительно сказал он. - Хороший и крепкий, в простой чашке, напоминает мне армию. Но даже при этом, хотя и Шафран, и Леон изо всех сил старались не падать духом, у обоих в голове вертелась одна и та же мысль: как бы мне хотелось вернуться в Кению.

Но они оба зашли слишком далеко, чтобы изменить свое мнение сейчас, даже если это было что-то, что когда-либо легко приходило к ним обоим. Поэтому они должны были сделать все возможное. Леон снова отправился вместе с Шафран в очередную экспедицию, чтобы купить еще школьную форму и снаряжение, и, спросив у швейцара "Ритца", где можно купить такие вещи в Лондоне, был направлен к Дэниелу Нилу, ведущему светилу в области школьного снаряжения, чей главный магазин находился на Портман-сквер, к северу от Оксфорд-стрит.

- Боже мой, какой огромный!-Сказала Шафран, когда они вышли из такси и оказались перед тремя зеркальными окнами, каждое из которых было шириной с типичный лондонский таунхаус и украшено манекенами безупречно одетых школьников. Магазин занимал первый и второй этажи вдоль половины массивного современного особняка, занимавшего большую часть одной стороны площади.

‘Ну, я думаю, мы можем предположить, что там будет все, что тебе нужно, - сказал Леон, который стремился купить максимальное количество необходимых вещей в минимальном количестве магазинов и за наименьшее возможное время. - Ну же, давай выясним.’

Они вошли и остановились как вкопанные, оглядываясь по сторонам и пытаясь сообразить, где можно найти все, что им нужно. На другом конце зала они увидели женщину в элегантном черном платье. Она стояла к ним спиной, но явно давала указания одному из продавцов.

- Это билет, кто-то из начальства, - сказал Леон и направился к ней. К этому времени женщина уже отправила своего подчиненного восвояси, но, будучи явно из тех перфекционистов, которые замечают малейшую оплошность и чувствуют себя обязанными исправить ее, склонилась над столом, внося частичные коррективы в дисплей джемперов.

- Простите, Мисс, - сказал Леон. ‘Нам с дочерью нужна помощь.’

Женщина выпрямилась и повернулась к ним лицом. На ее лице появилось озадаченное выражение-выражение человека, который только что видел что-то или кого-то в совершенно незнакомом контексте, но знает, что они знакомы, но не может понять, как именно.

Такое же недоумение, переходящее теперь во взаимное смущение, когда оба взрослых человека оказались в одинаковом положении, охватило Леона, и какое-то мгновение он и женщина просто смотрели друг на друга, не зная, что сказать.

И тут Шафран поняла, кто эта женщина.

Мисс Халфенни! Это я, Шафран Кортни ... из Йобурга. Я была в Родине.’

Лицо управляющей тут же осветилось теплой, обаятельной улыбкой. - Ну конечно! Я знаю, я помню тебя ... и твоего отца тоже.’

- Леон Кортни, - сказал он, протягивая руку. ‘Не думаю, что нас когда-либо представляли друг другу по-настоящему.’

- Гарриет Халфпенни ... - она нахмурилась. - Хм ... не знаю, стоит ли мне так близко знакомиться с клиентами, но я действительно очень рад снова видеть вас обоих. Могу я спросить, что привело вас сюда?’

‘То же самое, что привело нас в последний магазин, где мы вас видели: школьная форма для Шафран.’

- Могу я спросить, какая именно школа?’

‘Та самая, Родин, - сказала Шафран. - Только вот эта - в Англии.’

‘Хорошо, тогда вам понадобится синий блейзер, голубые юбки, белые рубашки и галстук в полоску в соответствии с цветами вашего дома.’

‘Я не знаю, в каком доме буду жить. Все произошло так неожиданно, - сказала Шафран.

- Ничего страшного, я уверена, что ты найдешь подходящее в самой школе. Вам также понадобятся туфли, чулки, спортивные наборы, конечно, а также ночные рубашки. У нас есть только ограниченный ассортимент, я боюсь, я предлагаю Selfridges или John Lewis, если вы хотите более широкий выбор, а также для халатов и нижнего белья.’

- О Господи ... - простонал Леон.

Мисс Хафпенни посмотрела на Леона, затем перевела взгляд на Шафран, которая слегка пожала плечами, как бы говоря: "Нет, мы по-прежнему только вдвоем.’

- Вы хотите, чтобы я обо всем позаботилась, мистер Кортни?- Спросила Мисс Халфпенни. - Насколько я помню, мы с Шафран неплохо справлялись сами.’

Леон хотел было согласиться, но потом передумал. - Вообще-то я, пожалуй, пойду с вами. Когда я думаю обо всех опасностях, с которыми мне пришлось столкнуться, как мужчине, мне кажется некоторой слабостью убежать от небольшого шопинга.’

- Хорошо сказано, сэр! - Сказала мисс Халфпенни, слегка хлопнув в ладоши. Леон, казалось, был в восторге от комплимента, а Шафран, наблюдая за тем, как они ухмылялись друг другу, внезапно поняла, что ее школьная форма была очень далека от того, чтобы быть самой важной вещью в их походе по магазинам.

Она подумала о том, как старательно ее отец одевался и выглядел ухоженным в те дни, когда они посещали школьный магазин в Йоханнесбурге, и о своем разочаровании, когда ему сказали, что Мисс Халфпенни вынуждена была вернуться в Англию. Она подумала обо всех женщинах, которые говорили ей, что они будут ее подругами, но Мисс Халфпенни уже стала моей подругой. Она мне очень нравится, потому что я знаю, какая она милая.

Пока они ходили по магазину, Шафран делала все возможное, чтобы вовлечь отца в разговоры с Мисс Хафпенни, и радовалась, когда он говорил что-нибудь такое, что заставляло ее смеяться или говорить: "Совершенно верно, мистер Кортни.- Шафран вдруг поняла, что видит в своем отце совершенно новую сторону. С Мисс Хафпенни он чувствовал себя непринужденно, был более готов посмеяться над собой и даже кокетничал, что было очень мило, потому что он явно не сознавал, что делает это. Она делает его счастливым, подумала Шафран. И потом, что скажут люди, если Леон Кортни женится на продавщице? И потом, кого волнует, что думают другие? Она ему подходит, вот и все, что имеет значение. В любом случае она не продавщица, а менеджер. А папа все равно терпеть не может снобов, вот и все.

К тому времени, когда Мисс Халфпенни обзванивала в кассе все новые наряды Шафран, а разношерстные подчиненные укладывали их в дорожные сумки, Шафран решила, что ее работа заключается в том, чтобы держать двух взрослых как можно ближе друг к другу, пока они оба не поймут, что для них лучше. Она как раз обдумывала, как это сделать, когда Мисс Халфпенни сказала: Если вы не хотите, чтобы вас беспокоили, я могу отправить их туда, где вы остановились.’

- Спасибо, - сказал Леон. ‘Мы находимся в ...

- О, не волнуйся, Папочка, я уверена, что мы справимся, - перебила его Шафран, чувствуя абсолютную уверенность в том, что если Мисс Халфпенни узнает, что они остановились в "Ритце", она сразу же почувствует, что они намного выше ее положения, и откажется от всякой мысли о романтике.

- Ну что ж, дорогая, если ты не против сама тащить пару сумок.’

‘Вовсе нет, - ответила Шафран и затем, чувствуя, что требуется решительное и целенаправленное действие, спросила: - Не хотите ли выпить с нами чаю, когда закончите работу, Мисс Халфпенни? Нам было бы так приятно поговорить с кем-то еще, кто знает Африку. А папа развил в себе абсолютную страсть к Lyon’s Corner Houses’

‘Совершенно с вами согласна, это замечательные заведения, - сказала Мисс Халфпенни. ‘Но я не освобожусь раньше пяти, и я уверена, что у вас есть дела поважнее, чем пить со мной чай.’

Леон ничего не ответил. Шафран, стоявшая рядом с ним, с прилавком между ними и Мисс Хафпенни, изо всех сил пнула его по лодыжкам, словно подгоняя лошадь.

- Чепуха!- сказал он, благородно сопротивляясь искушению дать дочери пинка в ответ. ‘Я не могу придумать ничего более приятного.’

Мисс Халфпенни обдумала приглашение. - Вам удобно на Пикадилли-Серкус?- спросила она.

‘Абсолютно. Это недалеко от нашего отеля.’

‘Ну что ж, хорошо, - сказала мисс Халфпенни, снова обретая свой обычный деловой вид. ‘Вы знаете "Трокадеро" на Пикадилли-Серкус? Он имеет великолепный вход, с большими колоннами и фронтоном над ним, как в греческом храме. Это настоящая достопримечательность для туристов. И он даже управляется Лайоном, как и угловые дома, так что чай должен быть вам по вкусу.’

‘В таком случае мы с Шафран встретимся в половине шестого у великолепного входа. Как это звучит?’

‘Как самое потрясающее развлечение, - сказала Гарриет Халфпенни.

Добро пожаловать в "Трок", - сказала Мисс Халфпенни, встретив Леона и Шафран.

‘Вы хорошо выглядите, - сказал Леон.

‘Спасибо.’

‘Мне нравятся ваши волосы, Мисс Халфпенни, - сказала Шафран. - Внизу так красиво смотрится.’

Она сразу заметила, что Мисс Халфпенни распустила волосы, которые теперь падали темно-рыжими волнами вокруг ее овального лица. Она также нанесла тушь и подводку вокруг своих карих глаз и подкрасила губы и щеки. Шафран была в восторге. Ты хочешь хорошо выглядеть для него. И ты действительно это делаешь!

‘А, так вот в чем дело. Я знал, что что-то изменилось, - сказал Леон. ‘Ну, во всяком случае, это очень мило. Теперь, кажется, здесь есть куча разных комнат, в которые можно пойти. Что вы предлагаете?’

- Это зависит от того, - сказала Мисс Халфпенни, - любишь ли ты музыку и танцы, Шафран?’

‘О да, но я совершенно не умею танцевать. Я никогда по-настоящему не училась этому.’

- Тогда тебе пора учиться. Следуйте за мной.’

Интерьер "Трокадеро" напоминал скорее большой оперный театр, чем чайную. Величественная, покрытая красным ковром лестница, украшенная фресками, изображающими легенду о короле Артуре и его рыцарях Круглого стола, поднималась через центр здания, огибая бронзовую статую классической богини, которая держала свет, похожий на пылающий факел. Пальмовые листья росли из горшков и урн у подножия лестницы и на площадке второго этажа. Там был великолепный бар с вывеской у входа, гласившей: "Только для джентльменов".

‘Мне очень хочется туда попасть, - шепнула Шафран Мисс Халфпенни, когда они проходили мимо.

‘Не думаю, что мы много потеряли, - ответила она.

Шафран услышала, как где-то в здании играет джаз-оркестр. Музыка становилась все громче по мере того, как они приближались, а затем они вошли в большую гостиную. Маленькие круглые обеденные столики, переполненные людьми, теснились на полу, и единственное свободное место было отведено для блестящего деревянного танцпола. Шафран подняла глаза и увидела оркестр, сидящий на балконе, который шел прямо по комнате, с большим количеством столов, с которых посетители могли смотреть на сцену внизу.

- Пойдем туда!- сказала она, указывая на балкон.

- Извините, - сказал Леон и отправился на поиски метрдотеля.

- Итак ... это Эмпайр-Холл, - сказала Мисс Халфпенни Шафран. ‘Что ты думаешь?’

- Это потрясающе! Я так рада, что вы это предложили.’

- А! Я думаю, что мы можем быть в деле. Твой отец зовет нас.’

И действительно, Леон махал им через весь зал. Он стоял рядом с толстым усатым мужчиной в черной униформе.

- Ах, Кози Белль синьорина!- воскликнул метрдотель. - Синьор, вы не сказали мне, что ваша жена и дочь так красивы.’

- Ну ... - начал Леон, но тут же осекся и вместо этого сказал: - Они довольно милые, правда?’

Молодец, папочка! - Подумала Шафран, поднимаясь вслед за метрдотелем по лестнице.

‘Одну минутку, - сказал он, когда они вышли на балкон. Он щелкнул пальцами, как по волшебству подзывая двух официантов. Затем он отдал распоряжения в потоке слов и жестов, и в результате очередного акта колдовства пространство появилось там, где его не было, и мгновенно было заполнено столом, прямо у балюстрады, покрытым хрустящей белой скатертью, полированными столовыми приборами и сверкающими бокалами.

- Не желает ли синьор чего-нибудь выпить?- спросил метрдотель, когда все расселись.

Леон посмотрел на часы. - Хм ... почти шесть часов. Уже слишком поздно для чая, тебе не кажется? Бутылка шампанского будет очень кстати.’

На подставке рядом со столом появилось ведерко со льдом, вскоре за ним последовал официант, который ловко откупорил пробку, налил шампанского всем троим – Шафран была в восторге от того, что ее отец не остановил официанта, когда тот наполнял ее бокал, – а затем поставил бутылку в ведерко.

- Ваше здоровье!- сказал Леон, поднимая бокал. - За Африку ... и Лондон ... и за вас, Мисс Халфпенни. Где бы мы были без вас?’

‘Где-нибудь, где не так красиво, - сказала Шафран, поднимая бокал.

Разговор не прерывался ни на секунду, пока они наслаждались выпивкой. - Думаю, пришло время научить тебя нескольким танцевальным па, Шафран.’

- Что? На глазах у всех этих людей?’

- "Давай," сказал Леон. 'Попробуй.'

- Обещай, что не будешь смеяться, если я безнадежна.’

‘Я обещаю. Я останусь здесь и буду наблюдать за вами издалека.’

Обе женщины спустились на танцпол, где с полдюжины пар танцевали под вальс, который играл оркестр.

‘Я буду мужчиной, - сказала Мисс Халфпенни. - Итак, начни с того, что вложи свою правую руку в мою левую ... хорошо. Затем положи левую руку на мое правое плечо ... отлично. Теперь просто смотри на мои ноги и старайся следовать за ними своими, как если бы ты смотрела в зеркало. Поехали!’

Они пошли по полу, и уже через несколько шагов ноги Шафран безнадежно запутались, а пальцы ног Мисс Халфпенни болели оттого, что на них наступали.

‘Я никогда не научусь этому!- Запротестовала Шафран.

‘Да, так и будет. А теперь попробуй еще раз.’

К шестой попытке Шафран освоила основной шаг. К концу второй песни она двигалась почти грациозно. Когда песня закончилась, она посмотрела на балкон и увидела, что отец хлопает в ладоши. Он сделал ей маленький поклон, как сигнал его утверждения. Затем, когда музыка заиграла снова, она увидела, как он встал из-за стола и направился по балкону к лестнице. Мисс Халфпенни тоже его видела. Они подошли к краю танцпола и подождали, пока Леон присоединится к ним.

Он появился через несколько минут. - Молодец, Шафран, ты очень быстро все поняла. Я впечатлен. Теперь пришло время твоему неуклюжему старому отцу попробовать. Могу я пригласить вас на следующий танец, Мисс Халфпенни?’

- Да, - ответила она. - Можете.’

Он взял ее руки, и Шафран увидела, что ее отец совсем не неуклюж и не похож на старика. Когда они ступили на танцпол и присоединились к другим парам, Леон держал Мисс Хафпенни с видом уверенного командира, и она, как заметила Шафран, ответила ему, расслабив плечи и прижавшись к нему всем телом, немного, но достаточно. Она наклонила голову так, что смотрела на него, и их глаза встретились, и Шафран сразу же уловила искру между ними, мгновенную связь.

Шафран вприпрыжку побежала наверх, едва касаясь ногами ступенек, и была так счастлива, что казалось, будто это она влюбилась. После всех этих лет ее отец наконец-то нашел кого-то. Шафран подняла глаза, словно к небу. Интересно, смотрит ли мать на них сверху вниз? Шафран знала, что если бы это было так, она тоже была бы счастлива.

Школа заказала два вагона в Брайтонском поезде, и платформа на вокзале Виктория была заполнена школьницами, а их родители прощались. Как и все остальные, Шафран уже была одета в школьную форму, поскольку школьные правила действовали с того момента, как девочки вошли в поезд. Леон дал на чай привратнику, который взял багаж Шафран на борт, затем повернулся к ней и сказал: Я надеюсь, что у тебя будет великолепный первый семестр. Просто не высовывайся, работай изо всех сил, веди себя как обычно очаровательно, и я уверен, что ты поймешь, что вписываешься в этот мир еще до того, как осознаешь это.’

‘Не волнуйся, я так и сделаю, - ответила Шафран. - И Папа ...

- Да?’

- Мне очень, очень нравится Мисс Халфпенни.’

‘Тогда мы, кажется, пришли к согласию, потому что она мне тоже нравится.’

- Я знаю. И я совсем не против.’

‘О, не так ли??- Леон усмехнулся. ‘Как это мило с твоей стороны! А теперь иди сюда и обними своего отца.’

Шафран уютно устроилась в объятиях отца, встала на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку, а затем попрощалась. Мгновение спустя она уже сидела в поезде и сразу же переключила свои мысли на школу и предстоящий семестр, почти не думая об отце, которого оставляла позади.

Ее первой проблемой было, где сесть. Каждое купе, в которое она заглядывала, казалось, было заполнено девушками, оживленно беседующими, восстанавливающими свои дружеские отношения после нескольких недель разлуки на Рождество. Наконец она подошла к одной из них, в которой была только одна девушка. Она была блондинкой, и Шафран заметила, что в то время как все остальные девушки, казалось, нашли способы сделать свою поношенную униформу немного более раскованной, некоторые даже граничили с неряшливостью, эта девушка была так же умна, как новая булавка. Шафран чувствовала себя немного неловко в своей безукоризненной униформе и прекрасно понимала, что любопытные глаза были обращены в ее сторону, а девочки перешептывались, гадая, кто же эта новенькая. Но, возможно, она не одна, после всех. Она открыла дверь купе и вошла внутрь.

- Вы не возражаете, если я сяду здесь?- сказала она, указывая на сиденье напротив того, на котором сидела блондинка.

- Вовсе нет, пожалуйста, продолжайте, - ответила девушка. Она немного нервничала, и акцент у нее был иностранный, хотя Шафран не могла понять, откуда он.

- Привет, - сказала она. - Меня зовут Шафран Кортни.’

- Добрый день, Шафран. Меня зовут Франческа фон Шендорф.’

- А, так ты немка?’

Лицо Франчески вытянулось. - Да, - вздохнула она, как будто знала, что эта информация не будет желанной.

‘Ты тоже новенькая?- Спросила шафран.

‘Нет, я уже один семестр учусь в Родине.’

‘Я только начинаю. Раньше я была в другом Родине, в Южной Африке.’

‘В Африке есть Родин?- Франческа была поражена самой идеей. ‘Я этого не знала. Так ты южноафриканка, да?’

‘Нет, я приехала из Кении. Так на что похожа школа?

- Нелегко, надо сказать, - призналась Франческа. - Учителя очень хорошие, да и обстановка замечательная, прямо у моря на высоте, как вы говорите ... клиппен?’

- Скалы?’

‘Да, конечно, утесы. Так что море очень красивое, хотя часто оно кажется серым, потому что небо тоже серое ...’

Шафран рассмеялась. - Я знаю! В Англии все серое!’

Впервые Франческа расслабилась Настолько, чтобы улыбнуться. ‘Я тоже так думаю!’

‘А как насчет других девушек?’

Улыбка Франчески превратилась в гримасу. ‘Не очень хорошо ... я имею в виду, что многие девушки очень милые. Но есть и такие, кому я не нравлюсь.’

- Неужели? А почему бы и нет?’

- Потому что я немка. Может быть, у них есть отцы, которые погибли на войне, или они думают, что все немцы - монстры, но в любом случае они дают мне понять, что я не желанный гость.’

‘По-моему, это ужасно! Для меня это звучит, как будто они просто хулиганы. Они ищут любой предлог, чтобы быть ужасными с другими девушками, поэтому они дразнят тебя за то, что ты немка.’

‘Да, может быть, это и правда. Конечно, я не могу рассказать родителям, что происходит. Они не поверят, потому что у них много друзей и родственников в Англии. Мой отец был знаком с Кайзером, и, конечно же, бабушка Кайзера была английской королевой Викторией. Моя бабушка тоже была англичанкой.’

- Какое совпадение! Моя бабушка была немкой.’

- Неужели? Ты не дразнишь меня?’

‘Нисколько. Она была матерью моей матери. Я никогда не встречалась с ней, потому что она умерла, когда моя мать была еще девочкой.’

- О, это так печально. Но твоя мать может рассказать тебе о ней, нет?’

Шафран пожала плечами. - Нет, моя мать умерла, когда мне было семь лет.’

‘О, мне так жаль.’

‘Все в порядке. Ты не должна была знать. Но расскажи мне все о своей семье. Представьте себе, что твой отец знаком с кайзером. Он ужасно большой?’

Как оказалось, так оно и было. Фон Шендорфы были старинной Баварской семьей, хотя, несмотря на все ее разговоры о дворцах и замках, Франческа создавала впечатление, что ее народ уже не так богат и могуществен, как раньше, и все чаще вынужден продавать семейные портреты, фамильные реликвии или недвижимость, чтобы свести концы с концами. Со своей стороны, Франческа была в восторге от рассказов Шафран о Лусиме и поражена, когда Шафран описала встречи с носорогами, слонами и даже львами как повседневные события.

Девочки проговорили всю дорогу до Брайтона, а потом сели в автобус, который отвез их в школу. Они стояли вместе в очереди, пока девочки проходили мимо преподавательского состава, который, как предписывал школьный обычай, выстроился в очередь, чтобы пожать руку каждой девочке в школе, а затем Франческа, которая сказала Шафран, что вся ее семья зовет ее Чесси, показала ей окрестности. Теперь обе девочки знали, что у них есть по крайней мере один человек, с которым они всегда могут сидеть рядом, и в начале любого учебного года это имело решающее значение.

***

Леон вернулся через Грин-Парк к отелю "Ритц", радуясь возможности размять ноги. Он чувствовал себя так, словно у него было много нервной энергии для работы. "Господи, я чувствую себя чертовым школьником", - подумал он про себя. Возьми себя в руки, парень!

Чуть раньше, пока Шафран укладывала вещи, он послал посыльного в магазин "Дэниел Нил" с запиской, адресованной Мисс Хафпенни, приглашая ее пообедать с ним в "Ритце". Посыльному было велено дождаться ее ответа, и он должным образом доставил его обратно в гостиницу.

"Благодарю вас за восхитительное, но довольно неожиданное приглашение", - написала Мисс Халфпенни аккуратным женским почерком. ‘Мне нужно подумать об этом. Но я пришлю вам точный ответ, как только смогу.’

Никто не появился до того, как Леон отвез Шафран к ее поезду. Мысли о том, чтобы отвезти дочь в школу, занимали его до тех пор, пока она не села в поезд, но как только они распрощались, внимание Леона, как и Шафран, переключилось на что-то другое: в данном случае на Мисс Халфпенни. Он прошел через ворота парка на Пикадилли, повернул направо и с трудом удержался, чтобы не пробежать последние несколько ярдов по улице, под арками отеля, через парадный вход и до стойки администратора.

‘Есть сообщение для мистера Кортни?- спросил он, когда добрался до места назначения, изо всех сил стараясь казаться безразличным.

Молодому человеку за конторкой пришлось напрячься, словно он копался в самых глубоких закоулках своей памяти, прежде чем он смог наконец ответить: Извините, я на минутку.’

Он отошел, чтобы посоветоваться с более старым и внушительным чиновником, сидевшим дальше по столу. Молодой человек вернулся с запиской, которую просмотрел, прежде чем сказать: "Мисс Халфпенни звонила вам, сэр. Она говорит, что будет рада принять ваше приглашение и встретится с вами за ужином в восемь.’

- Отличные новости! -сказал Леон и вложил в руку молодого человека десяти-шиллинговую банкноту.

‘Это очень великодушно с вашей стороны, сэр. И позвольте пожелать вам приятного вечера.’

Леон зашел в парикмахерскую отеля, чтобы аккуратно подстричь волосы и выбрить подбородок так гладко, как только может сделать искусная бритва. Он уже позаботился о том, чтобы его парадная рубашка и смокинг были вычищены и выглажены, и выглядел воплощением мужественной элегантности, когда спускался вниз в половине восьмого. Тот же самый сотрудник все еще сидел за столом и был только рад услужить, когда его спросили, Может ли он направить Мисс Халфпенни в Палм-корт, когда она приедет. Леон прошел вперед и занял столик в самом укромном уголке, который только смог найти, что было нелегкой задачей в бело-розово-золотистой гостиной со стеклянным потолком и зеркальными стенами, предназначенными исключительно для того, чтобы гости могли видеть и быть замеченными. Затем он заказал виски со льдом и стал ждать гостью.

Гарриет Халфпенни вышла из кэба, отдала шиллинг лакею, который открыл дверцу, и немного постояла на тротуаре, собираясь с мыслями. Она заставила себя поднять голову и войти в "Ритц" с таким видом, как будто он принадлежал ей. Первым делом она направилась в гардеробную, где оставила свое пальто, которое вдруг показалось ей до неловкости дешевым и потрепанным, хотя это была совершенно теплая и удобная одежда. Затем она отправилась в дамскую комнату и осмотрела свое отражение. Ее задержка с ответом на приглашение Леона Кортни никак не объяснялась нежеланием видеть его. Она просто не могла представить себе, как войдет в "Ритц" в платье, которое надевала на работу. В обеденный перерыв она помчалась в Селфриджес и потратила сумму денег, которая была ей не по средствам, на то, чтобы весь следующий месяц прожить на хлебе и воде, на длинное вечернее платье из зеленого шелка. Гарриет не считала себя великой соблазнительницей, но она была достаточно высокой и длинноногой, и благодаря многолетнему членству в местном нетбольном клубе ее фигура оставалась достаточно стройной. Груди у нее были аккуратные и даже более полные, чем можно было ожидать от ее естественно стройного, узкобедрого телосложения. А теперь, когда она пришла посмотреть на себя, платье, казалось, сидело очень хорошо, и все ее достоинства были выставлены на всеобщее обозрение. - Ты права, девочка, - сказала она своему отражению в зеркале. Ты идешь по максимуму.

Она подошла к стойке администратора, не смогла сдержать улыбки, когда молодой человек за ней сказал: "Мистер Кортни будет очень рад видеть вас, Мисс", и направилась в Палм-корт. Когда она вошла, ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы челюсть не отвисла, потому что комната была роскошной. Пальмы, в честь которых он был назван, были разбросаны по всему периметру комнаты, но ее внимание привлекла огромная цветочная композиция в центре, украшенная огромными розовыми розами, чьи цветы, казалось, бросали вызов зиме снаружи.

Гарриет поискала глазами Леона Кортни. А потом он оказался в дальнем углу и поднялся, чтобы поприветствовать ее. "Господи, какой же ты красивый", -подумала она. С его ростом, широкими плечами и безукоризненно сшитым смокингом Леон выглядел внушительно. Но она любила именно его лицо. Из-за этой загорелой кожи все англичане вокруг него казались бледными и белолицыми. Это подчеркивало белизну его крепких, квадратных зубов, так же как морщинки вокруг глаз обрамляли его ясные, темные глаза. О, Эти глаза! В них были сила, ум, теплота и намек на возможный гнев, но также и печаль.

Это был человек, чья жена умерла и никогда не была заменена, хотя, видит Бог, многие женщины пытались это сделать. Так почему же она, старая дева, работающая в магазине, думает, что у нее есть шанс, когда все остальные потерпели неудачу? Это было абсурдное предложение, по крайней мере, так должно было быть. Но Гарриет видела, как он смотрел на нее, когда думал, что ее внимание сосредоточено на чем-то другом. Она знала, как рада была видеть ее Шафран и как много значило для отца ее одобрение. Именно Шафран сделала ход от имени своего отца, выступая в роли свахи. Но ничего из этого действительно ничего не значило сейчас. Все, что имело значение, - это чувство, которое наполнило ее, когда Леон впервые обнял ее на танцполе в "Троке", выражение его глаз, когда он смотрел на нее, и безошибочное свидетельство его возбуждения, когда она прижалась к нему всем телом.

Теперь он увидел ее, и на его лице появилась широкая улыбка, выражавшая искреннее мальчишеское ликование. Он очень рад меня видеть! - она подумала, а потом они поздоровались, не зная, то ли пожать друг другу руки, то ли поцеловаться, то ли вообще что-то сделать.

- Напомни мне, как ты выглядела в тот вечер в "Троке"?- Спросил Леон.

‘Вы сказали, что я хорошо выгляжу.’

- А теперь? - Он снова посмотрел на нее, и теперь в его глазах появилось совершенно новое выражение, которого Гарриет никогда раньше в них не видела. Теперь они были голодными, хищными, проникающими так глубоко в нее, что ей пришлось ухватиться за спинку стула, боясь, что ее колени полностью подогнутся, если она этого не сделает.

- Ну, теперь ты не выглядишь “милой”, моя дорогая. Ты выглядишь просто восхитительно.’

Пульс Гарриет участился, а его глаза продолжали сверлить ее. Она чувствовала расплавленный жар между ног, как будто маленький дьявол внутри ее головы говорил: "Просто брось меня через стол и возьми сейчас же! Но тут Леон улыбнулся, чары рассеялись, и он сказал: - "Я заказал коктейли с шампанским для нас обоих. Как и в прошлый раз ... только немного более захватывающе.’

Гарриет села, снова взяла себя в руки, отхлебнула из стакана, а затем, изо всех сил стараясь говорить как утонченная женщина, ведущая вежливую беседу, спросила:’- ‘Ты останешься здесь, пока будешь в Лондоне?"

- Мы с Шафран сняли номер люкс. Честно говоря, это немного необычно для меня. В душе я всего лишь неряшливый старый африканец.’

‘Ты выглядишь не очень неряшливо.’

- Он пожал плечами. - Это армия для тебя, она учит тебя умно одеваться, когда требуется. Честно говоря, я был бы так же счастлив спать под звездами, рядом с хорошим костром. Но сейчас не самая подходящая погода и не самое подходящее место, так что я здесь. Во всяком случае, для Шафран это было приятно.’

‘Она замечательная девушка.’

- Да, она ... - Леон сделал паузу и снова посмотрел на Гарриет, возможно, не так жадно, но все же его глаза были темными и серьезными, когда он сказал, - Она тоже о тебе высокого мнения. Это ... это первый раз, когда она чувствует такое к кому-то. Я имею в виду, с тех пор, как умерла ее мать.’

Гарриет прекрасно понимала, что Леон говорит не только о Шафран, но и о себе. - Послушайте, Мистер Кортни ...

- Ради бога, зовите меня Леон.’

‘Очень хорошо, Леон ...

‘Мне по-прежнему называть вас Мисс Халфпенни?- спросил он с дразнящим взглядом, прежде чем она успела продолжить.

- Нет, - хихикнула она. - Зовите меня Гарриет.’

‘Хорошо, тогда Гарриет. Итак, что вы хотели сказать, прежде чем я так грубо прервал вас?’

‘Вот что: вы, очевидно, очень успешный человек. Вы летите из Африки в Англию в любой момент и заказываете номер в отеле "Ритц". Ваш костюм прекрасно сшит ...

- Великолепный индийский джентльмен из Найроби, который почти ничего с меня не берет ...

- Ну, где бы вы его ни взяли, суть в том, что вы - это вы, а я всего лишь 35-летняя старая дева, работающая в магазине. И я не совсем понимаю, как я могу надеяться быть достойной вас.’

‘Ну, если ты 35-летняя старая дева, то я 48-летний вдовец, так что мы квиты, - ответил он. ‘А что касается работы в магазине, позвольте мне рассказать вам, как я это вижу. Я уважаю каждого, кто встает по утрам, стоит на собственных ногах и выкладывается на тяжелой дневной работе за справедливую дневную плату. Я восхищаюсь вами за то, что вы делаете свою работу, и делаете это чертовски хорошо, могу добавить, гораздо больше, чем какая-нибудь светская дама, которая живет за счет своего папочки, или мужа, или своего трастового фонда и никогда не делает ни одного поворота руками в своей жизни.

- Послушай, Гарриет, позволь мне выложить карты на стол. Я знаю ... черт, я, наверное, знал с того самого первого дня в Йоханнесбурге ... что ты не только самая привлекательная женщина, которую я встречал за Бог знает сколько лет, но и самая лучшая женщина. Ты сильная, независимая, но в то же время добрая, веселая и теплая. Я видел, как ты взяла Шафран, в тот самый первый раз, и смотрела ей вслед, и заставляла ее чувствовать себя непринужденно. Я думал обо всех других женщинах, которых я знал, потому что я не был монахом, поверь мне. Ни одна из них никогда не ладила с Саффи так хорошо, как ты, несмотря на все свои старания. Это чертовски много сказало мне о том, какой женщиной ты была.’

- Спасибо, - пробормотала Гарриет, которой вдруг захотелось плакать.

- Можешь не благодарить меня. Я должен поблагодарить тебя. В третий раз, когда мы с Саффи вернулись в Йобург, я сказал себе, что встану и приглашу тебя выпить, или поужинать, или еще что-нибудь. А потом та женщина сказала мне, что ты вернулся в Англию, и я сам себя пнул. Я не мог поверить, что был настолько глуп и позволил тебе уйти. Но теперь ты здесь и даешь мне еще один шанс. И поверь мне, Гарриет, я намерен это сделать.’

- Он помолчал. -Это все, что я могу сказать, - добавил он и одарил ее милой, самоуничижительной улыбкой.

- Не беспокойся. Это все, что тебе нужно сказать.’

‘Хорошо. А теперь, может быть, закажем что-нибудь поесть? Не знаю, как ты, а я умираю с голоду.’

В ту ночь Гарриет не спала с Леоном Кортни, хотя испытывала сильное искушение. Отказывая себе так же сильно, как и ему, она ограничила их близость коротким поцелуем, когда они прощались, а лакей отеля вызвал такси. После второго ужина она позволила ему проводить себя домой и получила огромное удовольствие от долгих поцелуев, чувствуя, как его руки исследуют почти – но не совсем – каждый дюйм ее тела на заднем сиденье такси, когда оно подъезжало к ее очень скромному маленькому домику с террасой в глубоко немодных закоулках Фулхэма. Она унаследовала это место от своей матери, которая умерла через год после ее возвращения в Англию. Гарриет было стыдно, что она чувствует благодарность за смерть матери: это означало, что она вольна поступать так, как ей заблагорассудится.

На следующее свидание они отправились в кино, как парочка влюбленных юнцов. Фильм, который они выбрали, был "39 шагов". Все друзья Гарриет говорили, что фильм был потрясающе хорош, но она вышла из кинотеатра ни о чем не догадываясь, потому что большую часть фильма провела, целуясь с Леоном на соседнем сиденье, вместо того чтобы смотреть приключения Роберта Доната на экране.

Они продолжали в том же духе еще две недели, оба безумно счастливые, но все более разочарованные. Леон был щедр, добр, забавен и никогда не давал ей почувствовать, что она должна ему что-то взамен за обеды, которые он ей покупал, и за платья, которые она надевала на обеды, и за серьги, и за жемчужное ожерелье, которые шли к платьям. ‘Без тебя я был бы один, скучал и совершенно не представлял бы, куда идти, - сказал он. ‘А с тобой я самый счастливый человек в Лондоне.’

Гарриет поймала себя на том, что хочет рассказать Леону, если с ней случится что-то смешное, или она увидит газетную статью, которая, как она знала, заинтересует его, или даже если ей придется терпеть исключительно грубого клиента, и ей просто необходимо избавиться от этого чувства. Она была очарована жизнью, которую Леон вел в Африке, и когда он рассказывал о своем поместье в Лусиме, она страстно желала увидеть его, не только потому, что знала, что оно будет совсем непохоже на все, что она когда -либо испытывала в своей жизни – более дикое, более прекрасное, наполненное необыкновенными животными и людьми, - но и потому, что это было его место, и он так любил его, и она хотела быть частью этой любви.

И вот однажды он сказал: "Ты не хочешь провести уик-энд за городом? Меня пригласили познакомиться со всеми моими английскими кузенами. У них есть дом в Девоне. Он называется Хай-Уэлд и существует в нашей семье с семнадцатого века. Сам я там никогда не был, но мне говорили, что там очень красиво.- Он замолчал и задумчиво погладил подбородок. - Хм ... надеюсь, они улучшили водопровод и отопление с тех пор, как переехали. Может быть, установили один или два странных туалета, что-то в этом роде.’

Гарриет хихикнула. ‘А я-то думала, что ты тот самый выносливый путешественник, который любит спать под открытым небом. Почему ты заботишься о водопроводе и отоплении?’

‘Должно быть, я размяк с тех пор, как встретил тебя.’

- Мягкотелый, конечно.’

- В любом случае, не хочешь ли ты пойти со мной?’

‘Ты уверен? Я не хочу чувствовать, что порчу семейный праздник.’

- Ерунда, ты ничего не испортишь. Я рассказал им все о тебе, и они не могут дождаться встречи с тобой. Мы можем уехать после того, как ты закончишь работу в пятницу днем, и я обещаю, что ты вернешься в Лондон целой и невредимой к утру понедельника. Пожалуйста ... мне бы очень этого хотелось. И прежде чем ты спросишь, да, конечно, у тебя будет своя комната. Мы не женаты, а английские члены клана Кортни - приверженцы этикета. Хотя, смею предположить, наши комнаты будут не слишком далеко друг от друга ...

Гарриет никогда не бывала на вечеринках в загородном доме, но она прочла достаточно романов, чтобы знать, что, хотя социальные правила могут быть скрупулезно соблюдены на поверхности, слепые глаза обращены на все, что происходит, как только гаснет свет. Приглашение Леона было декларацией о намерениях.

‘Да, - сказала она, - звучит замечательно. Я с удовольствием приду.’

Хай-Уэлд приютился между холмами, обращенными к морю. Его лужайки спускались к невысокому утесу, где тропинка спускалась к песчаной бухте. Холодным тихим днем в конце января, когда небо было безоблачным, как в середине лета, и отражалось в гладком спокойном море, это было идеальное место для двух влюбленных, чтобы идти рука об руку, чтобы мужчина мог безопасно вести свою женщину вниз по крутой каменистой тропе, и чтобы они вдвоем стояли, взявшись за руки, и смотрели на море.

Теперь они держали друг друга по-другому, как двое влюбленных после того, как их тела соединились воедино, с тем совершенным, легким совпадением одной формы с другой, которое говорило им обоим, что они созданы друг для друга. Гарриет притянула Леона еще ближе к себе и удовлетворенно вздохнула. Потом ее вздох перешел в зевок.

- Я тебе уже надоел?’

- Просто устала, - сказала она приглушенным голосом, так как ее голова была наполовину спрятана в его пальто. ‘Ты совершенно измотал меня, злой человек.’

- Ну, свежий морской воздух должен тебя разбудить. Пошли ... - он оттащил ее от себя. - Сделай несколько глубоких вдохов, вот это дух! Гарриет изо всех сил старалась угодить ему, но потом он сказал: "Хорошо, теперь немного размяться. Десять звездных прыжков ... один! Два!’

‘Нет, не буду!- сказала она, снова вызывающе зевая.

‘Ну ладно, ты выиграла ... ленивые кости’ - сказал Леон. Он снова обнял ее. ‘Но ты должна признать, что это был очень хороший способ вымотаться.’

- Ммм ... - она кивнула, и он наклонился, чтобы поцеловать ее в макушку.

- Я так люблю тебя, Хэтти, моя дорогая.’

Она подняла на него глаза. ‘Я тоже тебя люблю. От всего сердца. И мне нравится, как ты целуешь меня, и мне нравится, как ты прикасаешься ко мне, и гладишь меня, и ... - она протянула руку и погладила его промежность, нежно проводя рукой вверх и вниз по его брюкам, пока не почувствовала его, а потом сказала: - и мне это нравится больше всего. Я люблю, когда ты внутри меня. Мне нравится, какой ты на вкус и я люблю твой запах.’

Леон хрюкнул, как ленивый довольный Лев.

‘Хочешь узнать секрет?- спросила она его. Он кивнул, и она сказала: "Помнишь наш первый совместный ужин в "Ритце"?’

- Как я мог забыть?’

‘Когда мы впервые поздоровались, то, как ты на меня посмотрел, то, что это со мной сделало ... ты мог бы взять меня прямо тогда.’

‘Сейчас ты будешь у меня, - сказал Леон. Он повел ее обратно по пляжу, туда, где песок был сухим. Затем он снял пальто, положил его на землю, и она легла на него.

- Господи! - пробормотал он, усаживаясь на нее сверху. - Чертовски холодно. Я могу обморозить свой член.’

Она издала низкий мурлыкающий смешок. - Глупый человек. Почему бы тебе не положить его в горячее место?’

Он наклонился, и она раздвинула ноги, оторвав зад от земли, чтобы он мог задрать юбку вокруг бедер и стянуть трусики вниз по ногам. Она сбросила их, и его рука нащупала мягкую, горячую, влажную, податливую сердцевину ее тела. Затем настала ее очередь нащупать пуговицы на ширинке и разрез на трусах, а потом она взяла его в руки, и он освободился от одежды, которая сковывала его, и она направила его в себя, застонав от удовольствия, когда снова взяла его.

Теперь ему было наплевать на холод. Ему было все равно, что они находятся прямо на открытом месте, и если кто-то из гостей спустится к краю утеса, их наверняка заметят. Все, что волновало Леона, - это его любовь и желание к своей женщине. Он хотел, чтобы она чувствовала это и знала так, чтобы это выходило далеко за рамки слов. Он хотел, чтобы она получала удовольствие от него и от него, и все его существо было сосредоточено на ней, все его чувства были внимательны к каждому звуку, каждому движению, которое она делала. Он поцеловал ее, и она ответила, и границы между ними размылись, как две акварели на листе бумаги, соединившись воедино, чтобы создать нечто совершенно новое. Теперь она была его женщиной, и они никогда не расстанутся.

- Выходи за меня замуж, - сказал он. - Пожалуйста, умоляю тебя. Выходи за меня.’

- О Боже, - простонала она. ‘Да, - и затем, ее голос повышался с каждым повторением, - Да, да, да, да!’

Остальные участники вечеринки были в восторге от того, что уик-энд был украшен таким счастливым событием. Из погреба принесли шампанское, открыли пробки и подняли тосты За счастливую пару. Когда Леон и Гарриет прибыли в Хай-Уэлд в пятницу вечером, они были незнакомы с его английскими кузенами. Но они были такой восхитительной и хорошо подобранной парой, и их счастье было настолько заразительным, что к тому времени, когда они пришли попрощаться в воскресенье днем, обе стороны чувствовали себя как семья.

- Большое спасибо, что пригласили нас, - сказал Леон хозяину, сэру Уильяму Кортни, пока слуги грузили его и Гарриет багаж в вагон, который должен был отвезти их на Лондонский поезд.

- Мой дорогой друг, это было очень приятно. Не каждый день под одной крышей объявляют о помолвке. О Девоне заговорят еще до конца недели, попомни мои слова. И молодец, старина, Гарриет - замечательная девушка. Ты оказался там абсолютным взломщиком."

Тем временем Гарриет прощалась с Леди Кортни. ‘Вы оба должны пообещать, что приедете еще раз, прежде чем вернетесь в Кению, - сказала хозяйка, пожимая руку Гарриет, чтобы подчеркнуть, что это было искреннее приглашение, а не просто шутка.

- Нам бы это понравилось, - ответила Гарриет, думая о том, как странно и как чудесно было стать половиной " мы "после стольких лет просто быть "я".

‘И захватите с собой Шафран. Я с нетерпением жду встречи с ней.’

Они все улыбались, когда махали на прощание, и счастливое сияние длилось всю дорогу до станции Эксетер. Но как только они уселись в купе первого класса и поезд тронулся в путь, а на Девоншир опустились сумерки, Гарриет стала спокойнее и печальнее.

Сначала Леон решил, что она просто устала. Ни один из них не спал больше нескольких часов в течение всего уик-энда, и их ночи были совсем не спокойными. Но со временем он понял, что Харриет явно что-то беспокоит. Это был первый раз, когда он видел ее несчастной, и это глубоко его беспокоило.

‘В чем дело, моя дорогая?’

Она вздохнула, - я не знаю ...’

Леон достаточно хорошо разбирался в женщинах, чтобы ни на секунду в это не поверить. Но он также знал, что не было никакого смысла форсировать этот вопрос. ‘Ну, если у тебя что-то на уме, ты можешь мне сказать. Я очень люблю тебя, Гарриет Халфпенни, и никакие твои слова не смогут этого изменить.’

- Боюсь, что это может случиться, - сказала она, глядя на него с такой печалью в глазах, что ему пришлось протянуть руку и обнять ее.

- Дорогая Харриет, - сказал он, целуя ее волосы и нежно поглаживая, стараясь всеми доступными ему средствами дать ей почувствовать себя в безопасности, любимой и защищенной. Теперь она плакала, и Леон снова был благодарен за платок, который всегда носил в нагрудном кармане.

Он подождал, пока слезы утихнут, потом немного отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и очень тихо сказал: Я просто хочу помочь.’

‘Я просто боюсь, что ты во мне разочаруешься.’

- Никогда!’

‘Я бы сказала тебе об этом еще до того, как ты сделал мне предложение, но ты ... - Гарриет выдавила слабую улыбку. - ты застал меня врасплох.’

- Если уж на то пошло, я сам себя застал врасплох! Но это был очень приятный сюрприз, ты не находишь?’

‘О да ... самый приятный. Но есть кое-что, что я должна тебе сказать, и если это заставит тебя передумать, то я не буду винить тебя или держать это против тебя.’

- В голосе Леона послышались тревожные нотки. - Что могло заставить меня сделать это? Ради бога, дорогая, пожалуйста, скажи мне. Ты действительно заставляешь меня волноваться.’

‘Ну, это очень просто, - сказала Гарриет, собираясь с мыслями. ‘Когда я была совсем молодая, во время войны, у меня был возлюбленный. Мы собирались пожениться, но он погиб во время Стодневного наступления, всего за месяц до перемирия. Но весной он приехал домой в отпуск, и я была беременна ... и потеряла ребенка ... и ... о Леон, я больше не могу. Я не смогу дать тебе ребенка!’

Решимость, позволившая ей рассказать свою историю, дала трещину, и Гарриет, рыдая, упала на грудь Леона.

- О, Гарриет, ты глупая, чудесная, красивая девочка, я не возражаю. Я совсем не против.’

Она подняла глаза, с трудом веря, что это может быть правдой. - Неужели?’

- На самом деле ... на самом деле я думал, как сказать тебе, что не хочу, чтобы у нас были дети. Я думал, ты будешь ужасно разочарована. Это отчасти потому, что я немного поправляюсь и не хочу быть дряхлым стариком, который достаточно стар, чтобы быть дедушкой его детей. Но на самом деле я уже потерял ту, кого очень сильно любил, потому что она носила моего ребенка, и я просто не мог потерять тебя таким же образом. Даже сейчас, после всех этих лет, в моей голове звучит тихий голос, который говорит мне, что я убил Еву.’

Ты не должен так думать’ - сказала Гарриет, протягивая руку Леону, и они поменялись ролями, утешая его.

- Я знаю, что это глупо, но ничего не могу с собой поделать. А если бы ты была беременна ... ну, честно говоря, я не знаю, как бы я справился. Так что тебе не нужно беспокоиться ни в малейшей степени. Я благословлен чудесной дочерью, и этого достаточно для меня. Все, что мне нужно от тебя, моя дорогая, - это ты. Ты идеальна в моих глазах, и я хочу тебя до самой смерти.’

‘Я думаю, ты такой же глупый, как и я, - сказала Гарриет, прижимаясь к своему мужчине.

‘Тогда мы идеальная пара, не так ли?- ответил он.

Шафран получила отпуск на выходные из школы, чтобы присутствовать на свадьбе отца. Леон женился на Гарриет в городской ратуше Челси, и Шафран была одновременно и подружкой невесты, и единственной гостьей, поскольку это был очень частный случай. Потом они пообедали в "Троке", где Мистер и миссис Кортни впервые танцевали как супружеская пара. Дежурил тот же метрдотель, который присматривал за ними раньше. Он сразу узнал джентльмена с двумя его "belle signorine", и его улыбка стала еще шире, когда Гарриет подняла левую руку с золотым обручальным кольцом и бриллиантовым с сапфиром кольцом, которое Леон купил ей в ювелирном доме "Гаррард и Ко", который обслуживал британские королевские семьи в течение последних двухсот лет. - И на этот раз я действительно его жена! - воскликнула она, сияя от радости.’

Они все ехали из Трока в Викторию: Шафран на поезде обратно в школу, а Леон и Харриет сели на поезд Симплон Ориент Экспресс до Венеции,но сначала Шафран и Харриет удалились в дамскую комнату, чтобы поболтать наедине.

‘Я просто хотела поблагодарить тебя, - сказала Гарриет, когда они оба стояли у зеркала, внимательно рассматривая свои лица. ‘Я уверена, что многие девушки в твоем положении возненавидели бы саму мысль о том, что их отец найдет кого-то другого, и они были бы абсолютно ядовиты. Я не могу выразить, как много значит для меня то, что ты была так добра и приветлива.’

- О, я была бы ядовитой ... действительно ядовитой, если бы захотела, - сказала Шафран, заставив их обоих рассмеяться. ‘Но не для тебя, потому что я знала, что ты не такая, как все. Ты ничего от него не хотела. Ты не пыталась подлизываться ко мне. Шафран взяла Гарриет за руку. ‘Я думаю, ты прелестна, Гарриет ... О, ничего, если я буду называть тебя Гарриет?’

- Ну конечно! Это мое имя, и ты, конечно, не можете больше называть меня Мисс Халфпенни.’

- Ну, иногда могу, просто чтобы подразнить.’

‘Не смей!’

- Во всяком случае, мне нравится, как счастлив стал папа с тех пор, как встретил тебя, и мне нравится, что из всех людей в мире, которые могли бы стать моей мачехой, именно ты счастлива. И я очень, очень надеюсь, что ты отлично проведешь свой медовый месяц. Есть только одна вещь, которая меня огорчает ...

На лице Гарриет отразилась тревога. - Неужели? В чем дело?- спросила она.

- Не знаю, просто Мне хотелось бы быть там, когда ты увидишь Лусиму в первый раз. Это так волшебно.’

- Жаль, что ты тоже не можешь быть там. Но до Пасхи мы никуда не поедем. Мне нужно закончить работу над своим уведомлением ...

‘Тебе действительно нужно это делать? Разве ты не можешь просто уйти?’

‘Да, могла бы. Но тогда я бы подвела своего работодателя и сделала бы больше работы для своих коллег, и мне было бы неприятно думать, что я была женщиной, которая могла бы сделать такое. Кроме того, девушку, которая заменит меня, нужно научить, как все делается.’

‘Знаешь, ты немного властная ... в самом хорошем смысле этого слова,-рассмеялась Шафран.

- Пожалуй, да, - призналась Гарриет. ‘Но как бы то ни было, твоему отцу нужно привести в порядок новый офис, и мы думаем, что могли бы обзавестись маленьким домиком, чтобы всем нам было где остановиться, когда мы будем в городе. Может быть, ты поможете мне украсить его. Мы можем выбрать шторы, ковры и все такое.’

‘С удовольствием!’

- Хорошо, тогда решено. Мы сделаем все это перед отъездом, и тогда ты скоро приедешь на летние каникулы. Я все еще буду ужасным новичком в Кении, так что ты сможешь показать мне все вокруг Лусимы и отвезти меня во все твои любимые места.’

- Я так и сделаю, обещаю, - сказала Шафран. ‘Сейчас. Нам лучше вернуться за наш столик. Папа будет гадать, где ты. Пойдемте, Миссис Кортни, ваш муж ждет вас.’

- Миссис Кортни ... - пробормотала Гарриет, все еще пытаясь привыкнуть к своему новому имени. - Только представь себе.’

***

Будучи архитектором, Альберт Шпеер отстаивал все то, что больше всего презирали модернисты, обучавшие Герхарда фон Меербаха в Баухаузе. Его работа смотрела не вперед, а назад. Его целью было не строительство современных домов и рабочих мест, а создание чудовищных копий древнегреческих и римских зданий в монументальном масштабе, который затмевал даже самый могущественный классический храм или амфитеатр. И сделал он это не для того, чтобы улучшить жизнь простых людей, а чтобы прославить своего господина Адольфа Гитлера.

И все же, как бы Герхарду ни было неприятно признаваться в этом даже самому себе, было что-то глубоко волнующее в том, чтобы оказаться так близко к центру власти в Германии. Фюрер видел себя разочарованным художником и архитектором, поэтому проявлял личный интерес ко всем планам, которые разрабатывал Шпеер, поскольку они предусматривали не что иное, как полное восстановление, даже переосмысление Берлина. Не имело значения, какие улицы или здания стояли на пути, Шпеер и его команда, среди которых теперь оказался и Герхард, были вольны проектировать на основе того, что все, что стояло на их пути, было бы просто уничтожено, если бы Гитлеру понравилось то, что они предлагали построить вместо этого.

Масштаб, который планировал Шпеер, дал Герхарду представление о масштабах гитлеровских амбиций, ибо то, что они создавали, было не столицей страны или даже расширенного Рейха, а глобальной империей. В другом месте Берлина другой архитектор, Вернер Марч, руководил строительством Олимпийского стадиона, рассчитанного на сто тысяч зрителей. Шпеера расстраивало, что Марч работал в бетоне, стали, кирпичах и известковом растворе, в то время как он все еще был ограничен карандашом, чернилами и бумагой, но он добился своего, предложив конструкции, которые сделали бы великолепный стадион Марча похожим на незначительный прыщ.

В самом центре города пролегал величественный триумфальный бульвар, именуемый Аллеей великолепия. Ее начало будет отмечено Триумфальной аркой, во много раз большей, чем Триумфальная арка или Бранденбургские ворота, и она приведет к огромной площади, занимающей триста пятьдесят тысяч квадратных метров открытого пространства. С одной стороны возвышался собственный дворец фюрера, построенный в таких масштабах, что он затмил бы Версаль. Прямо напротив арки, на дальней стороне большой площади, будет стоять Народный зал, купол которого был вдохновлен собственными эскизами Гитлера. Купол зала был рассчитан на двести метров в высоту и двести пятьдесят в ширину-настолько огромный, что одной из задач, поставленных перед Герхардом, было придумать, как предотвратить образование облаков внутри купола и дождь на людей внутри него.

Мастера работали месяцами, чтобы создать модель размером с комнату, изображающую огромную часть нового города со всеми его улицами и крупными зданиями.

Однажды в конце февраля 1936 года Шпеер сообщил своим подчиненным, что фюрер лично посетит их мастерские, чтобы изучить модель и ознакомиться с планами.

- Фюрер сейчас находится в очень напряженном состоянии, - объяснил Шпеер. ‘Есть вопросы, которые я не имею права обсуждать, которые могут очень скоро изменить положение Рейха и снова сделать немецкий народ силой в Европе. Фюрер несет на своих плечах всю тяжесть ответственности за наше славное будущее. Он нуждается и заслуживает возможности расслабиться, отвлечься от своих обязанностей, хотя бы на несколько коротких мгновений. Для нас большая честь предоставить ему такую возможность. Поэтому я призываю всех вас сделать все, что в ваших силах, чтобы визит нашего славного лидера был приятным.’

Это заявление повергло весь офис в состояние, близкое к безумию. Женщины-служащие бросились в дамские комнаты, чтобы выглядеть красиво для своего хозяина. Мужчины надели пиджаки, поправили галстуки, причесались и постарались принять подобающую позу. ‘Но что это должно быть?- они спрашивали друг друга. Хотел ли Гитлер видеть уверенных, целеустремленных людей, которым можно доверить создание его столицы? Или они должны быть почтительными, скромными и молчаливыми, пока с ними не заговорят?

И вдруг он оказался там, это мгновенно узнаваемое лицо, уже известное всему миру, но одетое в твидовый костюм, а не в обычный коричневый форменный пиджак: теперь он великий архитектор, а не великий вождь.

Герхард был так же ошеломлен, как и все остальные. "Если бы здесь появился сам Иисус Христос, мы не могли бы испытывать перед ним большего благоговения", - подумал он, внезапно осознав, что он ничем не отличается от других и не способен оставаться независимым или скептическим в присутствии фюрера.

Им было велено продолжать работу во время визита: "фюрер хочет видеть активность и прогресс", - сказал Шпеер. Поэтому Герхард отвел взгляд от Гитлера и снова уставился на чертежную доску. Он прокладывал вентиляционный канал для купола Народного зала, когда услышал кашляющий звук, явно предназначенный для привлечения его внимания, прямо над левым плечом.

Герхард оглянулся и увидел в двух метрах от себя Адольфа Гитлера и Альберта Шпеера. Герхард соскочил с высокого табурета, на котором сидел, и, повинуясь мгновенному рефлексу, приветствовал фюрера криком: "Хайль Гитлер!’

Гитлер ответил салютом, который был не более чем движением руки, а затем Шпеер сказал: "Это один из наших самых многообещающих молодых сотрудников, Герхард фон Меербах.’

- Из семейства двигателе-строителей?- Спросил Гитлер, глядя на Герхарда.

- Да, мой фюрер. Мой брат Конрад - нынешний граф фон Меербах.’

- Фон Меербах не только многообещающий архитектор, но и добровольный пилот Люфтваффе.’

Гитлер одобрительно кивнул. - Видите ли, Шпеер, это национал-социализм в лучшем виде. Перед нами молодой человек из аристократической семьи, но он не теряет времени даром в мире привилегий. Он помогает строить Рейх, а также защищать его. Затем он шагнул вперед и дружески похлопал Герхарда по руке. ‘Молодец, молодой человек, - сказал он, и его голубые глаза уставились прямо на Герхарда. Гитлер обладал форма очарования, что было что-то близкое к гипноза. Быть в присутствии фюрера, с глазу на глаз, означало быть полностью убежденным в его величии, так что человек не хотел ничего больше в жизни, кроме как делать все возможное, чтобы служить его делу.

‘Ах так, я вижу, вы работаете в Большом зале. Итак, скажите мне, фон Меербах, что вы думаете о моем плане строительства?’

И Герхард поймал себя на том, что говорит, как будто других слов не было: "Я думаю, это великолепно, мой фюрер.’

***

Шафран и ее новая подруга Чесси фон Шендорф заключили сделку в первые же дни их дружбы. Чесси помогла бы Шафран научиться говорить по-немецки, а взамен выучила бы столько суахили, что, как она выразилась, " я могу своим родителям самый большой шок дать! Они посылают меня в Англию, чтобы я лучше говорил по-английски, но теперь я буду притворяться, что в Родине говорю только по-африкански. Они не будут знать, что произошло.’

Шафран согласилась, что это был отличный план. Но в итоге она выучила только два слова. "Худжамбо", что означало "Привет" или " Как дела?- и "Сиджамбо", что было обычным ответом, означающим: "Прекрасно.- Когда Саффи и Чесси подслушали, как они использовали "Худжамбо"?’ ‘Сиджамбо!" когда они приветствовали друг друга, их шутки мгновенно превратились в безумие по всей школе, когда четыреста пятьдесят английских школьниц и очень немногие иностранные студенты вкладывали свои представления об африканских голосах и притворялись зулусскими или масайскими принцессами.

Это увлечение закончилось в течение нескольких недель, но к тому времени двое его создателей вошли в число самых популярных девочек в их классе, положение, которое только укрепилось для Саффи, когда ее мастерство на спортивной площадке, в сочетании с ее красивой внешностью, сделало ее мишенью сотни обожающих "Пашей" – как называли влюбленность младших девочек в старших – от младшего конца школы. Популярность всегда находила Саффи, и ей не приходилось ее искать. С другой стороны, для Чесси это внезапное признание со стороны девушек, которые прежде были холодны к ней, было новым волнующим опытом. Она немедленно отложила изучение суахили и погрузилась в новую волнующую светскую жизнь. Шафран тем временем не сдавалась, постепенно совершенствуя свой немецкий, пока они с Чесси не научились болтать друг с другом, даже если ей регулярно приходилось подбирать английские слова и фразы, когда немецкие были ей еще неизвестны.

После нескольких недель, когда казалось, что Пасхальный семестр будет длиться вечно, он внезапно, казалось, закончился в мгновение ока. Первую половину четырехнедельного отпуска она провела в Лондоне с Леоном и Гарриет. Они купили квартиру в Чешем-корт, многоквартирном доме, недавно перестроенном из викторианского особняка на Чешем-Плейс в самом центре Белгравии, всего в нескольких минутах ходьбы от Слоун-сквер в одном направлении и Найтсбриджа в другом: прямо в сердце одного из самых шикарных и привлекательных районов города.

‘Ты можешь остаться здесь, когда тебе понадобится провести ночь или две в городе, - сказал Леон Шафран. -Мы наняли экономку на полставки, Миссис Перкинс. Предупредите ее за пару дней до твоего приезда, и она приведет все в порядок. Осмелюсь предположить, что она даже приготовит тебе пару блюд, если ты вежливо попросишь ее об этом.’

Как и было обещано, Гарриет позволила Шафран помочь ей с отделкой квартиры, и они вдвоем целую неделю рыскали по универмагам, таким как "Питер Джонс" и "Харродс", а также по множеству антикварных лавок, обойщиков, продавцов ковров, тканей, мебели и поставщиков простыней, ковров, занавесок и всевозможных безделушек. Они также покупали одежду, так как Харриет нуждалась в одежде, подходящей для ее новой жизни в тропиках, от одежды для сафари, чтобы носить ее в поместье, до вечерних платьев, необходимых для ежегодной Недели скачек в Найроби, для которой гости женского пола в клубе Muthaiga (и никто не останавливался нигде больше на неделю скачек) должны были появляться в новом платье каждый вечер. Шафран тем временем уже получила первые приглашения на дни рождения своих новых друзей и загородные выходные, поэтому ей требовалось все - от вечерних платьев до охотничьего твида.

Леон сделал вид, что ужасно расстроен тем, что две женщины в его жизни накручивают счета, но все они знали, что это просто обман. По натуре он был щедрым человеком, и ему нравилось, что у него есть средства, чтобы потакать жене и дочери, которые взамен дарили ему столько счастья. Поскольку Шафран приходилось подолгу заботиться о себе, когда она была в Англии, а Леон – в Африке, он открыл для нее счет в банке "Куттс", снабженный чековой книжкой, на которую полагалось ежемесячное пособие в тридцать фунтов - сумма, заставлявшая Шафран широко раскрывать глаза от изумления и благодарности. Он также сказал, что она может воспользоваться счетом, который он открыл в "Харродс", при двух условиях: во-первых, она должна покупать вещи только потому, что это ей действительно нужно, а не хочется, а во-вторых, она должна письменно уведомлять его о любой покупке свыше пяти фунтов, чтобы он мог убедиться, что первое условие выполнено. ‘Я обращаюсь с тобой как со взрослым, а не как с ребенком, и даю тебе доступ к взрослым суммам денег. Теперь это зависит от тебя, чтобы быть взрослой в том, как ты используешь их.’

Это казалось вполне разумным для Шафран, которая ценила доверие и ответственность, которые Леон возлагал на нее, и, как следствие, была полна решимости не предавать его веру в нее.

- Имей это в виду, - сказал он. ‘Я не хочу, чтобы моя дочь казалась бедной родственницей. Но мне бы тоже не хотелось, чтобы она выглядела избалованной девчонкой. Так что найди срединный путь и придерживайся его.’

Шафран, Гарриет и Леон провели второй уик-энд пасхальных каникул в Хай-Уэлде, где сэр Уильям и леди Вайолет заверили Саффи, что она всегда может приехать и остаться на половину семестра или каникулы, потому что ездить в Кению чаще одного-двух раз в год просто невозможно. Собственные дети Кортни, Филиппа и Майкл, были соответственно на шесть и четыре года старше Шафран. Майк заканчивал офицерский курс в Королевском военном колледже в Сандхерсте, а Филли уже была замужем за городским биржевым маклером, с первым ребенком на руках и фахверковым домом в стиле Тюдоров в пригороде Суррея. - Боюсь, мы всего лишь пара старых прутьев, - сказала Саффи леди Вайолет, которой было всего сорок с небольшим и которая все еще сохраняла нежную красоту английских роз своей юности. - ‘Но во многих других семьях вокруг нас есть дети твоего возраста, и там всегда идут массовые мероприятия – верховая езда, парусный спорт, теннисные вечеринки и все такое прочее, – так что мы позаботимся о том, чтобы тебе не приходилось сидеть без дела и скучать с нами слишком много времени.’

Кортни держали конюшню с полудюжиной лошадей. Шафран была очень увлечена одним из них, мощным жеребцом, чья густая коричневая шерсть была такой же блестящей, как хорошо отполированный обеденный стол красного дерева.

‘А, это Танкерей, гунтер Майка, - сказала ей Леди Кортни. - Майк зовет его танком, потому что он такой здоровенный зверь. Ты знаешь, ему более семнадцати лет.

- А Майк не будет возражать, если я возьму Танкерея?- Спросила Шафран. Прежде чем они все отправились в конюшню, она надела бриджи и шапочку для верховой езды, чтобы быть готовой к тому, что ей представится возможность прокатиться.

‘Ты уверена, что это хорошая идея, дорогая? Это действительно мужская лошадь. Майк шести футов ростом и играл в регби за округ, когда он был в школе, и даже он говорит, что иногда ему требуется вся его сила, чтобы держать танк под контролем.’

‘Во мне пять футов девять дюймов с четвертью, - сказала Шафран. - Все в школе зовут меня Саффи Стрингбин, потому что я такая высокая. Так что я могу ездить на большой лошади.’

Сразу за конюшенным двором располагался загон, где много лет назад, когда дети Кортни были в возрасте учения в гимнахане, было устроено с полдюжины старых заборов с облупившейся краской и медленно гниющей древесиной. Шафран указала в ту сторону. ‘Может быть, я возьму его с собой на небольшую прогулку, чтобы посмотреть, не слишком ли это тяжело для меня, - предложила она. ‘Он не сможет убежать от меня, потому что все это огорожено забором.’

- Хм ... - задумалась Вайолет. - А ты как думаешь, Леон? Саффи готова к этому?’

‘Есть только один способ это выяснить, - ответил он. - Но послушай меня, Шафран: будь спокойна, слышишь?’

- Да, Папа.’

- Всего лишь легкая рысь, а если она пройдет достаточно хорошо, то и легкий галоп. Но не более того!’

- Нет, Папа.’

- Ну, если ты уверен, Леон, - уступила Вайолет, давая понять, что считает это крайне неразумным занятием. Она велела конюху оседлать Танкерея, и вскоре стук лошадиных копыт по булыжной мостовой разнесся по двору. Саффи подошла к Танкерею, который посмотрел на нее с презрением. Очевидно, он так же скептически, как и леди Вайолет, относился к тому, что у этой длинной, стройной женщины-человека есть шанс контролировать его. Шафран стояла рядом с массивной скульптурной головой Танкерея, гладила его твердые мускулистые щеки, все время разговаривая с ним, чтобы он привык к звуку ее голоса. Когда за обедом обсуждалась поездка в конюшню, она предусмотрительно утащила из столовой недоеденное яблоко. Она вынула его из кармана, все еще держа в руке, убедилась, что Леон и Вайолет заняты своим собственным разговором и в данный момент не обращают на нее никакого внимания, и сунула его под нос Танкерею. Он сразу понял намек и в мгновение ока съел яблоко. Саффи в последний раз погладила Танкерея по щеке и попросила конюха помочь ей подняться.

‘Вы уверены, Мисс? Это адский зверь, простите, что я так говорю.’

- Совершенно уверена, спасибо.’

Она поставила одну ногу на сложенные ладони конюха и вскочила в седло. Секунду спустя, прежде чем Танкерей успел возразить, она уже вела его через двор к пятистворчатой калитке, ведущей в загон. Конюх побежал вперед и открыл дверь, чтобы пропустить лошадь и всадника. Леон и Вайолет последовали за ними и встали у ограждения, окружавшего загон, чтобы посмотреть, что будет дальше.

‘Я очень надеюсь, что с ней все будет в порядке, - с тревогой сказала Вайолет.

Леон поставил ногу на нижнюю перекладину и перегнулся через забор. ‘Я больше беспокоюсь за лошадь. Он понятия не имеет, что его сейчас ждет.’

Шафран побежала рысью, как и обещала ... но только на несколько секунд. Ей снова удалось на столь же короткий промежуток времени перейти в спокойный галоп. Затем она наклонилась вперед и сказала: "Ладно, мой мальчик, давай посмотрим, из чего ты сделан", - и пустила Танкерея в галоп, помчавшись во весь опор через загон к первому забору.

Шафран завопила от восторга. Теперь, впервые с тех пор, как она высадилась в Англии, три месяца назад, она чувствовала себя полностью под контролем. Следующие пять минут она водила Танкерея взад и вперед по загону, приближаясь к изгороди со всех мыслимых углов, в каждой возможной последовательности, стараясь почувствовать лошадь под собой, изучая его индивидуальные манеры и причуды, ощущая идеальный, естественный ритм между ней и ним, как яхтсмен находит идеальное равновесие между своей лодкой и ветром.

Для животных, как и для людей, власть лучше всего осуществляется как нечто настолько неизбежное, настолько уверенное, что ни одна из сторон никогда не подвергает ее сомнению. Мужчины и женщины будут с радостью следовать за лидером, который дает им чувство абсолютной уверенности и контроля над своей судьбой и их судьбой. И лошади будут повиноваться руке всадника, который передает тот же самый командный вид. Шафран никогда не задумывалась, как и почему она может заставить лошадь делать то, что ей хочется. Она просто знала, что может, знала это без малейшей тени сомнения, и, как совершенное самореализующееся пророчество, лошади, на которых она ездила, тоже знали это.

‘Боже мой! - воскликнула Леди Виолент Кортни, когда Танкерей с грохотом пронесся мимо нее, а Шафран склонилась над ним в своем характерном жокейском стиле. - Эта девушка скачет, как ветер.’

