ИЗВРАЩЕННЫЕ ЯЗЫЧНИКИ ДЖЕЙ РОУЗ

Copyright © 2021 Джей Роуз

Автор: Джей Роуз

Редактирование: Heart Full of Reads Услуги по редактированию

Дизайн обложки и форматирование: Books and Moods

Первое издание в мягкой обложке: сентябрь 2021 г.

Все права защищены.

Это художественное произведение. Любые имена, персонажи и события используются вымышленно. Любое сходство с живыми или умершими людьми, учреждениями или событиями является случайным.

Эта книга или любая ее часть не могут быть воспроизведены или использованы без явного разрешения автора, за исключением использования кратких цитат в контексте рецензии на книгу или статьи.

 Для Кристен,

Мой единственный извращенный язычник.

Это для тебя, жена. 

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ТРИГГЕРЕ

Извращенные язычники — это роман #whychoose, обратный гарем, поэтому у главной героини будет несколько любовных интересов, между которыми ей не придется выбирать.

Эта книга очень мрачная и содержит сцены, которые могут заинтересовать некоторых читателей. Это включает в себя членовредительство, самоубийство, употребление наркотиков, темы психического здоровья, включая психоз, графическое насилие, жестокое обращение с детьми и сексуальное насилие.

Повсюду также присутствует нецензурная лексика и сексуальные сцены, включающие игру с кровью, игру с дыханием, сомнительное согласие, взаимное членовредительство и легкий БДСМ.

Если вас легко обидеть или спровоцировать любой из этих материалов, пожалуйста, не читайте эту книгу. Это мрачная романтика, а потому не для слабонервных. Кроме того, эта книга написана для развлечения и не предназначена для точного описания лечения психических заболеваний.

“Монстры реальны. Призраки тоже реальны.

Они живут внутри нас и иногда побеждают.” 

Стивен Кинг, «Сияние».

ПРЕДИСЛОВИЕ

Он приходит ко мне во сне грозовым облаком греха. Безликий, безымянный, такой неуловимый, что я забываю о его присутствии, когда просыпаюсь. Я становлюсь ребенком, туго свернутым клубком, съеживающимся от монстров в моем сознании.

Но беготни нет. Я не могу избежать демонов, вплетенных в ткань моей души. Я не могу раскопать их окровавленными пальцами, впиваясь все глубже и глубже в плоть и кости.

Я разорву себя по швам, чтобы избавиться от тебя.

Я измельчу себя до последнего атома, горсти звездной пыли и пепла.

Когда мое покаяние будет уплачено, я восстановлюсь.

Шаг за шагом.

Дыхание за дыханием.

Ложь за ложью.

Я должна возрадиться. 

ПРОЛОГ

Бруклин

Had Enough by Mouth Culture

— Бруклин? Я звоню тебе уже десять минут, — кричит медсестра Джеки.

Я переворачиваюсь на бок, хмуро глядя на пускающего слюни парня, растянувшегося на диване напротив меня. Чертов новичок, он просто проглотил таблетки и потерял сознание. Какая чертова трата.

— А я игнорировала тебя уже десять минут, — бормочу я.

Она останавливается в конце дивана и смотрит на меня сверху вниз, ее терпение полностью исчерпано. — Ты не можешь продолжать относиться к этому месту как к чертовой шутке, Бруклин. Вставай сейчас же.

— Почему я должна?

— Доктор ждет тебя.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю на нее. — Это не мой терапевтический день.

Медсестра Джеки скрещивает руки на груди и смотрит на меня сверху вниз. — Я выгляжу так, будто мне не все равно, дорогуша? Не говори мне этого, поднимай свою задницу, или это еще один уик-энд в одиночке.

Ужас пробегает по моему позвоночнику. Я подтягиваюсь и следую за ней, опасаясь последствий. Я не могу вернуться туда после прошлого раза. Смерть предпочтительнее. Она ведет меня к ближайшему кабинету психиатра и впускает, где я занимаю свое обычное место.

Офисное кресло вращается, показывая доктора Циммермана, заканчивающего свой телефонный разговор. — Да, я понимаю. Спасибо, Август. Я буду на связи.

Телефон возвращается на подставку, и Циммерман смотрит на меня сверху вниз, сдвинув свои уродливые очки, чтобы уделить мне все свое внимание. Чувак, я хочу раздавить эти очки ботинком.

Его губы шевелятся, но ничего не выходит. Звон наполняет мои уши, когда я смотрю на стену позади него; густые, похожие на патоку тени стекают вниз и растекаются по земле. Они шепчутся мне, мои руки дрожат на коленях.

“Чёртов Циммерман, он сукин сын.

Возьми пресс-папье (Прим.: Пресс-папье — Принадлежность письменного прибора в виде округлого бруска с натянутой на нём промокательной бумагой) и разбейте ему голову.”

— Бруклин? Ты меня вообще слушаешь?

Я открываю глаза, и тени внезапно исчезают, оставляя после себя только чистую, ярко-белую стену.

— Бруклин! Я дал тебе время подумать. Мне нужен твой ответ.

Я отворачиваюсь и сосредотачиваюсь на зарешеченном окне. Мои глаза отслеживают путь падающих капель дождя. Когда я в последний раз чувствовала дождь на лице? Или ветер в моих волосах? Я облизываю губы. Дыши. Моргай. Ёрзай. Что угодно, лишь бы не отвечать этому мудаку.

— Такое отношение не нужно. Мы здесь на одной стороне.

Потребность смеяться кипит внутри меня. Ухмыляясь, я переключаю внимание на свои руки. Ногти в крови и обглоданы, костяшки пальцев в синяках и шрамах. Очевидная дрожь, которая приходит с моей большой дозой лекарства.

— Ты не покинешь комнату, пока мы не обсудим это предложение. Не торопись.

“Ну и пусть.” Я могу сидеть здесь весь чертов день в тишине.

Циммерман вздыхает, осторожно опуская ручку и переплетая пальцы. Он отказывается отвести от меня взгляд или принять «нет» за ответ. Почему он не может просто отказаться от меня? Я безнадежна. Я хочу закричать ему в лицо, сказать ему, чтобы он перестал пытаться меня исправить.

— Ты будешь гнить здесь до конца своих дней, если не примешь предложение совета директоров. Я не могу не подчеркнуть, насколько ценен этот шанс. Не трать его зря, — умоляет он.

Жуя свои рваные ногти, я наслаждаюсь укусом боли и медным привкусом крови. — Почему бы мне не потратить его впустую?

Циммерман качает головой, явно раздраженный. — Потому что у тебя есть потенциал. Не позволяй прошлому управлять твоим будущим.

— У меня нет будущего. Так сказал суд, когда меня к вам послали, — указываю я.

— Это было почти десять месяцев назад. Мы не прогрессируем здесь, тебе нужно быть в другой среде. Это место тебе не подходит. Вот почему тебе нужно серьезно обдумать то, что мы обсуждали вчера.

Я усмехаюсь, и улыбка играет на моих губах. — Я с остальными сумасшедшими, не так ли? Именно туда, где моё место.

— Нет. Люди здесь никогда не уйдут, многие даже не поправятся. При правильном лечении и управлении ты все еще можешь жить. Тебе всего двадцать один.

Я наконец встречаюсь с ним взглядом. Брови нахмурены, морщины вокруг лица еще более выражены, чем обычно. Он устал. Усталый. Надоели наши бессмысленные сеансы терапии.

— А что насчет моего приговора?

— Если ты отработаешь три года в Блэквуд и докажешь, что ты достаточно реабилитирована, чтобы не представлять угрозы, тогда ты можешь уйти, — объясняет Циммерман. — Приказ уже подписан властями. Ты понимаешь, какую возможность тебе предоставили?

“Возможность.” Я этого не заслуживаю. Я ничего не заслуживаю, даже жизни. Если меня переведут, я, наконец, освобожусь от груза медсестер, наблюдающих за мной. Веревку найти не составит труда, я умею вязать петлю. Или я спрячу свои таблетки, и если они не проверяют мой язык каждый день, не потребуется много времени, чтобы накопить достаточное количество для передозировки.

Составляя заманчивый план, я стараюсь изо всех сил послушным голосом стирать любые следы горечи. Он не может знать, что я планирую, не добьюсь ли я успеха.

— Что я буду там изучать? — спрашиваю я, изображая интерес.

“Вот так, продолжай улыбаться. Кивать головой.

Будь хорошей девочкой, и тогда ты умрешь.”

— Все, что ты хочешь. Блэквуд — первая в своем роде передовая экспериментальная обработка, совмещенная с обучением. Скорость восстановления феноменальна. Ты можешь жить там с комфортом, учиться чему угодно. Строить жизнь для себя. Разве это не звучит хорошо?

— Ну, я хотела бы снова почувствовать себя нормальной, — невинно предлагаю я.

Я правильно сказала? Достаточно убедительно? Я не знаю, как сотрудничать, я никогда не делала этого раньше. Будь он хоть наполовину порядочным доктором, он бы и так понял, что я лгу. Я никогда не знала нормальности. Ни на секунду. Зачем мне это сейчас?

— В яблочко. Я так рад, что тебе интересно. Я действительно верю, что ты можешь процветать там.

Циммерман сдвигает блокнот и открывает ручку, чтобы я взяла ее. Просматривая документы, я замечаю богато украшенный герб в правом верхнем углу. Слова “Ex Malo Bonum” вплетены в изображение керлинговым шрифтом.

— Только там, — направляет он, указывая на пунктирную линию, ожидающую моей подписи.

Я провожу ручкой, обдумывая. Если я подпишу это, меня переведут на следующей неделе. Это еще семь дней в этой адской дыре. Потом свобода. В моем мозгу всплывает образ, воспоминание, которое преследует меня каждое мгновение.

Кровь хлестала у него изо рта, когда я перерезала ему горло, вонзила нож в его настойчивые пальцы, чтобы освободить их сокрушительную хватку. Мои движения были паническими, болезненные рыдания эхом отдавались вокруг меня, закрывая стены тяжестью моих преступлений.

“Кто знал, что смерть была такой громкой и грязной?”

Закончив писать свое имя, я торжествующе опускаю ручку. Моя судьба пока отдана в это таинственное место. Удобства и программы меня не привлекают, я не глядя запихиваю брошюры в карман. Я не собираюсь задерживаться надолго. Я закончу свое жалкое существование при первой же возможности.

— Я горжусь тем, что ты сделала этот шаг. У тебя впереди светлое будущее. — Циммерман сияет. — Это начало совершенно нового путешествия для тебя.

1 Бруклин

Phobia by Nothing but Thieves

— Давай устроим это шоу в дороге, это долгая поездка в Уэльс.

Я отключаюсь от голосов охранников, бессмысленная болтовня быстро сменяется рычанием двигателя фургона. Этот кусок дерьма был на последнем издыхании с того дня, как я приехала. Бюджетные ограничения не позволяют им заменить его, я полагаю. У правительства всегда есть деньги на бомбы и войны, но не на те места, где они действительно нужны.

Когда мы отъезжаем, я оглядываюсь через заднее стекло. Психиатрическое отделение Клирвью становится меньше на расстоянии, в конце концов исчезая в густом лондонском смоге. Я вздыхаю с облегчением. Никогда не думала, что увижу заднюю часть этого места. Единственный способ уйти - в мешке для трупов, чего, несмотря на все мои усилия, так и не произошло. После десяти месяцев неудач кажется, что правление наконец сдалось.

Теперь я проблема Блэквуда.

Прислонившись головой к прохладному стеклу, я устраиваюсь поудобнее. Кровавая Найла кричала всю ночь. Когда медсестры наконец утащили ее, в отделении раздались аплодисменты. Она любит устраивать сцены, особенно когда угрожают зондом для кормления. Остальные просто хотят, черт возьми, спать. Не могу сказать, что буду скучать по ее назойливой тощей заднице.

Интересно, что будет в этом месте. Циммерман заставил это звучать шикарно, все финансируется из частных источников и прочее дерьмо. Этот институт является сияющей жемчужиной психиатрического сообщества. Слова “революционный” и “прогрессивный” всю неделю бросали мне в лицо. Почему меня волнует, что эти люди думают, что они делают? Это все равно тюремная камера, как бы ее ни украсили.

Не то, чтобы это имеет значение. Если бы меня не арестовали в ноябре, я бы успела тогда покончить с собой. Это был следующий этап моего плана. Единственная причина, по которой я до сих пор жива, это эти чертовы любопытные медсестры в Клирвью, которые настаивали на строгом надзоре после последнего инцидента.

Мои пальцы автоматически ползут по рукаву. Шрам под моим прикосновением становится толстым и узловатым и тянется вниз по предплечью. Я глажу кожу, вдыхая уверенность.

На этот раз меня никто не остановит.

Я отказываюсь жить ни на секунду дольше, чем мне положено.

Часы проходят мучительно медленно, пока мы едем по сельской местности. Я полностью отключаюсь от большей части этого. Это случается часто. Трудно оставаться сосредоточенным, когда ты накачана по самые сиськи большим количеством лекарств, чем я даже могу уследить. Намного позже двери хлопают, когда я с силой открываю глаза, темные тени заливают заднюю часть фургона. Я слышу, как двое охранников хихикают, потягиваясь.

— Давай высадим эту суку и отправимся в паб, чтобы перекусить, ладно?

— Я мог бы выпить на обратном пути. Это место все равно вызывает у меня мурашки по коже, все эти мертвые глаза, наблюдающие за тобой. Напоминает мне кладбище, а не гребаную больницу.

— Не обосрись в штаны, приятель. Сумасшедшие ублюдки заперты здесь не просто так.

Пол, он же Придурок Один, открывает боковую дверь и мотает головой, подзывая меня к выходу. Как только я встаю, он щеголяет парой знакомых наручников.

— Серьезно? — Я фыркаю.

— Заткнись, Брук. Ты знаешь политику.

— Тебя не слишком беспокоили правила, когда на прошлой неделе мои губы сомкнулись вокруг твоего члена. И не зови меня, блять, Брук. Сколько раз мне это повторить?

Он излишне туго застегивает наручники, сердито прищурив глаза. – Держи свой милый ротик на замке, иначе мне придется на тебя наговориться. Лепить таблетки — это дисциплинарное взыскание, может быть, это даже увеличит срок.

— Это ты мне их дал, придурок, — плюю я в ответ.

Меня грубо тащат через автостоянку, а второй придурок идет сзади. Оба, кажется, отчаянно хотят избавиться от меня, и чем скорее, тем лучше. У меня всегда была манера злить охранников, никто из них никогда не ценил мой остроумный язык. Как будто мне все равно, что они думают в любом случае.

— Не забудь мою сумку! — ору я.

— Я понял, глупая сука. Я надеюсь, что больше никогда тебя не увижу.

— Поверь мне, это чувство взаимно, ты, уродливый старый ублюдок.

Любые дальнейшие споры быстро иссякают, когда мы выезжаем с автостоянки и направляемся по мощеной улице, окутанной густым туманом. Между этим местом и Лондоном температура значительно упала, тяжелые грозовые тучи висят низко в небе.

— Чертовы валлийские гады. Чувак, я ненавижу сельскую местность, — жалуется Пол.

Я закатываю глаза. — Высади меня, а потом можешь отвалить.

Он толкает меня, пальцы впиваются в мои запястья, когда они сопровождают меня по территории. Мы подходим к огромным грозным воротам из кованого железа, скрывающим впереди готическое чудовище. Пол нетерпеливо переминается с ноги на ногу, нажимая кнопку интеркома, чтобы привлечь внимание.

— Клирвью переводит сюда для высадки.

В ответ раздается гул, за которым следует тяжелый лязг, когда ворота распахиваются.

— Господи, — шепчу я себе под нос.

— Добро пожаловать в рай, милая, — подначивает он.

Институт Блэквуда представляет собой впечатляющее зрелище. Это нечто среднее между роскошным собором и древним университетом; со спиралевидными башнями, яркими витражами и полированным черным камнем. Ивы усеивают пейзаж, листья качаются на ветру. Быстро спускающийся туман добавляет жуткости, скрывая большую часть пейзажа.

Неприятное ощущение ползет по моему позвоночнику, мгновенно сводя меня с ума. Что-то есть в этом месте, необъяснимое чувство, которое вызывает ментальную тревогу. Я оглядываюсь в поисках источника моего беспокойства, но ничего не вижу. Может быть, я просто теряю его. Я едва ли девушка с плаката для здравомыслия.

Свернув по тропинке, мы проходим под большой аркой. Знакомый богато украшенный герб изображен на вершине, с гордостью сообщая об институте и дате его основания. На всякий случай, если вы не знали, что впереди нестабильные правонарушители.

По обеим сторонам в кабинках стоят двое серолицых охранников, охраняющих главный вход. Когда мы подходим, я замечаю огромное количество камер видеонаблюдения, расставленных под разными углами. Мертвые черные глаза мигают, когда фиксируется наше присутствие. Короткий обмен информацией позже, нас сканируют с помощью детекторов-палочек и, наконец, пускают внутрь. Они даже не удостоили меня беглым взглядом, проверяя, нет ли у меня оружия и просматривая мой багаж, видимо, слишком привыкли видеть прибывающих поздно ночью в наручниках.

“Что это за место?”

Приближающееся здание бросает свет на ухоженные газоны. Пропуска проверены, нас проводят в теплую приемную. Потолок бесконечно тянется вверх, а мерцающие люстры добавляют роскоши. Я теряю счет картинам, разбросанным вокруг, наряду с глупыми скульптурами и другими артефактами. Все кричит о богатстве и древности.

“Это университет, тюрьма или чёртов музей?”

Пол стучит по настольному звонку, ухмыляясь, оглядывая комнату. — Здесь как в пятизвездочном отеле. Вряд ли подходит для такой преступницы, как ты, Брук.

— Не волнуйся. Если бы ты меня не подвозил, твоя бедная задница никогда бы не увидела такое место. Наслаждайся, пока можешь, — язвительно отвечаю я.

Быстро оглядевшись, Пол дергает наручники, чтобы приблизить меня. Когда рука обхватывает мою задницу и сжимает, я борюсь с дрожью. Он не заслуживает удовлетворения.

— Не надо быть грубым. Мы можем больше не увидеться, и это позор. Хоть ты и под кайфом, — его губы касаются моего уха, дыхание влажное и липкое, — у тебя все равно есть маленькая узкая киска.

Хлопают в ладоши, пугая его. Мне удается оторвать взгляд от земли, мои щеки пылают от публичного унижения.

— Есть ли здесь проблема, джентльмены?

Секретарь смотрит между нами вопросительно карими глазами. Мой взгляд скользит по его аккуратно уложенным светлым волосам, накрахмаленной рубашке с синим галстуком в тон и стильным черным очкам.

— Неа. Просто подбросил тебе этого нарушителя спокойствия, — самодовольно отвечает Пол.

— Я уверен, что ты можешь сделать это, не прикасаясь к ней, а?

Бормоча себе под нос, Пол делает шаг назад и неохотно расстегивает болезненные наручники. Я потираю запястья, вызывающе вздернув подбородок.

— Тогда пока, не позволяйте двери ударить вас по заднице на выходе. — Я улыбаюсь.

Из-за стола слышен смешок, но я не отвожу глаз. Еще нет. Пол должен помнить меня такой. Высоко поднятая голова, не придавленная желанием сломить меня. Это уже никому не сходит с рук.

— Увидимся в аду, дорогая, — выплевывает он, быстро подписывая документы о переводе и, не оглянувшись, уходит обратно в ночь. Хорошего гребаного избавления.

— Ну, это было, мягко говоря, неприятно. — Регистратор смеется.

Мое внимание возвращается к нему, стоящему там с чертовски милой улыбкой на лице. Он симпатичный в смысле соседского мальчика. Немного эксцентрично, на мой вкус, но есть что-то привлекательное в том, что кто-то защищает вас, даже когда вам не нужна помощь. Однако потребуется гораздо больше, чтобы получить от меня подходящую улыбку. У меня не очень хорошо получается дружить.

— Он такой, — предлагаю я, пожимая плечами.

— Конечно. У охранников, как правило, есть комплекс превосходства, он приходит с властью. — Он усмехается, рассеянно поправляя очки. — Кстати, у тебя есть имя?

Безмолвно глядя, мне требуется минута, чтобы понять, о чем он спрашивает. “Ох верно.” Портье. Перестань проверять, насколько облегает его рубашка. — Бруклин Вест. Передача из Клирвью, — бормочу я.

Он поднимает бледно-русую бровь, его пальцы бегают по клавиатуре. — Хм, мало кто оттуда приходит. Как ты это сделала?

— Это не твое дело?

— Думаю, нет, — уступает он. — Подожди, мне нужно, чтобы заместитель надзирателя пришел проверить тебя. Он ждал тебя. Я скоро вернусь.

Он исчезает в задней части офиса, оставляя меня осмотреться. Я замечаю несколько охранников, стоящих в каждом углу. Их глаза-бусинки устремлены на меня, а руки покоятся на незаметно размещенных дубинках. Это нервирует, но, честно говоря, я не ожидал ничего меньшего от такого места, как это. Мы для них просто преступники. Безликая орда, которой можно командовать.

Администратор вскоре возвращается с пожилым мужчиной на буксире. Он одет в уродливый твидовый костюм, седеющие волосы зачесаны назад, а большой живот свисает с пояса. Я смотрю его удостоверение личности и замечаю имя «Майк Трэмуэлл», написанное рядом с очень нелестной фотографией.

— Бруклин? — бесцветно спрашивает он.

— Во плоти.

— Ты опоздала. Мы ждали тебя сегодня днем.

— Не смотри так на меня. — Я пожимаю плечами, когда он хмурится. — Эти головорезы из Клирвью отвечали за мой перевод.

— Эти чертовы больницы не уважают время, — ворчит Майк, перебирая бумаги и протягивая мне стопку. — Подпиши, и давай покончим с этим. Я опаздываю на ужин. Остальные формальности придется отложить до завтра, когда вернутся психиатры.

Я фыркаю, пролистывая формы и подписывая, не удосужившись прочитать их. Мне плевать на его ужин, и мне все равно, что я подписываю. Я не собираюсь задерживаться здесь надолго, это не имеет значения. По крайней мере, мое опоздание спасло меня от встречи с кем-либо еще сегодня вечером. Мы с докторами не особо ладим, особенно когда я устаю и у меня заканчиваются трахи.

Майк убирает подписанные формы, прежде чем щелкнуть пальцами одному из охранников, подзывая его присоединиться к нам. — Проверьте ее и поторопитесь.

— Серьезно? Я только что приехала из такого места. Ты действительно думаешь, что у меня есть что-нибудь при себе? — Я стону, делая шаг назад. Если они прикоснутся ко мне, будет адская плата.

— Стандартная процедура. У нас будут проблемы?

Один из охранников хватает мою сумку, быстро расстегивает ее и кладет содержимое на стойку регистрации. Я наблюдаю со стиснутыми зубами, как он роется в моих скудных пожитках, несмотря на хоть какое-то подобие уединения, которое у меня осталось. Другой марширует ко мне, готовясь провести обыск.

— Не прикасайся ко мне, блядь, — предупреждаю я.

Мое сопротивление оказывается тщетным, когда меня швыряют на стол, мое лицо прижимается к дереву. Это унизительно, когда руки гладят меня и обыскивают карманы, а симпатичный секретарь с отвращением наблюдает за этим.

— Снимай обувь, — хмыкает охранник.

— Отвали, — коротко отвечаю я.

После короткой драки, от которой у меня горят щеки, он бросает мне мои потрепанные конверсы и заявляет что со мной всё в порядке. Я ругаюсь себе под нос, завязывая их, и появляется рука, помогающая мне подняться. Эти карие глаза смотрят на меня сверху вниз, ожидая, когда я приму предложение о помощи.

— Я Кейд. Добро пожаловать в Блэквуд.

“Какое-то чертовое приветствие, которое когда-либо было у меня.”

Я игнорирую их пару, пока перепаковываю свою сумку, глядя на конфискованные туалетные принадлежности, выброшенные в мусорное ведро. Остальные предметы просто оставляются в стороне, чтобы я могла их отсортировать. Мои пальцы задевают строчку внизу, скрывая то, что меня действительно волнует. К счастью, они ничего не заметили.

— Она в общежитии Окриджа, вот временный пропуск, пока она не получит удостоверение личности. — Майк протягивает ключ-карту Кейд. — Ты можешь уладить остальные приготовления утром? С этим важными делами покончено.

— Я заберу ее сейчас, пока я не отключился. Уже слишком поздно для тура, но я займусь этим завтра в свободное время с другими вещами, — отвечает Кейд.

Майк исчезает в офисе, оставляя нас наедине с охранниками, все еще внимательно наблюдающими за мной. Я шаркаю ногами, ожидая, пока Кейд соберет несколько буклетов и свою куртку. Он встречает меня по другую сторону стола. — Готова? Пойдем.

Тревожный пот покрывает мои ладони, когда мы направляемся к выходу, в голове начинает гудеть нарастающая паника неизвестного. Мне потребовалось так много времени, чтобы приспособиться к жизни в Клирвью, что теперь я застряла в порочном круге, повторяя все заново. Я не могу дождаться, когда освобожусь от всего этого, перестану подчиняться законам и контролю других.

Кейд идет впереди, оставляя меня позади. — Ты в Окридже. Как и я.

Я отбрасываю свой страх и сосредотачиваюсь на нем, не сводя глаз с его высокого, гибкого тела и тонкой талии. Они точно не выглядят так, откуда я только что приехала, это точно. Он в хорошей форме. Эта дурацкая рубашка и галстук определенно скрывают твердую грудь.

Потом я ловлю его слова. — Подожди, как и ты?

— Ты думала, что я здесь работаю, не так ли?

Ну, трахни меня боком. Опрятный пациент? Точнее, заключенный. Это место выглядит впечатляюще, но вокруг достаточно камер видеонаблюдения, чтобы сказать мне обратное. За каждым нашим шагом внимательно следят.

— Не волнуйся, большинство людей волнуются. Я просто добровольно работаю несколько часов в офисе каждую неделю. Это держит меня занятым и в хороших отношениях с руководством. Весело помогать тут.

— Конечно, — с сарказмом отвечаю я. “Весело? Серьёзно?”