‘Знаю, - ухмыльнулся Леон. - Подожди, вот увидишь, как она стреляет.’

***

Через две недели после визита Гитлера в мастерскую Шпеера немецкие войска вошли в Рейнскую область. После окончания войны этот огромный участок германской территории по обе стороны Рейна в соответствии с Версальским договором был нейтральной демилитаризованной зоной, куда не допускались немецкие войска. До начала 1930-х годов он был оккупирован французскими и британскими войсками. Теперь Гитлер бросил вызов союзным державам и продемонстрировал, что ему это сойдет с рук, поскольку на его односторонние действия не последовало никакого ответа. Рейнская область снова стала по-настоящему немецкой, и никто ничего не мог с этим поделать.

Независимо от своей политики, Герхард был патриотом, и он тоже был охвачен ликованием, которое наполнило подавляющую массу немецкого народа после триумфа Гитлера. Три четверти своей жизни он провел в тени поражения и позора, который пришел вместе с ним. Иностранцы заключили договоры, которые лишили Германию средств для самообороны, и наложили репарации, которые обесценили некогда процветающий народ. Герхард никогда не страдал материально, как многие его соотечественники и женщины, но он так же остро ощущал унижение своей страны. Таким образом, он почувствовал возрождение национальной гордости и разделил удовольствие от этого.

Поскольку марш в Рейнскую область был еще свеж в памяти нации, Гитлер созвал национальный референдум. Он занял место обычных выборов и потребовал единственного ответа " да " или " нет "на два вопроса: Одобряете ли вы повторную оккупацию Рейнской области и избрание следующих кандидатов (все они были членами нацистской партии, За исключением нескольких символических и полностью фальшивых "независимых") в парламент Рейха? Из сорока пяти миллионов избирателей более сорока четырех миллионов ответили: "Да.’

Герхард был одним из них. Затем, на следующее утро после того, как пришли результаты референдума, он получил возможность взять совершенно новый истребитель для тренировочного полета. Он был разработан блестящим инженером Вилли Мессершмиттом в его компании Bayerische Flugzeugwerke-еще одной баварской компании, с которой завод Meerbach Motor Works уже давно имел тесные связи, и именно поэтому Герхард получил приглашение попробовать новый самолет. Он получил обозначение Bf 109 и представлял собой, как он сразу понял, не что иное, как революцию в конструкции истребителей.

Он выглядел гладким, но в то же время жестким и целеустремленным, с широкими, наклоненными вверх крыльями, которые были квадратными на концах, и стеклянным куполом, который защищал пилота от стихий, но обеспечивал идеальное круговое зрение. У 109-го было несколько недостатков. Кабина была тесной для человека такого роста, как Герхард, и, приземлившись, самолет сидел, упершись хвостом в землю и задрав нос, так что пилоту было трудно видеть, куда он летит, когда выруливал на взлетную полосу. Кроме того, требовалось немного привыкнуть к однокрылому кораблю, который был больше и тяжелее, чем хлипкие, но проворные бипланы с открытыми кабинами, к которым привыкли ветераны Люфтваффе.

"Они похожи на кучку старух, жалующихся, что все катится к черту и нет ничего лучше прежних дней", - сказал Мессершмитт Герхарду. - Но вы же молоды. Вы никогда не знали прежних дней. Я думаю, тебе понравится.’

Мессершмитт был прав. С того момента, как 109-й поднялся в воздух, для Герхарда это стало откровением: он был настолько быстр, проворен и силен, что, как бы грубо Герхард ни швырял его в небо, тот отвечал без жалоб.

Единственное его разочарование состояло в том, что прототип был оснащен британским двигателем, "Роллс-Ройс Кестрел".- Спросил Герхард. ‘Мы могли бы сделать двигатель, достойный такой великолепной конструкции.’

К концу полета, когда он возвращался на аэродром, адреналиновый восторг от выполненного им высшего пилотажа уступил место глубокому удовлетворению, которое он всегда испытывал в воздухе, и Герхард поймал себя на том, что вспоминает все, что произошло с ним и его страной за последний месяц.

Для Гитлера Рейнская область была лишь первым шагом на гораздо более длинном пути. Это было очевидно из планов перестроенного Берлина. Герхарду было также совершенно ясно из его собственных ответов на личное присутствие Гитлера и на радость всей нации по поводу его успеха, что фюрер имел власть заставить Германию делать все, что он хотел. И если бы Bf-109 Вилли Мессершмитта был чем-то похожим, и были бы танкисты и морские архитекторы, производящие подобное оружие для использования на суше и на море, немецкие вооруженные силы имели бы инструменты, с помощью которых они могли бы выполнять любые задачи, поставленные им фюрером. На первый взгляд это казалось прекрасной перспективой, но затем появилось другое видение нацизма: то, которое Герхард получил в тот вечер в кабинете своего отца, когда Гейдрих сидел за столом старика и рисовал картину совершенно другой Германии, в которой правительство имело абсолютную власть, отдельные люди были беспомощны, а евреи, коммунисты или гомосексуалисты – все, кто не соответствовал нацистскому представлению о приемлемом немце, – могли быть преследуемы, наказаны и убиты без малейшего права на какую-либо защиту. Это будет империя, которой Гитлер будет править из своего дворца в новом Берлине.

***

Теперь Леон основал лондонское отделение "Кортни Трейдинг" и запустил его к своему удовлетворению. Теперь пришло время отвезти его невесту в Кению. Как всегда, Леон летел самолетом.

‘Я никогда в жизни не летала на самолете, я всегда путешествовала на судне, - призналась Харриет Шафран, когда они стояли в главной спальне Чешем-корт, окруженные открытыми кофрами, чемоданами и разбросанной одеждой. - А теперь я отправляюсь в Африку.’

‘Не беспокойся. Это может быть шумное, вонючее и ухабистое место, и некоторые люди болеют в воздухе, хотя я никогда этого не делаю,- сказала Шафран, а затем, увидев выражение тревоги на лице Гарриет, быстро добавила: - Но я уверена, что тебя это не будет беспокоить. И просто подождите, пока не пролетите над Альпами, мимо пирамид и вдоль Великой Рифтовой долины. Даже если вы чувствуете себя немного плохо, вы скоро забудете об этом, когда будете смотреть в окно и смотреть на мир, проходящий мимо.’

Через несколько дней Шафран тоже отправилась в путешествие, направляясь по железной дороге в Нюрнберг, где ее должны были встретить Чесси фон Шендорф и ее родители. Примерно в то время, когда Герхард фон Меербах вел "Мессершмитт", Саффи пересаживалась на другой поезд в Кельне и шла по вестибюлю, заполненному немецкими солдатами в военной форме. Неделей ранее сам фюрер шествовал по улицам города во главе массивной колонны солдат в серой форме, и вокзал все еще был украшен алыми нацистскими знаменами, которые были развешаны в честь великого дня, и повсюду были плакаты, провозглашающие достижения национал-социализма.

Нюрнберг был еще более нацистским местом, потому что именно здесь проходили ежегодные митинги, о которых Шафран читала и видела в кинохронике, даже когда была в Африке. Но на платформе стояла Чесси, ожидая ее с громким восторженным визгом, шквалом объятий, хихиканьем и пронзительными, чрезмерно возбужденными криками: "Худжамбо?’ ‘Сиджамбо!’ Фон Шендорф не мог быть более гостеприимным и очаровательным, и это было все, что Шафран может сделать, чтобы убедить их, так же вежливо, как это возможно, что они действительно не должны говорить по-английски с ней и что она на самом деле очень заинтересованы, чтобы практиковать немецкий. Они поехали в Регенсбург, ближайший к родовому дому их семьи город, и повели ее по узким улочкам мимо высоких средневековых домов со шпилями и старинного собора с двумя богато украшенными шпилями, а затем через арку в здании, похожем на Замковую сторожку, на многовековой мост через Дунай. ‘Прямо как в сказке! Шафран вздохнула. ‘Я никогда в жизни не видел более красивого города!’

Следующие десять дней она жила в семье фон Шендорфов, и Шафран поразило, насколько их жизнь во многом была похожа на жизнь Кортни в Девоне. Еда, конечно, была немного другой. В первый же день она спустилась к завтраку и обнаружила там ломтики сыра и вареного мяса, черный хлеб и кофе, хотя Кортни никогда не начинали день без хорошей миски овсянки, за которой следовало любое сочетание копченой рыбы, жареных почек, яиц, бекона, сосисок, помидоров, грибов и, конечно же, настоящей чашки чая с большим количеством тостов и джема, если потребуется. Но если отбросить гастрономические подробности, деревенская жизнь с долгими прогулками, поездками по пересеченной местности, долгими разговорами в дождливые дни и песнями вокруг пианино по вечерам ничем не отличалась. И хотя отец Чесси был, пожалуй, чуть более формальным и строгим, чем отец Шафран, не было никакой разницы в очевидной любви, которую он испытывал к своей дочери и трем ее младшим братьям.

Однажды вечером барон фон Шендорф объявил, что в местной ратуше в этот вечер показывают фильм. После ужина все домочадцы, прислуга и члены семьи расселись по разным машинам и поехали в деревню. Когда они вошли в зал, стало ясно, что абсолютно все присутствующие здесь мужчины, женщины и дети знают фон Шендорфов, которых приветствовали как нечто близкое к королевской семье и проводили к ряду специально отведенных для них мест. Фильм оказался "Огни большого города" Чарли Чаплина. Это был немой фильм, и, поскольку не было языкового барьера, им мог наслаждаться кто угодно и где угодно. Здесь был английский комик, живший в Америке, который довел двести немецких деревенских жителей до беспомощного смеха над глупостями Чаплина и слез по поводу бедственного положения слепой цветочницы, с которой подружился маленький бродяга в котелке и с тростью.

Пока Шафран и ее новые немецкие друзья ехали обратно к дому Шендорфов, Шафран думала об общей человечности, которая была так очевидна в том факте, что ее реакция на фильм ничем не отличалась от реакции любого из немцев в этом зале. Они ничего так не хотели, как жить в мире и продолжать жить своей жизнью, чего все в Англии, да и в Кении, если уж на то пошло, тоже хотели. Конечно, их лидеры поймут это. Конечно, они не станут снова втягивать мир в войну.

***

Тысячи лет люди жили в том месте, которое египтяне называли Аль-Кахира. Фараоны, македонцы и римляне приходили и уходили. Христиане-копты, евреи и арабы-завоеватели создали свои собственные общины. Но для Фрэнсиса Кортни Каир был и всегда был британским городом. Он вырос в большом доме рядом со своими родственниками Баллантайнами в городе-саду, где тихие извилистые улочки, обсаженные тенистыми деревьями, были усажены виллами и особняками колониальной элиты. Жизнь в этих домах была в основном английской, и когда братьев Кортни взяли в Спортивный клуб "Гезира", который стоял на острове посреди Нила, окруженный другим европейским пригородом, Замалеком, они играли в теннис, крикет, гольф и поло, как это делали английские джентльмены, куда бы они ни отправились.

Но теперь Фрэнсис познакомился с другим Каиром. Это был гораздо более многолюдный, грязный, но и более живой мир, пьянящий пряностями, ароматом густого, темного турецкого кофе и дымом от бесчисленных кальянов. Именно здесь, в обстановке строжайшей секретности и принимая бесконечные меры предосторожности, чтобы за ним не следили, Фрэнсис Кортни, директор "Кортни Трейдинг", доблестный представитель британской общины в Каире, трижды приходил в маленькую комнату за скромным рестораном на темной боковой улочке, чтобы встретиться с Хасаном аль-Банной, основателем "Братьев-мусульман".

Аль-Банна был на десять лет моложе Фрэнсиса, но, как и Освальд Мосли, его поразило видение. И это видение затронуло что-то в Фрэнсисе, точно так же, как и видение Мосли. Ибо за два года, прошедших с момента откровения на собрании Британского союза фашистов в Эрлс-корте, Фрэнсис пришел к пониманию того, что он не только хочет видеть создание новой, лучшей, более чистой Британии, он хочет уничтожить то, что было раньше. Его мотивация проистекала не из идеализма, а из ненависти и обиды. Эти эмоции коренились в его чувствах к братьям, в особенности к Леону. Но с тех пор они стали включать в себя все, что он всегда считал само собой разумеющимся, но теперь обнаружил, что презирает: все коктейльные вечеринки, заполненные женщинами, которые не хотели спать с ним; спорт, в который он больше не мог играть; друзей, число которых, казалось, уменьшалось с каждым годом; семейный бизнес, который теперь снова процветал и – несмотря на меньшую долю акций – делал его богаче, чем когда-либо в своей жизни. Однако сам рост прибыли "Кортни Трейдинг" и расширение ее бизнеса только еще больше озлобили Фрэнсиса, потому что это делало Леона еще богаче.

Франциск хотел разрушить все вонючее здание британского владычества в Египте. И в то же время он хотел похоронить евреев страны в развалинах. Хасан аль-Банна разделял оба этих стремления. Он был, как и многие революционеры, отпрыском относительно благополучной, привилегированной семьи и работал школьным учителем в Исмалии, недалеко от Суэцкого канала, когда основал "Братьев-мусульман". С тех пор он осуждал правление исламских земель колониальными правителями-неверными и призывал своих единоверцев готовиться к великому джихаду, который вернет им контроль над собственной судьбой.

Именно его старый приятель Хрюша Питерс первым предупредил Фрэнсиса о мечтах аль-Банны о великом восстании. - Помяни мое слово, Кортни, - сказал он за третьим стаканом розового джина в один из долгих жарких дней, - свиньи начинают беспокоиться. Мой приятель, который работает на канале, говорит мне, что есть какая-то новая банда под названием "Братья-мусульмане", которая ведет кампанию среди рабочих, заводит их всех вокруг злых неверных, говорит Джонни арабу, что он должен вести чистую и преданную жизнь, целыми днями читать Коран и Бог знает какую другую чепуху. В любом случае, в результате всего этого в рядах назревает восстание. Все еще далеко от того, что происходит на самом деле. Но это уже в пути.’

- Черт возьми, Хрюша, это чертовски неприятная перспектива, - сказал Фрэнсис, но в глубине души он был заинтригован. Он навел дополнительные справки, выяснил, что аль-Банна переехал в Каир, и написал ему, подписавшись "поклонником" и предложив финансовую помощь братству.

Хасан аль-Банна был крайне осторожен, опасаясь, что его заманивают в ловушку. Но когда за одним пожертвованием в пятьсот фунтов последовало другое, и полиция не ломилась в его дверь, он послал посредника на встречу со своим таинственным донором, и эта встреча сопровождалась личной встречей с самим Кортни.

‘Твоя помощь очень помогла мне,-сказал аль-Банна. - Послание Братства об освобождении и религиозных обрядах распространяется. У нас есть друзья по всей умме, как здесь, в Египте, так и в других местах. Мы говорим с ними, планируем вместе, готовимся вместе к джихаду. Посмотри на север, мой друг. Обратите внимание на жесты Черной Руки. Вы увидите, что ваши деньги покупают.’

Фрэнсис уже знал, что "умма" - это большая исламская община во всем мире, независимо от национальных границ. На Пасху 1936 года, когда арабы в Палестине, подстрекаемые воинствующей исламской группировкой, называвшей себя "Черная рука", сделали первые шаги к прямому восстанию против британского правления и тем самым объявили всеобщую забастовку, он понял, о чем говорил аль-Банна.

Но это было не единственное послание, которое принес ему лидер "Братьев-мусульман". ‘Ты не единственный житель Дар-аль-Хараба, империи неверных, которую мы называем домом войны, кто разделяет с нами общее дело,-сказал аль-Банна. - Другие согласны с нами, что наш величайший враг, даже превосходящий англичан, находится в Сионе. Они пришли ко мне с предложением помощи, как и вы, и я взял на себя смелость направить их к вам, полагая, что вы можете быть их другом, как и моим. Они скоро выйдут на связь.’

Вскоре после этого Фрэнсис Кортни был приглашен в качестве директора компании "Кортни трейдинг" на официальный прием в германское посольство, организованный по случаю визита германской торговой делегации в Египет. Он состоял из чиновников Министерства торговли и коммерции Рейха, сопровождаемых несколькими видными бизнесменами, почти все из которых, как заметил Фрэнсис, имели значок нацистской партии, прикрепленный к левому лацкану их смокингов.

Один из сотрудников министерства, представившийся как Манфред Эрхардт, поставил своей задачей познакомить Фрэнсиса с самыми влиятельными бизнесменами и разъяснить им, что "Кортни трейдинг" - это очень успешная, влиятельная и потенциально полезная компания, в которой Фрэнсис был очень старшим директором и акционером. "Герр Кортни может снабдить нас нефтью для наших фабрик, хлопком для наших фабрик и алмазами для наших любовниц", - сказал чиновник своим коллегам-делегатам, и последовавший за этим смех настроил их на очень позитивные и потенциально выгодные разговоры.

- Спасибо, - сказал Фрэнсис после паузы. - Это было чертовски любезно с твоей стороны. Мы могли бы потратить годы, пытаясь прорваться на немецкий рынок, и не достигли бы того, что сделал этот вечер.’

‘Мой дорогой друг, не думайте об этом, - ответил Эрхардт. ‘Насколько я понимаю, у нас есть общие друзья и общие интересы, которые – как бы это сказать – простираются за пределы мира коммерции, нет?’

‘Ах, да, я думаю, что да. Полагаю, вы следили за последними событиями в Палестине?’

- Конечно, с большим интересом. А теперь я не могу вас больше задерживать. Но я уверен, что сегодня вечером начнется партнерство между "Кортни Трейдинг" и Третьим рейхом, которое окажется выгодным для обеих сторон. И я также надеюсь, что в предстоящие недели и месяцы мы с вами сможем продолжить обсуждение вопросов, представляющих взаимный интерес.’

‘Значит, ты остаешься здесь, в Каире?’

‘На какое-то время, я думаю, да.- Он приветливо улыбнулся. ‘Как бы это сказал англичанин? Ах да ... ты еще не видел меня в последний раз, старина.’

Мистер Браун, несомненно, был человеком весьма высокого положения, поскольку он говорил очень небрежно и без всякого чувства хвастовства о своих встречах с премьер – министрами, начиная с Гладстона – мистер Браун был очень молод во время четвертой и последней администрации Великого человека-и кончая нынешним обитателем дома номер 10 по Даунинг-стрит Стэнли Болдуином. Его суждения были рассудительны, взвешенны, но не лишены определенной остроты. - Мистер Болдуин уже служил двум английским королям в первый год своего пребывания на этом посту, и меня нисколько не удивит, если в скором времени он будет служить Третьему, - заметил он однажды июньским вечером 1936 года за обедом за одним из лучших герцогских обеденных столов в Англии. Он приберег свое замечание до тех пор, пока дамы не вышли из-за стола, ибо, как он любил говорить, " глупо и даже несправедливо ожидать от представительниц прекрасного пола не только красоты, но и конфиденциальности.(По правде говоря, карьера мистера Брауна в значительной степени зависела от способности женщин извлекать секреты из безнадежно нескромных мужчин. Но тогда мало что в нем было таким, каким казалось.)

- Черт возьми, дружище, ты не можешь так говорить! - воскликнул герцог, подзывая лакея, чтобы тот налил ему еще портвейна. - Его Величество-молодой человек, еще в самом расцвете сил. Нет никаких оснований полагать, что он еще долго не проживет. Переживет нас всех, осмелюсь сказать.’

- При всем моем уважении, ваша светлость, я не предполагал, что король умрет, просто он больше не будет нашим монархом.’

Шесть месяцев спустя Эдуард VIII действительно отрекся от престола из-за любви к серийному прелюбодею, любовниками которого, если верить сведениям мистера Брауна, были германский посол в Лондоне Иоахим фон Риббентроп. На другом обеде, незадолго до Рождества, герцог, который был хозяином Брауна, сказал своим гостям: "я скажу вам одну странную вещь. Парень по имени Браун, сидящий прямо здесь, за этим столом, сказал, что Эдуард собирается отказаться от трона за несколько месяцев до того, как взлетел воздушный шар. Я отшлепал его, сказал, что он несет чушь. Ну, это просто показывает, как можно ошибаться, а? Забавная старая бухта, Браун. Будь я проклят, если кто-нибудь точно знает, чем он занимается, но у него, похоже, все внутри быта.

‘Знаете, - заметил один из гостей, - я даже не уверен, что когда-нибудь слышал, чтобы кто-нибудь обращался к нему по имени. На самом деле у меня нет земного представления о том, что это такое. Разве это не странно?’

- Мистер Браун очень мил, - сказала привлекательная маркиза, которую герцог настоял посадить рядом с ним. ‘Конечно, ему должно быть лет семьдесят, если он в день, но у него все еще есть довольно озорной огонек в глазах, что довольно мило.’

‘Ну, мне почти семьдесят. Надеюсь, я все еще могу сладко мерцать!- сказал Герцог.

‘Я бы не сказал, что ты мило подмигиваешь. Я думаю, что вы делаете это довольно озорно.’

Герцог был в восторге от этого. Когда смех утих, разговор вернулся к кризису в Виндзорском доме. ‘Как может быть Король, который не может связать двух слов, не лопоча, как рождественская индейка, вот что я хочу знать?- спросил герцог. И только позже, когда женщины сидели в гостиной, ожидая, когда мужчины закончат разговор, одна из них снова упомянула мистера Брауна и сказала: "мне нравится в нем то, что он прислушивается к тому, что говорят. Человек тратит так много времени, притворяясь очарованным самыми ужасными занудами, бубнящими о себе, но на самом деле он интересуется своей жизнью и своим мнением. И вот человек начинает говорить такие вещи, которые обычно никогда не вылетают у него изо рта. У меня такое чувство, что в свое время он был настоящим дамским угодником.’

Мистер Браун действительно был отличным слушателем. Он знал, что ему предстоит петь за ужином, и поэтому старался передать своим хозяевам, будь то владельцы роскошных особняков на Парк-лейн или преподаватели Оксфордского и Кембриджского колледжей, которые регулярно приглашали его отобедать за их высокими столами, несколько тщательно отобранных кусочков Вестминстерских или Уайтхоллских сплетен. Но он уже давно понял, что ему не нужно много говорить, если только то, что он говорит, достаточно интересно, чтобы произвести впечатление. Все остальное время он прислушивался к тому, что говорили все остальные. И пока мистер Браун занимался своими делами в течение полутора лет после отречения от престола, до него то и дело доносились обрывки разговоров о замечательной девушке, которая приехала в Англию из самой темной Африки и произвела настоящий фурор в замкнутом мирке английской аристократии, где все знали друг друга, учились в одних и тех же школах, служили в одних и тех же полках или выступали на одних и тех же балах дебютанток. Все наиболее важные семьи были связаны между собой, и женщины, в частности, могли очень подробно объяснить узы крови и брака, которые связывали их с этим великим землевладельцем или политическим титаном. Поэтому, когда кто-то новый появлялся на сцене, благословленный дарами, которые выделяли их из стада, они очень скоро делали себе имя.

Так было и с Шафран Кортни. ‘На днях я был в Девоне, провел уик-энд с Гилбертом и Глэдис Экленд, в Хантшеме, - сказал отставной генерал мистеру Брауну за Шерри в клубе армии и флота, или "тряпье", как называли его члены в Пэлл-Мэлл.

- Как Акленд?- Спросил мистер Браун.

- То же, что и всегда. Славный малый, порядочный, как ни длинен день. Его самое гордое хвастовство состоит в том, что за все годы, что он был членом тивертона, он ни разу не счел нужным открыть рот в этом зале. “В Хансарде вы не найдете ни единого моего следа, - вот что он говорит. Типичный Акленд!’

‘Однако он известен как хороший член Комитета. Он делает очень много работы за кулисами.’

‘Он тоже был чертовски хорошим солдатом. Служил в Южной Африке и на войне, полковник своего полка, выиграл MC. Конечно, он также Хозяин Тивертонских фоксхаундов, и в тот уик-энд, когда я был там, он устраивал встречу в Хантшеме. У Эклендов на уик-энд были другие приятели, Кортни, ты их знаешь? Сэр Уильям и леди Вайолет живут в местечке под названием Хай-Уэлд, очаровательная пара.’

‘Кажется, мы уже встречались, - сказал мистер Браун, который навострил уши при упоминании имени Кортни.

- Ну, они привезли сюда свою молодую кузину по имени Шафран Кортни. Родинская девочка, родители живут в Кении, останавливаясь у них на полгода, или что-то в этом роде. Ну, я немного поправляюсь, как и вы, Браун, но не скрою, если бы я снова был молодым субалтерном, полным весенних радостей, я бы устроил спектакль для юной мисс Кортни. Ей-богу, это была хорошенькая молодая кобылка. Высокая, заметьте, смотрела мне прямо в глаза, но глубокие голубые глаза, розовые губы. Что бы я отдал, чтобы снова стать молодым, а?’

‘Вы случайно не узнали, кто ее родители?- Спросил Браун, думая: "Неужели это маленькая девочка Евы?

- Как ни странно, Вайолет кое-что упомянула, дай подумать ... Да, это так. Ее отец - парень по имени Леон Кортни. Когда-то был белым охотником, я думаю. Ты же знаешь таких, которые зарабатывают на жизнь, возя богатых туристов на сафари. Теперь он богат, как сам Крез. Никто точно не знает, как он это сделал. Он потерял свою первую жену, мать девочки, но недавно женился снова. Юная Шафран, насколько я помню, весьма благосклонна к своей новой мачехе.’

Да, это так! "После стольких лет, - подумал мистер Браун, небрежно спрашивая, - Ты присоединился к охоте?’

- Я, конечно, думал об этом. Не стану отрицать, что это было чертовски соблазнительно, но боюсь, что мои дни верховой езды на гончих закончились. Жаль, что я не уехал, потому что, когда все вернулись, все, о чем можно было говорить, - это выступление девушки Кортни.’

- Как так?’

- Ну, в общем, они никогда не видели ничего подобного. Ее лошадь была чертовски большим охотником, которого Кортни держали для своего сына, семнадцать ладоней, если это был дюйм, абсолютно не дамская лошадь. Множество парней, опытных всадников, старых кавалеристов - некоторые из них размышляли о том, сколько времени пройдет, прежде чем эта девушка станет стригуньей, и поделом ей, садясь на такую лошадь. Так вот, охотники потрусили в какую-то рощицу, где местные крестьяне утверждали, что видели лис. Они все ждали вокруг, как это обычно бывает. Охота в этом отношении похожа на войну: бесконечное ожидание перемежается внезапными приступами крайней активности. Но как бы то ни было, собаки в конце концов учуяли запах, высунули язык, и это был Тэлли-Хо, и они все ушли, что?’

‘Безусловно.’

‘Не знаю, знакомы ли вы с охотой в этой части западной страны ...

‘Не особенно.’

- Совсем не похоже на другие места. Видите ли, поля обычно разделены не стенами или изгородями, а берегами. Примерно на голову выше, я полагаю, очень крутыми, с достаточной шириной на вершине, чтобы лошадь могла собрать ноги, прежде чем спрыгнуть с другой стороны. Конечно, гонщикам, которые не привыкли к такого рода вещам, как правило, нужно немного времени, чтобы освоить технику, привыкнуть ко всему этому.’

‘Могу себе представить.’

‘Но не наша Мисс Кортни. Она, не моргнув глазом, подняла этого грубого жеребца на самый высокий и крутой берег. Экленд сказал, что это все равно что смотреть, как Фулк Уолвин берет Рейнолдстаун на скачках в Эйнтри. Судя по всему, девушка была совершенно естественной. Чудесная посадка, храбрая, как лев, но, к сожалению, не имела ни малейшего представления о правильном поведении. Ничего удивительного, если она выросла в дебрях Африки. В какой-то момент, как мне сказали, она промчалась мимо хлыстов и поскакала рядом с охотником, что было настолько далеко от совершенного, насколько это вообще возможно. Потом Экланду надо было поговорить с Биллом Кортни, попросить его прочесть своей юной кузине правила. Но он не мог заставить себя сердиться на нее. Никто не мог. Она была просто великолепной наездницей, понимаете?’

‘Я знал ее мать, - сказал мистер Браун, не в силах сдержать нехарактерную для него нотку сочувствия в голосе и тут же пожалев о своей неосторожности.

‘Она тоже была красавицей?- спросил генерал.

Мистер Браун решил, что с таким же успехом можно продолжать игру. ‘Она была, без сомнения, самой красивой женщиной, на которую я когда-либо смотрел.’

- Понятно ... вы хорошо ее знали?’

Мистер Браун загадочно, но многозначительно пожал плечами.

- Ах ты хитрый старый пес!- сказал генерал и повторил: - Ах, сколько бы я отдал, чтобы быть молодым.’

Шафран вернулась в Кению на летние каникулы и застала Лусиму в состоянии бешеной активности. Команда индийских строителей и декораторов – в Кении поселенцы всегда нанимали индейцев для строительства и обслуживания своих домов, точно так же, как они выбирали сомалийцев, чтобы служить в них, – устроила офис и общежитие в одной из надворных построек, в то время как Гарриет наблюдала за полным преобразованием интерьера дома. Первой реакцией Шафран был шок: Гарриет написала ей, что собирается сделать "небольшой ремонт", но Саффи понятия не имела, что именно она имела в виду.

‘Я тоже, - призналась Гарриет, когда Шафран спросила. ‘Но как только я начала приводить в порядок одну комнату, ну ... пошли со мной. Я покажу тебе, что я имею в виду.’

Она провела Шафран в гостиную, самой поразительной особенностью которой были две пары французских окон, выходящих на террасу, за которой открывался вид на сад и захватывающий вид на горный хребет Абердэр, возвышающийся вдалеке. Первым впечатлением Шафран было то, насколько светлее выглядела комната, а затем она начала замечать все изменения, которые сделали ее такой: свежая белая краска вокруг окон, карнизы вокруг верхней части комнаты и сам потолок - новый, бледно-розовый ковер; свежие обои и большие вазы, наполненные прекрасными розами из сада. Она также заметила кое-что еще: Харриет не изменила ни фотографий на стене, ни фотографий в рамках на пианино, некоторые из них показывали семью, когда Ева была еще жива. Она поставила свою печать на комнате, но признала все, что было до нее.

‘Выглядит очень мило, - сказала ей Шафран.

Гарриет вздохнула с облегчением. ‘Я так рада, что тебе понравилось. Я так волновалась, вдруг ты этого не сделаешь, а теперь пойдем в столовую.’

Шафран вошла в комнату, где она столько раз ела, всегда сидя в своем кресле, всегда глядя через стол на старинный буфет красного дерева, в котором хранились фарфор и серебро. Вся мебель была убрана, так как индийцы должны были приступить к работе в течение ближайших нескольких дней. Но это только подчеркивало, насколько безвкусными и выцветшими были занавески от пола до потолка на окнах, насколько потертым был ковер, насколько потрескавшейся и грязной была краска на плинтусах.

Шафран сразу поняла, почему процесс косметического ремонта, начавшись, должен был поглотить весь дом. Но ей пришлось прикусить губу, потому что при виде комнаты, которую она так долго любила, выглядевшей такой убогой и печальной, ей захотелось плакать. - О ... - сказала она, впервые в жизни совершенно потеряв дар речи.

‘Я знаю, - сказал Леон, входя в комнату следом за ней. - Теперь ты понимаешь, как я просто позволил этому месту зародиться.’

- Нет, Папочка, это не так. Ты просто не ... - Шафран огляделась в поисках подходящего слова.

‘Я не обращал внимания, - перебил ее Леон. - Наверное, я просто вел себя как обычный человек, сосредоточившись на бизнесе, поместье и всем, что меня интересовало, и не обращая никакого внимания на дом или что-то в нем.’

‘Мне пришлось сменить все постельное белье,-сказала Гарриет. - Простыни были настолько изношены, что я практически видела их насквозь, а полотенца ... ну, чем меньше о них говорить, тем лучше.’

- Вообще-то не в моем вкусе покупать постельное белье, - признался Леон. - И вот что я тебе скажу, Саффи, в последнее время здесь и жратва гораздо лучше.’

- Вчерашний ужин был восхитителен, раз уж вы заговорили об этом. Я поболтала с Мпиши и его тотошками,- сказала Гарриет, когда Шафран и Леон обменялись удивленными взглядами на то, как быстро она усвоила суахилийские слова для повара и поварят. - По моему опыту, сотрудники действительно любят, чтобы их держали в напряжении. Это показывает им, что кто-то заботится о них. Если они хорошо готовят, я делаю им комплименты, а если нет, то они тоже скоро об этом узнают. Я думаю, мы все понимаем друг друга.’

‘Я думаю, они все просто окаменели от тебя, моя дорогая, - сказал Леон. ‘Но и преданы тебе, как и должно быть. Так вот, причина, по которой я искал вас двоих, заключалась в том, что я внезапно понял, что остальная часть поместья, возможно, тихо угасала в течение последних десяти лет, точно так же, как и дом. И поскольку мой кабинет вот-вот получит лечение от Гарриет Кортни, мне показалось, что сейчас самое время отправиться в настоящую инспекционную поездку. Так что я отправлюсь завтра на рассвете, Маниоро пойдет со мной, только мы вдвоем, пешком, спать под звездами. Все будет как в старые добрые времена.’

- Хотела бы я, чтобы он с таким же энтузиазмом проводил время со мной, - заметила Гарриет с притворным разочарованием, хотя улыбка на ее лице говорила о том, что она прекрасно знает, как сильно Леон любит ее общество.

‘Вы сказали, что делаете ремонт в кабинете?- Спросила Шафран с ноткой беспокойства в голосе. ‘Что ты делаешь с ... - Она замолчала и виновато посмотрела на Гарриет, прежде чем закончить, - с маминой картиной?’

‘Это очень хороший вопрос, - ответил Леон. - Мы с Гарриет долго говорили об этом. Я не думаю, что было бы правильно для любого мужчины начинать новую жизнь со своей второй женой, если первая все еще бродит по дому, как призрак Марли.’

‘Но мама же не ...

- Подожди! Придержи лошадей, Саффи, и дай мне закончить ... я люблю эту картину так же сильно, как и ты. Вот почему, по предложению Гарриет, я попросил Васильева скопировать мамину голову в виде гораздо меньшего портрета, который мы повесим где-нибудь, хотя я еще не решил точно, где именно. Между тем оригинал портрета будет должным образом упакован для хранения, так что ты можешь иметь его, когда ты будешь достаточно старой, чтобы иметь собственное место.’

‘И мы собираемся сделать новую картину ... нас, - сказала Гарриет, подходя к Леону и беря его за руку. Они оба посмотрели на Шафран, и по тому, как они смотрели на нее, она поняла, что они надеются на ее одобрение.

Эта перемена ролей была чем-то, чего она никогда не испытывала раньше, но их счастье и их надежда, что она будет включена в него, были настолько очевидно искренними, что она была полностью покорена.

‘По-моему, это прекрасная идея, - сказала она. ‘Но когда все будет готово, не стоит прятать ее в кабинете. Вы должны повесить ее в столовой, где все могут ее видеть.’

‘Что ж, это мысль, - сказал Леон. - А теперь, если вы, леди, извините меня, мне нужно привести в порядок снаряжение для большого похода вокруг поместья.’

‘Это так важно, что ты здесь, - сказала Шафран Гарриет, когда они снова остались одни. - Как будто тайный сад снова оживает.’

- О, я любила тайный сад, когда была девочкой!- сказала Гарриет.

‘Я тоже, хотя всегда плакала и плакала, когда отец Колина возвращался домой, сколько бы раз я его ни перечитывала. Мне кажется, я действительно представляла, как мама возвращается ко мне.’

- Я никогда не знала своего отца. Он бросил мою мать еще до моего рождения. Я все еще сомневаюсь, что он где-то там, просто ждет встречи со мной ...

Шафран бросилась к Гарриет и обняла ее. Гарриет сжала ее спину, но потом, через несколько секунд, отступила назад и сказала: -"Я не осмеливалась ни к чему прикасаться без твоего разрешения, и даю тебе слово, что если что-то будет сделано, то именно так, как ты хочешь.’

На следующее утро Шафран проснулась еще до рассвета. Натянув шорты и джемпер, она спустилась на кухню, приготовила себе чашку чая и вышла на улицу. Воздух все еще был холодным, когда первый слабый свет нового дня прочертил бледно-золотую линию вдоль восточного горизонта, когда Саффи села на ступеньки, ведущие из кухни на задний двор, подтянув колени к груди и сжимая кружку обеими руками, чтобы согреться.

Медленно эта часть дома начала оживать, когда первые тотошки вышли из своих спальных комнат, чтобы начать печь свежие булочки к завтраку.

Они усмехнулись, увидев Шафран, которая приветствовала каждого мужчину по имени, потому что знала их всю свою жизнь. Говоря на суахили, изредка прерываясь арабскими фразами, она расспрашивала их о семьях, некоторые из которых находились за тысячи миль отсюда, в Сомали, стараясь слушать их ответы и отвечать с таким же интересом, с каким она отвечала бы своим друзьям.

Наконец появилась причина, по которой она рано встала.

- Дядя Маниоро!- воскликнула она и бросилась к нему, как маленькая девочка.

Они обменялись приветствиями, а затем он посмотрел на нее с серьезным, почти хмурым выражением лица и сказал: "Ты изменилась, моя маленькая принцесса. Ты стала женщиной." - Затем его лицо озарила широкая улыбка, и он сказал: -"Теперь я буду называть тебя моей королевой.’

Появился Тотошка, которого не надо было звать, и почтительно протянул Маниоро чашку крепкого, черного, сильно подслащенного кофе, без которого он не мог нормально начать свой день.

- Итак, Шафран, что заставило тебя ждать меня здесь, снаружи, на этой ступеньке, в холодном утреннем воздухе, когда ты могла бы согреться в своей постели внутри?’

‘Мне нужно было кое-что узнать.’

‘И что же это будет?’

‘Что ты думаешь о Гарриет? Она тебе нравится? Как ты думаешь, она понравится всем в поместье?’

- Хм ... - ответил он, потягивая кофе. ‘Я слышу по твоему голосу, что она тебе очень нравится и что ты хочешь, чтобы я сказал "Да".’

‘Разве ты не хочешь сказать "да"?- Спросила Шафран, внезапно встревожившись.

Маниоро сделал еще глоток кофе и сказал: "Ты же знаешь, я очень любил твою мать. Она была женщиной моего брата, и поэтому она была мне как сестра.’

‘Да, я знаю.’

- Когда она ушла, свет исчез из жизни моего брата. Он ходил, говорил и казался человеком, но на самом деле это была всего лишь пустая оболочка. Потеря твоей матери отняла у него сердце.’

‘Я знаю ...

- И все эти годы я чувствовал его печаль, и мне тоже было грустно. У меня были жены и дети, и они делали меня счастливым. Я тоже хотел, чтобы мой брат был счастлив. Теперь у него появилась новая Миссис Кортни ... - он сделал паузу, и Шафран с трудом выдержала напряжение, пока Маниоро не сказал: - А теперь свет вернулся в глаза моего брата. Теперь его сердце бьется снова. Все это чувствуют. Их начальник - женщина. Она снова сделала его мужчиной. И это делает их счастливыми. Это делает меня очень, очень счастливым.’

- О, Маниоро, я так рада!- сказала Шафран, обхватив руками один из его сильных бицепсов. ‘Я чувствую себя таким же образом. Это похоже на дом. Я не понимала, насколько он потрепан, пока не увидела, как Гарриет делает его новым. И я действительно не знала, как грустно было папе, пока не увидела, как он счастлив с ней.’

‘Она тоже сильная женщина ... мне это нравится. Такому мужчине, как М'Бого, нужна пара, способная сравниться с ним силой.- Он усмехнулся. - Мпиши рассказал мне историю о своей новой хозяйке. Он сказал, что она очень строгая. Все должно быть сделано в точности так, как она велит.’

‘Я знаю, - хихикнула Шафран. ‘Я видел, как она отдает приказы.’

Поэтому он спросил себя: "Что будет, если я не буду делать в точности то, что говорит госпожа? Заметит ли она это?”’

- О боже ...

‘И вот однажды, когда он готовил обед, он приготовил его превосходно, все, как и должно было быть ... кроме картошки. Ему велели варить картошку, но вместо этого он поджарил ее. Он поджарил ее так хорошо, как только мог. Но все же она не была сварены.’

‘Так что же случилось?’

- Ужин был подан. Каждый кусочек пищи был съеден. Потом в кухню вошла Миссис Кортни. Она похвалила Мпиши и Тото за угощение. Она сказала, что еда была восхитительной и что мальчики подавали ее очень хорошо. Она повернулась, чтобы уйти, а затем, уже подойдя к двери, обернулась и сказала Мпиши: “Но если ты когда-нибудь снова приготовишь картошку неправильно, мне придется поговорить с Бваной Кортни и попросить его отпустить тебя.”’

- О нет!- Даже Шафран не думала, что Гарриет будет такой суровой. - Какой ужас для Мпиши!’

‘Вовсе нет, он был в полном восторге. Он сказал мне: "Я был невидим с тех пор, как умерла первая мемсахиб. Теперь они снова видят меня, и все хорошо.” И он прав, все хорошо.’

Маниоро поднялся на ноги и сказал: "Теперь я должен тебя покинуть. Твой отец будет гадать, где я. И я не должен заставлять его ждать. Это очень разозлит Миссис Кортни, и она может меня уволить!’

И с этими словами, громко хохоча над собственной шуткой, Маниоро вошел в дом, оставив Шафран сияющей от счастья на ступеньке позади себя.

***

У Герхарда и Конрада фон Меербахов не было привычки проводить время вместе, если они могли этого избежать. Но в один прекрасный летний вечер, когда воздух был теплым и неподвижным, Конрад оказался на приеме, устроенном на террасе на берегу реки Шпрее, чтобы отпраздновать успешное завершение всех приготовлений, необходимых для обеспечения полного успеха Олимпийских игр, которые должны были состояться в городе всего через две недели. Конрад был очень рад получить приглашение, так как это был в большей степени повод для правителей Рейха, которые отдавали все приказы, чем для бюрократов, ремесленников и рабочих, которые выполняли всю работу. Он был одет в парадную форму СС, которая выглядела еще более впечатляюще, так как недавнее повышение по службе прикрепило серебряный дубовый лист к его воротнику, и чувствовал себя еще более самодовольным из-за восхищенных взглядов, которые он получал от женщин, мимо которых проходил.

Конрад хорошо знал, что существует непогрешимая связь между богатством и властью мужчин в каждом конкретном случае и красотой женщин. В этом случае мужчины были самыми могущественными во всем Рейхе, а женщины - соответственно прекрасными. Благоухающая погода вдохновляла многих из них носить легкие шелковые платья, которые открывали их руки, плечи, декольте и, в некоторых случаях, так низко обтягивали их обнаженные спины, едва прикрывая верхнюю часть ягодиц, что они не могли носить никакого нижнего белья. Именно в такие вечера Конрад был благодарен своей жене Труди за то, что она согласилась остаться в Баварии и воспитывать их двухлетнего сына и новорожденную дочь. Труди была хорошенькой, послушной, но безвкусной блондинкой, самой привлекательной чертой которой было то, что она приходилась внучатой племянницей Густаву фон Болену-и-Хальбаху, или Густаву Круппу, как он теперь любил себя называть, женившись на наследнице Великой Крупповской сталелитейной и оружейной компании. Это было хорошо для личного статуса Конрада и бизнеса Meerbach Motor Works, чтобы быть в самой могущественной промышленной династии в Германии. И для его сексуальной жизни было бы хорошо, если бы его жена находилась в нескольких сотнях километров отсюда, в восхитительном доме на территории замка Меербах, в то время как он гонялся за женщинами в Берлине.

Он как раз решал, на кого из женщин нацелиться в первую очередь, когда его внимание привлекла знакомая фигура в элегантном, но слишком небрежно скроенном костюме, очаровательно улыбающаяся трем маленьким красавицам, которые, казалось, были очарованы его обществом.

Нет, этого не может быть ... Бог на небесах, это так. Черт бы его побрал!

Конрад заставил себя стиснуть зубы и изобразить на лице болезненную улыбку: это была достойная жертва, если она хоть немного приблизила его к женщинам. - Герд, какая приятная неожиданность видеть тебя здесь. Ну же, брат, познакомь меня со своими очаровательными друзьями.’

-Конечно, - улыбнулся Герхард, в то время как молодые женщины с улыбкой смотрели на крупного, сурового на вид офицера СС, только что прибывшего на место происшествия. - Конни, позволь представить тебе Герду, Саби и Яну. Дамы, это мой старший брат, штандартенфюрер СС Конрад граф фон Меербах.’

Конрад щелкнул каблуками и кивнул дамам. - Для меня большая честь познакомиться с вами.’

Герхард улыбнулся, как любящий младший брат, который рад возможности похвастаться своим впечатляющим старшим братом. - Ты выбрал идеальное время, чтобы заглянуть, Конни. Я как раз собирался рассказать девочкам о своей недавней встрече с самим фюрером.’

- Твое что?- Ответил Конрад, совершенно не в силах скрыть потрясение или недоверие в голосе. Этот умненький щенок наверняка затеял какую-нибудь глупость. Было непостижимо, что он говорит правду. ‘Это что, какая-то шутка? Должен вам сказать, Герхард, что это очень дурной тон.’

- Не бойся, старина, это не что иное, как абсолютная правда. Для меня было подлинной честью и привилегией встретиться с фюрером, когда он посетил архитектурную практику Шпеера, где я работаю. Он даже похлопал меня по руке и сказал, что я являю собой образец национал-социализма в его лучшем проявлении.’

Конрад почувствовал, как чувство самодовольства, которое так приятно поддерживало его всего несколько мгновений назад, улетучилось в Берлинскую ночь, оставив его горько опустошенным. В течение многих лет он хвастался своей близостью к наиболее влиятельным фигурам в нацистской иерархии, и он не говорил ничего, кроме правды. Он каждый день работал с Гейдрихом, часто разговаривал с Гиммлером и был представлен Борману и Геббельсу. Он часто бывал даже в одной комнате с Гитлером. Но никогда, ни разу он не обменялся с фюрером ни единым словом.

‘Как произошла эта встреча?- Сказал Конрад, изо всех сил стараясь не дать слишком большой порции яда в сердце просочиться в его слова. Если бы он завидовал своему младшему брату, это не принесло бы ему никакой пользы в отношениях с женщинами.

- Что ж, я имею честь работать над планами будущего превращения Берлина в столицу, достойную Рейха. Этот проект очень дорог сердцу фюрера, и поэтому ...

Герхард рассказал историю своей встречи с Гитлером. Для Конрада было болезненно очевидно, что он говорит правду, и не в последнюю очередь из-за того, с каким удовольствием он описывал фюрера, поздравлявшего его с построением и защитой Рейха.

‘Как ты можешь быть архитектором и пилотом Люфтваффе? одна из девочек – Конрад подумал, что она, возможно, была одна под названием Джана – спросил.

Потому что я, черт возьми, приказал ему быть таким! - подумал Конрад.

‘О, я всего лишь резервист, по совместительству летчик-истребитель,-сказал Герхард с самоуничижительной улыбкой, от которой три девушки буквально растаяли в луже перед ним.

‘Тебе нравится летать?- Пропищала саби, бросая большие карие глаза лани в сторону Герхарда.

‘Мне это очень нравится, - сказал он. ‘Нет абсолютно нигде в мире, где я чувствовал бы себя более умиротворенным, более абсолютно управляемым своей судьбой и более окруженным славой этой замечательной планеты, чем когда я нахожусь в небе, свободный, как птица. Это самое прекрасное чувство, какое только можно себе представить.’

Пока девушки восхищенно вздыхали, Конрад обдумывал горькую иронию ситуации. Он отослал Герхарда выполнять работу, которую тот должен был ненавидеть, и вступить в род войск, к которому его свободный характер был бы совершенно непригоден. И этот маленький ублюдок в конце концов стал личным любимцем фюрера-Герхард вернулся к истории своей встречи и пересказывал каждое слово своего разговора о Большом зале.

‘На самом деле это просто скучно, много разговоров о вентиляционных отверстиях и циркуляции воздуха,-сказал Герхард.

‘Как это может быть скучно-рассказывать нам, что сказал фюрер?- спросила Саби.

- Это правда, что когда вы встречаетесь с ним, это не похоже на встречу с кем-то еще на земле?- Удивилась Труди.

‘Да, - сказал Герхард, - это совершенно верно. Это совершенно необыкновенный опыт.’

Конрад не думал, что что-то может превзойти сюрпризы, которые уже обрушились на него, но благоговейная похвала Герхарда Гитлеру превзошла их все.

‘Значит, ты, мой скептически настроенный мятежный брат, теперь признаешь, что фюрер-величайший человек нашего времени?’

‘Я признаю, что он обладает поистине уникальной силой, - ответил Герхард. ‘Когда он смотрел прямо на меня, стоя так близко, как я сейчас стою ко всем вам, это было похоже ни на что, что я когда-либо знал раньше, и в тот момент не было ничего, что он мог бы сказать, чему бы я не поверил, и никакого приказа, который он мог бы отдать, чтобы я не подчинился. И я абсолютно уверен, что любой из вас чувствовал бы то же самое, если бы был на моем месте.’

В маленькой группе воцарилась тишина. Никто толком не знал, как это сделать. Конрад откашлялся. ‘Ну, мне пора идти. Люди, с которыми нужно встретиться, дела, которые нужно сделать, – боюсь, для меня это рабочее событие. Рад тебя видеть, Герд. Я поздравляю вас с замечательной встречей с фюрером. Это редкая привилегия. Уважаемые дамы …’

Он снова поклонился и ушел. Оставаться здесь не было никакого смысла. Он просто не мог соперничать с Герхардом.

Конрад остановился у балюстрады на краю террасы и посмотрел на реку, наблюдая за происходящим. Он закурил сигарету и задумчиво закурил, и в этот момент его настроение, так недавно упавшее, снова начало подниматься. Этот вечер мог бы показаться Герхарду триумфом. Но, поразмыслив, он, Конрад, несомненно, был истинным победителем. Потому что он взял мятежника, которого пришлось буквально под страхом смерти заставить встать на сторону нацистов, и направил его на путь истинной веры. Обращение Герхарда к делу Гитлера в тот день в кабинете Шпеера было современным эквивалентом Обращения Святого Павла в христианство, когда он увидел Бога на дороге в Дамаск.

"Теперь ты принадлежишь нам, братишка", - подумал Конрад, бросая окурок сигареты в мутные воды Шпрее. Ты принадлежишь Адольфу Гитлеру!

Герхард спросил Саби, не хочет ли она уйти с ним, а Яна спросила, Можно ли ей тоже пойти. Поэтому он сунул в руку официанту десять рейхсмарок и получил взамен бутылку превосходного французского шампанского, которое подавали официанты. Они вернулись в квартиру Герхарда, где быстро допили шампанское, а затем бутылку шнапса, которую Герхард держал в своем буфете. Потом он обнаружил, что в холодильнике у него почти вся бутылка превосходного рислинга, и отнес ее в спальню, а девочки последовали за ним, держась за руки и хихикая, сбрасывая туфли на высоких каблуках и выскальзывая из платьев. Затем Герхард взял обеих девочек и лег на стеганое изголовье своей огромной кровати, наблюдая, как они играют в поцелуи и ласки, пока он полностью не восстановился и не смог снова присоединиться к ним.

Когда все перестановки были отработаны и все они были истощены, Яна и Саби заснули, по одному с каждой стороны от него. Однако Герхард все еще бодрствовал, несмотря на физическую усталость. Он выскользнул из постели и смотрел, как они перестраиваются во сне, пока не свернулись клубком мягких изгибов, золотистых и каштановых волос и теплой, нежной кожи, как два хорошеньких, избалованных маленьких котенка в корзинке. Он вышел на балкон своей квартиры и, бессознательно повторяя действия брата, закурил сигарету, глядя на спящий город.

Герхард был развращен, он это знал. Возможно, не полностью, но даже если он и не продал свою душу – не без выкупа, – он, по крайней мере, позволил использовать ее для целей, в которые сам не верил. Взамен он получил новую форму статуса, которая соответствовала тому, что он унаследовал, поскольку личное одобрение фюрера выделяло его как будущего человека, и, подобно певцу, ставшему звездой в одночасье после одного блестящего выступления, он теперь повсюду считался будущим человеком в партии и Рейхе. Он не был особенно знаменит, но, как показали женщины в его постели, он получал привилегии того, кто был.

Он утешал себя двумя мыслями. Во-первых, его полет все еще оставался чистым и незапятнанным как выражение его истинного "Я". А во-вторых, он был более осторожен, чем кто-либо мог себе представить, когда описывал воздействие Гитлера на него. Он видел, как разъярился Конрад, когда узнал, что его презираемый брат был благословлен фюрером так, как он никогда не был благословлен. Но он также заметил первые признаки самодовольства, вернувшегося на лицо Конрада, когда услышал то, что, должно быть, прозвучало для его ушей, как похвала одурманенного, обожающего преданного. Ибо Конраду никогда бы не пришло в голову, что Герхард не преклонялся перед силой гипноза Гитлера, как это сделал бы он сам, что на самом деле Герхард был напуган тем, как его соблазнили, и тем, что это сказало ему о том, как вся страна попала под чары Гитлера.

Но смогу ли я избежать этого заклятия? - Спросил себя Герхард. Хватит ли у меня силы воли и мужества противостоять этому?

И причиной того, что он все еще не мог заснуть, был страх, что ответ будет: нет.

***

Шафран вернулась в Родин в сентябре и устроилась на последний год учебы в школе. Когда осенний семестр закончился, за две недели до Рождества, она обнаружила, что ей почти жаль лететь на каникулы в Кению: не потому, что она не хотела видеть отца и Гарриет, а потому, что это означало пропустить так много балов и домашних вечеринок, на которые ее приглашали школьные друзья и члены семьи. Вернувшись в Лусиму, где все ремонтные работы были наконец закончены, она обнаружила, что Харриет создала миниатюрную галерею семейных портретов, которая тянулась вверх по лестнице от прихожей до спален. Она связалась с бабушкой Кортни в Каире, и та прислала ей маленький карандашный портрет Леона в детстве и несколько старинных фотографий его родителей и братьев. Сантен прислала фотографию, сделанную Шафран и Шасой во время визита в Кейптаун четыре года назад, и еще один снимок Шасы в его костюме для игры в поло, готовящегося выступить за Южную Африку на Олимпийских играх в Берлине. Здесь же было представлено детство самой Гарриет, а также фотографии всех продавщиц, включая ее саму, в магазине школьной одежды, где она впервые встретила Леона и Шафран. И там, среди них, была незаметно помещена голова Евы, которую Васильев скопировал со своего портрета. Он каким-то образом придал ее лицу немного задумчивое выражение, которое создавало ощущение ее отсутствия, как будто она мягко сожалела, что не может быть там среди них всех лично. Включив Еву в более широкую семью, Харриет нашла способ почтить ее значимость для Леона и Шафран, ни в коей мере не омраченную прошлым.

Шафран была тронута глубокомысленностью этого жеста и тем, как Гарриет, должно быть, старалась собрать все эти изображения. Но никто не скрывал, кто теперь хозяйка поместья Лусима. Гарриет председательствовала на большом Рождественском чаепитии для всех работников поместья и их семей, с небольшими подарками для всех детей. В честь приезда Шафран из Англии был устроен обед, на котором присутствовали местные семьи, которых она знала всю свою жизнь. Когда дамы удалились из-за стола, Шафран была поражена тем, до какой степени другие женщины в местной эмигрантской общине, даже те, кто происходил из гораздо более умных семей, не только приняли Гарриет как свою, но даже немного уступили ей. Конечно, Гарриет была женой одного из самых богатых людей во всей стране, но это само по себе не помешало бы язвительным замечаниям, призванным поставить ее на место: нежные и даже не очень нежные напоминания о том, что не так давно она была управляющей магазином. Однако в том, как она держалась, чувствовалась уверенность, а также сильный намек на едва скрытую сталь, которая заставляла замолчать любого сомневающегося еще до того, как он открывал рот. Если уж на то пошло, изменив внешность Лусимы и так резко повысив стандарты домашнего хозяйства - от вкусной еды до безупречного обслуживания, от корзины идеально выглаженных полотенец для рук в безупречно чистой уборной на первом этаже (где на стенах висели забавные карикатуры, а на глубоком подоконнике стояла ваза с ароматными цветами), - она заставила людей увидеть Леона в ином свете. На него смотрели как на бывшего белого охотника: красивого, даже обаятельного, когда ему этого хотелось, но все же немного грубоватого, который при загадочных обстоятельствах получил крупную сумму денег. Теперь он быстро обретал новую личность - джентльмена-землевладельца и столпа общества.

Лежа в постели после званого ужина и прокручивая в голове события этого вечера, Шафран вдруг поняла, что она тоже меняется, как и ее отец. Благодаря квартире на Чешем-Плейс она могла проводить выходные, половину семестра и несколько дней в ожидании рейса в Лондоне. Теперь она узнала город немного лучше и вела жизнь, которая сильно отличалась от ее жизни сорванца в Кении. Она встречалась с подругами за обедом или чаем в модных ресторанах и кафе. Они помогали ей приобщиться к удовольствиям шопинга, даже когда на самом деле покупаешь не так уж много, а просто осматриваешь все самые красивые магазины, рассматривая других покупателей не меньше, чем товары на полках или платья на вешалках, получая представление о том, что стильно, а что нет, что подходит, а что нет. Она покупала журналы вроде "Вог", "Татлер" и "Куин" и обнаружила, что в равной степени знакома с именами самых умных лондонских и парижских модельеров, а также с именами красивых женщин – актрис и аристократок, – которые носили платья, сшитые модельерами, и ходили на вечеринки, где нужно было просто идеально одеться, чтобы тебя воспринимали хотя бы отдаленно всерьез. И с каждой вечеринкой, на которую она сама ходила, Шафран понимала, что даже если она и не знает Леди Ту или достопочтенную Миссис Эту, она знает ее младшую сестру или племянницу.

Проведя еще две недели с фон Шендорфами в Баварии на Пасху, Шафран сдала экзамены на аттестат зрелости в июне 1937 года и вступительные экзамены в Оксфорд в декабре того же года, поскольку Оксфорд и Кембридж настаивали на отборе своих студентов по их собственным конкретным экзаменам. На этот раз она провела рождественские каникулы в Англии, наслаждаясь десятью днями вечеринок в Лондоне, прежде чем сесть на поезд до Девона, чтобы провести Рождество со своими родственниками Кортни, затем сесть на поезд из Эксетера в Лондон, а потом поехать в Эдинбург на шотландский Новогогодний бал со своими двоюродными братьями Баллантайнами. Два месяца спустя она обнаружила, что получила место в Леди Маргарет-холле для изучения политики, философии и экономики, как и планировала.

Первые месяцы 1938 года Шафран провела в Лондоне. Для нее было очевидно, что Германия является растущей державой в Европе, и отношения Британии с Рейхом, мирные или нет, будут доминирующей темой следующих нескольких лет. Поэтому она решила усовершенствовать разговорный немецкий, которому научилась у Чесси и ее семьи, и записалась на три урока в неделю к репетитору из Южного Кенсингтона. Ее тетя Пенни Миллер, старшая из двух сестер Леона, очень рано овдовела на войне и больше никогда не выходила замуж. Как и Дориан, Пенни унаследовала художественные способности бабушки Кортни. Она недавно переехала из Каира в Лондон и снимала квартиру-студию на Тайт-стрит, недалеко от Кингс-Роуд в Челси.

Это был яркий, богемный квартал, и все друзья Пенни были художниками, поэтами, музыкантами и актерами, ни у кого не было двух пенсов, чтобы потереться, и все они были полны разнообразных страстей, будь то творческие, политические или сексуальные. Шафран предстояло исследовать еще один новый мир, и вскоре она поняла, что должна одеваться для вечера у тети Пенни точно так же, как для коктейлей у своих друзей-дебютанток. Но она любила свободный и непринужденный мир поздних ужинов в дешевых греческих ресторанах и бесконечных разговоров о смысле жизни и любви за бутылками грубого красного вина так же сильно, как самый шикарный бал на Итон-Плейс или Парк-Лейн, где кучки прохожих собирались на тротуарах, чтобы посмотреть, как девушки прибывают в своих платьях и фамильных драгоценностях, прежде чем танцевать всю ночь напролет под музыку Эмброуза и его оркестра. И каждую пятницу после полудня Шафран непременно находилась на одном из лондонских железнодорожных вокзалов, направляясь на вечеринку в честь этого уик-энда, где ее ждало сочетание охоты, стрельбы, танцев и ужина. Потому что никто, даже самые радикальные друзья тети Пенни, не проводили в Лондоне ни одного уик-энда, если только могли этого избежать.

Когда зима сменилась весной, а первые майские крикетные матчи возвестили о начале нового английского лета, Леон и Гарриет вернулись в Англию. Леон занимался делами в конторе на Ладгейт-Хилл, а Гарриет помогала готовить Шафран к сезону. Это был летний цикл событий, как частных, так и общественных – Уимблдонский теннис, регата Хенли и крикетный матч между школьниками Итона и Харроу (все они были будущими мужьями для дебютанток), которые формировали "выход" девушек из высшего класса, когда они покидали убежище своих семейных домов и были брошены на брачный рынок.

У Шафран не было ни малейшего намерения искать мужа: ей предстояло учиться в Оксфорде и, хотя она еще не говорила об этом отцу, начать собственную деловую карьеру. Тем не менее она продолжала играть в эту игру, отправляясь на ежегодный Бал королевы Шарлотты, где все девушки делали реверансы перед гигантским тортом, а затем снова делали реверансы, на этот раз самому королю, когда ее представляла ко двору кузина Вайолет. Чтобы девушке была оказана такая честь, ее должен был сопровождать спонсор, который сам был представлен ему в прошлом, и Вайолет была только рада сделать это.

В июле Шафран, Пенни и Гарриет уговорили Леона сопровождать их на Лондонскую выставку немецких экспрессионистов, всемирно известных художников, включая Кокошку и Кандинского, которые все до единого были изгнаны нацистами. Как раз в тот месяц Гитлер бушевал против них как "жалких несчастных, которые явно страдают дефектным зрением". Они могут жить и работать где угодно, но только не в Германии.’

‘Вряд ли я поклонник Мистера Гитлера, но думаю, что он прав,-пробормотал Леон, рассматривая картины, большинство из которых, по его мнению, относились к категории "шестилетний ребенок мог бы сделать лучше" или, в некоторых крайних случаях, "обезьяна". Но затем он остановился перед картиной художника по имени Магнус Целлер, которая, судя по карточке рядом с ней, называлась " Der Hitlerstaat (гитлеровское государство)". На ней был изображен разрушенный ландшафт, по которому армия рабов, подгоняемая людьми в черной форме СС, тащила гигантскую тележку, на которой была установлена монументальная статуя сидящего правителя, похожего на древнеегипетского фараона. Вся картина была выкрашена в мрачную серо-коричневую гамму, и только нацистские знамена, развевавшиеся у ног великого короля, оставляли яркие пятна.

Леон остановился как вкопанный перед картиной и пристально уставился на нее, не говоря ни слова. Наконец, он повернулся к Шафран и спросил: "Ты была там, скажи мне: это так все закончится?’

Шафран подумала обо всех знаменах, которые она видела во время своих визитов в Германию. Она мысленно окинула взглядом все пропагандистские плакаты. С каждым годом их становилось все больше, и тон их становился все более враждебным: они не восхваляли достижения нацистского правительства, а ругали его врагов, особенно евреев. На стенах и витринах магазинов было нарисовано еще больше антиеврейских лозунгов - или, возможно, их просто стало больше, потому что теперь она понимала их гораздо лучше. Но потом она подумала о фон Шендорфах, об их дружбе и великодушии по отношению к ней, о чувствах, которые разделяло подавляющее число людей, встреченных ею в Германии. И все же она тоже видела эти черные мундиры.

‘Не знаю, - сказала она наконец. ‘Но я боюсь, что это может случиться.’

Два дня спустя Шафран была дома на Чешем-Плейс, когда ее отец вернулся из офиса. ‘Я разговаривал с Хартли Грейнджером. Я сказал ему, чтобы он не возобновлял ни одного из наших немецких контрактов, когда они закончатся. Пока нет необходимости делать что-то драматическое, поэтому мы не будем отменять те, которые все еще активны. Просто не будем искать новых сделок, вот и все. Твой дядя Фрэнк будет недоволен. Немецкая торговля - его детище. Но я думаю, что ты права, Саффи. Я думаю, что нас ждет плохая погода, и пришло время начать задраивать люки.’

В течение последних двух лет мистер Браун постоянно сталкивался с упоминаниями о Шафран Кортни. В Оксфорде ее считали Зулейкой Добсон, вымышленной роковой женщиной Макса Бирбома, чья красота сводит университетских мужчин с ума от страсти, воплощенной в жизнь. В Шотландии, проведя Новый год со своими двоюродными братьями Баллантайнами, она произвела не меньшее изумление своей меткостью на охоте на фазанов, чем в Девоне своим мастерством и отвагой на лошади. Один из гостей на вечеринке сказал ему: “Гилли повернулся к Баллантайну и сказал: "Твоя девочка выставляет на позор все ружья в Шотландии.”’

- Конечно, эта Кортни просто восхитительна.- Леди Диана Купер, одна из величайших красавиц чуть более раннего возраста, все еще восхитительная в свои сорок с небольшим, однажды вечером упомянула ему Шафран на коктейле на Беркли-сквер. - Что меня больше всего восхищает, так это то, как она распоряжается своими деньгами. Совершенно очевидно, что у нее их ужасно много. Я могу заверить вас, что любая женщина, взглянув на нее, сразу поймет, что все ее платья сшиты вручную, а не какой-нибудь маленькой старушкой, которая тоже их шьет. На днях я разговаривала с Харди Эймисом, и он был в восторге, рассказывая о том, как приятно было одевать ее. Эдди Молинье тоже обожает ее, он использовал бы ее как манекен, если бы мог. Конечно, у нее слегка мальчишеская фигура, которую любят все педики, и платья висят гораздо элегантнее, если не слишком пышные. Но самое замечательное - это ее преуменьшение.’

‘Что вы имеете в виду?’

‘Ну, она очень молода и, если не вдаваться в подробности, колониальна. Она не выросла в шикарных домах, окруженная хорошо одетыми женщинами, которые знают, как быть комильфо. В некотором смысле, это часть ее очарования. В ней есть что-то дикое. Создается впечатление, что она могла бы охотиться на Львов, не шевельнув и волосом. Так что можно было бы ожидать, что она будет немного вульгарной, преувеличенной.’

‘Просто слишком броской?’

‘Именно. Дорогой мистер Браун, с вами так приятно разговаривать. Вы всегда понимаете только то, что одно средство.’

- Я делаю все, что в моих силах, Леди Купер. Но как проявляется это отсутствие пошлости?’

- Ну, судя по его отсутствию! - она рассмеялась. ‘Я имею в виду, что всякий раз, когда видишь Шафран Кортни, всегда думаешь, что это очень хорошо одетая девушка. Ее туфли всегда подходят к ее платью и к случаю. Ее сумочки восхитительны. Ее украшения очень красивые, но сдержанные. Вообще-то, это подходящее слово: сдержанный. Либо кто-то сказал ей, либо она сама для себя решила, что с такой внешностью и такой ослепительной индивидуальностью ей не нужно, чтобы ее одежда была чем-то иным, кроме очень шикарного, элегантного фона.’

- Я не решаюсь делать замечания о женщинах, особенно в том, что касается их отношений с другими женщинами ...

‘Очень мудро. Это не та тема, по которой мужчины могут сказать что-то хоть отдаленно полезное.’

‘Но позвольте мне кое-что предложить, просто в качестве гипотезы ...

Леди Диана улыбнулась. ‘Очень хорошо, мистер Браун, только на этот раз, поскольку вы действительно очень проницательны для мужчины.’

- Я думаю, что ум Мисс Кортни проявляется в той свободе, с которой вы и другие дамы, с которыми я говорил, хвалите ее. Я могу представить себе такую девушку, как она, приехавшую в Англию, благословенную богатством, внешностью, замечательной спортсменкой ... Ну, такое создание могло бы вызвать значительное недовольство у некоторых представителей ее пола. Не вы, конечно, Леди Купер, вам совершенно незачем бояться конкуренции...

‘Вы сказали это как раз вовремя.’

- Но другие женщины, особенно из поколения Мисс Кортни, и, возможно, на несколько лет старше ее, могли бы возмущаться конкуренцией, которую она им представляла, и чувствовать вдохновение распространять злобные сплетни или критиковать ее поведение. Ты же знаешь, что это такое.’

- Боюсь сказать, что знаю. Осмелюсь сказать, что я немного спровоцировала его, когда была в возрасте Шафран Кортни.’

‘И все же, хотя за последние год-два она произвела огромное впечатление на общество, я не слышал о ней ни одного дурного слова, если не считать разочарования матерей, чьи сыновья не сумели завоевать ее сердце.’

‘Да, - задумчиво произнесла Леди Диана, - никто не слышал ни малейшего намека на роман, что необычно, с такой привлекательной девушкой.’

- Она очень молода, вы знаете, только-только девятнадцать.’

- Верно, но даже если так ...

- Возможно, она просто не может найти мужчину, который был бы достаточно хорош для нее. По моему опыту, женщины – и я еще раз прошу прощения за свою дерзость - любят восхищаться мужчинами, которых они любят, и даже смотреть на них снизу вверх.’

‘Ну, нам, конечно, нравится смотреть на них снизу вверх в буквальном смысле. Я не выношу, когда мужчина ниже меня ростом, и это должно ограничивать ее выбор, раз она такая высокая.’

‘Я не верю, что она отдаст свое сердце или что-то еще мужчине, который не был бы таким замечательным, как она. А это, боюсь, будет трудно найти.’

- Мистер Браун, я и не подозревала, что вы так сентиментальны. Я верю, что у вас есть немного нежности к Шафран Кортни.’

- Возможно, привязанность старика. Хотя я должен добавить, что это чисто спекулятивный вопрос. Вообще-то я с ней не знаком.’

‘Ну, с этим действительно надо что-то делать!’

"Да, - подумал мистер Браун, - я действительно должен".

Родители Шафран, поскольку теперь она считала Гарриет истинной матерью, оставались здесь до сентября, когда они сопровождали ее, когда она отправилась в Оксфорд, чтобы начать свою новую студенческую жизнь. Это был прекрасный день ранней осени, с которого начинался семестр Святого Михаила. В лучах солнца, сиявшего с безоблачного неба, все еще чувствовалось тепло, и Город Мечтающих шпилей выглядел самым лучшим образом. Древние здания, которые видели бесчисленные поколения студентов, приходящих и уходящих, смотрели вниз на всех молодых первокурсников, их лица были полны волнения и амбиций, но также нервозности и неуверенности новичков, которым все незнакомо, когда они шли через свои университетские кварталы, ища лестницы, на которых их новые комнаты будут найдены.

‘Я так тебе завидую’ - сказала Гарриет. ‘Иметь возможность приехать в такое место, как это, и учиться у лучших умов мира ... это самая замечательная возможность, которая только может быть.’

- Я горжусь тобой, - сказал Леон Шафран, когда они с Гарриет уходили. ‘Ты сказала, что собираешься приехать сюда. Ты чертовски много работала, и тебе это очень хорошо удавалось. Отлично сработано. Теперь ты должна сделать все возможное, потому что я скажу тебе вот что: если ты покинешь Оксфорд и не отдашь должное ни себе, ни университету, то будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.’

Ее отец был прав, Шафран знала это. Но все же в первые несколько недель ее жизни случались моменты, когда она всерьез задумывалась, а не является ли оксфордское образование тем, чем оно должно быть, во всяком случае, для женщин. Женщины-доны, управлявшие Леди Маргарет-Холлом, казалось, были одержимы опасностью, которую представляли для их учеников неконтролируемые порывы их сверстников-мужчин. Часы, в течение которых молодые люди допускались в колледж, были строго ограничены днем и ранним вечером, и считалось даже неприличным, чтобы молодые леди прогуливались с мужчинами, если только они оба не толкали свои велосипеды.

Шафран считала себя умной девушкой, но она просто не могла понять логики этого наставления. ‘Это для того, чтобы ты всегда мог держать свой велосипед между собой и ним, - объяснила одна нервная девушка за их первым ужином в колледже. ‘Таким образом, это барьер между тобой и ним.’

- Хм, я понимаю ... - сказала Шафран, которая гуляла по бесчисленным улицам и всевозможным пейзажам с огромным количеством друзей мужского пола, некоторые из которых были явно влюблены в нее, не чувствуя необходимости защищать себя с помощью колесного транспорта любого рода. А затем, поскольку другая девушка выглядела такой серьезной и так боялась противоположного пола, Шафран не смогла удержаться и добавила: - Я обнаружила, что как только мужчины видят, как я стреляю, они не доставляют мне никаких хлопот.’

- О, - взволнованно пискнула другая девушка и сидела так, не в силах есть добрую пару минут, пытаясь примириться с совершенно незнакомым видом женщины, сидящей рядом с ней. - Моя старшая сестра в Сомервилле, - пропищала другая девочка. У нее есть хитрый прием, который она использует, если она в такси, и парень пытается быть слишком свежим с ней. Она высматривает продавца каштанов и просит таксиста остановиться. Затем она говорит парню: "Не могли бы вы принести мне немного горячих каштанов?” Конечно, он вряд ли может сказать "нет". Поэтому он покупает каштаны, а потом они едут дальше, и в следующий раз, когда он наклоняется и пытается поцеловать ее, она просто кладет ему в рот обжигающе горячий каштан. И что тогда он может сделать?!’

Саффи была очарована представлением о мужчинах как о странных, враждебных существах, с которыми нужно бороться любой ценой. Ей нравилось мужское общество и традиционно мужские занятия, и она всегда чувствовала себя способной сравняться с любым мужчиной, как когда-то с маленькими мальчиками. Конечно, она также любила красиво выглядеть и танцевать с красивым кавалером в белом галстуке и фраке. Как бы ни была она высока и относительно сильна, ничто не сравнится с тем, чтобы оказаться в объятиях мужчины, который ей нравился и который был еще выше и сильнее. Она целовалась со многими мужчинами, и еще многие преследовали ее. Но она все еще не отдалась полностью ни одному из них.

Дело было не в том, что она была ханжой, или имела мистическое отношение к собственной девственности, или берегла себя для мужа. И уж точно не потому, что у нее не было аппетита к сексу, это она знала наверняка. Это было просто, что она знала, что она не может быть по-настоящему счастливой, если она не может найти мужчину, который был ей соответствовать, и многое другое. Она никогда не хотела сдерживаться, опасаясь, что муж не сможет справиться с ее умом, независимостью, деньгами или любыми другими благами, которыми она обладала и которые тоже могли стать бременем. Она часто думала, что это большая несправедливость, что все то, что затрудняет ей поиск мужчины, значительно облегчает поиск девушки, если бы она была мужчиной. Студент мужского пола, красивый, богатый наследник кенийского поместья, будет иметь девушек, стоящих в очереди вдоль всей главной улицы, и будет счастлив пробиваться через тех, кто ему нравится.

Но для нее все было по-другому. Она была похожа на доминирующую львицу в стае, которая спаривается только с альфа-самцом. Он ждал ее где-то, Шафран просто знала это. Но пока она не найдет его, ей придется быть терпеливой, даже если иногда каждый дюйм ее тела и каждый глубокий, первобытный инстинкт кричат: "Я хочу мужчину!’

***

- Дорогой мой, тебе нужна жена, - сказала однажды Атала фон Меербах своему сыну Герхарду, когда они шли по лесной тропинке к замку Меербах.

Он застонал от разочарования и досады. ‘И ты тоже, мама! Конрад постоянно твердит мне, что мой долг как хорошего немца и члена Партии-найти хорошую арийскую жену и начать производить солдат и матерей будущего. Я всегда говорю ему, что еще не нашел правильную Арийку ... и это правда. У меня нет."

‘Я не удивлюсь, если ты станешь заводить романы с такими девушками, как эта маленькая блондинка, дочь булочника?’

- Ее звали Яна, мама. К удивлению Герхарда, его интрижка с двумя молодыми женщинами превратилась в своего рода роман с одной из них. Он никогда по-настоящему не любил Яну, но она была хорошей компанией, как в постели, так и вне ее, и они провели вместе довольно приятный год. Она всегда знала, что у нее нет долгосрочного будущего с Герхардом, и в конце концов бросила его, чтобы выйти замуж за симпатичного молодого детектива из Берлинской криминальной полиции. Сердце Герхарда едва ли было разбито, но он скучал по ней, и его большая кровать вдруг показалась ему еще более пустой без нее.

- Ее отец был вполне респектабельным торговцем, - продолжал он. ‘Вы, кажется, забыли, что мы живем в социалистической стране. Идея о том, что один класс превосходит любой другой, больше неприемлема.’

- Политики приходят и уходят, но великая семья существует вечно.’

- Рейх просуществует тысячу лет. Так сказал фюрер. Нашей семье лучше привыкнуть к этому.’

Атала посмотрела на сына. Она ничего не ответила. Никто никогда не говорил ничего, что можно было бы истолковать как критику фюрера или его правительства. Риск быть подслушанным и донесенным был слишком велик, даже для вдовствующей графини в замке ее собственной семьи. Но ее взгляд дал Герхарду понять, что она не потерпит от него подобной чепухи.

- Послушай, Ма, - сказал он, смягчая голос, - по правде говоря, я просто не думаю, что мне сейчас следует жениться. У меня есть работа для Герра Шпеера, и большую часть свободного времени я провожу в резерве Люфтваффе. Как я могу дать жене время, в котором она нуждается? Как она вообще может узнать настоящего меня?’

Это было самое близкое, на что осмелился Герхард, - сказать правду, а именно, что он живет во лжи. Любая женщина, вступившая в брак, полагая, что мужчина, которого она любит, на самом деле тот, кого она видит перед собой – с его партийным значком, его работой по планированию нового Берлина фюрера и его преданной службой вооруженным силам страны, – выйдет замуж за эту ложь. Это было просто несправедливо по отношению к ней. Он не станет просить ни одну женщину стать его женой из-за большого обмана.

Атала остановилась, взяла его за руку и посмотрела ему в глаза. - ‘Я понимаю, мой дорогой. Но ты хороший человек, добрый человек, великодушный человек. Это настоящий ты, и любая женщина была бы рада иметь мужа с такими качествами. Упокой Господь душу твоего отца, но у него ничего этого не было.’

‘Возможно. Но у него была сила, энергия и полная уверенность в себе. Человек может пройти очень долгий путь, если он не тратит слишком много времени на беспокойство о чувствах других людей.’

- Может быть ... но ты не такой человек, и я рада этому. Послушай, я устроила ужин в субботу вечером, ничего особенного, просто дюжина гостей. Я попросил фон Шендорфов приехать. У них очень красивая дочь, Франческа. Если подумать, я уверена, что ты с ней знаком ...

Герхард рассмеялся: "Боже мой, Мама, я помню Чесси, она же совсем маленькая девочка! Ты не можешь женить меня на ребенке.’

- Она была маленькой девочкой. Но ее больше нет, как нет и тебя, застенчивого маленького школьника или покрытого прыщами подростка. Мне кажется, ей девятнадцать лет, и для своего возраста она довольно утонченна. Фон Шендорфы послали ее учиться в Англию. Она знала там очень умных людей. Ты можешь быть удивлен.’

Герхард вздохнул. ‘Тогда очень хорошо. Посади рядом со мной за ужином Чесси. Я обещаю быть милым с ней, но я абсолютно не обещаю опуститься на одно колено и жениться на ней.’

- Ну, просто познакомься с ней. Никогда не знаешь наверняка, может оказаться, что она понравится тебе больше, чем ты ожидаешь.’

Мне обязательно идти обедать к Меербахам?- взвыла Чесси фон Шендорф. - Конрад - скотина, а его бедная жена сидит здесь там с видом беременной и подавленной.’

Она сидела в постели с подносом на коленях. Ее мать сидела на краю кровати, время от времени протягивая руку, чтобы стащить одну из виноградин, лежавших в маленькой вазе на подносе.

‘Есть еще один сын ... - ответила графиня фон Шендорф, на секунду повиснув в воздухе, а потом добавила: - и у него вообще нет никакой жены.’

‘Если он хоть немного похож на своего брата, то захочет говорить только о двух вещах: о том, что двигатели Меербаха лучше, чем любые другие двигатели на земле, и о том, что фюрер лучше, чем любой другой лидер на земле.’

- Ш-ш-ш! - прошипела ее мать. - Когда же ты поймешь, что сейчас ты не в Англии? Ты не можешь сказать первое, что приходит тебе в голову!’

- Ладно, извини ... но мы в моей комнате. Здесь никто не подслушивает.’

‘Откуда ты знаешь? Так вот, к твоему сведению, ты действительно встречалась с Герхардом, когда была маленькой девочкой.’

‘Я его не помню.’

- Неважно, главное, что он совсем не скучный. Он работает архитектором, а в свободное время - летчиком-истребителем в Люфтваффе.’

Выражение лица Чесси подсказало матери, что ее отношение может измениться. Она решила использовать свое преимущество, пока это возможно, - Так что он изобретателен, а также смел и отважен.’

- Он красивый?’

‘Ах, - сказала графиня, - это тебе придется решать самой.’

Чесси на мгновение задумалась: "Наверное, я могла бы надеть платье Нормана Хартнелла – ну, то, которое купила мне Саффи.’

‘Меня все еще беспокоит, что она так много потратила. Ты не должна была позволять ей. Это нечестно.’

- Но она же хотела, Мутти! Она сказала, что это ее способ отплатить мне за все то время, что она жила у нас. И это очень красивое платье ...

‘Да, это так, и ты выглядишь в нем очаровательно. Ни один мужчина не сможет устоять перед тобой.’

‘Конечно, нет! - Чесси улыбнулась. ‘Но если он Меербах, пусть даже летчик, архитектор, великий ученый и бог знает кто еще, тогда я, конечно, смогу ему противостоять.’

В тот субботний вечер Атала фон Меербах помахала младшему сыну рукой и сказала: "Герхард, познакомься с графом и графиней фон Шендорф.’

‘С превеликим удовольствием, - сказал он. ‘Как хорошо, что вы пришли. У меня остались очень счастливые воспоминания о посещении вашего дома, когда я был мальчиком.’

‘А это их дочь, Франческа ...

Герхард бросил взгляд на девушку, которую ему подавали в качестве приманки для женитьбы, и не мог поверить своим глазам. Маленькая девчушка с волосами, заплетенными в косички, и веснушками на носу превратилась в восхитительную белокурую богиню, которая была для Яны тем же, чем Венера Боттичелли для мультяшной ленты. Он всегда считал, что Шендорфы бедны, как церковные мыши, но ее платье вполне подходило для голливудской кинозвезды: атласное вечернее платье бледно – розового цвета без плеч, которое обхватывало ее полные груди – Герхарду пришлось сделать над собой усилие, чтобы не пялиться на них, - облегало ее тонкую талию и падало водопадом блестящей ткани на пол.

Майн Готт! - Подумал Герхард. Затем он собрался с мыслями, взял руку Франчески и поцеловал ее, сказав: "Мне очень приятно познакомиться с вами, Графиня. Знаете, когда моя мама сказала мне, что вы придете сюда сегодня вечером, я сказал: “Но она же совсем маленькая девочка!”’

Фон Шендорф вежливо рассмеялся, и Герхард продолжил: - Но мама сказала: "Глупый мальчик! Франческа уже взрослая и очень хорошенькая.”’

Франческа, казалось, немного смутилась, хотя родители смотрели на нее со снисходительной гордостью.

- Мама, ты совершенно ошиблась, - сказал Герхард, и на мгновение, как он и предполагал, резкость его тона встревожила остальных. - Он подождал секунду, а затем, прежде чем кто-либо успел возразить, добавил: - "Франческа не просто хорошенькая. Она просто восхитительная.’

Франческа крепко сжала руку матери. Этот жест мог бы показаться смущением: девушка, застигнутая врасплох комплиментом мужчины. На самом деле это был просто вопрос необходимости. Франческа боялась, что если она сейчас же за что-нибудь не ухватится, то у нее просто подкосились ноги.

Она наблюдала за Герхардом, когда ее мать указала на него через гостиную, где собрались гости, чтобы выпить перед ужином. Он разговаривал с женщиной, которая выглядела на несколько лет старше его. Он был одет в белый галстук и фрак, но то, как он стоял, засунув одну руку в карман брюк, перенеся вес тела на правое бедро и слегка отставив левую ногу в сторону, придавало его вечернему костюму такой непринужденный вид, словно он только что спустился к обеду в удобном старом пиджаке и брюках. Он улыбнулся матери и вежливо попрощался с ней, а когда пересек комнату, поприветствовав по пути двух других гостей, женщина, с которой он разговаривал, провожала его взглядом, словно не в силах оторвать от него глаз.

Я не виню тебя! - Подумала Чесси. Герхард фон Меербах был самым красивым мужчиной, которого она когда-либо встречала, и когда он подошел к ней и ее родителям, она поняла, что привлекательность заключается в сочетании очень разных качеств в нем. Он держался с холодной уверенностью отважного летчика, с этой высокой, худощавой фигурой и темно-русыми волосами, спадающими на одну бровь, так что она едва удержалась, чтобы не откинуть их назад. Но его глаза и рот, когда кто – то был достаточно близко, чтобы изучить их - и о, как она изучала их! - у них был вид чуткости и проницательности, которые противоречили первому впечатлению дьявола - может быть - забота. Это был человек, который видел и чувствовал. А еще он был, как внезапно поняла Чесси, раненым человеком. В нем чувствовлась боль. Она не могла точно сказать, откуда ей это известно, но была в этом уверена. И вдруг во всем мире не было ничего, чего она хотела больше, чем шанс заставить эту боль уйти.

Вдалеке она услышала звук гонга. ‘А, - сказал Герхард, - пора обедать. Франческа, не окажете ли вы мне великую честь, войдя вместе со мной?’

Он протянул ей руку, и она взяла ее. Они вошли в столовую мимо множества восхищенных глаз, ибо представляли собой такую великолепную пару. А за их спинами две матери посмотрели друг на друга и обменялись тайными улыбками, как бы говоря: "Миссия выполнена!’

***

У мистера Брауна было очень мало близких друзей, если вообще были: он не позволял себе роскошь делиться откровениями об истинном "Я", на которых зиждется настоящая дружба. Но очень многие люди, считавшие его своим знакомым, были бы удивлены, узнав, что этот тихий джентльмен, столь сдержанный в своих манерах, столь не склонный к пышным жестам или торжественным выходам, столь совершенно не театральный во всех отношениях, на самом деле считал себя чем-то вроде импресарио. В конце концов, он занимался тем, что выискивал, откапывал, ухаживал, а затем эксплуатировал талант. Он рыскал по стране в поисках блестящих молодых людей: самых умных, самых крутых, самых красивых или даже таких, как он, исключительно хорошо умеющих уходить на задний план. Он обращал внимание на то, как другие люди относятся к ним, изучал их характеры и мнения, а затем прослушивал их, точно так же, как бродвейский или Голливудский продюсер мог бы проверить, подходят ли они для ролей, которые он для них задумал.

Разница, однако, между мистером Брауном и другими профессиональными искателями талантов состояла в том, что его подопечные не знали о его интересе до самого последнего этапа процесса и, если они в конечном итоге решат быть завербованными, давали свои выступления в абсолютной тайне. Ева Барри, умная, исключительно красивая девушка из скромного дома в Нортумбрии, была одной из находок мистера Брауна и служила ему и своей стране с исключительной самоотверженностью, самопожертвованием и мужеством. Теперь, спустя четверть века после того, как она стала работать у него, мистер Браун ехал на поезде в Оксфорд, чтобы посмотреть, не окажется ли дочь Евы столь же полезной.

Он прекрасно понимал, что Шафран Кортни вряд ли пожертвует своей добродетелью ради Родины так, как это сделала ее мать. Ева была нищей, отчаявшейся и настолько одержимой жаждой мести, что готова была стать проституткой графа Отто фон Меербаха, человека, погубившего ее отца, если это, в свою очередь, поможет погубить фон Меербаха. Судя по тому, что мистер Браун узнал о Шафран, ее положение было совершенно иным. Она была благословлена богатством, а также блеском. Смерть ее матери была трагическим поворотом судьбы, в котором никто не мог быть виноват. Ее отец был жив и здоров, и его отношения с Шафран были во многих отношениях краеугольным камнем ее молодой жизни.

Однако это не означало, что однажды она может оказаться бесполезной, и этот день вполне может наступить через месяцы, а не годы. В очередной раз Гитлер бросил вызов остальной Европе, чтобы остановить его, когда он объявил о своем намерении отправить свои войска в Чехословакию. И снова его наглость сошла ему с рук. Невилл Чемберлен, который год назад занял место Бальфура на посту премьер-министра, вместе с французским премьером Эдуардом Даладье отправился в Мюнхен на встречу с Гитлером и его закадычным другом, итальянским диктатором Муссолини. Чемберлен и Даладье отказались от свободы Чехии в надежде сохранить то, что Чемберлен назвал "Мир с честью. Мир в наше время.’

Политический соперник Чемберлена Уинстон Черчилль парировал: "Тебе был предоставлен выбор между войной и бесчестьем. Ты выбрал бесчестье, и у тебя будет война." - Но люди были просто благодарны за малейшую надежду, что война может быть предотвращена. Как гласила одна кинохроника, показывающая кадры автомобиля Чемберлена, едущего по дорогам, заполненным ликующими, машущими руками гражданами германского Рейха, - " Пусть никто не скажет, что слишком высокая цена была заплачена за мир во всем мире, пока он не обыщет свою душу и не поймет, что готов рискнуть войной и жизнью тех, кто ему близок и дорог, и пока он не попытается сложить общую цену, которую, возможно, пришлось бы заплатить смертью и разрушением.’

В этом нет никакого "могущества", думал мистер Браун, сам наблюдая за кинохроникой, потому что ему нравилось время от времени посещать местный кинотеатр. Будет война. Вопрос только в том, когда.

Помня об этом, а также сознавая вечную истину, что все войны начинаются старыми, но ведутся молодыми, мистер Браун искал свежей крови, которая потребуется его службе, как только начнутся военные действия. И судя по всему, что он слышал, Шафран Кортни была именно тем, кого он искал.

Когда из здания экономического факультета Оксфордского университета высыпала толпа студентов, небольшая группа остановилась у ряда велосипедов, прислоненных к стене снаружи. Молодой человек окликнул одну из немногих женщин, вышедших с лекции на тему "Неоклассическая парадигма Маршалла и Пигу": Увидимся сегодня в библиотеке?’

Шафран остановилась и улыбнулась своему другу Квентину Эдери. Несмотря на то, что голос и манеры у него были как у настоящего Берти Вустера, Эдери на самом деле был невероятно интеллигентным школьником из скромного дома в Уэст-Мидлендском городке Дадли. Он получил стипендию в новом колледже и не скрывал, что когда-нибудь станет канцлером казначейства в лейбористском правительстве.

‘Мне очень жаль, но я не могу, - ответила Шафран. - Мэннерс хочет поговорить со мной о моем эссе. Он предложил обсудить это за чаем с пышками.’

- Хм ... звучит подозрительно. Тебе лучше быть осторожнее. Когда мужчина предлагает девушке горячую, намазанную маслом пышку, это верная прелюдия к действию.’

Шафран рассмеялась. ‘Вряд ли Мэннерс станет приставать ко мне. Я вообще не думаю, что я в его вкусе.’

- Справедливое замечание. Надо сказать, что он не дамский угодник. В таком случае, я думаю, он предпримет последнюю отчаянную попытку вытряхнуть вас из вашей абсурдной, устаревшей веры в будущее капитализма и поставить вас на социалистический путь праведности.’

‘Я думаю, это ближе к истине. В своем эссе я не согласилась с Кейнсом и предположила, что экономический рост можно было бы стимулировать более эффективно, если бы правительства облегчали частным компаниям поиск кредитов, а не тратили ресурсы на неэффективные государственные расходы.’

- Боже мой, Кортни, иногда я понимаю, что за этим прекрасным фасадом скрывается разум барона-разбойника, чье единственное желание - еще глубже втаптывать носы бедняков в грязь.’

- А ты, дорогой Квентин, просто хочешь быть советским комиссаром и говорить людям, что для них хорошо. Но поскольку я действительно видел, как можно сохранить рабочие места и повысить заработную плату, если фундаментально здоровые компании могут быть спасены от банкротства во время экономического коллапса простым способом предоставления доступа к кредитам, позволяя им продолжать торговать, пока они не смогут снова процветать под своим собственным паром, я думаю, что бедным было бы лучше при моей системе.’

- Желаю удачи в том, чтобы убедить в этом Мэннерса. Он поклоняется земле, по которой ступает Джон Мейнард Кейнс. В любом случае, мне пора...

Шафран смотрела, как ее друг крутит педали вниз по дороге, и думала о том, как странно, что можно так сильно любить кого-то и так сильно с ним не соглашаться. Квентин Эдери хотел создать совершенно новое общество, в котором такие люди, как она, больше не будут пользоваться привилегиями богатства и владения, а обычные мужчины и женщины, как и люди, с которыми он вырос, получат свою справедливую долю процветания, ради которого они трудились. В принципе, Шафран вряд ли могла поспорить с этим утверждением: она вряд ли могла сказать, что верит в несправедливые акции. Но в душе она была африканкой, привыкшей к миру хищников и жертв, в котором жизнь была вечным состязанием за выживание, и сильнейший всегда выходил на первое место. Поэтому, как бы ей ни нравилась идея о том, что все живут в мире и делят все поровну, она просто не могла поверить, что это когда-нибудь сработает на практике. Поэтому ее идеалы были направлены на то, чтобы работать с зерном человеческой природы, принимая человека как конкурентоспособное, но также и подверженное ошибкам животное, которым он был, и делая лучшее из того, что иногда должно было быть плохим бизнесом.

Она мысленно репетировала этот спор, размышляя, как убедить доктора Джереми Мэннерса, блестящего Дона, который руководил ее курсом экономики, пока шла от Нью-колледж-Лейн к самому колледжу, мимо сторожки привратника и во двор. На город опускались сумерки, и огни в часовне колледжа горели, освещая средневековые витражи, как серия ярких цветных фонарей, пока Шафран шла по дорожке вокруг овальной лужайки в центре двора, пока не подошла к арке в дальнем конце. Она прошла под ней и вошла в Садовый дворик, названный так потому, что он был открыт с одной стороны и выходил на сады, которые были одной из славных достопримечательностей Оксфорда. Будь сейчас летний полдень, она могла бы выглянуть из окна "доктора Мэннерса" на огромную лужайку (по которой, в отличие от лужайки перед домом, разрешалось гулять студентам вроде Шафран), на увенчанный деревьями холмик, стоявший в углу сада, и на древние городские стены, окружавшие все пространство, с великолепными травянистыми бордюрами у их основания, которые давали яркий цвет, когда их кусты и цветы были в полном цвету.

Однако сейчас было не время для цветов. Это было время прохладных, влажных вечеров, и единственное, что заставляло Шафран быстрее всего спускаться по тропинке и подниматься по лестнице в комнаты второго этажа, была мысль о горячем огне, дымящейся чашке чая и, да, только что поджаренной пышке.

Она постучала в тяжелую дубовую дверь и услышала голос своего наставника: «Проходите!»

Она вошла в большую комнату, уставленную книжными полками и заваленную книгами, как открытыми, так и закрытыми, разнообразными журналами и научными работами, листами бумаги, исписанными студенческим почерком или собственноручно напечатанными Мэннерсом, и вставленными в рамки фотографиями самого Мэннерса, его друзей, коллег по университету и случайных политиков, обращавшихся к нему за советом по экономической политике.

Сам Мэннерс был высоким, довольно грузным мужчиной лет сорока с небольшим, с непослушной копной рыжих волос, постепенно седеющих на висках. На нем были мешковатые твидовые брюки и аранский свитер, из-под которого виднелись рубашка и галстук.

- Ах, Шафран, как хорошо, что ты присоединилась к нам, - сказал Мэннерс, и только тогда Шафран заметила, что в комнате есть еще один человек, сидящий так тихо в одном из кресел, расставленных Мэннерсом вокруг камина, что он, казалось, вообще не присутствовал. Он был невысокого роста, худощавого телосложения, в идеально сшитом темно-сером костюме, белой рубашке с жестким воротничком и простом темно-синем галстуке, и, судя по его серебристым волосам и морщинам на лице, дожил до глубокой старости. И все же теперь она понимала, что он смотрит на нее глазами, которые все еще были очень живыми и немного тревожными в той холодной, непримиримой откровенности, с которой они изучали ее.

Теперь мужчина поднялся на ноги, отмахнувшись от предложения Мэннерса помочь ему, и вышел из глубоких объятий кресла.

- Шафран, это мистер Браун. Он мой старый приятель и, должен добавить, настоящий серый кардинал из Уайтхолла. Он знает абсолютно всех, кто имеет значение в правительстве, и работает, скажем, пятьдесят лет, Браун?’

Мистер Браун слегка улыбнулся и едва заметно пожал плечами: "О, я не знаю, Мэннерс, но я здесь уже довольно давно, я полагаю.’

Он посмотрел на Шафран. ‘Рад познакомиться с вами, дорогая, - сказал он, пожимая ей руку.

- Садись, Шафран, пожалуйста, - сказал Мэннерс. ‘Могу я предложить тебе чашку чая? Пышку?’

Шафран сказала " да "обоим, а затем мистер Браун сказал: - " Боюсь, я должен извиниться перед вами, Мисс Кортни. Маннерс пригласил вас сюда под ложным предлогом. Поэтому позвольте мне заверить вас, что в вашем эссе нет ничего плохого.’

‘Я думаю, что это хорошо аргументировано, интересно использовать доказательства из первых рук – редко кто учит студента, который может подтвердить свою диссертацию рассказом из первых рук о средствах, с помощью которых их собственная семейная фирма была спасена от банкротства - и действительно довольно впечатляюще, – сказал Мэннерс. ‘Конечно, я не соглашался с каждым словом, начиная с заглавной буквы и заканчивая последней точкой. Но все равно, бета двойной плюс, хорошая работа.’

‘Так почему же я здесь?- Спросила Шафран, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

- Мистер Браун очень хотел с вами познакомиться, - сказал Мэннерс.

- Не будет ли невежливо спросить почему?’

Мистер Браун снова слегка улыбнулся. - ‘Конечно, нет, Мисс Кортни. Правда заключается в том, что Правительство Его Величества всегда нуждается в самых ярких и лучших молодых людях страны. Поэтому одна из моих задач состоит в том, чтобы следить за теми, кто проявляет особые надежды, и, хотя вы можете не осознавать этого, о вас много говорят ваши старшие.’

- Неужели?- сказала Шафран, несколько ошарашенная.

- О да. Я слышал рассказы обо всем, начиная с вашего мастерства на охоте и заканчивая хорошим вкусом в одежде. Теперь вот манеры, дополняющие ваши академические способности. Могу сказать, между прочим, что я бросил взгляд на ваше эссе. Надеюсь, вы не возражаете. Я согласен с Маннерсом, что это была хорошо написанный фрагмент, и я также согласен с вами, что рынок, а не государство, является движущим двигателем успешной экономики.’

‘Как может человек из Уайтхолла говорить такое?- Спросил Мэннерс.

- Именно потому, что он знает, каковы другие люди из Уайтхолла, и не доверил бы большинству из них управлять пресловутым стойлом для щенков.’

Шафран постаралась подавить смешок, увидев выражение ужаса на лице Мэннерса, и сказала: - ’Спасибо, мистер Браун".

‘Вовсе нет, моя дорогая. О ... есть еще одна вещь, о которой я забыл упомянуть. Боюсь, старость меня догоняет.’

‘Что это?’

- Просто у меня была другая причина, чтобы встретиться именно с вами. Видите ли, я когда-то давно знал вашу мать. Вообще-то, я знал ее довольно хорошо, когда она только приехала в город.’

Хорошая девочка! - подумал мистер Браун. Ты точно знала, о чем я говорю, и это застало тебя врасплох, но ты мгновенно пришла в себя.

Он посмотрел на Мэннерса и понял, что не заметил ничего необычного, кроме очевидного удивления от неожиданной связи между двумя людьми, которые никогда прежде не встречались.

- Боже мой, Браун, ты никогда мне этого не говорил!- сказал Мэннерс. ‘Если бы я знал, что ты старый друг семьи, я бы не стал утруждать себя всякой ерундой с плащом и кинжалом.’

‘Я бы не стал заходить так далеко, - сказал мистер Браун. - ‘Но да, я знал Еву Барри, как ее называли до того, как она вышла замуж за отца Шафран. И еще она была замечательной молодой женщиной. Она получила военную медаль, знаете ли, Мэннерс, за храбрость в восточноафриканской кампании. У Военного министерства были свои сомнения, поскольку они были набитыми рубашками, но Деламер абсолютно настаивал на этом, сказал, что у нее было столько же мужества, как и у любого из мужчин под ее командованием. Конечно, это было через несколько лет после того, как я познакомился с ней.’

Мистер Браун обращался к Мэннерсу, но все его внимание было сосредоточено на Шафран. Он хотел посмотреть, как она отреагирует теперь, когда он совершенно ясно дал понять, что знал Еву в ее шпионские дни. И Шафран явно знала все о тех днях, потому что она не задавала никаких очевидных вопросов, которые любая девушка, особенно та, которая потеряла свою мать так рано, обычно задавала бы тому, кто знал ее в прошлые дни.

"Когда мы тебя как следует натренируем, ты поймешь, что таких ошибок делать нельзя", - подумал мистер Браун. Но это была всего лишь мелочь. Эта девушка была дочерью своей матери до мозга костей. Мало того, что она была так же красива, возможно даже больше, если бы такое было возможно, но у нее была та же стальная сердцевина, что и у Евы. Мистер Браун видел это в темно-синих глазах, смотревших на него с такой холодной, неумолимой яростью, хотя губы ее мило улыбались. Шафран знала всю историю, это было очевидно, и она естественно и правильно сделала вывод, что мистер Браун был ответственен за то, что ее мать была вынуждена сделать.

Браун позволил Мэннерсу поболтать некоторое время, спрашивая, - "Кто хочет, чтобы им снова наполнили чайную чашку или положили на тарелку еще одну пышку - " еще масла? Клубничный джем?" – а потом спросил Шафран: - "Правильно ли я думаю, что за последние несколько лет вы не раз посещали Германию?’

‘Совершенно верно. Моей самой близкой подругой в школе была немка Франческа фон Шендорф.’

‘Что вы думаете об этом месте?’

- Шафран помолчала секунду, а затем сказала: - Ну, я чувствовала то же самое по отношению к Германии, что и доктор Мэннерс по отношению к моему эссе. Я думала, что страна прекрасна, ее культура – вы знаете, архитектура, музыка, литература и так далее - была великолепна, и все люди, с которыми я когда-либо разговаривал, были очаровательны. Но я не соглашалась с каждым словом нацизма от первой заглавной буквы до последней полной остановки.’

Мэннерс расхохотался и захлопал в ладоши. - Вот это уже заслуживает альфу!’

‘Почему ты так говоришь?- спросил Браун.

- Потому что это отвратительно ... я имею в виду буквально наполнено ненавистью. То, как деградируют евреи, просто ужасно. И в этом есть что-то пугающее - все эти огромные красные знамена со свастикой на них, и отвратительные люди, расхаживающие вокруг в причудливых мундирах, как маленькие оловянные боги. Каждый раз, когда я был там, становилось еще хуже.’

‘Ты думаешь, немцы хотят войны?’

- Нет, я абсолютно уверен, что средний немец боится новой войны. Только оказавшись там, вы поймете, сколько людей они потеряли, больше, чем мы в Великой войне. Но дело ведь не в том, чего они хотят, верно? Все дело в том, что дает им Гитлер.’

- Ах да, господин фюрер ... скажите, что о нем думали ваши хозяева? Я полагаю, что с таким именем, как “фон Шендорф”, они были тем, что мы могли бы назвать верхним слоем.’

‘Да, были. Что же касается того, что они думали о Гитлере ... - Шафран мысленно вернулась назад и попыталась честно описать, как родители Чесси относились к своему лидеру. - ‘Я полагаю, они чувствуют себя так же, как люди из высших слоев общества в этой стране, если бы королевская семья исчезла, а какой-нибудь ужасный маленький капрал со смешными усами внезапно занял место верховного правителя страны. Они будут в ужасе. Они сочтут это невероятным. И они сделают все возможное, чтобы вести себя так, как будто его просто не существует.’

- Многие представители английской верхушки весьма симпатизируют, даже чересчур - господину Гитлеру, - заметил Браун.

‘Да, но только как правителю Германии. Им бы не очень понравилось, если бы он ими командовал.’

Мистер Браун был поражен самоуверенностью и прямотой, с которыми Шафран высказывала свое мнение. Он ожидал бы этого от блестящего молодого Оксфордца, хотя, возможно, и не от того, кто был еще новичком. Но даже самый яркий синий чулок, который втайне придерживался очень сильных взглядов, был склонен чувствовать себя скованным правилами приличного поведения леди. Дело было не в том, что девушка Кортни была какой-то визгливой или злой. Он задавал ей прямые вопросы. Она давала ему прямые ответы. Более того, ей и в голову не приходило вести себя иначе.

"У твоей матери такого никогда не было", - подумал он. Она была так же красива, как и ты, так же храбра, так же умна. Но у нее не было этой внутренней веры в себя, во всяком случае, поначалу. Это, моя дорогая, большая честь для тебя.

Он взглянул на часы. - Боже мой, неужели сейчас такое время? Мне действительно пора идти. Мэннерс, большое спасибо за ваше гостеприимство, которое столь же великодушно, как и всегда.’

‘С превеликим удовольствием, сэр.’

- И Мисс Кортни, мне очень понравился наш разговор. Я думаю, что вы молодая женщина, за которой нужно следить, и я был бы очень признателен за возможность поговорить с вами снова. Например, если вам случится совершить еще одну поездку в Германию, мне будет очень интересно услышать ваши наблюдения.’

‘Это очень лестно, - сказала Шафран с подобающей случаю благодарной улыбкой. ‘Я была бы рада предоставить их вам, хотя уверена, что вы уже знаете об этом месте гораздо больше, чем я когда-либо узнаю.’

‘Ах, но нет ничего лучше, чем свежая пара глаз ... Ну, тогда я пойду. Не волнуйся, Мэннерс, я сам найду выход.’

С этими словами Мистер Браун вышел на деревянную лестницу и, спускаясь на первый этаж, подумал: "Вы нам еще пригодитесь, Мисс Кортни. О да, когда-нибудь ты мне обязательно пригодишься.

Незадолго до конца семестра, собираясь на Рождество, Шафран получила письмо от Чесси фон Шендорф. Письмо было написано в ее обычной болтливой манере, с новостями о семье и вопросами о жизни Саффи в Оксфорде. Большой новостью для Чесси было то, что ее пригласили присоединиться к группе друзей, которые собирались на две недели в Санкт-Мориц, сразу после Рождества. - Конечно, катание на лыжах будет чудесным, хотя я знаю, что тебе это неинтересно!" - она написала, заставив Шафран улыбнуться, потому что это была одна из самых забавных шуток в их жизни, что за три года, что она навещала Чесси и ее семью, все из которых надевали лыжи почти сразу, как только они могли ходить, Саффи никогда не развивала никаких больших навыков на снегу. Это сбивало с толку их обоих, потому что никогда прежде не было такого вида спорта, который Шафран не любила бы как естественный, но по какой-то причине – они согласились, что это должно быть как-то связано с ее африканским воспитанием - она была, хотя и достаточно храброй, чтобы преодолеть любой склон, не более чем компетентной лыжницей. Чесси была в восторге, обнаружив, что наконец-то здесь было что-то, в чем она затмевала свою блестящую подругу, и Шафран приняла обдуманное решение отбросить свою обычную, яростно соперничающую натуру, потому что казалось только справедливым позволить Чесси получить свою долю внимания на этот раз. Но тема катания на лыжах вскоре была забыта, потому что тогда появились действительно интересные новости:

- А теперь, Саффи, моя дорогая подруга, я должна сообщить тебе самую чудесную новость из всех – я влюблена!!!! Его зовут Герхард, и он происходит из очень хорошей семьи (очень богатой семьи, как говорит мне Мутти!). По профессии он архитектор, но в свободное время служит в Люфтваффе и летает на истребителях. Итак, он художник, и он храбрый воин, и он высок, и красив, как кинозвезда,и у него прекрасные глаза, такие добрые и нежные. О Саффи, когда он смотрит на меня такими глазами, я на седьмом небе!! Итак, он присоединится к нам в Санкт-Морице, ближе к концу нашего пребывания, и я думаю, что он может предложить мне выйти за него замуж, и если он это сделает, я скажу "Да", потому что я так люблю его и хочу быть с ним всегда!!’

Шафран могла только слышать голос Чесси, наполненный головокружительным счастьем, как будто она была в комнате рядом с ней, и они оба хихикали от возбуждения и вдавались в каждую крошечную деталь того, что он сказал и сделал, и что все это значило. Это был такой контраст с серьезностью ее Оксфордской жизни, которая, казалось, была наполнена увлекательными, но глубоко серьезными спорами о важных предметах с донами и сокурсниками, полными решимости исправить мир. Она написала Чесси ответ, поздравив ее с удачей, заверив, что непременно хочет быть подружкой невесты на ее свадьбе, и добавила: "Я уезжаю в Шотландию на Рождество и Новый год с Баллантайнами, что очень мило, но это означает, что мне придется отбиваться от моего кузена Рори. Помнишь, я рассказывала тебе о нем на Пасху? Он скорее управляющий поместьем, чем храбрый воин, но, по-моему, довольно симпатичный. Дело в том, что он очень милый и мне нравится, но только в дружеском, семейном смысле. Я только надеюсь, что он не начнет приходить в себя после того, как слишком много выпьет на Рождество. Если он начнет приставать ко мне, мне придется дать ему пощечину, и тогда где мы будем?!’

Рори сделал все возможное, Он взял на себя труд нарисовать генеалогическое древо на обратной стороне старого рулона обоев. В полдень Нового года он развернул свой шедевр на столе в библиотеке и показал Шафран, что они только двоюродные кузены по браку, потому что ее двоюродная бабушка вышла замуж за его двоюродного дедушку, так что не было никакой кровной связи и, следовательно, никаких препятствий для их брака. ‘Не то чтобы я что-то предлагал, - добавил Рори.

‘Это даже хорошо, - ответила она, - потому что в противном случае мне пришлось бы сказать "нет", и я бы предпочла этого не делать, потому что тогда мы не смогли бы быть такими хорошими друзьями. Я думаю, что ты потрясающий друг, и я очень люблю тебя как часть моей семьи, даже если у нас нет никакой общей крови. Но я не влюблена в тебя. Это не то, что ты сделал или не сделал. Я просто не испытываю к тебе таких чувств, вот и все.’

‘Полагаю, в Оксфорде есть какой-нибудь умник, который тебе нравится, счастливчик.’

‘Не говори глупостей, конечно, нет! Там вообще никого нет.’

‘Тогда, возможно, у меня еще есть шанс.’

Шафран ничего на это не ответила. Она просто сказала: "Пойдем, вернемся в гостиную. Чай, наверное, уже подали. Все будут гадать, куда мы пропали.’

К удивлению Шафран, на серебряном подносе ее ждала телеграмма. Первой ее мыслью было, что с отцом или Гарриет случилось что-то ужасное, но, открыв конверт, она увидела, что он прислан из отеля "Бадрутс Палас" в Санкт-Морице.

ИМЕЯ ВУНДЕРБАР ВРЕМЯ ОСТАНОВКИ ОН ПРИБУДЕТ ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ ПРЕКРАТИТЬ ТАК ВЗВОЛНОВАН, ОСТАНОВКА ЖЕЛАЮ ВАМ БЫЛИ ЗДЕСЬ ЛЮБОВЬ CHESSI

Я был в Сент-Морице, ты же знаешь, - сказал Рори, когда Шафран рассказала ему о послании. - Великолепное место. Я с гордостью могу сказать, что спустился вниз по Креста-ран, что, без сомнения, было самой ужасной вещью, которую я сделал в своей жизни, но чертовски весело. Ты же знаешь, что я ношу крикетный джемпер с бордовыми полосками на воротнике – это мой джемпер из санного клуба "Сент-Мориц". Это доказывает, что я был в забеге и очень горжусь этим!’

Озорная улыбка скользнула по лицу Шафран, и ее глаза блеснули светом идеи, зародившейся в ее голове. ‘Просто из любопытства, как можно добраться отсюда до Санкт-Морица?’

‘Ну, я могу сказать тебе точно, потому что, конечно же, я это сделал. Один из них просто берет полуденный летающий шотландец из Эдинбурга до Кингс-Кросс, садясь примерно в половине восьмого. Затем пересечь Лондон на метро до Виктории и сесть на ночной поезд до Парижа. Это приводит вас на Северный вокзал в девять утра ... я говорю, я не надоедаю вам, не так ли, с этой декламацией?’

‘Нисколько. Пожалуйста, продолжайте.’

‘Ну, тогда вам придется пересечь Париж, на этот раз на метро, конечно, до Лионского вокзала, сесть на первый поезд до Цюриха, который идет еще около пяти часов. Оттуда вы отправляетесь в местечко под названием Кур, снова пересаживаетесь, слава Богу, в последний раз, и это доставляет вас в Санкт-Мориц, прибывая как раз вовремя, чтобы выпить хороший напиток перед обедом.’

‘Звучит великолепно, - сказала Шафран. ‘Как ты думаешь, твои мама и папа будут очень возражать, если мы завтра отправимся в Швейцарию?’

- Прости ... что ты сказала?’

‘Я сказала, что нам лучше поехать в Санкт-Мориц. Это будет прекрасный сюрприз для Чесси, и ты можешь показать мне Креста-ран. Думаю, я тоже хотела бы попробовать.’

‘Но ... Но ты не можешь!’

‘А почему бы и нет?’

- Потому что ты девочка. Женщины были запрещены около десяти лет назад. Им это категорически запрещено.’

‘Тем лучше, - сказала Шафран. - Теперь я решительно настаиваю на том, чтобы спуститься вниз.’

Звонок в Эдинбургский офис туристического агентства "Томас Кук" первым делом на следующее утро показал, что они могут заказать поезда и даже гостиничные номера в Санкт-Морице, но на это уйдет по меньшей мере день. Чуть больше суток спустя Шафран вошла в дверь "Томаса Кука" в сопровождении Рори, оплатила и забрала два железнодорожных билета до Санкт-Морица и была проинформирована, что они не смогли найти два номера в отеле "Палас", но купили пару в Сувретта-хаус. - ‘Я уверена, что вы найдете это более чем удовлетворительным, Мисс," -сказала служанка с поджатыми губами почтенной эдинбургской женщины, которая чувствует нечто такое, что ей следует не одобрять, даже если она еще не решила, что именно это может быть.

Шафран отправила Чесси телеграмму:

В ПУТИ УВИДИМСЯ КАК МОЖНО СКОРЕЕ, ЛЮБОВЬ САФФИ.

Они с Рори позавтракали в поезде, идущем в Лондон; пообедали, поспали и позавтракали по пути в Париж; взяли по крок-месье и по чашке кофе в привокзальном кафе на Лионском вокзале и сошли с поезда в Санкт-Морице, где их ждал сотрудник отеля.

Шафран плотно поужинала, сразу же отправилась спать и проспала как убитая до половины девятого. Она велела принести завтрак в свою комнату и уже сидела в постели, потягивая большой стакан горячего шоколада и глядя на чудесный вид, открывающийся из долины на замерзшее озеро, когда раздался стук в дверь.

‘Кто там?- Крикнула Шафран.

- Только я, - послышался приглушенный голос Рори. - Можно мне войти?’

- Да! - ответила Шафран, потуже натягивая халат на грудь, чтобы скрыть малейший намек на ложбинку между грудями.

- Господи, ты еще не встала?- Сказал Рори, увидев, что она все еще нежится в постели. ‘Я думал, что ты захочешь помчаться к своей приятельнице.’

‘Для этого уже слишком поздно. Я знаю, что такое Чесси, когда она приближается к лыжному склону. Она, должно быть, направлялась к склонам и очень торопилась туда самое позднее к восьми. Так что я увижусь с ней сегодня вечером, и я подумала, что было бы очень весело, если бы у меня была история, чтобы рассказать ей все о том, как я спустилась вниз по Креста-ран.’

‘Ты ведь не настаиваешь на этом, правда? Я даже надеялась, что ты откажетешься от этой идеи.’

‘С какой стати мне это делать? Я обыскала твой гардероб и гардероб твоего отца в поисках мужской одежды. У меня нет других причин носить их.’

- Но, честно говоря, Саффи, ты можешь пораниться.’

- Я с таким же успехом могу пораниться, катаясь на лыжах, как и многие другие, но ты не станешь меня останавливать.’

- Я знаю, но никто не осудит меня, если ты причинишь себе боль. Но единственный способ спуститься вниз по Кресте - это если я помогу тебе сделать это.’

‘О, я бы об этом не беспокоилась, - сказала Шафран. ‘Никто никогда не осудит тебя за то, что ты не смог убедить меня быть благоразумной. Никто не может. Просто спроси моего бедного отца.’

‘Тогда очень хорошо. Это твои похороны, и ты не можешь винить меня, если сломаешь свою глупую шею. В таком случае предлагаю встретиться в десять часов в холле. А потом я познакомлю тебя с герром Цубером.’

- О, это звучит загадочно, кто он?’

- Человек, без которого ни тебе, ни кому-либо другому не позволено приближаться к Креста-ран, каким бы хорошим человеком ты ни был.’

Шафран поела, приняла душ и позволила себе побаловать себя каким-то особенно красивым нижним бельем. Только потому, что я должна выглядеть как мужчина снаружи, я все равно буду чувствовать себя женщиной внутри. Она собрала волосы в пучок и натянула на голову мужскую шерстяную шляпу. Она была такой же высокой, как и большинство мужчин, так что это не было проблемой, и толстый шерстяной джемпер, надетый под ветровку, поднимал ее плечи и скрывал ее красивую, но не особенно большую грудь. Ее лицо, однако, было далеко не мужественным, что обычно было очень хорошо, но не сегодня. Она обернула шарф вокруг шеи и закрыла им рот, а большие голубые глаза и длинные густые ресницы прикрыла темными очками.

Сделав все возможное, чтобы выглядеть как мужчина, она теперь должна была работать над тем, чтобы действовать, двигаться и звучать как мужчина. В течение многих лет рост Шафран обрекал ее играть мужские роли в школьных спектаклях: она была прекрасным Ромео, но предпочла бы быть Джульеттой. Но теперь, совершенно неожиданно, этот опыт оказался полезным. Она стояла перед зеркалом, засунув руки в карманы брюк и ссутулившись. Мужчинам так повезло, что они могут это делать! - подумала она. Мы должны держать спину прямо, голову высоко и скрещивать ноги, когда садимся. Мы почти никогда не расслабляемся, как они. И это напоминает мне - колени раздвинуты, когда я сажусь!

Она несколько раз попрактиковалась в мужском хождении взад и вперед по комнате, не двигаясь с бедер, как это делали женщины, а ведя плечами. Следующим пунктом повестки дня был ее голос. Она решила ограничить шансы быть пойманной, сведя свою речь к минимуму. Она понизила голос настолько, насколько могла, и испробовала пару мужественных мычаний, показывая " да " или "нет", а затем несколько коротких фраз: "Хорошо-Хо", "Абсолютно", "Понял" и "Не могу дождаться".

"Я знаю много мужчин, которые никогда не говорят о себе больше, чем это", - подумала она и приказала себе ни в коем случае не хихикать, не визжать и не называть что-либо "милым" или "очаровательным". Она была почти уверена, что будет кричать, как баньши, как только спустится вниз по самой тропе, но как только она будет скользить по льду со скоростью пятьдесят миль в час, никто ничего не сможет с этим поделать, пока она не достигнет дна.

Она в последний раз взглянула на себя в зеркало, по-мужски пожала плечами и отправилась на поиски Рори и таинственного Герра Цубера.

Герхард тоже прибыл в Санкт-Мориц накануне днем, хотя и проехал двести с лишним километров от замка Меербах. Однажды притворившись, что ему нужны деньги, чтобы купить "Мерседес", он приобрел пару лет назад новую модель, великолепно гладкий, ярко-красный двухместный кабриолет 540K с белыми шинами и светло-бежевыми, почти медового цвета кожаными сиденьями, и ни разу не пожалел о своем решении: острые ощущения от вождения на неограниченных скоростях, разрешенных на новых автобанах, были почти равны тому, чтобы быть за рулем 109-го. Герхард решил не оставаться во Дворце из-за чувства, что ему не следует встречаться с Чесси до того, как он сделает ей предложение: так ему казалось более романтичным. По дороге из Берлина он остановился на ночь дома, потому что это очень удобно прервало его путешествие, и ему хотелось сказать матери, что он собирается сделать предложение Франческе фон Шендорф.

Атала, как он и ожидал, была в восторге от этой новости. - ‘О, я так рада за вас обоих!- воскликнула она, обнимая сына. - ‘С того самого момента, как я впервые увидела вас вместе, я подумала, что вы так прекрасно смотритесь вместе. Она действительно такое прекрасное создание и такая очаровательная. Она станет тебе прекрасной женой, и ты, мой мальчик, должен быть ей таким же хорошим мужем.’

‘Конечно, мама. Иначе зачем бы я на ней женился?’

Герхард тоже так думал. Он действительно хотел быть хорошим мужем. Его отец и старший брат, возможно, считали свои брачные клятвы несущественными, не имеющими никакого отношения к их сексуальным связям с другими женщинами. Но он будет другим. Он будет относиться к своей жене с уважением, которого она заслуживает. И уж конечно, это будет нетрудно. Чесси была такой же милой и добродушной, как говорила его мать, и они действительно составляли прекрасную пару: все так говорили.

Если бы только он любил ее чуть больше. О, она ему очень нравилась, и он никогда не испытывал ни малейших затруднений, находя ее привлекательной, хотя и жалел, что она была такой хорошей католичкой или так настойчиво настаивала на том, чтобы остаться девственницей до первой брачной ночи. Он был уверен, что если бы они занялись любовью, то он больше не был бы так одержим ... не совсем сомнением, скорее чувством, что он не был так охвачен всепоглощающей страстью, которую, как он всегда воображал, принесет настоящая любовь.

Конечно, он очень много работал и проводил много свободного времени с Люфтваффе, так что у него было очень мало времени или ума, чтобы думать о любви. И Чесси, благослови ее Господь, была так полна волнения и предвкушения, так восхищена самой идеей стать его женой, что, казалось, у нее было достаточно любви, чтобы сохранить ее для них обоих. И все же в глубине его сознания звучал очень тихий, но настойчивый голос, спрашивающий, чувствует ли он себя так же сильно или так же определенно по отношению ко всей этой идее, как и она.

Что ж, теперь уже поздно об этом беспокоиться. Он собирался предложить Чесси руку и сердце, и какой мужчина не позавидовал бы мысли о том, чтобы проснуться рядом с ней на всю оставшуюся жизнь? Герхард решил держать ее подальше от Конрада не потому, что у него был малейший страх, что он украдет у него Чесси – он мог бы попытаться, но она, конечно, не ответила бы, – а потому, что одно его присутствие было бы для нее чем-то вроде желчи или яда, отчего все становилось бы еще более подлым, менее радостным, чем должно быть. Как только они поженятся, на свадебном приеме, Конрад сможет встретиться с Чесси, но не раньше.

Итак, сегодня вечером он сделает предложение Чесси, и все будет хорошо. Да, это, несомненно, все изменит. А пока он намеревался провести день, заново знакомясь с другим старым пламенем, злобной старой сукой, которую он победил три года назад, но хотел снова овладеть ею. Ей-богу, она могла плохо обращаться с мужчиной. Но будь она проклята, она стоила этой боли!

Герр Цубер был добродушным седовласым мужчиной, чья семья жила в Санкт-Морице с незапамятных времен, и который держал магазин в центре города, где продавалось не только обычное лыжное снаряжение, но и специальные приспособления, необходимые всадникам на Кресте. Сверху вниз вся экипировка начиналась с шлема с закрылками, которые закрывали уши и застегивались под подбородком. Там были подушечки для защиты локтей и перчатки, напоминавшие нечто среднее между зимними рукавицами и рыцарскими латными перчатками, с металлической пластиной на руках и костяшках пальцев, чтобы защитить их от жесткого, грубого льда. Еще одна пара подушечек защищала колени, и весь ансамбль дополняли сапоги со стальными носками, из которых торчали два зловещих, зазубренных стальных наконечника.

‘Они иногда очень пригодятся на танцполе, а?- пошутил Рори, на что Шафран ответила кивком и ворчанием: - ха!’

Она думала, что ее мужское воплощение прошло довольно хорошо, но когда она уходила, Герр Цубер сказал: "Позвольте пожелать Вам удачи, фройляйн. Я всегда восхищался женщинами, которые обладают настоящим мужеством.’

Она остановилась как вкопанная в дверном проеме и уже собиралась выплеснуть свои чувства, но потом решила, что разумнее будет выяснить, что же она сделала не так. Это может помешать ей быть пойманной снова позже.

‘Откуда ты знаешь?- спросила она.

- Так много способов ... тебе пришлось снять свой ... я не знаю этого слова ... - он указал на свои глаза, - Зонненбрилл.’

- Темные очки, - сказала Шафран.

‘Ах так ... и твои глаза, ах, ни у одного мужчины не могло быть таких красивых.’

- Спасибо ... я постараюсь все время носить темные очки.’

- И руки тоже. Вы должны всегда носить перчатки, потому что у вас очень, э-э ... тонкие пальцы, sehr hübsch.’

‘Что это значит?- Спросил Рори.

- Герр Цубер очень мило сказал, что у меня красивые пальцы. Филен данк.’

- Битте, добро пожаловать, фройляйн. Но в конце концов я не мог не заметить, что вы носите аромат, я не знаю его названия, но ни один мужчина не будет так пахнуть. Если только он не был ... ну, как бы это сказать? Не настоящий мужчина?’

- О боже, мой Шалимар! Должно быть, я надушилась им сегодня утром после душа, даже не подумав.’

‘У меня есть маленький туалет в задней части магазина. Там есть бассейн. Если вы умоетесь, запах исчезнет. Тогда не снимайте очков и перчаток, и, может быть, вам удастся спуститься вниз. Ты мне все расскажешь, когда привезешь это оборудование. А пока, филь Глюк ... удачи!’

Шафран омыла свою шею и затылок. Затем она снова надела темные очки и перчатки: пора было снова войти в роль. Когда они с Рори выходили из магазина, она смутно ощущала присутствие высокого мужчины, идущего в другую сторону, но тут дверь за ней закрылась, и Рори, принюхиваясь, сказал: Отлично. Тэлли-Хо!’

Они вместе пошли по тропинке, идущей вдоль гребня реки. Рори все еще чувствовал, что у него осталась одна карта, которую он должен был разыграть, чтобы помешать своей кузине покончить с собой.

‘Мы не будем подниматься до самого верха, - сказал он. - На полпути есть специальный старт для новичков. Все используют его для своих первых пробежек. Вообще-то это правило, если подумать.’

‘Так же, как и запрет женщинам, и я не подчиняюсь ему, - парировала она. ‘А теперь лучше дай мне знать, что я могу найти по дороге.’

‘Тогда ладно, - вздохнул Рори. - Она тянется примерно на три четверти мили и падает более чем на пятьсот футов. Средний уклон составляет один к восьми, что очень круто, я могу тебе сказать, а самые крутые участки гораздо хуже. Послушай, Саффи, я действительно не думаю, что это хорошая идея ...

- Довольно! Я уже приняла решение. Самое лучшее, что ты можешь сейчас сделать, - это просто помочь мне. Скажи мне, что мне нужно сделать, чтобы спуститься вниз целой и невредимой.’

- Впивайся пальцами ног. Ты должна быть хороша в этом. Просто воткни концы ботинок в лед и иди сначала медленно, пока не освоишься. Не смущайся и не думай, что выглядишь глупо. Ты будешь выглядеть намного глупее, если будешь двигаться слишком быстро, а потом потерпишь аварию, чем спустишься на дно целой и невредимой в хорошем устойчивом темпе.’

- Ты бы сказал это другому мужчине?’

‘Да, вообще-то я бы так и сделал. И еще я бы сказал ему, что Креста полна трюков и сюрпризов. Некоторые повороты намеренно сделаны, чтобы выплюнуть всадников и отправить их в полет с трассы, если они не сохраняют полный контроль над санями. Что подводит меня к вопросу о Волане ...

‘Что это такое?’

- Самый опасный поворот на этом пути, кузина Шафран, если ты так далеко зайдешь. Чего, вероятно, не сделаешь, если будешь настолько безумна, что отправишься с самого верха...

Шафран бросила на Рори взгляд, которым гордилась бы и Горгона.

‘Хорошо, тогда, - согласился он, - ты начинаешь с самого верха, проходишь мимо Конюшенного перекрестка и через Черч-лип, названный так из-за довольно живописной приходской церкви, которая стоит рядом с вершиной дорожки ... затем еще несколько поворотов, мимо старта новичков и прямо на перекресток. Теперь, если ты не будешь очень осторожна, ты можешь обнаружить, что набираешь гораздо больше скорости на прямой, чем ты – или любой новичок, включая мужчину! – может обрабатывать. Ты увеличиваешь масштаб и огибаешь справа на подъеме, падаешь с другой стороны, проносишься под мостом Нани, делаешь поворот под названием Battledore, а затем оказываешься в Волане, который является идеальным примером типа угла, о котором я говорил.’

- Тот тип, который тебя выплевывает?’

‘Именно. Вот для чего он существует, чтобы избавляться от всадников, которые едут слишком быстро. Это что-то вроде предохранительного клапана, так что дальше они не могут попасть в еще большую беду. Там даже есть Волан-клуб для тех, кто туда приезжает. У них есть клубный галстук и все такое.’

- Может быть, мне сшить пояс с подвязками для Волана?’

‘Я бы не стал говорить такие вещи, пока ты находишься в присутствии любого другого человека.’

‘Кстати, - спросила Шафран, - что будет, если ты свернешь не с той стороны дороги и полетишь прямо с горы?’

Рори печально покачал головой. - Боюсь, ничего не поделаешь. Там, у озера, есть специальное маленькое кладбище, специально для тех, кто погиб на Кресте. Чертовски далеко идти, а?’

- Да ... да ... черт возьми, - пробормотала Шафран, и на этот раз Рори увидел, что она действительно потрясена.

- Не волнуйся, - сказал он. ‘Я просто пошутил. Здесь нет никакого кладбища. На обочине трассы, где бы она ни находилась, есть сети, так что они ловят любого, кто падает. Смотри, - он указал на холм, - вон там, на том повороте, есть еще один, видишь?’

- Ах ты скотина! - Воскликнула Шафран. ‘Мне очень хочется ударить тебя своими металлическими перчатками. Это научит тебя не быть таким жестоким!’

Они шли дальше, и Шафран время от времени замечала распростертые фигуры, мелькающие в темном тумане, металлические полозья саней-скелетов яростно стучали по льду.

‘Это старт для новичков, - сказал Рори, когда они проходили мимо группы новичков, стоявших на краю дорожки и получавших указания от старого мастера.

- До свидания, послушники!- сказала Шафран, поднимаясь на холм.

Наконец они добрались до начала Креста-трассы. Там было не на что смотреть. В маленькой деревянной хижине хранились сани, и она служила убежищем для хронометриста, который записывал все пробеги. Внутри была маленькая железная печка, чтобы держать его в тепле и смягчать холод для всадников в действительно холодные дни. Однако это была прекрасная альпийская погода с ясным голубым небом, ослепительным солнцем и толстым слоем снега на земле. Группа всадников, все в шлемах, перчатках, подушечках и сапогах, сидела на деревянной скамье лицом к вершине трассы, которая была заблокирована доской, прикрепленной к столбу сбоку от дорожки. Мужчина в свитере санного клуба "Санкт-Мориц" стоял у доски, исполняя роль стартера.

Ни один всадник не мог спуститься по тропе, пока предыдущий не сошел с нее, либо потому, что он добрался до конца, либо потому, что он лежал в снегу где-то сбоку. В этот момент к хижине был подан сигнал, стартер поднял доску, и следующий всадник тронулся в путь.

Один из мужчин, сидевших на скамейке, казалось, смотрел на Рори и Шафран с особым интересом, когда они подошли к нему. Шафран почувствовала, как ее кожа покраснела, думая, что он, должно быть, смотрит на нее, видя что-то не так, но затем улыбка появилась на лице мужчины, и с американским акцентом он сказал: - Вы ведь Баллантайн, верно? Вы были здесь в 37-м.’

‘Совершенно верно. А вы, должно быть ...

- Холланд Мориц.’

- Конечно, Мориц ... разве ты не хотел сказать дамам, что сам Святой Мориц был твоим предком?’

‘Я мог бы использовать эту фразу Раз или два, - признался он, и Шафран пришлось сделать сознательное усилие, чтобы не смотреть слишком явно на его идеальные белые зубы, загорелую кожу и блеск в его черно-карих глазах.

- Слушай, а кто твой друг?- Спросил Мориц.

- О, это мой кузен, С ... - он на секунду замолчал, - Стивен Кортни.’

- Рад познакомиться, Стив, - сказал Мориц, сердечно пожимая Шафран руку.

‘Я тоже, - ответила она, изо всех сил стараясь не вздрогнуть, так как кости в ее руке, казалось, были раздавлены хваткой Морица.

Прямо за его спиной Шафран увидела мужчину, который поднял свои сани и пошел к старту. Доска была поднята. Всадник сделал два или три быстрых шага, затем нырнул вперед, держа сани перед собой и приземляясь на живот, его голова была прямо впереди всего в нескольких дюймах от льда, когда он мчался вниз по дорожке и за первым поворотом.

‘Значит, ты бегаешь так же быстро, как и твой кузен?- Спросил ее Мориц.

- Вообще-то Стивен-новичок. Это его первый день на курсе.’

‘Это правда? И ты идешь с самого верха?’

-Угу, - кивнула Шафран.’

Мориц восхищенно присвистнул. ‘Ну что ж, у тебя стальные яйца, скажу я тебе.’

- О да, у Стивена есть яйца, - сказал Рори.

Шафран кивнула и снова хмыкнула.

‘Ты не хочешь говорить, я понимаю. Не вини себя, первый раз в забеге и все такое. Просто спустись вниз, и все будет великолепно. Вы будете чувствовать себя высоко, как воздушный змей, и вам захочется вернуться прямо сюда и сделать все это снова. О-о, мне пора идти ...

Через несколько секунд Мориц уже бежал к старту, двигаясь гораздо быстрее предыдущего гонщика, бросаясь на лед и падая вниз с горы, как человеческая пуля.

‘Пусть тебя ни на секунду не обманывает это американское обаяние с широко раскрытыми глазами, - сказал Рори. - Холланд Мориц такой же крутой наездник, как и всегда, и он выигрывает практически все соревнования, в которых участвует. Чертовски хороший парень, хотя и абсолютно первоклассный наездник.’

‘Теперь моя очередь, - сказала Шафран.

- Скажит честно, ты абсолютно уверена, что хочешь этого?’

Шафран посмотрела на дорожку. Внезапно она стала похожа не на уклон один к шести, а на вертикальный ледяной туннель, который будет держать ее в своих ледяных когтях на протяжении трех четвертей мили, избивая и избивая ее, пугая каждую секунду, пока, если она вообще выживет, она не окажется в куче в дальнем конце.

Она была напугана до смерти.

‘Да, - сказала она, - я уверена.’

‘Ну хорошо, тогда даже не пытайся подражать мистеру Морицу и его прыжку в воздух с самого начала. Постепенно подойди к краю, поставь сани, опустись на них и только в самом конце слегка толкни стоящей ногой. Пока ты двигаешься, неважно, насколько медленно на старте, трек сделает все остальное.’

- Мистер Кортни, вся трасса в вашем распоряжении, - сказал стартер.

Шафран взяла сани и была поражена тем, какими легкими и нематериальными они казались в ее руках. Корпус саней был немногим больше металлического чайного подноса с мягким верхом и парой стальных полозьев, прикрепленных к дну. Это хлипкое приспособление было всем, что она могла унести вниз по гребню.

- Мистер Кортни ?..- спросил стартер.

‘Уже иду, - проворчала Шафран.

Затем она сделала два шага вперед, мимо приподнятой доски, наклонилась вперед, вытянув руки перед собой, так что сани были всего в футе или около того ото льда, сделала последний глубокий вдох, рванулась вперед, почувствовала, как сани ударились о лед, бросилась на них сверху, а затем, когда сани накренились, почувствовала лед под полозьями и в одно мгновение оказалась далеко.

Скорость - вот что поразило ее, ошеломило, лишило всякого контроля над своей судьбой и наполнило смесью необузданного страха и абсолютного возбуждения, какого она никогда не испытывала. Шафран гоняла лошадей изо всех сил, толкая их изо всех сил и перепрыгивая через препятствия, которые казались невероятно высокими. Она гнала грузовики на большой скорости через африканскую саванну, не обращая внимания на выбоины или термитники, которые могла в любой момент раздавить, и выводила машины на крутые повороты по узким улочкам Девона, где каждый поворот был слепым, а страх столкновения постоянным. На каникулах у фон Шендорфов она настояла на том, чтобы броситься вниз по самым крутым лыжным трассам, какие только могут быть в Баварских Альпах.

Но никогда еще она не знала такой скорости.

Все дело было в близости ко льду. Это и оглушительный грохот саней, грохочущих по рельсам, который становился все громче от того, как звук отражался от ледяных стен с обеих сторон, так что теперь казалось, будто он проник глубоко в ее голову, бил изнутри по мозгам и черепу. Шафран трясло из стороны в сторону, как будто она попала в гигантский шейкер для коктейлей. Когда сани перевалили через подъемы, пролетели по воздуху, а затем рухнули на дальнюю сторону, воздух вырвался из ее тела, закручивая ее, заставляя бороться за каждый вдох и добавляя ей чувство паники, когда она мчалась вниз по склону. Теперь она поняла, почему на самом деле существовала одна веская причина не пускать женщин на спуск: удары саней о ее грудь причиняли ей сильную боль. Она сказала себе, что, что бы ни говорил Рори, она не будет пытаться замедлить себя. Но когда она мчалась вниз по длинному, не отклоняющемуся от курса участку - это перекресток прямой? Я не знаю, где я, черт возьми! - она отчаянно пыталась вонзить свои зазубренные пальцы ног в поверхность дорожки, чтобы хоть немного снизить скорость, эту ужасную, всепоглощающую скорость.

Но это, похоже, не сработало. Она просто продолжала двигаться быстрее. Она почувствовала, как сани качнуло вправо, а затем она пронеслась под низким мостом и прямо в другой поворот. Сани поднимались все выше и выше по склону, выше, чем она когда-либо поднималась раньше, так что Шафран была уверена, что ее сейчас выбросит за борт. Она изо всех сил наклонилась в противоположном направлении, вниз по склону, но это, казалось, не имело никакого значения.

Сани продолжали подниматься. Она могла видеть через край. Она приготовилась к неизбежному столкновению, но тут невидимая рука, казалось, схватила сани и швырнула их обратно на землю. Я сделала это! - сказала она себе и на долю секунды расслабилась.