Что за спецподразделение позволяет заключенным работать на них? Мне не дают дальнейших объяснений, пока он сканирует свое удостоверение личности у двери, выводя меня в темную ночь. Я автоматически затягиваю куртку, чтобы не похолодеть. Я думаю, что это осень, но кто может сказать? Время теряет всякий смысл, когда вы отделены от реальности.

— Какое сейчас число?

Кейд странно смотрит на меня. — Э-э, 23 - сентября.

Блядь. Куда ушло все это время? Почти год моей жизни растворился в воздухе. Как будто я перестала жить в одночасье и стала призраком для мира. Юбилей близок, осталось всего два месяца. Я не могу дожить до того дня. Чего бы это ни стоило, я должна умереть до ноября.

— При дневном свете будет легче увидеть, но это квадроцикл. Это центр института, все остальное окружает его, — продолжает Кейд.

Показывая на просторы травы и идеальных садов, он усеян столами для пикника и уличными фонарями старой школы, которые отбрасывают оранжевое свечение. Мощеные дорожки змеятся наружу, ведя к старым зданиям вдалеке. Такое ощущение, что мы перенеслись во времени на несколько сотен лет назад, я почти ожидаю, что в любой момент появятся лошадь и повозка.

— А как насчет остального? — Я спрашиваю.

— Утром я покажу тебе окрестности первым делом. Ты должно быть устала.

Я киваю, кусая губу. Почему мне вообще интересно это видеть? Ничто не могло задержать меня здесь ни на секунду дольше. Неважно, насколько красивым кажется это место.

Кейд откашливается. — Итак, что привело тебя в Блэквуд?

Мы идем по центральной дорожке, направляясь к светящемуся зданию вдалеке. Башни закручиваются вокруг крыши с арочными окнами и более подчеркнутым кирпичом. Тема готического нуара, кажется, является постоянной чертой здесь.

— Бруклин? — Он давит.

“Я специально не ответила, умник.”

С еще одним вздохом он продолжает, несмотря ни на что. — Что ж, надеюсь, тебе здесь понравится. Преподавание достойное, и есть чем заняться. Твои три года пролетят незаметно, я уверен.

Этот парень когда-нибудь перестанет говорить? Мне было наплевать на учение. Я точно не доживу до трех лет. Его медово-гладкий голос раздражает меня. Я привыкла к тишине, а не к непринужденной беседе.

— Я здесь восемнадцать месяцев. На самом деле это не плохо.

— Послушай, — прерываю я, — как бы я ни ценила эту мысль, мы можем не разговаривать? Клирвью отстой, и это место тоже. Твои охранники уже достаточно меня унизили за одну ночь. Больше нечего сказать, так что просто проводи меня в мою комнату и отъебись, хорошо?

“Держи это в себе.

Ты можешь потерять его в частном порядке. Продолжай дышать.”

— Конечно, — бормочет он, пока мы поднимаемся по ступенькам к общежитию.

Войдя в здание, нас обдало теплом. Меня окружают полированные клетчатые полы, богатые обшитые панелями стены и более уродливые картины. Согласитесь, это довольно приятно. Что-то вроде величественного дома или чего-то подобного. Далеко от белых стен и линолеума на полу моей последней тюрьмы. Я “имею в виду больницу.”

Кейд делает паузу, чтобы проверить документы. — Похоже, ты на четвертом этаже.

— Ключ-карта? — Я протягиваю ладонь.

Карие глаза, напоминающие лужи расплавленной карамели с зелеными крапинками, смотрят на меня в ответ. В конце концов, Кейд сдает ключ-карту и набор информационных буклетов. — Тебе нужна фотография для твоего удостоверения личности.

— Завтра, да? Я приду.

Моя кожа стянута и колется, верный предупреждающий знак, что мне нужно побыть одной. Сегодня у меня было больше взаимодействия, чем за десять месяцев в Клирвью. Мой мозг не может справиться со всем этим. Потребность спрятаться возрастает, мои пальцы судорожно дергаются.

— У тебя нет вопросов? Ничего такого?

— Неа. Спокойной ночи, Кейд.

Повернувшись спиной в знак отказа, я хватаю свою единственную сумку и быстро поднимаюсь по ближайшей лестнице, беря их по две за раз. Двигайся быстрее. Не позволяй ему видеть, как ты рушишься. Это личное, никому не позволено видеть твою уязвимость. Слабость равняется эксплуатации в таких местах, как это.

К тому времени, как я сворачиваю за угол, раздраженное лицо Кейда исчезает. Облегчение расслабляет мою грудь, дышать становится немного легче. Я продолжаю бежать вверх, перебирая бумаги на ходу. Комната 20. Одноместное размещение, слава богу. Наличие соседа по комнате только усложнит ситуацию, если я собираюсь преуспеть в своих планах.

Я задыхаюсь, когда дохожу до двери и смотрю в коридор, освещенный традиционными бра на темных парчовых обоях. Где-то вдалеке гремит сердитый рэп. Из-за одной из дверей доносится крик, за которым следует сильный удар.

— Убирайся нахер, сейчас же!

Глубокий рев, когда полуголую блондинку выпихивают, дверь быстро захлопывается перед ее носом. — Ты больной ублюдок, Хадсон! — визжит она, в отчаянии пиная дерево.

Я возилась с ключ-картой, пытаясь открыть дверь. Это занимает слишком много времени, и я чувствую ее взгляд на себе, когда она поворачивается, собирая одежду, брошенную к ее ногам. Взгляд вверх — ошибка, брошенный в мою сторону хмурый взгляд обжигает, как кислота.

— На хрена ты смотришь? Ненормальная.

Обычно я бы осталась и разозлила ее ради какого-нибудь развлечения, но дрожь в руках усиливается. У меня мало времени.

“Нажимай.” Наконец, открыв дверь, я без лишних слов проскальзываю внутрь. Мой лоб падает на мебель, глаза закрываются. Сердцебиение стучит в ушах, я позволяю рыданию наконец вырваться из моего рта.

Красные вспышки за моими веками, лужи крови быстро собираются, когда изображение формируется. Как ни качаю головой, не могу избавиться от этого кошмара, который преследует меня повсюду. Я вижу сломанный и перевёрнутый абажур (Прим.: Абажу́р — составная часть светильника, используется в дизайне интерьеров, художественном оформлении помещений) на полу. Разбитая пивная бутылка в осколках вокруг нас. Холодная сталь сжимается в моей руке, когда я соскальзываю и скользю сквозь ручейки крови.

Тени окружили меня в тот день, укрепляя мой позвоночник и подливая масла в огонь моей ярости. Они шептали свои смертельные команды. Убивать легко, Бруклин. Ты просто должна иметь мужество.

Я открываю сумку и прислоняюсь к двери, даже не удосужившись включить свет. Лунный свет освещает достаточно комнаты, чтобы я могла видеть, что делаю. Мой палец скользит по строчке, пока я не нахожу свой тайник, перебирая лезвие скрытого лезвия.

Отсос у Пола имел свои преимущества, девушка должна делать то, что необходимо, чтобы выжить. По крайней мере, в чем-то он был хорош. Таблетки, которые он давал, и эта драгоценная контрабанда стоили унижения. Это то, что я говорю себе во всяком случае.

Сняв куртку и закатав рукав джемпера, я поглаживаю бледную кожу руки. Перламутровые шрамы встречаются с кончиками пальцев, неровные бороздки увековечивают мои грехи. Все дело в наказании. Никому не должно сойти с рук то, что я сделала.

Бритва встречается с плотью, горячая боль приносит мне мгновенное удовлетворение. Я сильно нажимаю и кусаю губу, смакуя полученный ожог. Влажность растекается по моему локтю. Я украдкой выглядываю, вид темных следов заставляет мое сердце биться сильнее, а у меня текут слюнки.

“Так чертовски красиво.”

Три неровных надреза, и я готова. Только три. Необходим контроль; если вы делаете слишком много, острые ощущения уменьшаются. Удовольствие приходит с точностью, а не с отчаянием.

Я не всегда была такой. Большинство обвиняют других в своих демонах. Мы все так или иначе жертвы, верно? Но не я. Винить больше некого. Я добилась всего этого сама.

Я чертов монстр в этой истории.

2 Кейд

Jaws by Sleep Token

Я замер, глядя, как она мчится вверх по лестнице. Мой рот приоткрывается от шока и возмущения. Я должен привыкнуть к грубости в этом месте, манеры и психическое здоровье действительно несовместимы. Мне так и надо, что я Мистер Приятный Парень. Не все хотят, чтобы им помогали.

Покачав головой, я поднимаюсь на четвертый этаж. В груди горит каждый шаг, от негодования сжимаются челюсти. Она никто. Просто еще одна потерянная причина для этой адской дыры.

Я прошел половину программы, осталось еще восемнадцать месяцев. Я не могу дождаться, чтобы выбраться отсюда и никогда не оглядываться назад. Когда я отпираю дверь, меня тут же встречает кричащий сосед по комнате, играющий в Xbox (Прим.: Xbox — домашняя игровая приставка, разработанная и выпущенная американской компанией Microsoft, первая в серии игровых приставок Xbox), как хулиган. Я вхожу, кладу пальто и ключи на пол и хмуро смотрю на него.

— Чувак, прошло семь часов. Ты все еще играешь в эту дурацкую игру?

Феникс дергает подбородком, отказываясь оторвать взгляд от экрана. — Сегодня воскресенье. Отойди от меня, Кейд.

— В яблочко. Тебе завтра сдавать реферат, верно? Я вздыхаю.

Он небрежно пожимает плечами, указывая на другую кровать.

— Прикрыли.

Я смотрю на свою кровать. Илай спрятался в углу, большая толстовка с капюшоном прикрывает его растрепанные каштановые кудри и блокирует мир. Отсюда я вижу, как его рука работала сверхурочно, разбивая эссе, не останавливаясь на глоток воздуха. Этот парень как машина, когда дело доходит до научных кругов. Где-то там зарыт невероятный ум.

— Илай не может делать за тебя всю домашнюю работу, придурок, — ругаюсь я.

— Почему бы и нет? Ему нравится это делать.

— Поэтому ты переключился на историю? Только потому, что он тоже этим занимался?

Уверенная ухмылка появляется на лице Феникса. — Ещё бы. Мои оценки никогда не были выше.

“Попался.” Он всего на четыре года моложе меня, но ведет себя скорее как двенадцатилетний, чем как взрослый девятнадцатилетний мужчина. Я падаю на свою кровать с побежденным вздохом. Илай тут же передвигается, бледная рука тянется погладить меня по волосам. Это его способ приветствовать меня дома, не говоря ни слова, и я наслаждаюсь контактом с закрытыми глазами. Хорошо это или плохо, но эти двое — моя семья. Наши узы уходят глубже, чем кровь.

— Ты сегодня особенно сварливый, что тебя всех смутило? — спрашивает Феникс.

Девушка снова мелькает в моей голове. Бруклин. Длинные ноги, прямые светлые волосы и большие мертвые глаза. Что в ней такого, что меня так сильно раздражает? Обычно мне плевать на всех, кроме парней.

— У нас новое поступление. Она произвела большое впечатление.

Звук выстрелов и гоночных двигателей прекращается, когда Феникс резко приостанавливает игру. — Девушка? Она горячая?

— Наверное. Из какого-то места под названием Клирвью.

Рука, запутавшаяся в моих волосах, внезапно замирает. Я встречаюсь с расширенными глазами Илая. Блин, вот где я уже слышал это имя. Естественно, я проверил файлы этих парней, когда мы подружились. Иногда я помешан на контроле. Ну, все время.

— Прости, чувак, — бормочу я.

Он просто качает головой, отступая и возвращаясь к эссе, зарываясь глубже в толстовку, чтобы сбежать. Я вставил ногу прямо туда, как полный идиот.

Феникс ухмыляется. — Обычно ты не замечаешь таких вещей.

— Как что?

— Независимо от того, сексуальна девушка или нет.

Закатывая глаза, я ослабляю галстук и расстегиваю несколько пуговиц на рубашке. — Заткнись, Никс. Это просто наблюдение.

— Похоже, ты наблюдал за ней с большим… “энтузиазмом.”

Сняв туфли, я запускаю их через всю комнату. Результирующий крик боли заставляет меня улыбнуться. — Она ничто. Давай поговорим о чем-нибудь другом, хорошо?

Феникс ворчит в знак согласия, отбрасывая ботинок в сторону и потирая голову. Я вытаскиваю телефон из кармана, проверяя, не ответил ли Хадсон на мои звонки. Конечно нет.

— Ты сегодня видел Хада?

— В последний раз, когда я его видел, он снова собирался трахнуть Бритту.

Во что, черт возьми, он играет? Сама мысль о том, что эта сука прикасается ко мне, вызывает отвращение. В Блэквуде нет парня, с которым она не примерила бы это хотя бы раз.

— Отлично. Я собираюсь принять душ, — говорю я.

— Не задерживайся слишком долго. Мы будем играть в футбол с Рио через полчаса.

— Должны ли мы? Он придурок.

— Согласен, но я должен ему пиво и сигареты. Мы должны играть.

Направляясь в общую ванную, я хлопаю дверью. Терпеть не могу Рио и его идиотское окружение. Все эти спортсмены сводят меня с ума. Как будто это какое-то требование быть легкомысленным засранцем. В наши дни не так уж много нужно, чтобы быть порядочным человеком.

Сбросив очки и одежду, я вхожу в душ, увеличивая температуру до максимума. Напряжение пульсирует под моей кожей. Злость Бруклина привела меня в дурное настроение. Здесь со мной так никто не разговаривает, большинство считают меня неприкасаемым. Я единственный, кому разрешено работать в офисе. Должность дает мне определенный уровень уважения и неприкосновенности.

То, как она пронеслась прямо мимо этого, черт возьми, если это не завело меня немного. Я должен взять себя в руки. Никаких привязанностей, никаких отвлекающих факторов. Такова была сделка. Я здесь по одной причине и только по одной причине. Ничто не должно отвлекать меня от этого.

Ее пустые, безжизненные глаза снова приходят мне в голову. Выражение пристыженного гнева на ее лице, когда этот подонок схватил ее руками. Ее острый язык ударил прямо в ответ, несмотря на предательскую дрожь в ее теле. Черт возьми, это было прекрасное зрелище.

Моя рука обхватывает мой твердый член. Я не влюбляюсь на школьном дворе, как влюбленный подросток. И все же все, что я хочу, это стучать в ее дверь, пока она не ответит, обнять ее и украсть выражение отчаяния, которое так ясно застыло в ее глазах.

Упираясь другой рукой в стену, я почти сердито работаю своим стволом, расстроенный собственным иррациональным желанием. Я представляю, как мешковатый свитер спадает с ее тела, обнажая кремово-белую кожу. Целую ее живот, грудь, шею. Губы встречаются, она задыхается в моем рту, когда я прикасаюсь к ней там, где она этого хочет. Не там, где этот парень заставил её. Это незадолго до того, как я стону от своего освобождения.

Она просто новичок. Вот и все. Я о ней скоро забуду, она отойдет на второй план, как и все остальные лохи в этом месте. Незначительная и неважная. Никто не удерживает мое внимание надолго, только не здесь.

Еще восемнадцать месяцев. Блин, так быстро не получится.

3 Бруклин

I Want Out by Lowborn

Солнечный свет купает меня в тепле. Полосы оранжевого, розового и красного окрашивают небо, ночная тьма рассеивается. Я позволяю своим песчаным глазам закрыться, смакуя это чувство. Прошло слишком много времени с тех пор, как я наблюдала восход солнца не за металлической решеткой.

Моя мама вытаскивала меня из постели, чтобы сделать это с ней, когда я была ребенком. Независимо от погоды, идет дождь или светит солнце. Она настояла, чтобы мы смотрели, и это стало ежедневным ритуалом на протяжении большей части моего детства. Вплоть до того момента, пока они не покинули мою жизнь навсегда в облаке пепла.

“Давай, Брук.

Поставь себя на путь красоты.”

Еще один зевок вырывается из моего рта. Я измождена. К тому времени, как я провела рукой по каждому дюйму отведенной мне крошечной комнаты, было уже за полночь. Но всегда нужно проверять, я быстро поняла это в Клирвью. Когда меня впервые посадили в одиночку, я обнаружила тайник с таблетками в треснувшем кирпиче. Судя по коматозному состоянию, в котором они оставили меня после передозировки, это были чьи-то лекарства, которые они проглотили и приберегли на черный день.

Здесь для меня таких подарков не осталось.

Я должна буду сделать это сама.

Шаги рядом нарушают мое драгоценное одиночество, и я оглядываюсь, и мой взгляд останавливается на утреннем бегуне. Кажется, не только я не могу уснуть.

Он неуклюжий, с длинными конечностями и худощавым скейтером. Даже отсюда я вижу густые кудри, торчащие из-под его бейсболки. Мое внимание сосредотачивается на твердых мышцах его икр. Он изрезан таким образом, что предполагает, что это обычные упражнения.

Он не замечает моего присутствия и продолжает бежать. Я действительно не готова к разговору. Я не спала всю ночь, ворочаясь, пока стены смеялись надо мной. Одна только мысль о моем предстоящем утреннем туре оставляет во рту сухость. Этот опрятный выродок, Кейд, должен забрать меня.

Мне не нужна экскурсия.

Как только я увижу психиатра, я смогу сдвинуться с мертвой точки.

Не нужно много времени, чтобы создать хороший коктейль из наркотиков. Достаточно, чтобы остановить мое сердце и задушить меня до смерти. Некрасивый путь, но нищие не могут выбирать. Уровень конфиденциальности, который у меня есть в этом месте, невероятен. В Клирвью заставляли срать с открытой дверью, так что для меня это гребаный сон. Док был прав, о возможности. Тот, который я полностью намерена принять.

Я пробираюсь через двор, намереваясь избежать толпы. Я буду просто свежим мясом для них, чтобы разбирать и запугивать. Я до сих пор помню свой первый день в Клирвью. Охранники отвели меня в комнату отдыха и посадили среди других заключенных. Они обменивались диагнозами, как будто это была чертова пижамная вечеринка, все соревновались друг с другом. К черту это.

Я в шоке, когда входная дверь отказывается открываться. Даже немного. Ругаясь, я пинаю эту дурацкую штуку, поскольку она все еще не сдвинулась с места, врезаюсь в нее своим телом и наслаждаюсь полученной болью. У меня еще нет чертового удостоверения личности. Кейд впустил меня прошлой ночью.

Раздается пронзительный звуковой сигнал, и она распахивается, заставляя меня споткнуться. Моя спина ударяется о что-то твердое, но оно слишком теплое и приятно пахнет, чтобы быть стеной. Я поворачиваю голову и встречаюсь с ярко-зелеными глазами бегуна. Он смотрит на меня пустым взглядом, выглядя почти потрясенным. Его руки сжимают мои руки, чтобы я не упала.

— Э-э, спасибо, — бормочу я.

Он продолжает смотреть прямо на меня, эти изумрудные глаза пронзают разумом. С его губ не слетает ни слова, пока он изучает меня, прежде чем в конце концов ослабить свою железную хватку. Я смотрю, как он исчезает внутри здания, оставляя меня смотреть ему в спину, как идиотку.

Понятно, что не только я не люблю светские беседы, но с такой тугой задницей ему и слова-то особо не нужно говорить.

Вернувшись в свою комнату, я готовлюсь к новому дню. Здесь не так уж и плохо. С удивительно удобной кроватью, белыми простынями и пушистыми подушками, это лучше, чем комковатая кроватка, которая у меня была раньше. В комнате серые стены и встроенный стол из красного дерева, а также такие же шторы, скрывающие сильно зарешеченное окно. Не так уж и плохо. Думаю, частные спонсоры этой экспериментальной программы хорошо платят.

Поднимаю сумку, внутри полный бардак после вчерашнего обыска. Мои вещи скудны. Четыре футболки. Два свитера. Две пары джинсов. Один журнал. Немного старых фотографий. Мои грязные конверсы и пара древних Doc Martens (Прим.: Dr. Martens — английский бренд немецкого происхождения, основанный в 1947 году. Это производитель рабочих ботинок и повседневной обуви). Под швом в потайном кармане лежит полупустая пачка сигарет, зажигалка и еще два бритвенных лезвия.

У меня немногое. К тому моменту, когда меня догнали копы, в содержимом этой сумки была вся моя жизнь. Мне повезло, что мне удалось его удержать. Особенно помятые полароидные снимки с загнутыми уголками. Я хотела броситься под поезд, удерживая их, но вместо этого была арестована.

Выбрав свои любимые джинсы кислотной стирки и поношенную рубашку Nirvana, я молча одеваюсь. Мои мысли тревожно тикают, даже когда я зашнуровываю свои неоново-розовые Doc Martens. Интересно, что будет с сумкой, когда меня не станет. Бросят ли? Мое дерьмо ничего не стоит. Я должна избавиться от дневника сама. Кому-то будет только приятно читать это и симулировать понимание того, почему я это сделала. К черту это. Это мой момент, чтобы владеть. Умереть на моих условиях, по-моему, когда я захочу.

Не так, как он. «Ты забрала это у него», — шепчет голос через всю комнату. Моя голова вскипает, когда я ищу вокруг, но никого там не нахожу. Ни тени, насмехающейся надо мной. Кто-то стучит в мою дверь, возвращая меня к реальности, когда я нагоняю воздух в суженные легкие.

— Бруклин? Ты готова?

Придав своему лицу лучшее бесстрастное выражение, я хватаю пачку сигарет и кожаную куртку, прежде чем открыть дверь.

— Доброе утро, — приветствует Кейд.

Он снова одет в пух и прах. На этот раз в бледно-голубой рубашке с темно-синим галстуком. С его очками в черной оправе и гладкими светлыми волосами он, вероятно, мечта многих здешних женщин.

— Угу, — бормочу я.

“Не обманешь меня этой мегаваттной улыбкой, красавчик.”

— Хорошо спалось? — спрашивает он, направляясь вниз.

— Конечно.

Мы выходим наружу, и я распускаю волосы вокруг лица, защищая себя от нежелательного внимания. Если кто-то попытается подружиться со мной, я просто ударю его по лицу. Это должно предотвратить любые дальнейшие попытки взаимодействия.

— Давай разберемся с остальными скучными вещами, а потом я покажу тебе все вокруг, хорошо? — Предлагает Кейд.

— Всё что угодно. Ты босс.

Я чувствую, как он смотрит, но не реагирую. Он скоро научится.

В квадроцикле немного больше народу, там слоняются несколько пациентов. К тому времени, как мы возвращаемся в главное здание, Кейд встречают по крайней мере три человека. Похоже, у мистера Популярности здесь много друзей. Обязательно нужно избавиться от него.

Кейд подключается к компьютеру на стойке регистрации, оставляя меня неловко медлить. Он просто входит, как будто это место принадлежит ему, даже глазом не моргнув. “Кто, черт возьми, этот парень?” Он вообще не ведет себя как пациент. Не то, чтобы мне было интересно.

— Правильно, есть куча других форм, которые тебе нужно заполнить и вернуть. Извини, я уверен, ты знаешь, насколько сложны все эти трансферы. — Кейд пытается закатить глаза, но я отказываюсь смеяться. Он смотрит на меня долгую секунду, прежде чем отвернуться.

— Похоже, тебя записали к доктору Эшли на три часа для твоей психологической экспертизы и ориентации», — говорит он, собирая необходимые документы. — Отдай все ей, она может вернуть в офис. Теперь это просто твоё удостоверение личности, и мы готовы к работе. У тебя была возможность прочитать все прошлой ночью, чтобы отправить свои варианты?

— Мои варианты?

Кейд бросает на меня раздраженный взгляд.

— Предметы, которые ты хочешь изучать? В буклетах, которые я тебе дал?

О, те, которые я отбросила без второго взгляда.

— Не так много, нет.

— Ну, что тебе нравится?

Я смотрю на него, не мигая. — Что мне нравится?

Хмурый взгляд, который я получаю, никак не улучшает мое настроение. Сжимая кулаки, я отвожу взгляд. Изучаю стену секунду, затем свои туфли. “Нравится? Изучение?” Как будто он говорит на другом языке. Все, что я могу сделать, это смотреть пустым взглядом.

— Да ладно, должно быть что-то. Чем ты занималась в школе?

Выпила лишнего и трахнула горячего ассистента за грамм травки. Я сжимаю губы, сдерживая правду. Это слишком неловко, чтобы говорить об этом вслух.

— Бруклин?

Его голос звучит издалека, когда я начинаю закручиваться, охватывая меня паникой. Я не знаю. Нет ответа, мне ни хрена не нравится. Давно не было. Когда я в последний раз делал что-то для развлечения? Не с тех пор, как болезнь укоренилась во мне и разрушила всю мою жизнь.

— Н-ничего. Я ничего не делала.

— Почему ты мне не скажешь?

Резко вдохнув, я хлопаю ладонями по стойке регистрации. Карандаш отлетает и падает на пол, а Кейд отшатывается, широко распахнув глаза от удивления.

— Ты, черт возьми, глухой? Мне ничего не нравится, — кричу я ему. — Я не хочу ничего изучать. И я не хочу быть здесь или говорить с тобой. Понял, придурок?

Мы смотрим друг на друга, не желая отступать. Я ненадолго задумываюсь о том, чтобы схватить его за галстук и задушить им, искушение настолько велико, что мои пальцы дергаются.

— Я просто запишу тебя на дегустацию, — заключает Кейд.

“О, трахни меня нежно. Дай мне силы.”

— Что? — Я хмурюсь.

— Ты будешь делать кучу разных вещей в течение пары дней, чтобы почувствовать вещи.

Мои зубы сцепляются. Сломать его идеально прямой нос — не лучшая идея, какой бы заманчивой она ни была. Я почти слышу, как хрустит кость под моим кулаком.

— Отлично. Дегустатор.

Позже снова постукивание по клавиатуре и бумажная работа, мне дали расписание, которое начинается завтра и длится два дня. Разнообразие тем заставляет меня съеживаться. Это будет пыткой. Черт, если они думают, что я занимаюсь спортом.

— Хорошо, время для фото.