В следующее мгновение она поняла, что сани взбегают на другой берег, и они движутся быстрее, чем прежде, и край становится все ближе, белая дорожка так четко вырисовывается на фоне огромного синего неба, и на этот раз невидимой руки не было, ее не отбросило назад, на середину дорожки. На этот раз она поднялась и полетела по воздуху. Сани двигались в одну сторону, ее тело - совсем в другую, и ей казалось, что она повисла в воздухе, словно обладая силой полета, но затем земля усилила свое притяжение, она рухнула вниз и приземлилась с огромным белым взрывом в кучу мягкого свежего снега.

Герхард шел по тропинке к началу Кресты, когда услышал пронзительный крик тревоги, раздавшийся слева от него. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть сани, летящие по воздуху в одном направлении, в то время как их бывший всадник упал на землю в другом. Он приземлился в сугроб метрах в двадцати от того места, где стоял Герхард. И лежал там, явно ошеломленный ударом и шоком от несчастного случая.

Герхард бросился к нему и протянул руку. Он изучал английский в школе и перенял кое-что из жаргона во время двух предыдущих визитов в Санкт-Мориц. Единственная причина, по которой он приехал, заключалась в том, чтобы попытать счастья на Креста-ран (в конце концов, было много гор гораздо ближе к дому, если все, что он хотел делать, это кататься на лыжах), и это было невозможно сделать, не поговорив с англичанами из высшего класса. Поэтому, не задумываясь, он заговорил так же, как и они, и сказал: "Давай я помогу тебе встать, старина.’

Всадник взял его за руку и позволил Герхарду поднять себя на ноги. Это был худощавый парень с удивительно маленькими руками, и ... Герхард отпустил его руку и стоял неподвижно, не в силах говорить, едва дыша, глядя в самые прекрасные глаза, которые он когда-либо видел. Они были миндалевидной формы и окрашены в синий цвет, глубокий и чистый, как небо над головой, окаймленный длинными, густыми черными ресницами. Он почувствовал себя так, словно в него ударил какой-то гром сверху, и вдруг понял, что это и есть то самое чувство, та непосредственная связь, которая глубоко в сердце существует между одной душой и другой.

И он испытал это с мужчиной.

Сердце Герхарда учащенно билось, когда он стоял и смотрел в эти глаза, которые не покидали его, но, казалось, были захвачены тем же магнетизмом, что и его собственные. Но теперь его сердце забилось еще быстрее в панике, когда он подумал: "Нет, этого не может быть! Я же не гомик! У меня было так много женщин. Я не могу быть ... не так ли?

Наконец человек, казалось, вышел из своего ошеломленного состояния. Он поднес руку к лицу и затем голосом, который звучал почти так же встревоженно, как и Герхард, сказал: "Темные очки ... упали ... вы их видели?’

Герхард огляделся. Очки лежали на снегу всего в паре шагов от него. Он поднял их и протянул хозяину, который тихо сказал: "Спасибо" - и застенчиво улыбнулся ему: застенчиво и так мило, что Герхард готов был поклясться, что ... нет, как же так? Только мужчины могут ездить на Креста Ран. Это правило. А англичане похожи на нас, немцев. Они подчиняются своим правилам.

‘Ну, э-э, лучше найти моего кузена. Он будет волноваться. Ну, знаешь, о том, что я упал, - сказал таинственный всадник. Он повернулся и пошел обратно на холм.

‘Я пойду с вами, - сказал Герхард, которому вдруг представилась прекрасная возможность докопаться до сути тайны. - Было бы разумно иметь кого-то рядом с тобой После такого потрясения.’

- Подумаю, я подожду его внизу.’

‘Очень хорошо ... кстати, как вас зовут?’

- Кортни, - бросил всадник через плечо и зашагал прочь. Герхард проводил его взглядом, а потом, когда он уже собирался повернуть обратно на холм, таинственный мистер Кортни слегка пошевелил бедрами, и Герхард расхохотался. И слава Богу за это! он подумал и продолжил свой путь.

Через пару минут он встретил англичанина с дикими глазами, который шел в другую сторону в состоянии большой тревоги. ‘Вы не видели моего кузена?- сказал он. - Парень по имени Кортни. Я думаю, что он разбился, но не знаю где.’

‘Ах так ... да, я видел Кортни. Катастрофа произошла в Волане. Но, пожалуйста, не беспокойтесь. Кортни жива и здорова, - ухмыльнулся Герхард, - и она ждет тебя у подножия лестницы.’

Шафран ничего не могла с собой поделать. Она понимала, что это безумие - отказываться от игры, но она должна была дать ему понять, что она девочка. Она почувствовала это, так же как и он, эту внезапную ошеломляющую уверенность, что она только что встретила своего мужчину, которого так долго ждала, и это было еще большим потрясением, чем катастрофа. Конечно, она слышала о любви с первого взгляда в песнях, фильмах и глупых романах. Но она никогда по-настоящему не верила, что это происходит в реальной жизни. Но так оно и было, и, к несчастью, она притворялась мужчиной и видела тревогу в его глазах, когда он думал о том, что это значит, и даже если она никогда больше его не увидит, она должна была дать ему понять, что любить ее - это нормально. Но как они встретятся снова?

Она была погружена в свои мысли, обдумывая лучший способ найти одного высокого красивого мужчину – нет, он был более чем красив: он был прекрасным мужчиной – среди толпы туристов в разгар сезона в Санкт-Морице, когда Рори подбежал к ней сзади.

- Вот ты где! Я так волновался. Ты так неслась по льду, что я знал, что у тебя будет авария. Слава богу, ты цела и невредима.’

‘Я в полном порядке, - заверила его Шафран. - Я приземлилась в огромную кучу снега и была спасен довольно обаятельным немецким джентльменом.’

- Кажется, я встретил его по дороге сюда. Он выглядел довольно довольным собой, подумал я. Он понял, что ты не мужчина.’

- О боже, - сказала Шафран, изо всех сил стараясь казаться обеспокоенной, хотя ее сердце вращалось от восторга. ‘Как ты думаешь, он отдаст эту игру кому-нибудь еще?’

‘Возможно. Немцу нельзя доверять, вот что я думаю.’

‘О, не говори глупостей, Рори. Ты знаешь каких-нибудь немцев?’

‘Ну нет, не лично ...

‘Ну да, и они восхитительны. Сегодня вечером я познакомлю тебя с моей дорогой подругой Чесси фон Шендорф и обещаю, что ты сочтешь ее совершенно очаровательной. Никогда не знаешь, может быть, у нее даже есть хорошая немецкая подружка, которая изменит твое мнение о ее нации.’

- Мне не нужна хорошая немецкая девушка. Я хочу ...

- Ш-ш-ш ... - Шафран приложила палец к его губам. ‘Я не потерплю здесь подобных разговоров. Я собираюсь пойти в Палас, чтобы оставить сообщение для Чесси, спрашивая, где мы все встретимся сегодня вечером. Потом мы пообедаем, и я не знаю, как ты, но я собираюсь провести остаток дня, компенсируя ужасы того, что мне приходится быть отвратительным мужчиной, потакая всем своим самым легкомысленным женским инстинктам. У меня будет хорошая, горячая, парная турецкая баня, а затем массаж. Потом я сделаю прическу и ногти. Возможно, я даже пойду по магазинам за новым платьем.’

‘Мне кажется, что это слишком много хлопот, чтобы просто встретиться с другой девушкой.’

‘Во-первых, это не беда, а самое настоящее развлечение. Во-вторых, другая девушка оценит мои хлопоты больше, чем любой другой мужчина. А в-третьих ... - Шафран вовремя спохватилась. Третья причина заключалась в том, что она была абсолютно уверена, что увидит его снова, и хотела выглядеть как можно лучше, потому что ...

Рори смотрел на нее с видом человека, совершенно сбитого с толку тем, что творилось в голове у женщины, сидевшей рядом с ним.

- О, что?- спросил он.

- Что, прости?- Сказала Шафран, явно отвлекшись и не обращая внимания.

‘Ну, ты как раз собиралась рассказать мне третью причину, по которой вся эта ерунда, которую ты планировала, на самом деле не была большой проблемой, когда ты остановилась, а затем сказала “О”, и я просто удивился, что это было.’

- О ... ничего. Забудь, что я сказала хоть слово. Ты совершенно прав. Я глупая женщина и уверена, что все, что ты сделаешь сегодня днем, будет намного разумнее.’

Теперь ее голос звучал раздраженно, и Рори никак не мог понять, что же он такого сделал, чтобы заслужить это.

Но, конечно, Рори ничего не сделал. Он действительно был последним, о ком думала Шафран. Она была полностью поглощена попытками разобраться в цепочке мыслей, которая связала целую серию фрагментарных идей, воспоминаний и восприятий, плавающих в ее подсознании, и пришла к ужасному выводу.

Потому что Шафран вдруг охватило ужасное чувство, что она знает, кем был этот красивый немец, которого ей суждено было сделать своим. Это был тот самый человек, за которого Чесси собиралась выйти замуж. И если он еще не сделал ей предложение, то сделает это очень скоро, возможно, сегодня вечером. "Я должна быть ее лучшей подругой", - подумала она. Как я могу встать между ней и мужчиной, которого она любит?

Шафран еще немного подумала. Придержи лошадей, девочка! Ты не знаешь, что он на самом деле ее мужчина. И ты не встала между ними. Ты буквально приземлились к его ногам, и это был полный несчастный случай, и то, что произошло – что бы это ни было – было совершенно непреднамеренно. Ты не собиралась смотреть ему в глаза и влюбляться по уши. Это просто случилось.

Она обдумала все, что узнала из одного-единственного термина философии, и пришла к выводу: значит, ты не несешь никакой моральной ответственности за то, что могло произойти или не произойти.

А как насчет того, что может случиться в будущем? - спросил Ангел у нее на плече.

Шафран обдумала вопрос и нашла ответ. Это не мое решение. Оно принадлежит этому человеку, кем бы он ни был. Если он предпочитает меня, то все равно не должен быть с Чесси, и она никогда не была бы счастлива с ним. И если он выберет ее, то я буду очень сердита, но у меня будет чистая совесть и я буду знать, что она идеально подходит ему, и я помогла ему доказать это.

Что привело ее к окончательному выводу - он большой мальчик. Он может сам решить, кого из нас он хочет.

Тем не менее, она собиралась дать ему все основания хотеть ее. Потому что, в конце концов, она все еще не знала, действительно ли он был человеком Чесси ... не так ли?

Чесси и все остальные поднялись в галерею на первом этаже Чеза Веглии, где четыре маленьких столика с красными, белыми и синими клетчатыми скатертями были сдвинуты вместе, чтобы вместить их компанию. Однако Герхард решил еще немного побыть внизу и выпить еще. - Может быть, тебе нужно еще немного храбрости, старина?- сказал один из них. - Интересно, что могло заставить тебя так себя чувствовать? Все засмеялись, а Чесси счастливо покраснела, потому что все знали, что именно в эту ночь Герхард фон Меербах сделает ей предложение, и она, конечно, скажет "Да", потому что даже если бы она не была так безумно влюблена, как Чесси, какая девушка в здравом уме откажется от такого красивого, обаятельного, богатого и во всех отношениях счастливого молодого человека, как он?

Поэтому Герхард остался внизу, выпил пива, выкурил сигарету и оглядел всех остальных богатых мужчин и их красивых, избалованных женщин, наслаждавшихся вечером в ресторане, который семья Бадрутт создала в старом фермерском доме. Он открылся всего три зимы назад, но искусство обращения заключалось в том, что все было спроектировано так, чтобы создать ощущение, что люди ели и пили здесь десятилетиями, даже столетиями. Никто не пытался замаскировать основную структуру здания. В этом отношении, размышлял Герхард, окидывая помещение профессиональным взглядом архитектора, даже его старые наставники-модернисты в Баухаузе одобрили бы это. Массивные деревянные столбы, которые поддерживали полы из сосновых досок, потемневших от времени (или просто покрытых пятнами, чтобы выглядеть так), были оставлены такими, как они были, неприкрытыми и без украшений. Потолки были просто нижней стороной половиц в комнате над ними. Каменные стены были либо побелены, либо покрыты деревянными панелями, украшенными горшками с цветами, нарисованными на их поверхности в очень простом, почти детском стиле. Он создавал эффект сердечной, деревенской простоты для людей, которые жили очень утонченной, городской жизнью: это современная версия фермерского дома Марии Антуанетты в Версальском дворце.

Стакан Герхарда был пуст. У него не было причин оставаться здесь. У него оставалось совсем немного времени, чтобы оглядеть комнату и попытаться отложить предложение, которое, как он теперь знал наверняка, никогда не приведет к счастливому браку. Но он остался в надежде, что она войдет в комнату, женщина, которая оделась как мужчина, с ее голубыми глазами, в которые он будет счастлив смотреть вечно, и тем дерзким движением ее попки, которое зажгло огонь необузданной похоти, который, как он знал, никогда не погаснет.

Это было просто смешно. Зачем ей было приходить сюда? В Санкт-Морице было много других мест, где можно поесть, и если бы она была с толпой Кресты, то все они были бы в их неофициальном клубе, баре отеля "Кульм". К этому времени, думал он, правда, стоящая за ее эскападой, выплывет наружу, и все англичане давным-давно простят ей нарушение правил и будут соперничать за ее внимание. Но она никогда не будет смотреть на них так, как смотрела на него, Герхард был в этом уверен.

Ах, не будь так трогательно сентиментальным! - сказал он себе. Это был мимолетный миг. Это не имеет ничего общего с реальностью. Так что повзрослей, перестань верить в грезы наяву и иди и сделай предложение красивой девушке наверху, которая станет такой замечательной женой.

Герхард расплатился с барменом. Он взял со стойки пачку сигарет и встал с табурета. Он повернулся лицом к комнате и уже собирался идти к лестнице.

А потом, как будто она только что материализовалась в Чеза Веглии, больше похожая на привидение, чем на живую женщину из плоти и крови, она была там, похожая на героиню русского романа в черном меховом пальто и шляпе. Ее кожа казалась очень бледной, а накрашенные алым губы и голубые глаза казались яркими вспышками на черно-белом фоне. Ее кузен разговаривал с менеджером ресторана, который показывал наверх. Тем временем она бегала глазами из стороны в сторону, осматривая комнату, и Герхард сразу понял, что она ищет его. Я не должен звать ее или махать рукой. Это только выдало бы игру. Мы должны найти глаза друг друга. Это должно быть делом случая или судьбы.

Поэтому он просто смотрел в ее сторону, стараясь не делать этого слишком очевидным, и когда он это сделал, то увидел, что она чувствует его взгляд, как животное, уловившее запах хищника на ветру. Но она не пыталась убежать, как это сделал бы загнанный зверь. Она повернула голову и посмотрела на него. И в этот миг Герхард понял, что его судьба решена.

Если я правильно понял ресторанного парня, твоя подруга и ее приятели все наверху, а лестница как раз там, так что мы сможем найти их в два счета, - сказал Рори, выглядя соответственно довольным тем, что его усилия увенчались успехом.

Шафран, казалось, не слышала его, что было неудивительно, учитывая шум, который создавали все люди, толпившиеся в ресторане. Рори решил попробовать еще раз, но на этот раз громче, медленнее и отчетливее, как будто говорил с кем-то, кого был плохо слышно, кто ужасно глуп, кто иностранец или все три варианта сразу. - Послушай, Шафран, дорогая ... твои ... приятели ... наверху.’

- Что? Ах да, Чесси ... ну, ты можешь быть милым и пойти туда один?’

‘С какой стати мне это делать? Я не знаю там ни души. Она твоя подруга.’

- О, Чесси очень легко заметить. Блондинка, очень хорошенькая, и у нее довольно пышная грудь. Это, кажется, первое, что парни замечают в ней.’

‘А как насчет тебя? Разве ты не хочешь ее увидеть? Я имею в виду, что ты проделала весь этот путь по той простой причине, что хочешь увидеть свою самую близкую подругу, а теперь, похоже, у тебя нет ни малейшего интереса. Прости, Саффи, но что, черт возьми, происходит?’

Она одарила его своей самой ослепительной, заискивающей улыбкой. - Ничего не происходит, дорогой. Просто по невероятному стечению обстоятельств я заметила таинственного рыцаря в сверкающих доспехах, который спас меня после утренней аварии. И было бы очень невежливо не подойти и не поблагодарить его. Я уверен, что ты не захочешь торчать здесь и вертеть большими пальцами, пока я это делаю. Так почему бы тебе не проковылять вперед и не представиться, и ты можешь сказать Чесси, что я присоединюсь к тебе, как только скажу слова благодарности.’

‘Что ж, я с тем же успехом могу подождать тебя здесь.’

- Пожалуйста, не надо, дорогой, - сказала Шафран с очень тяжелым намеком, который Рори отчетливо расслышал: по какой-то причине она не хотела, чтобы кто-то встал у нее на пути, когда она пойдет поздороваться с этим человеком.

‘Ну ладно, - сказал он. ‘Я знаю, когда меня не хотят видеть.’

- О, спасибо, дорогой Рори, - сказала она. Потом она чмокнула его в щеку и помчалась через комнату, как гончая за лисой.

"Надо было спуститься в Волан до ее спуска", - с горечью подумал Рори. Я знал, что она сейчас кончит. Девушка никогда в жизни не делала ничего медленно и неуклонно.

Он покорно вздохнул и отправился на поиски девушки Шендорф и ее друзей. Это было нетрудно. Все они были сгруппированы вокруг длинного ряда столов и очень симпатичной блондинки - клянусь Джорджем, у нее действительно потрясающие сиськи! Она была во главе стола с пустыми местами по обе стороны от нее, явно предназначенными для ее будущего мужа и ее лучшей подруги.

- А-а ... - пробормотал Рори, внезапно задумавшись о том, будут ли когда-нибудь заняты эти два места. Ну ладно, сейчас не время об этом беспокоиться. Он подошел к девушке и сказал: "Здравствуйте, меня зовут Рори Баллантайн. Я кузен Шафран Кортни. Она просила передать, что будет через секунду.’

Девушка нахмурилась. - Неужели? Что же ее задержало?- спросила она по-английски.

‘Да ничего особенного, просто ей надо было сказать спасибо одному парню, немцу, на самом деле ... ужасно смешная история, на самом деле. Видишь ли ...

Затем Рори рассказал историю о попытке Шафран бросить вызов правилам, запрещающим женщинам, и спуститься вниз по Креста-ран. И хотя он сам так сказал, ему действительно показалось, что он рассказал эту историю очень хорошо, с множеством забавных шуточек и наблюдений. Но у него было ужасное чувство, что чем дольше длится его рассказ, тем лестнее он становится, и в конце, вместо смеха, которого он вполне мог ожидать от рассказа о девушке, упавшей головой в снег, и всех вопросов и просьб рассказать ту или иную часть истории снова, которые обычно следуют за такой великолепной нитью, не было ничего, кроме тишины.

Чесси сказала что-то по-немецки, обращаясь ко всему столу, и сделала вид, что встает из-за стола. Затем один из немцев, мужчина, заговорил с ней обычным тоном человека, который дает понять женщине, что она ведет себя очень глупо, но это не имеет значения, потому что он решит ее проблему. Он встал и направился к лестнице.

Рори смотрел, как мужчина спускается по лестнице, и через пару минут увидел, что он возвращается один. Он подошел к концу стола, за которым сидела Чесси, посмотрел на Рори так, словно хотел сказать, что во всем виноват он сам, потом опустился на корточки и, положив руку на плечо Чесси, заговорил с ней спокойно и серьезно. Она выслушала его и вежливо поблагодарила, хотя Рори видел, что она едва сдерживает слезы. Потом она встала. Из-за стола послышались многочисленные голоса, но она проигнорировала их и направилась к лестнице.

Теперь у Рори появилось очень сильное ощущение, что его присутствие за столом нежелательно. Очевидно, его обвиняли в отсутствии Шафран, как будто он был частью ее обмана. Он бы с удовольствием объяснил, что находится в таком же неведении, как и все остальные, но сейчас явно не время и не место для подобных разговоров. Поэтому он встал, вежливо поклонился сидящим за столом и удалился.

Когда он спустился по лестнице, Рори встретил Чесси, идущую в другую сторону. ‘Ее здесь нет,-сказала Чесси, и ее милое кукольное личико теперь излучало едва сдерживаемую ярость. ‘Она уехала и забрала с собой мужчину, который должен стать моим мужем. Передайте ей от меня, что у нее есть один день, чтобы объясниться, извиниться и уехать из Санкт-Морица, чтобы я и мой мужчина могли жить дальше. И если она не согласится на эти условия, то нашей дружбе придет конец.’

- Ей-Богу, да, я передам это. - Конечно, - сказал Рори Баллантайн. - Послушайте, - сказал он в отчаянии, чувствуя себя почти так же обиженным, как и женщина перед ним из-за явно отвратительного поведения Шафран, - Я не знаю, утешит ли это вас, но подобные вещи у нее в крови. Ее мать была точно такой же. Она сбежала с каким-то немцем, фон ... не помню точно ... короче, он уехал в Африку, и там она познакомилась с отцом Шафран, двоюродным братом моей мамы, потому что он был их белым охотником ...

Гнев на лице Франчески фон Шендорф исчез, как туман на солнце. Теперь что-то похожее на улыбку играло на ее лице. - Расскажи мне, - попросила она. - Надеюсь, это не слишком личное, но я чувствую, что Шафран тоже причинила тебе боль.’

Рори нахмурился. ‘Ну, да, скорее так оно и есть. Я имею в виду, я чертовски люблю ее и так далее, Но да, она скорее подвела меня, на самом деле.’

- Значит, у нас есть что-то общее. Теперь я должна вернуться к своим друзьям и постараться не слишком расстраиваться, когда мои подруги говорят мне, как мне грустно, когда я все время знаю, что они будут в восторге, потому что они ревновали меня к Герхарду фон Меербаху, и теперь, когда я потеряла его, они будут думать: “Может быть, у меня есть шанс.” Но завтра, может быть, нам с тобой стоит поговорить, и ты расскажешь мне все о прошлом Шафран, потому что она всегда держала это в секрете от меня.’

- Да ... а что?’

‘Ну, на самом деле это все усложняет. Я имею в виду, мне интересно, действительно ли это хорошая идея, чтобы поговорить. Не совсем джентльменский поступок, а? Поболтать о даме?’

- Дорогой мой Рори, неужели ты думаешь, что Шафран ведет себя как настоящая леди?- Спросила Чесси, заставив его глаза вылезти из орбит, когда она повернулась так, что ее впечатляющие груди оказались совсем близко от него, прямо в поле его зрения.

Рори почувствовал, как у него участился пульс, брюки оттопырились, а в голове зашумело - и все это одновременно. ‘Ну, нет ... пожалуй, нет.’

‘Тогда нам непременно надо поговорить. Почему бы нам не встретиться за чашечкой кофе? В одиннадцать часов, в фойе отеля "Палас". Это вас устроит?’

‘Гм ... ну, я не понимаю, почему бы и нет.’

- Великолепно! Я действительно не могу сказать вам, как сильно я жду нашего разговора.’

Когда Шафран подошла к нему, они даже не поздоровались. Он просто сказал ей: "Мы должны идти. Сейчас же!’

Она не спросила его почему. Она уже знала ответ, но не хотела его слышать. Она даже не хотела, чтобы он называл свое имя. Так она сможет притворяться, что ничего не знает.

Когда они вышли на улицу, он спросил: - Где вы остановились?’

‘Сувретта Хаус.’

- Он усмехнулся. - Я тоже. Вот, у меня есть машина. Мы можем ехать обратно.’

- Ох, - промурлыкала Шафран, увидев гладкие очертания "Мерседеса".

- Вы любите автомобили?- сказал он, открывая перед ней двери.

‘Мне нравится ехать быстро.’

‘Еще раз ... я тоже.- Он повернул голову, чтобы улыбнуться ей, и его лицо было таким красивым, что, когда он отвел взгляд, чтобы сесть за руль, она почувствовала себя так, словно ей подарили чудесный подарок на Рождество, а потом снова его отобрали.

Дорога до отеля по заснеженным улицам заняла меньше пяти минут, но этого было достаточно, чтобы внутри Шафран зародилось чувство: сочетание желания, безумного нетерпения – она почти отчаянно хотела почувствовать его руки вокруг себя и прижаться к нему всем телом – и тревоги. Это было все равно, что стоять на вершине Креста - ран. Она знала, что произойдет, и не было ни малейшей возможности повернуть назад.

Она попыталась отвлечься, наблюдая, как он ведет машину. Он ехал быстро, но без всякого чувства хвастовства, потому что каждое его движение было спокойным, точным, всегда полностью контролируемым. Он даже близко не подошел к пределу своих возможностей, и это ощущение его убежденности и уверенности было одновременно успокаивающим, потому что это заставляло ее чувствовать себя в полной безопасности, но также и глубоко привлекательным. "Он будет точно знать, что делает, даже если я этого не сделаю", - подумала она и еще сильнее затосковала по этому мгновению.

Когда они уже подъезжали к отелю, он сказал: "Я в номере 424. Я поднимусь по лестнице. Вы поднимаетесь на лифте. Таким образом, никто ничего не заподозрит.’

Он остановился у входа, и швейцар в униформе открыл Шафран дверь. Она вышла из машины и подождала, пока он даст чаевые и отдаст ключи от машины, стараясь казаться не более чем вежливой, как она ждала бы любого друга мужского пола. Потом они вошли в отель, даже не взявшись за руки.

- Спокойной ночи, - сказал он, когда они подошли к лифтам.

- Спасибо за прекрасный ужин, - ответила она и села, даже не поцеловав его в щеку. - Четвертый этаж, пожалуйста, - сказала она оператору.

Шафран старалась сохранять спокойствие и контролировать свое дыхание, надеясь, что юноша в своей смешной шапочке не заметит, что ее пульс участился, а расплавленный жар между ног был почти невыносим.

- Спасибо, - сказала она с вежливой улыбкой леди, когда лифт остановился, оператор широко распахнул металлическую решетку и двери открылись.

Она шла медленно и уверенно, просто на случай, если кто-то будет наблюдать, пока не добралась до его комнаты. Дверь была слегка приоткрыта. Она толкнула дверь и увидела его. Он пинком захлопнул дверь, обнял ее и крепко поцеловал, не колеблясь ни секунды.

Шафран издала приглушенный стон, когда их рты сомкнулись. Его губы и язык были сильными и настойчивыми, как будто они овладевали ею, и она отдалась ему, отдаваясь без остатка, исследуя его тело и лицо руками, вдыхая его мужской запах, прижимаясь к нему и трепеща от верного признака его возбуждения. Ее целовали и раньше, но это не возбуждало ее. Она и раньше чувствовала мужскую эрекцию, но сейчас испытывала лишь удовольствие, смущение или отвращение. Она ездила верхом всю свою жизнь, и ей не нужно было рассказывать о восхитительном, щекочущем, тающем ощущении животного между бедер или трения промежности о седло.

Но сейчас все было совсем по-другому. Это была грубая, животная страсть, и она знала, что вызвала в нем то же самое чувство, и это чувство достижения, власти над ним только еще больше возбуждало ее.

Они едва успели сделать пару шагов в комнату, но ни один из них не мог даже дождаться, чтобы добраться до кровати. Он прижал ее к стене и, продолжая целовать, сорвал с ее головы шляпу и швырнул ее на пол. Она тряхнула головой, чтобы высвободить волосы, и он провел по ним пальцами, а затем сжал кулак, хватая пригоршню. Она пошевелила головой, и это дернуло ее за волосы, заставив немного поболеть, так что она попыталась освободиться, но ей не хотелось этого делать, и он не позволил ей. Он крепче прижал ее к себе, поймав в ловушку, и она содрогнулась от шока чистого удовольствия. Теперь его другая рука подняла ее юбку с отработанной ловкостью. Она отодвинулась от стены, чтобы ему было легче, и чем выше поднималась ткань, чем более открытой и уязвимой она себя чувствовала, тем сильнее возбуждалась.

На ней была пара французских трусиков из бледно-персикового шелка, отделанных кружевом, и теперь его рука скользила по мягкой, скользкой ткани, по горячей влаге между ее ног, и она прижималась к его рукам, делая очевидным свой голод, наслаждаясь своим бесстыдством, теперь его пальцы были внутри эластичного пояса ее трусиков, опуская их вниз по ее заду, пробегая по ее коже, когда они шли, и натягивая их на бедра, и теперь ей не нужна была никакая помощь от его руки, потому что она могла позволить им упасть с ее ног на пол и выйти наружу. из них, и пока она это делала, а поцелуи все еще не прекращались, и ее голова все еще была в его объятиях, он расстегивал брюки, и она чувствовала, как он прижимается к ней, а его пальцы скользят вверх, вниз и в нее. Ей казалось, что ее поднимают все выше и выше, как лодку на гребне волны, но она так и не добралась туда, потому что волна все росла и росла. За исключением того, что волна была внутри нее, это чувство удовольствия нарастало и нарастало, эта жажда освобождения. И вдруг он отпустил ее волосы, и его рука покинула ее промежность, но она все еще чувствовала его там. Теперь его руки завели ее за спину и обхватили за ягодицы, и он внезапно приподнял ее, так что ей пришлось обвить руками его шею, чтобы уцепиться за нее, и он поднимал ее, как волна, поднимающая ее, а затем опускающая, и он был в ней, и жар его, его размер, наполняющий ее изнутри, не был похож ни на одно чувство, которое она когда-либо испытывала.

Она тихонько вскрикнула - " О!- от удивления и едва заметного дискомфорта, он на секунду замолчал, и она умоляюще простонала: - Не останавливайся!’

Он вошел в нее еще глубже, а потом снова и снова, и она больше не могла думать, а была просто массой ощущений, внутри нее, снаружи, прикосновений, запахов, вкуса, звуков и, конечно же, вида его собственного экстаза на лице. Она была совершенно беспомощна, и ее единственным желанием было, чтобы он поглотил ее, взял ее, разрушил барьер между ее телом и его, пока они не сольются в одно существо. Теперь он застонал, глубоко, гортанно, с животным выражением удовольствия, и интенсивность и отчаяние его движений усилились еще больше. Она знала, что он тоже это чувствует, эту невыносимую интенсивность возбуждения, и вдруг поняла, что стонет и кричит, и ей просто все равно, потому что все ее существование было сосредоточено на радости этого взаимного обладания, за них двоих, а потом она достигла вершины волны, и волна обрушилась вниз, и это было похоже на взрыв, землетрясение, извержение, и она почувствовала, как он вошел в нее, и знала, что он тоже это почувствовал. - О Боже ... О Боже ... - выдохнула она.

Он обнял ее на мгновение, его грудь вздымалась, когда он переводил дыхание, и она почувствовала, как небольшие спазмы удовольствия ударили ее, как толчки, и когда он отодвинулся, она умоляла: "Не уходи", потому что потеря его, отсутствие его внутри нее было почти невыносимо.

Он снова заправился в брюки, затем осторожно откинул прядь волос с ее лица, улыбнулся и сказал:’- Здесь, позвольте мне помочь вам с вашим пальто.’

Она рассмеялась над абсурдностью происходящего: все, что случилось, полностью и навсегда изменило ее жизнь, а она даже не сняла пальто. Он взял его и положил на стул, потом вернулся к ней и сказал:’ - А теперь позволь мне помочь тебе раздеться.’

Он расстегнул ее платье сзади, и когда она вышла из него, он взял его и положил поверх пальто с тем же чувством уверенности, легкой точности, с которой он вел свою машину. Когда он вернулся, она уже сняла лифчик и собиралась снять чулки и пояс с подтяжками, когда он сказал:’- Подожди".

Он отступил на шаг и посмотрел на нее, и хотя его глаза были совершенно откровенны в том, как они бегали вверх и вниз по ее телу, рассматривая каждую деталь, Шафран поняла, что она не чувствовала ни малейшего смущения, а еще меньше стыдилась того, что ее так свободно разглядывают или выставляют напоказ.

Он снова обнял ее и сказал: "Спасибо. Я хотел запечатлеть тебя в своем сознании, каждую частичку тебя, чтобы в последующие годы, где бы я ни был и сколько бы времени ни прошло, у меня всегда была память о тебе, об этом моменте. Память о самой красивой женщине в мире.’

Затем она выскользнула из чулок, бросая на него взгляды, пока он снимал с себя одежду, и ее взгляд был таким же жадным, как и его, когда она смотрела на более прямые, твердые линии его тела, на ширину его плеч и узость его талии и бедер, на то, как двигались мускулы на его торсе, его руках и ногах и даже, с нежной благодарностью, на мягкие, морщинистые остатки того, что было таким твердым и гладким. Она никогда раньше не рассматривала детали мужского тела, во всяком случае, с точки зрения женщины, которая только что испытала это волшебное соответствие между мужскими и женскими формами. Она никогда не видела мужских предплечий и не знала, насколько они сильны, не видела его ягодиц и не испытывала непреодолимого желания вонзить в них свои накрашенные красным ногти, притягивая его все ближе и глубже.

‘Я тоже буду помнить тебя, - сказала она, когда они легли в постель. - Всегда и везде, навсегда.’

Он кивнул, лежа на боку, его лицо почти касалось ее лица, глядя на нее с выражением глубокой серьезности, понимая, что теперь они связаны друг с другом и что любые публичные клятвы, которые они могли бы дать, будут только формализацией связи, которая уже давно стала нерушимой. Затем он улыбнулся и сказал: "Вы понимаете, что после всего этого мы все еще не были представлены друг другу?’

- И мы тоже, - хихикнула она.’

‘Очень хорошо, - сказал он, поднимаясь в сидячее положение и протягивая правую руку. - ‘Мне очень приятно познакомиться с вами, фройляйн. Меня зовут Герхард фон Меербах.’

Если бы он ударил ее по лицу, она не выглядела бы более шокированной или более потрясенной. - Я ... Я Шафран Кортни, - с трудом выговорила она едва слышным шепотом. Потом она спросила, ‘Вы сказали, “фон Meerbach”, как компания, производящая двигатели?’

‘Да, это моя семья.’

‘Так вы родственник графа фон Меербаха?’

‘Да. Нынешний Граф - мой старший брат Конрад. Мой отец был графом до него. Почему ты спрашиваешь? И, пожалуйста ... почему ты выглядишь такой несчастной, моя дорогая Шафран? Милочка, что случилось?’

‘Потому что из всех мужчин в мире, в которых я могла бы влюбиться, ты - последний, кого я выбрала бы. Чесси фон Шендорф - это ... я полагаю, что теперь это должно быть “было " ... мой лучшая подруга.’

Герхард протянул руку, чтобы коснуться ее плеча, чувствуя себя гораздо более нервным и неуверенным, пытаясь успокоить ее сейчас, чем когда он раздевал ее и брал, насилуя совсем недавно. ‘Ты не можешь винить себя за это, - сказал он. ‘Ты даже не знала моего имени.’

‘Я знала, хотя ... я просто знала ...

Он сочувственно кивнул. - Я понимаю. Наверное, я тоже знал. Но никто из нас не собирался причинять вред Франческе. То, что случилось, было делом судьбы. Если кто и виноват, так это я. У меня был выбор. Я мог бы проигнорировать то, что произошло сегодня утром, и продолжить свое предложение. Если бы мы встретились за обедом, я мог бы быть вежливым, но не более того. Но на самом деле это было невозможно. Я должен был заполучить тебя. И если это так, то как я мог быть неправ с Чесси, даже когда просил ее стать моей женой? Итак, как я уже сказал, У меня был выбор, и я выбрал тебя.’

Шафран улыбнулась, но это была грустная, ироничная улыбка, которая вселила страх в сердце Герхарда. ‘Значит, у нас есть еще одна общая черта - наша логика. Я сказала себе, что выбор за тобой, и если все, о чем мы должны были беспокоиться, это выбор, то я могла бы жить с этим. Если бы ценой твоего присутствия была потеря Чесси, я бы заплатила за это. Мне было бы грустно, но я бы не стала долго раздумывать. Но ведь это не наша проблема, не так ли?’

Герхард озадаченно нахмурился. ‘Не знаю ... не понимаю. Что ты пытаешься мне сказать?’

- Значит, имя "Кортни" тебе ничего не говорит?’

‘Нет, а должно?’

- Как насчет Ева фон Веллберг?’

- Нет ... кто она?’

- Она была моей матерью. А еще она была любовницей твоего отца. Она вышла замуж за моего отца, Леона Кортни ... после ... после ...

- После чего?’

- После того, как он убил графа Отто фон Меербаха, выстрелив ему в грудь из охотничьего ружья в упор.’

До этого момента Шафран сохраняла самообладание, но это сломало ее, и она разразилась отчаянными рыданиями, и он мог только уловить отдельные слова и фразы, когда она пыталась говорить сквозь слезы. - Как мы можем? ... О Боже, из всех людей ... такие жестокие, такие несправедливые ... как мы можем любить друг друга сейчас ?..’

Герхард обнял ее и успокоил, и сам факт, что он сделал это, вместо того чтобы выбросить ее из своей постели, казалось, немного облегчил ее страдания.

‘Я был совсем маленьким, когда умер мой отец, поэтому почти не знал его, - сказал он ей. - ‘Но я знаю, как сильно он обидел мою мать, и я знаю, что за человек мой брат, и все говорят, что он очень похож на нашего отца, так что ... странно, но это, кажется, не расстраивает меня так сильно, как тебя. Я не знаю, почему это так. Почему-то это кажется неправильным, и все же именно так я себя и чувствую ... Подожди минутку ...

Герхард потянулся к телефону у кровати и попросил телефонистку соединить его с обслуживанием номеров. Он приказал принести в номер 424 холодный ужин на двоих: холодное мясо и цыпленка, копченого лосося, хлеб с маслом, немного сыра, немного винограда и, поскольку это больше не казалось поводом для шампанского, бутылку Рислинга: "Auslese", - сказал Герхард, указывая на смелое, медовое вино, приготовленное из самых спелых и, следовательно, самых богатых на вкус сортов винограда. - Самое лучшее, что у вас есть, пожалуйста. А также бутылку коньяка и немного Перье. Нам, конечно, понадобится ведерко со льдом для вина.’

Затем он повернулся к Шафран и сказал: - Нам нужно о многом поговорить и еще больше заняться любовью. Нам нужно будет поддерживать наши силы. Также у тебя есть долгая и сложная история, чтобы рассказать мне, это очевидно. Так что начни с самого начала, расскажи мне все, а когда закончишь, тогда и решим, что делать дальше.’

И она рассказала все, начиная с гибели деда и кончая крушением дирижабля на склоне горы в Кении и его последствиями, а Герхард внимательно слушал, лишь изредка прерывая ее, чтобы убедиться, что правильно понял. Не успела она закончить свой рассказ о том, как мать уже ехала в Германию, чтобы соблазнить человека, погубившего ее отца, как подали ужин. Герхарда поразило самообладание Шафран, когда официант застал ее в постели. Она завернулась в хлопчатобумажный халат, чтобы сохранить приличия, и заговорила с официантом на уверенном, почти беглом немецком языке обо всех различных предметах на тележке, уточняя, какие из них она хочет иметь на своей тарелке с той комбинацией непринужденности, хороших манер, но невысказанного принятия командования, которая отмечала кого-то, привыкшего от рождения иметь дело с персоналом. Этой девушке едва ли может быть двадцать, может быть, меньше, но если завтра она станет хозяйкой большого дома, она сможет управлять им, и все примут ее как свою хозяйку.

Официант открыл вино, налил первые два бокала и исчез, ободренный щедрыми чаевыми. Они взяли свои стаканы и постучали ими друг о друга. ‘За тебя, - сказал Герхард. - А теперь ешь, а потом расскажи мне свою историю.’

Он ухмыльнулся, увидев, с каким наслаждением Шафран уничтожила большую тарелку с едой, которую официант приготовил для нее. Очевидно, это была не та девушка, которая часами говорит о своей диете и питается только листьями салата и водой.

Она заметила, что он смотрит на нее, когда она принялась за куриную ножку, как львица, пожирающая свою мертвую добычу, и усмехнулась: "Я понятия не имела, какой аппетит можно возбудить, занимаясь любовью. Она положила ногу на землю, сняла с нее мясо и сделала еще один глоток вина. - Или жажду.’

‘Теперь ты должна рассказать мне всю свою историю, как Шахерезада и Султан, и я буду кормить тебя виноградом время от времени, просто чтобы подбодрить.’

Поэтому она продолжала говорить, и время от времени он вставлял ей в губы виноградинку или просто целовал их сам, и каким-то образом рассказ об этой истории предательства, воровства, неверности, предательства и убийства, казалось, скорее сближал их, чем разъединял. - Мой отец спрятал пять миллионов марок на дне пруда, на полпути к вершине горы, где приземлился дирижабль. После войны они с мамой вернулись туда ... - она улыбнулась, - и я тоже поехала туда, потому что мама уже была беременна мной. Они нашли золото, и мой отец использовал часть его, чтобы купить наше поместье в Кении ... О, я бы с удовольствием отвезла тебя туда однажды. Это так красиво, волнистые холмы с прекрасным видом на горы вдалеке ...’

‘Похоже на наше поместье в Баварии, - сказал он.

‘А в вашем поместье живут львы, гепарды, носороги, гиппопотамы ,зебры, жирафы...

- Он рассмеялся. - Это поместье или зоопарк?"’

-Это Африка, - сказала она совершенно серьезно. ‘И если ты действительно хочешь узнать меня, никогда не забывай об этом. Я могу быть подданной Его Величества Короля, учиться в Оксфорде и иметь кузенов по всей Англии и Шотландии. Но на самом деле я не англичанка. Я африканка.’

На лице Герхарда появилась озорная усмешка. -Я хотел тебе кое-что сказать. Что-то очень важное о нас, о нашей любви, о нашем будущем ... но то, как ты сказал:” Я африканка", было так ... что это за новое слово у вас, англичан? - О да, так сексуально, что я боюсь, моя дорогая, что мне придется соблазнять тебя снова и снова."’

‘Ты уверен, что это хорошая идея?’

"Да ...- сказал он, без малейшего сопротивления снимая с нее халат и укладывая на кровать. ‘Я хочу исследовать Вас, как Доктор Ливингстон и Мистер Стенли исследуют Африку ... он легонько поцеловал ее в губы, но затем его голова двинулась вниз по ее телу, следуя за его правой рукой, которая пробежала вниз по ее груди, а затем вокруг каждой из ее грудей по очереди. Они были маленькими, но красивыми и соответствовали изяществу ее тела; длинные, плавные линии тела, естественно спортивного, одаренного скоростью и силой, но все еще полностью женственного.

Ее соски были нежно-розового кораллового цвета и гордо стояли перед ним, как маленькие гвардейцы на параде. - Например, - прошептал он, взяв ее левый сосок между большим и указательным пальцами, сжимая его медленно, нежно, как раз до того места, где она слегка ахнула и выгнула спину, а затем провел ладонью одной руки по тому же соску, касаясь его так слабо, нежно, как только мог, в то время как другая рука сжала ее правый сосок так, что ее охватили сразу два совершенно разных чувства. Затем, продолжая ласкать ее правую грудь рукой, он опустил голову к ее левой груди и стал играть с ней губами, языком и зубами: то целуя ее кожу, то проводя языком по соску, то очень нежно покусывая его, прилагая бесконечную осторожность, чтобы оказать необходимое давление. Ее руки пробежались по его волосам, затем погладили его спину, и когда он приблизил свою голову к другой груди, она застонала и задрожала от удовольствия, ее ногти впились в его кожу, а ягодицы начали извиваться от желания.

- Теперь я должен искать источник ... - пробормотал он и соскользнул с кровати, так что его губы и язык скользили все ниже и ниже, пока она не закричала:.. О боже мой... пожалуйста! Он вошел в нее со всей силой, как будто мог каким-то образом вложить в нее все свое тело и душу, поглощая ее, чувствуя себя победителем, но зная, что она полностью одолела и его.

Потом они лежали рядом, пока он не собрался с силами, чтобы налить еще немного сладкого, насыщенного вина, и они выпили по бокалу. - Вот, - сказал он, - попробуй вот это.- Он передал ей ломтик эмменталера, и сочетание двух вкусов - медового вина и крепкого соленого сыра - было волшебным.

- Боже мой, это почти так же хорошо, как сам - знаешь - что, - сказала Шафран, и теперь в ее улыбке не было ничего, кроме абсолютного счастья, с легкой долей самодовольства, как у человека, который только что наслаждался приступом чудесной любви. - А теперь расскажи мне о своем важном деле, о том, которое ты собирался объяснить, прежде чем нас так восхитительно прервали.’

‘Ах да ... все очень просто ... в прошлом между нашими семьями случались ужасные вещи. С обеих сторон были совершены великие злодеяния. Итак, теперь мы должны решить: живем ли мы в прошлом и концентрируемся на старой ненависти, или мы живем в настоящем и концентрируемся на нашей любви? Если мы живем в прошлом, ненависть усиливается, ничего не решается, и мы оба несчастны. Если мы будем жить в настоящем, мы добавим счастья в нашу собственную жизнь и, каким-то крошечным образом, в мир. Поэтому я говорю, что мы должны любить.’

‘А я говорю, что люблю тебя, Герхард фон Меербах.- Она снова обвила руками его шею и поцеловала. - Я люблю человека по имени фон Меербах. Боже мой ... что за совершенно невероятная идея!’

Они разговаривали и занимались любовью всю ночь напролет. Шафран рассказала Герхарду о своей жизни в Африке: о том, как умерла ее мать и как отец почти десять лет воспитывал ее в одиночестве, пока наконец не нашел счастья с Гарриет. Она описала Маниоро: как он и ее отец считали себя братьями; все эти годы он всегда был рядом, когда она нуждалась в нем; и ее собственный восторг, когда Маниоро сказал ей, что она больше не его маленькая принцесса и " теперь я буду называть тебя моей королевой.- Когда Герхард услышал искреннее уважение и привязанность, которые она испытывала к этому чернокожему африканцу, он понял, что Шафран не испытает ничего, кроме презрения к ненависти других рас, лежащих в основе нацизма, и что их любовь не будет длиться долго, если он не будет полностью откровенен о жизни, которую вел последние пять лет.

Поэтому он рассказал ей о своей встрече с Гейдрихом и о том, как второй по могуществу человек в СС объединился со своим братом, чтобы заставить его заключить договор с дьяволом нацизма. Он признался во всех преимуществах, которые он получил от того, что его считали хорошим нацистом, и в радости, которую он нашел, будучи пилотом, в одиночестве в воздухе. ‘Теперь я понимаю, почему люди говорят о свободе, как о птице, - сказал он, - потому что там, наверху, я нахожу истинную свободу.’

Он рассказал о своей встрече с Гитлером и понял, что даже эта английская девушка, считавшая себя африканкой и презиравшая расовые предрассудки, все еще была очарована идеей его личной встречи с человеком, чья слава теперь стала всеобщей, как среди тех, кого он ужасал, так и среди тех, кто его обожал. Единственная часть его истории, которую он не рассказал полностью, была ее началом: его подарок Исидору Соломонсу. Он не хотел, чтобы это прозвучало так, будто он оправдывается или изображает себя лучше, чем он есть на самом деле. Но Шафран сразу поняла, что чего-то не хватает. ‘Как Гейдрих смог заставить тебя вступить в нацистскую партию?- спросила она. - Конечно, даже в Германии вы не можете заставить невинного человека, который не сделал ничего плохого, отказаться от всего, за что он стоит, и встать на защиту того, во что он не верит.’

‘Я бы не был так уверен в этом, - ответил Герхард. ‘Я думаю, что если вы приехали из страны, которая действительно свободна, где вы можете говорить и думать все, что вам нравится, не боясь критиковать правительство, или вести политические споры с друзьями за обедом или в баре, то невозможно представить, что такое потерять эту свободу. В Германии вы не можете спорить, потому что вы не можете доверять человеку, который спорит против вас. Даже ваш самый старый друг, или ваш брат, или ваш ребенок могут сообщить о вашем мнении в секретную полицию. Мой брат и Гейдрих могли бы заклеймить меня коммунистом и бросить в лагерь только за то, что я изучал архитектуру в школе, которая позже была запрещена, хотя я никогда в жизни не голосовал за коммунистического кандидата и не поддерживал коммунистические идеалы.’

‘Но ведь должны же быть судебные процессы? Вы должны быть в состоянии защитить себя.’

- Пять лет назад, может быть ... всего лишь. Теперь судьи тоже принадлежат к партии, и справедливость определяется идеалами партии.’

- Боже мой ... я и понятия не имела. Это ужасно.’

‘Да, но я могу так сказать только потому, что мы не в Германии, а ты не немец. Послушай ... - он помолчал, вздохнул и добавил: - Тебе надо кое с кем встретиться, здесь, в Швейцарии. Он, можно сказать, мой собственный Маниоро. Когда ты поговоришь с ним, все станет более осмысленным.’

Шафран вышла из комнаты Герхарда как раз в тот момент, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь щели между горами. Она рухнула в свою постель и проспала как убитая до десяти. Три сообщения были оставлены для нее на стойке консьержа, а затем проскользнули под ее дверью. Каждый из них был вложен в гостиничный конверт, так что она понятия не имела, кто их написал, хотя догадаться было нетрудно. Поэтому она взяла горшок удачи и открыла один из конвертов наугад. В нем содержалось яростное, убитое горем, опустошительное обвинение Чесси фон Шендорф в ее поведении, которое заставило Шафран заплакать, потому что она знала, как сильно ее подруга обожала Герхарда и как сильно она должна была чувствовать себя раздавленной и униженной, потеряв его. Независимо от того, какие тонко аргументированные, безупречно логичные оправдания Шафран могла придумать, чтобы оправдать то, что она сделала, все равно факт оставался фактом: кто-то, кто доверял ей абсолютно, был абсолютно разочарован.

Вторая записка, от Рори, была не менее гневной.

Я, может быть, и начал бы понимать, если бы не простил твоих поступков, если бы ты продалась англичанину, но променять свою честь на проклятого Гунна - это невыразимо низко. Конечно, как известно всей семье, твоя мать сделала то же самое. Ясно, что вы похожи на нее. Я останусь в Санкт-Морице на несколько дней, наслаждаясь обществом порядочных, честных парней из санного клуба. Затем я сам отправлюсь домой и надеюсь, что ты сделаешь то же самое. Осмелюсь предположить, что теперь ты опасаешься, что я запятнаю твою репутацию, когда вернусь в Англию, рассказав людям правду о том, что ты сделала. Можешь быть уверена, что мои уста будут запечатаны. У меня нет никакого желания опускаться в ту же канаву, что и ты. Я горжусь тем, что я джентльмен. Однако ты не леди.

Шафран чувствовала себя так, словно на нее напали физически. Она лежала на кровати, побежденная и обезумевшая. Одним махом, одним мгновением безрассудной страсти она потеряла двух своих самых близких друзей в мире. Чесси была первой, кто проявил к ней хоть какую-то доброту в поезде, идущем в Редин. На протяжении трех пасхальных каникул она и ее семья приветствовали ее в своем доме и относились к ней как к члену семьи. Как она могла отплатить за такую щедрость таким эгоизмом? А бедный Рори ... Шафран знала, что его письмо было вызвано завистью к Герхарду и его собственной неудовлетворенной, отвергнутой любовью к ней, а также неодобрением ее безнравственности. Он бы не подумал, что это так аморально, если бы был со мной в постели прошлой ночью. Но это не делало его возмущение ни менее оправданным, ни менее искренним. Она вела себя как бродяжка, шлюха, проститутка. Она отдалась мужчине и сделала это с радостью, безрассудно, не думая о последствиях своих поступков. И вот теперь, в самый первый раз, ей пришло в голову самое очевидное из всего этого: Боже мой, а что, если я беременна?

Шафран умирала от голода, но есть не могла. Она была измучена, но не могла усидеть на месте. Она должна была бежать, но ей некуда было идти, потому что как только она выйдет за пределы четырех стен своей комнаты, она окажется на вражеской территории.

Ее единственной надеждой была третье сообщение. Должно быть, письмо прислал Герхард, но у нее так дрожали пальцы, что она едва могла открыть конверт, потому что, если бы он и ее отверг, она осталась бы ни с чем.

Дорогая моя,

Я написал Франческе, объяснив, что не могу жениться на ней и беру на себя всю ответственность за свои поступки. В сложившихся обстоятельствах мне лучше всего уехать из Санкт-Морица. Я еду в Цюрих. Я бы очень хотел, чтобы ты присоединилась ко мне там, чтобы я мог представить тебя моему собственному "Маниоро". Он все объяснит. Я думаю о тебе, и мое сердце разрывается из-за тебя, потому что я знаю, как тебе будет больно сегодня. Просто знай, что я люблю тебя всем сердцем. Это очень трудный день, но ты хороший, добрый, красивый человек. Не забывай об этом. Я люблю тебя всем сердцем -G

PS: Я буду ждать тебя с 15.00 до 18.00 на вокзале Цюриха. Если ты будешь скучать по мне там, я остановлюсь в отеле "Баур о Лак".

Наконец-то у Шафран появилась хоть капля надежды. А еще у нее был план, которому нужно следовать, что-то делать, на какой поезд успеть. С этим возобновившимся чувством цели у нее слегка поднялось настроение. Она была далека от счастья, но сокрушительное, безнадежное отчаяние начало покидать ее душу. Она заказала завтрак и съела его, одновременно написав две короткие записки Чесси и Рори. Хотя она ясно дала понять, что никогда не собиралась причинять боль, она не пыталась оправдать то, что сделала, или оправдываться, или притворяться, что они не имеют права страдать. Она просто извинилась, в самых прямых и искренних выражениях, какие только смогла найти, даже не попросив у них прощения, потому что знала, что не имеет права просить об этом. Это было их право - прощать в свое время, если они того пожелают. А пока самое лучшее, что она могла сделать – единственное, что оправдывало бы все остальное, – это вложить все свое сердце и душу в любовь к Герхарду фон Меербаху.

И только позже ей пришла в голову одна мысль. Она обещала, ну, не совсем обещала, но определенно согласилась рассказать мистеру Брауну о своих впечатлениях о Германии и ее народе. Значит ли это, что она должна рассказать ему о Герхарде? В конце концов, она никогда больше не была в Германии, даже если – и тут Саффи не смогла удержаться от смешка – она знала намного больше, по крайней мере, об одном из ее жителей.

Нет, это была ее личная жизнь. Это было не его дело. И, уладив этот вопрос, она продолжила свой рабочий день.

Герхард ждал на платформе в Цюрихе, когда прибыл поезд из Кура. Шафран нервничала, когда приближался конец ее путешествия. Что, если она увидит его в холодном свете дня, вдали от волнения и очарования Санкт-Морица, и вдруг поймет, что сделала неверный выбор? Что, если бы она бросила его и вернулась к Чесси и Рори, стоя на коленях и умоляя их принять ее обратно? Перспектива была не из приятных: попрошайничество не было естественным для Шафран Кортни. Потом она улыбнулась про себя, подумав: "за исключением тех случаев, когда я умоляю его взять меня, плохая девчонка!

Эта мысль вызвала легкую дрожь во всем ее теле, потому что она обнаружила, что может почти воссоздать ощущение присутствия Герхарда внутри себя, просто подумав о том, как это было. И это восхитительное напоминание о чудесной ночи, которую она провела со своим мужчиной, убедило ее, что все будет хорошо.

Так оно и было. Герхард выглядел таким же съедобным, как всегда, в длинном оливково-зеленом пальто, с шарфом, обернутым вокруг шеи с небрежной элегантностью, которая заставила ее задуматься, почему ни один из студентов мужского пола, которые толпились в Оксфорде в своих университетских шарфах, никогда не выглядел и вполовину так лихо. Она бросилась в его объятия, и с того момента, как он снова обнял ее, в мире не осталось ничего, кроме них, и она отдала бы всех и вся, чтобы удержать его. ‘Я хотел спросить, Может ли ты быть такой же красивой, какой я тебя запомнил, - сказал он, вторя ее собственным мыслям. ‘А вот и ты, сегодня еще красивее, чем вчера. Поцелуй меня.’

Она огляделась и нервно рассмеялась. ‘Но здесь так много людей! Они все увидят нас.’

‘'Позволь им. Каждый мужчина будет завидовать мне.’

"И каждая женщина будет желать оказаться на моем месте", - подумала Шафран, охотно отдаваясь его губам и языку и желая, чтобы они остались там, в этом чудесном объятии, навсегда.

Слишком скоро он отстранился. ‘Я забронировал для тебя номер в отеле "Баур о Лак" ... Если бы мы были в Париже или Ницце, мы могли бы жить в одной комнате. Но швейцарцы еще более дисциплинированны, чем мы, немцы. Они, конечно, этого не одобрят.’

- Никогда не знаешь, может быть, я откажусь делить с тобой комнату. Я ведь респектабельная молодая леди ... - и, прежде чем он успел что-то сказать, добавила: - Ну, во всяком случае, раньше была.’

‘Когда-нибудь, если мне очень повезет, я, может быть, смогу снова сделать тебя респектабельной.’

- Могу я сначала закончить университет?- сказала она. ‘Тебе не о чем беспокоиться. Во всем Оксфорде нет мужчины, который мог бы соблазнить меня уйти от тебя.’

- А ... разве не здорово было бы иметь возможность строить планы? Но этот мир, в котором мы живем ... я боюсь, что никто из нас не может ничего планировать ...

‘Не говори так, - сказала она, сжимая его руку так крепко, как только могла. - Меня это пугает.’

- Ты? - Испугалась? Этого я от тебя никак не ожидал.’

‘Я боюсь потерять тебя. Я всегда делала все возможное, чтобы победить мальчиков во всем.- Она посмотрела на него с озорной улыбкой. ‘Вот почему я спустилась по Креста-ран ... но я все еще девочка. Ты знаешь ... внизу.’

- О, я знаю ... майн Готт, как я знаю! А теперь пойдем, моя машина ждет, чтобы отвезти нас в Баур. Ты можешь оставить свои дела, а потом мы договоримся о встрече.’

- С твоим таинственным Маниоро?’

- Вот именно!’

Через некоторое время, уже в машине, по дороге между отелем и назначенной Герхардом встречей, он сказал: "Знаешь, я много думал о том, что произошло прошлой ночью..."

- Ммм ... я тоже!- Промурлыкала Шафран.

Герхард рассмеялся. - Только не это! Ну, не только это, должен я сказать.’

‘Тогда что же еще?’

‘То, как я отреагировал, когда ты сказал, что твой отец убил моего отца. Я должен был быть шокирован, нет? Мне следовало бы разозлиться, возмутиться. Это должно было стать концом любой любви или даже дружбы между нами. Но вместо этого я ничего не почувствовал. Это, конечно, ненормально. Так что с тех пор я спрашиваю себя, почему это произошло. Я подумал, может быть, это потому, что я был так молод, когда он умер, и поэтому у меня нет воспоминаний о нем, ничего, что заставило бы меня скучать по нему и всем тем вещам, которые мы делали вместе. Но нет, этого не может быть, потому что именно это должно было бы меня рассердить: твой отец отнял у меня воспоминания, которые сын должен иметь о своем отце; все время, когда они вместе ходили на охоту или катались на лыжах; все игры, в которые они играли, когда мальчик был маленьким, даже драки, которые они устраивали, когда мальчику было пятнадцать или шестнадцать лет, бунтуя против своего старика.’

‘Я точно знаю, каково это. Вот так же и со мной, когда у меня нет мамы. Мы никогда не делали всего того, что должны делать мать и ее дочь. Я никогда не училась у нее, как быть женщиной.’

- Да, но твоя мать была хорошей и доброй. Я уверен, что она любила тебя и всегда хотела для тебя самого лучшего. Но у меня никогда не было бы таких хороших воспоминаний, даже если бы мой отец был жив. Я знаю, что он был бандитом. Было достаточно плохо расти с моим братом Конрадом. Все время, когда он мог, он пытался столкнуть меня вниз, иногда словами, иногда кулаками.’

- Звучит ужасно.’

‘Он считает, что быть в СС - арестовывать людей, пытать их, разрушать их жизни – это лучшая работа в мире. И для него это так. Вот какой он человек и каким мальчиком был. Но мы были всего лишь мальчиками, а не мужчинами, и хотя он всегда говорил, что он глава семьи, он не мог контролировать меня или помешать мне быть тем, кем я хочу быть.’

‘Во всяком случае, не тогда ...

‘Нет, не тогда ... и, может быть, не сейчас ... или, по крайней мере, не в будущем, я не знаю. Но я хочу сказать, что если бы мой отец был жив, он мог бы контролировать меня. Они с Конрадом думали бы точно так же. Конрад рвал мои рисунки, когда я был маленьким. Он сказал, что только девочки играют с карандашами и красками.’

‘Но это же глупо! Подумайте обо всех людях, которые были великими художниками!’

- Конрад так не думает. Или, во всяком случае, не так. Но даже несмотря на то, что он превратил мою жизнь в ад, моя мать поощряла меня и поддерживала, когда я сказал, что хочу стать архитектором, и он не мог остановить ее. Но я уверена, что мой отец оттолкнул бы ее и запретил мне изучать архитектуру. Я не мог бы быть самим собой, если бы он был жив. Итак, я пришел к выводу, что, убив моего отца, твой отец спас меня.’

‘Я понимаю, что ты имеешь в виду, - сказала Шафран. - Но печально, что ты так думаешь. Еще хуже то, что ты вполне можешь оказаться прав.’

- М-м-м ... - пробормотал Герхард. Его глаза были устремлены на дорогу. Они находились в районе узких мощеных улиц с высокими старыми зданиями по обе стороны, многие из которых имели кафе или рестораны на первом этаже. Теперь Герхард, похоже, нашел то, что искал, резко повернул направо и пошел по еще более тесной боковой улочке, которая выходила на небольшую площадь. ‘Кажется, мы приехали, - сказал он.

Герхард припарковал машину, они вышли, и он повел их в кафе–кондитерскую под названием "Кондиторей Каган". Написанная от руки табличка на окне рядом со входом гласила: - "Koscheres Essen serviert hier.’

- Здесь подают кошерную еду, - перевела Шафран, бормоча себе под нос.

Но Герхард услышал ее и сказал: "Знаешь, в Германии такие вывески часто видели. По всему Берлину были еврейские булочные, мясные лавки, лавки деликатесов. Но теперь ...

Он вошел первым. Шафран увидела буфетную стойку слева от двери, рядом с окном, со столами и стульями за ними, многие были заняты людьми, наслаждающимися кофе и пирожными, чтобы согреться холодным зимним днем. За прилавком, обслуживая посетителей, стоял мужчина средних лет, по-видимому, владелец заведения, сам Каган. По тому, как он перебрасывался парой слов с каждым посетителем, подавая еду, кофе или возвращая сдачу, было ясно, что все они завсегдатаи клуба. И по взглядам, брошенным в их сторону, она поняла, что они с Герхардом совершенно чужие люди, и что его лоденовое пальто, такой явно немецкий предмет одежды, выделяло его еще более отчетливо.

Он подошел к стойке и заговорил с человеком за ней. - Герр Каган?- спросил он.

- Да ... а кто спрашивает?- В его голосе слышалось явное подозрение.

‘Меня зовут фон Меербах. Макс сказал, что я должен спросить его здесь.’

И тут же отношение Кагана изменилось. Он наклонился вперед и сжал руку Герхарда. ‘Для меня большая честь познакомиться с вами, Герр фон Меербах. Ты - менш.’

Шафран была озадачена. ‘Человек’ был просто немецкое слово для ‘человеческого существа’.

‘Надеюсь, что так, - ответил Герхард с таким же удивлением.

- Ой вей из мир!- воскликнул Каган. ‘Неужели мой старый друг никогда ничему тебя не учил? На идиш - менш - это не просто человек, а человек чести, хороший человек, которым можно восхищаться. Вы прекрасно поступили, Герр фон Меербах. Ты - менш.’

Шафран поняла, что, хотя слова Кагана вызвали у нее улыбку, она вдруг чуть не расплакалась, так тронутая рассказом о Герхарде в таких прекрасных выражениях.

‘И вы, фройляйн, - сказал Каган, повернувшись к ней. ‘Эй-йей-йей, какой шейнер мейдель!’

‘Я едва осмеливаюсь спросить, что это значит, - сказала Шафран, надеясь, что ее немецкая грамматика и акцент не слишком ужасны.

‘Это значит, что ты красивая девушка, моя дорогая ... но, по-моему, не немецкая.’

- Нет, я англичанка.’

Герхард посмотрел на нее с легкой улыбкой, как бы говоря: "Мне показалось, ты сказала, что ты африканка?’

И она слегка пожала плечами, что означало: “проще просто сказать”англичанка".’

- Красивый немец и прелестная английская роза, так явно влюбленные, - сказал Каган. - Может быть, в этом печальном мире есть хоть какая-то надежда, а?’

- Надеюсь, - согласился Герхард.

‘Но я задерживаю тебя, и Макс будет гадать, что случилось. Пройдите в заднюю дверь и возьмите дверь с правой стороны. Потом вверх по лестнице. Вы найдете Макса, когда доберетесь до верха.’

Они прошли между столиками, и Шафран почувствовала, что теперь их оценивают совсем по-другому. Женщины, в частности, были откровенно любопытны, задаваясь вопросом, что эти неевреи сделали, чтобы заслужить такую теплую реакцию от Кагана, который, как они знали, не был другом новой нацистской Германии.

Этот бесстыдный осмотр вызвал у Шафран улыбку, и как только они вошли в дверь, Герхард спросил: - ’‘Что тут смешного?"

‘Только то, что они напоминали мне женщин Масаи. Они пялятся на людей, особенно на мужчин, точно так же, знаешь, по-настоящему хорошо смотрят, совершенно не обремененные всеми условностями, которые говорят, что смотреть неприлично.’

- Ах, моя милая африканка ... пойдем, найдем нашего мужчину.’

Они поднялись по лестнице и вышли на площадку, служившую прихожей квартиры, где Каган и его семья жили над магазином. Но когда одна из дверей, ведущих на лестничную площадку, открылась, оттуда вышла не Фрау Каган или кто-то из ее детей, а представительный мужчина, который показался Шафран примерно одного возраста с ее отцом. На нем был костюм в тонкую полоску, жилет, рубашка с жестким воротничком и галстук, и когда он увидел Герхарда, на его лице появилось выражение абсолютного восторга, когда он раскрыл объятия и сказал: - Мой дорогой мальчик ...

- Иззи!- Ответил Герхард, и они обнялись и похлопали друг друга по спине.

"Значит, у него все-таки есть отец", - подумала Шафран.

- Иззи, Я хотел бы познакомить тебя с Мисс Шафран Кортни. Она - женщина, которую я буду любить всю оставшуюся жизнь.’

‘И кто может винить тебя за это?’

- Шафран, это Исидор Соломонс, который много лет был адвокатом моей семьи, как его отец и дед до него. Он тоже настоящий герой.’

- Ах, пожалуйста ... - Исидор закатил глаза на Шафран и, перейдя на английский, сказал: - Я очень рад познакомиться с вами, Мисс Кортни. Мне очень жаль, что я не могу пригласить вас к себе домой. Мне бы очень хотелось, чтобы ты это увидел, Герхард, наши обстоятельства значительно улучшились с тех пор, как ты видел меня в последний раз. Но это может быть неразумно. Даже здесь, в Швейцарии, я чувствую на себе чей-то взгляд. Но, пожалуйста, проходите в гостиную Каганов, которую они любезно предоставили в наше распоряжение. Герр Каган приготовил большой кофейник, и вы должны попробовать пирожные, Мисс Кортни. Если еврея что-то и волнует, так это его еда, а я сомневаюсь, что в Цюрихе найдется лучший пекарь, чем Яви Каган. На самом деле, я знаю, что нет.’

‘Похоже, вы с ним очень близки, Герр Соломонс, - сказала Шафран.

‘Да, наверное, так оно и есть. У меня вошло в привычку каждое утро останавливаться здесь по дороге на работу, чтобы выпить чашечку кофе и пару мандельбротов. Слушай, Каган сегодня кое-что для нас приготовил.- Он указал на небольшую кучку твердых бисквитов, похожих на маленькие ломтики хлеба. - Они приправлены апельсином, лимоном и ванилью и покрыты ломтиками только что поджаренного миндаля. Обмакните их в кофе, Мисс Кортни, вы не пожалеете.’

Шафран сделала, как ей было сказано, и откусила кусочек, - ммм ... вкусно!- К явному одобрению Исидора, она быстро расправилась с печеньем в своей обычной манере, а затем спросила: - Когда мы вошли, Герхард попросил позвать Макса. Теперь я понимаю, почему вы не хотите использовать свое настоящее имя. Но есть ли какая-то причина, по которой вы выбрали Макса?’

‘Да ничего особенного ... - сказал Исидор.

- Чепуха!- Запротестовал Герхард. - По правде говоря, я выбрал это имя, потому что Иззи получил "Синий Макс" на войне. Это самая высокая награда За доблесть, которую может предложить Германия. Это как Крест Виктории для британцев.’

- О ... боже, - сказала Шафран, чувствуя себя немного испуганной.

‘Я уверен, что вас нисколько не интересуют старики, рассказывающие военные истории, - сказал Исидор.

‘Напротив, Герр Соломонс ...

- Пожалуйста, зовите меня Иззи.’

- Могу я называть вас Макс? В конце концов, именно так я впервые узнала вас.’

‘Можете называть меня как угодно. И я полагаю, что вы собирались сделать то, что мы, юристы, сочли бы контраргументом.’

‘Да. Видите ли, я выросла среди воинов племени масаи в Кении ...

‘Она африканка, Иззи, разве ты не видишь?- Сказал Герхард, заработав игривый шлепок по ноге за щеку.

- Поэтому меня учили, что нет более высокой похвалы для человека, чем называть его великим воином. Я приветствую вас за это.’

- Спасибо, дорогая, я буду дорожить этим комплиментом, - сказал Иззи. ‘А теперь, я полагаю, вы удивляетесь, зачем Герхард привез вас сюда. Поэтому я скажу вам ...

Так Шафран узнала, что сделал Герхард, почему владелец еврейского кафе в Цюрихе назвал его меншем, и что заставило двух нацистов так решительно заставить его отказаться от своих принципов. Когда рассказ был закончен, она встала, подошла к креслу Иззи и сказала: Спасибо тебе от всего сердца, - и легонько поцеловала его в щеку.