Кейд исчезает на заднем дворе и через минуту возвращается с цифровым фотоаппаратом. Я выпрямляюсь и выдавливаю крошечную натянутую улыбку. Это действие причиняет мне физическую боль. Он поднимает камеру, готовый щелкнуть, но колеблется.

— Подожди…

Прежде чем я успеваю отодвинуть или оттолкнуть его руку, Кейд подходит ближе и заправляет выбившиеся волосы мне за ухо. Пальцы касаются моей щеки, заставляя мое сердце заикаться. Эти проницательные глаза наблюдают за мной, и он выглядит так, будто хочет сказать что-то еще, но затем отступает.

— Идеально.

Объектив щелкает, делается несколько кадров, и он поворачивается спиной. Я не выпущу затаенного дыхания, пока он не вернется в офис. Я только что это представила? Когда снова появляется Кейд, я заставляю себя вести себя невозмутимо.

— Должен быть готов через несколько часов. Тогда ты сможешь получить доступ к зданиям и зарегистрировать свое присутствие, — объясняет он. — Это также для столовой. Все включено, трехразовое питание и перекусы. Если ты не страдаешь анорексией, у них есть отдельная столовая и прочее.

— Да, я не такая.

— Хорошо знать. Пошли, у меня нет целого дня.

4 Илай

Sail by AWOLNATION

— Чертовски горячая голова чуть не сломала мне лодыжку! Что случилось с игрой в свое удовольствие и выпуском пара? Честное слово, — бубнит Феникс, протыкая яйца. Я отключаю большую часть этого. Просто подними одно плечо и опусти его, пожимая плечами.

— Я полагаю, ты прав. Нет смысла останавливаться на этом, — добавляет он.

Указывая на его наполовину полную тарелку, я киваю головой.

— Успокойся, Илай. Я поем. Я ненавижу уроки в понедельник утром. Это слишком рано.

Я ненавижу каждую секунду дня, недели и месяца. Но ты же не видишь, как я ворчу по этому поводу. Ты вообще не видишь, как я говорю. Не тогда, когда мой мозг полон вкусов и путаницы. Просто функционировать достаточно сложно.

Мой язык был украден давным-давно. Слова только один раз слетают с моих губ в голубую луну. Я слишком занят постоянной сенсорной перегрузкой. Разговор только ухудшает мою синестезию. Каждое слово и эмоция привносят новые вкусы или запахи, этого слишком много.

— Эй, Земля вызывает Илай. Ты захочешь это увидеть.

Он кивает на что-то позади меня. Наклонив голову, я бегу глазами по комнате. Сканирование знакомых онемевших лиц, некоторые более живые, чем другие. У нас тут какофония неудач, в разной степени. Некоторые хуже других, но мы все чертовски сломлены. Изгои общества застряли в сломанной системе во имя экспериментов.

Кейд расталкивает толпу, входя внутрь. Все больше людей оборачиваются, когда понимают, что он не один. Все останавливается, когда я хлопаю глазами по знакомому лицу, идущему за ним, которое застало меня врасплох после утренней пробежки.

Топает своими ярко-розовыми ботинками, сжав руки в шарики; ее характер явно не изменился. Даже отсюда я вижу, что ее угловатая челюсть сжата, идеальное пикси-лицо испорчено свирепой гримасой. Ее ярость на вкус как подгоревший тост. Острый и горький на вкус.

— Думаешь, это она?

Я киваю в ответ.

“Бруклин.” Ее имя врезалось в мою память. Я уже встречался с призраком, который так сильно разозлил Кейда, еще до того, как приехал в Блэквуд. Я никак не ожидал увидеть ее снова. Она выглядит еще хуже, чем раньше. Выступающие кости, бледная кожа и это проклятое пустое лицо, как будто она не умеет улыбаться.

— Она горячая, но ей нужно немного откормиться. Бедняжка выглядит полумертвой.

Взгляд, который я бросаю на Феникса, приходит легко. Его большой рот однажды навлечет на него серьезные неприятности. Я чувствую, будто пережевываю пепел, эмоции зашкаливают. Глубоко дыша, я очищаю свой разум и смываю запах. Это нереально.

— Чувак, они идут сюда, — шепчет Феникс.

Мое сердце колотится. Я, возможно, уже знаю Бруклин, но мы никогда не были официально представлены. Я всегда предпочитал наблюдать издалека, не имея возможности заговорить с ней. Что, если она вспомнит меня? Что, если она поймет, кто я?

— Доброе утро, джентльмены, — приветствует Кейд.

Он ставит свой завтрак слева от меня, оставляя место напротив свободным.

Чертов ад. Почему он это сделал? Подгоревшие вафли. Ревущий огонь. Сигаретный пепел. “Успокойся и возьми себя в руки, Илай.” Это чертовски не реально.

— Присаживайся, мы не кусаемся, — приглашает Феникс.

Я чувствую, как Бруклин колеблется, задерживаясь позади меня. Слышится вздох, от которого мне хочется рассмеяться. Я тоже так чувствую. В конце концов она пробирается мимо, швыряя яблоко и бутылку воды. Первое, что я узнаю, это потрепанная футболка с оркестром, такая же, как она была в Клирвью

— Ребята, это Бруклин. Она здесь новенькая.

Феникс немедленно смещается ближе. — Я Феникс.

Он с надеждой протягивает руку. Я почти давлюсь своим ртом, когда она недоверчиво смотрит на него, отказываясь дрожать. — Привет, — невозмутимо отвечает она.

Он быстро приходит в себя, отводит руку и проводит по своим темно-синим волосам. Красавчик здесь не привык, чтобы его не признавали. Наши взгляды встречаются, и он смотрит на меня, заставляя мои губы дергаться в крошечной улыбке. Так ему и надо.

“А, так лучше.” Сахарная вата и полножирная кола. Веселье — это хороший вкус.

— Бруклин проводит двухдневную дегустацию с завтрашнего дня, может быть, вы обе познакомите ее с историей утром? — предлагает Кейд.

Он расстроен, я это легко вижу. На вкус как испорченное, скисшее молоко. Негатив в других никогда не бывает приятным, поэтому я избегаю почти всех, кроме парней. Разговоры совершенно исключены, даже с теми, кому я доверяю.

— Было бы неплохо иметь какую-нибудь компанию помимо этого болтуна, — говорит Феникс.

Я автоматически отключаю его, привлекая внимание Бруклина. Ее взгляд горит, выпотрошая меня, пока я не поднимаю голову и редко встречаюсь глазами. В ответ смотрят бледно-серые лужи, обрамленные длинными ресницами. Нос у нее маленький и дерзкий, губы потрескавшиеся и красные от чрезмерного жевания. Она узнала меня сегодня утром, когда я чуть не упал от шока, осознав, что это она.

— Это Илай, он мало говорит, — объясняет Кейд.

Я ненавижу, когда меня замечают и осуждают, ненавижу, когда меня видят. Невидимость — мой друг и защитник. Ее разум, должно быть, работает сверхурочно, недоумевая, почему я не представляюсь. Откинув капюшон, я зарываюсь в защитный пузырь своей толстовки. Опусти ей глаза. Опусти подбородок вниз. Что угодно, лишь бы сбежать.

— Приятно познакомиться, — бормочет она так тихо, что я почти пропускаю.

Бруклин видит меня больше, чем мне удобно. Она видит меня слишком легко. Слишком глубоко. Паника затопляет мой разум, острая и кислая. Как терпкий грейпфрут, такой крепкий, что почти болезненно.

— Итак, на что ты планируешь специализироваться? — вмешивается Феникс.

— Она не знает… пока, — добавляет Кейд.

— Она может ответить за себя, большое спасибо.

Голос у нее хриплый и низкий, не похожий на властное нытье других девушек. Это музыка для моих ушей. Я ненавижу крикунов. Они меня больше всего угнетают. Хадсон часто вызывает такой женский интерес, и это сводит меня с ума. Так много эмоций на дисплее, чтобы трахнуть мою голову.

Кейд откашливается. — Ради бога.

— Я еще не уверена. Вот и все, — бормочет она.

— Что ж, на курсе истории полно места, — бессвязно бормочет Феникс, отчаянно желая заполнить тишину. — Это чертовски скучно, и чтение длинное, но есть дела и похуже. Или… Математика? Наука?

— Никакой математики, — огрызается Бруклин.

— Наука?

— Неа.

— Э-э, а английский?

Нет немедленного ответа. Теперь он завладел ее вниманием.

— Это популярный выбор, — добавляет Кейд.

“Оставьте ее в покое уже.” Отсюда я практически чувствую ее нервную энергию. Он густой, как тот ужасный сироп от кашля, который вам давали в детстве. Беспокойство других людей — настоящая проблема для меня. У меня достаточно своих, чтобы управлять.

— Я не знаю. Сколько раз я должна это сказать? Просто отойди.

Ее голос высокий и оборонительный, и это доводит меня до крайности. Я опускаю голову к столу, борясь с нахлынувшими ощущениями. Она сгусток гнева и ненависти, меня от этого тошнит. Слишком много чувств, слишком много вкусов. Все, чего я хочу, это чтобы меня оставили в покое. Я не могу справиться с этим.

Кейд нежно гладит меня по спине, успокаивая. Он единственный, кто помогает мне успокоиться. Прохладный и собранный, как успокаивающий бальзам на обожженной коже. Мой любимый тип человека. С двумя другими сложнее, особенно когда у Феникса маниакальный эпизод. Бруклин — нестабильный элемент рецепта катастрофы. Меня это уже выводит из себя.

— Все в порядке, приятель. Сейчас сбросим. Просто дыши, — подбадривает Кейд.

— Он в порядке? — спрашивает Бруклин.

— Как-то сложно объяснить. Илай?

Я киваю головой, выражая свое согласие. Когда она узнает, станет легче. Она убежит в страхе, и все. Я могу отойти на задний план, где мое место, и спокойно наблюдать за ней, как и раньше. Она никогда даже не узнает.

— У Илая редкое заболевание. Это называется лексико-вкусовая синестезия, — начинает Кейд. — По сути, это означает, что он может… чувствовать вкус эмоций. Особо сильные. Они создают в нем ощущения, которые он не может контролировать. Это ошеломляет и пугает. По этой причине мы стараемся не спорить вокруг него.

“Вызовите отвращение и осуждение.”

— Я понимаю.

Что-то касается моего капюшона, потом руки. Это ее пальцы, неуверенно соприкасающиеся. Я поднимаю голову, осмеливаясь украдкой взглянуть. Она не хмурится и не смеется, в ней нет жестокой насмешки или шутки. Это нечто другое. Прохладный и освежающий, как стакан воды со льдом в жаркий день.

— Мне жаль. Я не знала.

“Она извиняется? Это… улыбка?”

— Необычный мозг — это не всегда плохо, Илай.

С этими словами она отворачивается, беря яблоко, чтобы откусить. Остальные тоже смотрят, потрясенные ее реакцией. Никто не относится ко мне так за пределами группы. Я урод для них всех, предмет многих шуток. Но она просто согласна с этим, несмотря ни на что.

Облизывая губы, я вытесняю изо рта экзотический привкус удивления. Подготовься. Собери силы. Набрайся мужества. “Давай, Илай. Блядь, быстрее уже, девчонка ждет.” Но слова не приходят, как обычно. Они застряли у меня в горле, отказываясь всплывать на поверхность, пока страх окутывает мои голосовые связки. Вместо этого мне удается слегка улыбнуться, надеясь выразить свою благодарность.

На губах у нее такая же улыбка, что у меня перехватывает дыхание. Она прекрасна, когда она такая. Черт возьми, мне нужно снова увидеть эту улыбку. Чертовски вкусно. Редкое счастье. Как свежескошенная трава или недавний дождь.

Мы впадаем в тишину. Только хруст того, как она ест яблоко, и двое других ведут какую-то бессловесную беседу со взглядами и взглядами.

Перебивающий голос прерывает. — Эй, Никс. Ты действительно был отстой прошлой ночью, чувак.

Феникс дуется. — Отвали, Рио. Ты играешь грязно, это нечестно.

Властный придурок и его трио засранцев кружат вокруг стола. Я отворачиваюсь, они слишком шумные, чтобы с ними справляться. Рио занимается здесь ерундой среди пациентов, так что он часто пытается меня надуть. Я вижу, как Бруклин смотрит, и напрягаюсь, зная, что теперь она может видеть меня насквозь. Это чертовски неудобно.

— Это кто? Давненько у нас не было новой киски в этом месте, — издевается Рио, подбираясь к ней поближе.

Моя кровь закипает, когда я вижу ее дрожь, ужасный вкус дыма снова появляется у меня во рту, когда я глотаю пепел. Оставь ее в покое, придурок. Если бы я только мог прокричать ему это в лицо или сделать что-нибудь на самом деле. Вместо этого я сижу здесь, как испуганный ребенок, не в силах защитить ее.

— Привет, красотка. Моё имя Рио. Комната 37, если тебе интересно.

— Мне не интересно.

Ее голос хлещет, как вспышка молнии. Непоколебимая от ярости, она таит силу под этой слабой, дрожащей внешностью. Мне нравится это.

— Не надо быть такой грубой, я просто дружелюбен, — усмехается Рио. — Ты узнаешь, что я имею здесь большое значение, так что лучше покончи с этим своим отношением. Кроме того, ты выглядишь неуместно с этими неудачниками. Особенно с ним.

Он тычет пальцем в мою сторону. Я бы хотел отрезать его и засунуть ему в глотку, пока он не задохнется.

— Присоединяйся к нам за нашим столом, и мы хорошо проведем время, хорошо?

— Нет, — отвечает Бруклин.

— Прости?

Рио — придурок, но с ним не стоит связываться. Места, подобные этому, основаны на уважении и благосклонности, кодексе заключенных-пациентов. Феникс и Хадсон доказали это многими синяками под глазами в прошлом. Но Бруклину все равно, обращая на него это холодное выражение.

— Я сказала нет, ублюдок. А теперь проваливай, пока я не стала менее дружелюбной.

Смех Рио веселый, как будто он наслаждается боем. Я понимаю привлекательность, она мошенница, и никто больше не сопротивляется ему. Он напугал всех до подчинения.

— Я сказал, иди и сядь с нами. Какую часть этого ты не понимаешь?

Когда его пальцы сжимают ее подбородок, я вижу покраснение. Прежде чем я успеваю вскочить и выбить его чертов свет, Бруклин берет дело в свои руки. Раздается гулкий треск, размытие ее кулака летит по воздуху. У нее средний правый хук. Довольно смущающе, это огромный поворот. Как она склоняется над Рио, доминирует в пространстве и унижает его перед всей столовой.

— Научись принимать «нет» за ответ, кусок дерьма, — плюет на него Бруклин. — А теперь убирайся отсюда, пока я еще больше не опозорила тебя. Бог знает, что твоя репутация не выдержит еще одного такого удара.

Рио удается встать, прикрыв рукой окровавленное лицо. — Ты чертова психопатка! — Ообвиняет он. — Что за черт? Тупая сука.

Бруклин улыбается, и это совсем не похоже на мою застенчивую улыбку. Эта темная и угрожающая, ее глаза сузились, а зрачки потемнели. Теперь перед нами стоит совсем другая, ее сторона, которую я никогда не видел.

— Ещё бы. Не забывай об этом. Раздразни меня еще раз, и я сломаю твою чертову ногу.

Рио и его дублер спешат до того, как охранники пронюхают о том, что произошло, и накажут нас всех. Вся столовая смотрит на нее, но она не съеживается и не отступает. Эта девушка нечто другое. Жестокое альтер-эго под уязвимой поверхностью. Я заинтригован и тяжело просто наблюдаю за ней.

— На хрена вы все смотрите? — Бруклин рычит.

Взгляды отводятся, и она держит голову высоко, пока разговор не возобновится. Я неловко ерзаю, мой член ноет от своей джинсовой тюрьмы. Огонь в ее глазах и сталь в ее позвоночнике невероятны.

— Черт, я думаю, ты можешь стать моим новым фаворитом, — выдыхает Феникс.

Она смеется, возвращаясь к своему наполовину съеденному яблоку, как будто ничего не произошло.

У нас проблемы с этим.

5 Бруклин

I Fall Apart by Post Malone

— По коридору, вторая дверь налево.

Я киваю и благодарю секретаршу, направляясь в указанном ею направлении, мысленно готовясь к предстоящей пытке. Я ненавижу мозгоправов. Претенциозные, властные придурки. Никогда не встречала человека, который бы не вел себя как напыщенный придурок. Используя их сертификаты и награды, чтобы сказать вам, что вы умственно отсталый. Спасибо, как будто я этого не знала. Как мило с твоей стороны подчеркивать мои неудачи.

Я подхожу к двери в конце застланного толстым ковром коридора с табличкой на имени «Доктор Мариам Эшли, доктор философии». “Помни, подыгрывай. Ты знаешь строки.”

Да, доктор, я хочу поправиться.

Нет, я не хочу умирать.

Да, я принимаю лекарства.

Потеря веса? Просто мой метаболизм.

Я приверженв своему выздоровлению, вы знаете.

Голос зовет меня войти, и я проскальзываю внутрь. Это просторная комната, сплошь высокие книжные полки и мягкое освещение. Тут стандартный диван с двумя креслами и журнальным столиком. Ткани спереди и по центру, конечно. Мне не нужно смотреть на стену, чтобы подтвердить ряды обрамленных квалификаций и степеней.

Меня удивляет мигание камеры в углу. Я продолжаю видеть их повсюду, незаметно спрятанных, но тем не менее наблюдающих. Десятки в каждой комнате, даже больше, чем в Клирвью.

— Ах, вы, должно быть, Бруклин. Садитесь, пожалуйста.

Доктор Эшли встает, обходит стол, присоединяясь ко мне. У нее слегка седеющие волосы, она носит практичный костюм с ярко-красными очками. Я бы сказала, что она среднего возраста, но стареет изящно. Нельзя критиковать яркую улыбку на ее лице, даже если она выглядит слегка расстроенной. Никто так не счастлив. Это нереально.

“Ответь ей. Сделай так, чтобы это звучало искренне.” — Здравствуйте. Да, это я.

Я беру одно из кресел, минуя кушетку. Слишком стереотипно для меня. Она берет другую, изящно складывая ноги и размахивая ручкой и блокнотом.

— Приятно познакомиться, зовите меня Мариам. Нам нравится, чтобы здесь было хорошо и спокойно. Я хочу, чтобы тебе было комфортно со мной.

Я смотрю на неё. “Расслабиться? Комфортно?”

Это отличается от успокоительных и мягких комнат последних десяти месяцев. Это меня пугает. Мне нравится знать статус-кво, и это место до сих пор бросает вызов всем ожиданиям. Эксперимент не начинает охватывать это. Я еще не решила, хорошо ли это, иначе не всегда лучше.

— Доктор Циммерман проинформировал меня о вашей истории болезни и лечении. Я согласна, что это место может быть полезным для тебя. При всем моем уважении к его работе, некоторые из них теряются в системе Клирвью. Они больше никогда не выходят на улицу. Это настоящая трагедия.

— Может быть, на это есть причина, — бормочу я.

— И что это?

Она откидывается на спинку кресла, выжидающе глядя на меня. “Вот так.”

— Вряд ли я невиновна.

— И ты думаешь, что заслуживаешь наказания?

Я вонзаю ногти в ладони. — Не так ли?

Вздохнув, Мариам снимает очки. — Бруклин, ты была в самом разгаре психоза, когда совершила преступление. Шизофрения является изнурительной болезнью, если ее не лечить должным образом. Твой приговор был вынесен с учетом заявления о невменяемости. У тебя болезнь, моя дорогая.

“Безумие.” Я ненавижу это слово. Подразумевая, что я была в здравом уме с самого начала.

— Зачем я тогда здесь? Почему я заперта? — вызывающе спрашиваю я. — Опасно неуравновешенная и порочная, так меня назвал судья. Вы знаете это, правда? Я уверена, что это в моем гребаном деле.

— Да, это так. А ответ прост. Мы лучше всех подготовлены для работы с такими молодыми людьми, как ты, жизнь которых перевернулась с ног на голову из-за психического заболевания. Идея нашей экспериментальной программы сосредоточена на реабилитации, а не на наказании. Это не тюрьма, это лечебница. Ты здесь пациент, а не заключенная.

— Я могу оставить это просто так? —” И иди прыгай с моста”, что-то шепчет мысленно.

— Нет. Тебя перевели сюда, а не приняли на добровольных началах, как некоторые, — твердо отвечает она. — Я хочу добавить, что ты все еще разделена по закону, пока ты не стабилизируешься и не вы́здоровеешь. Заверши программу, после чего ты сможешь вернуться в сообщество. Где ты все еще будешь находиться под присмотром.

“Отлично. Звучит как тюрьма для меня.”

— Слушай, я буду с тобой ровняться, — начинает Мариам.

Я пожимаю плечами, предлагая ей продолжить. Блядь просветите меня.

— Ты крепкий орешек, я права?

Я открываю рот, прежде чем захлопнуть его.

— Твоя история сложна и обширна, — продолжает она. — Это не будет простой процесс. Клирвью не сработал, поэтому мы — другой вариант. Я верю в уникальную систему, которую мы построили здесь. Обучение, терапия и реабилитация в равной мере. Ты не сможешь добиться выздоровления, если все три фактора не помогут тебе на этом пути. Откровенно говоря, если это место не может стабилизировать тебя, то и нигде это невозможно. Ты понимаешь?

“Вау, так утешительно.” Я облажалась.

— Что вы предлагаете? — выдавливаю я.

Это послушание убивает меня.

— Терапия один на один со мной два раза в неделю. Мы также проводим групповое занятие, на котором я бы хотела, чтобы ты присутствовала. Я также хочу изменить твоё лекарство, есть некоторые возможности для управления твоим состоянием, которые еще не изучены. Мы увеличим дозировку и добавим несколько новых экспериментальных препаратов. Посмотрим, сдвинется ли это с мертвой точки.

Должно быть, именно так чувствуется победа. Больше наркотиков? Да, Доктор. Больше гребаных боеприпасов для меня. Какая чертова победа. Я приукрашиваю остальное дерьмо, оно все равно не имеет для меня большого значения. Я получила то, что хотела.

— Это звучит неплохо. Я действительно хочу поправиться.

Блядь, я в порядке. Я почти верю себе.

— Еще одно, я хочу, чтобы ты поработала над внедрением здесь системы, — инструктирует Мариам. — У нас строгие порядки, но иногда это лучше для тебя.

Я невинно улыбаюсь. — Что вы хотите чтобы я сделала?

— Выбери специализацию, погрузись в рутину. Может быть, даже заведёте несколько друзей. Тебе будет полезно испытать немного нормальности и дисциплины. — Она теребит свои яркие очки, улыбаясь мне. — Это то, чего мы намеревались достичь здесь, Бруклин. Нет больше больничной жизни для тебя. Думай об этом как о новом старте для тебя, чтобы уйти от прошлого.

Я должна напомнить своему сердцу, что это не по-настоящему. Первые цветы надежды бессмысленны.

Быстро раздави. У меня никогда не будет нормальной жизни, как бы она ни была уверена в обратном. Это не так. Мир не просто прощает и забывает. Я заслужила свое наказание. Я заслуживаю смерти в одиночестве.

— Звучит как план, — соглашаюсь я.

Несколько секунд Мариам агрессивно пишет, кивая сама себе. — Прекрасно. Я предоставлю тебе всю необходимую информацию. Я с нетерпением жду встречи с тобой на нашей индивидуальной сессии. Теперь было еще кое-что…

Она возвращается к столу и начинает копаться в стопках бумаги. Мои пальцы барабанят по скрещенной ноге, нетерпение возвращается. Просто дайте мне рецепт и отпустите уже, мне хочется кричать. Вся ее восторженная рутина утомительна.

— Ах, вот. Доктор Циммерман прислал это для тебя. Кажется, здесь целая пачка писем, датированных несколькими месяцами ранее. Очевидно, он принял исполнительное решение не делиться ими с тобой, пока твое выздоровление было таким хрупким.

Кто бы мне написал? Что за фашистская сволочь хранит личную переписку от больного? Вопросы растут по мере того, как мои эмоции выходят из-под контроля. Я дрожу от гнева, едва сдерживая себя, когда мои руки сжимаются в кулаки.

— Почему? — Успеваю сказать.

Мариам качает головой, явно раздраженная. — Как я уже сказала, мы не Клирвью. Я делаю вещи по-другому здесь. Ты должна контролировать свое общение, независимо от твоего психического состояния. Мне жаль.

Вручая мне сверток, она дарит мне примирительную улыбку. Я её не возвращаю. Письма тяжелы в моей руке, бремя мгновенно отягощает меня. У меня нет никого, буквально никого. Откуда взялись все эти безответные письма?

— Я отпущу тебя пораньше, чтобы ты могла погрузиться прямо сейчас. Кто-то, вероятно, с нетерпением ждет твоего ответа. — Она звучит так восторженно, что это приводит в бешенство. — Семья, наверное? Ты должна сообщить им, как у тебя дела.

— Ага. Может быть.

У меня, блядь, их нет, но я скажу что угодно, лишь бы выбраться отсюда. После того, как я взяла исписанные бумаги, я, наконец, свободен. Очевидно, что лекарства подаются после ужина, так что остаток дня принадлежит мне.

Я перебираю потертые конверты, скользя глазами по нацарапанным надписям. Выдергивая первое письмо из пачки, я переворачиваю его в поисках обратного адреса. На обратной стороне конверта более торопливым почерком указано имя отправителя.

“Эллисон Брюнель.”

Холод омывает меня, заливая каждый дюйм моего тела, когда начинается неконтролируемая дрожь. Нет. Нет. Это не происходит. Здесь должны быть десятки букв. Они все от нее? Трахни меня. Я не могу этого сделать.

“Ты сделала это. Теперь ты заплатишь цену.”

Я никогда не думала, что голос может содержать столько яда, пока она не сказала это. Покачав головой, я пытаюсь отогнать тошнотворное воспоминание. Обвинения, подпитываемые горем, брошенные в меня, жестокие оскорбления и злобные слова, которые я ношу с собой каждый чёртов день. Это слишком сыро, слишком реально. Все, что я чувствую, это вина.