Затем она вернулась к тому месту, где сидел Герхард. - Встань, - сказала она. ‘Я хочу обнять своего мужчину." Потом она обняла его и сказала, как гордится им, а потом захихикала и прошипела: "Не сейчас, плохой мужчина!" - когда она почувствовала, какой эффект произвели ее слова.

Шафран села и какое-то время была счастлива сидеть и слушать, как мужчины рассказывают обо всем, что произошло с момента их последней встречи. Ей нравилось видеть, как они привязаны друг к другу, и она была очарована всем, что слышала, желая узнать абсолютно все, что только можно, об этом человеке, который ушел вместе с ее сердцем.

- Иззи, разве это плохо, что я так люблю летать и горжусь тем, что служу в Люфтваффе и имею такой прекрасный, быстрый и смертоносный самолет, как А-109?’

- Разве фон Рихтгофен не мог гордиться тем, что он наш лучший ас, или любить летать на своем маленьком красном "Фоккере"?’

‘Ну нет, но тогда все было по-другому.’

- Но почему?’

‘Ты лучше всех знаешь, почему, Иззи.’

- Я знаю две вещи, Герхард. Я знаю, что горжусь тем, что служу своей стране, нашей стране. И я знаю, что ненавижу Гитлера и все, что он отстаивает. Но как бы Гитлеру ни хотелось притвориться, что его нацистская партия и наша страна – это одно и то же (кстати, это одна из многих причин, по которым я его презираю), он ошибается. Германия все еще будет жить, когда он и его злые приспешники уйдут, и все, о чем я прошу Бога, - это чтобы мне позволили дожить до этого дня и вернуть мне мою страну. Поэтому я говорю: Нет, вы не ошибаетесь, если гордитесь. Но у меня к тебе вопрос, мой мальчик ...

‘Давай, спрашивай.’

‘Когда ты был очень молод и обладал всем высокомерием и непобедимостью молодых, ты пошел на безумный риск, чтобы помочь мне.’

‘И я ни на секунду не жалею об этом.’

‘Я в этом не сомневаюсь, но вот мой вопрос. Теперь ты на пять лет старше. Ты создаешь себе репутацию архитектора ... - Исидор поднял руку, чтобы Герхард не перебил его. ‘Я знаю, это не тот стиль дизайна, который ты искал, но все же он есть. Кроме того, у тебя есть должность в твоей эскадрилье в Люфтваффе, которой ты гордишься. А теперь ты встретил женщину, которая будет твоей спутницей на всю жизнь, я в этом нисколько не сомневаюсь, если только судьба позволит. Поэтому мой вопрос к тебе таков. Если бы ты знал другую немецкую семью, которая случайно оказалась еврейской, ты бы дал им тоже пять тысяч марок, чтобы помочь им бежать? Ибо теперь мы точно знаем, если не знали в 34-м, что у них нет будущего в нацистском Рейхе. Может быть, ты дашь им деньги, а вместе с ними и дар жизни?’

Шафран видела, что вопрос застал Герхарда врасплох. Ему хотелось сказать: "Конечно! - Она видела, как он пытается подобрать слова. Но она также видела, что его честность не позволяет ему произносить их. В конце концов он печально покачал головой и сказал: "Я не знаю ... я действительно не знаю ... но я очень боюсь, что не буду этого делать.’

Исидор сочувственно кивнул. ‘Я понимаю и не думаю о тебе хуже. Ты сделал свое доброе дело. Если бы каждый человек в Германии был хотя бы наполовину, хотя бы на одну десятую так щедр, как ты, мой народ не подвергался бы смертельной опасности, которая грозит нам сегодня. Поэтому все, о чем я прошу тебя, Герхард, - это чтобы ты хранил в своем сердце память о безрассудном, но прекрасном молодом человеке, каким ты был. Береги его, как свечу, которую нужно держать горящей. Не позволяй свету погаснуть. В один прекрасный день он может тебе понадобиться.’

Шафран смотрела, как глаза Исидора переводятся с нее на Герхарда и обратно, и ей казалось, что они полны такой глубокой печали, что она едва могла смотреть на него: печаль целого народа, отголосок преследований и страданий, уходящих в туман времен.

- Помнишь ли ты стихотворение, которое я читал тебе, в котором говорилось, что центр не может удержаться: “Кроваво-тусклый прилив высвобождается, и всюду тонет церемония невинности”?’

- Йейтс, - тихо сказала Шафран.

- Действительно ... дети мои, это время пришло. Я чувствую, как оно приближается. Этот злобный варвар не успокоится, пока не поглотит весь мир войной и смертью. Я боюсь за всех нас, и я боюсь за вас, молодых, которых старые принесут в жертву, как они принесли в жертву мое поколение. Я хочу видеть вас вместе, живущих в мире, с вашими детьми, бегающими вокруг, счастливо играющими между вами. Я хочу быть там, с моими серебряными волосами и моей тростью, улыбаясь, чтобы увидеть, как создается жизнь и делится любовью.

‘И поэтому я говорю вам обоим сейчас, как когда-то сказал тебе, Герхард: что бы ни случилось, ради Бога, оставайтесь живы.’

***

Мистер Браун совершенно случайно узнал, что Шафран была в Санкт-Морице, и когда он это обнаружил, то узнал не от офицера разведки или секретного агента, а просто из обрывка сплетен, подслушанных на свадебном приеме. Он пробирался сквозь толпу людей, заполнивших приемные загородного дома в Уилтшире, когда услышал молодой женский голос, говоривший: "Вы слышали, чем занималась Саффи Кортни в Сент-Морице в этом году? Это было слишком, слишком порочно.’

Мистер Браун остановился и выпрямился, чтобы видеть, как одна из подружек невесты разговаривает с подружкой.

- О, скажи же!- сказала подружка, выжидающе наклоняясь вперед.

- Ну, во-первых, она настояла на том, чтобы спуститься вниз по Креста-ран, куда допускаются только парни.’

- Боже мой, какая смелость!’

‘Я считаю, что это слишком показушно. И она спустилась, что, скорее, послужило ей на пользу.’

Подруга подружки невесты одобрительно хихикнула при мысли о знаменитой и, на ее взгляд, довольно раздражающе красивой Шафран Кортни, выставившей себя дурой.

‘Но это было не самое плохое, что она сделала ...

- О, моя дорогая, что же она сделала?’

‘Она сбежала с немцем! Украла его у невесты, прямо у нее под носом, и провела с ним ночь. И она никогда даже не видела его раньше!’

- Нет! Какой ужас!- ахнула подруга, удивляясь, почему у нее никогда не было таких приключений.

- Я знаю! Бедняга Рори Баллантайн, который привез ее в Сент-Мориц и тайком переправил на "Кресту", вопреки собственному здравому смыслу, был вне себя от ярости. С тех пор они абсолютно не разговаривают.’

- Дорогой Рори ... он такой милый.’

- Немного скучноват, хотя ... но ужасно мил.’

Примерно через неделю мистер Браун убедился, что он просто случайно оказался в Оксфорде в последнюю неделю семестра Хилари (почему они не назвали его весенним, Великим постом или пасхальным семестром, как все остальные, мистер Браун – который был Кембриджцем – не мог себе представить), и пригласил Шафран Кортни пообедать в отеле "Рэндольф".

‘Я подумал, что было бы неплохо наверстать упущенное, - сказал он. ‘Ты куда-нибудь ездила на Рождество?’

‘Я была в Шотландии со своими двоюродными братьями Баллантайнами, - сказала Шафран. Она сделала небольшую паузу, и Мистер Браун понял, что она пытается решить, много ли он знает или не знает. - Потом я поехала кататься на лыжах в Санкт-Мориц. Это было что-то совершенно неожиданное.’

‘Ты хорошо провела время?’

Я на самом деле, да.- Шафран наклонилась к нему и театрально прошептала: -Ты не должен никому говорить, но я сделала нечто совершенно невероятное. У меня была трепка на Креста-ран.’

- Ах да, насколько я понимаю, женщинам туда вход воспрещен.’

- Нет, мне пришлось переодеться мужчиной. Я не уверена, что была очень убедительной.’

Мистер Браун дружелюбно улыбнулся. Затем, как игрок в покер, делающий свою первую ставку, он спросил: "Вы узнали что-нибудь интересное, пока были там?’

Она посмотрела ему прямо в глаза, не промахнулась и, как противник, увидев ставку и подняв ее, сказала: - Я познакомилась с довольно интересным человеком.’

- Неужели? Он сказал что-нибудь, что могло бы меня заинтересовать?’

‘Да ... он был евреем ...

Шафран оставила приговор висеть ровно столько, чтобы мистер Браун подумал, не переспала ли она с немецким евреем, а затем продолжила рассказ о юристе, который был героем в Великой войне, но был вынужден бежать из страны, которой он так доблестно служил. Она рассказала эту историю очень хорошо, так что она была столь же трогательной, сколь и по-настоящему информативной. И хотя она довольно смутно представляла себе, как и где именно познакомилась с этим джентльменом, чье имя, по ее словам, поклялась не разглашать, было ясно, что ее рассказ - правда. Но она не произнесла ни единого слова, даже намека на любовника, не говоря уже о немце.

Мистер Браун покинул стол в приподнятом настроении. Он редко видел, чтобы информация утаивалась так легко, а на ее место ставилась такая хорошая легенда. Девушка была абсолютно естественной.

Шафран и Герхард встретились еще раз, на Пасху, когда он нашел повод посетить Париж. Планы, которые Шпеер разработал для нового Берлина, руководствуясь фантазиями своего фюрера, были очень сильно основаны на чертежах архитектора восемнадцатого века по имени Этьен-Луи Булле. Его работы были собраны в Национальной библиотеке во французской столице, и, заверив Шпеера, что непосредственное изучение работ старого мастера очень поможет его собственным усилиям, и пообещав, что он сам оплатит все расходы, Герхард получил разрешение лично посетить архив Булле. Он снял тихий номер в отеле "Ритц", провел много восхитительных часов в постели с Шафран, сфотографировался с нею перед Эйфелевой башней – оба улыбались в камеру и заключили в страстные объятия – и даже, поцеловав Шафран на прощание на Северном вокзале, провел один утомительный день в библиотеке, прежде чем вернуться в Берлин.

Пока они были в Париже, Герхард и Шафран говорили о войне дольше, чем им обоим хотелось бы. Они согласились, что каждый из них обязан внести свой вклад в развитие своей страны. Они также договорились, что никогда не скажут друг другу ни слова о деталях своей службы. Если бы они это сделали и были перехвачены, это привело бы к подозрениям в шпионаже или предательстве. Более того, если бы один из них знал, что делает другой, и имел хоть малейшее представление об опасности, которой они подвергались, это было бы невозможно вынести. И наконец, их любовь зависела от способности забыть политические и военные разногласия своих народов и видеть друг в друге индивидуальность. Все, что им действительно нужно было знать, - это то, что они все еще живы и все еще любят друг друга.

Герхард придумал способ, с помощью которого они могли бы общаться. Чтобы защитить ее и других причастных к этому людей, он дал ей только адрес офиса Исидора Соломонса в Цюрихе. Все, что он хотел от нее взамен, - это адрес в Англии, куда Иззи мог бы спокойно написать. Она дала ему адрес дома своей тети Пенни на Тайт-стрит.

‘Ты ведь не возражаешь, правда?- Спросила Шафран несколько дней спустя, когда они с Пенни ужинали в маленьком итальянском ресторанчике на задворках Челси, между Кингс-Роуд и рекой.

‘Это зависит от твоего ответа на три вопроса, - ответила Пенни.

‘Тогда лучше спроси их у меня.’

‘Очень хорошо. Первый: знаешь ли ты, что любишь его?’

- О, Конечно, от всего сердца, - ответила Шафран, и Пенни сразу поняла, что она говорит правду.

- Второе: ты уверена, что он тебя любит?’

- Абсолютно, без сомнения.’

- И в-третьих, хороший ли он человек?’

- О да, это правда, - заверила Пенни Шафран, а затем рассказала ей историю Исидора Соломонса и описала, как их встретили в кафе Герра Кагана в Цюрихе. К концу рассказа обе женщины были в слезах, и тетя Пенни была уверена в их сотрудничестве и абсолютной благоразумности.

Вернувшись в Оксфорд на летний семестр, Шафран записалась добровольцем в местное отделение механизированного транспортного корпуса, добровольной организации, основанной во время войны 14-18 годов для обеспечения Вооруженных сил обученными женщинами–механиками–водителями, чтобы мужчины могли быть освобождены для выполнения обязанностей на передовой. Леон и Гарриет приехали в Лондон в июне месяце, как и раньше, и когда они ели клубнику со сливками на Уимблдоне и принимали участие в летнем шоу в Королевской академии, они все трое болезненно осознавали, что двадцать лет мира подходят к концу.

‘Когда начнется война, Я уеду из Оксфорда, - сказала Шафран Леону. ‘Я хочу внести свою лепту.’

‘Но нет никакой необходимости делать это прямо сейчас. Тебя никто не призовет. Закончи учебу, и тогда, если, не дай бог, кровавая война еще не закончится, ты сможешь решить, как лучше служить своей стране.’

‘Но какой смысл оставаться в Оксфорде, когда он наполовину пуст, а все знакомые мальчики ушли на войну? Это было бы ужасно. Я могу внести свою лепту, даже если это всего лишь вождение автомобиля или грузовика или чего-то еще, а затем вернуться туда позже. Оксфорд останется Оксфордом, что бы ни случилось на войне.’

Леон видел, что она не сдвинется с места, и, несмотря на то, что он хотел защитить свою девочку, он восхищался ее мужеством и решимостью. Поэтому вместо того, чтобы бороться с ней, он решил перенаправить ее, потому что больше всего он боялся, что Шафран застрянет в Лондоне, когда начнут падать бомбы. Ибо если и было что-то, в чем все военные эксперты сходились во мнении, так это то, что современные бомбардировщики могут наносить смерть и разрушения в масштабах, невиданных ранее во время войны.

Шафран уже год не была дома в Кении и вернулась в Африку вместе с Леоном и Гарриет. По дороге они остановились в Каире, проживая у бабушки в старом доме семьи Кортни в Гарден-Сити. В течение нескольких дней после их приезда в город Шафран не могла не заметить, что ее отец был необычайно занят и скрытен. Но в конце концов он признался.

‘Осмелюсь предположить, что ты интересовалась, чем я занимался, - сказал он Шафран, когда они пили перед ужином.

‘Скорее да, - ответила она.

‘И я тоже, - вставила Гарриет. - Она посмотрела на Шафран. - мне он тоже ничего не сказал.’

‘Ну, мне повезло, что я имею некоторое влияние в этом городе. Кортни трейдинг будет главным активом для военных усилий, если и когда начнется шоу, что с нашей нефтью, кораблями и всем прочим. Так что мне удалось потянуть за несколько ниточек. Оказывается, армия только что назначила нового генерала, командующего британскими и имперскими войсками в Египте. Это генерал-майор Генри Мейтленд Уилсон, известный всем и каждому как Джамбо, по причинам, которые станут очевидны, когда вы встретитесь с ним. Во всяком случае, он только что прибыл в Каир, почти никого не знает и нуждается в водителе. Я сказал, что с удовольствием покажу ему, что к чему, познакомлю со всеми, устрою в спортивном клубе и так далее. А взамен все, о чем я просил, - это предоставить ему обученную девушку из МТК, которая будет возить его повсюду: фактически, мою собственную дорогую дочь. Итак, как это звучит?’

- Интересно ... - скептически произнесла Шафран, словно ожидая услышать, в чем тут подвох.

- О, это более чем интересно, дорогая, - сказала Гарриет. - Любая девушка ухватилась бы за возможность возить генерала.’

- Конечно, он хочет встретиться с тобой, - добавил Леон, - убедиться, что ты приличная, умеешь водить машину, а не какая-нибудь глупышка, которая не сможет с ним справиться. Я заверил его, что ему не о чем беспокоиться. Итак, мы встречаемся с ним за ланчем в клубе в субботу. Если все пойдет хорошо, я решил пригласить его поохотиться на уток в дельте. Я уверен, что он будет еще счастливее, когда увидит, как ты стреляешь.’

‘Что ж, похоже, это потрясающая возможность. Но что, если войны не будет?’

- Тогда возвращайся в университет. Но я буду честен с тобой, Саффи, я думаю, что так и будет. Я думаю, что Гитлер хочет наложить лапы на Польшу. Он должен двинуться, пока погода не испортилась, а когда он это сделает, я не вижу, как мы можем позволить ему оккупировать другую страну без малейшего протеста.’

У Леона было только одно требование к Шафран и Джамбо Уилсону, которое он поднял за обедом в спортивном клубе "Гезира".

‘Я думаю, что для Шафран важно иметь какие-то средства самозащиты. Я взял на себя смелость приобрести маленький пистолет "Беретта-418". Это идеальный дамский пистолет: маленький, очень легкий и очень аккуратно помещается в сумочку.’

- Уверяю вас, мистер Кортни, я не собираюсь брать вашу дочь в бой или подвергать какой-либо опасности, если только смогу избежать ее, - сказал генерал, который был таким же высоким и полным, как и его имя.

‘Я абсолютно уверен, что это не так, генерал. Но я воевал в Африке, и это не похоже на Европу. Линии фронта на карте нарисованы не очень красиво и аккуратно. Вы никогда не знаете, когда и где вы можете внезапно столкнуться с неприятностями.’

- Вы хоть представляете, как стрелять из пистолета, Мисс Кортни?- спросил генерал-майор.

‘Да, сэр, у меня есть немалый опыт.’

- Знаете что, генерал,-сказал Леон, - почему бы вам не поохотиться с нами на уток в дельте? Мы устроим вечеринку вместе, весело проведем день.

Джамбо приехал стелять. Шафран забрала его из квартиры и отвезла к озеру, где должна была состояться охота. Она прекрасно водила машину и стреляла исключительно метко, по крайней мере, не уступая ни одному мужчине.

‘Я был бы счастлив сделать вас своим водителем и согласиться, чтобы Вы были вооружены, хотя я был бы признателен, если бы вы молчали о нашем соглашении. Вы - гражданская и женщина, и по обоим признакам не должны носить оружие при себе.’

- Ни слова, - сказала Шафран, - уверяю вас.’

На следующее утро она явилась на работу. Леон и Гарриет вернулись в Кению в восторге от мысли, что Шафран, несомненно, вносит свой вклад в ее страну, но таким образом, чтобы свести к минимуму реальную опасность для себя, если начнутся военные действия.

***

Менее чем через месяц Гитлер вторгся в Польшу. Началась Вторая Мировая война.

Рождество 1939 года было радостным временем в Германии. Польша была завоевана с потерей менее двадцати тысяч человек убитыми или ранеными. После ужасов окопной войны на Западном фронте в Первой мировой войне, когда было убито так много людей и так мало свидетельств их смерти, блицкриг нового конфликта предложил безболезненную военную победу, чтобы идти вместе со всеми завоеваниями, которые Гитлер уже сделал без единого выстрела. Теперь Рейх находился в самом сердце Европы, от французской границы на западе до русской на востоке, и многие надеялись, что фюрер будет доволен достигнутым. Гордость и статус Германии были триумфально восстановлены. Почему бы сейчас не воспользоваться этим новым положением одной из великих мировых держав?

Бальные залы и обеденные залы дворцов и замков Баварской аристократии были заполнены счастливыми гуляками в этот праздничный сезон. Герхард фон Меербах все еще находился в Польше и не мог получить отпуск на Рождество или Новый год. Но для Конрада, который делил свое время между штаб-квартирой Гейдриха в Берлине и автозаводом "Меербах", не составляло никакого труда посещать ряд самых известных общественных мероприятий, хотя его свобода делать все, что ему заблагорассудится, была ограничена присутствием его жены Труди. Это, конечно, расстраивало, но было важно, чтобы его видели с женой на людях. Это укрепило его имидж хорошего семьянина, что было очень важно в партии.

Однажды, незадолго до Рождества, он был временно разлучен с Труди, которая отправилась посплетничать с небольшой группой своих подруг. Хозяйка вечеринки взяла его под руку и отвела на несколько шагов к другой гостье, оставшейся без компании, блондинке, которая, по мнению Конрада, была по меньшей мере на десять лет моложе его. Она была хорошенькой крошкой, с более чем удовлетворительной парой грудей, выставленных напоказ ее бальным платьем, как пара персиков в миске. Она посмотрела на него с явным интересом: этот черный мундир творил свою обычную магию. Господи, интересно, успею ли я заполучить ее до того, как эта тупая сука Труди заметит, что я пропал? - Спросил себя Конрад.

- Чесси, позволь представить тебе графа фон Меербаха.’

Женщина, казалось, напряглась, как будто это имя было неуместно, а затем хозяйка внезапно вспомнила, почему, поняла, что допустила ужасную оплошность, но у нее не было выбора, кроме как продолжить: "граф фон Меербах, это Графиня Франческа фон Шендорф.’

Конрад тоже заметил неловкость блондинки, потому что если чему-то и научил его возрастающий опыт ведения допросов, так это умению замечать признаки напряжения или дискомфорта в человеке напротив. "Значит, это та самая девушка, которую бросил Герхард", - подумал он. Должно быть, он сошел с ума!

Конрад щелкнул каблуками, поклонился и сказал: "Я счастлив познакомиться с вами, Графиня. И я надеюсь, что вы позволите мне, как главе семьи фон Меербах, принести вам самые искренние извинения за ужасное и непростительное поведение моего брата по отношению к вам. И могу ли я сказать, что он был не только безмозглым болваном, но и слепым дураком, раз так глупо обошелся с такой красивой женщиной, как вы?’

Чесси не собиралась позволять второму члену той же семьи льстить ей до потери рассудка, но слова графа фон Меербаха заслуживали вежливого ответа, и поэтому она сказала:’ - Спасибо, это очень любезно.’

‘Что ж, я вижу, вам обоим есть о чем поговорить, - сказала хозяйка, которая явно отчаянно хотела поскорее освободиться. - А! Здесь еще Фриц и Амели Тиссен. Пожалуйста, извините меня, пока я поздороваюсь.’

Чесси заметила, как сжались губы фон Меербаха при упоминании имени Тиссена. Промышленник, ярый сторонник нацистской партии в первые дни, поссорился с фюрером из-за враждебного отношения правительства к Католической Церкви и навязчивой идеи сделать перевооружение центром промышленных усилий Германии. Как офицер СС и глава компании, чьи двигатели помогали германским военным силам, фон Меербах не мог этого не одобрить.

Ожидая, что он снова обратит на нее внимание и сделает следующий шаг в разговоре, она внимательно посмотрела на мужчину, стоявшего перед ней. Так это и есть печально известный Конрад! Если бы ты только знала, что говорит о тебе твой брат! Он вовсе не был так красив и элегантен, как Герд, и не обладал ни чуткостью, ни утонченностью своего младшего брата. Но хотя у него были грубые черты лица и тело крестьянина – коренастого, толстоногого, похожего скорее на телегу, чем на арабского жеребца, - вокруг Конрада фон Меербаха витала безошибочная аура власти, которой Герд не обладал. Вот человек, который возьмет все, что захочет, и сокрушит любого, кто встанет у него на пути. Она не сомневалась, что он хулиган и мерзавец. Но это можно было бы использовать в своих интересах. Потому что если чувства Конрада к Герхарду были такими же негативными, как и у Герхарда к нему, то эту враждебность еще можно было эффективно использовать.

‘Полагаю, ты знаешь, что мы с братом не ладим, - начал Конрад, когда его внимание снова переключилось на Чесси. ‘Я знаю, что он расхаживает по городу, изображая из себя аса-истребителя, но это всего лишь фасад, тщательно спроектированный, как одно из тех зданий, которые он любит рисовать. Я знаю настоящего мужчину под ним.’

У Чесси был туз, чтобы играть в эту игру с фон Меербахом, и на вечеринке, подобной этой, где разговоры могли быть прерваны в любой момент,она не могла позволить себе медлить. - Скажите, Герхард сказал вам, почему или, вернее, из-за кого он нарушил данное мне слово?’

Фон Меербах улыбнулся. - Поверь мне, я последний человек на Земле, которому он доверил бы свои сердечные дела.’

‘Тогда я скажу вам. В январе мы с друзьями отдыхали в Санкт-Морице. Герхард приложил особые усилия, чтобы попасть туда и присоединиться к нам на несколько дней. Он собирался сделать мне официальное предложение, я это точно знаю. Но случилось так, что одной моей старой школьной подруге, которая знала, где я остановилась, пришло в голову присоединиться ко мне. Не знаю, известно ли вам об этом, граф фон Меербах, но я провела два года своего образования в Англии. Там я и встретила свою подругу. И вот она приехала из Шотландии, где провела Рождество, в Швейцарию, чтобы повидаться со мной, своей лучшей подругой. Вы, конечно, понимаете, что мы познакомились в 36-м, когда между нашими народами еще существовала дружба.’

‘Конечно, Графиня, - согласился Конрад. - Фюрер до последнего момента перед объявлением войны пытался найти способ жить в мире с Англией и ее империей.’

Дело в том, что эта молодая англичанка приехала в Санкт-Мориц повидаться со мной. Но прежде чем мы успели встретиться, она буквально упала к ногам вашего брата Герхарда и сразу же решила, что хочет его для себя.’

‘Она знала о связи между вами и ним?’

- Она знала, что я влюблена, но клялась мне, что понятия не имела, что он мой мужчина. По глупости, наверное, я ей поверила. Если бы она уважала нашу дружбу, убрала свои когти и вернула его мне, я, возможно, смогла бы простить ее и Герхарда. Но она не отпускала его, и он, казалось, был только рад, что его взяли.’

- Значит, любовницей моего брата была англичанка?’

- Да ... но почему вы говорите ”была"? Откуда вы знаете, что он все еще не влюблен в ту же англичанку?’

У Чесси была подруга, которая вечно ходила в дорогие клиники в своих тщетных попытках похудеть. Ее проблема была очень проста. Она была жадной и слишком много ела. И хотя она могла выдержать почти неделю принудительного голодания, она не успела выйти за ворота клиники, как вернулась к своим старым привычкам. Выражение, появившееся на лице Конрада фон Меербаха, когда он понял, что ему предлагают средство для уничтожения его брата, было очень похоже на выражение лица подруги Чесси, когда сразу после ее последнего лечения она столкнулась с большой тарелкой лапши späztle, густо покрытой сыром.

‘Вы знаете, как зовут англичанку?- спросил он, практически истекая слюной.

- Да, - ответила Чесси. Хозяйка направлялась обратно в их сторону, так что нельзя было терять ни минуты. - Ее зовут Шафран Кортни. Она выросла в Кении, где у ее отца есть большое поместье. Ее мать звали Ева. До Первой мировой войны она была любовницей очень богатого и влиятельного немецкого промышленника. Этот промышленник действительно умер в Африке, в начале войны. Отец Шафран убил его.’

Лицо Конрада побледнело. Его челюсти были сжаты так же крепко, как у бульмастифа, уголки губ побелели от сдерживаемой ярости, а голос был хриплым и хриплым, когда он сказал: - "Если ты лжешь мне или пытаешься подразнить меня ... если ты мстишь моей семье оскорблениями и клеветой..."

Чесси вдруг стало очень страшно. Она не могла понять, почему ее рассказ вызвал у Конрада такую бурную реакцию. - Я обещаю Вам, Граф, что говорю правду, - настаивала она с жалобным отчаянием. - ‘Мне все рассказал один из кузенов Шафран. Он и сам был в нее влюблен. Мы оба чувствовали себя преданными. Он был только счастлив рассказать мне все.’

Конрад посмотрел на нее, наклонив вперед массивную голову и не пытаясь быть хоть сколько-нибудь вежливым, он искал на ее лице признаки обмана. - Он кивнул. - ‘Да, я вам верю. Нет никакого способа, которым вы могли бы узнать эти вещи, если бы вы не узнали их так, как вы описали. Есть ли еще какие-нибудь подробности, которые вы могли бы мне рассказать?’

‘Да.’

‘Но вы не знаете имени немецкого промышленника?’

- Нет, я ...’ и тут все стало ясно. - О ... - сказала она, подумав: - "Почему я не заметила этого раньше? Мальчики фон Меербахов росли без отца. Конечно, это должен быть он!

‘Мы скоро поговорим, - сказал Конрад. ‘Нам нужно многое обсудить. И я верю, что наш разговор может принести обоим обоюдную пользу.’

***

Рори Баллантайн вообразил, что штурм дотов - довольно увлекательное занятие. Но каким-то образом офицер, стоявший перед ним в классе 161-го Офицерского кадетского учебного корпуса, или Королевского военного колледжа Сандхерста, как его называли до войны, делал его таким же скучным, как Латинская грамматика. Поэтому он испытал огромное облегчение, когда занятия были прерваны появлением младшего капрала, который подошел к инструктору.

‘Прошу прощения, сэр, - сказал капрал, - но адъютант попросил меня привести кадета Баллантайна. К нему пришел джентльмен.’

‘А это не может подождать до конца урока?- спросил инструктор.

‘Простите, сэр, но я должен немедленно привести кадета Баллантайна. Адъютант был очень конкретен.’

Инструктор раздраженно вздохнул и сказал: "Ну что ж, Баллантайн, тогда вперед.’

Рори поднялся из-за стола, посмотрел на двух мужчин, сидевших в одном ряду с ним, и широко раскрытыми глазами пожал плечами, как бы говоря: "Я понятия не имею, о чем идет речь", и последовал за капралом в кабинет адъютанта, где его представили маленькому пожилому джентльмену с редеющими белоснежными волосами, которого звали мистер Браун.

‘Почему бы нам не прогуляться?- Сказал мистер Браун. - Пожалуй, прогуляемся до Верхнего озера. Как насчет этого?’

- Совершенно верно, сэр, - ответил Рори. ‘Мне кажется, я знаю дорогу.’

‘Я тоже, дорогой мальчик ... я тоже’

И вот они вышли на холодный зимний воздух. Мистер Браун шел медленно, хорошо укутанный от холода в тяжелое пальто, шарф и шляпу, с руками в кожаных перчатках, а Рори шел рядом в своем боевом костюме цвета хаки, жалея, что не может идти немного быстрее, просто чтобы немного согреться. Наконец, когда они оказались на тропинке далеко от здания колледжа, где их никто не мог подслушать, мистер Браун сказал: "Прежде чем мы начнем, я должен сказать вам в самых решительных выражениях, что все, что мы говорим, должно оставаться абсолютно конфиденциальным. Вы не должны никому рассказывать о содержании или цели нашей встречи. Я ясно выражаюсь?’

- Да, сэр, конечно, - ответил Рори.

‘Когда вернетесь к своим товарищам-кадетам, скажите им, что я старый друг семьи и служу в Военном министерстве. Я был в колледже и спрашивал о тебе.’

‘Я понимаю, сэр. Я просто не совсем уверен, какова на самом деле цель нашей встречи?’

‘Я здесь, чтобы спросить тебя о твоей кузине, Шафран Кортни.’

Рори почувствовал внезапный укол тревоги. ‘С ней все в порядке? Я говорю, у нее ведь нет проблем, правда?’

Мистер Браун дружелюбно усмехнулся. ‘О нет, нет ... ничего подобного. Нет, это скорее вопрос оценки. Имя Мисс Кортни всплыло для возможной работы, и мы хотим убедиться в ее пригодности, вот и все.’

- Звучит как "Плащ и Кинжал". В семье всегда ходили слухи, что мать Саффи была шпионкой еще до последней войны.’

‘По-моему, это звучит довольно неправдоподобно. Не стоит обращать слишком много внимания на семейные слухи. Факты, Баллантайн, вот что мне нужно. Итак ... я так понимаю, что вы с Мисс Кортни очень близки.’

- Боюсь, мы уже не так близки, как раньше, сэр.’

‘О, действительно, как же так?’

И вот Рори начал рассказывать историю своей поездки в Санкт-Мориц. И хотя он честно не хотел говорить ничего, что могло бы дискредитировать Шафран, поскольку она все еще была частью семьи, было что-то почти гипнотическое в том, как мягко мистер Браун задавал один вопрос за другим. Он, казалось, был в состоянии вытянуть информацию, не обращая внимания на то, как много он отдает. Потом Рори поймал себя на том, что рассказывает, как Шафран настояла на том, чтобы спуститься вниз по Креста-ран, а потом уехала с немцем по имени фон Меербах.

Мистер Браун почему-то навострил уши, услышав это имя, и настоял на том, чтобы выслушать все кровавые подробности, хотя Рори и беспокоился, что с его стороны не очень-то по-джентльменски говорить такие вещи о леди, особенно о собственной кузине.

- Но, черт побери, - заключил он, - на самом деле это было не так. Я имею в виду, что война, конечно, не началась, но мы все волновались, что это может произойти, и если мы будем сражаться, немцы снова станут нашими врагами. И там она уходит с кровавым гунном!

‘Вы говорите так, словно все это вас очень расстроило.’

‘Да, наверное, я был очень зол из-за этого. Написал Саффи довольно жесткое письмо, сообщив ей, что я думаю. С тех пор я ее не видел, если хотите знать.’

‘А вы не думали, что она симпатизировала нацистам?’

- Саффи ... нацистка?- Рори не поверил своим ушам. - Боже, нет! Я не придавал особого значения ее поведению, до сих пор не придаю, но Саффи не любительница Гитлера. Это просто не в ее характере. Вся эта походка и гусиная поступь - совсем не в ее вкусе!’

‘Так почему же она влюбилась в немца?’

- Почему любая женщина влюбляется в мужчину? Он был чертовски богат и неплохо выглядел, если вам нравятся иностранцы. Вопрос в том, почему ей было наплевать на то, что он немец?’

‘Совершенно верно, Кадет Баллантайн, это действительно вопрос. И что бы вы дали в качестве ответа?’

‘О, это просто. Саффи было наплевать, потому что ей просто наплевать. Она не такая, как другие девушки ... вот что в ней особенного. Она просто делает все, что хочет, и к черту последствия. Женщинам не положено спускаться по Креста-ран, но это не остановило Саффи. Английские девушки не должны любить немцев, но ... Ну, я не знаю, любит ли она его, но вы понимаете, к чему я клоню.’

- Да, конечно.’

Они стояли на берегу озера, и Рори смотрел на воду. Чем больше он говорил о Шафран, тем меньше ему хотелось попадаться на глаза мистеру Брауну.

‘Вы очень заботитесь о ней, не так ли, Кадет Баллантайн?’

Теперь Рори повернул голову. - Он кивнул.

‘Ты боишься, что сказал слишком много?’

‘Да, пожалуй, так оно и есть.’

‘Не бойся. Все, что вы сказали, безопасно для меня. И я с тобой согласен. Я тоже думаю, что Шафран Кортни - очень замечательная молодая женщина.’

- Мне бы не хотелось думать, что я сказал что-то такое, что могло причинить ей вред.’

- Будьте уверены, Баллантайн. Я ни на секунду не допускаю мысли, что ваша кузина каким-то образом предала нашу страну. Как я уже сказал, я просто собираю информацию в порядке оценки.’

‘Если вы ее оцениваете, то, наверное, знаете, что она потрясающий стрелок и скачет, как ветер.’

‘Так я и слышал.’

- Забавно, я здесь со всеми остальными кадетами, готовлюсь стать офицером. Но если бы Саффи была мужчиной, она была бы лучшим солдатом, чем любой из нас.’

‘Почему ты думаешь, что она не станет лучшим солдатом, даже будучи женщиной?’

Мистер Браун оставил вопрос висеть в воздухе на мгновение, а затем сказал: "Я думаю, нам пора возвращаться, не так ли?’

***

Человек, известный Фрэнсису Кортни как Манфред Эрхардт, был старшим агентом Абвера, германской военной разведки. Он был уверен, что Фрэнсис Кортни может стать чрезвычайно полезным активом, но чувствовал, что его ценность будет еще выше, если он будет иметь большее влияние в своей семейной фирме. Но из всего сказанного Кортни было ясно, что путь ему преградили братья-Леон и Дэвид. Эрхардт считал Леона Кортни менее насущной проблемой, поскольку он жил в Кении и не был вовлечен в повседневное управление торговлей Кортни. Именно Дэвид Кортни, главный исполнительный директор, представлял собой большую помеху для продвижения Фрэнсиса. С другой стороны, он был гораздо более уязвим, чем Леон.

Поэтому Эрхардт послал Френсису весточку, спрашивая, не планирует ли его брат покинуть Каир в ближайшие месяц-два. Фрэнсис сочинил историю о том, как планировал семейную вечеринку и хотел знать, когда Дэвид уедет из города, чтобы не пропустить его, и хотя секретарша его брата крайне сомневалась в вероятности того, что знаменитый антиобщественный Фрэнсис внезапно станет хозяином вечеринки, она вряд ли могла отказать Кортни. Информация была предоставлена и передана Эрхардту.

Четыре недели спустя Дэвид Кортни нанес один из своих регулярных визитов в Александрию, чтобы провести несколько дней в семейной судоходной компании, базирующейся там. Там он устроил праздничный ужин со своим братом Дорианом, и поскольку вечер был чудесный, а в Александрии царила атмосфера, совсем не похожая на каирскую – гораздо более спокойная, Средиземноморская и открытая для романтики, – Дэвид решил вернуться в отель пешком, а не на такси. Хорошо зная город, он выбрал короткий путь, который в какой-то момент вывел его на боковую улочку, настолько узкую, что она едва ли была больше, чем переулок.

Он не слышал и не видел человека, который выскользнул из темного дверного проема, подошел сзади, схватил его сзади за нижнюю часть лица, так что его челюсть была поднята вверх и назад, а затем перерезал ему горло от одного уха до другого.

Бумажник Дэвида, часы и даже его туфли ручной работы были украдены. Начальник городской полиции выразил глубокое сожаление семье Кортни. Ясно, что это ужасное преступление было делом рук разбойников, но, несмотря на самые тщательные и изнурительные поиски, преступники так и не были найдены.

По мнению Эрхарда, операция прошла безукоризненно. Но тут появился неожиданный недостаток. Прилетев в Каир на похороны брата, Леон Кортни решил в обозримом будущем переехать в город на полный рабочий день, чтобы взять на себя управление торговлей Кортни. Он назначил Лойкота ответственным за скот в Лусиме, оставил Маньеро в качестве неофициального лидера и блюстителя закона местной общины Масаи и назначил амбициозного молодого южноафриканца Пита ван дер Меуве присматривать за растущей сельскохозяйственной частью поместья, выращивая все, от зеленых бобов до кофейных зерен. У него уже были лучшие юристы и бухгалтеры в Найроби, так что, получив землю в надежные руки, они с Гарриет обосновались в Каире, и "Кортни Трейдинг" привыкла к жизни под началом своего нового босса.

Поразмыслив, Эрхард не слишком разочаровался в том, как все сложилось. Фрэнсис Кортни был еще более убежден, что судьба и его семья объединились против него. И в немалом опыте Манфреда Эрхардта не было ничего похожего на горечь, обиду и чувство, что его предали, чтобы он сам стал предателем.

***

Теперь перед Конрадом фон Меербахом стояли три великие задачи: помочь Гейдриху, возглавить семейную фирму и найти достаточно веские доводы против Герхарда, чтобы отправить его без суда и следствия в концентрационный лагерь. Серия бесед с Франческой фон Шендорф снабдила его настоящей сокровищницей компрометирующих сплетен и достаточным количеством зацепок, чтобы превратить эти сплетни в подлинно компрометирующие улики. Он и Франческа отпраздновали свой личный союз обедом в Берлине, и она охотно проводила его домой. Но хотя ее тело было еще более привлекательным, когда она была обнажена, чем когда она была одета, все же было что-то неудовлетворительное для них обоих в этом событии. Тень Герхарда, казалось, нависла над кроватью, и чем больше они убеждали себя, что это их способ отомстить ему, тем больше власти она давала ему – что он все еще может так много значить для них обоих – и тем более пустым становился их триумф.

Это, однако, не означало, что Конрад собирался быть снисходительным к своему брату. С бесконечным терпением ядовитого паука он принялся за создание паутины, в которую можно было бы заманить свою жертву. Ему нужны были доказательства того, что Герхард и эта Кортни все еще поддерживают друг с другом связь. Ибо с каждым днем ему становилось все труднее обвинять брата в предательстве.

В апреле 1940 года подразделения 77-го истребительного авиакрыла, включая эскадрилью Герхарда, получили задание поддержать вторжение в Норвегию. Во время кампании он сбил два истребителя Королевских ВВС. И даже если это были устаревшие бипланы "Глостер Гладиатор", они все равно шли в счет его убийств. Еще один, и он станет тузом.

Пятым погибшим был бомбардировщик "Веллингтон", сбитый над Францией во время вторжения во Францию. Еще две жертвы, Ураган и "Спитфайр" – а они были отнюдь не устаревшими, - последовали за ними в те лихорадочные недели, когда англичане были оттеснены к морю и вынуждены были унизительно отступить с пляжей Дюнкерка, оставив все свое снаряжение. К тому времени рейхсмаршал Герман Геринг, сам главнокомандующий люфтваффе, приколол Герхарду на грудь Железный Крест. Благодаря этому, а также знаменитому похлопыванию по руке самого фюрера, Герхард приобрел статус, который, каким бы незаслуженным он ни был, будет очень трудно сбить.

И Конрад подумал: "если бы я любил женщину, которая принадлежит врагу, как бы я мог поддерживать с ней связь? Любой мужчина, который был на войне, хотел писать своей возлюбленной и получать от нее письма. Но Герхард и женщина Кортни – Конрад не мог заставить себя думать о ней как о Шафран, потому что это звучало слишком по – человечески, как будто она могла быть почти симпатичной-не могли писать друг другу напрямую, потому что между Рейхом и Британской Империей не было никакой связи. Она также не могла писать ему, пусть даже косвенно, по-английски, а он ей-по-немецки. В конце концов, в обеих странах существовали цензоры, которые перехватывали приходящую и уходящую почту, и любое сообщение, написанное на вражеском языке, немедленно вызывало тревогу.

Значит, должен быть посредник, который мог бы обеспечить безопасность связи в обоих направлениях. Связаться с таким посредником можно было только в том случае, если он или она жили в нейтральной стране и могли передавать сообщения. А этот человек должен уметь писать и по-английски, и по-немецки. Кроме того, они должны были бы иметь причину, по которой они пошли бы на такие неприятности и подверглись бы определенной степени риска, чтобы помочь двум влюбленным птицам.

Конрад лежал в постели с длинноногой и удивительно гибкой хористкой в одном из берлинских театров водевиля, расслабляясь после энергичного любовного акта, когда понял, кто именно должен быть посредником. Девушка восприняла улыбку, появившуюся на его лице, как знак того, что он счастлив быть с ней, но ее удовлетворение было недолгим, потому что он немедленно вышвырнул ее в ночь. Ему хотелось уединения, тишины и покоя, чтобы думать, а не бессмысленной болтовни глупой танцовщицы.

В течение недели Конрад организовал слежку и перехват почты, и к августу пришло первое сообщение от посредника в Лондон, хотя письмо было отправлено не непосредственно Шафран, а ее родственнице Пенелопе Кортни, которая жила в Лондоне. Примерно в то же время пришло письмо из Лондона, хотя почти наверняка это был ответ на гораздо более раннее сообщение. Письма из Швейцарии в Великобританию, если они вообще доходили, шли очень длинным окольным путем через нейтральные страны, такие как Португалия или Швеция, так что эти двое любовников общались очень редко и очень медленно. Но если бы они были влюблены, этого было бы достаточно, чтобы поддерживать огонь в их сердцах.

Была только одна проблема. Как ни старались немецкие агенты, приставленные к этому делу, они не могли установить следующее звено в цепи: от посредника до Герхарда. Каким-то образом письма тайно ввозились в Рейх и вывозились из него таким образом, что цепь не была видна. И тогда Конрад задумался о другом конце этой цепи. Кто-то в Германии должен стать последним связующим звеном с Герхардом, как эта Пенелопа Кортни стала с сукой Герхарда.

Другой человек, чей характер был сформирован совсем не так, как у Конрада, и который не жил в системе, подобной нацизму, мог бы поколебаться, прежде чем прийти к такому выводу. И тогда они почувствовали бы гораздо меньше желания, чем он, ввести вторую программу перехвата почты, чтобы доказать, что их догадка была верна. Но Конрад не был таким человеком. У него было предчувствие, он действовал в соответствии с ним, и оно подтвердилось. Затем он обнаружил, что первый человек, которого он обнаружил, тот, кто действовал с нейтральной территории, был вовлечен в много-конфессиональную организацию. Его цель состояла в оказании помощи и переселении семей, в частности детей, которые пострадали в результате различных нацистских политических действий, и одним из его других ведущих членов был католический священник. И с этим открытием последнее звено в цепи встало на свои места.

Паутина Конрада была сплетена. Герхард оказался в ловушке, хотя и не знал об этом. Но тут возникла неожиданная проблема.

‘Я действительно не думаю, что было бы разумно арестовывать вашего брата, - сказал Гейдрих однажды вечером в конце августа, когда Конрад представил ему свои выводы. - Он заслуженный боец-ас, в настоящее время участвует в боевых операциях. Если бы мы схватили его, шум поднялся бы до самого верха. Тогда у нас был бы рейхсмаршал Геринг, сражающийся с рейхсфюрером Гиммлером из-за человека, чье преступление состоит в том, что он трахал не ту женщину. Рано или поздно они оба зададутся вопросом, Какого черта они беспокоятся, и тогда они оба направят свой огонь на меня. В этот момент, поверьте мне, я бы отступил в сторону и позволил всей тяжести их совместной ярости обрушиться на вас.

‘Мне очень жаль, Конрад, но эта твоя маленькая семейная вражда не стоит тех неприятностей, которые она может вызвать. Нам предстоит выиграть войну - войну против международного еврейского заговора. Мы добьемся полной победы только тогда, когда сотрем всю расу с лица земли. Сосредоточьтесь на этой задаче, а не на сексуальной жизни вашего брата.’

- Да, сэр, - ответил Конрад, но про себя подумал: "Вот что вы сейчас говорите. Но если я найду хоть одно слово в одном письме, которое выдаст хоть малейшую крупицу секретной военной информации, я изменю Ваше мнение, а также мнение Гиммлера и Геринга.

И тут завыли сирены воздушной тревоги. Гейдрих, как всегда, сидел за своим столом с ледяным спокойствием. Конрад чувствовал себя так же невозмутимо. Должно быть, это какая-то тренировочная тренировка. Сам Геринг заверил немецкий народ, что ни один британский бомбардировщик никогда не сможет достичь Рура, расположенного на западной окраине Рейха, ближе всего к Англии. Берлин находился в пятистах километрах к востоку от Рура, а значит, гораздо дальше от Британских островов. Тревожиться было не о чем.

Затем на столе Гейдриха зазвонил телефон. Конрад не мог расслышать, что говорит человек на другом конце провода, но тон его был явно взволнованным. Гейдрих слушал спокойно, не более чем изредка: "Вы уверены?" и ‘"Понятно." - Наконец он сказал: "Хорошо, я сообщу об этом своим сотрудникам. Потом положил трубку и посмотрел на Конрада. - Похоже, я неправильно оценил ситуацию – это не просто тренировка. Примерно пятьдесят бомбардировщиков ВВС находятся на курсе, который доставит их прямо в Берлин. Ожидается, что они будут над городом в течение ближайших десяти минут. Похоже, что нас атакуют.’

В ту ночь над городом висела тяжелая туча. Британские бомбардировщики не смогли найти дорогу к центру города. Два человека получили легкие ранения, когда бомба упала рядом с деревянным летним домиком в саду их дома в Розентале, пригороде к северу от города. Остальные бомбы упали на сельхозугодья, не причинив вреда сельхозугодьям и домашнему скоту, а не зданиям и людям. По городу ходила шутка: "англичане не могут победить нас в бою. Так что теперь они пытаются уморить нас голодом.’

Но фюрера это не позабавило. Геринг был глубоко смущен. Необходимо было отомстить британским городам и Лондону в частности, и каждый пилот Люфтваффе должен был помочь в этой кампании. Если когда-либо и была надежда убедить кого-то убрать аса-истребителя с линии фронта, то это время прошло.

Так что теперь Конрад должен был найти другой способ уничтожить своего брата.

Спокойно, ребята. Глаза открыты, полная концентрация. Томми скоро поздоровается ... - в наушнике Герхарда фон Меербаха затрещал голос капитана его эскадрильи Дитера Рольфа. В пяти тысячах метров под ними серебряной лентой бежала река Темза, сверкая в лучах послеполуденного солнца, прямо в сердце Лондона. Герхард, как всегда, старался не думать о Шафран. Незадолго до начала войны она написала ему, что отец хочет, чтобы она вернулась домой. Он предположил, что она имеет в виду возвращение в Африку. Но, возможно, он ошибался. А может быть, она не смогла туда добраться и застряла в Англии на время войны. Герхард все еще полагал, что Англия в конце концов падет так же, как пали Польша, Франция, Нидерланды, Дания и Норвегия. Бывали моменты, когда он лежал в своей постели и представлял себе, как он, победитель, снова находит Шафран и ... что тогда?

Она была бы предательницей в глазах своего народа, если бы связалась с одним из его оккупантов.

Герхарду была невыносима мысль, что он никогда больше не будет держать ее в своих объятиях, никогда не ляжет с ней и не займется любовью. Он думал о запахе ее волос, о звуках ее смеха и стонах, когда они занимались любовью; о свете, который мерцал глубоко в сапфировых озерах ее глаз; о том, как она выгибала спину, когда он входил в нее; о ощущении ее грудей, когда его руки обхватывали их; о линии ее бедер, о выпуклости ягодиц и о том, как она опускалась на тонкую талию; о горячем, влажном прикосновении ее киски вокруг него и о том, как он целовал ее. …

Хватит, приятель! Сосредоточься на своей работе!

Между "Мессершмиттами" и рекой в идеальном строю на малой высоте летели пятьдесят бомбардировщиков "Дорнье-17", их пилоты не обращали внимания на отвлекающие маневры зенитных батарей, снаряды которых уже взрывались в воздухе, как черные помпоны, и неумолимо приближались к цели.

Это было нетрудно заметить. Впереди над лондонскими доками поднимался дым. Маршрут вверх по Темзе стал настолько привычным, что "109-й" Герхарда практически мог бы долететь туда и без его помощи, но он сомневался в смене стратегии. Первоначальная политика нападения на аэродромы истребительного командования Королевских ВВС работала отлично. Королевские ВВС теряли так много самолетов в воздухе и на земле, что он не мог поверить, что они могут заменить их. Что еще более важно, их опытных пилотов убивали и заменяли новичками, которые едва научились управлять учебным самолетом, не говоря уже о выживании в воздушных боях с закаленными ветеранами. Правда, Королевские ВВС теперь использовали "Спитфайры" и "Харрикейны", не уступавшие немецким "109-м", но даже в этом случае ребята из истребительного крыла Люфтваффе чувствовали уверенность в победе.

Но потом эта проклятая бомба упала на Берлин: одна бомба в проклятом летнем доме. И вдруг все изменилось. Конечно, это было хорошо для немецкого народа, чтобы увидеть кадры кинохроники Лондона в огне. Но это было также хорошо для Королевских ВВС. У них было время перегруппироваться, заполнить воронки от бомб на взлетных полосах, отремонтировать самолеты и дать пилотам больше тренировок и отдыха. Даже за последние две-три недели стало возможным заметить разницу. Англичане снова были в боевой форме, и они пригласили на помощь нескольких друзей, эскадрилью польских летчиков, всех ветеранов вторжения, и все они были готовы сделать все, чтобы отомстить ненавистным немцам.

Так что теперь Герхард вошел в ритм, который должен был поддерживать любой летчик-истребитель, желающий остаться в живых: его глаза постоянно бегали по небу в поисках вражеских самолетов, которые, как он знал, должны были быть уже в пути. Но откуда они взялись? Истребительные эскадрильи с обеих сторон играли в прятки, используя рассеянные облака в качестве укрытия, но также зная, что пока их не видно, они тоже не могут видеть: в конце концов они должны были выйти на солнце. И как раз в тот момент, когда Герхард, возглавлявший полет на четырех самолетах, вынырнул из облаков, в наушниках раздался другой голос: - Враг на шесть часов, ниже! "Харрикейны"! Похоже, что одна эскадрилья идет из города, направляясь прямо на бомбардировщики.’

‘Я их вижу! - Ответил Герхард, потому что "Харрикейны" ясно вырисовывались черными силуэтами на фоне ослепительной реки. "109-е" рванули прочь, один полет за другим в идеальной последовательности, рожденной бесконечным повторением, и вскоре настала очередь Герхарда, когда он накренился вправо, а затем нырнул на полной скорости, достигнув почти шестисот километров в час, когда он мчался к ураганам внизу. Рев воздуха в кабине почти заглушил двигатель, а цифры на высотомере вращались так же быстро, как фрукты на игровом автомате, не в силах угнаться за скоростью его спуска.

Герхард почувствовал головокружение, когда его сердце боролось с огромными гравитационными силами, чтобы прокачать кровь к мозгу. Было слишком легко потерять сознание в полном погружении и просто продолжать падать до самой земли и верной смерти. Но если он затормозит слишком рано, то просто подставит брюхо своего самолета под вражеские орудия. Он просто должен был продолжать идти, все ниже и ниже, целясь в "Харрикейн", который он выбрал в качестве своей добычи, надеясь, что они не увидят его, пока не станет слишком поздно, дросселируя назад к концу, чтобы уменьшить скорость, чтобы не промахнуться мимо цели.

Он был почти там, так близко, что мог видеть голову пилота "Харрикейна" в его кабине. Он выровнял пикирование, затем обхватил пальцами рукоятку и нажал на спусковой крючок, который приводил в действие два его пулемета. На рукоятке была кнопка, с помощью которой можно было стрелять из пушки. Сейчас же! Герхард нажал на спусковой крючок указательным пальцем и нажал на кнопку большим, чувствуя, как корпус самолета содрогнулся от выстрелов всех орудий.

И в этот самый момент, должно быть, прозвучал сигнал тревоги, потому что Харрикейны внезапно рассыпались, как стая скворцов, которым угрожают хищные ястребы, одни карабкались вверх, другие ныряли, еще больше извиваясь и входя в штопор в. Пилот, на которого нацелился Герхард, нажал на джойстик и направил самолет на крутой подъем ... прямо на Герхарда.

Он резко накренился вправо, и на долю секунды, которая, казалось, тянулась целую вечность, он не мог ничего сделать, кроме как молиться, когда " 109 " заворачивал на бок, крылья почти отвесно скользили мимо урагана.

Теперь Герхард боролся за контроль над своим самолетом, и в этот момент уязвимости он стал жертвой, потому что внезапно его левое крыло было испещрено пулевыми отверстиями, прямо у фюзеляжа, всего в нескольких сантиметрах от его ноги. Он огляделся, чтобы посмотреть, откуда идет огонь, посмотрел в зеркало, ничего не увидел, а потом услышал, как его ведомый Берти Шрумп кричит: "Он позади тебя, Меербах, прямо за тобой!’

Герхард отреагировал точно так же, как и его предыдущая цель, он нажал на джойстик, и когда нос его самолета поднялся, он почувствовал, как еще одна очередь пуль ударила в фюзеляж сзади, прямо за кабиной пилота. Два близких промаха! В третий раз он не промахнется. Герхард поднялся почти вертикально, в обратном направлении от своего предыдущего погружения. Теперь гравитация, которая заставляла его так быстро снижаться, мешала набирать высоту, замедляя самолет так, что он был на грани срыва. За секунду до того, как это могло произойти, Герхард включил руль на полный рыск, развернул его так, чтобы он скатился с вершины набора высоты и пошел обратно тем же путем, что и пришел, снова набирая скорость и, теоретически, возвращая его прямо на преследующий вражеский самолет.

Вот только Харрикейна больше не было. В Пелл-Мелл хаосе массового воздушного боя он сам был вовлечен в 109-й и вынужден был уклониться. По всему небу, пока бомбардировщики продолжали свой монотонный, неизменный путь к цели, истребители разворачивались, пикировали, стреляли, промахивались.

Но некоторые попадали. Внезапно из двигателя одного из "Дорнье" вырвался ослепительный взрыв оранжевого и золотого цветов, и он завалился набок, оставляя за собой шлейф дыма. - Ради Бога, убирайтесь отсюда!- Крикнул Герхард, как будто кто-то мог его услышать. Еще секунду-другую он искал хоть какие-то признаки парашютов, но это было все время, которое он мог потратить, потому что вокруг него была опасность, а также цели.

По радио эскадрильи пронесся торжествующий крик, когда кто-то налетел на Харрикейн, а затем, как будто какой-то небесный судья дал полный свисток, воздушный бой закончился. У них было только определенное количество времени и топлива, которое они могли позволить себе потратить, чтобы вернуться во Францию целыми и невредимыми. Раздался жалобный крик: "Теперь этот ублюдок сможет уйти. Я бы прикончил его, если бы у меня было еще несколько секунд.’

‘И его друг мог прикончить тебя.- Это говорил Рольф. - Ребята-подрывники прорвались, вот что важно. А теперь давайте благополучно доставим их домой.’

***

Гейдрих был прав. В последние месяцы 1940 года Конрад был так занят, что у него не было времени строить планы гибели брата. В середине ноября он был в Варшаве, выступая в роли глаз и ушей своего хозяина, когда были сделаны последние штрихи к гетто, где были заключены в тюрьму четыреста тысяч евреев города.

- Как видите, стены почти закончены, - с гордостью сказал Людвиг Фишер, губернатор Варшавы, когда они с Конрадом ехали по улице Окапова, которая образовывала одну сторону гетто. - Ни один из этих грязных жидов никогда не выберется отсюда. Не раньше, чем мы решим их убрать.’

‘Ну, они не могут оставаться здесь вечно, это уж точно, - согласился Конрад, когда машина свернула налево, на Иерусалим Авеню. ‘Но, по крайней мере, вы тратите на них лишь небольшую часть города. Я насчитал всего двадцать городских кварталов от одного конца стены до другого.’

‘Совершенно верно. Я с гордостью могу сказать, что нам удалось разместить одну треть населения города на одной сороковой его общей площади.’

‘Очень внушительно. Как тебе это удалось?’

‘Это просто вопрос эффективного использования пространства, - объяснил Фишер. ‘В гетто примерно двадцать семь тысяч квартир, так что получается пятнадцать евреев на квартиру, а получается шесть-семь на каждую комнату в каждой квартире. Так что да, они все должны лежать очень близко друг к другу ночью, но они не будут возражать против этого, уверяю вас.’

- Почему нет?’

- Потому что мы не собираемся тратить топливо на отопление евреев зимой. Так что если они будут лежать все вместе, как сардины в банке, то будут согревать друг друга, даже если у них нет угля для костра!’

Конрад от души расхохотался над этим великолепным остроумием. ‘Я обязательно передам ваши слова обергруппенфюреру Гейдриху, он будет очень удивлен. Но, если говорить серьезно, я полагаю, что их число в любом случае уменьшится из-за естественного истощения.’

‘Конечно. Сочетание принудительного труда, минимального пайка и холода быстро вытеснит более слабых представителей населения. Но я слышал, что вы уже работаете над другими способами сделать это.’

- А, к вам приезжал фургон кайзеровской кофейной компании?’

Лицо Фишера просияло, как у ребенка, которому обещают поход в цирк. ‘Нет, но мне очень хочется посмотреть.’

- А следовало бы. Он управляется командой во главе с парнем по имени Ланге. Фургон герметичен и оснащен баллоном с угарным газом, который, как вы, возможно, знаете, не имеет запаха, но смертельно ядовит. Мы тестировали его на слабоумных, заключенных психиатрических лечебниц и так далее в рамках программы эвтаназии. Очень важно избавить население от этих неполноценных индивидуумов, которые используют ресурсы, которые можно было бы лучше использовать в других местах.’

- "Бесполезные едоки", как говорится.’

‘Именно.’

Вопрос о "бесполезных едоках" стал еще большей частью жизни Конрада в новом году, когда Гейдрих был назначен ответственным за планирование СС оккупации России. Вторжение планировалось на весну, и эсэсовцы должны были сыграть жизненно важную роль, следуя по стопам армии и решая необходимую задачу очищения всего населения от евреев и большевиков, а это требовало огромной организационной работы.

“Нельзя просто прийти в Россию и сказать:” Давайте убьем всех коммунистов и израильтян", - говорил Гейдрих. - Это требует планирования. Где мы найдем этих людей? Как мы их убьем? Что мы будем делать с телами? Как мы убедим наших мужчин убивать беззащитных женщин и детей? Это жизненно важная работа. Этому должно быть уделено огромное количество мысли.

Конрад с радостью согласился. Это была захватывающая, захватывающая работа. Быть в начале создания империи было привилегией, дарованной немногим людям. Так что Конрад был в хорошем настроении, принимая свой обычный утренний душ вскоре после пробуждения в пять тридцать, как он всегда делал в эти дни. Намыливая тело, он пел французскую песню, которая, казалось, была повсюду в Берлине той весной. Она называлась "J'Attendrai", или "Я буду ждать", и ее темой было обещание, которое каждая женщина давала своему мужчине, когда он уходил на войну, что она будет ждать день и ночь, ждать вечно, пока он не вернется.

"Тогда тебе конец, если он не вернется",- подумал Конрад и рассмеялся, представив себе, как стареет женщина, а ее муж гниет на каком-нибудь далеком поле битвы. А потом он засмеялся еще громче, потому что ему пришла в голову еще одна блестящая идея. И была абсолютной красавицей.

В Цюрихе Исидор, как обычно, вошел в Кондиторей-Каган, но вместо того, чтобы Яви-Каган поприветствовал его обычным образом, хозяин нервно поманил его к себе. Он перегнулся через стойку и что-то прошептал Исидору. ‘За вашим столом сидит мужчина. Я сказал ему, что это было зарезервировано, но он настоял. - Я пришел повидать господина Соломонса, - сказал он.” Он сейчас там, немец. Я думаю, что он из гестапо или СС. Я чувствую запах этих ублюдков.’

Если Каган сказал, что этот человек из СС, то, скорее всего, он был прав. ‘Теперь ты можешь повернуться и уйти, если хочешь, - добавил он.

Исидор покачал головой. - Нет, я уже достаточно побегал. Меня больше не заставят бежать.’

Не успел он сделать и пяти шагов, как Исидор уже знал, кто его ждет. - Доброе утро, граф фон Меербах, - сказал он, усаживаясь в свое обычное кресло напротив Конрада.

‘Доброе утро, Соломонс, - сказал Конрад. ‘Ты выглядишь очень хорошо. Ты немного прибавил в весе с тех пор, как мы виделись в последний раз. Приятно знать, что ты хорошо питаешься. И это подходит тебе, дает определенное содержание. Кому нужен адвокат, который не может позволить себе приличную еду, а? Мои комплименты твоему портному. Он отлично шьет костюм. Должно быть, это обошлось тебе в кругленькую сумму, а? Ты вернул моему брату его пять тысяч марок? Если нет, то, возможно, ты мог бы заплатить мне. В конце концов, это были мои деньги.’

‘Насколько я понимаю, деньги поступили из фонда Меербаха, - сказал Исидор. ‘Я, как никто другой, знаю условия Траста, так как помогал составлять их, и деньги, которые ваш брат предпочел дать мне, а не одолжить – он был очень настойчив в этом вопросе – пришли к нему как к бенефициару Траста. Следовательно, нет никакого смысла в том, что эти деньги были вашими. Так у меня нет никакого обязательства на любой, чтобы дать его, или любой его части на вас.’

Конрад улыбнулся: "Это мой умный маленький еврей. У таких, как ты, всегда найдутся аргументы, чтобы удержать свои деньги.’

- Ты забываешься. Это не Германия. Здесь ты не имеешь надо мной власти.’

‘О, Неужели ты так думаешь?’

‘Нет, я знаю, что это закон.’

- Существует множество законов, Соломонс. Например, существует также Закон джунглей, в котором слабые подавляются сильными, так что низшие виды вымирают, в то время как сильные процветают и распространяются по все большей и большей территории.’

- Спасибо за лекцию по естественному отбору. А теперь скажи мне, чего ты хочешь, покончи с этим, и тогда мы оба сможем продолжить наш день.’

‘Я хочу, чтобы ты написал два письма: одно моему брату, а другое его английской сучке-любовнице.’

- Мне очень жаль, но я не знаю никого, кто отвечал бы этому описанию, так как же я могу написать им?’

‘Так же, как и всегда, Соломон. Ах, хорошо, я вижу по вашему лицу, что мы немного продвинулись вперед. А вот и твой брат Жид со своим жидовским хлебом и кошерным кофе.’

Каган взъерошился, но Исидор положил руку ему на плечо и сказал: "Не обращайте на него внимания, Герр Каган. Он не стоит таких хлопот.’

‘Как скажете, Герр Соломонс, но он должен считать, что ему повезло, что ты оказался здесь и удержал меня.’

Исидор посмотрел на Конрада: - вы собирались рассказать мне о цели этой встречи ...

‘Все очень просто. Я знаю, что вы управляете чем-то вроде почтового отделения для моего брата и его любовницы, которая англичанка, что означает, что они оба вступают в союз с врагом, за что мой брат может быть отдан под трибунал и расстрелян. Таков закон, между прочим, Соломонс. Осмелюсь предположить, что ее тоже могут казнить как предательницу, если у англичан когда-нибудь появятся основания полагать, что молодая женщина, работающая водителем у генерала – вы, наверное, этого не знали, - писала письма офицеру Люфтваффе.’

‘Что значит - ”что-то вроде почты"?’

‘Я имею в виду, что вы получаете письма из Англии, написанные некоей фрау Пенелопой Миллер, тетей фрейлейн Шафран Кортни, любовницы Герхарда. Эти письма, по-видимому, от старшей женщины Кортни к вам, но на самом деле их содержание было составлено племянницей и предназначено для глаз моего брата. Затем вы копируете ключевые строки полученного вами письма на новый документ, который вручаете от руки отцу Вайсу, когда собираетесь на заседания вашего межконфессионального комитета. Затем он посылает его своему коллеге священнику отцу Бауэру, который передает его моей матери, которая затем включает то, что вы написали в ее письмах к моему брату. Затем весь процесс повторяется в обратном порядке, когда мой брат отвечает фрейлейн Кортни. Конрад вздохнул. ‘Так много людей рискуют своими шеями только для того, чтобы два предателя могли предать свои страны. Зачем кому-то это делать?’

- Потому что они понимают, что это два хороших молодых человека, влюбленных друг в друга, и что любовь - драгоценная вещь, и тем более в мире, полном таких людей, как вы, которые сеют ненависть и смерть, куда бы вы ни пошли.’

‘Я распространю смерть на Цюрих, если ты не сделаешь в точности то, что я скажу. Я прикажу убить тебя, а твою жену и детей переправить через границу в Германию, где они и должны быть, чтобы с ними поступили так же, как с другими евреями. Я прикажу арестовать мою мать и ее священника за измену, а также моего брата. Я позабочусь о том, чтобы англичане узнали, чем занималась фройляйн Кортни, и собрали доказательства, необходимые для ее осуждения. Я сделаю все это, и с радостью, если только ты не сделаешь в точности то, что я скажу.’

Исидор взглянул на Конрада, озадаченно нахмурившись и внимательно изучая его лицо. ‘Что с тобой случилось, Конни?- спросил он. ‘Я помню, когда ты был маленьким мальчиком, я разрешал тебе кататься на моих плечах по саду. Я помню, как ты играл на солнышке с моими младшими братьями и сестрами, с моими двоюродными братьями и сестрами, все вы были счастливы – некоторые христиане, некоторые евреи, но все маленькие немецкие дети. Когда ты стал этим ... этим чудовищным извращением человеческого существа? Я знаю, ты хочешь, чтобы я боялся тебя. Я знаю, что именно это заставляет тебя чувствовать себя сильным. Но я не боюсь тебя. Мне жаль тебя. Ты обречен. Твоя душа покинута. Да смилуется Господь над тем, кем ты стал.’

На мгновение, всего лишь на секунду, Исидору показалось, что он проник сквозь толстые стены, возведенные Конрадом фон Меербахом вокруг страха и боли, которые теперь двигали им. Но затем нацистская маска, которую теперь носил Конрад, вернулась, как опускающаяся решетка, закрывающая ворота замка. - Бога не существует, - сказал он. - Вы, евреи, должны это знать, ибо ни один истинный Бог не допустит, чтобы его избранный народ подвергался такому насилию, как вы. И поверь мне, то, что произошло до сих пор, ничто по сравнению с тем, что должно произойти. Там будут ужасы, которые вы даже не можете себе представить. А теперь вспомни, что случится, если ты посмеешь пренебречь моими требованиями.’

- Какие именно?’

‘Ты напишешь два письма: одно моему брату, другое фройляйн Кортни, точно так же, как если бы передавал от них подлинные послания.’

‘А что в этих письмах написано?’

Тогда Конрад рассказал ему, и Исидор понял, каково было доктору Фаусту заключать сделки с дьяволом.

***

Победа! Наконец, после бесконечных месяцев одних только плохих новостей, британская армия, при значительной помощи своих имперских союзников, столкнулась с врагом в бегах. И как водитель генерала Джамбо Уилсона, Шафран чувствовала себя зрителем с лучшими местами на стадионе.

Все началось с объявления Муссолини войны Англии и Франции 10 июня 1940 года-решения, которое он отложил до тех пор, пока немецкая армия не окажется практически у ворот Парижа и он не будет уверен, что победит. У итальянцев была империя в Африке, включавшая Эфиопию, Сомали и Ливию, которая имела протяженную сухопутную границу с Египтом.

В сентябре итальянцы начали наступление в Египте и продвинулись примерно на пятьдесят миль до порта Сиди-Баррани, прежде чем нехватка припасов, современного оборудования и энтузиазма остановили их. Англичане перегруппировались и в начале декабря начали контрнаступление под кодовым названием Операция "компас". Это был ошеломляющий успех. За два дня они отбили Сиди-Баррани и взяли сорок тысяч итальянских пленных, потеряв всего шестьсот человек.

Джамбо Уилсон пребывал в приподнятом настроении, и Шафран находила своего босса восхитительным собеседником, когда она ехала в салуне "Хамбер" цвета хаки, в котором находились генерал и его ближайшие помощники по всему Каиру, или вверх по прибрежной дороге в сторону Сиди-Баррани и дальше, когда он наносил визиты передовым командным пунктам индийской, австралийской и Британской дивизий, ведущих наступление обратно к ливийской границе.

Итальянский XXIII корпус под командованием генерал-лейтенанта Аннибале "электрическая борода" Бергонцоли - так его называли из-за его могучих серебристых бакенбард, увенчанных пышными усами - окопался в городе Бардия. Они превратили это место в настоящую крепость, окруженную восемнадцати-мильным противотанковым рвом, который был усеян опорными пунктами, вооруженными противотанковыми пушками и пулеметами и расположенными так, что противник не мог атаковать где-либо, не попав под огонь по крайней мере с двух разных точек. Почти сто тридцать танков, готовых в любой момент двинуться туда, где шли ожесточенные бои, поддерживали неприступность Бардии.

Муссолини очень доверял своему генералу. Он писал Бергонцоли, восхваляя его как старого и бесстрашного солдата и заявляя: "Я уверен, что” Электрическая Борода" и его храбрые солдаты будут стоять любой ценой, верные до последнего.’

Бергонцоли заверил Дуче, что ему не нужно сомневаться в исходе сражения: "Мы в Бардии и здесь остаемся.’

У союзников были другие идеи. Британская 7-я танковая дивизия, получившая вскоре легендарное прозвище "Крысы пустыни", развернулась позади Бардии, чтобы отрезать итальянцам путь к отступлению. 3 января 1941 года австралийская 6-я дивизия перешла в наступление на этот опорный пункт. Через два дня, когда наступила ночь, Бардия и еще сорок тысяч итальянцев оказались в руках союзников.

Именно сейчас, когда австралийцы продвигались к порту Тобрук, Джамбо Уилсон решил нанести визит в полевой штаб генерал-майора Ричарда О'Коннора, которому было поручено командовать операцией "компас".

Как и предсказывал Леон за обедом с Джамбо, Гарриет и Шафран почти полтора года назад, война в Африке сильно отличалась от европейской кампании. На Западном фронте во время Первой мировой войны линии фронта, протянувшиеся между мириадами французских городов и деревень, смотрели друг на друга с неподвижной, почти неприступной уверенностью. В пустыне Западной пустыни, где местное население состояло всего лишь из скорпионов, гадюк и густых туч мух, сражение шло с такой головокружительной скоростью, что почти не было линии фронта. В этом море песка боевые действия приобрели некоторые черты морской войны, где половина хитрости заключалась в том, чтобы просто найти своего врага.

Или твои друзей, если уж на то пошло.

Как прошел твой день?- Спросила Гарриет, когда однажды Шафран вернулась с работы.

- Неинтересно, - ответила Саффи. ‘Всего лишь пара поручений в городе и ужасное ожидание между ними.’

‘Бедная девушка. Почему бы мне не приготовить тебе чашечку хорошего чая? Это должно поднять тебе настроение. Да, кстати, из компании пришел мальчик с телеграммой для тебя.’

- Телеграмма? Это неожиданно.’

- Надеюсь, хорошие новости, - сказала Гарриет, передавая Шафран послание.

- Скрестим пальцы, - сказала Саффи, с улыбкой открывая телеграмму.

Затем улыбка исчезла, кровь отхлынула от ее лица, телеграмма выскользнула из пальцев, и она несколько секунд стояла бледная и абсолютно безмолвная, прежде чем разразиться судорожными рыданиями.

Гарриет бросилась к ней и взяла за руку. ‘Пойдем со мной, - мягко сказала она и подвела Шафран к стулу, где та сидела, согнувшись, все еще беспомощно плача.

Гарриет вернулась к брошенной на полу телеграмме. Она задалась вопросом, не было ли неправильно читать ее, но затем рассудила, что если бы она знала, что произошло, ей не пришлось бы делать Шафран еще более несчастной, спрашивая об этом.

НЕМЕЦ СБИТ ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО МЕРТВ СТОП ТАК ТАК ЖАЛЬ ПЕННИ

Ах ты бедная, милая девочка, подумала Гарриет. И потом, ты держала ее очень спокойно. Интересно, почему?

‘Не хочешь ли поговорить о нем?- спросила она. - Никогда не знаешь, может, это поможет.’

Шафран покачала головой. - Я не могу ... я не могу сказать о нем ни слова.’

- О, я уверена, что это неправда.’

- Так и есть! - Настаивала Шафран и с отчаянием посмотрела на Гарриет. - Ты не понимаешь, отец будет в отчаянии, если когда-нибудь узнает о нем.’

- Конечно, нет. Ему было бы ужасно грустно за тебя, но он не рассердился бы только потому, что ты была влюблена. Ты уже достаточно взрослая для таких вещей.’

‘Вот в кого я была влюблена – в его семью, откуда он родом. Пожалуйста, мы можем прекратить говорить об этом? Я ... я не могу сказать больше ни слова. Правда, не могу.

- Я понимаю. Если передумаешь, можешь говорить со мной, когда захочешь. И если ты не передумаешь, что ж, я тоже это понимаю.’

- Спасибо, - сказала Шафран.

Она поцеловала Гарриет и ушла к себе в спальню. В ту ночь она не сомкнула глаз. Она лежала там часами, одержимо прокручивая в голове каждую минуту, проведенную с Герхардом. Вспоминая свой первый взгляд на него, первый запах его тела, первый раз, когда они занимались любовью и она овладела им, внутри себя, делая его своим единственным. Она достала из сумки все письма и перечитывала их снова и снова, хотя уже знала все наизусть. Она поняла, что запас ее воспоминаний был жалко мал. Они так мало времени проводили вместе. У нее отняли столько лет любви. Как же повезло Гарриет! У нее все еще был мужчина. Они могли бы обнимать друг друга, разговаривать друг с другом, делить свою жизнь. У них было будущее. У нее - нет.

Шафран размышляла о пустоте грядущих лет. Возможно, ей удастся найти себе мужа. Он мог быть даже мужчиной, к которому она могла бы испытывать привязанность, дружеское расположение, любовь, которая возникает из дружбы и, возможно, из совместного рождения детей. Но они не будут детьми Герхарда. Она никогда не почувствует ту непосредственную, инстинктивную, животную страсть, которая говорила ей, что он - ее мужчина, превыше всех остальных. И какой смысл в жизни без этого?

Уже рассвело, и вдалеке, за рекой, из городских мечетей доносились призывы к молитве, когда внезапно ее поразила мысль, очень отчетливая, как некое откровение. Она поняла, что теперь ей дарована особая свобода. Если у нее нет будущего, то не имеет значения, что она делает сейчас, в настоящем, ибо любые последствия ее действий не имеют значения: она все равно погибла. Так что она могла делать все, что ей заблагорассудится.

В какую сторону вы хотите, чтобы я поехала, сэр?" - спросила Шафран, когда "Хамбер" приблизился к точке в двадцати милях от ливийской границы, где следы танков, служившие дорогой последние полчаса, расходились в двух направлениях. Она чувствовала напряжение в машине. В пустыне они могли так же легко наткнуться на враждебное подразделение, как и на дружественное, поэтому каждый поворот становился азартной игрой, ставкой в которой были жизнь и смерть.

Постоянный стресс делал мужчин вокруг нее раздражительными и вспыльчивыми. Но на самом деле она предпочитала такую ситуацию нормальной езде. Уровень концентрации был настолько высок, что у нее не осталось ни одной лишней мыслительной способности, чтобы тратить ее на размышления о Герхарде. А если она умрет, ей будет все равно.

Только если я возьму с собой несколько из них.

- Налево, - сказал нетерпеливый молодой штабной офицер, капитан Райт, сидевший на переднем пассажирском сиденье. ‘Я почти уверен, что это налево.’

- Совершенно уверен?- рявкнул Джамбо Уилсон с заднего сиденья машины. ‘Этого недостаточно. Вы должны точно знать дорогу.’

-Ну, сэр, в последнем сообщении, которое я получил, говорилось, что полевой штаб был создан в восьми милях к юго-западу от Бардии, в Вади, - ответил Райт и затем услужливо добавил: - это высохшее русло реки, сэр.’

‘Я знаю, что такое Вади, Райт. Я видел их достаточно.’

‘Совершенно верно, сэр. Итак, карта показывает Вади примерно в двух милях впереди, слева. Как только мы доберемся до Вади и пройдем по нему еще около мили, я уверен, что мы доберемся до штаба О'Коннора.’

- Будем надеяться, что ваше доверие оправдается. Возьмите влево, Мисс Кортни. Едем.’

- Да, сэр, - ответила Шафран.

Через пару минут она снова услышала голос Джамбо. - Ради бога, парень, перестань извиваться, как человек с муравьями в штанах. В чем дело, скажите на милость?’

‘Немного не в себе, сэр, - раздался напряженный голос другого сотрудника в машине, майора Моргана. ‘Я, точнее, нуждаюсь в облегчении.’

Джамбо вздохнул. Голосом скорее родителя, разговаривающего с беспокойным ребенком, чем старшего офицера, обращающегося к другому, он сказал: "Подожди, пока мы не доберемся до этого проклятого Вади и посмотрим, сможешь ли ты найти там место для своих дел. Думаю, лучше разобраться с этим до того, как мы доберемся до О'Коннора.’

***

Мама Миа! Ты же вроде говорил, что ты механик!’

Маттео Фрескобальди, крепкий, пуленепробиваемый сержант из дивизии "черная рубашка", закаленный в боях Гражданской войной в Испании и завоеванием Эфиопии, стоял у открытого капота потрепанного армейского грузовика и не был впечатлен тем, что увидел.

‘Да, сержант!- возмутился замасленный человек, стоявший перед ним и вытиравший испачканные кровью руки о грязную военную форму. ‘Но мы застряли посреди богом забытой пустыни без инструментов, без запасных частей, на дне реки, в которой нет воды.’

Фрескобальди ухмыльнулся ему в щеку и дружески похлопал по щеке. - Очень смешно, - сказал он. ‘Но нас восемь человек, и только пятеро, самое большее, могут поместиться в этом ... - он указал на изящные линии служебного автомобиля Фиат 2800, который он присвоил себе, как раз в тот момент, когда якобы неприступная крепость Бардия разваливалась у него на глазах. ‘Ты будешь одним из тех троих, кого мы оставим позади, если не заставишь этот грузовик работать.’

- Ты не выйдешь из машины. Как еще вы будете перемещать добычу?’

Они ускользнули из города в ночь перед его падением, захватив сейф, в котором хранились деньги, доверенные генералу Бергонзоли для финансирования его кампании. Или, по крайней мере, они думали, что это было то, что содержалось в нем. Они еще не могли открыть его.

‘Вы совершенно правы, - проворчал Фрескобальди. ‘Мне придется перевезти добычу. В таком случае ты починишь грузовик, или я оставлю пятерых. Он взглянул на пулемет "Бреда", который, как обычно, лежал у него на руках, как любимый младенец. - Живой или мертвый, мне все равно.’

И тут они услышали звук мотора – скорее автомобиля, чем танка, – приближающегося к ним. Фрескобальди помчался к вершине невысокого хребта, за которым он прятал своих людей и их машины. Он ухмыльнулся тому, что увидел, и вернулся на свое место.

- Забудь о грузовике, - сказал он. ‘У нас есть другой способ выбраться отсюда.’

Чуть впереди, по одну сторону каменистого, высохшего до костей русла Вади, стояла небольшая кучка высохших серых колючих кустов. Шафран притормозила и спросила: - Может, это подходящее место, сэр? Я имею в виду майора Моргана.’

‘Да, это подойдет. - Останови ее, - ответил Джамбо.

Она привезла машину к остановке. Морган выскочил из машины и бросился к колючим кустам.

- Надеюсь, с ним все в порядке, сэр, - сказала Шафран. ‘Ему лучше остерегаться змей под кустом.’

Капитан Райт едва сдерживал смех, когда началась стрельба. Внезапно стены Вади эхом отозвались на грохот легкого пулемета, пыльная земля вокруг майора Моргана взорвалась от ударов пуль, и майор бросился назад к "Хамберу", сопровождаемый выстрелами. Он был уже в пятнадцати ярдах от машины, когда что-то подхватило его и швырнуло вперед. Он лежал на земле, красное пятно расползалось по спине его рубашки цвета хаки.

- Хватай его, Райт!- крикнул Уилсон. ‘Кортни, разверни этот автомобиль.’

Райт выскочил из машины и побежал, согнувшись пополам к Моргану, притягивая огонь к себе. Когда дверь все еще была открыта, Шафран ударила ногой по полу, и машина рванулась вперед, затем через пару секунд она резко нажала на ручной тормоз, резко повернула руль, и машина развернулась, практически на месте, выбрасывая облако пыли в воздух, которое действовало как временная дымовая завеса, когда она мчалась назад тем же путем, что и пришла.

Итальянцы все еще стреляли, и в багажнике раздался грохот, когда в багажник ударила очередь.

Шафран остановила машину ровно на столько, чтобы Райт успел запихнуть Морган на заднее сиденье, кричащего от боли, и снова тронулась с места.

Позади них стрельба прекратилась, но крики отчаяния Моргана были громче, чем когда-либо, и запах поноса наполнил машину, когда он опорожнял кишечник. Шафран посмотрела в зеркало. Позади нее ничего не было. Она снова обратила все свое внимание на Вади. Он был усеян камнями, скалами и даже несколькими крупными валунами, оставленными отступающими водами реки, которая когда-то текла по нему. На дороге она делала это очень медленно и осторожно, слишком хорошо осознавая опасность повредить машину здесь, в глуши.

Теперь она ехала чуть быстрее. Потом она еще раз взглянула в зеркало и снова ускорила шаг.

‘За нами едет машина! - крикнула она.

Райт повернул зеркало так, чтобы видеть через него. - Похоже на итальянскую штабную машину. Там есть парень, высунувшись из своего окна, держа пистолет. Утка, сэр, утка!’

Пулемет выстрелил снова, но пули прошли мимо, не причинив вреда: шансы попасть в быстро движущуюся машину впереди из окна другой машины, когда они оба ехали по неровной земле, были крайне малы.

Это не помешало Райту вытащить свой служебный револьвер "Энфилд № 2", опустить стекло и сделать три выстрела в итальянцев.

‘Не трать зря патроны, парень! - Крикнул Джамбо.

Они прошли над относительно ровным участком русла реки, но теперь земля снова стала неровной. Шафран обнаружила, что не испугалась выстрела, потому что все ее мысли были заняты поиском наилучшей скорости. Слишком медленно, и их догонят преследователи. Слишком быстро, и они могут врезаться в скалу и стать легкой добычей.

‘Что происходит у нас за спиной?- спросила она.

- Парень с пистолетом размахивает рукой - типичный итальянец. Думаю, он хочет, чтобы его водитель ехал быстрее.’

Шафран немного увеличила скорость, но не до такой степени, чтобы выйти из-под контроля. Пусть другой ведет машину, как идиот. Скоро они увидят, кто выживет дольше всех.

- Они приближаются, сэр!- Крикнул Райт. - Ради Бога, Кортни, ты не можешь ехать быстрее?’

- Оставь девушку в покое, - сказал Джамбо. Он повернулся на пассажирском сиденье, а затем пригнулся, когда пулемет снова выплюнул огонь, и заднее стекло разлетелось вдребезги, когда в него попал снаряд. Шафран почувствовала дождь стеклянных частиц на своей спине, но она была невредима.

‘Думаю, пришло время для подавления огня, - сказал Джамбо, и, поскольку Морган все еще держал руки за ворот рубашки в отчаянной попытке остановить поток крови, генерал повернулся так, что его колено оказалось на пассажирском сиденье, и он оперся на спинку сиденья лицом назад. Они с Райтом выстрелили несколько раз. Пара пуль попала в преследующую машину, но без видимого эффекта, хотя человек с автоматом был вынужден нырнуть обратно в машину.

Итальянцы догоняли "Хамбер" с каждой секундой. Когда расстояние сократилось, Джамбо Уилсон выстрелил в лобовое стекло преследователей.

- Хороший выстрел, сэр! - Крикнул Райт, когда итальянцы свернули в сторону, прежде чем водитель восстановил контроль и взял новый курс, идущий параллельно Хамберу, но немного левее, со стороны пассажира.

‘Теперь у меня есть лучший выстрел, - сказал Райт, потому что новый курс обнажил борт итальянской машины, а заодно и борт "Хамбера". Он тщательно прицелился в человека с автоматом, не обращая внимания на исходящий из него огонь, и нажал на спусковой крючок.

Он щелкнул.

Пистолет был пуст.

- Черт возьми!- Воскликнул Райт. - ‘У вас есть запасные патроны, сэр?- спросил он.

- Нет, - признался Джамбо. ‘Не ожидал, что это понадобится.’

- Я тоже.’

Итальянцы были благословлены удачей. Та сторона Вади, на которую их вытолкнули, была более гладкой. Теперь они быстро приближались. Их капот был на одном уровне с задней частью "Хамбера", а расстояние между бортами двух машин едва достигало пятнадцати футов. Но теперь оказалось, что у человека с автоматом та же проблема, что и у британских солдат. У него кончились патроны. Оглянувшись, Шафран увидела, что он наклонился, очевидно, копошась на полу машины, потому что теперь она могла видеть водителя позади него.

- Не могли бы вы открыть бардачок, сэр?- спросила она.

- Прошу прощения?- Спросил Райт.

- Открой этот чертов бардачок! - Огрызнулась шафран.

- Делай, как она говорит, Райт, - сказал Джамбо, начиная понимать, что она задумала.

- А теперь достань мою сумку и открой ее.’

- Пистолет!- Воскликнул Райт. - Какая удача!’

- Передайте его мне, пожалуйста, сэр. Шафран взглянула на итальянскую машину. Человек все еще не перезарядил свой пулемет, но это могло быть только вопросом времени.

- Сделай это! - Скомандовал Джамбо.

Шафран бросила последний взгляд через ветровое стекло. Впереди был небольшой участок относительно чистой земли.

- Возьмитесь за руль, пожалуйста, сэр. Просто держи его прямо. Не двигай его.’

Райт наклонился, чтобы удержать руль. Шафран положила правую руку ему на плечо, прицелилась через открытое пассажирское окно итальянской машины и быстро выпустила четыре пули подряд.

- Благодарю вас, сэр, - сказала она. ‘Теперь я снова возьму руль.’

Фрескобальди знал, что у него есть еще один магазин. Он бросил их в машину, и все они бросились в погоню за англичанами. Но пока он шарил по коврику для ног, а машина подпрыгивала вверх-вниз, как пружины кровати шлюхи, он не мог найти эту чертову штуку.

Когда раздались четыре выстрела, они были настолько тише, чем стук его "Бреды", что он едва расслышал их за шумом мотора, ветром и грохотом машины о неровную землю. Но тут он увидел, как водитель резко откинулся на сиденье, когда две пули попали ему в голову.

Колесо повернулось, когда мертвец потерял хватку. Машина отклонилась от курса, пробежала на полной скорости еще пятьдесят метров, причем все находившиеся в ней люди кричали в панике, и врезалась в массивный валун, вдвое выше человеческого роста.

Автомобиль загорелся. Фрескобальди изо всех сил толкнул дверь рядом с собой, но рама была прогнута, и дверь не поддавалась, и когда огонь охватил его, Фрескобальди пожалел, что у него нет последнего патрона.

Потому что тогда он мог бы использовать его для себя.

Когда они наконец добрались до штаба генерал-майора О'Коннора, майор Мейсон был уже мертв. Когда его тело вытащили из машины, О'Коннор подошел к гостю и сказал: Вы выглядите так, будто попали в какую-то передрягу.’

- Да, - согласился Уилсон. Он посмотрел в сторону машины. Шафран в изнеможении сидела на земле, обхватив руками столь необходимую ей чашку крепкого сладкого чая. ‘Знаете, это та девчонка, которая вытащила нас оттуда. Она всадила четыре пули в человека, хладнокровная, как огурец, никогда не видел ничего подобного. Скажите мне, Дик, вы полагаете, что технически возможно упоминать гражданскую женщину в депешах?’

- Честно говоря, не уверен. Осмелюсь сказать, что никто даже не рассматривал такую возможность.’

- Почему-то кажется, что это правильно. Если бы она была солдатом и мужчиной, то наверняка получила бы медаль.’

И в британском Верховном комиссариате, и в военном штабе в Каире были люди, чья работа включала в себя подачу секретных донесений в подразделения в Лондоне, которые официально не существовали. Мистер Браун попросил этих оперативников держать его в курсе всех интересных новостей о Шафран Кортни. Ее подвиги в пустыне, безусловно, квалифицировались именно так, и мистер Браун с большим интересом выслушал сообщения о происшествии. Способность Шафран сохранять спокойствие, когда другие были в панике, и ее готовность застрелить врага произвели на него впечатление, но не удивили его. В конце концов, она была известна как хороший стрелок, и любая девушка, которая охотно бросалась вниз по Креста-ран, явно имела склонность к опасности.

Более того, с первой же встречи с ней что-то в Шафран внушило мистеру Брауну, что она может обладать чертой характера, на удивление редкой среди населения в целом способностью убивать другого человека с близкого расстояния, лицом к лицу. В мирное время такая способность не поощрялась. Но когда нация - находилась в состоянии войны, она становилась необходимым товаром.

То, что Шафран могла убивать, когда ее собственная жизнь была в опасности, теперь было доказано.

Но разве можно хладнокровно убивать?

Вот что теперь хотел узнать мистер Браун.

***

Генерал Арчибальд Уэйвелл, британский главнокомандующий на Ближнем Востоке, полностью контролировал каждого британского, Имперского и Союзного солдата, моряка и летчика в Северной Африке, Восточном Средиземноморье и на Ближнем Востоке, включая Палестину, Ирак и Иран. В феврале 1941 года в сферу его влияния попала еще одна страна, и он вызвал Джамбо Уилсона в свой офис в Каире, чтобы обсудить этот вопрос.

Уэйвелл не был маленьким человеком. У него была сильная квадратная челюсть и, хотя волосы были седыми, брови и усы все еще оставались темными. Он потерял левый глаз, сражаясь при Ипре в первую войну, но правый все еще был достаточно острым. Короче говоря, он был настолько внушителен, насколько позволял его ранг, но все же казался карликом по сравнению с ростом и весом Джамбо Уилсона.

Уэйвелл был боссом Уилсона. С другой стороны, Уилсон был на два года старше его. Что еще более важно, оба они были очень старшими офицерами, и поэтому, когда они встречались наедине, они отбрасывали формальности ранга в сторону и разговаривали как старые друзья.

- У меня есть для тебя работа, Джамбо, - начал Уэйвелл. - Думаю, что это будет повышение, генерал, если ты правильно разыграешь свои карты.’

‘Звучит, конечно, интересно. Какой счет?’

- Как ты знаешь, греки проделали огромную работу против итальянцев в Албании, дав им чертовски кровавый нос. Теперь Муссолини отправился блеять к своему старшему брату в Берлин, прося Гитлера о помощи, и, похоже, он собирается сделать это. Греки убеждены, что весной начнется немецкое вторжение, и обратились за помощью к нам.’

- Надеюсь, мы уже сказали, что нам очень жаль, но сейчас мы очень заняты. Так что ничего не поделаешь, но мы желаем вам самой лучшей британской удачи.’

Уэйвелл поморщился от того, что собирался сказать. ‘Не совсем. Было принято мнение, что Греция теперь является нашим единственным союзником, оставшимся в Европе, поэтому мы не можем просто стоять и смотреть, как они падают под сапогом. Итак, мы посылаем первую танковую бригаду, первую новозеландскую дивизию, шестую и седьмую австралийские дивизии и польскую бригаду в Грецию, и я хочу, чтобы ты руководил всем этим шоу там.’

Уилсон промолчал.

‘Похоже, ты не слишком воодушевлен, - заметил его главнокомандующий.

- Ну, я очень благодарен тебе за эту работу, Арчи. Ценю, что ты доверяешь мне и так далее.’

‘Ты это заслужил.’

- Но, ради всего святого ... посылать столько наших лучших частей в Грецию, подрывать наши силы здесь - это просто безумие. Конечно, эти дураки в Уайтхолле могут это видеть.’

Уэйвелл вздохнул. - Боюсь, проблема скорее в дураках с Даунинг-стрит. Уинстон решил открыть Балканский фронт, и он видит Грецию как место для этого. Дело не только в том, чтобы удержать Грецию подальше от немецких рук. Он также вбил себе в голову, что мы можем использовать авиабазы в Греции, чтобы бомбить румынские нефтяные месторождения и отрезать лучший источник топлива для Германии.’

- Балканский Фронт?- Недоверчиво повторил Уилсон. - Боже всемогущий, ты думаешь, он усвоил бы урок в Галлиполи? Кто-то должен вразумить его, иначе у нас будет еще одна такая же катастрофа.’

‘Я с тобой не спорю, но премьер-министр должен иметь то, что ему нужно.’

Бывают случаи, когда человек продолжает отстаивать свою точку зрения, даже когда он знает, что его усилия тщетны, просто потому, что он не может полностью поверить, что кто-то может быть настолько глуп, чтобы игнорировать его. Генерал-майор Уилсон был теперь таким человеком. ‘Но ведь очевидно, что здесь, в пустыне, у нас полно дел, особенно теперь, когда немцы присоединились к тусовке. Перед нами уже не просто кучка итальянцев. Роммель чертовски хороший генерал - он доказал это с 7-й танковой армией во Франции. Более того, его войска сильны, закалены в боях и, прежде всего, привыкли побеждать. Но они не непобедимы. Нет, если мы ударим по нему всем, что у нас есть. Во-первых, ему придется чертовски долго обеспечивать свою армию продовольствием. Каждый галлон горючего для его баков, каждую каплю воды, каждую пулю придется перевозить на грузовике за сотни миль по прибрежной дороге. Мы можем победить его, Арчи, ты же знаешь, что можем, но только если у нас будет достаточно людей и оборудования для этой работы.’

Уэйвелл понимал, что посылает Уилсона на дурацкую миссию. Он также знал, что, послав его, его собственные шансы победить Роммеля значительно уменьшатся. И оба они понимали, что теперь, скорее всего, будут нести ответственность за поражения в кампаниях, которые не могли быть выиграны. Но в то же время Уэйвелл должен был подчиняться собственным приказам, а это означало отправить Уилсона в Грецию.

‘Согласен с тобой, Джамбо, Честное слово, - сказал Уэйвелл. ‘Здесь, в пустыне, у нас есть потрясающий шанс заставить немцев собраться и показать, что мы действительно можем выйти против них в поле и победить. Но Уинстон решил, что Греция - это новый приоритет. Он как ребенок в игрушечном магазине ... " Я хочу этого! - Нет, я хочу именно этого!” И он должен добиться своего, нравится нам это или нет.’

‘Так какой у нас план?’

- Через каждые три дня, начиная с первой недели марта, из Алекса в Пирей будут отправляться военные конвои. Флот, конечно же, обеспечит эскорт. Тем временем Джон Д'Альбьяк возглавляет военно-воздушные силы. Как только его парни окажутся в южной Греции, они смогут обеспечить прикрытие с воздуха, если понадобится.’

Уилсон задумчиво нахмурился. ‘Это меньше чем через месяц. Мне нужно быть на земле со своим штабом к тому времени, когда первые люди покинут свои боевые корабли.’

- Согласен.’

‘Тогда мне лучше начать.’

- Хороший человек, - сказал Уэйвелл. - И Джамбо ...

- Да?’

‘Не беспокойтесь. Что бы там ни случилось, я сделаю все, чтобы это не было направлено против тебя.’

***

Несколько истребителей Люфтваффе были отозваны со своих баз на побережье Ла-Манша в новом 1941 году и отправлены в Польшу для начала интенсивной подготовки. Им никогда не говорили точно, для чего они готовятся, но по огромному скоплению войск сразу за самой восточной границей Рейха, армии и авиации было совершенно очевидно, что вторжение в Россию уже на подходе. Но затем, когда казалось, что они в любой момент могут получить приказ, который отправит их в бой против Иванов, их внезапно послали в другом направлении.

‘Это строго между нами, но я слышал, что мы отправляемся на прогулку на Балканы и в Грецию, - сказал Дитер Рольф Герхарду однажды вечером в офицерской столовой. - Похоже, наши итальянские друзья попали в беду, и мы должны вытащить их оттуда.’

‘А это не задержит, э-э ... другой большой толчок?- Спросил Герхард - в целях безопасности лучше было не произносить слово "Россия".

‘Вполне возможно. Но это не наша проблема, не так ли? Мы будем летать над Парфеноном через месяц или два.’

- Интересно, сможем ли мы немного отдохнуть на греческих островах? Это было бы здорово.’

- Я скажу ... Да, кстати, у меня для тебя письмо из дома.’

Герхард взял ее. Он подождал до конца ужина, едва сдерживая улыбку при мысли о том, какую радость испытает, прочитав письмо Саффи. Затем он помчался обратно в спальню, захлопнул за собой дверь, разорвал конверт и через десять секунд рухнул на кровать.

Он не знал, сколько времени провел, сидя на краю матраса, обхватив голову руками и беспомощно всхлипывая. В какой-то момент он услышал, как открылась дверь, в комнату вошли, и через пару шагов Шрумпп сказал: - Извини, старик, не хотел тебя беспокоить." В какой-то момент ночью он заснул и видел ужасные сны, в которых появлялась Шафран, но он никогда не мог увидеть ее лица или приблизиться к ней, как бы ни старался.

На следующее утро Герхард вошел в столовую. Он не мог заставить себя позавтракать, но ему очень нужен был кофе, чтобы вернуть мозги к жизни. Он ничего не сказал, и никто ничего не сказал ему. Все они привыкли к постоянному присутствию смерти. Несмотря на все триумфы Люфтваффе, эскадрилья потеряла почти половину своего первоначального состава пилотов за последние полтора года войны, и многие из тех, кто выжил, потеряли братьев и друзей, служивших в других частях вермахта, или членов семьи, погибших в воздушных налетах и несчастных случаях на родине.

Лучше было не зацикливаться на этих вещах. Лучше всего позволить человеку смириться со своей потерей, а потом вести себя как обычно. Когда война закончится, у него будет достаточно времени для траура. Поэтому Герхард не сказал ни слова. Но его сердце было разбито,а душа изранена.

Шафран была его любовью, его надеждой, его искуплением. Без нее все это исчезло. А без них, что вообще от него осталось?

***

Вильсон усердно работал, планируя, осуществляя и контролируя передвижение более чем трех полных дивизий войск, с перспективой того, что их будет еще больше, если бои станут такими серьезными, как ожидалось. Шафран обнаружила, что летит в Александрию и обратно, пока ее босс и его старшие офицеры штаба встречались со своими морскими коллегами. В промежутках между этими поездками были бесконечные визиты во все подразделения, которые будут задействованы в операции "блеск", как называлась экспедиция в Грецию, новые встречи с Уэйвеллом и новые поездки в Александрию.

Сам Уилсон должен был вылететь из Каира в Афины в последние дни февраля. Меньше чем за неделю до его запланированного отъезда, Шафран все еще не знала, будет ли она сопровождать его. Наконец она набралась храбрости и спросила.

‘Я и сам об этом думал, - сказал Уилсон. - Не стану отрицать, что ты можешь пригодиться. Я всегда могу попросить кого-нибудь подвезти меня, но ты же знаешь мои привычки: что говорить, когда молчать, и все такое. Не хочу тренировать кого-то еще. Так что мой вывод - Да, ты приедешь. Но я и близко не подпущу тебя к месту сражения.’

- Но, сэр ...

- Никаких “но, сэр", юная леди. Это будет тяжелое, кровавое сражение, а линия фронта - не место для женщины, даже если она умеет метко стрелять. Как только шар взлетит,я отправлю тебя в Афины. Там ты сможешь стать полезной. А если дела пойдут плохо и немец поставит нас в тупик, я хочу, чтобы ты первым же доступным самолетом или кораблем вернулась к Алексу.’

- Да, сэр, - неохотно согласилась Шафран.

‘Это приказ.’

- Да, сэр.’

***

Шла война, нужно было защищать империю и поддерживать миф о непобедимости Британии, поэтому англоязычные газеты всегда делали все возможное, чтобы найти наиболее позитивную интерпретацию любых плохих новостей с фронта. Но даже так, Леон видел, что греческая кампания идет плохо, и его страхи были усилены тысячекратно сознанием того, что шафран была там, несомненно, в опасной близости от сражения и в опасности захвата, ранения или даже – хотя он сделал сознательное усилие, чтобы не думать об этой возможности – смерти. Однажды поздно вечером, всего через неделю после того, как первые немецкие войска пересекли греческую границу, Леона вызвали в штаб генерала Уэйвелла в Каире. Будучи одним из ведущих английских бизнесменов в Египте, чьи интересы пересекались с интересами Уэйвелла, Леон пару раз пересекался с ним на светских раутах, но они никогда не имели профессиональных отношений друг с другом. Но вот в половине одиннадцатого позвонил один из офицеров Генерального штаба, чтобы сообщить Леону, что за ним едет машина, вежливо, но очень твердо объяснив, что это приказ, а не приглашение, и добавил: "Было бы очень полезно, если бы вы знали, где в данный момент находятся все ваши корабли, поэтому, если вам нужно позвонить кому-нибудь, чтобы узнать, я советую вам сделать это немедленно.’

Леону не нужно было спрашивать. Он регулярно проводил утренние и вечерние совещания, чтобы выяснить местонахождение флота "Кортни Трейдинг", состоявшего из шести нефтяных танкеров и дюжины торговых судов различных размеров. До сих пор они не потеряли ни одного судна, в отличие от судов на Североатлантическом рейде, каждое движение которых отслеживалось волчьими стаями немецких подводных лодок. Ради людей, которые управляли его кораблями, не говоря уже о состоянии банковского счета его компании, Леон намеревался сохранить его таким, если это возможно.

Уэйвелл иногда предпочитал надевать гражданскую одежду, когда работал допоздна, и поэтому в этот холодный апрельский вечер Леон застал К-в-К сидящим за столом в клетчатом пиджаке и бордовом шелковом шарфе в белую крапинку, аккуратно заправленном в темно-синий шерстяной джемпер. Стол был завален бумагами, но все же в рядах ручек и карандашей, аккуратно выстроенных в ряд справа от Уэйвелла, а также в промокашках, пепельницах и стеклянных пресс-папье, расставленных так же аккуратно, как дивизионы на боевом плане, виднелись следы аккуратного, упорядоченного мышления.

- Ах, Кортни, как хорошо, что вы пришли так быстро, - сказал Уэйвелл, снимая черепаховые очки для чтения и вставая, чтобы поприветствовать гостя.

Они пожали друг другу руки, и Уэйвелл жестом предложил Леону сесть на стул с кожаной спинкой, стоявший напротив стола.

- Уже поздно, и я уверен, что ты предпочел бы быть дома в постели, так что я сразу перейду к делу. То, что я собираюсь обсудить с вами, является делом чрезвычайной важности и абсолютно секретным. Я надеюсь, что могу рассчитывать на ваше уважение.’

‘Абсолютно.’

‘Хороший человек. А теперь, осмелюсь заметить, вы следили за событиями в Греции.’

‘Да. Читая между строк газетные сообщения, создается впечатление, что дела идут не очень хорошо.’

‘Это очень мягко сказано, Кортни. Между нами говоря, ситуация катастрофическая. Греки держали большую часть своей армии в Албании, на северо-западе, сражаясь с итальянцами, а остальные-на северо-востоке, на болгарской границе. Фельдмаршал Лист послал немецкую 12-ю армию в атаку прямо между ними, разбив весь фронт на куски в течение нескольких часов, типичный блицкриг. Теперь половина их сил повернула на запад, чтобы заманить греков в ловушку на албанском фронте. Другая половина повернула на юго-восток, отрезав греков на болгарском фронте, и помчалась к морю в Фессалонику. Мы умоляли греков организовать организованное отступление из Албании, прежде чем они будут полностью отрезаны, но они просто отказались отдать итальянцам хотя бы один дюйм этой территории. Так что теперь их атакует пара отборных дивизий СС, и они должны будут сдаться в течение нескольких дней, возможно даже часов.’

‘А как же наши парни?- Спросил Леон. - Признаюсь, у меня есть личный интерес. Моя дочь Шафран - водитель генерала Уилсона.’

- Хм ... тебе будет нелегко. Мой мальчик - младший офицер в Черной Страже. Один беспокоится, ничего не может поделать. Я уверен, что Джамбо сделает все возможное, чтобы вытащить ее целой и невредимой, но должен вам сказать, что это выглядит не очень хорошо. Мы отступаем настолько организованно, насколько это возможно, но нам приходится оставлять склады снабжения – пайки, бензин, даже боеприпасы – и теперь немец использует нашу технику, чтобы снабжать войска, атакующие нас.’

‘Сможем ли мы вывезти наших ребят из страны? Похоже, мы на пути к очередному Дюнкерку.’

‘Именно так. Я боюсь, что это сходство распространится на все танки и артиллерийские орудия, брошенные на обочине дороги, когда мы бежим к морю. Вы знаете, мы даже не закончили укладывать наших ребят на землю, когда началось немецкое наступление. Некоторые подразделения сходят со своих кораблей и снова садятся на корабли еще до того, как начался отлив, потому что нет никакого смысла пытаться вытащить их на фронт.’

‘Сколько у нас времени?’

- Самое большее пару недель. Возможно, к первой неделе мая мы все еще будем сражаться, но к тому времени все может закончиться. Вот почему мне нужно, чтобы вы помогли мне как можно скорее.’

- Конечно, генерал, что я могу сделать?’

Уэйвелл достал сигарету из серебряной коробочки на столе и предложил ее Леону, который отказался. Он зажег сигарету и несколько секунд курил, собираясь с мыслями.

- Один из менее, э-э, широко освещаемых вопросов, поднятых завоевательными актами Герра Гитлера, касается золотых запасов стран, которые он захватывает. Откровенно говоря, ни нам, ни правительствам соответствующих стран не удалось уберечь это золото от рук нацистов. Мы не хотим повторять ту же ошибку с Грецией. Наша цель состоит в том, чтобы вывезти его из страны, через Средиземное море, через Суэцкий канал и вниз в Южную Африку, прежде чем немцы даже узнают, что он исчез.’

‘Вам будет трудно это сделать, если немцы будут двигаться так быстро, как вы предлагаете.’

‘Согласен. Шансы завершить все путешествие до того, как они доберутся до Афин, очень малы. Но если бы мы могли хотя бы переправить его через канал, я был бы очень уверен, что доберусь до Дурбана, а оттуда поездом доберусь до Йоханнесбурга.’

‘И вы хотите, чтобы я снабдил корабль, который его доставит.’

‘Точно.’

‘Могу я спросить, почему вы поручаете эту работу не военному кораблю, а не торговому судну?’

- Мы отчаянно растянуты, Кортни, я уверен, что мне не нужно говорить вам об этом. Я просто не могу выделить ни одного эсминца или даже фрегата для выполнения миссии, которая увела бы его за тысячи миль от фронта. Но так же важно, что я хочу сделать это на QT. Немцы делают все возможное, чтобы следить за всеми нашими военными кораблями, точно так же, как мы стараемся следить за их кораблями. С другой стороны, один торговец - это гораздо менее заметное предложение.’

- Понимаю. И насколько велик будет этот груз?’

Уэйвелл в последний раз затянулся сигаретой, затушил ее и сказал: - "Я полагаю, что греческие запасы весят где-то около ста тридцати тонн. Тонна золота в настоящее время стоит около четырехсот тысяч фунтов стерлингов, что делает стоимость запасов более чем на пятьдесят миллионов фунтов стерлингов.’

Леон издал долгий тихий свист. - Это позволило бы купить Гитлеру много новых танков.’

‘Около пяти тысяч, а также все запасные части, - ответил Уэйвелл.

‘Я так понимаю, что если вы не можете выделить эсминец для перевозки золота, то уж точно не будете выделять эсминец для сопровождения корабля, который это делает.’

‘Даже если бы я мог, то не стал бы этого делать. ’

‘В таком случае я настаиваю на том, чтобы мои люди имели возможность защищаться. В частности, им понадобятся зенитные орудия.’

- Опять же, я бы сказал, что чем меньше человек делает, чтобы привлечь к себе внимание, тем лучше. У нас нет времени устанавливать пушки Бофорса, не говоря уже о том, чтобы обучать ваших парней пользоваться ими.’

- Позвольте мне быть откровенным, генерал. Я готов послать один из своих кораблей, чтобы забрать это золото. Я даже дам тебе самое лучшее, что у меня есть. Она - звезда Хартума, названная так потому, что мой покойный отец доставлял припасы в Хартум, когда генерал Гордон был там в осаде, еще в 85-м. Мне кажется, что сейчас она должна выполнить эту работу, и она хорошо подходит для этого, потому что ей всего два года, она построена по моим спецификациям на верфи "Суон Хантер" в Тайнсайде и работает на паротурбинном двигателе "Парсонс Марин", производящем десять тысяч судовых лошадиных сил. Она может добраться из Афин до Алекса со скоростью двадцать узлов, и это позволяет учесть весь балласт, который ей придется нести.’

- Зачем таскать с собой лишний вес?- Спросил Уэйвелл. - Вы, конечно, хотите, чтобы она была как можно легче?’

‘Нет, если, как ты говоришь, все дело в том, чтобы быть незаметным. Если у "Звезды" всего сто с лишним тонн золота в трюмах, она будет плыть очень высоко в воде, и любой шпион, ошивающийся на берегу, задастся вопросом, почему корабль покидает Грецию без ничего на борту, когда у нас так много снаряжения и так много людей, которые нуждаются в спасении.’

- Вполне справедливо. Когда ты сможешь уехать?’

- Одну минуту. У меня есть два условия. Во-первых, я не посылаю своих людей навстречу опасности, не имея хотя бы каких-то средств защиты. Быть может, им и не по силам управлять Бофорсом, но у них нет причин не стрелять из пулемета. Военно-морской флот устанавливает точки Виккерса в группах по четыре в качестве противовоздушной обороны малой дальности. Если позволите, я возьму шесть таких установок.’

‘Что ж, мне нужно переговорить с Адмиралом Каннингемом и посмотреть ...

- Единственные слова, которые ты можешь сказать Каннингему, это - "Это... Приказ.” Я уверен, что он поймет суть дела.’

‘Простите, мистер Кортни, но я действительно не люблю, когда со мной так разговаривают.’

‘И мне не нравится идея сообщать семьям добрых, храбрых людей, что их сыновья и мужья погибли, потому что у них не было средств защитить себя от нападения. В Афинском сейфе хранится пятьдесят миллионов золотом. Если вы поставите орудия на причал в Алексе завтра к 08.00, то к полуночи "Звезда Хартума" будет уже в пути и через сорок восемь часов прибудет в Пирей. Я предполагаю, что немцы не доберутся туда к тому времени, конечно.’

Уэйвелл, казалось, колебался.

- Пятьдесят миллионов фунтов, - повторил Леон. - Я бы сказал, стоит одолжить несколько Виккерсов.’

‘Очень хорошо, вы будете иметь свое оружие. Итак, вы сказали, что у вас есть два условия. А что такое второе?’

‘Это не условие, а скорее часть информации. Я отправлюсь в Грецию на своем корабле.’

‘В этом действительно нет необходимости. Уже принимаются меры к тому, чтобы золото доставили на пристань и погрузили.’

- К черту ваше золото, генерал. Я еду туда за своей дочерью.’

Уэйвелл посмотрел на него. - Мистер Кортни, я должен самым решительным образом посоветовать вам этого не делать. Вы можете подвергнуть себя и свою дочь очень серьезной опасности.’

‘Я понимаю, генерал. Но моя дочь уже в опасности, и я чувствовал бы себя намного счастливее, если бы мог внести свою лепту, чтобы вытащить ее из этого.’

‘Не исключено, знаете ли, что вы делаете ее положение скорее хуже, чем лучше. Я вполне понимаю желание отца помочь своему ребенку, особенно ребенку женского пола. Но вы должны спросить себя, почему вы это делаете. Это действительно ради нее или ради себя?’

- Вы официально советуете мне не ехать?’

‘Да, мистер Кортни, это так.’

‘Что ж, я принимаю этот совет к сведению, но должен сказать, что отвергаю его.’

Уэйвелл пожал плечами, и на какое-то мгновение Леон уловил признаки глубокого умственного истощения, накопившееся бремя стольких ситуаций жизни и смерти, выполненных в таких стрессовых обстоятельствах, которые сопровождали его уровень командования.

‘Ну что ж, я сделал все, что мог, чтобы помочь вам. Теперь вы должны пойти и внести свою лепту, чтобы спасти свою девочку.’

***

Мне очень жаль, Леон, но ты не можешь получить Звезду, - запротестовал Фрэнсис Кортни. Он посмотрел на других мужчин, сидевших за столом в "Морнинг Шиппинг ревью", ища поддержки. - Она будет полностью нагружена тончайшим египетским хлопком и отправится в Бомбей, где из него сделают постельное белье для магараджи.’

- Хорошо, тогда мне не придется беспокоиться о балласте. Анвар ... - Леон посмотрел на управляющего кораблем "Кортни Трейдинг". - Пожалуйста, скажите ребятам в доке, чтобы освободили трюм номер два, только перед машинным отделением. И соберите всех техников, сварщиков и слесарей, которые есть у нас на корабле. В любую минуту может появиться колонна грузовиков, нагруженных пулеметами, любезно предоставленными Королевским флотом,и нам нужно их разместить. Я подъеду к Алексу, как только эта встреча закончится, и буду руководить работой, когда приеду туда.’

- Да, Мистер Леон.’

‘Хороший человек. Я скажу вам, где я хочу, чтобы они были установлены до того, как я уйду отсюда, чтобы они могли сразу же приступить к работе».

Фрэнсис не сдавался. ‘Это возмутительно! Мы не можем вооружать наши корабли, как шайка пиратов.’

- Поскольку именно так наши предки в первую очередь сколотили свое состояние, я действительно не вижу в этом проблемы. Я договорился с генералом Уэйвеллом послать "Звезду" в Грецию. Я продолжу обсуждение этого вопроса с вами наедине, но пока скажу только, что я удовлетворен тем, что мы окажем достаточную помощь военным усилиям, чтобы оправдать связанный с этим риск.’

- Это практически новый корабль, и вы знаете так же хорошо, как и я, что если он будет поврежден или потоплен, компенсация, которую мы получим, даже близко не покроет расходы на его замену.’

- Я прекрасно это понимаю, Фрэнк.’

‘Ну, тогда это грубая безответственность, и я должен протестовать как акционер и директор компании.’

- Я действительно не думаю, что мы должны обсуждать это публично, Фрэнк. Так что позвольте мне просто сказать это. Если Гитлер выиграет войну, тогда действительно не будет иметь значения, как выглядит наш баланс, не так ли?’

‘Не понимаю, почему бы и нет. Герр Гитлер всегда открыто выражал свое уважение к Британской империи. Я уверен, что он не видит причин разрушать ее экономику или вредить ее коммерческим интересам. Конечно, он хотел бы привести нашу деятельность в соответствие со своей экономической политикой, как это делает любой лидер, но ...

- Это пораженческие разговоры, Фрэнк, и я не потерплю их. Господа, наша встреча подошла к концу. Как председатель и главный акционер, я приказываю "Звезде Хартума" при первой же возможности отплыть в Афины. Эта встреча подошла к концу. Фрэнк, я хотел бы поговорить с тобой. Наедине.’

Леон подождал, пока остальные покинут комнату, взбешенный тем, что дал Фрэнку возможность высказаться: к концу дня слухи об этом распространятся по всей компании, деморализуя большинство рабочих, преданных делу союзников, и поощряя тех немногих, а Леон знал, что должны быть и такие, кто втайне надеется на победу нацистов.

Наконец дверь за последним мужчиной закрылась, и Леон повернулся к брату. - ‘Как ты смеешь? Как вы смеете говорить о своей ужасной пронацистской пропаганде в присутствии других сотрудников? Любой, кто слушал это, мог подумать, что вы хотите, чтобы немцы выиграли эту проклятую войну ... может быть, вы ... ну ... не так ли?’

‘Нет, нет, конечно, нет ... совсем нет, - возмутился Фрэнк. ‘Не секрет, что я разочарован тем, что мы вступили в совершенно ненужный, на мой взгляд, конфликт. Мы позволили себе попасть в ловушку польских попыток спровоцировать Берлин и объявили войну в то время, когда не было никакой угрозы ни британским, ни имперским интересам. На мой взгляд, это была серьезная ошибка, и она заставляет нас тратить людские и материальные ресурсы империи на войну, в то время как они гораздо лучше послужили бы мирной торговле и экономической деятельности. И я не могу понять, почему кто-то считает это мнение непатриотичным.’

‘Я полагаю, вы имеете право на свой взгляд на политику правительства. Свобода выражать противоположные взгляды-это одна из тех вещей, за которые мы боремся. Думаю, в Германии их не так уж много. Но теперь, когда война началась, и мы должны ее выиграть, мы все обязаны сделать все возможное, чтобы помочь военным усилиям, и это включает в себя вас.’

‘Как, во имя всего святого, посылка одного грузового судна в Грецию поможет военным усилиям?’

- Боюсь, я не вправе говорить вам об этом. Я дал слово генералу Уэйвеллу, что не стану обсуждать никаких подробностей путешествия или его миссии.’

‘Вы посылаете наш самый быстрый корабль в страну, которую быстро захватывают ...

‘Нет никаких оснований предполагать это.’

- О, не говори глупостей, Леон. Я умею читать по-арабски, и поверьте мне, арабские газеты не суетятся вокруг плохих новостей, как английские. Немцы снова держат нас в бегах. Так что Уэйвелл хочет, чтобы вы вытащили оттуда что-нибудь или кого-нибудь, прежде чем они двинутся в Афины. Я думаю, что имею право знать, что именно вы кладете на один из наших кораблей.’

- Спроси Уэйвелла, а почему бы и нет? Он может решить, хочет ли он вам рассказать. А я тем временем поеду в Грецию со Звездой, так что ты будешь за главного, пока меня не будет.’

Лицо Фрэнсиса внезапно просветлело.

- Да, я так и думал, что тебе понравится, - сказал Леон. - ‘Но это чисто вопрос повседневного управления. Ни одно важное решение не должно приниматься без моего особого одобрения. И если я услышу, что ты выражаешь хоть малейшее неверие в нашу окончательную победу, клянусь Богом, я вышвырну тебя из здания.’

‘Я проигнорирую эту угрозу и клевету, стоящую за ней. И тебе это тоже не делает чести, Леон.’

Зазвонил телефон, стоявший во главе стола рядом с креслом Леона. Он подошел и поднял ее. Это был Анвар: "Орудия прибыли в порт, Мистер Леон. Мне сказали, что есть шесть грузовиков с оружием и еще два с боеприпасами и монтажным оборудованием. Если вы могли бы сказать мне, где должны быть размещены пушки, я позабочусь о том, чтобы работа началась немедленно. Мне сказали, что флот также предоставил людей для помощи в установке орудий, а также дюжину человек, чтобы стрелять из них. Они настаивают, что это лучше, чем иметь необученных моряков, которые в любом случае должны выполнять свои обязанности.’

Леон видел в этом смысл и оценил щедрость предложения. Уэйвелл, должно быть, ясно дал понять Каннингему, что требуется полное сотрудничество. ‘Очень хорошо, - сказал он, - Я хочу, чтобы все моряки были одеты точно так же, как наши парни. Нельзя, чтобы они выделялись. Что касается расположения орудий, то тут все очень просто. Один комплект должен быть установлен на носу, а другой -на корме. Остальные четверо поднимаются на верхнюю палубу, над мостиком, по одному на каждом углу.’

‘Чтобы они образовали квадрат вокруг трубы?’

‘Именно.’

‘Все будет сделано так, как вы прикажете. А вам, мистер Леон, я желаю счастливого пути.’

- Спасибо, Анвар.’

- Мисс Шафран вернется с вами из Греции?’

- Искренне надеюсь на это.’

- Тогда пусть Бог Всемогущий и Всемилостивый присмотрит за ней в ее путешествии.’

Через час Леон уже был на пути в Александрию. В обеденный перерыв Фрэнсис сообщил секретарше, что его не будет около часа.

- Вы обедаете в клубе, сэр?- спросила она.

‘Что-то в этом роде, но я еще не решил, где именно.’

‘Очень хорошо.’

Но как только он покинул торговую контору Кортни, он не направился ни в один из приятных клубов и ресторанов, которые покровительствовали ведущие члены британской общины в Каире. Вместо этого он отправился в Старый город, в переулки, где было мало белых лиц, направляясь в ресторан, где он мог оставить зашифрованное сообщение для Хасана аль-Банны. Его содержание будет передано в Берлин методами, которые Фрэнсис был более чем счастлив не знать. Он предположил, что передние станции прослушивания Африканского корпуса могут перехватить передачу из Каира, отправленную в определенное время на определенной частоте, а затем передать сообщение в Берлин. Но на самом деле это была не его проблема.

Леон почти сдержал свое слово. "Звезда Хартума" отчалила от Александрийских доков в десять минут первого ночи. Как только капитан Джерри Макалун, крепкий Ольстерец, замаринованный солнцем, солью и алкоголем, увидел корабль в открытой воде и убедился, что соблюдается полное затемнение, он сел рядом с Леоном и младшим лейтенантом флота, отвечающим за артиллеристов. Его звали Джейми Рэндольф, его подбородок выглядел так, словно никогда не нуждался в бритве, и он казался едва достаточно взрослым, чтобы заказать выпивку в пабе, не говоря уже о том, чтобы командовать людьми в бою. Но Леон вспомнил свои первые дни в Королевских африканских стрелковых войсках и понял, что он был не старше, когда командовал своим первым взводом.

- Позволь мне кое-что прояснить, Рэндольф, - проворчал Макалун. ‘Мне не нравится смешивать моряков торгового флота с моряками военного флота. По моему опыту, это приводит к неприятностям. Но я не собираюсь драться на этом корабле. Я ясно выражаюсь?’

‘Совершенно верно, сэр, - ответил Рэндольф, глядя шкиперу прямо в глаза и ничуть не дрогнув.

‘Я знаю, что могу контролировать своих людей. Что я хочу знать, так это то, можешь ли ты контролировать свою?’

‘Я был бы плохим офицером, если бы не мог ... если на борту и есть беспорядок, то не от моих людей. ’

Макалун взглянул на юношу с первыми проблесками уважения.

- Убедись, что это не так, - сказал он.

Когда "Звезда Хартума" рассекала воды Восточного Средиземноморья, направляясь в Пирей, молодая женщина, работавшая в здании близ Бакингемширской деревни Блетчли, примерно в пятидесяти милях к северо – западу от Лондона – здании, само существование которого держалось в такой же строгой тайне, как и Британия, - закончила перевод расшифрованного немецкого сигнала, к которому она была прикреплена. Она отнесла английскую версию текста своему начальнику. Он прочел его и сразу же понял значение этого сигнала, так как был проинструктирован ожидать чего-то подобного и позвонить по номеру в Уайтхолле, если и когда он поступит.

Человек на другом конце провода с интересом выслушал содержание сигнала, прежде чем сказать: Отлично сработано. Затем он повернулся к своему коллеге, гораздо более пожилому человеку, и сказал:’

- Уже? Это очень быстро.’

- Что ж, позвольте мне уточнить. Если быть точным, они знают достаточно, чтобы быть в состоянии решить остальное для себя.’

‘У них есть название корабля?’

‘Да.’

Старик вздохнул. - Тогда мне жаль тех несчастных, что находятся на борту.’

Через год после того, как он и его товарищи последовали за непобедимой армией через Нидерланды и Северную Францию, Герхард фон Меербах обнаружил, что делает то же самое, хотя на этот раз через Югославию и Грецию. Было невероятно, как мало британцы или их союзники, казалось, узнали, насколько они были не готовы к решительным действиям Вермахта. И снова вражеские армии были обойдены с флангов, окружены и вынуждены сдаться или бежать от закрывающейся петли так быстро, как только позволяли ноги и колеса.

***

В воздухе история была такой же. Когда Люфтваффе вступили в бой с Королевскими ВВС в небе над Англией, Герхард впервые почувствовал, что сражается на равных. Но здесь, в Греции, британские летчики оказались в безнадежном меньшинстве и были вынуждены действовать с неподходящих аэродромов без центральной организации, которая сделала их столь эффективными летом 1940 года. Кампания, казалось, только началась, когда она закончилась, и еще одно огромное пространство неба принадлежало "Штукам" и "109-м".

Остальные пилоты ликовали, радуясь своей победе, но Герхарду это не доставляло никакого удовольствия. Они летали каждый день по ясному голубому небу, но без Шафран солнце ушло из его жизни, и мир вокруг него был темен.

- Не унывай, Меербах, - сказал Шрумп, когда они вернулись с очередного успешного задания. ‘У тебя сегодня еще одно убийство. Ты должен расхаживать с важным видом, как член на прогулке, а не хандрить, как несчастная старуха. Что на тебя нашло?’

Герхард изо всех сил постарался улыбнуться. - Ах, это слишком просто. Я предпочитаю, чтобы у меня было больше проблем.’

‘Ну, я предпочитаю сбивать врага с наименьшими трудностями, насколько это возможно.’ Шрумп усмехнулся. ‘Но ведь я всего лишь сын строителя из Франкфурта. Смею предположить, что у вас, Баварских аристократов, другие стандарты, а?’

‘Точно. Герхард поднял голову, посмотрел на Шрумпа сверху вниз и самым благородным тоном сказал: "А теперь беги и принеси мне шнапса, вот хороший человек.’

‘О да, сэр, обязательно, сэр! - Сказал Шрумп, кланяясь и почесываясь.

‘Ну что ж, тогда вперед!’

Герхарду удалось сохранить видимость хорошего настроения, когда Шрумп рассмеялся и направился к бару. Но как только его друг отошел на несколько шагов, он рухнул в потрепанное кресло.

"Ах, Шрумп, какой ты порядочный, невинный, добрый человек", - подумал он. Я не хочу, чтобы враг бросал мне вызов. Я хочу, чтобы они были достаточно хороши, чтобы убить меня.

***

Кортни! - Водитель Кортни!’

Шафран открыла глаза и увидела измученного мужчину в мятом льняном костюме, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки и перекосившимся галстуком, который пытался пробиться сквозь толпу людей в фойе британского посольства. Каждый британец в Греции пытался покинуть страну, и все они, казалось, думали, что маршрут выхода вел через посольство, как будто его измученный персонал мог каким-то образом получить билеты на самолеты, когда никто не летал, или на корабли, когда все гражданские пассажирские суда уже давно уплыли. Они были не единственными, кто надеялся на чудо. Среди них были евреи, Некоторые из которых уже однажды были вынуждены бежать из других завоеванных стран; художники, писатели и интеллектуалы, которые знали, что они будут отмечены нацистами; граждане других империй, которые искали помощи у метрополии в час нужды. Все собрались в посольстве. И не было никакой помощи, которую можно было бы оказать кому-либо из них вообще.

То, что немцы одержали победу, никого не удивило. С того момента, как пять лет назад Гитлер впервые направил свои войска в Рейнскую область, он ни разу не сталкивался с противником, которого не смог бы победить. Но даже сейчас скорость и неумолимость блицкрига застали людей врасплох. Всего восемнадцать дней прошло с тех пор, как первый немецкий солдат пересек греческую границу, и теперь война почти закончилась. Грузовики, заполненные измученными, грязными, деморализованными союзными войсками, многие из которых были окровавлены или забинтованы, направлялись в Порто-Рафти, в пятнадцати милях к востоку от Афин, направляясь к кораблям флота, ожидавшим их возвращения в Александрию. Люди говорили, что им пришлось уехать оттуда, потому что главный порт города Пирей был почти полностью обездвижен немецкими бомбардировками.

Сколько времени пройдет, прежде чем немцы пройдут маршем по улицам Афин? Не больше чем день, самое большее - два. Шафран было дано указание выйти, и Уилсон повторил это, когда он нанёс Афинам летный визит, чтобы посоветоваться с королем Греции и признать, что его страна потеряна. Некоторые дипломаты уверяли ее, что лучший выход - уехать с ними под прикрытием дипломатического иммунитета после прихода немцев. "Оденьтесь в штатское, и мы скажем, что вы одна из секретарш", - сказал ей молодой дипломат. - Даже нацисты не могут тронуть никого, кто работает на посольство.’

Шафран решила положиться на это и не беспокоиться даже о том, чтобы попытаться найти другой выход, потому что другого выхода не было. И даже если бы они были, у нее не было времени, чтобы найти их. Она работала на полную катушку, возила дипломатов и других достойных британцев по всему городу или просто помогала справляться с хаосом в посольстве, готовила бесконечные чашки чая для всех людей, толпившихся в залах, коридорах и даже снаружи в саду.

- Водитель Кортни!- снова позвал человек в льняном костюме.

Шафран вытерла усталые глаза, поднялась на ноги и крикнула: "Да, сэр", помахав рукой.

Мужчина увидел ее и протиснулся к ней сквозь толпу. - Вот ты где! - сказал он. - У меня есть для тебя еще одна поездка на такси. Снова в Банк Греции, как обычно, два пассажира. Осмелюсь сказать, что ваш старый Хамбер уже может сам туда доехать!’

‘Думаю, что может, - согласилась она, потому что в последние несколько дней она действительно регулярно посещала новое центральное здание на Панепистимиу-стрит и выходила из него, всегда с одними и теми же двумя мужчинами. Один из них, худощавый, лысеющий, усатый парень по фамилии Уоткинс, сказал своим суетливым голоском, что он чиновник Банка Англии, хотя Шафран трудно было представить, что он делает в Афинах. Другой был гораздо более жестким, гладким, опасным и явно (по крайней мере, в его собственных глазах) более соблазнительным персонажем по имени Джон Свифт, который сказал, что он второй секретарь посольства.

‘Уоткинс не говорит по-гречески, - объяснил Свифт, когда они впервые приехали сюда. ‘Для него это все греческое, что ли?’

‘Вообще-то я немного владею древнегреческим, - возразил Уоткинс, - хотя, к сожалению, в нынешнем веке от этого мало проку.’

- Итак, я здесь, чтобы быть его связным с его противоположными номерами в банке Греции, убедиться, что у каждого есть правильный конец палки.’

‘Понятно, - сказала Шафран, у которой сложилось впечатление, что Свифт ведет себя скорее как военный, чем как дипломат. Он мог быть переводчиком Уоткинса, подумала она. Держу пари, он еще и телохранитель. Но с какой стати такому кроткому маленькому человеку нужен телохранитель? Кто вообще захочет причинить ему боль?

Она перекинула через плечо свою неизменную сумку с жизненно важным содержимым - бумажником, пистолетом и письмами от Герхарда, пошла за "Хамбером" и стояла рядом с ним на тротуаре перед посольством, когда появились двое ее пассажиров. Они казались более чем обычно озабоченными и молча забрались на заднее сиденье машины. Она закрыла за ними пассажирскую дверь и уехала. По мере того как немцы все ближе подходили к городу, греки, казалось, исчезли из виду. Почти все отступили в свои дома, ожидая вместе со своими семьями того момента, когда первые завоеватели появятся на улицах их столицы. Хотя бензина для военных машин было предостаточно, поскольку экспедиционные силы союзников сопровождали огромные запасы горючего, продовольствия и боеприпасов, в преддверии продолжительной кампании, гражданские гаражи давно высохли, так что путь к берегу стал очень быстрым, особенно в это время вечера, так как было уже за семь и солнце начинало садиться.

Но на этот раз все было по-другому. Она миновала два грузовика, затем третий и четвертый, ехавшие в том же направлении, что и она. Трое были военными, один грек и двое англичан. Четвертая была гражданской, на боку которой греческим шрифтом было написано название фирмы, которой она принадлежала. Но все четверо были большими машинами, способными перевозить тяжелые грузы, и они двигались в том же направлении, что и она, мимо национальных садов, срезая угол площади Синтагма, а затем направляясь вниз по самой улице Панепистимиу. На обочине дороги, возле здания Национальной библиотеки, стояла британская броневая машина с пулеметом на башне, а сразу за ней два армейских грузовика, окруженные солдатами, которые курили, болтали и делали то, что, как давно поняла Шафран, делают все солдаты большую часть времени: ждали, когда что-то произойдет.

Но к этому времени грузовики, которые ехали рядом с ней, замедлили ход, когда военные полицейские остановили их и направили к обочине дороги, каждый из которых занял свою очередь в линии, которая начиналась сразу за Национальной библиотекой, пробегала около сотни ярдов вверх по дороге и возвращалась вниз по другой стороне к самому входу в банк. По пути все больше полицейских сидело верхом на мотоциклах возле припаркованных грузовиков.

Теперь самой Шафран было приказано остановиться. Она опустила стекло, когда к ней подошел полицейский в британской форме и попросил показать документы. - Она протянула их мне и добавила: - Я отвезу этих двух джентльменов в банк. Их ожидают.’

Свифт вылез из машины, подошел к полицейскому и отвел его в сторону. Что бы он ни сказал, это, должно быть, сработало, потому что меньше чем через минуту он вернулся к машине и сказал: Вы можете ехать дальше.’

Конечно же, полицейский махал им рукой. Шафран проследовала за вереницей грузовиков, сделала разворот в верхней части дороги и вернулась на другую сторону, припарковавшись прямо перед другой бронированной машиной, которая сама стояла перед первым грузовиком в очереди.

- Подожди нас здесь. Это не займет много времени, - сказал Свифт, когда они с Уоткинсом вышли из машины. Шафран пришло в голову, что Свифт всегда говорил за них обоих, и она решила, что это не так, потому что Уоткинс был от природы застенчив и замкнут. Это было потому, что Свифт был главным человеком.

Если только погода не была дождливой, Шафран уже давно приобрела привычку ждать снаружи своей машины, а не внутри. В жаркий Афинский день лучи полуденного солнца на открытом воздухе казались менее жестокими, чем жаркое в моторизованной консервной банке. Поэтому она вышла на тротуар и огляделась.

Вход в банк напоминал современный взгляд на древнегреческий храм. Все было очень чисто, очень просто: белый мраморный портик окружал три высоких дверных проема, разделенных двумя классическими колоннами. Обычно двери были закрыты, но в этот вечер они были широко распахнуты, и поток солдат выходил из двух дверей, толкая ручные тележки, нагруженные маленькими деревянными ящиками, вниз по короткому лестничному пролету, а затем нес их по тротуару к грузовикам, где другие солдаты грузили их на борт. Затем пустые тележки были возвращены в банк через третью дверь.

- Эй, Мисс! Шафран оглянулась и увидела командира броневика, сержанта, чье тело теперь высовывалось из башни. Теперь он выбрался наружу, спрыгнул на землю и направился к ней.

- Планируешь остаться здесь надолго, милая?- спросил он.

- Только до тех пор, пока джентльмены, которых я везу, не закончат свою встречу, сержант. Мне сказали, что это ненадолго.’

- Ну, ты не можешь оставаться здесь, ты загораживаешь нам путь, и мы должны двигаться. Припаркуйтесь впереди, на той боковой улочке. Прямо на углу все в порядке, только если вы не создаете помех.’

- Ну, я уверена, что мне не хотелось бы этого делать.’

Сержант ухмыльнулся. - Ты можешь помешать мне в любое время, любовь моя! - сказал он, и она рассмеялась, потому что озорные искорки в его глазах приятно отличались от страха, усталости и паники, которые она видела на стольких лицах в течение стольких дней.

Она вернулась в машину и сделала, как он просил. Через пару минут сержант скрылся в своей башне, броневик тронулся с места и медленно покатил по улице, мимо того места, где была припаркована Шафран, сопровождаемый передними грузовиками. Должно быть, около дюжины прошли мимо, прежде чем очередь остановилась. В конце ее улицы стояли два грузовика, но если бы она посмотрела в щель между ними, то увидела бы, что дальний конец очереди, на другой стороне дороги, начал двигаться.

В течение следующих двух с половиной часов этот процесс повторился еще с полдюжины раз. Солнце зашло, и в темноте единственным источником света были приглушенные факелы военных полицейских, которые направляли людей с тележками к грузовикам, которые они загружали, как билетеры, провожающие кинозрителей на их места. Наконец она увидела, что процесс завершен. Как раз в тот момент, когда последние грузовики медленно катились мимо нее, сопровождаемые армейскими машинами, замыкающими шествие, раздался стук в ее окно. Это было быстро.

- Я был бы вам очень признателен, Мисс Кортни, если бы вы провели нас в начало колонны. Не бойтесь ехать не по той стороне дороги. Кстати, мы едем в Пирей. Мы должны прибыть первыми.’

Шафран знала, что лучше не спрашивать, зачем они едут в порт и что там в грузовиках. Но в любом случае этот вопрос был излишним. Когда страна, которая вот-вот будет завоевана, опустошает хранилища своего центрального банка и отправляет их на ближайший корабль, нетрудно было догадаться, что везут эти грузовики.