Мои пальцы дергаются от желания порезать. Освободиться. Я должна вытащить его, это единственный способ, который я знаю. К черту терапию. Ни хрена не получается. Помогает только одно. Я не заслуживаю лучшего. Только боль.

Засунув страшный сверток в карман, я бегу по коридору. Считаю в голове каждый шаг, дышу в такт ритму. Лекарства сегодня вечером. Это три дозы. Завтра новый рецепт. Это еще четыре. В течение недели этого должно быть достаточно. На этот раз без ошибок. Никаких вторых шансов или переделок. Без пробуждения на больничной койке.

Я должна, черт возьми, умереть.

6 Феникс

Kiss by Lil Peep

Я глубоко вонзаю свой член в его горло, закатывая глаза от удовольствия. Тайлер всегда принимает глубоко. Это почти делает его невыносимую личность терпимой. Почти. Схватив его за волосы, я толкаю его быстрее. Сильнее. Грубее. Выливая все свое разочарование и возбуждение в движения. Он продолжает без жалоб. Даже глазом не моргнул.

Это то, что касается чертовых парней.

Это намного проще. Меньше хлопот.

Есть одна девушка, которая привлекла мое внимание. Одна особенная красота с достаточной дерзостью и свирепостью, чтобы заинтриговать даже меня. Быть бисексуалом не всегда линейно. Это не равно. Я просто иду туда, куда несет меня ветер, и не обращаю особого внимания. Но в последнее время? Ничто меня даже отдаленно не задело. Трахнуть Тайлера — это просто средство для достижения цели, высвобождающее мою маниакальную энергию, прежде чем она уничтожит меня.

Я весь взволнован с тех пор, как вчера она пустила кровь, владея задницей Рио, не останавливаясь ни на секунду. В этот момент закончились месяцы скуки. Все, что я хотел сделать, это наклониться и слизать кровь с ее ушибленных костяшек пальцев. Затем трахнуть ее так сильно, что она не сможет ходить прямо неделю.

Со стоном я кончаю в горло Тайлера. Он замедляется, послушно сглатывая. Черт возьми, только представьте Бруклин на коленях внизу. Дерзкие губы обвились вокруг моего ствола, моя рука зарылась в ее длинные волосы. Я хотел бы связать ее. Заставь ее подчиниться мне, зная свирепую женщину, скрывающуюся под поверхностью. Это сделает его еще слаще.

— Никс?

Тайлер выжидающе смотрит на меня, но все, что я чувствую, это отвращение. Почему я такой мудак? Использовать людей не круто. Я знаю это, но ничего не могу с собой поделать.

— Да спасибо.

Я застегиваю свои рваные черные джинсы, поворачиваясь к нему спиной.

— Вот и все?

— Что еще ты хочешь от меня?

Тайлер хватает меня за плечи и кричит мне в лицо. — Я хочу, чтобы ты чертовски заботился. Чтобы хоть раз вел себя так, будто тебе на самом деле не плевать на меня.

Скорее всего, нет. Чувства на самом деле не моя тема.

— Этого не произойдет. Ты же знаешь, что наши отношения не от этом, — бесстрастно отвечаю я. — Мы договорились без каких-либо условий.

Слезы наполняют его глаза. Боже, отлично. Очередной крах

— Ты ублюдок, ты знаешь это?

Я пожимаю плечами, ухмыляясь. — Ага, я в курсе.

— Проклятый наркоман, вот кто ты. Облажавшийся, неуравновешенный наркоман. Я для тебя всего лишь очередное лекарство, верно? Ты не можешь достать драгоценные наркотики, чтобы убить себя, поэтому вместо этого ты трахаешься с людьми.

Тайлер поворачивается, чтобы уйти, сердито вытирая влагу с покрасневшего лица. Я не могу найти в себе заботу. Не совсем. Я в курсе, как это хреново. Но, по правде говоря, он ничего не значит для меня. Это все поверхностно. Да, я чертов наркоман. Он понял это правильно.

Привык губить других ради собственного развлечения.

— Я закончил, Никс. Ты толкнул меня в последний раз.

Я указываю на дверь. — Ладно, тогда иди нахуй. Не возвращайся.

Его челюсть отвисает, руки сжались в кулаки. — Как ты можешь так со мной обращаться?

“Мне действительно нужно унижать его дальше?” Я обхватываю его лицо, приподнимая его, чтобы заявить о своем превосходстве. Вид страха и стыда, вихрящихся в его глазах, заставляет меня улыбнуться. Верно, надеюсь, это чертовски больно. Это настоящий я. За улыбками и подшучиванием скрывается что-то чертовски мрачное. Я хорошо умею играть в шутника и мудрить. Но наедине? Не так много.

— Слушай, Тайлер. Ты для меня не более чем кусок задницы. Ты понял? На данный момент ты изжил свою цель. Мне скучно. Так что, когда я говорю тебе уйти, — я кусаю его нижнюю губу так сильно, что он пускает кровь, — Я, черт возьми, серьезно.

На всякий случай облизнув губы, я отталкиваю его. На этот раз никаких колебаний. Он выходит за дверь, не сказав больше ни слова. Мне не стыдно признаться, что его разбитое сердце волнует меня. Тайлер хороший хуй, но трахать его еще лучше.

Сгорбившись на кровати, я сбрасываю отвалившийся кусок пластыря и хватаю одно из припрятанных лекарств, проглатывая его насухо. Я чувствую, как истерия закипает в моей голове, и я не в настроении не спать три дня, пока она не уляжется. Моя последняя серия закончилась плохо для всех.

Я бесцельно листаю телефон, чтобы отвлечься. Черт, я бы хотел номер Бруклин. Она застряла в моей голове, как ничто другое. Интересно, что она сейчас делает.

Кейд убежал, когда та пропустила ужин. У этого парня серьезный комплекс спасителя. Всегда беспокоился о других, даже когда им было наплевать на него. Вот почему он перестал заботиться, сосредоточившись исключительно на нашей маленькой испорченной семье. Мы заботимся о своих. А эта цыпочка Бруклин? Она бы скрутила его за секунду, если бы знала, какой он собственник.

Со стоном я отбрасываю телефон в сторону. Я представляю, как она распластывается на моей кровати, широко расставив ноги и привязана к раме одним из галстуков Кейда. Я бы съел ее киску, пока она кричит, и шлепал бы ее, пока она не истечет кровью.

Дверь с грохотом распахивается, отскакивая от стены с звучным треском. — Нет ответа. Какого черта она играет? — восклицает Кейд, врываясь внутрь.

Я смотрю, как он срывает ослабленный галстук и в гневе швыряет его в стену. У меня во рту пересохло, когда я обдумывал предмет, отгоняя свои грязные фантазии. Мои глаза скользят по телу Кейда. Да, мы лучшие друзья и соседи по комнате. Это не значит, что я не могу его оценить. Особенно, когда он весь взбешен и агрессивен.

— Расслабься, чувак. Почему тебя это вообще волнует? Она здесь уже два гребаных дня, — указываю я.

— Потому что!

Подняв бровь, я позволил своей дерзкой улыбке еще больше разозлить его. — Не хочешь закончить это предложение?

— Потому что это моя работа, — стонет Кейд.

— Да правильно. Как скажешь.

— Отвали, Никс. Где Тайлер вообще?

— Он ушел. Мне надоело постоянное нытье.

Кейд задумчиво кивает, проводя рукой по своим гладким светлым локонам. — В таком случае, поможешь мне найти Хадсона? Он снова избегает меня.

— Иисус. Что это с тобой и поиском людей сегодня?

Я награждаюсь раздраженным взглядом, поскольку терпение Кейда заканчивается. Он всегда бегает за Хадсоном по той или иной причине, когда они не спорят или не пытаются убить друг друга. В лучшем случае это отношения любви-ненависти, но это не мешает Кейду заботиться.

— Ты знаешь, каким он бывает. Какое-то время ему становилось лучше, но последние несколько недель были тяжелыми. Мы снова его теряем, — объясняет Кейд.

— Не знаю… ему не очень нравится, что ты за ним шпионишь.

Ругаясь себе под нос, он поворачивается, чтобы уйти. — Повторюсь, это моя работа.

— Не должно быть! — Я зову его вдогонку.

Громкий хлопок двери отвечает мне. В том-то и дело, что Кейд безжалостно упрям. Когда он в кого-то вкладывается, его практически невозможно переубедить. Так было со мной, потом с Илаем. Мы оба попали в семью из-за его потребности контролировать и защищать.

Хадсон — это вообще отдельная история.

Вернувшись к своему телефону, я по прихоти ввожу имя Бруклина в Facebook. Нужно сделать что-то, чтобы удовлетворить фантазера внутри меня. Меня разочаровывает, когда это не дает результатов, поэтому я пробую Instagram, а затем и все остальные социальные сети, насколько это возможно, по мере того, как мое любопытство растет.

Ничего нет.

Ни одного профиля или фотографии. Она чертов призрак. Как будто ее стерли с каждого дюйма интернета. Не может быть, чтобы она прожила всю свою жизнь без каких-либо счетов. Кто-то систематически все удалял.

Расстраиваясь, я обращаюсь к Google.

На этот раз я не разочарован. Появляется целая куча новостей, заголовки злобно красуются на всеобщее обозрение. Я пролистываю, и с каждым словом у меня в животе нарастает тяжесть. Что-то подсказывает мне отвернуться, но болезненное любопытство побеждает мою совесть. Здесь нет чертовски невиновных, в таком месте не окажешься без какого-либо ущерба. Но эта девушка?

Она заслужила свое место.

Черт возьми, я должен бежать в противоположном направлении. Мой послужной список здесь чертовски безупречен, я изо всех сил старался очиститься и избежать дальнейшей реабилитации. Ребята поддерживали меня через все это, когда я приехал. Конечно, я трахаюсь как дегенерат и не обращаю внимания на любые признаки привязанности или эмоциональной привязанности. Но это лучше, чем героин, верно?

Эту девушку трахнули в классе А. Здесь не может быть двух мнений. Мы все должны держаться подальше в целях собственной безопасности. Но, черт возьми, я люблю вызов.

7 Бруклин

Gasoline by Halsey

Первый день занятий, а я уже закончила. Такое ощущение, что я снова иду в школу, когда меня усыновили и мне пришлось ходить в заимствованной форме. Воспоминания о тех днях чертовски ядовиты, и я отбрасываю их. Мне двадцать один год, черт возьми. Я отсидела свое образование. И все же я здесь, ищу футболку, которая не была бы изношенной и не изношенной, беспокоясь о прорехах на джинсах, которые, я надеюсь, другие примут за модный выбор, а не за грустную правду.

“Знаете что? К черту их.”

Мои светлые волосы спутались и обвисли, пепельные пряди падают на спину. Я не удосужилась помыть его после утренней пробежки, не то чтобы мне здесь было на кого произвести впечатление. Половинка грязной булочки.

Этим утром, когда взошло солнце, я пробежала периметр института. Решила, что пора составить план экстренного побега на случай, если все полетит к черту. Нависшие каменные стены и камеры видеонаблюдения представляли собой пугающее зрелище. Просторная территория обманывает вас, заставляя думать, что это свобода, но на заднем плане все еще есть меры предосторожности. В этом месте нет ничего нормального.

Охрана выставлена на каждом входе и выходе, доступ ко всем зданиям возможен только по удостоверению личности, а процедура записи на посещение или выезд до безумия сложная. Не то, чтобы я буду делать это в ближайшее время. Умно, как они дают вам достаточно независимости, чтобы создать ощущение нормальности, но все это иллюзия. Мы вовсе не свободны. Кто-то всегда смотрит.

Это, наверное, хорошо. Такие монстры, как я, не подходят для общества.

— Бруклин, пора просыпаться!

Восторженный стук заставляет меня подпрыгнуть. Я распахиваю дверь, готовая ударить кого угодно, кто нарушил мой покой. Я поражена синеволосым шаром энергии, ожидающим меня. Феникс выглядит слишком счастливым для этого проклятого утра. Илай стоит позади, закутанный в кокон в другой темной толстовке с капюшоном, скрывающей его лицо.

— Утренняя жара. Ты готова?

Феникс проносится прямо мимо меня, беззаботно приглашая себя в мою комнату. Я замираю, глядя, как он начинает рыться в моем гардеробе, будто он у себя дома. Илай делает следующий шаг, предварительно кивнув мне в знак приветствия.

Никаких слов, конечно, только его фирменное молчание и проницательный взгляд. Эти сияющие зеленые глаза встречаются с моими, а крошечная улыбка на его лице почти ослабляет мое раздражение. Черт возьми, он милый. В какой-то непонятой эмо-стиле, от которой мои бедра сжимаются.

— Тебе нужно пройтись по магазинам, — восклицает Феникс.

Я гляжу на него, пока он машет линялым лифчиком, широко улыбаясь. “Ублюдок.” Я выхватываю оскорбительный предмет, сердито глядя на его выходки. Ублюдок смеется надо мной и слишком наслаждается моим смущением.

— С моей одеждой все в порядке, — возражаю я.

— Конечно, без них ты все равно выглядела бы лучше.

Сделав паузу, я недоверчиво смотрю на него. — Это обычно действует на девушек?

— Каждый чертов раз.

Ясно, что он никогда не встречал такую девушку, как я.

— Каким бы заманчивым ни был твой жалкий флирт, расскажи мне, какого черта ты делаешь в моей комнате в восемь часов? — Я бросаю вызов.

Его результирующая улыбка удовлетворена. Засранцу явно нравится лезть мне под кожу. — Всемогущий Кейд дал нам опеку над тобой на день. Это же в твоём вкусе?

Я сердито смотрю на него. — Мне не нужны няньки.

— Не похоже, что у тебя есть выбор. Чего хочет Кейд, он обычно получает. Итак, похоже, ты застряла с нами сегодня. Не волнуйся, мы будем нежны с тобой. — Он продолжает подмигивать и одаривать меня грязной ухмылкой. — По крайней мере, пока.

“Хочешь поиграть, шутник?” Я могу дать столько, сколько получу. Мог бы и повеселиться, пока я еще блядь здесь. Я неторопливо приближаюсь, слегка покачивая бедрами, когда вторгаюсь в его пространство. Его глаза расширяются, когда я провожу пальцами по его мускулистой руке и смотрю сквозь ресницы.

Я прикасаюсь губами к его уху. — С чего ты взял, что мне нравится нежность, а? Прежде чем он успевает ответить, я кусаю его бархатную мочку, чтобы убедиться, что ему больно. Стон с его приоткрытых губ посылает мурашки по моему позвоночнику.

— Черт, Бруклин. Где ты была все это время? — бормочет он.

Быстро облизывая, я встречаюсь с ним взглядом и бросаю свой мрачный взгляд. — Ты все еще хочешь поиграть со мной, Никс? Ты можешь пострадать.

— Ты чертовски права, милая.

Он пытается схватить меня за руку, но я отскакиваю назад, снова увеличивая дистанцию между нами. Схватив свой свитер, сигареты и удостоверение личности, я выхожу из комнаты с высоко поднятой головой. Иногда быть живым весело. Только изредка я не могу привыкнуть к этой игривости.

Дверь со щелчком закрывается за ними, оба парня идут за мной по пятам. К тому времени, когда мы выбираемся наружу, я зажата между ними. Феникс, на мой взгляд, держится слишком близко, а молчаливый Илай следует на более разумном расстоянии.

Вытащив сигарету из пачки, я закурила и глубоко вдохнула. Я не вижу поблизости охраны, поэтому смакую каждую затяжку. Сейчас осталось всего несколько человек, мне нужно выяснить, кто здесь заведует контрабандой. Всегда есть кто-то, местный сутенер, который снабжает нас, правонарушителей, необходимыми веществами.

Взгляд Илая останавливается на тлеющем окурке моей сигареты. Голод ясно виден в его завороженном взгляде. Я шокирую себя, предлагая это ему. Он выглядит так же неуверенно, наконец принимая это с благодарным кивком.

Феникс проводит прогулку по двору, болтая без умолку, перескакивая с одной темы на другую наугад, почти в бешенстве. К тому времени, как мы добираемся до здания, я уже почти сдаюсь и хочу провести день в одиночестве. Головная боль уже угрожает.

— Может быть, тебе следует взять листок из книги Илая. Еще слишком рано, чтобы быть таким болтливым, — жалуюсь я, заставляя его расхохотаться.

— Ни за что. Тебе будет не хватать моей искрометной беседы.

Я подавляю собственный смешок. — Скорее всего, нет.

Просканировав наши удостоверения личности, мы направляемся по более толстым ковровым коридорам, украшенным прекрасными пейзажами. Я бы хотела встретиться с теми, кто спроектировал это место, и назвать их высокомерными придурками в лицо. Это было бы веселое время.

Мы подходим к занятому классу, ученики занимают свои места. Я сразу замираю на месте, на меня накатывает ядовитая паника. Их так много. А если меня кто-нибудь узнает? Я представляю, как они уже перешептываются, их ненавистные взгляды на меня полны отвращения.

Может быть, они будут фотографировать и продавать их прессе, или они будут проводить кампанию, чтобы меня выгнали, отправили обратно в адскую дыру Клирвью. Что еще хуже, на этот раз я могу попасть в тюрьму, куда моей преступной заднице действительно место.

Растущее черное присутствие вздымается в углу комнаты, вызванное моей паникой. Моя нарастающая паранойя крадет все оставшееся мужество, когда я медленно отступаю, наблюдая, как растут тени. Вскоре голоса начнут говорить. Мои галлюцинации всегда одинаковы.

— Бруклин? С тобой всё хорошо?

Феникс стоит передо мной. Его пальцы скользят под мой подбородок и поднимают мою опущенную голову. Он блокирует кошмар позади себя, и я смотрю, отчаянно надеясь, что он что-то сделает. Что-либо. Он кивает и что-то бормочет Илаю, который идет спасать наши столы.

Он хватает мои руки и наши пальцы переплетаются. — Пойдем со мной.

Вместо того, чтобы уклониться от контакта, я позволяю ему затащить меня в ближайшую пустую классную комнату. Когда мы прокрадываемся внутрь, в поле зрения нет ни одной тени. Феникс включает свет и закрывает дверь, поворачиваясь ко мне.

— Что случилось?

Заламывая руки, я отвожу взгляд. Это так неловко. Голос иррациональности слишком громок. В том-то и дело, что иллюзии настолько правдоподобны, что отличить реальность от вымысла невозможно.

— Просто… их много.

— Что, студенты?

Я бормочу что-то в ответ, кусая обиженную губу.

— Ну, честно говоря, я думаю, ты найдешь это на каждом уроке.

Я закатываю глаза. — Спасибо. Это действительно помогает.

Скрестив руки и напрягая бицепсы, Феникс пронзает меня серьезным взглядом. — Они такие же пациенты, как я и ты. Не нужно их бояться.

“Боишься их? Он на самом деле?”

— Я их не боюсь, — шепчу я.

Его брови хмурятся. — Ты не?

Покачав головой, я проглатываю правду. Он никогда не узнает, что я сделала, или демонов, которых я ношу с собой по сей день. Это тайна, которую я унесу в свою неосвященную могилу.

— Тогда что это?

“Держи в себе. Держи в себе. Держи, черт возьми в себе.”

Феникс подходит ближе, поглаживая рукой мою челюсть. Я зажмуриваюсь, изо всех сил пытаясь не наслаждаться его прикосновениями. Это не было частью плана. Никаких привязанностей или отвлекающих факторов от моей цели, вот и все. Какого черта я здесь с ним делаю?

— Скажи мне, — мягко требует он.

— Нет.

Дыхание Феникса щекочет мое лицо, слишком близко для комфорта, но я не могу отстраниться. — Ты скажешь мне, Бруклин, — приказывает он.

— Нет.

Мои глаза остаются закрытыми, поэтому, когда его губы касаются моих на дразнящую секунду, это полный шок. Легкий и уговаривающий поцелуй задерживается на мгновение, прежде чем он отстраняется. Это заставляет меня дрожать и срочно желать большего.

— Ты еще не передумала?

Я качаю головой, пытаясь взглянуть на него. На его лице заметно разочарование, но он пытается ободряюще улыбнуться, изображая хорошего парня.

— Ты можешь доверять мне.

— Не с этим, — отвечаю я.

Но есть еще кое-что, для чего он может быть полезен.

Зацепившись за отвлечение, я прижимаю его к стене, удерживая его своим телом. Это безумие, ни один из нас не знает другого. Но мне плевать. Я в пути в один конец в загробную жизнь. Это просто развлечение в полете.

— Подожди, — начинает протестовать Феникс.

Заставляя его замолчать своими губами, мои руки обвивают его шею. Мое тело прижимается к нему, и через несколько секунд он отвечает взаимностью, страстно целуя меня. Его руки ложатся мне на бедра, сжимая так сильно, что я невольно вздрагиваю. Больше. Мне нужно больше. Мысли все еще слишком громкие.

Протягивая руку вниз по его точеному телу, я нахожу твердость, напрягающую его узкие джинсы. Кто-то рад меня видеть. Я забыла о волнении дурачиться с другим человеком. Феникс стонет у моего рта, зубы кусают мою прожеванную губу, разрывая кожу, когда кровь течет между нашими сомкнутыми губами.

Я так чертовски возбуждена, что все остальное меркнет. Жесткая хватка истерии молча ослабляет свою хватку и отступает. Его язык скользит по складке моего рта, и я тут же сдаюсь. Поцелуй углубляется, холодный металлический пирсинг проходит через мой рот. Черт, это невероятно.

В другом месте было бы еще лучше.

Снаружи раздается взрыв, сопровождаемый пронзительным смехом и криками. Момент прерывается, когда реальность прокрадывается обратно. Мы совершенно незнакомы в классе, и ведем себя как похотливые старшеклассники. “Что не так со мной?” Феникс постепенно отстраняется, улыбаясь мне. Придурок.

— Я хотел сделать это с тех пор, как ты вчера засекла Рио в столовой.

Как будто не в силах сопротивляться, он наклоняется и засасывает мою нижнюю губу, по которой все еще свободно сочится кровь. Украв его для себя, его глаза затуманены бесстыдным желанием. Его палец проводит пальцем по уголку моего рта, чтобы удалить любые улики.

— Не думай, что я не вернусь, чтобы закончить работу в другой раз, — выдыхает он.

Ухмылка, которая растягивает мои губы, незнакома. Что это за чувство? Удовлетворение? Облегчение? Мое тело чувствует легкость, как те блаженные секунды после разрезания кожи и наблюдения за малиновым течением реки. Это эйфория, как гребаный наркотик, и я уже жажду еще одной дозы.

— Ты сейчас придешь на урок? — спрашивает Феникс.

Немедленный отказ останавливается на моем языке. Я больше не хочу бежать, нет никакого желания прятаться в своей комнате и играть с моими клинками, пока я снова не смогу ясно мыслить. Здесь произошло нечто другое. Обмен взаимной тьмы.

Вместо этого выскальзывает другой ответ.

— Да, я приду. Прокладывай путь.

8 Хадсон

Serotonin by Call Me Karizma

Я отталкиваю неуклюжего ребенка с дороги. — Двигай.

Чертов ад. Это место забито. Я сказал Кейду, что не в настроении, но настойчивый ублюдок отказывался покидать мою комнату, пока я не пообещал спуститься к обеду. Буквально стоял там и смотрел на меня, требуя моего внимания, как какой-то патрульный.

Четырехглазый ублюдок. Он сдастся однажды.

А пока он заноза в заднице.

Я беру дерьмово выглядящую еду и газировку. Может также заправиться, пока я здесь. Тренажерный зал зовет меня. Нужно из чего-то выбить дерьмо, но, видимо, насилие не является здоровым механизмом выживания. Спасибо, Мариам, черт возьми, спасибо.

Они удивляются, почему люди высмеивают тех, кто занимается терапией. Ничего удивительного, все это шутка. Самая большая трата трех часов в неделю. Время, которое можно было бы потратить на трах боксерского мешка или какую-нибудь сладкую киску. Интересно, Бритт все еще злится на меня? Я мог бы использовать раунд или два.

— Хадсон!

Кейд машет мне рукой, выглядя более расслабленным, чем мне бы хотелось. Как он поддерживает это представление двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю? Утомительно просто смотреть на него. Мистер Совершенный в рубашке и манерах, расхаживающий вокруг и заигрывающий с руководством. Неужели больше никто не видит? Все фальшивое дерьмо? Меня тошнит от этого.

— Да, я здесь, — бормочу я, избегая его полных надежды глаз.

Он успокаивается, явно пытаясь сдержать себя. Посмотрим правде в глаза, я знаю, что я ужасен для него. Это больше, чем он заслуживает, но он не обязан оставаться рядом. Уже нет. Я не беру на себя ответственность за то, что ранил его маленькие глупые чувства, пока он, наконец, не уйдет.

— Спасибо, что пришел, — говорит он.

Я внутренне отшатываюсь. Больше эмоциональных манипуляций, заставляющих меня чувствовать себя худшим человеком в мире. Что, очевидно, я. Зачем еще я буду торчать в этой дыре еще восемнадцать месяцев?

— Может быть, ты уже слезешь с моей проклятой спины.

— Я просто присматриваю за тобой, Хад.

“Блядь, вряд ли.”

— Сколько раз они звонили на этой неделе? — Я требую.

Он сразу отводит взгляд. — Они заботятся о тебе. Как и все мы.

— Это так?

— Давай, отстань. Ты же знаешь, что мы знаем, — огрызается Кейд.

Мне хочется ударить его кулаком по лицу. Большое искушение. Но еще какие-нибудь удары в моем послужном списке, и надзиратель пригрозил отправить меня в яму. Даже у меня достаточно здравого смысла, чтобы избежать этого. Моя голова достаточно трахнута. Я видел детей, выходящих из подвального этажа, трясущихся, как гребаный лист, и бормочущих какую-то ерунду. Это не те люди, которые вошли.

— Если бы это было правдой, меня бы здесь не было. Это так просто, — возражаю я.

Кейд с грохотом роняет вилку и откидывается на спинку сиденья. — Серьезно? Мы все еще собираемся с оправданиями?

— Это не оправдание.