***

Каштаны вдоль канала ландвера только-только начинали покрываться листвой напротив штаб-квартиры Абвера, длинного пятиэтажного серого гранитного здания с красной черепичной крышей, которое шпионы Гитлера делили с Оберкомандованием Вермахта, или ОКВ, Верховным главнокомандованием всех его вооруженных сил. Комната, где расшифровывались шифрованные сообщения агентов, работающих в полевых условиях, находилась на четвертом этаже и смотрела на каштаны через окна, украшенные занавесками и оборчатыми подзорами, которые, казалось, больше соответствовали гостиной квартиры, чем нервному центру разведывательного управления. Но именно здесь сообщение из Каира о том, что англичане послали в Грецию торговое судно "Звезда Хартума" для получения ценного, строго засекреченного груза, было в конце концов расшифровано. Ему не был присвоен высокий приоритет. Хозяева Абвера в ОКВ нуждались в ежечасных новостях о состоянии союзнических сил, противостоящих им на поле боя в Греции. Самоубийство греческого премьер-министра Коризиса, вызванное его позором из-за краха его нации, повлияло на планирование политического управления последним доминионом Германии. И еще более важной, чем любая из них, была разведка, собранная в ходе подготовки к неминуемому вторжению в Россию и уничтожению советского коммунизма, единственная причина, которая была даже близка к тому, чтобы быть столь же дорогой фюреру, как уничтожение евреев.

Несмотря на все это, "Звезда Хартума" была уже пришвартована в разбомбленных остатках порта Пирей к тому времени, когда ее потенциальное значение было объяснено Адмиралу Канарису, главе Абвера, на встрече с тремя его старшими подчиненными. Канарис был джентльменом, который казался неуместным среди хладнокровных карьеристов, нацистских идеологов и, как он сам начинал понимать, кровожадных психопатов, населявших высшие эшелоны Рейха. Но в молодости он был блестящим, смелым младшим морским офицером, а теперь стал хитрым, изощренным шпионом в свои средние годы. Однако он не был импульсивен в одном отношении.

‘Итак, мы знаем, что этот корабль направляется в Грецию, - сказал он, услышав содержание сигнала из Каира. ‘Мы знаем, что он везет англичанам в Египет очень ценный груз. Однако остается открытым вопрос: Что же это за груз?- Он поднял руку, предупреждая слова, которые мог произнести любой из трех мужчин, сидевших за столом. - И позвольте мне первым сказать, прежде чем это сделает кто-либо другой, что это вряд ли оливковое масло, рецина или греческий сыр.’

Остальные рассмеялись с той степенью смеха, которая требуется от остроумия босса, и один из них сухо осведомился:’

- Золото, конечно, - нетерпеливо сказал второй человек, потому что он был серьезен по натуре и не одобрял дурачества на работе. - ‘А что еще это может быть? Они надеются вывезти золото из Греции до того, как мы его захватим, и мы должны напрячь все силы, чтобы остановить их.’

‘Очень разумное замечание, Хюммель, - сказал Канарис. ‘Я бы сказал, что существует по меньшей мере семьдесят пять, а может быть, и девяносто процентов вероятности, что вы правы. Но, по моему мнению, есть еще один груз, который англичане, возможно, захотят вывезти из Греции, прежде чем мы сможем доставить его обратно в Берлин: это предметы старины. У них уже есть мрамор Элджина. Я уверен, что они были бы более счастливы, если бы остальные сокровища древних Афин находились под их собственной охраной, чем были бы доступны для осмотра гражданами рейха.’

‘Полагаю, это объясняет, почему они послали только грузовое судно, - сказал Хюммель, во всяком случае, до некоторой степени соглашаясь с ним. - Должен признаться, я спрашивал себя: если бы я хотел перевезти шестьсот миллионов рейхсмарок золотом, разве я послал бы только один грузовой корабль? Конечно, я погрузил бы его на борт своего самого могучего линкора, окруженного еще более мелкими военными кораблями, и сделал бы невозможным потерю золота.’

- Тоже разумно, - согласился Канарис. ‘Но теперь я буду спорить сам с собой. Рассмотрим позицию генерала Уэйвелла и Адмирала Каннингема. Экспедиция в Грецию обернулась катастрофой, которой они, должно быть, опасались, растрачивая людей и оборудование, которое было бы гораздо лучше использовано в Северной Африке. Что сейчас является их приоритетом номер один: спасение золота? Нет. Все их ресурсы должны быть сосредоточены на одной задаче: вернуть в Египет как можно больше своих людей. И где же они разместят крейсера и эсминцы Каннингема? Конечно, рядом с десантными кораблями. Золото они теперь должны перемещать совсем по-другому, как можно незаметнее. Поэтому они выбирают одно маленькое грузовое судно, потому что мы, конечно, не будем обращать на него внимания, когда есть так много других, более важных целей для нас.’

- Простите, сэр, - сказал четвертый офицер Абвера, сидевший за столом, - но я не совсем понимаю, какая разница, что несет этот британский корабль. Давайте просто потопим эту чертову штуку, и пусть они беспокоятся о том, что потеряли.’

‘Это важно, Фридлендер, потому что мы, немцы, гордимся тем, что являемся самой культурной расой на земле. Мы не бомбили Париж, пока не захватили его, потому что это было бы оскорблением самой европейской цивилизации, которую мы должны защищать. Если бы мы потопили лодку с бесценными сокровищами древности, то устроили бы союзникам пропагандистский переворот. - Посмотрите на этих нацистских варваров!- они бы сказали. - Посмотрите, как они относятся к шедеврам классического искусства.- Геббельс был бы не в восторге, если бы ему пришлось противостоять этому. Да и все профессора и хранители музеев, сделавшие Берлин мировым центром изучения древностей, тоже не стали бы этим заниматься.

- Нет, сначала мы должны попросить генерала Листа ускорить его продвижение, чтобы добраться до Пирея до отхода этого корабля. Если мы захватим корабль и груз целыми, это будет лучшим исходом. В то же время мы приказываем нашим агентам на земле как можно тщательнее наблюдать за портом. Когда прибудет эта Звезда Хартума, они не должны выпускать корабль из виду, пока не установят его груз. Тогда, если армия не доберется туда вовремя, мы будем действовать следующим образом. Если груз - не более чем старые статуи, мы отпустим его. Кто знает, может быть, Роммель окажется на пристани, чтобы встретить Звезду Хартума, когда она прибудет в Александрию. Если груз - золото, мы приказываем Люфтваффе потопить корабль любой ценой. Было бы достаточно плохо, если бы у нас не было этого золота. Но для наших врагов это было бы настоящей катастрофой.’

***

Генерал Уэйвелл оказал Леону большую услугу. В конце одной из своих депеш к Джамбо Уилсону он приложил вопрос. ‘Где находится ваш водитель, Мисс Кортни?- Уилсону было о чем подумать, но игнорировать вопросы вышестоящего офицера, даже если он был его другом, не годилось, поэтому он ответил: "Афины, посольство Великобритании".

Эта информация была передана в "Звезду Хартума", откуда Леон вскоре после прибытия в Пирей связался по рации с посольством и узнал, что его дочь отправилась в Банк Греции в качестве водителя чиновника Банка Англии и его сотрудника по связям с посольством. Леон знал, что сейчас будет доставлено из банка. Велика вероятность, что банковский служащий захочет увидеть груз в целости и сохранности на борту корабля, и тогда Шафран отвезет его.

Тем не менее он нервно ждал, пока не появился армейский "Хамбер", единственным признаком приближения которого были полоски света от его заклеенных фар, и Шафран вышла, выглядя так же элегантно, как всегда в своей униформе, и вежливо открыла дверь для своих пассажиров.

Леон подождал, пока она закончит, а потом крикнул:’- Саффи"

Она вздрогнула, огляделась, всмотрелась в почти полную темноту, а потом широко улыбнулась и закричала:- "Папа!" - и побежала к нему.

‘Какого черта ты здесь делаешь?- спросила она.

‘Ну, это мой корабль, и так как моя дочь была на месте назначения, я решил прокатиться с ней. А теперь поднимайся на борт, я приготовил тебе каюту, так что тебе будет очень удобно.’

Я должен отвезти Мистера Уоткинса и Мистера Свифта обратно в Афины.’

- Нет. Сам Уэйвелл дал мне личное разрешение, чтобы вернуть тебя в Алексу.’

‘Да, но ...

- Но ничего.- Леон огляделся и увидел мужчину, чей костюм и галстук не скрывали его твердости. Это был совершенно очевидный человек, который знал, как позаботиться о себе. - Так быстро?- спросил он.

‘Да.’

- Подожди минутку.’

Леон подошел ближе. - Мистер Свифт? Меня зовут Кортни. Это мой корабль. А ваш водитель -моя дочь. У меня есть разрешение генерала Уэйвелла отвезти ее обратно в Алексу. У вас есть какие-нибудь возражения?’

‘Нисколько. Я могу найти обратную дорогу в Афины.’

‘Вы и ваш коллега можете подняться на борт, если вам понадобится обратный рейс в Египет.’

‘Очень любезно, но нет, спасибо. Нам еще нужно кое-что уладить, и мы оба будем требовать дипломатического иммунитета. Немцы нас не тронут.’

‘Тогда удачи вам, - сказал Леон. Затем он пожал Свифту руку и ушел.

Ад и проклятие! - чертыхнулся Свифт, усаживаясь на водительское сиденье и заводя машину. - Мне было приказано вывезти девушку Кортни из Афин целой и невредимой.’

‘Ну, теперь этого не будет, - сказал Уоткинс. ‘Но не вини себя, старина. Что ты мог сделать? Старик Кортни не собирался принимать " нет " в качестве ответа, и вряд ли можно было сказать ему, чтобы он нашел другой билет домой, не выдав всю игру.’

- Наверное, ты прав ...

‘Я знаю, что это так. В любом случае, достаточно взглянуть на этого человека, чтобы понять, что он никогда не согласится покинуть свой собственный корабль, а девушка вряд ли бросит своего отца в беде, не так ли?’

- Я знаю, но мои приказы были ясны, как проклятый кристалл: Шафран Кортни выходит целой и невредимой. Бог знает почему, но кто-то очень высоко следит за ней.’

‘Я их не виню. Какой мужчина этого не сделает?’

Свифт изобразил улыбку, больше похожую на гримасу. ‘Нет, дело не в этом. Я думаю, у них есть планы на нее.’

‘Ну, тогда им придется искать новые планы. Послушай, я всегда говорю себе в подобных обстоятельствах: подумай о более широкой картине. Нельзя идти на компромисс с целой операцией только ради одного человека или даже сотни людей.’

‘И все же мне ее жаль. Она была чертовски хорошей девочкой.’

‘О да, она была крекером. Но подумай о более широкой картине.’

Немецкий агент в Афинах, чьим прикрытием был румынский журналист левого толка, вынужденный эмигрировать в Грецию, должным образом добрался до Пирея. Единственная действующая пристань была окружена вооруженной охраной. Но груды щебня и выдолбленные остовы складов и таможенных зданий, которые теперь усеивали это место, обеспечивали достаточное прикрытие, а затемнение было подарком для любого, кто хотел пройти незамеченным. Поэтому ему не составило особого труда подойти к кораблю ближе чем на пятьдесят метров. То, что он увидел, были люди, держащие в руках неглубокие деревянные ящики, размером не больше коробок с фруктами, которые можно найти на рынке. Однако то, что находилось в этих ящиках, было намного тяжелее яблок или персиков, потому что по тому, как люди перетаскивали их с грузовиков, выстроившихся вдоль причала, на поддоны, которые затем поднимали на борт корабля, было ясно, что это тяжелая, непосильная работа.

Он вернулся в свою мансарду, вытащил из-под кровати чемодан и достал портативную шифровальную машину "Энигма". Переведя свою депешу в бессмысленную и, насколько он знал, неразборчивую тарабарщину, он воспользовался радиоприемником, спрятанным в шкафу.

На этот раз люди в дешифровальной комнате здания на Тирпицуфер не теряли времени даром, разбираясь с посланием. Известие о том, что англичане пытаются вывезти греческий золотой запас из страны, было немедленно передано как в ОКВ, так и в канцелярию фюрера в Рейхсканцелярии. По настоянию Геринга, который лично настаивал на том, что Люфтваффе займется этим вопросом, его самые высокопоставленные планировщики ответили, что нет времени организовывать ночной налет на Пирей, достаточно большой, чтобы обеспечить любую вероятность поражения единственной, относительно небольшой цели в затемненном районе.

Однако они предложили внимательно следить за судном-мишенью, чтобы можно было сообщить точное время его отправления. Восход солнца будет в 07.32. К этому моменту разведывательный самолет Junkers Ju 86 P-2, способный летать на высотах выше, чем мог бы достичь любой самолет союзников, с дальностью полета в тысячу шестьсот километров, что позволило бы ему прочесать огромную территорию Эгейского моря, будет в воздухе, готовый найти золотой корабль. Планировщики полагали, что "Звезда Хартума" может проложить только два маршрута по пути в Александрию. Оба они начали с плавания на юг, но затем один повернул к западу от Крита, через пролив Антикифера, а другой повернул к проливу Касо на восток. Однако к тому времени, когда Ju-86 начнет прочесывать местность, корабль-мишень будет парить всего несколько часов, так что два возможных курса еще не сильно разойдутся. Поэтому одного самолета-корректировщика было бы достаточно, чтобы обнаружить корабль и привести к нему строй пикирующих бомбардировщиков "Штук" и их истребителей сопровождения. Это было даже хорошо, так как Люфтваффе имели только один Ю- 86 на Балканском театре военных действий, но не было никакой необходимости говорить об этом фюреру.

- Золото не дойдет до Александрии, мой фюрер, - заверил Гитлера Геринг. ‘Даю тебе честное слово.’

‘Вы дали мне и немецкому народу слово, что ни одна бомба никогда не упадет на Рур. В тот раз ты его не сохранил, Герман. Почему я должен верить тебе сейчас?’

- Потому что завтра к этому времени мы уже будем знать, что все золото Греции лежит на дне моря.’

Агенту, сообщившему Абверу о грузе "Звезды Хартума", было приказано вернуться в доки и доложить о его отбытии. В Берлине было три часа ночи, когда пришло сообщение. Звезда ушла вскоре после двух. Карьер был в бегах. Гончие скоро придут за ним.

Бойцы эскадрильи Герхарда были подняты с постелей еще до рассвета и проинформированы о важном задании: точной атаке на маленькую цель, находящуюся на самой дальней границе их досягаемости.

Капитан эскадрильи Рольф кратко проинформировал их об их задаче. - Цель-британский корабль, перевозящий стратегически важный груз, и, прежде чем вы спросите, нет, я больше ничего не знаю. Но приказ пришел с самого верха, сам Геринг проявил личный интерес, так что это должно быть чертовски важно.

- Этот корабль будет почти в пятистах километрах к юго-западу, когда мы достигнем его. Мы будем перевозить дроптанки с дополнительным топливом, но даже в этом случае нам придется быть очень осторожными. Что касается "Штуков", то этим ребятам придется высовываться из кабин и махать руками, потому что даже с дополнительными баками они будут летать на дыму еще на полпути назад. Наша работа, как всегда, состоит в том, чтобы сопровождать наших медлительных, толстых друзей, но как только мы доберемся до корабля, мы не ожидаем присутствия Королевских ВВС в этом районе, и у них там нет никаких судов сопровождения, так что мы можем атаковать корабль сами. Если мы будем поддерживать постоянный поток обстрелов, это отвлечет огонь противника, если таковой будет, от "Штуков" и позволит им сбросить бомбы прямо в воронку.

- Мне кажется, что это очень хитрое маленькое задание. На первый взгляд, цель-это сидящая утка, совсем одна, подпрыгивающая вверх и вниз по пруду. Но вы никогда не знаете, утка может дать отпор, и это, в любом случае, очень далеко, и мы должны быть очень внимательны к нашему уровню топлива. Так что не тратьте ни капли на то, что вам не нужно, потому что я хочу, чтобы все вы и ваши самолеты вернулись сюда целыми и невредимыми вечером, когда я зачитаю поздравительное послание из Берлина.’

Герхард почувствовал себя странно бодрым, когда забрался в свой 109-й самолет и приступил к обычной предполетной проверке. Эта миссия казалась приятной переменой, интересным техническим упражнением с важной целью в конце.

‘Сегодня утром вы выглядите очень бодрым, сэр, - заметил один из членов наземной команды, работавшей на его самолете.

- Вы правы, я в хорошем настроении, - ответил Герхард. - Сегодня прекрасное утро, на небе ни облачка, и я тоже скоро буду там.’

Самолет Ю-86, которому было поручено найти Звезду Хартума, пролетел над остатками союзных сухопутных войск и самолетов в Греции на высоте тринадцати тысяч метров, в полтора раза превышающей высоту Эвереста, так высоко над землей, что никто не имел ни малейшего представления о ее прохождении. Теперь, когда розовая заря Гомера распростерла свои лучи над винно-темными водами Эгейского моря, пилот снизил самолет всего до шести тысяч метров, и в этот момент он и его два экипажа почувствовали, что могут охватить широкий участок моря за один проход, но все равно смогут увидеть одинокое судно на воде.

Их кабина была герметичной, что делало Ю- 86 бесконечно более удобным, чем большинство военных самолетов, и термос с кофе прогонял любую затянувшуюся утреннюю туманность из их систем.

В течение трех часов они носились взад и вперед по Эгейскому морю, как маятник в воздухе, удлиняющий свою нить с каждым взмахом. Но хотя они встретили множество десантных кораблей, бегущих по воде, и даже получили несколько беспорядочных залпов зенитного огня от эсминцев, сопровождавших побежденную отступающую армию, не было никаких признаков чего-либо, что соответствовало бы описанию звезды Хартума, которое они получили.

‘Он должен быть здесь, - пробормотал пилот. ‘Я собираюсь вернуться тем же путем, каким мы пришли, летя по той же схеме, но в противоположном направлении. Может быть, если мы подойдем ко всему с другой стороны, мы обнаружим то, что пропустили раньше.’

‘Мы ничего не упустили, - возразил штурман.

- Мы должны были это сделать. Мы находимся почти в двухстах пятидесяти километрах к юго-востоку от Пирея. Этот корабль пробыл в воде не более девяти часов. Чтобы ехать дальше, нужно было делать почти тридцать километров в час. Это же грузовой пароход, черт возьми, а не торпедный катер.’

- Это пароход с драгоценным грузом, и я готов поспорить, что шкипер и все его люди чертовски напуганы. Совсем один на воде, без сопровождения ... Я знаю, что бы я сделал на их месте: запустил котлы прямо в красную зону и дальше, и если они лопнут, то очень плохо. Вот что я тебе скажу: держись подальше от всех остальных кораблей. Они собираются привлечь к себе внимание. На что вы ставите, что у итальянцев есть подводные лодки, ожидающие их? Все военные корабли, которые мы видели, направлялись к западу от Крита. Я предлагаю лететь на юго-восток и искать корабль, идущий, как летучая мышь из ада, к проливу Касо.’

‘Я считаю это пустой тратой времени, - настаивал пилот.

- Послушай, нам нечего терять. Если мы не найдем эту гребаную лодку, нам надерут задницы до синевы. Нам все равно придется лететь обратно тем же путем, каким мы пришли, иначе мы не сможем вернуться на базу, так что если он там, как вы говорите, мы его обнаружим. Но на всякий случай, если это не так, и пока в баках еще достаточно топлива, давайте просто попробуем посмотреть, сможем ли мы успешно завершить нашу миссию, а, капитан?’

- Да, ты прав, нам нечего терять, кроме наших больных задниц. Дай мне направление на пролив Касо.’

Десять минут спустя они уже начали сомневаться, когда раздался крик ‘ -" Я вижу это! Боже на небесах, я вижу это!2 - ворвался в их шлемофоны третий член экипажа, который сидел на остекленном носу самолета с прекрасным обзором во всех направлениях.

И действительно, примерно в трех километрах к югу, на скорости около сорока километров в час, над горизонтом поднимался ровный пар "Звезды Хартума.»

***

Море было прозрачнее, чем когда-либо видела Шафран, кристально чистая вода меняла оттенки от глубокого пурпурно-черного до чистейшего синего и бирюзового. Острова, такие внезапные и острые, выступающие из воды, как кончики затонувших церковных шпилей, представляли собой мозаику белых домов, белых мельниц и черных оливковых деревьев на фоне пыльной земли цвета хаки. Ей бы очень хотелось когда-нибудь исследовать их вместе с Герхардом. Но не было ничего, чтобы быть полученным в том, чтобы позволить ее мысли останавливаться на этом. Она была на корабле, который спасался бегством, и рядом с ней не было ее возлюбленного, а кучка матросов, обслуживающих пулеметные точки, хвастаясь друг перед другом всем, что они собирались сделать, когда вернутся в Алексу - выпивкой, которую они будут пить, девушек, которых они будут трахать, – иногда говоря: "Извините, Мисс", когда их язык становился слишком откровенным.

"Если бы ты только знал ..." - подумала Шафран. Ей было интересно, сколько парней вокруг нее, ведь они еще не были настоящими мужчинами, даже не целовали женщину по-настоящему, не говоря уже о том, чтобы заниматься с ней любовью. И все же она отдала Герхарду каждый дюйм своего тела, а взамен взяла каждый его кусочек, и ее бедра слегка подергивались от влажности, которую вызывали эти мысли.

- Великолепный денек, не правда ли? -произнес над правым плечом Шафран голос высшего класса. Она повернулась, посмотрела поверх темных очков и увидела Джейми Рэндольфа, идущего к ней. - "Кстати о девственницах …

- Да, жаль тратить их на войну.’

‘Ну, мы, кажется, улизнули незаметно. Если повезет, мы сможем беспрепятственно вернуться в Алексу. Я знаю, это звучит глупо, но мне почти жаль. Я скорее надеялся, что мои парни получат место для настоящих действий. Это все очень хорошо тренируется в течение нескольких часов подряд, но никто из нас на самом деле не был под огнем, так сказать.’

‘Тогда считайте, что вам повезло, - сказала она, и тон ее голоса заставил Рэндольфа нахмуриться.’

‘Да. Только один раз ... но это было не то, что я хотел бы повторить.’

‘Ну, я думаю, что нет. Вряд ли это то, что должна выносить женщина. Но, как я уже говорил ...

- Подожди секунду, - перебила его Шафран. Она прищурилась и посмотрела на небо за кормой корабля. - ‘У нас гости.’

- Где?- сказал Рэндольф.

- На северо-западе, на большой высоте. Следуйте по линии кильватера, затем идите немного вправо и посмотрите вверх. Ты видишь это?’

Рэндольф сделал, как ему было сказано, надвинув козырек фуражки на глаза, чтобы защитить их от яркого света. - Погоди ... ничего не видно ...

Шафран встала рядом с ним и указала на небо, чтобы направлять его. К этому времени двое парней на ближайшей батарее Виккерса уже поняли, что происходит, и тоже уставились в небо.

‘Я вижу, Мисс!- сказал один из них. - Послушайте, сэр, как раз там, где говорила молодая леди ...

- Понял, - сказал Рэндольф. - Подожди ... сейчас вернусь ...

Он быстро пересек палубу и спустился по трапу на мостик. Через минуту он вернулся с биноклем в руках. Он посмотрел сквозь него, и его губы слегка дрогнули от разочарования. - Да, это самолет, но я понятия не имею, что это такое. Не похоже ни на что, что я когда-либо видел раньше, даже на тех диаграммах, которые нужно запомнить. Ну, знаете, силуэты вражеских самолетов.’

- Можно мне взглянуть?- Спросила Шафран.

Рэндольф передал ей бинокль, сознавая, что эта абсурдно красивая девушка, к которой он подошел в надежде немного поболтать, может быть, даже слегка пофлиртовать, оказалась более опытной в бою, чем он или кто-либо из его людей.

‘Я видела это раньше, - сказала Шафран, и теперь на ее лице появилось озадаченное, разочарованное выражение, - но я не могу вспомнить, где и когда. Но не во время войны, я почти уверен, что это было до того, как все началось.’

Она посмотрела еще раз. - Поняла! Я знаю, это звучит глупо, но однажды я летала на таком же самолете. Я думаю, что это был рейс из Кельна в Мюнхен ... моя школьная подруга жила в этой части света. Я уверен, что это немецкий самолет. Но что, черт возьми, здесь делает авиалайнер?’

‘Я думаю, что могу ответить на этот вопрос, - сказал Рэндольф, взволнованный тем, что он знал что-то, чего не знала она. - после последней войны немцам не разрешили иметь бомбардировщики, Версальский договор и все такое. Поэтому они разработали авиалайнеры, которые можно было переделать в бомбардировщики. Типичный подлый трюк, которым занимаются эти чертовы нацисты.’

- Вы хотите, чтобы я попробовал, сэр? Дать им знать, что мы их заметили?- спросил артиллерист.

- Нет, мы только зря потратим боеприпасы, и, боюсь, нам понадобится каждый патрон, который у нас есть. Простите, Мисс Кортни ... - он откашлялся. - Слушайте сюда, ребята. Немец знает, где мы находимся. Если он послал самолет сюда, чтобы найти нас, то это потому, что он думает, что у нас есть что-то, за чем стоит гоняться.’

‘Я думаю, что это чертовски важно, сэр, учитывая, что у нас есть содержимое банка проклятой Греции там, внизу, в Старом городе.’

‘Ну, я не могу точно сказать, что у нас есть, но, пожалуй, вы правы, Бауэр. Дело в том, что они придут за нами. Наверное, еще самолеты. Если они летят прямо из Греции, то будут находиться за пределами своей досягаемости, так что долго здесь не задержатся. Мы должны быть уверены, что пока они здесь, они не смогут достойно выстрелить в нас. Это означает сохранять ясную голову и стрелять согласованными очередями по конкретным целям, а не просто стрелять и надеяться на лучшее. А теперь проверь свои пистолеты, убедись, что они все работают. Каски надеты. Давайте устроим чертовски хорошее шоу, хорошо? Посмотрим, сможем ли мы произвести впечатление на Мисс Кортни.’

«Скажите, что, сэр, она не произвела на нас впечатления!»

‘Может быть, вы пройдете со мной на мостик, Мисс Кортни, - сказал Рэндольф, - и оставите этих негодяев на произвол судьбы? Я лучше дам знать капитану, что мы ждем гостей. А потом, если вы не возражаете, я вас покину. Нужно передать слово ребятам на носу и корме. Приятно знать, что наше присутствие здесь не пропадает даром, а? Это самое главное. Нам нужно кое-что сделать.’

Не было никакого смысла менять курс или пытаться спрятать корабль где-нибудь среди островов. Пока у немцев был этот самолет с огромными треугольными крыльями, похожими на черные паруса в небе, который кружил высоко над их головами, следя за каждым их движением, не было никакой возможности спастись. И вот капитан Макалун избрал совершенно противоположный курс действий. Он приказал радисту передать их курс, скорость и положение, а также сообщение о том, что они ожидают неминуемой атаки с воздуха. Таким образом, если повезет, если корабль пойдет ко дну, у кого-нибудь из выживших появится шанс быть подобранным.

Шафран получила каску и спасательный жилет. Она заколола волосы и надела сверху каску. В небе по-прежнему не было никаких признаков вражеских самолетов, поэтому, пока у нее было время, она пошла на корабельную кухню и попросила у повара какую-то жиро-непроницаемую бумагу, которую обернула вокруг пакета с письмами и фотографиями и поверх ствола своего пистолета. Затем она намазала толстым слоем сала обе обертки, чтобы сделать их более водонепроницаемыми. Повар также дал ей моток бечевки, который она обвила вокруг своей сумки, как кокон. Потом перекинула сумку через плечо и надела сверху спасательный жилет. Если ей суждено умереть, она мало что может с этим поделать. Но если она войдет в воду, то не потеряет самое дорогое, что у нее есть.

Закончив приготовления, она вернулась на мостик. Ее отец был там, разговаривал с капитаном, строил планы относительно того, что они будут делать с торговым флотом Кортни, когда они наконец смогут вернуться к нормальному мирному бизнесу. - Я бы не стала слушать ни слова из того, что говорит мой отец, капитан, - сказала Шафран, подходя к ним и позволяя себе краткую снисходительность обнять высокую, крепкую, успокаивающую фигуру отца. ‘Он прекрасно знает, что когда эта ужасная война закончится, я возьму все под свой контроль.’

‘Я бы не был так уверен в этом, юная леди, - сказал ее отец, притворяясь сердитым. Затем он крепко обнял ее и поцеловал в макушку, как делал это, когда она была маленькой девочкой, и у нее было точно такое же чувство, как тогда: пока ее папа был рядом, как стена, защищающая ее от любого зла, которое мир мог бросить на них, ничего не могло пойти не так.

Затем Джейми Рэндольф спустился по трапу на мостик, вошел и сказал: "Они уже в пути: "Штуки" с эскортом истребителей "Мессершмитт". Думаю, они будут здесь через пару минут. Лучше поднять тревогу.’

Макалун дал два длинных гудка в корабельный гудок, и по всему кораблю начали действовать люди. Внизу, в машинном отделении, турбины завели еще выше и дальше, чтобы выжать из них последние крохи скорости, потому что чем быстрее они двигались, тем тяжелее, конечно, было бы ударить.

Люди, которые были назначены в пожарные команды, заняли свои места, как и те, кто имел плотницкие или сварочные навыки, чтобы иметь возможность сделать аварийный ремонт. Леон принял меры предосторожности, наняв для этой поездки лучшего врача фирмы, и теперь находился в лазарете с парой санитаров. На корабле воцарилась тишина, и люди погрузились в свои мысли, в свои страхи, в свою любовь ко всем людям, которых они оставили позади и которых, возможно, никогда больше не увидят.

А потом, словно разразившийся шторм, первые "Штуки" бросились на корабль, и битва началась.

Шафран достаточно часто слышала крик ныряющих "Штуков" в кинохронике. Это был звук блицкрига, звук того, как нацисты сокрушают всех на своем пути. Но ничто не подготовило ее к абсолютной громкости и почти физической агрессии этого вопля Банши, поднимающегося в высоту, звук эхом разносился по мостику, когда первые три самолета нырнули вниз к своей жертве, поднимаясь до визжащей, истерической кульминации как раз перед тем, как "Штуки" выпустили свои бомбы, одну за другой, с интервалом не более нескольких секунд, выровняли свои пикирования и снова поднялись в небо.

В течение первых нескольких минут, это было сражение, которое она больше слышала, чем видела. Безумная трескотня пушек "Виккерса", отчаянно пытающихся отбиться от нападавших; затем рев немецких истребителей и грохот их пушек, когда они летели, пытаясь заставить замолчать пушки на "Звезде Хартума", чтобы "Штуки" могли спокойно добить свою добычу; рев капитана Макалуна, выкрикивающего команды, заставляющие штурвал вращаться из стороны в сторону, когда он пытался заставить корабль дергаться и отклоняться в сторону, чтобы пикирующие бомбардировщики промахнулись.

И это сработало. Первые три бомбы промахнулись, подняв огромные гейзеры морской воды, которые волнами обрушились на палубу "Звезды", но не причинили серьезного вреда. Но все же какой-то ущерб был нанесен. Пожарные команды были посланы, чтобы потушить пламя, зажженное одним из зажигательных снарядов "Мессершмитта" в кормовой рубке на корме судна. Задняя батарея была установлена на крыше рубки. Пламя пришлось потушить, прежде чем они были вынуждены бросить оружие.

Потом в каюте снова появился Рэндольф. Его лицо было белым от шока и боли, а левая рука висела, окровавленная, безвольная и бесполезная.

- Трое моих парней ранены. Одна из орудийных батарей вышла из строя. Оружие работает, просто некому им управлять. Можете ли вы выделить мне кого-нибудь, капитан?’

Макалун даже не заметил, что услышал Рэндольфа. Какофония боя была оглушительной, и капитан был на пределе своих сил, просто пытаясь удержать свой корабль на плаву.

Но Шафран услышала. - Мы сделаем это, - крикнула она в ответ. Она посмотрела на Леона. - Ну же, пошли!’

Он остановился на мгновение, словно собираясь сказать ей, чтобы она оставалась в укрытии, но затем кивнул и последовал за ней.

- Орудия стреляют двумя парами, по одному стрелку на каждого!- Крикнул Рэндольф, ведя их вверх по лестнице, с трудом удерживая равновесие одной рукой. -Насчет патронов не беспокойся, они самозарядные. Есть два ручных колеса. Один заставляет орудийную установку вращаться. Другой контролирует высоту орудий. У тебя все получится.’

Подойдя к Рэндольфу сзади, Шафран снова надела темные очки, чувствуя, что этот жест был странно легкомысленным, но зная, что она сможет видеть гораздо яснее, если не будет щуриться от яркого полуденного солнца, отражающегося от сверкающего моря. Они поднялись на верхнюю палубу. Два часа назад, когда Шафран грелась на солнышке и любовалась видом, это место казалось ей прекрасным и воздушным. Теперь она чувствовала себя совершенно беззащитной, и ничто не могло защитить ее от пуль и бомб, когда она бросилась через палубу вслед за Рэндольфом к батарее с глушителем. На палубе у основания орудий лежал мертвец, еще один полулежал, ноги его были на земле, но торс лежал на одном из барабанных магазинов, в которых хранились патроны. Шафран узнала моряка, который сказал, что она произвела на него впечатление. У него не хватало половины черепа, и мозговое вещество стекало по остаткам лица на обложку журнала.

Рэндольф сделал все возможное, чтобы его услышали, когда "Мессершмитт" с ревом пронесся по носу, целясь в пушки. ‘Вам придется их передвинуть!’

Ее отец взял того, кто полулежал, и оттащил его в сторону. Шафран схватила лежащего мужчину под мышки и потащила его назад, так что у нее было достаточно места, чтобы пройти мимо него и встать позади орудий.

109-й, стрелявший из луков, вернулся на второй заход. Каким-то образом люди, стоявшие за пушками, выжили в первом заходе, и они все еще стреляли, когда пилот снизился и снова пошел на них, так низко над водой, что он стрелял прямо в артиллеристов, а они в него, как дуэлянты с пулеметами, а не с одиночными пистолетами, чтобы сражаться. А затем один из стрелков был ранен, его тело дернулось от серии ударов в молниеносной последовательности, которые отбросили его назад, а задняя часть его спасательного жилета распалась в кровавое месиво, когда пули прошли прямо через него. Он сделал шаг назад, затем второй и, наконец, третий, прежде чем упал, его ноги подогнулись, руки раскинулись в стороны, его мертвые глаза смотрели на немецкий истребитель, когда его мчащаяся тень прошла по его телу.

- Попробуй свое колесо!- крикнул Леон.

Шафран наклонилась к рулю. Он был около фута шириной, установлен горизонтально на стальном стержне,с вертикальной ручкой для захвата. Она повернула рукоятку по часовой стрелке и увидела, что стволы пистолетов направлены вверх: против часовой стрелки, и они снова опустились.

- Моя очередь! - Сказал Леон, и у него появилось ощущение того же самого управления, которое заставляло орудия вращаться. У каждого из них был прицел, установленный параллельно орудиям, с окуляром и круглым прицелом, перекрещенным с прицельными проводами примерно в двух футах от него.

- Готова попробовать?- Спросил Леон.

Шафран кивнула.

‘Право. На носу двенадцать часов. Слева-девять, справа-три, на корме-шесть. Хорошо?’

- Да!’

Над головой кружили "Штуки", ожидая, когда истребители закончат свою работу. Еще один из 109-х начал свой полет, решив добить носовую батарею, приближаясь с противоположной стороны к предыдущему самолету.

А пушки на носу были направлены не в ту сторону. Шафран и Леон увидели это одновременно: единственный оставшийся в живых стрелок бросился к своему мертвому товарищу, отчаянно крутя оставленное колесо, чтобы направить орудия на приближающийся самолет.

Но он двигался недостаточно быстро.

- Три часа, ниже! - Завопил Леон.

Он вложил все свои силы в то, чтобы как можно быстрее повернуть штурвал, но пушки, казалось, двигались с мучительной медлительностью. Шафран вращала штурвал против часовой стрелки, направляя орудия вниз, пока конец прицела не оказался всего в двадцати футах над носовой палубой.

"109-й" мчался к "Звезде Хартума", все ближе и ближе.

- Подожди!- крикнул Леон.

Самолет несся над волнами, его пушки стреляли.

- Подожди!’

Человек у "Виккерса" бросился на палубу, когда пули рикошетом отскочили от стальной палубы и носовых поручней.

Самолет был так близко, что Шафран могла видеть кожаный шлем и очки пилота в его кабине.

- Огонь!’

Грохот четырех орудий ударил Шафран по барабанным перепонкам, но затем, в мгновение ока, самолет пролетел мимо них, держась низко в течение нескольких секунд и поднимаясь в небо, когда он набирал высоту, накренялся и готовился вернуться снова.

- Держи эту высоту. Не думай, что мы были далеко от него. Я приведу нас к следующему заходу, - сказал Леон, когда пушки вернулись на нос корабля.

Пока они были заняты на носу лодки, другой самолет атаковал корму. Внезапно позади них раздался взрыв. Шафран обернулась и увидела, что вся кормовая часть корабля была охвачена пламенем. Из-за дыма она совсем не видела кормовой рубки. Но затем она заметила фигуру, появившуюся из преисподней, очевидно, идущую по воздуху. Она поняла, что он, должно быть, на крыше рубки, а это означало, что он был одним из артиллеристов. И он горел, как ходячий факел, размахивая руками, колотя себя по телу в тщетной попытке удержать огонь на расстоянии. Он споткнулся и упал на ноги, а затем пламя охватило его, когда они заключили его в свои раскаленные добела объятия.

- Шафран! Шафран!’

Она услышала голос отца как будто издалека и, обернувшись, увидела, что " 109 " снова набирает скорость. Носовой стрелок лежал на палубе, обхватив голову руками, его нервы были сломлены повторными атаками.

Шафран забыла о нем. Она посмотрела в прицел, воображая, что вышла на охоту и что "Мессершмитт" на самом деле был фазаном или уткой, и что эту металлическую птицу не труднее убить, чем настоящую.

Леон думал примерно о том же. Повернув свои пушки к атакующему самолету, он теперь планировал вернуть их назад, двигаясь впереди курса "109", зная, что его скорость приведет его в прицел и что движение пушек бросит град полудюймовых снарядов по более широкой дуге, как пули из дробовика, увеличивая их шансы, что некоторые, по крайней мере, попадут.

Прилетел самолет.

И снова они стали ждать.

А потом, рассудив момент правильно, не дожидаясь приказа, Шафран выстрелила.

Герхард был поражен. Первые три "Штука" пошли в атаку, ожидая легкой добычи, но британцы сделали это более трудным, чем кто-либо из них ожидал. "Звезда Хартума" была удивительно быстра и проворна, двигаясь по воде скорее как военный корабль, чем как обычное грузовое судно, и у нее были острые зубы с пулеметными гнездами. Поэтому "109-е" приступили к работе, зная, что им нужно действовать быстро, чтобы нейтрализовать орудия, поскольку каждые несколько секунд, проведенных над целью, стоили "Штукам" еще одного километра дальности.

Шрумпп вошел первым, чтобы вытащить пушки из носовой части, и почти закончил работу. Теперь Герхарду выпала честь применить coup de grace.

Его первый заход пронзил область вокруг орудий и послал оставшегося там человека нырнуть со своего поста. Теперь он намеревался пустить несколько снарядов из 20-миллиметровой пушки, установленной в носу, в сами орудия, выведя их из строя и, возможно, даже взорвав их собственные боеприпасы.

Он нажал на джойстик и поднялся, повернулся, перелетел через вершину арки, которую он создавал в небе, и теперь он мчался обратно вниз, чувствуя, как давление погружения заставляет его вернуться на свое место, прежде чем он распластался и вошел снова. Он поставил нос самолета абсолютно на одну линию с носовыми орудиями и выстрелил из пушки и пулеметов на крыльях, видя, как трассирующие пули попадают в цель. Герхард видел, как вся орудийная батарея впереди раскачивается от ударов его снарядов. С верхней палубы корабля справа на него обрушился огонь. Он посмотрел туда и увидел фигуру за одним из пулеметных гнезд. Это должен был быть мужчина. Но через долю секунды он увидел черные волосы, темные очки, женщину ... призрак.

А потом самолет был сбит.

Герхард почувствовал, как тяжелые пулеметные пули врезались в его крылья.

Все остальные его мысли исчезли, так как вся его концентрация была сосредоточена на здесь и сейчас. Первый вопрос: с ним все в порядке? Он посмотрел вниз и не увидел крови. Все его конечности работали. Он был невредим.

Он уже миновал корабль, снова набирая высоту, и его приборы, казалось, заработали, а затем он услышал голос Шрумпа в своем ухе: "Ты в огне, Меербах! Твой правый капельный бак!’

Он посмотрел вниз на крыло и увидел пламя, вырывающееся из бака. Он не стал долго раздумывать. Бак должен был упасть до того, как огонь перекинется на само крыло. Герхард нажал на спусковую кнопку. Но ничего не произошло. Он нажал еще раз. Но бак по-прежнему оставался неподвижным, и пламя только росло. Если станет еще хуже, есть опасность, что взорвется весь бак.

Герхард вдруг почувствовал, как внутри у него все сжалось от страха. Он был не на такой высоте, чтобы выпрыгнуть, но если самолет упадет в море, он будет мертв. И вдруг его безразличие к смерти, потеря интереса к жизни исчезли. Его естественные инстинкты выживания не будут подавлены. Он отчаянно хотел жить.

Но проклятый бак все равно не выпускался.

В последнем отчаянном акте он начал работать закрылками наугад, встряхивая одно крыло, а затем и другое вверх и вниз. Теперь он видел языки пламени, лизавшие край крыла. Он швырял свой самолет во все стороны, какие только мог придумать, поворачивая слева направо, а затем поднимаясь в вертикальное положение, молясь о том, чтобы сила тяжести сорвала бак с якоря, все еще покачивая крыльями, когда он поднимался.

Скорость подъема замедлилась, так как пропеллер неуклонно проигрывал свою битву с гравитацией. Он был почти на полной скорости. Но Герхард не стал сворачивать с подъема. Он заставил самолет подняться еще выше. В любую секунду бак взорвется, или самолет заглохнет. Любой из этих вариантов убьет его.

Я не должен умереть. Я отказываюсь умирать!

И все же он должен был умереть.

Но затем он почувствовал толчок, и самолет облегчился, когда бак, наконец, вырвался на свободу, и это был десантный бак, который упал в Эгейское море, и Герхард, который вышел из подъема в контролируемое пикирование, позволяя ветру над его крыльями задуть последнее задерживающееся пламя, прежде чем он выровнился.

Но теперь возникла проблема. Около двадцати процентов оставшегося топлива просто исчезло в глубине.

‘Все в порядке?- Это был Рольф.

‘Думаю, да, - ответил Герхард. - Похоже, никаких повреждений нет, двигатель работает нормально. Топливо - моя единственная проблема.’

‘Тогда не трать больше ни капли. Отправляйся домой. Отнеситесь к этому спокойно и просто. И удачи тебе.’

- Нет, все в порядке, я хочу довести дело до конца, - сказал Герхард и накренил свой "109", чтобы сделать круг над разбитым судном. По его грубым подсчетам, топлива у него было достаточно, чтобы пролететь триста километров.

Однако его база находилась почти в четырехстах километрах отсюда.

Его единственной надеждой было немедленно отправиться в обратный путь, и все же что-то внутри него, тот же инстинкт, который так недавно требовал, чтобы он остался в живых, теперь говорил ему остаться. Это было безумие. Он должен был уйти. И все же он остался, и даже когда "Мессершмитты" закончили свои штурмовые полеты, а затем устремились к греческому материку, а последние "Штуки" сбросили свои бомбы, Герхард остался Над дымящейся, тонущей Звездой Хартума.

Попался! - Шафран торжествующе улыбнулась, увидев, как пламя вырвалось из немецкого истребителя, промелькнувшего мимо нее. Она наблюдала за отчаянными попытками пилота избавиться от горящего бака, который мог в любую секунду уничтожить его, и следила за его подъемом, все еще отчаянно тряся крыльями. Когда бак наконец рухнул в море, она почувствовала себя обманутой, лишенной заслуженной добычи, а когда увидела, как пилот начал кружить над кораблем, словно зритель, желающий увидеть конец игры, ее охватил горький, беспомощный гнев.

Но времени думать об этом больше не было. Остальные " 109 " теперь приближались со всех сторон, целясь в палубу, на которой стояли она и ее отец, пытаясь вывести их из боя, точно так же, как они имели дело с орудиями на носу и на корме. Еще две пулеметные батареи были уничтожены: один человек убит, трое ранены и не могут сражаться дальше. Шафран слышала сердитый комариный звук пуль, свистящих в воздухе вокруг нее, и шум, когда они ударялись о дерево и металл вокруг нее, но она и ее отец остались чудесным образом нетронутыми.

Затем истребители исчезли, снова исчезли в небе, и на секунду не осталось ничего, кроме шума корабельных двигателей, моря, бьющегося о корпус, криков раненых и криков людей, все еще борющихся с огнем в кормовой рубке.

Она осмелилась спросить себя: так ли это?

И тут она услышала ответ в вопле первого Штука. Она посмотрела вверх и увидела, как он падает в воздухе, одновременно совершенно современный и ужасно примитивный - визжащий стальной птеродактиль, идущий убивать их, кричащий от радости при мысли о ее смерти.

Леон развернул оружие лицом к чудовищу. Шафран вывела их на полную высоту, и они выпустили длинную очередь, но не увидели никаких признаков того, что попали в цель. И вот уже вторая Штука отделилась от строя, а затем и третья, и стало ясно, что теперь они все собираются атаковать, и Шафран вдруг стало совершенно ясно, что в некоторых из них они могут промахнуться, и в один или два могут даже попасть, но один пройдет. Но ничего не оставалось делать, как продолжать стрелять, отбиваясь от первой бомбы, а затем и от второй.

Третья бомба упала. Шафран наблюдала, как его выпуклая черная фигура спрыгнула со Штука и направилась прямо к кормовой палубе. Она приземлилась. Он зарылась в доску.

Но она не взорвалась.

Облегчение было таким сильным, освобождение от напряжения таким абсолютным, что это было почти утомительно. Но тут налетела еще одна "Штука", страх и адреналин снова наполнили Шафран энергией, и она выстрелила, и ей показалось, что ее трассирующие пули вонзились в "Штуку", и, конечно же, кабина была разбита вдребезги, а двигатель вспыхнул пламенем. Но сирена все еще выла, и "Штука" все еще ныряла.

И она направлялась прямо на верхнюю палубу.

Шафран бросилась к лестнице, но не стала спускаться по ней. Она просто прыгнула на небольшой участок палубы у подножия трапа, рядом с мостиком, и когда ее ноги ударились о доску, она споткнулась и упала на землю, Штука ударилась о Звезду Хартума, и весь мир, казалось, взорвался вокруг нее.

а

Взрывной волной выбило окна на мостике, и если бы Шафран не упала, ударившись о палубу, ее убили бы тысячи осколков острых как бритва стекол. Она на мгновение потеряла сознание, а когда пришла в себя, корабль уже горел. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы сориентироваться и понять, что произошло. "Штука" ударилась о верхнюю палубу в дальнем конце корабля от того места, где она оказалась, так что она была защищена от самого сильного взрыва. И как только она это поняла, ее осенила следующая мысль. Папа!

Она вскарабкалась обратно по искореженной, искореженной раме лестницы и, когда добралась до верха, была встречена сценой полного опустошения. Труба, стоявшая в центре палубы, была почти полностью разрушена. Остался только зазубренный пень, изрыгающий маслянистый черный дым. Остатки "Штуки" были вмурованы в борт главной рубки, а хвост, каким-то чудом уцелевший, торчал под углом. Три орудийные установки были разбросаны по палубе. Четвертая исчезла совсем.

Но где же ее отец?

Шафран огляделась, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь удушливый дым. И тут она увидела его. Он лежал лицом вниз на палубе, подтягиваясь вперед, одна нога боролась за покупку, в то время как другая тащилась, неподвижная рядом с ней. За ним, едва видимый сквозь дым, виднелся скользкий красный шлейф крови, размазанный по палубе.

Леон поднял голову. Его лицо было пепельно-серым, когда он попытался приподняться на локте. Он протянул к ней руку и одними губами произнес: - Саффи!’

Она зажала нос рукой, чтобы хоть как-то защититься от дыма, и подбежала к отцу. Он рухнул обратно на палубу и перекатился на спину, едва приходя в сознание, его серые щеки и лоб были мокрыми от пота, он скрипел зубами, его лицо исказилось от боли. И теперь Шафран увидела источник его мучений, потому что его правая штанина была разорвана, плоть под ней была разорвана, как будто какой-то дикий зверь рвал ее алыми зубами и когтями, и прямо в сердце ужасной раны, гордясь всем остальным, лежали сломанные, расколотые, зазубренные останки бедренной кости Леона.

Шафран почувствовала, как тошнота подступает к горлу, а на глаза наворачиваются слезы. Нет! Ты не можешь быть слабой! Только не сейчас! - сказала она себе. Поэтому она наклонилась к нему и сказала: "Не волнуйся, папа, я здесь.’

Затем она схватила его под мышки и, повернувшись спиной к лестнице, начала подтягиваться к ней. Два конца сломанной кости ее отца потерлись друг о друга, и он не смог удержаться: он закричал от боли. Шафран заставила себя быть глухой к его агонии. Она просто потянула еще сильнее.

"Звезда Хартума" была смертельно ранена, это было очевидно, но "Штукам" приказали уничтожить ее, поэтому еще два самолета нырнули вниз, и один промахнулся, потому что дым был таким густым, что цель трудно было разглядеть. Но другая попала, практически в то же место, что и неразорвавшаяся бомба. Но эта взорвалась, и это довершило дело.

Корабль быстро тонул. Его судьба была предрешена, а тем временем "Штуки" вышли за пределы безопасного расхода топлива. Их командир отдал приказ вернуться на базу, и они отправились обратно в сопровождении своих верных истребителей сопровождения. Вторая бомба убила всех на корме лодки и причинила ужасные повреждения в машинном отделении. На корабле почти никого не осталось в живых. Но парень у носового орудия прошел невредимым через весь этот ад, как и Шафран. Он увидел, как она на верхней палубе пытается оттащить отца в безопасное место, и помог ей спустить его по трапу, а потом еще по одному на палубу спасательной шлюпки. Еще несколько выживших, включая судового врача, собрались там и пытались спустить на воду хотя бы одну спасательную шлюпку, прежде чем "Звезда Хартума" пойдет ко дну.

Им это удалось, и они смогли отплыть на веслах ярдов на пятьдесят от корабля, прежде чем он окончательно испустил дух, раскололся надвое и затонул.

Доктор изо всех сил старался ухаживать за Леоном. Прежде чем броситься к спасательной шлюпке, он схватил свой медицинский саквояж, рассудив, что ему, возможно, придется иметь дело с ранеными выжившими, и по крайней мере смог вылить немного дезинфицирующего средства на открытую рану и дать ему достаточно морфия, чтобы немного облегчить его страдания.

Затем Шафран услышала гул авиадвигателя. В этом хаосе и шуме она не заметила, что над ними все еще кружит одинокий немецкий истребитель, тот самый, в который она попала.

‘Что он делает?- спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Доктор поднял глаза, увидел " 109 "и пробормотал:" Чертов стервятник. Затем он потряс кулаком и прокричал в небо целую серию сквернословящих проклятий. ‘Прошу прощения, - сказал он Шафран, возвращаясь к своему обычному, цивилизованному состоянию. - Это ничего не меняет, но, по крайней мере, чувствуешь себя немного лучше.’

Затем один из оставшихся в живых, Бауэр, капитан корабля, которого Шафран помнила подшучивающим над Капитаном Макалуном перед битвой, сказал: "О-о, док, я думаю, этот ублюдок вас услышал. Берегись, он идет в нашу сторону.’

Что я здесь делаю? Почему я трачу топливо без всякой на то причины?

Теперь, когда адреналин битвы рассеялся, Герхард почувствовал, как возвращается эта мрачная, гнетущая пустота. Его мысли вернулись к видению, которое он видел, к образу женщины там, где не может быть никакой женщины. Его разум сыграл с ним злую шутку. Судьба насмехалась над ним. Постепенно пустота внутри него наполнилась едкой, мстительной желчью. Ему хотелось наброситься на любую цель, которую он мог найти, просто чтобы кто-то другой почувствовал себя так же плохо, как и он.

Герхард заложил вираж, чтобы обогнуть жалкую маленькую спасательную шлюпку, в которой находились последние выжившие с затонувшего корабля. Когда он нырнул с Солнца, распластавшись всего в нескольких футах над морем, он понял, что предает все принципы, которые у него были, сознательно отбрасывая все остатки порядочности и чести, которыми он все еще обладал, и присоединяется к своему брату и всем черносердечным ублюдкам вроде него в Легионе проклятых. Но ему было все равно.

Спасательная шлюпка приближалась все ближе. Он видел, как люди в нем жалобно машут кулаками. Один быстрый выстрел из орудий "109-го" уничтожит эту крошечную лодку и каждого человека внутри нее. Палец Герхарда сжался на спусковом крючке.

А потом он снова увидел призрак. Черные волосы. Черные темные очки.

Его первым побуждением было выстрелить, и продолжать стрелять, пока призрак не исчезнет из его мысленного взора навсегда.

Но через миллисекунду что-то подсказало ему: "Нет, не надо", - и тогда он, не стреляя, пронесся над спасательной шлюпкой, взмыл в небо, сделал круг и снова нырнул вниз, туда, откуда только что пришел.

Ну так иди же, нацистский ублюдок! Если ты хочешь убить нас, то мы здесь! Просто продолжай в том же духе!’

- Голос Бауэра был почти истерическим от отчаяния. Пилот играл с ними, дразнил их. Он мог убить их, когда захочет. Так почему же он этого не сделал?

‘Вот он опять идет, - сказала Шафран. Столкнувшись с неизбежной смертью, она обнаружила, что благословлена неожиданным чувством спокойствия. Все будет хорошо. Она снова будет с Герхардом, где не будет войны, чтобы разлучить их, и все будет хорошо.

Она не сводила глаз с самолета и встала, чтобы поприветствовать его, стоя совершенно неподвижно, предлагая себя в жертву.

Призрак - это она! Герхард знал, что это невозможно, и все же эта фигура, стоящая так высоко в корпусе спасательной шлюпки, встряхивающая волосами, смотрящая прямо на него ... это была Шафран. Он знал это так же точно, как самого себя. Она жива! Боже мой, это правда, она жива.

Он сбавил скорость до тех пор, пока она не стала настолько близкой к нулевой, насколько он осмелился, затем откинул полог кабины, чувствуя, как ветер хлещет в лицо, словно дыхание самой жизни. Пролетая над спасательной шлюпкой, Герхард помахал рукой. Он мог бы поклясться, что видел ее улыбку.

Потом он миновал спасательную шлюпку и теперь уже не мог пролететь мимо нее еще раз. Его топливный статус был критическим, прежде чем он решил остаться рядом с кораблем. Теперь это стало катастрофой.

Герхарду было все равно. Шафран Кортни была еще жива. Любовь и Надежда вернулись в его сердце. Ну и что с того, что у его 109 не было топлива? Ему даже не нужен был самолет. Он мог бы улететь в Грецию один, на крыльях самой радости.

- Господи, - сказал доктор, - что за странный поступок! Как вы думаете, он говорил: "Хорошо сыграно?- Ну, знаешь, за то, что ты так хорошо дрался?’

- Немец не говорит таких вещей, док, - сказал Бауэр. ‘Нет " - это вообще стиль. Нет, я думаю, это было больше похоже на насмешку. Разве что ... - на его лице появилась хитрая, дерзкая усмешка. ‘Ну, если вы не возражаете, Мисс ...

Шафран даже не слышала его. Она все еще пыталась примириться с тем, что видела или думала, что видела в кабине пролетающего самолета. Она не знала, кричать ли ей от радости или плакать горькими слезами от бесконечной жестокости судьбы.

- Мисс...?- Повторил Бауэр.

Шафран заставила себя обратить внимание на окружающих ее людей. ‘В чем дело?- спросила она.

‘Я говорил, что ты выглядишь так, словно стоишь там, как настоящая кинозвезда или сумминк ... я думаю, что наш приятель-Фриц только взглянул на тебя и подумал, что даже он не может стрелять в такую девушку. Я имею в виду, какая потеря, а?’

‘Конечно, нужно быть очень плохим человеком, чтобы хладнокровно застрелить безоружную молодую женщину, - согласился доктор.

Шафран не произнесла ни слова. Но тут ей пришла в голову мысль, что она не была безоружна, когда это имело значение. Я ударила по этому самолету из своих пушек. А если это был самолет Герхарда ... Нет, я уверена, что это был именно он, иначе зачем бы он мне помахал? - О Боже, я чуть не убила его. И я никогда бы не узнала, что я сделала, или как близко он был. А если бы я его убила …

А потом она разрыдалась, и доктор обнял ее за плечи и сказал: "Ну-ну, моя дорогая. Все в порядке. Мы все пережили самое ужасное, и вы вели себя совершенно замечательно. Но теперь все кончено. Мы скоро будем спасены, я в этом совершенно уверен. Все будет хорошо. Просто подожди и увидишь ...

Был ранний вечер, когда торпедный катер Королевского флота, посланный с Крита по сигналу капитана Макалуна, наконец нашел их. Когда Леона тащили на борт, доктор отвел Шафран в сторону и сказал: "Ваш отец очень тяжело ранен. При условии, что рана не заразится, он должен жить, но будет ли он когда-нибудь снова ходить - это другой вопрос.’

Шафран не ответила. Она была слишком физически и эмоционально истощена битвой и ее последствиями, чтобы сформулировать какие-либо слова. Матрос помог ей подняться на борт торпедного катера, и ей дали чашку чая - стандартное британское лекарство от любой беды, большой или маленькой. Пока напиток творил свое волшебство, Шафран открыла сумку и печально покачала головой. После всех предосторожностей, которые она приняла, и всего ада, через который ей пришлось пройти, на этих тщательно завернутых и смазанных жиром вещах никогда не было даже капли воды. Она достала одну из своих драгоценных фотографий Герхарда и склонилась над ней, чтобы никто не заметил, как она смотрит на него. Приятно было думать, что он все еще жив.

Но затем Шафран снова покачала головой и убрала свои мелкие сокровища, напомнив себе обо всем, что было потеряно.

Гордость торгового флота Кортни была потоплена. Много хороших людей погибло, и все это было напрасно. Греческое золото лежало на морском дне в сотнях футов под ними, и никто никогда не найдет его снова.

У Герхарда кончилось горючее примерно в десяти километрах к северу от Афин, все еще в сотне миль от своей базы. Однако к тому времени он медленно и неуклонно поднялся на высоту семи тысяч метров. Когда двигатель заглох, он просто позволил самолету скользить, вспоминая свои первые полеты на планере над Баварией, наслаждаясь абсолютным покоем и тишиной после всего шума битвы, позволяя своему разуму наслаждаться образом Шафран, стоящей так гордо, так храбро и так красиво в этой лодке, глядя смерти в глаза и не понимая, что она на самом деле смотрит на любовь.

Майн Готт! Если бы я нажал на курок ... но я этого не сделал, и это все, что сейчас имеет значение.

Он чувствовал себя совершенно спокойным, пока его неумолимый спуск продолжался. Все, что ему было нужно, - это достаточно прямой участок дороги, даже ровное поле подойдет, хотя в скалистой, гористой греческой местности таких было немного. Уже несколько недель они изучали карты Греции, готовясь к той или иной миссии, и он знал, что параллельно побережью проходит шоссе. Он выглянул из кабины и, конечно же, увидел именно ту прямую, которая была ему нужна примерно в десяти километрах впереди.

"Мессершмитт" пролетел над наступающим строем танков и солдат, проскочил мимо последних двух грузовиков с запасом в несколько миллиметров и приземлился на пустой участок асфальта. Машина остановилась метрах в двухстах ниже по дороге, свернув наискосок через асфальт.

Герхард вылез из кабины, расстегнул спасательный жилет и шелковый шарф на шее, затем достал из кармана пиджака пачку сигарет. Курение сигарет, как он обнаружил, было такой же неизбежной частью войны, как плохая еда и пули. Впереди он увидел еще одну массу людей и доспехов, приближающихся к нему. От колонны отделилась открытая штабная машина и помчалась к нему, из нее вышел офицер. Герхард разглядел на его мундире погоны полковника-обер-лейтенанта. Он соскользнул с самолета, выбросил сигарету и вытянулся по стойке "смирно".

‘Какого черта ты здесь делаешь?- спросил полковник.

‘Я был на задании, герр оберст. Мой самолет был подбит, и я потерял много топлива. Я не мог вернуться на свою базу и поэтому приземлился на этой дороге.’

- Ну, ты же загораживаешь мне дорогу. Я должен доставить целую дивизию на окраину Афин до наступления темноты. Так что я приказываю тебе двигать свою машину.’

‘Мне очень жаль, сэр, но я не могу этого сделать. Как я уже сказал, У меня нет горючего. Если его удастся найти и ваши люди немного отступят, я смогу уйти без особых проблем.’

‘Отступят? Мы не отступили перед Томми. Какого черта мы должны отступать ради тебя?’

- С другой стороны, сэр, земля по обе стороны дороги совершенно плоская. Это не должно быть проблемой для ваших бронированных машин и грузовиков, чтобы обойти самолет.’

- Надеюсь, эта ваша миссия того стоила, - ворчливо сказал полковник.

‘О да, сэр, - сказал Герхард с торжествующей улыбкой на лице. - Мы потопили британское судно, перевозившее груз большой стратегической важности. Эта миссия была заказана самим рейхсмаршалом Герингом. Он будет очень доволен своим успехом.’

Полковник понял намек. Этот самоуверенный летчик с нарисованными на борту его самолета убийствами и Железным крестом на шее был защищен самим Герингом.

‘Я прикажу своему радисту как можно скорее доставить сюда авиационное топливо. Я ожидаю, что Вы уедете отсюда, как только заправитесь.’

‘Конечно, герр оберст, с удовольствием.’

Но до этого времени, подумал Герхард. Я буду сидеть в самолете, курить сигареты и думать о девушке, которую люблю.

В общем, это был один из лучших дней для войны.

Время посещения больницы было ограничено установленными часами утром и днем. В течение двух недель, прошедших с тех пор, как он вернулся с Крита в Египет, Гарриет старалась проводить у постели Леона каждую свободную минуту, но она также сознавала необходимость подготовить их дом к его возможному возвращению домой. Хирург, который оперировал ногу Леона, теперь был уверен, что она будет спасена. Но пройдет еще несколько месяцев, прежде чем он сможет даже думать о том, чтобы ходить, и даже тогда все еще оставалась вероятность, что он будет прикован к инвалидному креслу. В любом случае Гарриет придется сделать так, чтобы ему было легче ориентироваться в доме, и сделать это до того, как он покинет больницу, потому что она боялась, что он будет слишком горд, чтобы признать, что ему нужна помощь, когда он наконец вернется домой. Так случилось, что однажды утром она была дома, а не в больнице, разговаривая с архитектором о замене ступеней пандусами и добавлении поручней, чтобы помочь Леону ориентироваться, по крайней мере в первые дни, прежде чем он акклиматизируется. Однако Шафран уже заняла свое место и сидела у постели отца, когда раздался стук в дверь.

- Может, мне посмотреть, кто это?- сказала она.

Леон кивнул.

Она подошла к двери и, открыв ее, увидела перед собой молодого человека в очках и форме армейского капитана. На взгляд Шафран, он был старше ее на три-четыре года.

- О, - сказал он, увидев красивую молодую женщину в летнем хлопчатобумажном платье, которая смотрела на него прозрачными темно-синими глазами.

- Я могу помочь?- спросила она, поскольку капитан, казалось, был не в состоянии продолжать разговор.

‘Ах да, конечно ... меня зовут Карстерс, я из военной разведки. Просто хотел спросить, могу ли я поговорить с мистером Кортни. У меня есть кое-какая информация, которую меня попросили передать ему.’

‘Тогда непременно заходите, капитан Карстерс.’

Он сделал несколько шагов в комнату и встал у края кровати, пока Шафран закрывала за ним дверь.

- Извините меня, мистер Кортни,-сказал Карстерс, - но то, что я должен сказать, довольно секретно. Это касается затопления "Звезды Хартума". Только для ваших ушей, так сказать.’

‘Могу я задать вам вопрос, Карстерс?- Спросил Леон.

‘Непременно, сэр.’

‘Вы когда-нибудь участвовали в боевых действиях? Я не просто имею в виду: вы служили в кампании, в штабе? Я говорю о грубых вещах, острых концах, где убивают людей.’

‘О Нет, сэр, не могу сказать, что видел. Я скорее рабочий стол. Анализ интеллекта - это моя игра.’

- Вы в последнее время анализировали газеты?’

‘Простите, сэр, не совсем.’

- Ну, в Каирской прессе было несколько статей о том, как моя дочь сражалась с Люфтваффе на "Звезде Хартума". Люди говорят, что она заслуживает медали. Так что если у вас есть что сказать об этом путешествии, то вы можете сказать это и ей, а можете и не говорить вовсе. Я ясно выражаюсь?’

‘Да, сэр, конечно. Могу я спросить вас, Мисс Кортни, могу ли я рассчитывать на ваше полное благоразумие?’

‘Конечно.’

‘Тогда очень хорошо. Мое сообщение таково ... возможно, вам стало известно, что груз, загруженный на борт "Звезды Хартума", был ... как бы это сказать? Скажем, необычной ценности.’

‘Да, - согласился Леон.

- И я осмелюсь сказать, что известие о пропаже этого груза значительно усилило ... э-э ... страдания, которые вы, возможно, испытали при крушении вашего корабля и стольких членов его экипажа ... и, конечно же, ваше личное увечье, сэр.’

‘Можно и так сказать.’

‘Возможно, это даже заставило вас задуматься, стоит ли все это делать, - сказал Карстерс, и последовавшее молчание подтвердило его предположение. Он откашлялся и снова заговорил: - Надеюсь, то, что я скажу, убедит вас в том, что вы действительно внесли гораздо больший вклад в военные усилия, чем вам кажется. Видите ли, дело в том, что груз, который, как вы полагаете, находился на "Звезде Хартума", на самом деле находился ... э-э ... в другом месте.’

‘Что вы имеете в виду?- Воскликнула Шафран.

‘Я имею в виду, что ваш корабль был приманкой. Настоящий груз находился на другом судне и теперь благополучно добрался до места назначения.’

‘Но от этого только хуже, а не лучше. Все эти люди были принесены в жертву ни за что!’

- Нет, - поправил ее Леон. - Это значит, что "Звезда" подверглась риску и в конце концов затонула, чтобы настоящий груз смог пройти. Это была вполне стоящая миссия. Мой единственный вопрос к вам, Карстерс, как вы узнали, что немцы клюнут на приманку?’

‘Ну, мы оставили им несколько подсказок: например, все эти грузовики, выстроившиеся в очередь у Банка Греции, где их могли увидеть любопытные глаза. На самом деле перевод был сделан несколькими ночами раньше, гораздо более скрытно. И что еще более важно, возможно, у нас были основания полагать, что утечка могла произойти с нашей стороны, либо здесь, в Каире, либо в порту Александрии, либо даже с самого судна.’

‘Вы имеете в виду шпиона среди нас? - Спросил Леон.

‘Да, что-то в этом роде.’

‘Один из наших собственных людей?’

- Возможно, или кто-то еще, у кого есть причины поддерживать нацистов. Есть много националистов, как еврейских, так и мусульманских, которые хотят видеть нас сзади, а враг их врага - их друг.’

- Евреи, поддерживающие Гитлера?- сказала Шафран. ‘Это кажется маловероятным. Я была в Германии, капитан. Я знаю, как там живут евреи.’

‘Но не для здешних евреев, Мисс Кортни. Большинство из них относятся к нам вполне дружелюбно, но есть некоторые сионисты, которые хотят, чтобы мы покинули весь регион, в частности Палестину, но и Египет тоже. Конечно, они ненавидят мусульманских радикалов даже больше, чем нас, и это чувство полностью взаимно. Так что, если мы когда-нибудь уйдем, они весело начнут убивать друг друга. Но пока мы их общий враг.’

- Что ж, желаю Вам удачи в поисках вашего человека, Карстерс, - сказал Леон. ‘Если я могу что-то сделать, просто дайте мне знать. Вы можете рассчитывать на мое сотрудничество.’

- Благодарю вас, сэр. Это очень приятно знать. Добрый день, мистер Кортни, желаю вам скорейшего выздоровления.’

- Позвольте мне проводить вас, капитан, - сказала Шафран и последовала за Карстерсом к двери, наблюдая, как он возвращается в коридор.

Уборщик-египтянин мыл линолеум на полу. Вернувшись в комнату Леона, Шафран не обратила на него никакого внимания.

Леон устал. У него не было лишней энергии, поэтому он сразу перешел к делу. ‘Я думаю, твой дядя Фрэнсис - шпион. Он знал об этом грузе, и хотя я не сказал ему, в каких выражениях, что мы грузим на борт этого корабля, он знал достаточно, чтобы дать кому-то возможность узнать подробности.’

‘Ты действительно думаешь, что он это сделал?’

- Хотел бы я сказать: “Нет.” Но правда в том, что я думаю, что он достаточно ожесточен и зол, чтобы предать свою семью и свою страну. И мы все знаем, что он думает о фашизме, он никогда не делал из этого секрета.’

‘Но из-за чего ему злиться? Ты спас компанию и сделал ему кучу денег.’

‘Мне кажется, от этого становится только хуже. Когда кто-то попадает в такое состояние ума, он перестает смотреть на вещи честно. И если вы делаете что-то приличное, что просто делает их лучше, они почти обижаются на вас еще больше. Фрэнку нужно, чтобы я был злодеем в извращенной фантазии, которая творится у него в голове. Если я не буду играть эту роль, тогда ему придется пойти еще дальше, чтобы изобрести причины, по которым я, несмотря на все видимости, убиваю его.’

- Какой ужасный способ прожить свою жизнь.’

‘Абсолютно. Но как только человек попадает в эту колею, его почти невозможно вытащить из нее, если только он сам не захочет изменить свое отношение. А пока у нас есть вторая проблема. Мало того, что я подозреваю, что Фрэнк - шпион, я также задаюсь вопросом, не предупредил ли меня Карстерс, что его банда знает, что это он.’

‘А что в этом хорошего? Что мы можем с этим поделать?’