Карие глаза горят на моей коже, наполненные презрением. Надежда полностью угасла в нем от моих слов. Я предпочитаю, когда он меня ненавидит. Так проще, чем он постоянно пытается меня спасти. Я на пути к саморазрушению, и мне это чертовски нравится. Вне искупления, детка. К черту их всех.

— Ну, ты должен знать, что на следующей неделе к тебе приедет адвокат. Ты не уйдешь отсюда, пока не начнешь прогрессировать, — добавляет он.

— Не обязательно. Можно отменить.

Кейд трет лицо, глубоко дыша. — Ты невозможен.

Я допиваю свой напиток, хрустя банкой в одной руке, даже не моргая. — Ты упрямый как дерьмо, старший брат. По-прежнему.

Этот ублюдок в чистой рубашке - мой гребаный брат. Кто бы мог подумать? Мы разные, как ночь и день. И все же мы здесь. Склеились, к лучшему или к худшему.

Он не отвечает. Наступает неловкое молчание, наполненное всеми словами, которые мы не можем произнести. Если бы я был хорошим человеком, я бы наполнил его обещаниями и сердечными банальностями. Поблагодарить его за то, что терпел меня все эти годы, или пообещать исправить мой поступок, чтобы мы оба могли пойти домой. Но этого никогда не произойдет, и чем раньше он это поймет, тем лучше. Для всех нас.

— Я пытаюсь защитить тебя, — спокойно говорит Кейд.

По тому, как его губы сжаты, я могу сказать, что он хочет сказать больше. Черт, он, наверное, тоже хочет ударить меня. Кричи мне в лицо. Накажи меня за то, что я бросил нашу семью и разрушил идеальную жизнь, которую мне подарили.

Я должен заставить его отпустить. Перестать заботиться обо мне, о пустой трате пространства, которым я являюсь. Он застрял здесь, гоняется за мной и пытается навести порядок, который ему не принадлежит. Он история успеха. Хороший мальчик, выросший в великого человека.

Причинение ему боли — единственный способ освободить его.

— Это не твоя работа — защищать меня. Никогда не было, — холодно констатирую я, наблюдая, как он вздрагивает. — Мы не семья. Мы не братья. Мы даже не друзья. Забей это себе на голову, пока не поздно.

Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и я борюсь с желанием потереть себе грудь. Просто сказать, что это больно, это худшая часть. Я не такой человек. Да, я мудак. Но Кейд и его семья — лучшее, что когда-либо случалось со мной.

— Я был… когда-то.

Голос Кейда — резкий шепот, сдавленный эмоциями. Я резко встаю, бросаю смятую банку и убегаю. Я не могу оглянуться на него, не вижу разбитого взгляда на его лице. Взгляд, который я положил туда. Это прикончит меня.

“Просто уйди. Это безопаснее.”

Я выхожу за дверь и почти бегу, когда два знакомых лица замедляют мои шаги. Черт возьми, от этого сегодня не сбежать. Эти парни повсюду, появляются, чтобы накинуть еще немного вины за мое дерьмовое поведение в последнее время. Черт побери.

— Хад! Задержать! — Феникс кричит.

Он входит в здание с Илаем на буксире, они оба, кажется, удивлены, увидев меня. Я провожу рукой по волосам, пытаясь найти предлог, чтобы избежать их. Я чувствую себя паршиво, они мои друзья, но сегодня я просто не могу. Не после того разговора.

— Хей, — отвечаю я.

— Куда ты идешь? У нас есть кое с кем тебя познакомить.

— Не этой ночью. Я… у меня есть работа.

Феникс хмурится, и даже Илай выглядит подозрительно. Иногда они слишком хорошо меня знают. — Уверен? Поверь мне, ты не хочешь пропустить это. Она как глоток свежего воздуха.

Я начинаю отдаляться. — Нет, я в порядке. Догони позже.

Феникс пожимает плечами, отворачиваясь. Илай слабо улыбается и следует его примеру. Мои оправдания прозрачны, но они достаточно хороши, чтобы не давить дальше. В отличие от Кейда, который не может принять «нет» за ответ.

Я бегу прочь, мой разум настроен на одно место назначения. Выйти под моросящий дождь, сквозь темную ночь и в другое здание. У нее есть проект, так что художественная комната — хорошее место для начала. Я, конечно, прав, но как только я вхожу в комнату, ее лицо каменеет.

— Серьезно, Хадсон, отвали. Не сегодня.

— Пойдем, Бритт. Извини, что был придурком, — легко вру я.

— Ты? — бросает она вызов, хлопая кистью.

Я знаю, что сказать, к этому моменту это как рутина. Мы трахаемся, ссоримся, спорим, потом еще трахаемся. Честно говоря, я ненавижу это. Бритт использует меня так же, как я использую ее. В этом нет ничего глубокого, но когда она пытается требовать от меня большего, мы сталкиваемся с трудностями. В прошлый раз я буквально выкинул ее. Я не мог выдержать ее вида ни на секунду дольше, чем необходимо.

— Я, детка. Простишь меня? — Я выдавливаю слова. Лжец.

Снова отказываюсь от своей морали в погоне за временным решением. Я не думаю, что заслуживаю чего-то большего, чем это. Не после того, что я сказал и сделал. Это страдание — все, что мне позволено, и ничего больше.

Бритт запрыгивает на верстак, быстро раздвигая ноги. Я бегу через комнату, не колеблясь. Вставая между ее ног, я запихиваю дурацкое цветочное платье до талии, стягивая стринги с ее худых ног. Я должен беспокоиться о том, что однажды причиню ей боль, у анорексиков хрупкие кости. Но опять же, это не моя проблема. Мне все равно, если я сломаю ее. На самом деле может быть весело.

— О, кстати… — начинает она.

Я освобождаю свой твердый как камень член. — Тебе обязательно говорить прямо сейчас?

— Успокойся, не надо быть ослом. Я собиралась рассказать тебе о новой девушке.

Обхватив рукой ее горло, я сжимаю достаточно сильно, чтобы она замолчала. — Мне плевать на новую девушку. Поняла?

Бритт удается кивнуть, и я ослабляю хватку, вместо этого хватая ее за бедра. Прежде чем возобновится бессмысленный разговор, я врезаюсь в нее, наслаждаясь воплем, вырывающимся из ее рта. Бритт ведет себя совершенно невинно, но она чертовски промокла, и ей это нравится. Жесткий и грубый, скорее наказание, чем романтика. Она процветает на этом, как и я. Как и все мы.

— О, Хадсон, — стонет она.

Я отключаюсь от нее, полностью отключаясь с каждым жестоким толчком. Накачка и без заботы; это особенно болезненная форма самоистязания. Трахаю девушку, которую буквально презираю, вместо того, чтобы дать себе шанс на что-то большее.

У Мариам был бы настоящий праздник, если бы она услышала об этом дерьме. Она, наверное, смотрит прямо сейчас. Не то чтобы везде не было камер, я понятия не имею, как нам сходит с рук половина того дерьма, что здесь происходит.

Я ворчу во время оргазма, не заботясь о том, довольна Бритт или нет. На расстоянии я думаю, каково это — чувствовать себя любимым. Чтобы поделиться чем-то с кем-то особенным. У меня такое было однажды, целую жизнь назад. Короткий и мимолетный, бурный роман, который закончился так же взрывоопасно, как и начался. Со мной всегда так, я разрушаю все хорошее, что приходит в мою жизнь.

Возможно, я этого не заслужил, но я бы сделал все, чтобы почувствовать это снова.

9 Бруклин

Let Me Be Sad by I Prevail

Я нерешительно машу Фениксу и Илаю от входа, наблюдая, как они идут к своему классу, казалось бы, с неохотой. Они не могут ходить за мной все время. Я большая девочка и более чем способна справиться с этим.

Сегодня четверг и второй день этой бессмысленной дегустации. Утренний урок — наука начального уровня. Довольно простой материал, судя по звуку, но все мои дегустаторы были универсальными. Очевидно, что любая выбранная специализация даст мне доступ к более интересным классам.

Я говорю это так, как будто мне насрать.

Выпрямив спину, я следую за потоком транспорта в класс. Вокруг разбросаны рабочие столы и табуретки. Поколебавшись, я оглядываюсь в поисках подходящего места. Кажется, у всех уже есть места. Прийти сюда было действительно ошибкой, я никогда не чувствовала себя так на грани.

Воспоминание о зубах Феникса, разрывающих кожу, пронзает мой разум. Черт, это была одна горячая ошибка. Я должна подавить покалывание, которое угрожает, когда я думаю об этой встрече. Что, черт возьми, вселяется в меня? Он просто еще один мудак, ищущий быстрого решения. Я не должеа опускаться до его уровня. Неважно, насколько живым это заставляет меня чувствовать.

В дальнем углу есть свободное место, прямо рядом с девушкой, лежащей головой на столе. Наушники на ее голове подтверждают договоренность, надеюсь, я смогу прожить пару часов, не уклоняясь от разговоров или светской беседы. Это минное поле социальных тонкостей, на которые у меня нет терпения.

Опустившись на землю, я быстро осматриваю комнату. Есть несколько знакомых лиц, которых я видела, в основном в кафетерии или дворе. Пара из моего общежития тоже. Судя по тому, что я собрала, в этом месте есть два жилых блока. Окридж и Пэйнхилл. В каждом по пятьдесят пациентов, и все они участвуют в так называемом экспериментальном лечении.

Это огромная операция, совсем не похожая на сплоченную палату из десяти, а я приехала оттуда, откуда все знали твое имя и диагноз. Я ненавидела это. Люди суют свои носы в мои дела, желая поделиться и поболтать, как какое-то групповое терапевтическое дерьмо. К счастью, большинство из них испугались меня, когда узнали мою личность.

— Привет.

Это девушка, наушники теперь висят у нее на шее.

— Привет.

— Ты новенькая?

— Да, я приехала два дня назад.

Ее глаза оценивают меня открыто. Я пользуюсь моментом, чтобы окинуть ее взглядом, отмечая ее крашеные рыжие волосы, накрашенные черные губы и блестящее кольцо в носу. Потрепанная футболка Nickelback почти мгновенно вызывает у нее мое одобрение. У нее хороший вкус.

— Ты уверена, что хочешь сесть здесь? — Спрашивает она

— Достаточно уверена. Почему бы и нет?

Ее брови приподнимаются, когда она пожимает плечами, криво улыбаясь мне. — Люди склонны избегать меня. Я их напрягаю.

— Почему это? — небрежно спрашиваю я.

— Ты действительно хочешь знать?

Я киваю в знак согласия. Меня мало что пугает.

— Ну, во-первых, я каждый день прихожу сюда на час раньше, чтобы передвинуть все столы, чтобы они располагались под идеальным углом в девяносто градусов. Все табуретки нужно перевернуть четыре раза, прежде чем на них можно будет сесть. Если только ты не хочешь, чтобы тебя завтра сбила машина. И если я не запру и не открою окна ровно семь раз, мой брат заболеет и умрет. И это только для этого класса. Так что не волнуйся, я не обижусь, если ты пересядешь.

Нервно ерзая, она ковыряет засохшую кожу вокруг ногтей, ожидая моего ответа. Я безмолвно смотрю на нее в ответ, пока легкая улыбка не появляется на моих губах. Черт, я размягчаюсь.

— Как тебя зовут?

— Тиган. А тебя?

— Бруклин. И мне хорошо здесь сидеть, спасибо.

Она с энтузиазмом отвечает на мою улыбку, ее шея покрывается румянцем. Внимание переключается на учителя, когда он призывает класс к порядку, начиная лекцию, от которой у меня опускаются глаза. Его голос буквально врезается мне в голову. Вероятно, не помогает и то, что я провела еще одну ночь, ворочаясь в потных простынях под хор шипящих голосов, прежде чем бежать трусцой, не поев предварительно.

Я медленно угасаю с каждым днем.

Что произойдет, если я просто остановлюсь? Не ела, не спала и не пила. Могу ли я просто ускользнуть по частям? Или сойти с ума от голода, когда мой разум сдастся раньше, чем тело? Может быть, я снова попаду в тиски психоза. Эта мысль оставляет кислый привкус во рту, когда я тяжело сглатываю. Я бы бросилась с крыши, прежде чем пройти через это снова.

— Эй, почему ТА смотрит на тебя?

Я быстро поднимаю глаза, следуя за взглядом Тигана. И действительно, пара карих глаз смотрит на меня. Идеально контрастирует с его белоснежной рубашкой, сегодня без галстука. Кейд выглядит грубым, в отличие от своего обычного идеального «я». Его светло-песочные волосы взлохмачены, а не аккуратно причесаны, пуговицы расстегнуты, а рукава закатаны, обнажая мускулистые предплечья.

— Он помощник? — шепчу я в ответ.

— Да, он действительно ходит сюда тоже. Но он помогает в младших классах и с офисными делами. Это странно.

Как удобно. Что со всей свободой действий, которую дали Кейду? С ним обращаются больше как с гостем, чем с пациентом. Это не имеет смысла. Это должна быть программа лечения с максимальной безопасностью. Не какой-нибудь свободный для всех приют хиппи, где мы все поем хакуну, черт возьми, матата.

— Есть идеи, для чего он? — Спрашиваю я.

— Неа. А вот его брат — настоящая слабая пушка.

“Брат?” Он хранил молчание, двое других тоже. Каковы шансы, что два брата окажутся здесь? Маловероятно, черт возьми, если только в семье нет головной боли, и в этом случае то же самое.

“Во что именно ты играешь, Кейд?”

Класс проходит как в тумане, а Тиган наклоняется, чтобы скопировать мои ответы, и соблазняет меня новыми своими навязчивыми идеями. Когда она трижды обошла комнату по периметру, прежде чем сдать нам простыни, никто и глазом не моргнул. Вскоре она отшутилась, и к обеду я уже начал ее защищать. Все эти жестокие прозвища, разбрасываемые вокруг, кажется, расстраивают меня больше, чем ее.

Она приучена к издевательствам, а я подумываю надрать всем этим ублюдкам задницы, чтобы преподать им урок. Вряд ли это правильное место, чтобы судить других. Я имею в виду, да ладно, никто из нас не функционирующий взрослый, иначе нас бы здесь не было. Это место — выгребная яма неудач и дисфункций.

— Бруклин, мы можем поговорить?

Кейд идет следом, пока мы собираемся, в основном я стою неловко, глядя на стильный рюкзак Тигана и канцелярские принадлежности. Смущение — знакомое чувство, я провела большую часть своих лет в образовании, завидуя другим, с их блестящими новыми телефонами и дырявой одеждой.

Я скрещиваю руки, когда мы стоим лицом к лицу. — О чем?

— Просто наверстать упущенное. Прошло пару дней.

Его глаза широко раскрыты, почти умоляюще.

— Я занята, Кейд.

— Пожалуйста, это займет всего секунду.

Вздохнув, я ободряюще киваю Тигану. Она нервничает, ерзает, стараясь не слишком явно смотреть на Кейд. Мы неловко прощаемся, и в конце концов она шаркает прочь, касаясь каждого сиденья по очереди, проходя мимо. Класс медленно пустеет, пока не остаемся только мы.

— О чем это? — Я вздыхаю.

— Я просто хотел убедиться, что ты в порядке.

Он кажется искренним, но я все равно не могу не сомневаться в его намерениях. Доверие дается мне нелегко. Особенно когда речь идет о противоположном поле. Никогда не доверяй парням, особенно милым. Они сожгут тебя так же хорошо, как и других.

— Да, я в порядке.

— Ты уже выбрала на что хочешь сконцентрироваться?

Я пожимаю плечами, уклоняясь от вопроса. — Не совсем.

Кейд, кажется, обдумывает это, проводя рукой по своим спутанным волосам.

— У тебя все нормально? — Выпалила я. Откуда, черт возьми, это взялось?

— У меня? Да, конечно. Я в порядке, — бормочет он, ответ довольно тусклый. — Просто кое-что происходит. Ты знаешь, как оно есть.

— Конечно, что угодно. — “Почему я вообще стою здесь?”

Кейд откашливается. — Никс сказал, что тебе нравится история?

Он выжидает, пытается сменить разговор. Я не думаю, что должна раскрывать, что мне это нравилось только потому, что я заранее дурачилась с его лучшим другом, без которого я бы впала в полный срыв.

— Это было хорошо. Я не возражаю.

Он рассеянно кивает, изучая часы. — Что ж, тебе нужно принять решение к завтрашнему дню. Просто дай мне знать, я могу позаботиться о документах для тебя.

— Ну, ладно. Спасибо.

Его пальцы на мгновение постукивают по столу, взгляд скользит по мне. Я сглатываю, стоя на своем. Между нами такое чувство, как будто я должна сказать больше. Что он хочет от меня? Он просто ходит за всеми бродягами в этом месте?

— Хорошо, тогда я пойду. Увидимся.

Кейд поворачивается, чтобы уйти, его плечи поникли. Я чувствую себя виноватой, но это для его же блага. Чем с большим количеством людей я общаюсь, тем больше на них повлияет моя смерть. Я не хочу, чтобы меня помнили. Люди всегда твердят, что это не просто статистика, но я не могу дождаться, когда моя жизнь превратится в число. Тогда я буду свободна.

— Если не хочешь пообедать вместе?

Кейд висит в дверях, глядя на меня сквозь сексуальные очки. На его лице очаровательная улыбка. Почему он не может быть дерьмовым человеком? Это сделало бы это намного проще. Не помогает и то, что меня к нему тянет. Я не слепая.

— Не знаю… — неуверенно говорю я.

— Погоди, всего полчаса. Похоже, тебе не помешала бы компания.

Прямо по сигналу мой желудок решает заурчать. Чертов предатель. Я знаю, что он слышит это, изогнув бровь и понимающую ухмылку, у меня не остается выбора, кроме как принять его предложение.

— Отлично. Но если ты еще будешь приставать ко мне по поводу выбора темы, ты будешь есть в одиночестве. Понял? — Я требую.

Кейд кивает. — Понял.

10 Илай

Follow You by Bring Me The Horizon

Украв наушники Феникса, я надеваю их и снова надеваю капюшон. У него дерьмовый вкус в музыке, поэтому я ищу «Bring Me The Horizon», который, как я знаю, он скачал специально для меня, и погружаюсь в тяжелый бит. Музыка хороша. Он заглушает остальные мои чувства. Чем громче и злее, тем лучше. Ничто другое не проходит, когда мой мозг занят звуком.

Я съежился в углу футбольного поля и смотрю, как Феникс и Кейд вяло пинают мяч. Они оба кажутся рассеянными, занятыми своими мыслями. Я не играю, предпочитая уткнуться носом в книгу. Бег — это мое, но в одиночестве. Не с компанией. Это мое время мирно познавать мир, пока все остальные спят. Никакие голоса или ароматы не ошеломят меня на рассвете.

Движение на соседнем поле. Обязательная тренировка в спортзале идет полным ходом, несмотря на морозную погоду. Большинство из них прыгают в поисках тепла, сбиваются в кучу и стонут. Я просматриваю тела в поисках знакомых блестящих светлых волос. Она должна быть в этом классе.

Мое учащенное сердцебиение замедляется, когда я наконец нахожу Бруклин, стоящую сзади в полном одиночестве. Ей, кажется, все равно. Руки скрещены, а бедра разведены в стороны, она выглядит скучающей. Блин, как она это делает? Большинство новичков плакали бы или дулись, если бы их выделили таким образом. Она стояла там, как будто ей принадлежит весь проклятый мир.

Что это за зрелище.

Я снова сосредотачиваюсь на своем эссе, пытаясь не отводить взгляд. То, что она так близко, отвлекает. Я уже стал нездорово привязанным, мой разум цеплялся за ее властное присутствие. Никто никогда не смотрел на меня так, как она в той столовой. С такой чертовой чистотой и уважением, вместо того, чтобы относиться ко мне как к неудачному лабораторному эксперименту. На самом деле, есть причина, по которой я становлюсь одержимым.

Я проходил через это раньше. В адской дыре, которой является Клирвью, просмотр Бруклина стал моей навязчивой идеей. Я был очарован ею. В тот день, когда она приехала, брыкаясь и крича, годы скуки закончились. Она была искрой интереса к унылому ландшафту моей жизни. Я никогда не говорил ей ни слова в лицо, просто изучал ее издалека. Если она когда-нибудь поймет, то подумает, что я какой-то больной сталкер.

Мяч катится рядом со мной, сбивая стопку бумаг и разбрасывая листы. Феникс коварно ухмыляется. Мудак. Я делаю здесь его домашнюю работу, он ленивый сукин сын, который любит использовать мое слабое место для себя.

Бросив мяч обратно, я украдкой смотрю в сторону. В то время как другие девушки начинают приближаться, на Бруклин кричат за то, что она встала и отказалась участвовать. Тренер всегда старается вовлечь студентов. Но она ничего из этого не принимает, пожимая плечами одним из своих классических приемов.

— Илай! Ты идёшь?

Я выдергиваю наушники, кивая парням.

— Думаешь, ты сможешь украсть вечер кино? Надеть что-нибудь приличное?

Феникс уговаривает Кейда, которого это предложение явно не впечатлило. — Никс, я не могу просто так. Ты хочешь, чтобы меня уволили?

— Давай, мужик. Это гребаный фильм, едва ли пик криминала.

У него ничего не выйдет. Кейд — прямой летчик насквозь, он живет по правилам и никогда не нарушает правил. Это одна из вещей, которыми я восхищаюсь в нем больше всего. В его теле нет плохой кости. Ему действительно здесь не место.

Остальные давно продали душу дьяволу.

Присоединяясь к остальным, я смотрю, как Бруклин поручают собрать все мячи. Она что-то бормочет себе под нос, вероятно, ругаясь своим крохотным ртом. Это чертовски горячо, если вы спросите меня, я бы хотел, чтобы она ругалась и кричала сама.

Группа девушек все еще держат свои яйца, и я узнаю среди них Бритт. Скользкая приятельница Хадсона, она главарь клана страдающих анорексией, которые соревнуются друг с другом в каком-то дурацком соревновании, чтобы умереть первым. У меня мурашки по коже.

— Что так долго? Быстрее, я отмораживаю свои яйца. — Феникс обнимает меня сбоку. — Ты сделал мою домашнюю работу? Кроули убьет меня, если снова будет поздно. Я сделаю это стоящим твоего времени, не волнуйся.

Я не обращаю внимания на его флирт, слишком сосредоточен на разворачивающейся ситуации. Бруклин пытается собрать мячи, но её перебивает стая гиен. Эту сцену я смотрел бесчисленное количество раз, они всегда находят цель, на которой можно сосредоточить свою ненависть. Обычно новенькая и особенно если она худенькая. Девушки могут быть чертовски жестокими, особенно в этом месте.

Я почти кричу вслух, когда первый кулак пролетает в ее сторону, и во мне бурлит потребность предупредить ее. Он касается ее челюсти, и она в шоке отшатывается.

— Серьезно, что с тобой? — требует Феникс.

Я яростно указываю пальцем. Вместо того, чтобы бежать или прятаться, Бруклин летит прямо на других девушек. Двоих она убивает жестокими ударами, а пронзительные крики доносятся до нас даже издалека.

— Мы должны остановить это! — кричит Кейд, взлетая.

Феникс остается неподвижным, его рука крепко обнимает меня за талию. Он наблюдает так же, как и я, с каким-то болезненным очарованием за этой блестяще жестокой девушкой, которая старается изо всех сил. Я знаю, что он такой же больной ублюдок, как и я, он, вероятно, становится возбужденным только при виде ее окровавленного носа и исцарапанных костяшек пальцев. Мы думаем подобными извращенными способами.

— Черт, она умеет драться, — бормочет он.

Бритт стоит в стороне, позволяя своим лакеям царапаться и царапаться, но они не ровня Бруклину. Она перекатывается с ударами, принимая на себя наказание и нанося свои собственные. К тому времени, как Кейд добирается до тренера Мэтьюза и разрывает отношения, мне приходится подгонять свои собственные джинсы, которые кажутся мне немного тесными. Феникс знойно улыбается мне, протягивая большой палец к моей нижней губе. Я сопротивляюсь желанию высунуть язык и лизнуть его.

— Не знаю, как ты, но я был бы не против провести некоторое время с нашей милой новенькой. С твоей компанией или без нее, хотя я бы предпочел с ней. Раньше у нас это работало. — Он подмигивает.

Я чувствую, как мои щеки краснеют. Это определенно работало. Чертовски хорошо.

Мы присоединяемся к Кейд, втроем наблюдая, как тренер встает между ссорящейся группой, разделяя избитую девушку и Бруклин. Она заметно кипит, кровь течет по ее лицу и подбородку, один глаз уже опух.

Кто прыгает на кого-то через горсть мячей? Почти 5-1, превосходящим её числом? “Добро пожаловать в сумасшедший дом.”

— У тебя все нормально? Что, черт возьми, случилось? — требует Кейд.

Отмахнувшись от него, Бруклин вытирает лицо рукавом, успешно размазывая вокруг еще больше крови. — Да, нормально. Только что сломала нос какой-то суке, так что мой день удался.

После серии неуместных «пятерок» от «Феникса» мы убегаем с поля и направляемся обратно через корт, направляясь домой. На периферии я вижу, как Кейд пытается предложить ей руку, но ее быстро отталкивает Бруклин с ворчащим “иди на хуй”

Мы попадаем в общежитие без дальнейших происшествий и следуем за Бруклин на четвертый этаж, сворачивая направо, а не направляясь в свои комнаты. Она возится со своей ключ-картой и что-то бормочет, пока не осознает, что мы все еще здесь.

— Эм, что вы делаете, ребята?

— Хотим убедиться, что с тобой все в порядке, — отвечает Кейд.

— Возможно, тебе понадобится помощь в уборке, — многозначительно добавляет Феникс.

Ее глаза встречаются с моими, и я пожимаю плечами. Она кладет руки на бедра, выглядя чертовски свирепой, ее брови сведены в хмуром взгляде, кровавые дорожки бегут по ее разъяренному лицу. — Ты не войдешь.

— Мы, — невозмутимо отвечает Кейд.

— Вы не войдёте.

— Бруклин…

— Ни хрена!

Она и Кейд смотрят в сторону, но они оба одинаково упрямы, поэтому, чтобы упростить дело, я быстро беру ключ-карту и открываю дверь, бросая ее через плечо, чтобы она поймала.

— Сборище упорных придурков, — шипит она.

Оказавшись внутри, я поражен полнейшей пустотой ее комнаты. Ничего личного. Ничегошеньки. Никаких фотографий или беспорядка, никаких подушек, одеял или гирлянд, как у других девочек. Из-под кровати немного торчит единственная черная сумка. Быстрый взгляд в шкаф показывает еще меньше одежды, чем у меня есть.

Феникс бросает на меня задумчивый взгляд, прежде чем растянуться на кровати, задирая ноги, как будто это место принадлежит ему. Он внимательно изучает комнату, каталогизируя полное отсутствие индивидуальности.

— Чувствуй себя как дома, почему бы и нет.

Бруклин свирепо смотрит, не обращая внимания на Кейда, который делает свои собственные оценки, а также мельком заглядывает в гардероб.

— Будет сделано, милая, — чирикает в ответ Феникс.

Кейд проходит мимо меня и садится за стол, оценивая взглядом свою профессиональную маску. Я вижу, как неудобно Бруклин, с тревогой оглядываясь по сторонам, когда мы вторгаемся в ее личную жизнь.

С последним раздраженным закатом глаз она исчезает в ванной, чтобы привести себя в порядок. Как только дверь со щелчком закрывается, Феникс садится прямо, его игривость давно забыта. Странно видеть его таким серьезным и озабоченным.

— Что за херня происходит? Разве ты не уладил ее приезд? — вопит он.

— Конечно! Она выхватила чертову карточку-ключ и вошла внутрь, — хрипло отвечает Кейд. — Я не знал, что она так живет или что у нее ничего нет.

— Что случилось с «это моя работа», а? Это ерунда, и ты это знаешь.

— Она взрослая, я вряд ли несу ответственность за ее уход!

— Ты работаешь на Блэквуд. Не надо мне этого дерьма, — кипит Феникс.

— Я доброволец! И мне не о чем беспокоиться с вами тремя! — Кейд рычит, явно разъяренный.

Их спор обостряется, и я отворачиваюсь, не желая вставать между ними. Повышенные голоса немедленно заставляют мои чувства работать сверхурочно, поэтому мне нужно убежать. Я подкрадываюсь к двери ванной, заглядывая в щель, чтобы проверить Бруклин.

Вид ее стоящей над раковиной, стиснувшей руки на керамической плитке и тихо всхлипывающей, разбивает вдребезги все жалкие осколки, что остались от моего сердца. Густые слезы текут по ее щекам, и она сердито вытирает их, молча проклиная себя за глупость.

“Что она делает со мной?

Как мне остановить это?”

Чувства ядовиты для меня. Онемение — мое любимое состояние. Но за несколько дней, прошедших с тех пор, как она влетела без всякой ерунды, я стал более чувствительным, чем когда-либо. Она сломлена, и это очевидно для меня, взывая к моим собственным жадным демонам. Я всегда любил ломать вещи, а она балансирует на грани. Я ничего не хочу, кроме как столкнуть ее с пропасти и следовать за ней до конца.

Аккуратно приоткрыв дверь, я проскальзываю в тесную комнату. Она вздрагивает, отшатывается и вытирает розовые слезы, текущие по ее лицу. — Илай, что за…

Социальные навыки не совсем моя сильная сторона. Я чертовски немой, я борюсь с этим дерьмом. Но я просто исхожу из того, что кажется правильным. Моя ладонь касается ее щеки, большой палец проводит по линии ее челюсти. Я глажу по ее быстро распухшему глазу, синяку вокруг глазницы. Черт, мне нравится, как тускнеет ее кожа. Цветение в оттенках черного и фиолетового. Я хотел бы отметить ее сам.

Я тянусь к ее разбитой губе, когда она заметно морщится от боли, не желая показывать слабость, но не в силах сдержать ее. Я не могу удержаться, нажимаю на кровавый порез, и она еще больше вздрагивает. Есть что-то завораживающее в ее боли, я отчаянно хочу причинить ей боль. Но что-то меня останавливает. Нет, я не могу быть с ней таким человеком. Это ненормально.

Вместо этого я подавляю извращенные желания и решаю хоть раз что-нибудь исправить. Ее глаза встречаются с моими, серые грозовые тучи перемежаются легчайшими голубыми прожилками, едва заметными, если не смотреть вблизи. Моя рука ложится на ее кожу, и она неосознанно наклоняется, наслаждаясь моими прикосновениями, даже не осознавая этого. Я хватаю полотенце для рук и молча предлагаю помощь.

— Хорошо, — сдается она.

Опустившись на крышку унитаза, она выжидающе смотрит на меня. Во что я тут ввязываюсь? Я не святой. Просто увидев ее в свежей крови, мое сердце колотится о грудную клетку, а мой член дергается. Она выглядит как прекрасная гребаная катастрофа, которую я не могу дождаться, чтобы увидеть, как она развернется.

Намочив полотенце, я опускаюсь на колени и начинаю вытирать ей лицо. Широкие мазки стирают темные пятна, обнажая кремово-белую кожу под ними. Работая в напряженной тишине, от интенсивности у меня трясутся руки. Она отказывается отводить взгляд, и это убивает меня.

Это то, что ты чувствуешь, когда тебя видят? Большую часть времени мне кажется, что я уже мертв. Меня никто не видит, даже парни имеют привычку игнорировать меня. Я их не виню, это делается легко. Я просто там, слоняюсь на заднем плане. Один.

Я заканчиваю, поворачиваясь спиной. Рука ловит мое запястье, требуя внимания.

— Илай…

Невозможно описать вкус этой эмоции.

Я никогда не испытывал этого раньше.

— Если хочешь поговорить со мной, ты можешь. Просто чтобы ты знал.

Бруклин отпускает ее. Сразу же я скучаю по давлению ее пальцев, обвивающих мое запястье. Я ничего не хочу, кроме как прижать ее к стене и заставить ее почувствовать то, что я делаю. Таскать ее за волосы и оставлять синяки на коже, тащить ее вместе со мной в глубины ада, независимо от того, насколько это убьет ее внутри. Жизнь чертовски больна, и я хочу, чтобы она испытала это со мной. Впервые я не хочу быть один. Ни капельки.

Небрежно кивнув, я ухожу.

“Плохой Илай. В тебе сидит дьявол.”

Она уже повреждена. Я бы ее испортил.

11 Бруклин

I’m Not Well by Black Foxxesх

— Так ты хочешь рассказать мне, что вчера произошло?

Мариам прикалывает меня авторитетным взглядом. Ее ручка стучит по блокноту, а секунды бегут, вынуждая меня ответить и нарушить молчание.

— Неа. Не совсем так, — бормочу я.

Вздохнув, она что-то записывает. Что, черт возьми, в этом такого примечательного? Я хочу схватить бумагу и заставить ее подавиться ею. Посмотреть, как ей это нравится. Может быть, она бы кричала и умоляла бы о пощаде, наконец-то узнав, каково это, когда тебя кто-то контролирует.

— Бруклин. Если кто-то беспокоит тебя, я должна знать.

— Я сказала, что со мной все в порядке, — констатирую я.

Я не стукачка. Кроме того, я та, кто ломал кости. Именно два. Носы этих девушек разлетелись от кровавого удовлетворения. Глупые суки. Они должны были прислушаться к моему предупреждению, прежде чем нападать на меня. Я не хочу никаких проблем, именно это я и сказала. Но что-нибудь для драмы, верно? Это то, что делают девушки.

— Насилие никогда не является ответом. Это ничего не решает.

Господи, она сегодня на высоте, а у меня мало терпения. Я хочу кричать, читай мой файл, сука! Насилие — мое второе имя.

— Я не могу заставить тебя сказать мне. Но знай, что я здесь, если ты хочешь это обсудить.

Я не отвечаю, просто продолжаю смотреть в окно на послеполуденное солнце. День прошел как в тумане, без каких-либо занятий, в основном я пряталась под одеялом и притворялась, что меня не существует. Меня никто не беспокоил, мне нужно было побыть одной.

— Ты представила свой выбор? Я заметила, что твой дегустатор официально закончился.

Она буквально женская версия Кейд. Он, вероятно, не оценил бы это сравнение, каким бы смехотворно точным оно ни было.

— Еще нет, — отвечаю я.

Сейчас в моем запасе восемь таблеток. Это хорошее начало, но этого недостаточно. Сколько еще этого я могу вынести? Каждая секунда, потраченная на дыхание, размышления, чувства… это агония. Даже речь требует усилий. Мои губы онемели, а мозг отключился. Все чаще я слышу шепот, от которого не могу убежать. Запасы лекарств начинают сводить меня с ума.

— Часы тикают, Бруклин. Тебе нужно что-то выбрать.

“Смерть. Я выбираю чертову смерть.” И если она протянет еще хоть секунду, я возьму ее с собой. Я смотрю на мигающую камеру видеонаблюдения. Они смотрят прямо сейчас? Кто бы они ни были. Я еще не нашла ни одной комнаты без камер, за исключением спален. Должно быть тысячи часов наблюдения. Что со всем этим происходит?

Если бы я ее убила, они бы, взглянув на видео, бросили бы меня в тюрьму строгого режима. Технически говоря, это то место, где я должна была оказаться в любом случае. Если верить прокурорам. Мой назначенный государством защитник утверждал обратное, учитывая обстоятельства моего… преступления. Добавьте туда слово безумие, и все изменится.

— А как насчет двойной специализации?

Должно быть, утомительно постоянно пытаться вселить в нас позитив и безуспешно.

— Английский и история, — выпаливаю я, ухватившись за первую мысль.

Это были два наименее неприятных занятия за два дня скуки. И как минимум в одном из них есть какое-то развлечение. Я помню, как глаза Илая скользили по мне, потемневшие от желания зеленые, когда он нажимал на мою рану, очарованный моей видимой болью. Черт, я наслаждалась этим укусом. Даже если это не от моей руки.

Мариам восторженно хлопает. — Превосходно! Хороший выбор.

Я киваю, пытаясь подыграть, даже когда каждая клеточка моего тела кричит иначе. Восемь таблеток. К этому времени на следующей неделе у меня будет достаточно большой запас, чтобы вызвать остановку сердца. Еще немного, мне нужно оставаться сосредоточенной. Эти парни и их соблазнительные грехи, это весело, пока это длится, но ничто не может отвлечь меня от моей цели. Никому не стоит торчать рядом и терпеть эту болезнь.

“Вспомни, что случилось с последним человеком, в которого ты влюбилась.

Ты яд, Бруклин. Смертельный.”

Резко вставая, я чуть не опрокинула журнальный столик. Тревога охватывает меня, когда я хватаюсь за грудь, пытаясь дышать. Голос шепчет по комнате, звуча слишком реалистично.

— Что ты мне только что сказала? — кричу я.

Мариам вздрагивает, открыв рот от шока.

— Просто… Молодец, что выбрала. Ты в порядке?

Поворачивая голову, я рыскаю глазами по комнате. Ничего такого. Никого нет. Только мы двое. — Извиняюсь. Виновата. — Я опускаюсь обратно на свое место, быстро сдуваясь.

Голос… он был таким реальным. Не просто внутренняя болтовня, а действительно слышимая. И моя самая большая ошибка? Чертовски реагирую. Теперь она смотрит на меня с изумлением, как будто я бомба замедленного действия, которая вот-вот взорвется и уничтожит всех нас.

— Ты слышишь голоса, Бруклин?

Я тяжело сглатываю. — Ещё до Клирвью. Я просто ослышалась.

Какая глупая ошибка. Никогда не реагируй, в этом вся хитрость. Засунь все это вниз. Я только что все испортила? Что, если она не выпустит меня или посадит в одиночку? Черт, мне нужно это исправить. Я изо всех сил пытаюсь придумать какую-нибудь убедительную чушь.

— Я рада начать учиться. Я действительно хочу изменить свою жизнь, — восклицаю я, показав свой лучший голос и натянув на лицо яркую улыбку. Мои ногти врезаются в ладони.

— Ну вот. Хорошо. Она по-прежнему настороженно смотрит на меня.

— Итак… у меня есть чтение, которое я должна продолжить, — подсказываю я.

— Конечно. Я больше не буду тебя задерживать.

Я бросаюсь к двери. Ничто не исправит это, мне просто нужно сбежать, прежде чем я снова вляпаюсь в дерьмо. На самом деле это не удивительно, у меня были все остальные симптомы злоупотребления лекарствами; тошнота, холодный пот, бессонница. Голоса тоже должны были вернуться, как только я перестану его принимать.

“Просто дыши.” Только еще одна неделя. Все скоро закончится.

Мне удается выбраться наружу, прежде чем я сгибаюсь пополам, хватая любой доступный воздух. Это было близко. Слишком близко. Надо продолжать. Поддерживай имидж. Я так близка к тому, чтобы получить то, что хочу, я не могу позволить себе упустить эту возможность.

Чего люди не говорят вам, так это того, что вы не можете проявлять слабость к мозгоправам. В этих местах они хватаются за любое оправдание. Прежде чем вы это узнаете, вас связывают и вводят успокоительное, пока они везут вас по коридору в одиночную камеру. Одиночество — чуждое понятие, пока вы не испытаете этот пугающий кусочек ада.

Быстрая пробежка по пустому двору, и я снова в Окридже, бегу к своей комнате. Руки бесконтрольно трясутся, мне удается отпереть дверь и проскользнуть внутрь, прежде чем я падаю на дерево.

— Эй, привет.

Я чуть не выпрыгиваю из кожи, ожидая, что меня поджидает какая-то душераздирающая галлюцинация. Подняв глаза со страхом, я потрясена, обнаружив, что Кейд сидит в моем кресле за письменным столом, и его яркая улыбка прочно застыла на месте.

— Господи, черт возьми, что ты здесь делаешь? — Я кричу.

Он просто пожимает плечами. — Жду тебя.

— В моей комнате? Как ты вообще сюда попал?

Он размахивает запасной ключ-картой. — Преимущества работы.

Серьезно? У этого парня есть ответ на все. Я сбрасываю кожаную куртку и бросаю ее на кровать. Только тогда я замечаю сумки, ожидающие на матрасе. Две из них, набитые хламом. Что за чертовщина?

— Не хочешь объяснить? — Я требую.

Кейд откашливается, на его лице появляется виноватое выражение. — Не расстраивайся, но мы не могли не заметить отсутствие у тебя вещей. Мы отсортировали некоторые вещи, чтобы дать тебе. Это немного, но это заставит нас чувствовать себя лучше.

Я смотрю. Постарайся понять, что он говорит.

— Как… ммм, что? — Я заикаюсь.

— Только самое необходимое. Ничего особенного, не волнуйся. — Он нервно хихикает, потирая рукой затылок. — Послушай, Бруклин. Мы просто хотим помочь тебе, ладно? Ничего подозрительного, обещаю.

Это невероятно. Они жалеют меня? О Боже, они пришли сюда вчера и увидели правду. Как жалка и пуста на самом деле моя жизнь, совершенно лишенная всякого смысла. Вероятно, они потом сидели и смеялись надо мной, обмениваясь шутками и оскорблениями.

Это уловка?

Какая-то больная игра?

Он ожидает, что я упаду на колени и отсосу ему, как Полу?

— Не волнуйся. — Кейд встает, подняв руки в знак капитуляции, когда он приближается на несколько дюймов. Я тут же отступаю назад, увеличивая дистанцию между нами, пока мои мысли вращаются.

— Зачем ты это делаешь?

— Мы просто пытаемся помочь, вот и все, — пытается успокоить он.

Это не может быть правдой. Никто никогда ничего не делает по доброте душевной. Не в этом мире и уж тем более не в таком месте. Все имеет свою цену, невидимые нити, которые возвращаются и кусают вас за задницу позже. Он пытается манипулировать мной, чтобы я была должна ему услугу.

— Пожалуйста, уходи, — приказываю я.

— Что? Бруклин, пожалуйста. Мы просто присматриваем за тобой.

— Я сказала, уходи! И забери свое дерьмо с собой! Оставь меня в покое. Вы все.

Я указываю на дверь, моя рука машет в воздухе. Каждый дюйм моего тела горячий, излучающий негодование и ярость. Все чувства покинули мой разум. Кейд долго смотрит на меня, прежде чем смиренно кивнуть и собрать пальто.

— Продолжай отталкивать людей, и ты останешься одна. Тебе не мешало бы это понять.

— Избавь меня от этой гребаной лекции, Кейд. Я никогда не просила этого. — Я усмехаюсь.

Он останавливается в дверях, бросая на меня грустный взгляд. — Я тоже.

Потом он ушел. Уходя, он захлопнул дверь, явно злясь на меня, но не в силах сказать ни слова, не выходя из себя. Я остаюсь в окружении их подарков в мешках, чувствуя себя худшим человеком во всем мире.

12 Кейд

Daddy by Badflower

Я выбегаю во двор, замираю и возвращаюсь. Снова направляюсь внутрь, прежде чем снова замираю и оборачиваюсь. Раз, два, три раза. Я повторяю эту чепуху, сжимая волосы в кулаке и пытаясь сдержать свои эмоции.

— Блядь! — Я кричу. Я чертовски в бешенстве.

Она бесит. Ее отказ ранит так же сильно, как и прежде. Почему меня это вообще волнует? Я ввязываюсь в эти беспорядки. Всегда пытаюсь спасти задницы людей, когда они в этом не нуждаются или не хотят. Но она есть, это больше всего бесит. Боже, ей нужна помощь. Эта девушка взывает о помощи, и я не могу не слушать.

На днях меня трахнут в последний раз.

Но не сегодня.

Наконец, придя в себя, я взбегаю вверх по лестнице в последний раз и топаю до четвертого этажа, у меня стиснута челюсть, а в ушах стучит кровь. У нее не получится оттолкнуть меня, я уже имею дело с потребностью Хадсона в самоуничтожении. Я не могу сейчас брать другие. Может быть, я ничего о ней не знаю, но я видел достаточно, чтобы понять, что ее стоит спасти. Под ледяной внешностью и острым языком скрывается нечто большее.

Я стучу в дверь, слишком ослепленный гневом, чтобы войти. Она не отвечает, и вскоре я бью по ней кулаком еще сильнее. Гнев обычно не является моей первой реакцией, но это была длинная неделя, и это последняя капля.

— Иисус, ты будешь держать его потише?

Я смотрю в сторону, следуя за знакомым голосом. Дверь Хадсона распахивается, когда он кричит, спотыкаясь, с взлохмаченными волосами и обнаженной грудью. Когда он понимает, что это я в коридоре, он внезапно выглядит намного бодрее и в замешательстве протирает глаза.

— Кейд? Какого хрена ты делаешь?

— Не твое дело, — отвечаю я.

Я тоже не могу сейчас иметь дело с этим мудаком. Мы до сих пор не разговаривали с тех пор, как говорили два дня назад, и у меня нет никакого желания начинать разговор с этим хуем, пока он не встряхнется и в кои-то веки не вытащит голову из задницы.

— Серьезно, во что ты играешь?

— Возвращайся в свою комнату, братишка. Это тебя не касается, — отвечаю я.

Он ворчит и ругается, когда вмешивается другой голос, на этот раз женский.

— Хад, детка. Вернись в постель. Оставь его.

Я вижу, как Бритт появляется на моем периферии, выглядывая с простыней, обернутой вокруг ее тонкого обнаженного тела. Когда она видит дверь, у которой я жду, ненавистное выражение искажает ее черты.

— Не та гребаная шлюха. Она сломала нос Майе, ты знаешь это, верно?

— Это весело, — бормочет Хадсон, зарабатывая себе удар в плечо.

— Это не весело! Она психопатка. Тебе лучше уйти, Кейд.

Я игнорирую их обоих, продолжая настойчиво стучать. В конце концов, они проскальзывают обратно в комнату, к счастью, оставляя меня в покое. Знаете что? Они достойны друг друга. Бритт — уродливая личность, завернутая в хрупкую оболочку. Надеюсь, она разобьет Хаду сердце и бросит его. Это научит его. Или научило бы. Если бы у него было сердце, чтобы разбить.

Я достаточно прихожу в себя, чтобы войти внутрь, готовясь прочесть Бруклин лекцию, пока она не встряхнется и не примет мою помощь. Вместо этого я неловко стою, не понимая, во что я вляпался.

Заходящее солнце освещает комнату, освещая картину отчаяния, сжавшегося в углу. Она сжалась в комок, колени прижаты к груди, руки зажаты у ушей. Я вижу, как отсюда трясутся ее плечи, подпрыгивая вверх и вниз от тяжелых рыданий. Определенно не то, что я ожидал.

Я подкрадываюсь, не зная, как поступить в этой ситуации, но зная, что я должен что-то сделать. Уйти - не в пределах возможного. Опускаясь до ее уровня, я протягиваю руку и касаюсь ее макушки. Ее волосы подобны атласу под моим прикосновением, и она шевелится, выглядывая из-за бледных занавесок, закрывающих ее лицо.

— Я сказала тебе идти, — хрипит Бруклин.

— Ты же знаешь, что я не могу этого сделать.

Обхватив ее эльфийское лицо, я провожу большими пальцами по ее покрасневшим щекам, чтобы вытереть слезы. Ее руки медленно начинают ослабевать, ослабляя мертвую хватку на голове.

— Прости, что так громко стучу.

Встряхнув головой, ее глаза опускаются. — Это был не ты.

Я просовываю палец ей под подбородок, запрокидывая ее лицо, чтобы она посмотрела на меня.

— Тогда что это? — Я спрашиваю.

Ее губы сжимаются, и она качает головой, отказываясь отвечать. Она держит это в себе, используя все свои силы, чтобы слова не просочились наружу. — Почему ты так со мной поступаешь? — наконец шепчет она.

— Потому что помогать людям — это то, чем я занимаюсь, любовь моя.

Она вырывает мои руки, мягко отталкивая меня назад. Отвергая меня снова, вечно упрямая сука.

— Нет. Не я. Я не хочу, чтобы мне помогали.

— Почему бы и нет? — Я шиплю на нее.

— Неа. — Она прижимается дальше в угол.

Мое терпение ломается, и я держу ее неподвижно, заставляя ее слушать меня. — Пожалуйста, впустите меня. Посмотри на Илая, он был в полном беспорядке, когда приехал сюда шесть месяцев назад. А Феникс? Когда я впервые встретил его, его вырвало на мои туфли. “Выхожу из недельного запоя и дрожу, как лист”. Тебе не нужно стыдиться.

Горький смех срывается с ее губ. — Серьезно что ли? Ты меня не знаешь.

— Ты права, я не знаю. Но я хочу. Если бы ты только позволила мне.

Я шаркаю назад и держусь на расстоянии, предоставляя ей пространство, которого она явно хочет. Упражнение я знаю, это как сперва подойти к дикому зверю. Вы должны расслабиться. Приучите их к вашему присутствию. Черт, Илаю потребовался месяц, прежде чем он подпустил меня так близко. Бедный парень был настолько травмирован, что почти не двигался, не говоря уже о том, чтобы говорить. До сих пор я ни разу не слышал его голоса.

— Я сделаю тебе больно, — хнычет Бруклин.

— Ты не сделаешь, — уверяю я ее.

— Это то, что я делаю.

Очень осторожно я протягиваю руку. Поднося ладонь вверх, стараясь оставить дистанцию между нами. Я даю ей возможность принять это, а не навязываю ей это. — Пойдем, Брук. Поверь мне. Только на мгновение.

Она пронзает меня своими стальными глазами. Оружейно-серый и полный безрадостного поражения. — А если я откажусь? — бормочет она.

— Тогда я уйду.

Ожидание угрожает подорвать мою уверенность, но она слепо протягивает руку и хватает меня за руку. Я крепче сжимаю ее, цепляясь за нее, теперь она на борту. Отказываясь отпускать из страха, что она убежит от меня.

Мы оказываемся на кровати, сумки отброшены в сторону, не сказав больше ни слова. Ее тело инстинктивно сворачивается, руки прижаты к груди. Я отбрасываю любые сомнения и вытягиваюсь напротив, наши головы всего в нескольких дюймах друг от друга, следя за тем, чтобы мои ноги не касались ее ног. Я не хочу пугать ее теперь, когда мы зашли так далеко.

— Почему ты здесь? — Она спрашивает.

Мой инстинкт — лгать, намеренно или по недосмотру. Это было бы бесконечно проще и менее сложно для нас обоих. Но весь смысл не в том, чтобы сделать это. Лишь горстка людей в этом богом забытом месте знает о моем истинном предназначении здесь.

— Мой брат, — открываю я.

— Хадсон? — Догадывается она.

— Ты его знаешь?

— Нет, просто слышала его имя.

Она хмурится про себя, как будто имя вызывает плохие воспоминания или что-то в этом роде, но быстро стирает выражение лица. — Он здесь?

Я вздыхаю. — Да, он здесь. Это сложно, но когда его арестовали и предъявили обвинение, я отчаянно пытался защитить его. Лишение этой силы было тяжелым испытанием. В то время я был студентом, готовился к получению степени магистра математики.

— Что случилось?

— Короче говоря, я заключил сделку с нашими родителями. Они очень активны в местных органах власти и смогли заключить сделку с властями в обмен на довольно значительные пожертвования на программу Блэквуда. Меня бесплатно доставили в это место, и я смог продолжить учебу онлайн, а также присматривать за Хадсоном. Постараться помочь ему поправиться.

Ее глаза широко раскрыты. — Ты сделал это для него? Серьезно?

Я отворачиваюсь, чувствуя, как горячий румянец поднимается от воротника моей рубашки. — Да, он также сделал бы это для меня. Это не так уж и плохо, я помогаю с админом и парой классов, как ты знаешь. Быть рядом с ним того стоит, даже когда он обращается со мной как с дерьмом.

— Вот почему тебе предоставлена полная свобода действий, — мычит она, наконец сообразив.

— Довольно много. Но это останется между нами, хорошо?

Бруклин кивает в знак согласия, немного успокаивая меня. — Значит, ты… ммм, нормальный?

— Ну, мне на самом деле плевать на это слово, но конечно. Я здесь добровольно.