- Хотел бы я знать. Если бы я все еще была цел, я бы пошел и встретился с ним лицом к лицу, выбил бы из него правду, если понадобится.’

‘И что потом? Если один из братьев Кортни окажется нацистским шпионом, это будет выглядеть не очень хорошо для нас – как для семьи или фирмы.’

‘Это не будет выглядеть очень хорошо для кого-либо. Я полагаю, что мог бы предоставить ему выбор: отправиться в изгнание куда-нибудь вроде Марокко или Испании – в нейтральную страну, где он не сможет причинить никаких неприятностей, - или я мог бы передать его властям и позволить судить его за измену. В конце концов, это преступление - повешение. Я думаю, что даже Фрэнк был бы готов пойти на риск, чтобы спасти свою шею.’

‘Но ты не можешь этого сделать. Не на данный момент, во всяком случае.’

‘Не напоминай мне.’

‘Хотя, может быть, я смогу, или Гарриет. Или, я думаю, как насчет дяди Дориана или бабушки? Станет ли он их слушать?’

‘Мы не можем втянуть их в это дело, не объяснив им, что именно мы делали в Афинах. Жаль, что ко мне не вернулись силы. Клянусь, я найду ближайший автобус и столкну под него моего дорогого брата.’

‘Я думаю, это даже к лучшему, что ты не можешь этого сделать, - сказала Шафран. - А теперь отдохни немного. Главное, чтобы ты снова выздоровел. И если случится самое худшее, и дядя Фрэнсис будет разоблачен как шпион, и скандал погубит торговлю Кортни, у тебя все еще будут Лусима, Гарриет и я, и мы все будем в полном порядке.’

‘Да, это правда. Но как насчет Дориана, бабушки и моих сестер?’

‘Они тоже могут приехать и жить в Лусиме. Нам едва ли не не хватает места!’

- Дорогая Шафран, - сказал Леон, сжимая ее руку, - какая ты прелестная, добрая, замечательная дочь.’

‘Ты очень мил, но эта дочь будет с тобой строга. Гарриет приедет к тебе позже, а пока тебе нужно немного отдохнуть.’

Она поцеловала отца в лоб, попрощалась и вышла из комнаты.

Выйдя в коридор, она заметила, что уборщик исчез, хотя по заметному сухому, как кость, состоянию большей части линолеума было ясно, что он сделал лишь небольшую часть своей работы. Если бы Гарриет управляла этим заведением, они бы никогда не осмелились так себя вести, подумала Шафран и улыбнулась про себя, следуя указателям к выходу.

Как только Шафран вернулась в комнату отца, попрощавшись с капитаном Карстерсом, уборщик, вытиравший пол в коридоре, подхватил швабру и ведро и поспешил прочь по коридору к лестнице. Через две минуты он уже выходил из больничного служебного выхода и направлялся в Старый город. У него были новости для Хасана аль-Банны, и чем скорее он их услышит, тем лучше.

Через два часа сообщение было отправлено в Берлин через передовую прослушивающую станцию Африканского Корпуса.

Когда Шафран вернулась домой, Гарриет спросила ее, как поживает отец.

‘Мне показалось, что он был в хорошей форме, но он немного устал, и я посоветовала ему немного отдохнуть, прежде чем вы придете к нему.’

‘Он сделал то, что ему сказали?’

‘Он сделал, на самом деле. Я думаю, что он был настроен на сотрудничество со мной. Он сказал, что я прекрасная, добрая, замечательная дочь, и это было очень мило с его стороны.’

‘Ну, это как раз то, что ты есть, - сказала Гарриет.

‘Вы не возражаете, если я налью себе выпить?- Спросила шафран. ‘Я предпочитаю хороший холодный Джи-Н-Т.

- Моя дорогая девочка, ты не должна спрашивать у меня разрешения. Ты взрослая женщина. Просто будь милой и сделай мне такую же. И не скупись на джин!’

Шафран взяла свой бокал и вышла на террасу, которая выходила окнами на Нил. Она думала обо всем, что слышала в больнице, и о том, что ее отец говорил о дяде Фрэнсисе. Ей было страшно думать обо всех смертях и разрушениях, вызванных его предательством, и ей тоже было стыдно. Ведь он был такой же Кортни, как и она, и его поступки позорили всю семью.

Возможно, это правильно, что он должен быть разоблачен. Возможно, мы заслуживаем того, чтобы наши имена были вываляны в грязи вместе с его именем.

Но потом Шафран сказала себе, что она не сделала ничего такого, чего можно было бы стыдиться, и ее отец тоже. С какой стати они должны быть просмолены щеткой Фрэнсиса? И что хорошего будет, если история его предательства станет достоянием гласности? Никто не выиграет от этого, кроме тех, кто хочет, чтобы Британия и ее империя пали. Так что чем меньше людей будет знать, что он сделал, тем лучше.

Но он не может просто так уйти, он просто не может!

Шафран отпила глоток своего напитка. Она прокрутила эту проблему в уме. Затем решение внезапно представилось само собой, как ответ на сложное уравнение. Она еще раз пробежалась по своим рассуждениям, пытаясь найти какой-нибудь изъян, но его не было. Ответ был правильным.

И теперь Шафран точно знала, что нужно делать.

***

Мятный чай вам по вкусу?- спросил Хасан аль-Банна.

‘Сойдет, - беззлобно ответил Фрэнсис Кортни.

- Может быть, чуть больше сахара улучшит его состояние.’

‘Возможно. Фрэнсис нетерпеливо вздохнул. - Послушайте, я не собираюсь болтать о мятном чае и ложках сахара. Вы хотели меня видеть. Я хотел бы знать, почему.’

Аль-Банна с сожалением покачал головой. Аллах был всезнающим и мудрым. Должна же быть какая-то причина, по которой он впустил в свою жизнь этого болвана, невоспитанного, неблагодарного неверного. Но бывали времена, когда трудно было понять, что это за причина. Возможно, он просто хочет испытать мое терпение. Да, это может быть он.

‘Наши общие друзья несчастливы. Вы ввели их в заблуждение относительно Звезды Хартума.’

‘Что значит, я ввел их в заблуждение? Я рассказал им, куда он направляется, какой груз забирает и куда собирается отплыть. Затем они потопили его, что и было целью учений. Это я должна быть несчастен. Они должны были избавиться от моего брата и его маленькой соплячки. Но эти двое все еще живы. Что они могут сказать по этому поводу, а? А?!’

- У них есть дела поважнее, чем жизнь или смерть двух ничтожных личностей.’

‘Так что же их тогда касается?’

- Золота на корабле не было.’

‘Так где же оно был тогда?’

- Наши друзья не знают. Но на вашем месте, мистер Кортни, я бы постарался это выяснить. Если бы вы могли сказать им, где оно на самом деле, они могли бы быть менее склонны подозревать, что вы намеренно ввели их в заблуждение.’

‘Я ничего такого не делал! Я рассказал им все, что знал, все, что рассказал мне мой чертов брат. Это он ввел вас в заблуждение, если вообще кто-то ввел. Не я.’

‘Я в это не верю. Нет никаких доказательств, что ваш брат связан с британской разведкой. Я думаю, что он был первым обманут. Я думаю, они использовали его, чтобы быть их приманкой. Он сказал вам об этом, потому что хотел убедить вас, что очень важно послать Звезду Хартума в Грецию. Вопрос в следующем: знала ли британская разведка, что вы передадите нам эту информацию? Если они это сделали, то вы были скомпрометированы, и ваша позиция, хм ... - Хассан подыскивал подходящее слово. - Уязвима ... да. Вы очень уязвимы.’

‘Ты хочешь сказать, что они собираются прикончить меня?- спросил Фрэнсис, и лицо его внезапно посерело. По его виску стекала капля пота. - Но я не сделал ничего плохого. Это нечестно!’

- Только англичане достаточно глупы, чтобы верить, что жизнь должна быть справедливой. Однако ситуация вполне разумная. Вы причинили нашим друзьям много хлопот, и все они были напрасны. Теперь вы у них в долгу. Если вы сможете выяснить, откуда англичане взяли греческий золотой запас, и доказать, что ваша информация верна, то проблем не возникнет. Если вы не сможете ... - он пожал плечами. - Аллах справедлив. Вы получите именно то, что заслуживаете.’

Фрэнсис чуть не плакал от страха, гнева и яростной жалости к себе. Он сделал все, что мог, чтобы помочь делу. Он передавал информацию, которая, по его мнению, была правдивой и жизненно важной. Откуда ему было знать, что Леон лжет ему? И Леон лгал, сознательно и намеренно вводя его в заблуждение, он был уверен в этом.

По дороге домой он заехал в Спортивный клуб выпить пару стаканчиков виски, а потом пошел пешком, только немного потрепанный, до своей квартиры, расположенной в новом шикарном квартале между клубом и рекой. Он открыл дверь, бросил куртку и шляпу на край дивана и пошел налить себе еще выпить.

В дверь позвонили. Фрэнк нахмурился. - Кто во всем Гадесе хочет видеть меня в такое время?- пробормотал он себе под нос и тут же почувствовал укол страха, когда его осенила мысль: Неужели эти чертовы немцы послали кого-то, чтобы прикончить меня?

Нет, это невозможно. Его предупредили о том, что произойдет, но дали шанс загладить свою вину. И пока они думали, что он сможет найти настоящее местонахождение золота, он был более полезен живым, чем мертвым.

Он глубоко вздохнул, чтобы хоть немного протрезветь, и открыл дверь.

Потом он увидел, кто это, и рявкнул: "Какого черта ты здесь делаешь?’

- Привет, дядя Фрэнсис, - сказала Шафран, - ты меня не впустишь?’

‘О да, я думаю, что должен. Проходи.’

Шафран шагнула в дверь, заметив горькую складку на губах дяди, когда проходила мимо него. Парадная дверь квартиры вела в просторный холл, богато отделанный мрамором, стены которого были оклеены темно-красными восточными обоями, а у стены стоял современный черный лакированный консольный столик с зеркалом в тон ему. Фрэнсис провел ее в гостиную в конце коридора. Дальняя стена почти целиком состояла из стеклянных дверей, выходивших на балкон, откуда открывался захватывающий вид на Нил и Старый город.

- Я обожаю твою квартиру, дядя Фрэнсис, - сказала Шафран. ‘Я часто думала, на что это похоже. Когда вы переехали сюда?’

- Летом 39-го, как раз перед взлетом воздушного шара. Типичное невезение, я мог бы получить ее за половину цены, скорее даже за четверть, если бы подождал еще три месяца.’

- Разве это не прекрасно, что успех компании сделал жизнь намного приятнее для всех? Студия Дориана в Алексе просто божественна.’

‘Знаешь, я сыграл свою роль. Это был не только твой благословенный отец.’

- О, я знаю. Вы ввязались во все эти немецкие дела. Это так печально, что все должно было закончиться. Слушай, ты не мог бы принести мне выпить, а?’

‘О да, конечно. Забыл о хороших манерах’ - буркнул Фрэнсис. ‘По правде говоря, у меня не так уж много гостей. На самом деле почти никто. Парень через некоторое время забывает, как быть приличным хозяином, если не держит руку на пульсе. Ты пьешь? Я имею в виду алкоголь?’

‘Да, конечно, - хихикнула Шафран. ‘Я уже совсем взрослая, мне почти двадцать два.’

‘Действительно? Господи, как летит время! Итак, какой твой яд?’

На секунду Шафран вспомнила человека, которым Фрэнсис Кортни был когда-то и мог бы быть до сих пор, если бы не предпочел жить в горечи, а не в надежде; подчеркивая все зло, причиненное ему, а не в доброте; подозревая мотивы других, а не доверяя общей порядочности.

- Не могли бы вы сделать мне мартини?’

‘Не понимаю, почему бы и нет. Я сам любитель виски.’

Шафран нашла себе стул и положила открытую сумку на подушку рядом с собой, пока Фрэнсис готовил ей коктейль. Он был холодным и крепким, с едва заметным намеком на вермут. - М-м-м, - сказала она, - это прекрасно. Ты должен открыть свой собственный бар, дядя Фрэнсис, назови его "Бар и гриль Кортни".’

Фрэнсис уже сел. Его стакан, который он снова наполнил после того, как приготовил мартини для Шафран, был уже пуст.

- Послушай, дядя, тебе надо еще выпить. Не вставай, я принесу его тебе.’

Она взяла его стакан, подошла к бару, снова наполнила его и поставила на столик рядом со стулом Фрэнсиса, рядом с мраморной настольной лампой в форме классической колонны. Затем она подошла к окнам, открыла одно из них и встала, прислонившись к раме. ‘У тебя просто дух захватывает, - сказала она. - Я вспоминаю эту песню ... - она напевала первые такты ‘Ты принадлежишь мне": - Видишь пирамиды вдоль Нила ...

Ну же! - Подумала Шафран, пытаясь вспомнить вторую строчку. Вылезай из этого кресла. Ты должен стоять на ногах!

- Пойдемте посмотрим, дядя Фрэнсис, мимо проплывает один из ресторанных катеров. На палубе танцуют люди. Послушай! Ты слышишь музыку?’

Фрэнсис осушил стакан и неуверенно поднялся на ноги. ‘Я все время вижу, как они проходят мимо, но если ты настаиваешь ...

Шафран подождала, пока он встанет рядом с ней, почти так же близко, как мог бы быть любовник, и затем сказала: - "Итак, дядя Фрэнсис, почему вы предали нас немцам?’

Я ничего такого не делал! - Запротестовал Фрэнсис. Он вдруг осознал, что пьян. Он не мог ясно мыслить, не мог придумать, как выбраться из ямы, которая, казалось, становилась все глубже и глубже, чем дольше длилась ночь.

‘Да, это так! - рявкнула девушка. Теперь она перестала изображать милую маленькую племянницу, и в ее голосе зазвучали жесткие, агрессивные нотки, когда она продолжила: - Ты сказал им, что твой брат отплывает в Пирей ... твой родной брат! Человек, который спас тебя от банкротства. Человек, чьи деньги позволили тебе купить этот нелепый Джин-Палас, где ты можешь жить в полном одиночестве, никто не приходит, бу-ху-ху.’

‘Я заработал деньги, на которые купил это место! Я так и сделал! Только не он!’

‘Если так, то только потому, что ты продался нацистам. Признайся, ты работаешь на них. Ты сказал им, куда направляется Звезда Хартума, не так ли?’

Она ткнула красным ногтем ему в грудь, чтобы подчеркнуть свою мысль.

‘Ты ведь сказал им, что он забирает греческое золото, не так ли?’

Она снова ткнула его, на этот раз сильнее.

- Прекрати это делать!’

‘О, разве тебе не нравится, когда к тебе приходит девушка? Ну, я не могу сказать, что меня волнует, что тебе нравится или не нравится. Мой отец, твой брат, лежит в больнице с раздробленной ногой. Он может больше никогда не ходить ... из-за тебя.’

Черт побери, она снова меня ткнула! - Фрэнсис задумался. - Я сказал, прекрати!- рявкнул он, разозлившись по-настоящему. Он сделал шаг к ней, делая это угрожающе, ожидая, что она отступит.

Шафран стояла на своем.

‘Я тебя не боюсь. Я была на войне, в настоящих боях, таких, каких ты никогда не видел. Меня, знаете ли, наградили орденом Георга за исключительную храбрость перед лицом вражеского огня. Они приходили к нам снова и снова, ты знаешь, немцы ... те, кто каким-то образом точно знал, где мы находимся ... кто выбрал "Звезду Хартума" из всех других кораблей, отчаянно отплывающих из Греции, пытаясь вернуться в Алексу ... и все это было ...

Удар!

‘Потому что …’

Удар!

- О тебе!’

Она снова ткнула в него рукой, но на этот раз он отмахнулся.

Шафран сильно ударила его по лицу, дернув головой и заставив почувствовать головокружение, когда он отшатнулся от силы удара.

Господи! Не слишком ли сильно я его ударила? - Подумала Шафран. Ее дядя казался ошеломленным, потерянным. Нет, брось, ты не можешь сдаться сейчас! Ты не должен!

И тогда гнев в нем прорезал его неспособность, а адреналин обострил его ум и придал ему немного новых сил.

‘Я достану тебя за это, маленькая сучка!- прорычал он. И он набросился на нее, ударил кулаком, целясь в ее красивое лицо, желая разбить его, загнать обратно в комнату.

Шафран подняла руки, чтобы защитить голову, и поморщилась, когда его удары ударили по ее плоти и ударили по костям.

- Да! - Крикнул Фрэнсис, подчеркивая свои слова кулаками. - Я все рассказал немцам! Я хотел, чтобы ты умерла! Вы оба!’

Затем, без предупреждения, Фрэнсис изменил направление атаки и нанес короткий, сильный удар под поднятые локти Шафран, так что удар пришелся ей в солнечное сплетение. Она задохнулась, когда воздух вырвался из ее тела, и, отчаянно пытаясь отдышаться, потеряла бдительность.

‘Я хочу, чтобы ты умерла! Фрэнсис снова закричал и ударил ее прямо в рот, разбив губу и зацепив нос.

Шафран вскрикнула от боли, когда кровь хлынула из ее ноздрей и рта. Она отшатнулась назад, зацепилась ногами за край дивана и упала на него, приземлившись рядом со своей сумкой.

Она подняла глаза и увидела, что Фрэнсис идет к ней. Выпивка, которую он выпил, сделала его шаги неуверенными, но это было слабым утешением для Шафран. Теперь она видела, как он схватил настольную лампу, стоявшую рядом с его креслом. Когда она попятилась на диван, волоча за собой сумку, он выдернул вилку из розетки, снял абажур с крепления и схватил лампу чуть ниже лампочки. Теперь он размахивал им, как мраморной дубинкой, с толстым квадратным основанием, напоминающим наконечник булавы.

Фрэнсис был полностью во власти своей ярости, бессвязно бормоча что-то, пока шел к дивану. Шафран сунула правую руку в открытую сумку.

Он поднял лампу над головой. Он наполовину изогнулся, готовясь вложить всю свою силу в удар, от которого каменная колонна размозжит ей череп.

И тогда Шафран вытащила правую руку из сумки, схватила ее левой, подняла обе руки и, когда его глаза расширились от ужаса при виде пистолета, который она держала, выстрелила Фрэнсису Кортни прямо между глаз.

Шафран глубоко вздохнула и огляделась. Она ожидала, что ей придется придумать сцену, соответствующую той истории, которую она хотела рассказать. Но дядя Фрэнсис, сам того не ведая, сыграл свою роль с таким совершенством, что никакого обмана не потребовалось. Удар пули в упор отбросил его назад, и он выронил лампу. Но она лежала рядом с его телом, что подтверждало ее рассказ о том, что произошло. Между тем, кровь все еще текла от удара к ее лицу. Она провела языком по задней поверхности зубов, осторожно проверяя, не шатаются ли они. Ни один из них не пострадал, и когда она приложила платок к лицу, чтобы вытереть немного крови, ее нос был разбит и кровоточил, но на самом деле не сломан. Это было облегчение. Разбитый нос придавал мужчине некое плутовское очарование, но ни одна молодая женщина не хотела бы ему подражать.

Убедившись, что все в порядке, она позвонила в полицию. Шафран задумалась, не стоит ли изобразить из себя паникующую, истеричную женщину, но передумала. Она была известна тем, что держала голову под огнем. Она, конечно, должна была казаться расстроенной тем, что произошло, но никто не удивился бы, что она все еще была в здравом уме.

‘Я хочу сообщить о насильственной смерти, - сказала она, когда ее соединили с дежурным офицером, который был англичанином, поскольку полиция действовала в Египте, как и во всей империи, с местными младшими чинами под британским командованием.

- Это мой дядя. Мы поссорились, - объяснила Шафран. ‘Он был очень пьян и вышел из себя. Это было ужасно ... он напал на меня и ударил кулаком в лицо. Потом он попытался убить меня мраморным подсвечником, и я ... Я застрелила его. И я думаю, что он мертв.’

- Оставайтесь там, Мисс, мы мигом придем. Ничего не трогайте и не двигайте. Где же тело?’

‘В гостиной.’

‘Тогда я предлагаю вам пойти на кухню и подождать там. Я настоятельно советую вам не пытаться покинуть помещение, Мисс. Иначе мне придется выписать ордер на ваш арест, а мы этого не хотим, не так ли?’

Шафран сделала, как ей было сказано. Она почти ожидала услышать, как кто-то из соседей колотит в дверь, гадая, что происходит. Но дом был построен с учетом личной жизни его обитателей, поэтому стены были толстыми. И был только один выстрел. Любой, кто слышал его, заключила Шафран, вполне мог не знать, что это был за звук, и, вероятно, подождал бы, чтобы увидеть, есть ли другие звуки, прежде чем что-то делать. Поэтому, когда в дверь наконец постучали, это была полиция. Шафран, которая проверила свою внешность в зеркале прихожей, прежде чем открыть дверь, была поражена, но также и обрадована, обнаружив, что ее пульсирующее, болящее лицо выглядело еще хуже, чем на ощупь.

Их было четверо: детектив в штатском, два констебля в форме и фотограф. ‘Меня зовут сержант полиции Ральф Райли, - представился человек в штатском. - Не могли бы вы дать мне ваше имя и адрес, Мисс?’

Шафран сделала, как просил Райли, и показала ему свое удостоверение личности в качестве подтверждения. Он приказал двум констеблям стоять на страже снаружи и записывать имена всех любопытных соседей, которые могут прийти посмотреть. Он велел Шафран сесть за кухонный стол и подождать несколько минут. Затем они с фотографом прошли в гостиную, чтобы осмотреть место преступления. Минут через десять Райли появился снова, сел напротив нее и попросил дать отчет.

‘Я зашла узнать, нельзя ли уговорить дядю Фрэнсиса навестить моего отца, который лежит в больнице, - сказала она. - Мы с папой были на корабле, который затонул в Эгейском море, и он был тяжело ранен, и это просто ужасно, что его собственный брат не навещал его. Ну, мой дядя очень рассердился. Я думаю, что он обижался на моего отца из-за того, что они заключили сделку, несмотря на то, что он сделал это очень хорошо. И я думаю, что он тоже был очень пьян. Он очень быстро выпил два полных стакана виски, один за другим, пока я была здесь, и у меня создалось впечатление, что к моему приезду он уже успел порядочно выпить.’

Райли оторвал взгляд от Блокнота. - Подожди, я только что понял ... мне показалось, что твое имя мне знакомо ... Шафран Кортни, конечно, ты та самая молодая женщина, о которой писали в газете. Ты претендуешь на медаль.’

Казалось, он вот-вот попросит ее поставить свою подпись в блокноте и передать его жене.

‘Совершенно верно, - ответила Шафран.

‘Ну, я никогда ... ты ведь и вправду не выходила из огня да в полымя, правда?’

‘Полагаю, что да.’

- Итак, на месте преступления все выглядит довольно просто. Вы явно пострадали от удара по лицу. Когда мы закончим наш разговор, я попрошу фотографа сделать несколько снимков, чтобы подтвердить этот факт. И если только здесь не было третьего человека, о котором Вы нам не рассказывали ...

Он посмотрел на Шафран.

- Нет, мы были одни в квартире, - сказала она. - У моего дяди нет постоянного персонала, и он сказал, что видел здесь очень мало людей.’

- Я уверен, что соседи могут подтвердить истинность или ложность этих утверждений. Но мне кажется, что твой дядя действительно ударил тебя. На правой руке и манжете пиджака - кровавые брызги. И я осмелюсь сказать, что мы найдем отпечатки пальцев вашего дяди на всей лампе, которую, как вы говорите, он намеревался использовать в качестве оружия против вас. Однако есть только одна вещь, которая озадачивает меня, Мисс Кортни.- Детектив посмотрел на Шафран, и теперь в его глазах не было ничего даже отдаленно звездного, когда он сказал:- Почему молодая женщина, наносящая светский визит своему дяде, просто случайно имеет при себе пистолет "Беретта-418"?’

- Потому что я всегда ношу его с собой, сержант.’

‘Тогда с чего бы это?’

‘Сила привычки, я полагаю. Я была водителем генерал-майора Уилсона. Я должна был доставить его прямо на поле боя. Мы, девушки из МТК, конечно, гражданские, так что мы не вооружены. Но мой отец считал, что у меня должны быть какие-то средства самозащиты, на всякий случай, а генерал Уилсон ... ну, я не должна этого говорить, потому что не хочу втягивать его в горячую воду ...

‘Я бы не беспокоился, Мисс. В конце концов, он генерал.’

- Ну, он сказал, что закроет на это глаза, если я докажу ему, что умею обращаться с оружием. Видите ли, я выросла в Кении, поэтому привыкла стрелять, так что это не было проблемой. Он также настаивал, чтобы я держала пистолет подальше от глаз. Так что мой отец купил мне "Беретту", потому что ее можно было просто положить в мою сумку через плечо, и с тех пор она всегда была со мной.’

‘А раньше у вас были причины им пользоваться? В гневе, я имею в виду ...

‘Да. Во время операции "Компас", в начале этого года, мы столкнулись с итальянским патрулем, и нам пришлось отстреливаться.’

- Вы уже стреляли в человека, Мисс?’

Шафран внезапно обнаружила, что ее самообладание начинает разрушаться, и на этот раз в нем не было ничего притворного. Она прикусила нижнюю губу, а затем сказала ‘ " Да, я знаю ... вот так я знала, что делать ... но ... но это ужасно - стрелять в другого человека ... а он был моим дядей, моей собственной семьей..."

Она заплакала и вытащила из сумки окровавленный носовой платок.

‘Мне очень жаль, Мисс Кортни, но мне понадобится этот носовой платок. Улики, - сказал Райли. Он встал со своего места и принес чайное полотенце, висевшее на перекладине перед плитой. - Ну вот и все.’

‘Спасибо. До меня только что дошло ... что случилось. Мой дядя не был хорошим человеком, сержант. Но я не хочу ... я не хочу всего этого.’

Я просто попрошу фотографа сфотографировать тебя, а потом один из моих людей отвезет тебя домой. Я должен попросить вас остаться в Каире. Вы, случайно, не ожидаете каких-нибудь приказов куда-нибудь отправиться?’

- Нет, я в длительном отпуске.’

- Тогда проведите его здесь, если не возражаете, пока я не скажу иначе.’

На следующий день Леон велел Гарриет нанять лучшего адвоката по уголовным делам в Каире Джозефа Азерада, чтобы тот вел дело Шафран.

- Не бойтесь, мистер Кортни, я позабочусь о том, чтобы не было никаких дел, - сказал Азерад.

Леон уже сообщил ему о восхищении Фрэнка Освальдом Мосли. Азерад немедленно позвонил начальнику Каирской полиции и недвусмысленно заявил, что было бы возмутительно, если бы отважную молодую женщину, которая с честью служила своему народу и чье лицо было разбито кулаками злобного зверя, обвинили в том, что было явно актом самообороны.

Он также связался с людьми, работавшими в отделах новостей "Газетт" и "Мейл", и сообщил им, что знаменитая красавица и героиня Шафран Кортни была вынуждена защищаться от нападения своего дяди, известного сторонника фашизма. Он сказал человеку из "Газетт", что если он пойдет в Спортивный клуб, то вскоре найдет множество людей, готовых подтвердить статус Фрэнсиса Кортни как давнего сторонника Мосли, и дал человеку из почты адрес врача, который осматривал раны Шафран, и время ее приема.

Шафран, которая была предупреждена заранее, посмотрела прямо в камеру, подняв руку, как бы защищаясь от ее вторжения. Ее лицо сильно распухло с того момента, как полиция сфотографировала ее, и теперь было покрыто яркими синяками. Никто из тех, кто видел фотографии, не мог сомневаться, что на нее напали, и еще несколько синяков на ее предплечьях доказывали, что она пыталась защититься от нападок дяди, прежде чем его кулаки в конце концов прорвались.

К концу дня стало ясно, что Фрэнсис держал лампу рядом с креплением светильника, поддерживая показания Шафран о том, что он пытался ударить ее основанием, в то время как угол, под которым пуля 418-го калибра вошла ему в череп, подтвердив ее утверждение, что она беспомощно лежала на диване, стреляя в него, когда он надвигался на нее.

К концу недели дело было прекращено. Шафран получила телеграмму от Джамбо.

УСЛЫШАЛ О СОБЫТИЯХ В КАИРЕ ОСТАНОВИТЕСЬ ПОДУМАЙТЕ ВАМ НУЖНА СМЕНА ОБСТАНОВКИ ОСТАНОВИТЕСЬ ПРИЕЗЖАЙТЕ В ИЕРУСАЛИМ ОСТАНОВИТЕСЬ ПО ПРИКАЗУ УИЛСОНА

Пока Шафран укладывала вещи, мистер Браун читал подробный отчет о стрельбе. И к тому времени, когда он дошел до последней фразы, он уже знал, что должен лететь в Каир.

Потребовалось несколько недель, чтобы организовать поездку, но в конце концов он смог получить место на бомбардировщике RAF Liberator, перевозившем двух старших офицеров, которые были переведены на североафриканский фронт. Пилот пересек Бискайский залив, а затем взял курс на нейтральную Португалию и приземлился в Гибралтаре. На следующий день он пролетел над Марокко на юг, а затем повернул на восток через Сахару, к югу от зоны боевых действий в Западной пустыне, прежде чем достичь Нила, который он использовал в качестве ориентира, чтобы вернуться в Каир.

Когда мистер Браун сошел на берег, он позволил себе отдохнуть денек, так как это было долгое, опасное и утомительное путешествие. Затем он отправился в верховную комиссию и сделал несколько осторожных запросов. Выяснив все, что ему было нужно, он сел на поезд, который должен был доставить его в Эль-Кантару на северо-востоке Египта, откуда спальные вагоны следовали в Хайфу, на Средиземноморское побережье Палестины. Оказавшись там, он в последний раз пересел на другой поезд по пути в Иерусалим.

Он действительно попал в очень большие неприятности. Теперь ему предстояло выяснить, стоило ли все это того.

Все очень просто, Кортни, - сказал Джамбо вскоре после того, как она прибыла в штаб-квартиру британской армии, занимавшую одно крыло великолепного отеля "Царь Давид" в Иерусалиме.

Он подвел ее к карте Восточного Средиземноморья и Ближнего Востока. ‘Вот Каир,-сказал он, указывая на его расположение в правом нижнем углу карты. ‘Не надо тебе этого говорить, а? А к востоку от Каира - Суэцкий канал, ворота в Индию, на Дальний Восток и в Австралазию. Если мы когда-нибудь потеряем контроль над каналом, это будет занавесом для Империи. Итак, Роммель мчится по прибрежной дороге к Каиру с запада и подходит слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно. Немцы оккупировали Грецию и Крит, а это значит, что теперь они находятся всего лишь в коротком прыжке через восточную часть Средиземного моря от Крита до Алекса.’

‘Но они никогда не смогут провести силы вторжения дальше Королевского флота, не так ли, сэр?’

‘Ты совершенно права, девочка моя. Но посмотри сюда.’

Он указал своей хвастливой палкой на территории Ливана и Сирии, прямо к северу от того места, где они теперь находились в Палестине. - После последней войны мы взяли под свой контроль Палестину и Транс-Иорданию, а французы наложили свои липкие лапы на Сирию и Ливан. Теперь эти мандаты находятся под контролем Виши.’

- А правительство Виши чрезвычайно сочувствует немцам.’

‘И что же? ..- Спросил Джамбо, точно так же, как один из Оксфордских преподавателей Шафран вел ее через академический спор.

- Могу я задать вопрос, сэр?’

- Стреляйте.’

‘Какие силы есть у Вишистских французов в этом регионе?’

- Около сорока пяти тысяч французских, ливанских и сирийских солдат, большая часть из ста танков, триста самолетов и скромные военно-морские силы: пара эсминцев и три подводные лодки. О чем это вам говорит?’

- Шафран подошла к карте, посмотрела на нее несколько секунд, а затем сказала: - Если бы немцы осмелились, они могли бы высадить людей на берег, скажем, в Сидоне, вот здесь, к югу от Бейрута. Или они могут пойти дальше на север, к турецкой границе, если хотят держаться подальше от нашего флота. В любом случае они высадятся на дружественной земле и соединятся с войсками Виши. Тогда они могли бы пойти на восток, к нефтяным месторождениям Ирака и Ирана. Или они могли бы ударить на юг, и если бы они прорвались через наши войска здесь, в Палестине, они бы затем продвинулись на Каир и канал и поймали нас в клещи: их с севера и Роммеля с запада.’

- Девушка из Оксфорда, не так ли?’

- Да, сэр.’

‘А ты никогда не думал вместо этого поступить в Колледж персонала? Клянусь Богом, я хотел бы, чтобы молодые люди под моим командованием имели хотя бы половину вашего понимания военной стратегии. Могу я спросить, что бы вы сделали на моем месте?’

- Да, сэр. Я бы атаковала, как можно быстрее и сильнее, прежде чем немцы успеют что-либо предпринять.’

‘Именно это мне и было приказано сделать. Они называют это операцией "Экспортер". Мы сильно ударили по французам смешанной группой наших собственных парней, а также индейцев, австралийцев и даже свободных французов.’

- Будут ли они сражаться со своими соотечественниками?’

- Очевидно, им не терпится добраться до них. Ненавижу их еще больше за то, что они перебежчики. В любом случае мы атакуем их со всех сторон, наступая на Бейрут и Дамаск, а также защищая все основные нефтепроводы и порты. Я, конечно, буду руководить шоу отсюда, но ты же меня знаешь, мне нравится смотреть, что происходит в остром конце, так что будет довольно много суеты. Думаешь, ты справишься?’

- Совершенно верно, сэр. Не могу дождаться.’

‘Вот это дух! И я могу заверить тебя в одном, Кортни. На этот раз мы победим.’

Уилсон сдержал свое слово. За бедствиями Греции последовала череда триумфов в Леванте. Потребовалось чуть больше месяца, чтобы разгромить Вишистских французов, уничтожив при этом большую часть их самолетов и кораблей. К 12 июля Шафран уже была в старом крестоносном порту Акре, где Джамбо вел переговоры со своим французским коллегой генералом Анри Денцтем и толпой напыщенных, но совершенно беспомощных вишистских бюрократов в офицерской столовой казарм Сидни Смита. К десяти вечера они договорились о прекращении огня. Еще полтора дня переговоров привели к подписанию договора, который передал абсолютный контроль над всей французской территорией в Сирии и Ливане британцам. Договор о перемирии был подписан 14 июля. Это был День взятия Бастилии, французский национальный праздник, повод для патриотизма и гордости. Но в данном случае линия даты - это жалкая капитуляция.

Аналогичная кампания союзников разгромила националистических повстанцев в Ираке, обеспечив безопасность нефтяных месторождений страны, и в Иране готовились сделать то же самое. Большая часть Ближнего Востока теперь находилась в надежных руках союзников. В пустыне возникла своего рода патовая ситуация. Генерал Уэйвелл потерпел неудачу в попытке оттеснить Роммеля через пустыню и снять осаду Тобрука, и в результате был разграблен. Но линии связи Роммеля были натянуты так туго, а его запасам топлива, продовольствия и воды пришлось проделать такое долгое и опасное путешествие через пустыню, чтобы добраться до своей армии, что ему было трудно продвигаться дальше.

Но теперь все это было лишь второстепенным представлением. Начался новый конфликт, из-за которого любая другая кампания в войне до сих пор казалась простой стычкой. Гитлер нарушил мирный договор со Сталиным и бросил всю мощь своей военной машины на Советский Союз в ходе операции "Барбаросса", самой масштабной военной операции за всю историю войны.

Бойня на Восточном фронте началась.

***

Знаешь, Меербах, я думаю, что ты все-таки прав, - сказал Шрумп однажды тихим солнечным летним вечером, когда они стояли у палатки, разбитой возле аэродрома посреди бескрайних пшеничных полей Украины, служивших офицерской столовой. ‘Даже мне становится скучно убивать Иванов в их дряхлых старых самолетах. Это почти заставляет меня ностальгировать по временам Спитфайров и ураганов. Если вы застрелили одного из них, это казалось настоящим достижением.’

Герхард ухмыльнулся: "Мы еще сделаем из тебя настоящего джентльмена!’

Эскадрилья на этот день прекратила боевые действия, но теперь с юго-запада доносился гул авиационных двигателей.

‘Не может быть, чтобы это был кто-то из наших, - сказал Шрумп. - Звучит как Tante Ju.’

- Значит, это кто-то важный, - сказал Герхард, потому что только самые высокопоставленные офицеры и партийные чиновники перевозились по фронту на одном из самолетов "Юнкерс Ju 52", реквизированных вермахтом для военной службы.

‘Как вы думаете, нам следует выглядеть более подобающими настоящим немецким офицерам?- спросил Шрумп, потирая рукой небритый подбородок.

‘Я бы не стал утруждать себя, скорее всего, они здесь не из-за нас.’

Трехмоторный самолет приземлился, резко остановился, и из – за контрольной вышки – или того, что осталось от вышки после того, как отступающие русские попытались ее разрушить, - внезапно появился открытый штабной автомобиль "Мерседес" и помчался по выжженной коричневой траве навстречу вновь прибывшим.

‘Поехали, -сказал Шрумп, когда дверь фюзеляжа открылась и один из членов экипажа поставил под ней короткую стремянку. Из самолета вышли двое мужчин: один в форме, другой в элегантном костюме и галстуке, с портфелем в руках.

‘Что здесь делает бригадефюрер СС?- Вслух удивился Герхард.

Шрумп пожал плечами. ‘Это очень странно. Вы почти никогда не видели их во Франции или Греции, но теперь весь город кишит ими. На днях я говорил об этом с Рольфом. Он говорит, что есть новый вид подразделения СС. Они называют их оперативными группами – и куда бы мы ни направились, они следуют за нами.’

‘Так в чем же их задача?’

‘Обыскать меня. Но если это эсэсовцы, то, вероятно, это связано с евреями. Может быть, они пришли, чтобы спланировать те новые родные земли, о которых они всегда говорят. Я имею в виду, что таков план, не так ли? Вывезите евреев из Рейха и выбросьте их всех здесь. Можно подумать, что у нас и так достаточно забот по завоеванию России, не заботясь о них. Ах, черт с ним! Пойдем, старина, поищем еще пива ...

Герхард вернулся в палатку, больше не обращая внимания на то, как Шрумпп достал напитки, протянул Герхарду свой стакан и снова погрузился в разговор с другими пилотами. Герхард вздрагивал всякий раз, когда Шрумп или кто-нибудь другой в эскадрилье упоминал "жидов" или "евреев", но в свои тридцать лет он был седым ветераном по сравнению с большинством из них. Они были набиты нацистской пропагандой еще со школьных лет. Они не знали ничего лучшего. Но все же Шрумп был прав, эта кампания была другой.

Когда они вторглись во Францию, никто не предположил, что французы были низшей расой. Это было бы абсурдно. Но с того момента, как они впервые узнали, что такое На самом деле Барбаросса, кампания была представлена как война между расами: благородные германские арийцы против недочеловеков - славян и евреев. Пропагандистские фильмы были наполнены образами уродливых, крючконосых, скользких на вид людей, которые воплощали в себе все стереотипы злого, ненадежного, бесконечно заговорщического еврея. И хотя эти слова никогда не произносились вслух, тон всего партийного языка был безошибочно разрушительным. Это были люди, которых не просто нужно было бить или даже обращать в рабство. Они должны были быть уничтожены.

Герхард и представить себе не мог, что это значит на самом деле. Как можно стереть с лица земли целую расу? Это было немыслимо. Но он знал, что ему невыносимо жить в мире, где подобные мысли могут быть даже выражены в качестве руководящих принципов нации. Он также не понимал, как они с Шафран могут быть едины и жить в мире в таком мире. Конечно, в военное время нельзя общаться с врагами, это нормально. Но Герхарду казалось, что в случае победы нацистов побежденные народы всегда будут врагами, будут унижены, эксплуатированы и порабощены. Их определенно нельзя было любить, не говоря уже о браке.

Так что же мне делать?

Герхард всегда считал, что он сражается не за Гитлера, а за Германию. Нет ничего постыдного в том, чтобы служить своей стране-своей стране. Но была ли еще какая-то разница между нацизмом и Германией? А если нет, то что же, во имя всего святого, делать порядочному человеку?

***

Шафран лежала у бассейна в отеле "Король Давид", одетая в белый купальник-двойку, читала "Ребекку" и потягивала пиво из стакана, который она поставила в ведерко со льдом, чтобы он оставался достаточно холодным. От пива ее клонило в сон, поэтому она положила книгу на кафель рядом с шезлонгом и откинулась на спинку. Это был ее первый день отпуска после нескольких недель лихорадочной деятельности. Послеполуденный сон казался абсолютной вершиной потакающей своим желаниям роскоши.

Она уже почти заснула, когда услышала знакомый голос: "Привет, Шафран. Не совсем Оксфорд в ноябре, не так ли?’

Шафран села, резко тряхнула головой, чтобы проснуться, затем подняла руку, чтобы прикрыть глаза, чтобы видеть, и сказала: "Добрый день, мистер Браун. Надеюсь, вы проделали весь этот путь не из-за меня.’

Он одарил меня одной из своих загадочных улыбок и сказал:- " Могу я?"- когда он опустился на край шезлонга рядом с ней. Он взглянул на нее с той своей обескураживающей прямотой. В его взгляде не было ничего сексуального или угрожающего, но тем не менее ей стало не по себе.

- Пожалуйста, - сказала она, стараясь собраться с мыслями.

Мистер Браун был, как всегда, щеголеват. Он сменил темный шерстяной костюм, который обычно носил в Англии, на светло-бежевый льняной, но все еще носил жесткий воротник и галстук, несмотря на жару. Он снова надел панаму, которую вежливо снял, чтобы обратиться к ней, и сидел, совершенно довольный, ничего не говоря.

Шафран огляделась по сторонам. Ее легкий хлопчатобумажный кафтан лежал свернутым за сумкой. ‘Вы не возражаете, если я немного оденусь?’

‘Непременно, - сказал мистер Браун, все еще глядя на нее.

- Не могли бы вы отвести взгляд?’

‘Конечно, как грубо с моей стороны.’

Шафран взяла кафтан, который купила во время поездки на любимый бабушкин рынок в Каире, и натянула его через голову. Затем она полезла в сумочку, нашла пудреницу и посмотрела на свое лицо в зеркальце. Она убрала несколько выбившихся прядей волос под повязку, которую носила, а затем накрасила губы. Ничто не могло сравниться с этим существенным всплеском боевой краски, чтобы подготовить ее к словесной битве.

Мистер Браун тем временем заметил официанта. Он помахал ему рукой. - Чаю, пожалуйста, Лапсанг Сушонг, если у вас есть, Эрл Грей, Если нет, без молока, без сахара, но я бы хотел несколько ломтиков лимона. Спасибо.’

Он снова повернулся к Шафран. ‘Я слышал об этом деле с вашим дядей, - сказал он без всяких предисловий. ‘Очень внушительно.’

- Действительно ... почему?’

‘Ну, я знал, что у тебя есть определенная умственная выносливость, которая при должном обучении может быть использована для такого рода работы. И вы дважды проявили в бою замечательное мужество и хладнокровие. Но я не думал, что вы способны спланировать, выполнить, а затем извлечь себя из хладнокровного убийства настолько эффективно, совершенно без своей собственной биты.

-Это было не убийство, а самооборона. На меня напали, - сказала Шафран так спокойно, как только могла, хотя ее пульс учащенно забился при одном упоминании слова "убийство".

- Видите ли, это доказывает мою точку зрения. Я только что обвинил тебя в тяжком преступлении, а ты спокойно смотришь мне прямо в глаза и отрицаешь это.’

- Знаете, мне не понравилось убивать его.’

- Надеюсь, что нет. Это сделало бы тебя психопатом, а я бы этого не хотел. Психопаты ненадежны. Они всегда ставят свои собственные побуждения выше своего долга. Но хватит любительской психологии ... вы оказали нам большую услугу. Мы уже давно знаем, что твой дядя завел себе несколько крайне нежелательных друзей. До войны все это было почти терпимо, но ни разу воздушный шар не взлетел. Твой дядя был настоящим предателем. Мы скорее думаем, что он приказал убить вашего дядю Дэвида.’

‘Я думала, его убили воры.’

- Или его смерть была просто обставлена как ограбление. В любом случае, как вы уже наверняка поняли, мы не могли допустить, чтобы дорогой дядя Фрэнк был разоблачен. Таким образом, был только один способ справиться с ситуацией, и вы воспользовались им.’

- Мой отец не знает, - сказала Шафран, удивляясь тому, как легко ей было говорить с мистером Брауном о том ужасном поступке, который она совершила. - Он поверил в мою историю. Я бы хотела, чтобы так оно и оставалось.’

- Конечно ... но раз уж речь зашла о твоем отце, он рассказывал тебе обо мне?’

‘Да. Он сказал, что вы превратили мою мать в шпионку. А потом он рассказал мне, что ей пришлось сделать.’

- Хм ... - мистер Браун обдумал эту информацию. А потом его лицо просветлело, и он воскликнул: Чай прибыл, превосходно!’

Официант придвинул столик, поставил на него чайник и уже собирался налить чай в чашку, когда мистер Браун поднял руку. - Нет, пожалуйста, я предпочитаю сделать это сам.’

Мужчина нахмурился. Шафран произнесла несколько слов по-арабски, сопровождая их жестами, которые, очевидно, передали смысл сказанного. ‘А, - сказал официант, - очень хорошо.- Он пошел своей дорогой, а мистер Браун некоторое время суетился, готовя чай именно так, как ему хотелось. ‘А какие у вас языки?- спросил он, занятый своими делами, на этот раз не глядя на Шафран.

- Из африканских языков я свободно владею суахили, знаю масаи и немного африкаанс и арабский, хотя не умею ни читать, ни писать по-арабски. По-немецки я могу читать газету и вести беседу, но уж никак не могу сойти за родную.’

‘Пока нет, - ответил мистер Браун. - Но твоей матери это удалось.’

‘Вы хотите, чтобы я сделала то же самое, что и она? Так вот почему вы здесь? Потому что я этого не сделаю, вы же знаете.’

‘Я ни на секунду не думал, что ты это сделаешь. Я здесь по поводу совсем другой работы. Он задумчиво отхлебнул чаю, явно сосредоточив все свое внимание на вкусовых рецепторах, удовлетворенно хмыкнул и продолжил: - Около года назад мистер Далтон, министр экономической войны, санкционировал создание организации, которая официально именовалась Объединенным техническим советом. Это было имя, которое можно было вставить в предложения о финансировании или наклеить на двери офиса, не зная и не заботясь о том, что это такое.’

- Потому что это так скучно.’

‘Совершенно верно, но некоторые из его небольшого, но растущего числа членов имеют более точное название. Они называют его министерством Неджентльменской войны.’

Шафран рассмеялась. ‘Это звучит гораздо веселее.’

- Я рад, что ты так думаешь. А теперь позволь мне рассказать тебе правду о личной армии Мистера Далтона. Его настоящее имя - руководитель специальных операций. Его цель - внедрить агентов в оккупированную Европу, поддерживать связь с местными группами сопротивления, создавать шпионские сети, вести разведку на вражеских позициях и операциях, совершать акты саботажа и, в некоторых особых случаях, убивать злых людей, чья смерть спасет множество невинных жизней.’

‘И вы думаете, что я подхожу для этой задачи?’

- Я знаю, что так и будет. Миссии, которые предпринимают оперативники S. O. E., будут чрезвычайно опасными. Шансы быть пойманным, подвергнутым пыткам Гестапо, а затем отправленным в концентрационный лагерь или просто расстрелянным, будут настолько высоки, что приблизятся к определенности. Поэтому моя задача состоит в том, чтобы завербовать наиболее интеллектуально и физически одаренных молодых мужчин и женщин, которыми располагает наша нация, с тем чтобы их можно было обучить отдавать свои жизни за свою страну. Я делаю это, потому что знаю, что миссии, которые они возьмут на себя, будут чрезвычайно важны и что их жизни не будут потрачены впустую, их жертвы не будут напрасными.’

‘Вы пытаетесь воззвать к моему идеализму?- Спросила Шафран. ‘Не уверена, что у меня его так уж много.’

‘Нет, я взываю к вашей порядочности. Я думаю, что вы очень порядочный человек, Мисс Кортни.’

‘Я знаю по крайней мере одного человека, который не согласился бы с этим.- Шафран произнесла эти слова с горькой небрежностью, не ожидая, что их поймут. Она недооценила мистера Брауна.

‘Вы имеете в виду фройляйн фон Шендорф?’

Шафран сразу поняла, что он имел в виду. ‘Откуда вы знаете?- спросила она. ‘Откуда ты можешь знать?’

‘Ты можешь мне не поверить, но я был на свадьбе, когда узнал, чем ты на самом деле занималась в Санкт-Морице. Две глупые молодые женщины сплетничали о тебе и человеке, который, как я позже узнал, был Герхард фон Меербах.’

‘И теперь вы хотите использовать его против меня?’

‘Это довольно грубая формулировка. Но факт остается фактом: вы поддерживали и, я полагаю, почти наверняка продолжаете поддерживать в той или иной форме связь с отпрыском одной из великих немецких промышленных династий, чей брат является старшим офицером в нацистском Шуцштаффеле, или СС.’

‘Я прекрасно осведомлен о положении Конрада фон Меербаха и его политике. И я уверена, что вы знаете, что могли бы сделать мою жизнь очень трудной. Так что я подозреваю, мистер Браун, что вы пришли сюда, думая, что если вы не можете уговорить меня присоединиться к этому вашему не по-джентльменски военному шоу, то немного шантажа может сделать эту работу. Но вы опоздали. Вы не можете использовать Герхарда фон Меербаха как оружие против меня. Он мертв.’

Ха! Это застало вас врасплох, не так ли?

Шафран должна была признать, что это удивило и ее. Она не собиралась использовать ложное сообщение о смерти Герхарда как тактический ход, но тут ее осенило: если Герхард мертв, то Браун не может использовать его против меня.

Она взяла свою сумку. ‘У нас был способ общаться друг с другом. Это было долго и мучительно и заняло целую вечность, но это сработало. Вот как я узнала об этом ...

Она протянула мистеру Брауну телеграмму. - Видите ли, он ушел. Мы виделись несколько дней в Швейцарии в начале 39-го и еще несколько в Париже на Пасху. Мы не делали ничего плохого, мы очень любили друг друга, и если бы не эта гнусная, отвратительная война, мы бы поженились. Но теперь он мертв, так что все кончено. Уничтожено.’

- Мисс Кортни, мне действительно очень жаль, - сказал мистер Браун.

‘Не бойтесь. На самом деле вы не шантажировали меня и уж точно не убивали Герхарда. Теперь о предложении работы, которое вы собирались сделать ... я принимаю. Я хочу быть полезной, как моя мать во время последней войны. Я очень благодарен генералу Уилсону за то, что он позволил мне быть его водителем, но я знаю, что могу сделать больше, чем это. Я полагаю, что доказала это и к вашему удовлетворению тоже.’

‘Действительно, Мисс Кортни.’

- Тогда можете на меня рассчитывать. У меня только одна просьба.’

‘Давай.’

- Прежде чем я подпишу контракт, я хотела бы вернуться домой, в Кению. Если я собираюсь рисковать своей шеей, есть кое-кто, с кем я должен поговорить в первую очередь.’

***

Герхард находился над Киевом на обратном пути из командировки, пересекая Днепр на высоте не более трехсот метров, все время снижаясь, когда они приближались к заброшенной российской авиабазе, ставшей их новым домом.

Что-то привлекло внимание Герхарда, когда он пролетал над открытым участком земли на окраине города. Он мог бы поклясться, что видел длинную шеренгу женщин, абсолютно голых, с вооруженными мужчинами в форме по обе стороны от них, а затем длинную траншею с чем-то на дне. Это была груда тел? Не может быть. Конечно ... может ли это быть?

Когда он приземлился, Герхард спросил у двух других пилотов, видели ли они его.

‘Только не я, шкипер, - сказал Вилли Кемпен. - Возможно, это как-то связано с той оперативной группой СС, которая прибыла несколько дней назад. Я слышал, там висели плакаты, призывающие всех евреев собраться сегодня в восемь утра на кладбище. Они должны принести деньги, бумагу, теплую одежду-похоже, их куда-то отправляют.’

‘Пару дней назад я слышал, как армейский майор спорил с одним из этих эсэсовских ублюдков, - сказал Шрумп.

- Эй, Берти, следи за языком! Разве вы не знаете, что брат нашего благородного капитана эскадрильи служит в СС?’

- Верно, - согласился Герхард. ‘Но он еще и полный ублюдок.’

Когда смех утих, Шрумп вернулся к своему рассказу. - Итак, этот майор говорил: "кто будет делать ВСЮ работу, если вы убьете всех моих евреев? Мне нужны плотники, чтобы чинить тележки, механики для моих грузовиков. Как я буду снабжать ребят на фронте, если не смогу починить свои чертовы грузовики?”’

‘А что сказал на это эсэсовец?- спросил Герхард.

‘Он сказал, что ему плевать на тележки и грузовики. Его отряд получил приказ убить всех евреев до единого в Киеве, и на этом все закончилось. “Если вам это не нравится, пошлите жалобу рейхсфюреру Гиммлеру.- Это были его точные слова.’

Позже в тот же день Герхард долго и внимательно изучал карты местности. Район, над которым он пролетел, был обозначен как Бабий Яр. Он мысленно зафиксировал его точное положение относительно аэродрома, затем подошел к Рольфу и попросил разрешения совершить быстрый испытательный полет. ‘Я просто хочу проверить закрылки на правом крыле. Сегодня утром управление было немного напряженным. Если возникнут какие-то проблемы, я попрошу наземную команду решить их к завтрашнему полету.’

- Зачем беспокоиться? Ты можешь летать вообще без закрылков, а Иваны все равно не смогут тебя сбить!’

Герхард промолчал.

- Ладно, валяй, - сказал Рольф. - Но сделай это быстро. Мы не можем просто так сжигать топливо.’

Герхард поднялся в самолет. Он устроил небольшую демонстрацию высшего пилотажа для тех, кто наблюдал за ним с земли: не для того, чтобы показать свое мастерство, а просто потому, что именно так он поступил бы, если бы проверял управляемость своего самолета. Герхард вышел из своего последнего Пике и выровнялся менее чем на сто метров, затем он ослабил дроссель, пока его скорость не достигла ста восьмидесяти километров в час: настолько низко, насколько он мог идти без остановки. Таким образом, он смог получить очень четкое представление о том, что происходит внизу. Он понял, что траншея, которую он видел, на самом деле была частью естественного оврага. Она была заполнена мертвыми телами, по-видимому, евреев, сваленными так высоко, что они почти вываливались из нее. Герхард увидел, как голых мужчин и женщин подвели к краю ямы, где они выстроились в длинную очередь. Затем он увидел, как эсэсовцы – по одному на каждого еврея – приставили пистолеты к их головам, выстрелили и сбросили их в овраг с силой пули, пробившей их черепа.

Герхард сделал три захода над этим местом. На третьем он слегка взмахнул крыльями, чтобы создать впечатление, будто он поздравляет убийц внизу с прекрасной работой по уничтожению украинского еврейства. Затем он направился обратно на базу.

- Значит, закрылки в порядке, сэр?- спросил механик, выбираясь из кабины.

Герхард кивнул, едва успев сказать: "хорошо", - и выдавил из себя натянутую горькую улыбку.

Затем он вернулся в казарму, где был расквартирован, прошел прямо в ванную и выблевал свои внутренности в раковину. Когда желудок его был совершенно пуст, он прополоскал рот и направился в офицерскую кают-компанию, где стал безрадостно, но решительно слепо пьян, сидя в одиночестве и отмахиваясь от других пилотов.

Они оставили его в покое. В наши дни у многих мужчин есть причины заглушать себя алкоголем. Это была просто одна из тех вещей, и никто не думал о них хуже. Итак, Герхард осушил бутылку и понял, что то, что он видел в Бабьем Яру, хотя и происходило далеко от Рейха, вне поля зрения его народа, было истинным лицом нацистской империи, истинной верой, которой однажды будут поклоняться в этом огромном, невозможном зале, над которым он так долго трудился. Это была тьма в душе Гитлера, вынесенная на свет, выпущенная в мир.

Иззи ошибался. Между нацизмом и Германией больше не было различия. Ни один человек с чистой совестью не мог бы сказать, что он сражается за честь и гордость Германии, потому что теперь она принадлежит Гитлеру. Фюрер был триумфально прав. Все они были его рабами, его солдатами, его людьми, которыми он мог распоряжаться по своему усмотрению.

На следующее утро Герхард сидел на взлетно-посадочной полосе, ожидая вылета на очередное задание, и молился, чтобы таблетки, которые все они принимали для поддержания бодрости, подействовали прежде, чем он уснет за штурвалом самолета. Он пролежал всю ночь без сна и в темноте принял решение: лучше умереть, чем жить в мире Адольфа Гитлера. И пока он жив, нет никакой надежды ни для меня, ни для Шафран, ни для нашей любви. Поэтому я должен посвятить себя уничтожению его и всех его соратников. Отныне это будет моей самой большой целью в жизни.

Теперь уже рассвело, и ничего не изменилось. Герхард фон Меербах посвятил свою жизнь освобождению Германии и всего мира от смертельной хватки нацизма. Он понятия не имел, как это сделать и кто станет его союзником. Он просто знал, что это должно быть сделано. С этой мрачной мыслью он выровнялся на взлетной полосе, направил нос "мессершмитта" на восток и полетел вверх, навстречу первым золотым лучам восходящего солнца.

***

Шафран шла еще до рассвета, наблюдая, как гора появляется из темноты, отделяясь от огромного склона рифтовой долины позади нее, сияя в золотистом свете восходящего солнца на ее склонах, а затем раскрываясь во всем своем величии, когда туман на ее верхних склонах рассеивается. Топливо было так строго нормировано, что она не могла проехать весь путь от резиденции Кортни, а о полете не могло быть и речи. Но Шафран была рада дневной прогулке, которая привела ее к пяти милям от горы, и ночи, которую она провела под звездами. С каждым шагом, с каждым вдохом кенийского воздуха, проникавшего в ее легкие, она чувствовала себя все более уютно. Первые несколько часов она шла по полям и плантациям, время от времени останавливаясь, чтобы поговорить с рабочими. Шафран обнаружила, что ее знание языков суахили и масаи мгновенно вернулось к ней, как и память об именах и лицах людей, которых она встречала. Многие из них были мужчинами и женщинами, которых она знала с самого раннего детства, и они приветствовали ее, как давно потерянную дочь, в то время как Маниоро стоял в стороне, сияя так же гордо, как любой отец, от хорошего впечатления, которое она произвела.

Шафран любила огромные улыбки, веселый смех и безудержные эмоции, которые она встречала на своем пути. Эта чудесная африканская теплота так резко контрастировала с безвкусными, застегнутыми на все пуговицы, безрадостными личностями многих людей, которых она встречала в Англии. Она даже не возражала, когда все пожилые женщины настойчиво спрашивали, есть ли у нее муж и сколько сыновей она ему подарила. Они всегда были шокированы, обнаружив, что она все еще одинока и бездетна. Шафран снова и снова объясняла, что хотела бы иметь детей, но шла война, и она была слишком занята служением своей стране, чтобы иметь время для брака и материнства.

При этих словах Маниоро качал головой, демонстрируя полное недоумение и печаль, и соглашался со всеми мудрыми женщинами Масаи, что глупости своевольных девушек нет предела. Но он пообещал им, что поговорит с племянницей по-хорошему и твердо и напомнит ей, в чем состоит ее истинный долг.

Он настоял на том, чтобы сопровождать Шафран. ‘Ты дочь моего брата, маленькая принцесса. Ты увидишь мою мать. Конечно, я должен пойти с тобой, чтобы защитить тебя. Ни один человек или зверь не посмеет потревожить тебя, когда я пойду рядом с тобой.’

Со своей стороны, Шафран была только рада компании Маниоро. Она гордилась своей независимостью и знала, что способна, как и любой мужчина, найти выход из беды, принять самое трудное из всех возможных решений и жить с последствиями. И все же было чудесно чувствовать себя защищенной и защищенной в обществе отца, которого она любила и чья любовь к ней была такой же теплой и успокаивающей, как уютный камин в холодный зимний день.

Она также знала, что, хотя документы на поместье Лусима могли объявлять его собственностью Леона Кортни, а доходы от его ферм могли оказаться на его банковском счете, Маниоро действительно был королем всего, что он видел. Все служащие поместья и их семьи приветствовали его с глубоким уважением, подобающим монарху, и он отвечал с подобающим царственным видом человека, который любит всех своих подданных, но все же остается их хозяином.

Однако он не был вполне довольным королем. - Можете ли вы поверить, что я предложил свои услуги Королевским африканским стрелкам и был отвергнут на том основании, что я слишком стар. Ха! Посмотри на меня, разве я все еще не могучий воин?’

- Ты действительно самый могучий из воинов, дядя Маниоро, - согласилась шафран с соответствующим серьезным выражением лица, потому что он действительно был прекрасным мужчиной, несмотря на то, что сейчас ему должно было быть не меньше семидесяти. - Это скандал и возмутительно, что эти дураки повернулись к тебе спиной. Но мой отец никогда не скрывал своего презрения к старшим офицерам своего полка, как вам хорошо известно.’

Маниоро кивнул. ‘Это совершенно верно. И у него были причины чувствовать себя обиженным, потому что они были лживыми шакалами, которые предали его ложью и несправедливостью.’

‘Тогда тебе не следует принимать это на свой счет. Эти люди недостойны тебя. В любом случае, твой народ пострадает, если ты уйдешь на войну. Они нуждаются в тебе. И нам нужна пища, которую они выращивают здесь, и мясо скота, который они выращивают и пасут. Поверь мне, дядя, мой народ голоден. На них нападают со всех сторон. Им нужно все, что вы можете им дать. Таким образом, вы и все жители поместья Лусима оказываете королю и Империи очень большую услугу.’

‘Я вижу, что ты говоришь правду, принцесса, - сказал Маниоро, - и благодарю тебя за это. Я знаю, что теперь твоя мать смотрит на тебя сверху, и ее сердце переполняется гордостью за то, что ее дочь выросла такой прекрасной, храброй женщиной. И я знаю, что моя мать будет счастлива снова увидеть тебя, потому что ты для нее тоже как внучка.’

Когда солнце поднялось к зениту, Шафран вместе с Маниоро пошла вверх по горной тропе, проходя через линию облаков, которая отмечала точку, где сухая Саванна растительности нижних склонов, трава и зонтичные акации уступили место пышным горным лесам, которые постоянно поливались туманом и дождем. Когда они приблизились к вершине, Шафран почувствовала, как восторг бурлит в Маниоро, как прозрачная родниковая вода в черном базальте скалы, когда он приближался к месту своего рождения, к своему истинному дому.

Затем они преодолели самую последнюю, самую крутую часть подъема и ступили на плоскогорье и вершину горы. Теперь крики восторга были только для Маниоро. Маленькие дети бегали вокруг его ног, и он приветствовал их всех по имени, потому что это были его правнуки, и он очень гордился тем, что их было так много, и все такие здоровые и сытые. Шафран бывала здесь и раньше, чтобы быть представленной маме Лусиме, но это было до того, как она уехала в Редин, так что ей могло быть только одиннадцать или двенадцать лет, самое большее: она была слишком молода, чтобы полностью понять значение этого события или оценить истинный статус пожилой леди, с которой она встречалась.

Но теперь она стала взрослой женщиной. И вот, когда Маниоро повел ее между деревьями к тенистому месту, где его мать теперь любила проводить свои дни, восседая в кресле, вырезанном из пня некогда могучего лиственного дерева, она почувствовала благоговейный трепет перед открывшимся ей видением.

Лусима мама была теперь так стара, что, казалось, вышла за пределы любого земного воплощения старости. Она не встала, чтобы поприветствовать Шафран, но подняла руку, чтобы гостья могла взять ее, и наклонила голову, чтобы поцеловать ее в щеку. Шафран легонько коснулась губами кожи Лусимы-мамы, и та оказалась теплой, сухой и тонкой, как тончайший шелк. Кости ее пальцев казались такими легкими и хрупкими в сильных руках Шафран, что она боялась сломать их при малейшем надавливании. И хотя ее конечности все еще были длинными и прямыми, а костная структура лица сохраняла изысканную элегантность, присутствие Лусимы-мамы казалось не столько физическим, сколько эфирным, больше похожим на эльфийскую королеву из африканской сказки, чем на простого смертного человека.

Когда Маниоро незаметно ускользнул, оставив женщин заниматься своими делами, его мать улыбнулась и подвинулась, освобождая место на сиденье. - Подойди, сядь рядом со мной, дитя мое.’

Шафран сделала, как ей было сказано. Она ничего не ответила. Каждая унция интуиции, которой она обладала, подсказывала ей, что лучше всего позволить Лусиме-маме вести разговор. Она позволила темным глазам, не утратившим своей проницательности, рассмотреть себя, пока Лусима-мама не улыбнулась и не сказала: "Ты дочь, достойная своих родителей. В тебе есть красота и мужество твоей матери, а также сила и боевой дух твоего отца. Я хотела бы встретиться с тем, кого ты так любишь. Он действительно должен быть человеком среди людей.’

Шафран знала из рассказов отца о первой встрече с мамой Лусимой, что у нее была неприятная привычка узнавать все еще до того, как кто-то произнесет хоть слово, но все же она не могла сдержать вздоха. ‘Как ... как вы узнали?’

Мама лусима рассмеялась. ‘У меня есть способность видеть то, чего не видят другие, но мне не нужно было знать, что ты влюблена. И ни один мужчина не смог бы завоевать любовь такой молодой львицы, как ты, если бы не был по-настоящему достоин ее.’

- Спасибо, мама, - сказала Шафран с формальностью, которую, по ее мнению, заслужила столь почтенная женщина. ‘Вы так же добры, как и мудры. Я уверена, что не заслуживаю таких щедрых комплиментов. И, конечно, вы правы. Я влюблена, а он хороший, сильный и красивый мужчина.’

‘И тебе он тоже нравится, не так ли?’

Шафран обнаружила, что краснеет, как школьница. - Да, - ответила она, изо всех сил стараясь не рассмеяться. - Как лев.’

‘Но теперь война разлучила вас с ним, и вы оказались по разные стороны баррикад, в то время как ваше племя сражается с его племенем.’

‘Да, и я не знаю, что делать. Я чувствую, что должна служить своей стране. Но я не хочу умирать ... не потому, что боюсь. Я просто должна быть жива ради него. Так что я разрываюсь.’

Лусима-мама покачала головой. - Нет, ты не разрываешься. Твоя голова может быть наполнена различными идеями, но твоя душа знает, что она должна делать. И, опять же, мне не нужен ни транс, ни сила прорицания, чтобы увидеть это. Это очевидно. Ты должна подходить своему мужчине, как он подходит тебе. Но как ты можешь быть достойна его, если встала на путь труса? Помни, дитя, что Лев - это охотник прайда. Ты тоже охотник. Такова твоя природа, и ты не должна отрицать этого. А теперь дай мне свою руку еще раз.’

На этот раз Лусима Мама взяла руку Шафран в свою. Она погладила кожу Шафран между костяшками пальцев и ее запястьем. ‘Я не делала этого уже много лет, - пробормотала она. ‘Я знала, что у меня хватит сил только на одно последнее путешествие и что я узнаю, когда придет время ...

- Но мама ... - запротестовала Шафран.

- Тише, дитя, ты - свет в жизни моего сына М'Бого. Я делаю это ради вас обоих ...

Глаза Лусимы-мамы закрылись, и она затихла. Молчание растянулось, казалось, на целую вечность, а потом ее глаза широко раскрылись и закатились так далеко, что видны были только белки. Когда началось ее гадание, она раскачивалась взад и вперед, словно двигаясь в ритме другого мира, и когда она заговорила, ее голос был не голосом пожилой леди, а низким, хриплым монотонным голосом, который звучал скорее по-мужски, чем по-женски.

‘Ты будешь идти рядом со смертью, но ты будешь жить ... я вижу тебя, но не вижу Льва. Он есть, но его нельзя узнать. Ты будешь искать его, но если он когда-нибудь будет найден, то только тогда, когда ты прекратишь свои поиски, и если ты увидишь его, ты не узнаешь его, потому что он будет безымянным и неизвестным, и если твои глаза упадут на его лицо, они не увидят его, потому что они не будут знать, что это его лицо. И если он жив, то это будет как если бы он был мертв. И все же ... и все же ... ты должна продолжать поиски, ибо если он должен быть спасен, только ты можешь спасти его.’

Голос, который не был голосом мамы Лусимы, затих, ее тело снова стало неподвижным, а затем, словно очнувшись ото сна, она встряхнулась, несколько раз моргнула, посмотрела на Шафран и улыбнулась.

‘Теперь ты знаешь все, что можно знать, дитя мое, - сказала Мама Лусима.

Я больше не увижу ее, по крайней мере в этой жизни, - сказал Маниоро, когда они с Шафран спускались по горной тропе.

- Нет, этого не может быть, - сказала Шафран, которой была невыносима мысль, что она могла ускорить кончину мамы Лусимы.

‘Дело не в том, правильно это или нет. Это просто жизнь, которая заканчивается тогда, когда должна закончиться. Мама хотела, чтобы ты знала: то, что произойдет сегодня, всегда будет происходить. Дело не столько в том, что она уйдет, потому что ты пришла, сколько в том, что она жила до твоего прихода.’

Шафран кивнула, понимая, что слова Маниоро кажутся ей правдивыми, даже неизбежными, хотя она и не могла этого объяснить.

- Надеюсь, ты узнала то, что хотела узнать, - сказал он.

- Да, - ответила Шафран. ‘Я узнала, что моя любовь и я созданы друг для друга. Я знаю, что наша судьба - быть вместе. Я знаю, что это предназначение может быть исполнено только в том случае, если я сделаю его таковым. И я сделаю так, Маниоро. Клянусь тебе ... я так и сделаю.’