Она смотрит на меня так, как будто я загадка, которую она не может разгадать, ищет расчетливым взглядом, что заставляет меня нервничать. — Ты не принимаешь лекарства? Или ходишь на терапию?

— Ах, не так уж и много. На самом деле я тоже немного помогаю в аптеке, это хороший опыт.

Ее глаза, кажется, на мгновение загораются, как будто она что-то отсчитывает. Я жду ее ответа, но ничего не приходит, она о чем-то глубоко задумалась.

— А ты? — мягко спрашиваю я.

— Я? Разве ты не читал мой файл?

Блядь, она меня нормально достала. — Ах, нет. На самом деле нет.

— Но ты мог?

Я киваю. Нет смысла лгать об этом. Я делал это с другими, но что-то в ней заставило меня сдерживаться до сих пор. Какая-то слабая надежда, что, может быть, она сама расскажет мне, со временем.

— Я… я что-то сделала, — произносит она. — Что-то непростительное. — Невольная дрожь, кажется, проходит по ней. — Пожалуйста, не заставляй меня говорить это.

Рискнув, я держу ее за руку. — Тебе не обязательно.

Наши пальцы автоматически сплетаются вместе, что кажется почти естественным.

— Я не такая, как ты, Кейд. Ты хороший человек. Я нет.

Я решительно качаю головой. — Я отказываюсь в это верить. Посмотри, как ты обращалась с Илаем в первый день. И так противостоять Рио? Он слишком долго всех подталкивал, и ему это сходило с рук.

— Эти вещи не искупят меня от моих грехов.

Это гораздо больше, чем я могу возразить. Это явно укоренилось в ней, убеждение столь же разрушительное, столь и ложное. Она усвоила это так сильно, что у меня нет шансов вытащить из нее гноящуюся ненависть. Не то чтобы это останавливало меня от попыток.

— Ни у кого не бывает все хорошо, Брук. Мы все находимся где-то на спектре морали, балуемся оттенками серого. Нет такого понятия, как хорошее и плохое. Не совсем так, — объясняю я.

Бруклин внимательно слушает, скользя глазами по моему лицу. Затем она придвигается ближе, постепенно сокращая расстояние между нами. Я не смею пошевелиться, не сейчас, когда я зашел так далеко. Ее колени касаются моих, и я просто чувствую ее дыхание на своей коже. — Скажи мне тогда.

— Сказать тебе что? — Я отвечаю.

— Худшее, что ты когда-либо делал. Я хочу знать. — Ее пальцы сжимают мои. — Обещаю, что я могу хранить секреты. Я унесу это с собой в могилу.

Мне это легко приходит. Слишком легко. Мой самый ужасный источник стыда. Она должна видеть это на моем лице, темная улыбка растягивает ее полные губы почти от возбуждения. Я хочу сказать ей, на первобытном уровне. Она взывает к чему-то внутри, к тому слою моей личности, который я похоронил как можно глубже, надеясь никогда больше не пробудить его. Как она нашла его во мне?

— Это было семь лет назад. Прямо перед моим шестнадцатилетием, — хриплю я.

Слова вырвались на свободу, отказываясь больше сдерживаться. Пока я говорю, ее нога зацепляется за мою, сплетаясь вместе, удерживая меня на месте. Ее тепло доводит меня до крайности, и с моих губ слетает еще больше постыдных тайн.

— Это была девушка, Эми Бонд. Всего на несколько месяцев старше меня. Мы были просто детьми, дурачились во время обеденных перерывов. Воровство поцелуев за зданиями и обмен бесконечными текстовыми сообщениями. В течение нескольких недель мы оба были без ума друг от друга.

Она ловит каждое мое слово, ее внимание слишком сильно, чтобы с ним справиться. Как будто она жадно поглощает мои секреты, утащая их для собственного использования. Это так долго оставалось секретом, но она вытаскивает грязные тени на свободу. Я бессилен остановиться.

— Она заболела. Рвота в школе. — Я с трудом сглатываю, набирая влагу в внезапно пересохший рот. — Я был в ужасе, и когда тест оказался положительным, подтвердив, что она беременна, это было похоже на конец света. Оглядываясь назад, я был таким мелким. Так глупо. Это не имело значения, конец света не наступил. Но мои родители требуют от меня совершенства, они всегда его требовали. Я знал, что если они узнают… мне конец. Для моего будущего.

— Что ты сделал?

Я делаю паузу, лицо Эми заполняет мое поле зрения. Сладкие румяные щечки и каштановые кудри, широкая улыбка, которая очаровывала всех и каждого. Лучшая в своем классе, она была волшебницей на скрипке. Ее талант непревзойденный. Даже в шестнадцать ее светлое будущее было обеспечено.

— Я угрожал ей, говорил, что ни одна музыкальная школа не возьмет маму-подростка с кричащим ребенком на свою программу. Ее родители были такими же, как и мои, одержимыми имиджем и репутацией. Я сломал ее, напугал, заставив думать, что нет другого выхода, кроме как избавиться от него. Она просто плакала, умоляя меня о помощи, говоря мне, что мы можем сделать это… быть семьей. Я сказал нет. Никогда не случится.

Мои глаза ненадолго закрываются. Горе неимоверное, даже сейчас. Как будто я говорю о незнакомце, хотя на самом деле ублюдок в этой истории — я. Мое высокомерное молодое я. Как сказал Бруклин, непростительно. Очевидно, мы оба заслужили это слово.

— Где сейчас Эми?

Я готовлюсь впервые признать правду вслух. — Она мертва. В течении последних семи лет. Даже не доучилась до музыкальной школы.

“И это моя вина.”

— Как она умерла, Кейд? — Ее голос мягкий и завораживающий, уговаривающий меня. Она крадет мои грехи и проглатывает их целиком, жадно желая большего, чтобы удержаться.

— Осложнения от подпольного аборта. Умерла через несколько дней после этого проклятого теста.

Наступает напряженная пауза, мы оба погружены во взгляды друг друга. Боль в груди достигает своего пика и утихает вместе с только что произнесенными словами. Я не могу вернуть их сейчас, это где-то там и вне моего контроля.

— Я никогда не выступал вперед и не требовал ребенка, — продолжаю я. — Все слышали о том, что произошло, и судили ее, распуская порочные слухи. Наша интрижка всегда была секретом, мы оба боялись, что об этом узнают наши семьи. До сих пор… они до сих пор не знают, что это я ее обрюхатил.

Я готов к тому, что она отстранится или вышвырнет меня из своей комнаты с полным отвращением. Она внутри себя сразу после того, как услышала эту историю. Меня бы тоже оттолкнуло, черт возьми, я каждый день отталкиваю себя, когда смотрюсь в зеркало и вспоминаю прошлое.

— Видишь ли, я действительно заслуживаю быть здесь, — заканчиваю я.

— Нет. Ни капельки. Ты был мудаком, а кто нет?

Я не могу сдержать срывающийся смех. — Я был гребаным трусом.

Губы Бруклина приподнимаются в крошечной улыбке, отчего мое сердце болезненно сжимается. — Мы все трусы, Кейд, — шепчет она. — Бег в страхе от нашего прошлого, избегая неизбежного. В конце концов, оно всегда возвращается к нам.

Ее голова падает на подушку, глаза закрываются. Она прижимается ближе, как будто ее утешают скелеты в моем шкафу, которые я только что показал. Когда я играл хорошего парня, она упрямо отталкивала меня. Но теперь когда я признал свои ошибки и поделился с ней своей тьмой? Она обнимается, как проклятый щенок, купаясь в горе.

Эта девушка не права. Ни капельки.

Я не смог спасти Эми. Я проведу остаток своей жизни, компенсируя это, спасая вместо нее всех других безнадежных жертв. Как бы это ни убивало меня изнутри каждый день. Хадсон. Феникс. Илай. И сейчас? Бруклин тоже.

Мы семья.

Никто не падает в мои смены.

13 Бруклин

Tears Don’t Fall by Bullet for My Valentine

Я пережила свою первую неделю в Блэквуде.

Адаптация к занятиям прошла нормально, два мальчика составляли мне компанию и помогали с огромной нагрузкой. У меня нет намерения заниматься стопками книг на моем столе по английскому языку, не то чтобы я буду здесь сдавать экзамены. К счастью, групповая терапия была отменена, так что, по крайней мере, мне пока не приходится терпеть это шоу ужасов.

Я хожу по комнате, вечерний свет льется сквозь маленькое пространство. Кейд скоро придёт ко мне на ужин, так что я просто убиваю время. Сумки до сих пор лежат под столом, куда я их бросила после его ухода. Как мне удалось заснуть перед ним, я никогда не узнаю. Спать одному достаточно тяжело, не говоря уже о присутствии другого человека. Мне начинает казаться, что я слишком быстро осудила его.

С побежденным вздохом я высыпаю пакеты на кровать. Я хотя бы сказала спасибо перед тем, как швырнула подарки ему в лицо? Я засранка. Никаких сюрпризов.

Они дали мне набор кусочков, ни одного нового. Конечно нет, как они вообще выбираются за покупками? Эти вещи явно принадлежат им, и они отдали их… мне?

Футболки группы определенно принадлежат Илаю. Он самый маленький, и я не вижу никого из других, кто щеголяет мерчами Iron Maiden. Мои пальцы пробегают по мягкой толстовке, спрятанной под ней, она более светлого оттенка серого, чем его обычная. Мое сердце кувыркается, чувствуя последствия этого жеста. Я подношу его к носу и нюхаю, наслаждаясь знакомым цитрусовым запахом, который у меня ассоциируется с ним.

“Черт побери.” Когда я начала так заботиться?

Предложения Феникса состоят из симпатичной шапки-бини и синего одеяла цвета индиго для кровати. Я немедленно разложила его, улыбаясь уютной обстановке. Есть также пара сортов пива, которые заставляют меня смеяться. Где он вообще их взял? Я даже не могу представить. Я благодарна, хотя, я не пила слишком долго.

Наконец, Кейд. Свежие туалетные принадлежности взамен конфискованных, а также обычный рюкзак с канцелярскими принадлежностями и новыми блокнотами. Я останавливаюсь над ними, это проклятое чувство в моей груди раздувается. Боже, что эти парни делают со мной? Они подкрадываются, как бы я ни старалась блокировать чувства. Никто никогда не делал этого для меня раньше. С тех пор, как мои родители умерли и оставили меня одну в этом мире.

Мои глаза скользят по прикроватной тумбочке. Полароиды спрятаны в ящике стола, спрятаны от глаз. Соблазн посмотреть возвращается. Мои пальцы возле ручки, но я сдерживаюсь, опасаясь последствий. В прошлый раз, когда я смотрела на их лица, мне пришлось наложить три шва.

В таком случае, может быть, я должна посмотреть. Хватит возиться со счетом таблеток и делай все по старинке. Но я знаю лучше, чем кто-либо другой, что вы должны делать это правильно, чтобы добиться успеха. Легко потерять сознание и сделать только полдела. Тогда у меня никогда не будет другого шанса.

“Придерживайся плана.” Всего несколько дней, пока мы не будем готовы к работе.

Я переодеваюсь в одну из новых футболок, на этой с надписью Red Hot Chili Peppers (Прим.: Red Hot Chili Peppers (часто используется аббревиатура RHCP; с англ. — «Красные острые перцы чили») — американская рок-группа, образованная в 1983 году) спереди. Позволив себе легкую улыбку, я надеваю розовые очки и хватаю кожаную куртку, по прихоти добавляя шапочку Феникса.

Обычно я предпочитаю не ужинать, мой желудок слишком беспокойный, чтобы справляться с едой. Но Кейд, видимо, взял на себя это исправить, поэтому сегодня вечером меня провожают в столовую.

Спускаясь вниз, я проверяю наличие охранников, прежде чем закурить сигарету на лужайке перед домом, прислонившись к какой-то дурацкой декоративной статуе. Пациенты бросают на меня любопытные взгляды, но я игнорирую их всех и продолжаю курить. Ублюдки. Кажется, моя стычка во время урока физкультуры уже заработала мне репутацию.

— Привет, Бруклин!

Феникс подбегает к нему с фирменной мегаваттной улыбкой. Он подходит слишком близко и выхватывает сигарету из моих пальцев, отступая и делая затяжку. — Ты на самом деле присоединяешься к нам на этот раз, какое удовольствие. Хорошая шляпа, кстати. — Он смеется.

— Не привыкай к этому. И спасибо, какой-то чудак дал мне его.

— Хм, у него явно хороший вкус.

Он кокетливо подмигивает мне, когда остальные присоединяются к нам. Илай подходит ко мне и кивает. Его взгляд скользит по рубашке, выглядывающей из-под моей куртки, и он умудряется улыбнуться, от чего у меня подгибаются пальцы на ногах.

Господи, я играю с огнем.

— Вы, дебилы, идете? — Кейд зовёт.

У меня чуть челюсть не отвисает, когда я смотрю на его повседневный наряд. Обычную рубашку и брюки нигде не найти, они заменены серыми спортивными штанами и обтягивающей черной рубашкой, обнажающей больше накачанных линий мышц, чем мой мозг может усвоить.

Чёрт возьми

Я буквально облажалась

Феникс перехватывает мою руку своей и тащит меня за собой, присоединяясь к толпе людей, направляющихся через двор. Я чувствую на себе взгляд Кейда, но не реагирую, намеренно держась на расстоянии. Между нами все еще что-то странное после той ночи. Он более властный, чем когда-либо, постоянно изучает меня.

Все, о чем я могу думать, это то, как он лежит напротив меня на кровати с густыми ресницами, обрамляющими карие глаза. Ощущение его ног на моей, лица достаточно близко, чтобы слышать его дыхание, когда он исповедуется в своих грехах. Я не могу пройти мимо той ночи. Это что-то сделало со мной. Не вкладывайся, напоминаю я себе. Я не могу позволить себе заботиться об этих парнях.

Оказавшись в столовой, мы встаем в очередь и загружаем подносы. Я выбираю небольшой салат, который выглядит не слишком пугающе для моего желудка, и Феникс крадет мою тарелку, бормоча что-то и вываливая на нее гигантскую порцию лазаньи.

— Ешь, черт возьми, — приказывает он, отбросив в сторону весь юмор и шутки, и подталкивает меня к официантке. Мне нравится эта его властная версия, рычащая и резкая.

Мы толпимся вокруг обычного стола, беседа течет легко. Есть что-то утешительное в том, с какой легкостью меня включили в группу. Неважно, как плохо я себя вела или мое дерьмовое отношение.

— Осторожно, Кейд. Только что вошли Хадсон и Бритт.

Низкий шепот Феникса вызывает стон у его друга. — Это просто здорово.

— Эй, по крайней мере, на этот раз у них есть одежда.

— Вносят изменения, — ворчит Кейд.

Я опускаю голову, расталкивая еду по тарелке. Чертов Хадсон. Это имя проклято, клянусь. Я не особенно жду встречи с кем-то, кто будет только напоминать мне о прошлом. Даже если он порядочный человек, а, насколько я слышала, он таковым не является, я не смогу пройти мимо этого проклятого имени.

— Кейд! Разве я не сказал отменить эту чертову встречу?

Он близко, марширует к столу яростными шагами. Этот голос вызывает мурашки по моей спине, потрясающе знакомый в своей грубости. Моя кровь стынет в жилах, а желудок падает на пол. О, трахни меня нежно. Этого не может быть. Вселенная не так сильно меня ненавидит, верно?

Собрав всю возможную силу воли, я поднимаю взгляд и вижу человека, остановившегося рядом с его братом. Рваные темные джинсы и обтягивающая футболка обнажали точеный пресс, который я слишком хорошо знаю. Я провела по ним языком много раз, ощущая соленый привкус его пота после того, как мы трахались, как кролики в темноте. Он пополнел, вырос во внешности с тех пор, как мы в последний раз разговаривали. Целых пять лет назад.

До сих пор болит, как будто это было вчера.

Все шумы исчезают. Банка в руке Хадсона падает на землю, его лицо окаменело от абсолютного шока. Его кристально чистые голубые глаза так широко распахнуты, что это выглядит почти комично. Новый пирсинг брови исчезает в его копне темных волос. Замки, в которые я запутывала пальцы. Пухлые губы, которые поклонялись мне глубокой ночью, когда они не шептали ложь и манипуляции, чтобы контролировать меня дальше. Его испорченная душа забрала у меня все.

Этого не может быть.

Очень осторожно я отложила вилку. Странное чувство спокойствия быстро опускается. Я ждала этого дня, мечтала о нем ночь за ночью, лелея свое разбитое сердце. Замышляя отомстить, если когда-нибудь снова увижу его лицо. Я запихнула чувства так чертовски глубоко, что они погрузились в глубины моего сердца и отравили все вокруг себя. Воспоминания преследовали меня долгие годы в каждом парне, который следовал за ним. Он разрушил их все для меня.

— Ч-что… Брук?

Стол погружается в тяжелую тишину, все смотрят на меня. Кейд с тревогой смотрит на нас двоих, Феникс готов подойти поближе. Даже Илай обращает внимание, его капюшон снят и наушники сняты. Они наблюдают, как автомобильная авария разворачивается в замедленной съемке, не в силах остановить катастрофу, несющуюся прямо вперед.

— Привет, Хадсон.

Мой голос не похож на мой собственный. Он мрачный, злой, обвиняющий. Конечно, он здесь. Вот где место монстрам, я не должна удивляться. Он отлично впишется в ряды других коварных ублюдков, часто посещающих эти залы.

Он продолжает смотреть, руки быстро сжимаются в кулаки. — Ты здесь.

— Я бы сказала, что это чертовски очевидно, — парирую я.

Он тяжело сглатывает. —Как? Почему?

Я медленно поднимаюсь на ноги. Сунув обеденный нож в рукав, я поддерживаю зрительный контакт, ни разу не позволяя ему взглянуть на хаос под моей стальной внешностью. Я холодна, как лед, и остра, как бритва, готова дать ему попробовать его собственное лекарство.

— Не уверена, что тебя это касается, почему я здесь.

— Это… Иисус. Не могу поверить, что это ты, — бормочет Хадсон.

— Держу пари, ты никогда не собирался меня снова видеть.

Сердито сжав челюсти, Хадсон наконец вырывается и отводит взгляд. Он бросает взгляд на брата, молча прося о помощи. Похоже, трусость преобладает в чертовой семье.

— Я никогда не переставал надеяться на это, я пытался найти тебя, — бормочет он.

— Избавь меня от лжи, Хад. И, честно говоря, я рада, что ты меня не нашел.

Искаженное воспоминание возвращается ко мне, заполняя мое видение и укрепляя мою ярость. Мое тело оседлало его, обернув ремень вокруг моей руки, пока он наполняет шприц. Он жадно наблюдает, как я вздрагиваю, быстро расслабляюсь и падаю на тонкий матрас. Тепло и адреналин вместе с этим веществом струятся по моим венам.

Трахаться и кайфовать. Это все, на что он когда-либо был хорош, и неизбежно, это то, что поставило нас на курс к катастрофическому финалу.

— Бруклин?

Кейд стоит, выглядя такой растерянной, такой потерянной. Мне его почти жаль. Он действительно понятия не имеет, с каким монстром он связан.

— Я не знала, что твой брат был этим парнем.

— Как именно вы двое знаете друг друга? — вмешивается Феникс.

Раздается обиженный смех. — Ты хочешь им сказать или мне?

Рот Хадсона несколько раз открывается и закрывается. Он бледный, слишком бледный. У него тошнотворный вид, и мне это чертовски нравится. Я хочу колотить по его телу, пока его кости не сломаются, а кожа не потрескается. Не оставив после себя ничего, кроме окровавленного, искалеченного мешка с мертвыми органами.

Даже тогда я не прощу его.

— Я… ах. Что ж…

Он кувыркается в своих словах, как испуганный ребенок. Глядя на меня сломленным взглядом, опустошение на его лице было таким висцеральным, что у меня слюнки потекли от желания. Именно так я хочу, чтобы он выглядел. Так и хуже.

Намного хуже.

Убедившись, что нож надежно спрятан, я встаю из-за стола и встаю перед его лицом, оставляя между нами всего несколько дюймов. Достаточно близко, чтобы купаться в его пьянящем мужском запахе. Такой до боли знакомый, что мне хочется содрать с себя кожу, лишь бы избавиться от него.

— Скажи это, Хад. Блядь, скажи это.

Он качает головой и пытается схватить меня за руку, но полностью терпит неудачу, когда я размахиваю ею вне досягаемости. Молча умоляя меня, он умоляет меня смягчиться. Пусть он сорвется с крючка. Что бы не было. Ни за что, черт возьми, этого не произойдет. Не после того, что он сделал со мной тогда.

— Брук, дрозд (Прим.: Дрозд - Лесная певчая птица из отряда воробьиных). Мне так жаль…

Прежде чем он успевает закончить, я сильно бью его по лицу.

— Как ты смеешь! Я не твой чертов дрозд. Уже нет.

Я наношу еще один удар, снова и снова, пока он не падает на землю. Убегая от моей дикой атаки, пытаясь сдержать меня, не причиняя мне физического вреда. Как будто это будет иметь какое-то значение. Ущерб, который он нанес давным-давно, уже не исправить. Я почти хочу, чтобы он причинил мне физическую боль, чтобы подтвердить созданные им раны, которые никто, кроме меня, никогда не увидит.

— Бруклин! Остановись!

— Кто-нибудь, возьмите ее!

— Быстрее, охрана идет!

Все, что я вижу, это красное. Ни реальности, ни цветущей дружбы вокруг меня, ни проявленной ко мне заботы. Просто чистая, неподдельная потребность причинить боль этому ублюдку. Чтобы он хоть немного почувствовал то, через что я прошла. Может, я и не заслуживаю жизни, но и он тоже.

“Заставь его заплатить. Сделай ему больно.”

Руби его, черт в моей голове приказывает.

Нож скользит мне в руку, и я собираюсь это сделать. Вложив всю свою силу в движения, надеясь нанести максимальный урон. Мое тело слабое по сравнению с ним, но я все равно истекаю кровью от каждого нанесенного удара. Он просвечивает сквозь тонкую ткань его рубашки, как акварель.

Чертовски красиво. Вот как это чертовски чувствуется.

Руки хватают меня за тело, таща вверх и прочь от Хадсона. Кейд встает между нами, всегда миротворец. К черту это. Я причиню ему боль, чтобы добраться до его брата, если придется. Феникс прижимает меня к своему телу руками, похожими на стальные ленты, и говорит мне успокоиться. Это бесполезно. Во мне бушует ярость, сильнее любого наркотика, который когда-либо вводили. Огненная ярость, которая скрепляет мою решимость.

Я откидываю голову назад, услышав, как он кричит от боли. Выскользнув из его объятий, я бросаюсь на Кейда. Рычит и ругается, как бешеный зверь. Вот что значит потерять контроль. Так чертовски приятно.

В конце концов, нас разбивают охранники. Словно невидимые часовые, появляющиеся из ниоткуда, напоминающие нам обо всем, что это не настоящий мир. Вы не просто уходите с вещами и просто уходите, чтобы зализать свои раны. Они всегда наблюдают, готовы вмешаться в случае необходимости.

Я зажата между крепкими мужчинами, один из которых отдергивает мои руки назад и сжимает пальцы вместе, пока я не выпускаю оружие. Горячие слезы льются ручьем, когда мое лицо разбивается об пол. А, это знакомо. Как в старые добрые времена. Особый Клирвью, сдерживай и наказывай.

— Попрощайся, псих. Они никогда не выпустят тебя после этого.

Офицер кричит, угрожает мне. Мне все равно. Ни капельки. За несколько секунд до того, как меня уволокут, я вижу Кейда, стоящего на коленях рядом со своим братом. Феникс и Илай замерли, беспомощно наблюдая за мной.

Потом Хадсон. Его рука прижата к животу, он даже не выглядит застывшим из-за кровоточащих ран, которые я нанесла. Его внимание сосредоточено на мне, когда меня уводят, выражение его лица застыло где-то между недоверием и жалостью.

Я ненавижу их. Я ненавижу их всех.

Надеюсь, моя смерть “убьет” их.

14 Хадсон

Let You Go by Machine Gun Kelly

Я комкаю бумагу в руке и швыряю ее через стол, чтобы присоединиться к остальным. Шесть попыток, а я до сих пор ни слова не могу написать. Кейд молча наблюдает со своего места напротив, поглядывая на экран своего ноутбука.

Взяв свежий кусок, моя ручка наготове. Верно. Потребительский маркетинг. Я знаю это, давай. Это чертовски легко. Нажимая на перо, я быстро теряю фокус и сердито строчу. Так сильно, что посередине прорывается огромная дыра, и чернила разливаются повсюду.

В моей голове на меня смотрят эти грозовые тучи. Зрачки расширены и расширены. Губы обвились вокруг моего члена, захватывая его так глубоко, что я с трудом сдерживал себя еще секунду. Она всегда точно знала, как мне это нравится, и никогда не разочаровывала.

Мой грязный маленький дрозд.

Приходит другой образ. Ее руки прикреплены к каркасу кровати моим ремнем, тело открыто и обнажено. Идеальные сиськи взывают ко мне, когда я отрываю глаза, сосредотачиваясь на ноге, подпертой на моем плече, мои пальцы ищут вену, чтобы постучать. Она извивается и корчится, умоляя меня попробовать ее сладкую киску, пока наркотики творят чудеса.

— Хадсон?

Рука Кейда падает на мою руку. Я открываю глаза, воспоминания тают. Он смотрит на меня, застряв в состоянии вечного беспокойства в данный момент.

Ее нет уже целую неделю.

Люди, которые спускаются в подвал, запираются в одиночестве, пока не станут достаточно стабильными, чтобы вернуться… они возвращаются другими. Сломаннее, чем когда они вошли. Четыре стены смыкаются, время растворяется в ничтожестве; это рецепт безумия. Я не питаю иллюзий, я был там раньше.

Двух дней хватило, чтобы меня прям напугать, условно говоря.

— Когда ты собираешься поговорить со мной? — Кейд вздыхает.

Покачав головой, я собираю бумаги и иду к мусорному ведру, чтобы засунуть их туда со всем своим разочарованием. На всякий случай я его тоже пинаю. — Никогда.

Он пожимает плечами. — Я спрошу ее о твоей истории, только когда она вернется.

“Если она когда-нибудь это сделает.”

— Не смей. Не вмешивай ее в это, Кейд.

— Что? Бруклин - причина, по которой ты в таком состоянии. Она пыталась заколоть тебя! Это большое дело. Что произошло между вами двумя? Что она сделала?

— Ничего такого. Это не то, что она сделала, идиот.

Это то, что я сделал. Немыслимое.

Кейд захлопывает свой ноутбук, откидываясь на спинку стула. Его руки скрещены, когда он оценивает меня. — Это было до или после того, как ты пришел к нам?

— До.

— В приемной семье?

Воспоминания бомбардируют меня. «Святая Анна», католический приют, где я впервые встретил своего дрозда. Спрятанный в отдаленном провинциальном городке, вдали от роскоши лондонского пригорода высшего класса, где я в конце концов оказался. Семья Кейда усыновили меня, когда мне было шестнадцать, и я оставил страдание, связанное с заботой, позади. “Я оставил ее позади.” Одинокую и полностью разрушенную всем, что я сделал. Мой дрозд сломалась.

— Да, я знал ее тогда.

Это все, что я могу сказать. Остальное слишком ужасно.

— Что случилось?

Я хлопаю ладонью по столу. — Ты когда-нибудь останавливаешься?

— Я просто пытаюсь помочь тебе, Хад. Тебе нужно поговорить об этом.

— Нет, ни за что. Потому что ничто никогда не исправит то, что я сделал.

Кейд к счастью замолкает. Я имел дело с тем, что он всю неделю преследовал меня, как гребаный патрульный офицер, это уже слишком. Я понимаю. Он хочет помочь, но это совершенно нежелательно. Он должен быть в кабинете надзирателя, убеждая ее освободить Бруклина, пока не стало слишком поздно.

Я не виню ее в том, что произошло, я заслужил это. Но то, как она пришла за мной… она не та робкая, невинная девушка, которую я когда-то знал. Сюда не посылают ангелов. Мы все здесь гребаные дьяволы.

— Тебе нужно держаться подальше, когда она вернется. — Кейд указывает на меня пальцем, смертельно серьезный, и его голос тверд как гвоздь. — Я серьезно.

— Не могу, — бормочу я.

— Ты сможешь. Ты ей не нужен, и ты явно ей не нравишься.

Хуже всего то, что мне не все равно. Теперь я увидел ее, положил глаз на ее полупрозрачную кожу, эти развевающиеся волосы, светлее свежего снега, я снова очарован. Как и раньше, я упал сильно и чертовски быстро, даже не вынырнув. Я только причиню ей боль, оставаясь рядом. Так почему я не могу отпустить?

Дверь в библиотеку открывается, и я поднимаю глаза, ища ее. Разочарование наполняет меня, когда вместо них появляются Феникс и Илай. Черт возьми, она не придет. Даже если ее выпустят, я последний человек, которого она захочет видеть. Вскоре ей придется столкнуться со мной. Если ей нужно снова кричать и бить меня, пусть будет так. Я возьму это. Что бы ни вернуло ее мне.

— Есть что-то? — спрашивает Кейд.

Феникс качает головой. — Неа. Никаких признаков ее.

Все взгляды устремлены на меня с соответствующим выражением гнева. Сжав руки, я снова возвращаюсь к учебнику.

Читая слова, не вникая в них, мой мозг застыл в состоянии полного оцепенения. Это все моя вина.

Феникс сверлит взглядом. — Что же нам теперь делать?

— Никто не будет говорить со мной о ней. Меня закрыли, — заявляет Кейд.

— Ты должен кое-что знать!

— Я так же расстроен, как и все вы. Мы ничего не можем сделать.

Опустив плечи от поражения, Феникс красочно ругается. — Я ненавижу это.

— Какого хрена вас это вообще волнует? — Я шиплю на них.

В мою сторону бросают одинаковые взгляды, показывая, что это было совершенно неправильно. Даже мои так называемые друзья ненавидят меня прямо сейчас. Это не очень приятное чувство, но я привык быть здесь плохим парнем.

— Пока ты был занят тем, что трахал Бритт и был самым дерьмовым другом в мире, мы знакомились с Бруклин, помогая ей освоиться. Так что потеряй право и проснись, Хад. Ты не единственный, кто в бешенстве, — разглагольствует Кейд.

Я почти хочу похлопать его по спине за то, что он наконец-то сказал, как есть.

— Мы заботимся так же, как и ты, если не больше, — вмешивается Феникс.

Даже Илай кивает, тревожно закусывая губу. Он выглядит неважно, более поблекший и нервный, чем обычно, когда оглядывается по сторонам. Они заботятся, все трое. Это ослепительно очевидно, и я не могу справиться с ревностью, которая вызывает это.

— Хорошо, тогда помоги мне исправить это, — умоляю я.

— Как?

— Я не знаю. Мы вчетвером должны что-то придумать.

Звучит звонок, и Кейд нажимает кнопки на своем телефоне, быстро отключая его. Ему нужно быть осторожнее, телефоны у нас разрешены, но доступ в интернет строго контролируется, как и звонки.

— Сегодня у тебя назначена встреча с адвокатом.

Он стреляет в меня загруженным взглядом. Как раз в тот момент, когда я собирался отругать его в миллионный раз, меня осенила идея. Администрация никогда не послушает нас, группу грёбаных правонарушителей, послужной список которых позорит большинство заключённых. Даже Кейд явно имеет здесь меньше влияния, чем считалось ранее.

— Вот оно, — восклицаю я.

Кейд, конечно, первый, кто понял. — Черт возьми. Ты прав!

— Кто-нибудь мне просветит? — Феникс скулит.

— Адвокат. Он здесь, чтобы поделиться новостями по моему делу, но вместо этого мы просто используем его, чтобы освободить Бруклин. Скажи, что они держат ее без причины или что-то в этом роде. Он будет точно знать, что делать, наказание никогда не прилипнет.

Слова вырываются на свободу, мое облегчение растет. Это может сработать. Если мы оставим ее, они дадут ей сгнить. Вне зависимости от того, сколько одиночных потерь неизбежно возьмут. Я не могу просто сидеть здесь, пока они медленно, день за днем, ломают ее.

Кейд уходит. — Я позвоню.

— Тогда что?

— Хм? — Я обращаюсь к Фениксу.

— Она ненавидит твои чертовы кишки, Хад. Ты должен разобраться.

Я отворачиваюсь, чувствуя горячие, цепляющие объятия стыда. Каков мой план здесь? Просить на коленях прощения? Я не думаю, что когда-либо извинялся за что-то за всю свою чертову жизнь. Это то, что оттолкнуло ее в первую очередь, неспособность владеть моим дерьмом.

— Я разберусь, — бормочу я.

— Обещаешь?

— Господи, мужик. Я обещаю, хорошо?

Феникс кивает, явно все еще недовольный, но пока уступающий. Я даже не смотрю на Илая, мертвенно-молчаливую статую в углу. Я уверен, что он думает точно так же, осуждая меня своими глазами, которые видят слишком много.

“Как исправить худшее, что вы когда-либо делали в своей жизни?”

— Ты должен рассказать нам, что произошло между вами двумя, — заявляет Феникс, откидываясь на спинку стула, как будто он чертов следователь или что-то в этом роде, а не мой друг.

— Разве мы не прошли через это, придурок? Не скажу.

— Мы имеем право знать.

Я резко отодвигаю стул, собирая свои вещи, а он внимательно наблюдает за мной. Ярость проскальзывает под мою кожу и обжигает, обжигая каждое нервное окончание, пока я не могу больше ее сдерживать. Стул разбивается, когда я разбиваю его о стену, мой рев отчаяния пугает находящихся поблизости пациентов.

Феникс в шоке подпрыгивает. — Господи, Хад. Расслабься, пока не подошла охрана! Тебе нужно его охладиться.

Стоя среди расщепленного дерева, моя грудь вздымается, а щеки горят. Даже то, что я разбил стул, не избавило меня от тяжелого груза, удушающего чувства вины. Если бы я только мог вернуться, ударить самого себя в молодости по лицу и сказать ему, чтобы он поступал правильно, невзирая на последствия.

Вместо этого я погубил нас обоих.

15 Бруклин

Monster (Under My Bed) by Call Me Karizma

“Вик хмыкает, прижимаясь телом к моему, сжав бедра вместе. Вонзаясь в меня нежными поглаживаниями, стонет и целует мою шею. Меня тошнит в животе, но я не могу отстраниться, ему не нужно знать, что происходит у меня в голове, когда мы занимаемся любовью.

Это разобьет ему сердце.

— Ты такая чертовски напряженная. Боже, я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, — выдавливаю я. Слова убивают меня медленно, часть за частью.

Это не его вина. Вик… он обеспокоен. Добрый и милый, когда хочет быть, но пугающе вспыльчивый. Ненавидит растущую между нами дистанцию. Когда мы ссоримся из-за выпивки и наркотиков, он первым приходит ко мне, чтобы извиниться. Подметать разбитое стекло или чинить разбитые рамы для картин.

Но он всегда первым начинает раскачиваться. Ни один из нас не подходит другому. Призраки и тени в моей голове разрывают нас обоих на части.

Вик скатывается с меня, тяжело дыша, когда холодный воздух касается моей кожи. Облегчение острое, быстро сменяется стыдом. Это должно доставлять мне удовольствие, заставляя меня чувствовать себя любимой и желанной. Не отталкиваю, сдерживая отвращение, когда я имитирую звуки и возможный оргазм.

— Ты примеряла платье, которое я тебе купил?

— О, я не совсем..

— Надень это проклятое платье. Это свадебное платье моей сестры, черт возьми, — шипит он.

Одет как ценный щенок. К черту это. Но если я откажусь, я плохая девушка.

— Я… не могу носить это, Вик.

Он переводит на меня глаза, широко распахнутые и расстроенные. Эмоция быстро угасает в гневе, который никогда не скрывается глубоко под поверхностью. Он всегда злится на меня за то или иное. — Почему бы и нет? Ты сделала это снова?

Я качаю головой, но меня игнорируют, поскольку он прижимает меня своим весом и дергает за рукава. Он задыхается и ругается на беспорядок, который находит, заставляя меня съежиться обратно в подушки, чтобы избежать его неизбежного гнева.

— Брук! Какого черта ты делаешь с собой? Чертова ненормальная.

Его пальцы впиваются в мою кожу, усиливая пульсирующие порезы, как будто он хочет наказать меня. Я пытаюсь высвободить руку, но его хватка крепче. Он в ярости, и разочарование жалит. В горле собирается желчь, хочется бежать и прятаться. Это не его право смотреть, это личное. Личное.

— Ты обещала.

— К черту обещания, это глупо, — стыдливо бормочу я.

— Как мы можем быть вместе, если ты только и делаешь, что лжешь? Разве для тебя ничего не значит то дерьмо, что извергается из твоего рта? Ты чертовски разбиваешь мне сердце здесь, Брук.

Нет. Мне все равно. Я даже не уверена, что у него есть сердце, которое можно разбить, просто искривленная зияющая дыра там, где она должна быть. Мы оба придурки, но я буду лгать, обманывать и манипулировать, не моргнув глазом. Это правда. Этот образ хорошей девочки, который он создал для меня, ненастоящий. Он обманывает себя и наказывает меня за то, что я не соответствую этому стандарту.

— Оставь меня в покое. — Я отмахиваюсь от него, пытаясь убежать.

— Ты не можешь этого сделать, Брук!

Он тащит меня обратно, отказываясь отпускать. Я борюсь и борюсь, но это бесполезно. Он сильнее меня, больше меня. Решил спасти меня или ту версию меня, которая, по его мнению, существует.

Что, если я скажу ему, где я была прошлой ночью?

Что, если бы он знал, что менее двенадцати часов назад я трахалась с другим мужчиной? Склонившись над столом в закрытой закусочной, моя униформа задралась вокруг талии, грубо и жестко от шеф-повара в обмен на пакетик кокаина. Даже презервативом не пользовалась, настолько мало я забочусь о себе.

Что угодно, лишь бы что-то почувствовать.

Как бы это не разрушало мою душу.

Желание бросить ему в лицо неприглядную правду непреодолимо. Но в глубине души я чертовски эгоистична. Я не хочу быть одна. Втайне, независимо от того, насколько токсичны эти отношения между нами, я хочу быть тем, кем он меня считает. Она лучше меня, в десять раз. Неважно, как долго я пробуду в этой опасной пустоте… шансы, что я когда-нибудь стану ею?

Ноль. Ноль Я слишком далеко ушла.

Я сильно толкаю его, разрывая хватку. В голове гудит, а в ушах звенит от паники. Кричащие голоса становятся громче с каждой секундой, подпитываемые моим гневом и всегда готовые насмехаться надо мной еще немного. Сопутствующие тени растут, пока не гонят меня из спальни, но я не могу избежать следующих темных внушений.

Убей его. Сломай ему шею.

Перережь ему горло. Столкни его с лестницы.

Я не слушаю. Я никогда не слушаю. Я слышала голоса и видела тени много лет, задолго до моих дерьмовых отношений с Виком. Я росла с невидимыми друзьями, которых никто не мог видеть, пока друзья не стали тенями, которые преследовали меня каждое мгновение бодрствования.

Постоянная неспособность оправдать несбыточные ожидания Вика?

Им это не нравится. Они хотят, чтобы мы действовали, чтобы наказать его в ответ за то, что он боготворил меня. Когда на самом деле я просто бесполезная сука, бегущая по жизни от одной катастрофы к другой. Это его вина, он заставляет меня чувствовать себя плохо из-за того, что я настоящая, сломленная.

Убей его. Убей его. Убей его.

Убей его. Убей его. Убей его.

Выбегаю из комнаты, запираюсь в ванной. Лихорадочно ища запасную бритву, я разбиваю ее о раковину, чтобы высвободить дразнящие лезвия. Вик их выбрасывает, я покупаю еще. Это бесконечная битва желаний. Даже когда я обещаю поправиться, и мы делимся кратким проблеском нормальных, счастливых отношений… это все болтовня. Фальшивые слова и легкая ложь, чтобы успокоить собственных демонов. Ничто не может остановить меня.

Убей его. Убей его. Убей его.

Убей его. Убей его. Убей его.

— НЕТ, — кричу я в ответ.

Тени плавятся по стенам, бурлят и плюются от ярости. С каждой секундой они подкрадываются ближе, шепча мне свои ядовитые команды. Как бы громко я ни кричала, они отказываются уходить. Откажись прекратить со мной разговаривать. Иногда я возражаю, просто чтобы успокоить их.

Я не могу убить его, пожалуйста, не заставляйте меня. Я не могу этого сделать.

Я рублю и рублю, чертовски опустошенная непрекращающимся гневом. Боль, в которой даже не виноват Вик, я носила эти шрамы внутри годами, прежде чем мы встретились в ночном клубе на задворках. Злобно резая себя, пока голоса снова не стихнут, я падаю на пол. Внезапно усталая и лишённая всякой надежды. Это моя рутина. Это всегда работает.

Но мой самый большой страх?

В один прекрасный день этого будет недостаточно. Даже это меня не остановит.

И тени победят.”

Раздается металлический звон, когда охранник вдвигает поднос с едой, пробуждая меня от кошмара прошлого и отбрасывая прямо в кошмар настоящего. Он снова захлопывает люк, не говоря ни слова. Говорить запрещено. Даже если бы мне было что сказать, мое тело не будет сотрудничать. Ничто сейчас не слетает с моих губ. Они просто онемели, скользкие от слюни. Каждый дюйм моего тела пуст. Неподвижная.

Как давно я здесь? Неделя? Месяц? Год?

Это вообще имеет значение?

Однажды я провела выходные в дыре, еще в Клирвью. Это было достаточно пыткой, и это казалось короче, чем это. Но кто знает? В любом случае, время уже не реально. Жизнь перестала существовать для меня давно, когда эта болезнь пустила корни, вторгаясь в мой мозг и развращая мою душу. С тех пор все было иллюзорно, тянулось без смысла.

Сон возвращается, черный дым опускается и окутывает меня. Еда остывает, солнечный свет тускнеет. Пробирается через комнату через высокое зарешеченное окно, выглядывая из подвального этажа института. Я не могу убежать через это.

“Думаете, я не пробовала?”

Начинается еще один день. Еще один поднос с едой. Больше солнечного света, больше дождя, больше онемения. Затем еще один. Лоток за лотком. Послезавтра.

Я лежала там, увядая и увядая. Терзаемая призраками и воспоминаниями в моей голове. Голоса и шепот давно минувших времен, но все еще неразрывно связанные с моим настоящим. Поистине, я завидую людям, которые могут просто двигаться дальше. Как будто это чертовски легко сделать. Всем должно быть так же больно, как и мне. Все должны страдать, как я. Это все, что я могу думать. Это горько и бессмысленно, как сердитый ребенок. Но внутри, в глубине души, я все еще тот злой ребенок.

Дни сливаются один в другой. Когда мое бесконечное одиночество наконец нарушается, я уже даже не уверена, что реально, а что нет. Наркотики были введены через капельницу, разрушая все драгоценные, тщательно выстроенные границы моего разума. Сбивается с толку и дестабилизируется, пока я не клянусь, что мягкая комната смотрит на меня, смеясь и насмехаясь. Они должны иметь противоположный эффект, верно? Чертовы психиатры. Это все ерунда.

— Бруклин? Вы меня слышите?

Я переворачиваюсь, простыни откидываются назад, когда холодный воздух касается моей кожи. Глаза-бусинки смотрят на меня из-под седых волос и очков в проволочной оправе. Его кожа помята, как старый пергамент, и надушена дорогим одеколоном.

— Пора вставать, — напевает он. — Вы можете уйти.

Приводят охранника, чтобы поднять мое вялое тело, заставляя меня встать на ноги, которые отказываются выдерживать мой вес. Меня выводят из камеры в мрачный коридор. Темный и бесконечный, с новыми камерами и зарешеченными дверями, уходящими вдаль. Кажется, я слышу голоса, когда мы проходим мимо, но шепот из-за дверей неразборчив.

Мой разум затуманен, нестабилен и подвержен короткому замыканию. Я ничего не могу осознать и даже начать задавать вопросы о том, что происходит вокруг меня, о зловещей тьме этого места. Пейзаж просто растворяется в фоне, когда мы проходим мимо.

— Это заняло некоторое время, но теперь мы рады, что вы ушли и присоединились к основному населению. С новыми препаратами ты выглядишь намного стабильнее, хммм?

Он говорит и говорит, этот странный человек. Он подписывает документы об освобождении от ответственности на ходу, а когда закончивает, прячет причудливую перьевую ручку обратно в свой белый халат. Слова всплывают у меня в голове, весь смысл теряется при переводе. Одна вещь кричит мне сквозь густой туман.

Это не то, что кажется лучше.

“Что они сделали со мной?”

Войдя в ближайший кабинет, я сажусь в кресло. Моя голова приподнята, и я могу видеть, как доктор садится за свой стол и что-то напевает себе под нос. Он невысокий и кругленький, ему явно за шестьдесят. Полосатый галстук-бабочка и подтяжки под пальто делают его похожим на чертового мультяшного персонажа. Если бы я могла чувствовать свое лицо, я бы рассмеялась.

— Хм, посмотрим. Так так. Интересный материал.

Продолжая бормотать и размышлять, он ковыляет к ближайшему мини-холодильнику и ныряет внутрь. Перебирая крошечные бутылочки с этикетками бесчисленных коктейлей с наркотиками, как будто он чертов бармен, а я беспомощный игрок. Когда он подходит к моему стулу с иглой для подкожных инъекций, я пытаюсь пошевелиться и терплю неудачу. Ничто не отзывается на меня, даже мои пальцы ног. Все, что я могу сделать, это сидеть, беспомощно застыв, пока он находит подходящую вену и вводит ее.

— Отлично. Это должно оживить тебя, дорогая. Такая хорошая девочка.

Он снова садится на свое место и внимательно изучает меня, громкие напольные часы тикают в углу. Постепенно чувства начинают возвращаться. Мои пальцы болезненно спазмируются, булавки и иглы расползаются. Сначала мои клетки поражает парализующий холод, затем обжигающий жар. Глядя на свои босые ноги, очень медленно, мне удается пошевелить пальцами ног.

В течение получаса я могу сидеть несколько прямо и формировать слова. Я вытираю слюну изо рта и облизываю губы, язык тяжелый и чужой в моем воспаленном рту. Что бы он ни дал мне, это, кажется, дало толчок моему телу. Это был адреналин? Какой-то экспериментальный наркотик? Я потеряла счет тому дерьму, которое они в меня влили. Это неправильно. Это ненормально.

— Как долго? — Успеваю сказать.

— Две недели. Таой адвокат доставил нам некоторые неприятности, мисс.

— Мой а-адвокат?

Ни хрена не понимаю.

Ничего из этого не имеет смысла. Я просто хочу снова заснуть.

— Да, адвокат. Ужасно грубый джентльмен из города, здесь любят валяться, выдвигая требования. Но мы настояли на том, чтобы привести тебя в здоровое состояние, прежде чем даже рассматривать вопрос о возвращении к общей популяции. В конце концов, это лечебница для душевнобольных. Лечение является нашим главным приоритетом, наряду с удовлетворенностью клиентов.

Его улыбка широкая, почти дикая, и мне становится не по себе. Мне нужно возразить, чтобы указать, что накачивание меня наркотиками до смерти не является лечением. Это грёбаное успокоительное и злоупотребление их властью. В этом нет ничего здорового. Ни черта.

— Я х-хочу домой.

Мольба выскальзывает непрошено. Мой голос надтреснутый и показывает больше эмоций, чем я хочу, чтобы кто-то видел. Я ненавижу уязвимость, но сейчас мне негде играть в игры. Затем он поражает меня, прямо в гребаное сердце.

“У меня нет дома.”

Мужчина улыбается, кивая, что должно быть любезно, но больше похоже на восхищение. У меня мурашки по коже бегут, сдерживаемое любопытство так ясно в его взгляде. Как будто я просто еще один социальный эксперимент, готовый пожертвовать ради общего дела.

— Ты можешь вернуться наверх. — Он гордо улыбается мне. — С этого момента я возьму на себя твоё лечение. Ты будешь возвращаться ко мне раз в неделю за уколом и лечением, а не к Мариам. Она не способна справиться с твоими… специфическими проблемами. У меня есть более подходящий опыт.

— Опыт? — Я заикаюсь.

— Да. Нам есть над чем работать вместе. Захватывающие планы.

Лед течет по моим венам, и мне хочется плакать. Кричи, отказывайся и беги с глаз долой. Все внутри меня говорит, что этот парень - плохая новость. Но нет никаких доказательств, никаких реальных доказательств того, что это не очередной мой бред. Я пытаюсь напрячь свои мозги, но две недели как в тумане. Искривленное, аморфное облако в моей душе.

“Просто вернись в комнату.

Отойди от этого человека, от этого этажа. Все это.”

Он зовет охранника вернуться, давая ему указания доставить меня домой в целости и сохранности. Теперь я могу ходить лучше, но все трясется и горит. Каждый мускул, непривычный к внезапным движениям после столь долгого пребывания в зарешеченной койке.

Когда мы уходим, я в последний раз оглядываюсь на скрюченного человечка, мое сердце колотится в груди. Не могу удержать последний вопрос.

— Кто ты?

Он наклоняет голову ко мне, изображая очаровательную улыбку, способную покорить любое жюри. — Профессор Лазло, моя дорогая. Приятно встретить тебя должным образом. Я с нетерпением жду нашей встречи в следующий понедельник утром. Отдохни, нам есть чем заняться.

16 Феникс

Cathedrals by Animal Flag

Я пинаю мяч Хадсону чуть сильнее, чем нужно. Он проплывает мимо него и вылетает за пределы поля, вызывая множество жалоб. Он сбивает меня с ног и гонится за ним, доставляя мне удовольствие. Хорошо. Одного вида его лица сейчас слишком много, чтобы с этим справиться.

Я не особо жестокий человек. Слова - лучшее оружие, чем что-либо еще. Вы можете ранить кого-то гораздо глубже правдой, чем любым лезвием. Но что он сделал? Я злюсь. Блин, я в бешенстве. Все шло хорошо, пока он не появился, и все пошло к черту.

“Две недели.”

Бруклин нет уже две проклятые недели. Независимо от того, какое юридическое преимущество было брошено в этом месте, она находится под опекой психиатров. Ее жизнь подписана на них. Больше ничего не поделаешь, нападение на Хадсон решило ее судьбу. Имея достаточное количество свидетелей, чтобы подтвердить, что произошло, даже долбаный адвокат из Лондона не смог вытащить ее из одиночной камеры.

Я схожу с ума. Эта девушка, она у меня под кожей. Я не знаю, как и почему, но зная, что она в том подвале, совсем одна… это делает со мной что-то. Вызывает чувства, на которые я даже не думал, что способен.

Мы с Илаем пытались вломиться прошлой ночью. Нас самих чуть не бросили туда. К счастью, я кристально чистый, а он слишком сумасшедший, чтобы выжить в дыре, так что мы получили только предупреждение. В любом случае, если она не вернется к концу выходных, мы вернемся туда. Последствия к черту. Я бы с радостью попрощался со своим безупречным послужным списком ради шанса увидеть ее снова.

— Если ты собираешься вести себя придурком, мы можем остановиться, — кричит Хадсон.

Ну, это почти гарантировано.

Я марширую, ненавидя, как я злюсь прямо сейчас. Это не я. Я не чувствую такого дерьма. Кажется, он думает, что я иду поговорить, но как только я оказываюсь достаточно близко, я бью кулаком ему в живот. Согнувшись пополам, он стонет от боли. Теперь я вижу привлекательность насилия.

— Думаю, я заслужил право быть придурком. Да пошел ты, приятель, — кричу я в ответ.

Повернуться спиной — ошибка. Следующее, что я помню, это то, что мои ноги выворачиваются из-под меня, моя голова касается твердой земли. Хадсон нависает надо мной, его лицо искажает маска ярости.

— Да пошел ты, Никс. Думаешь, я не чувствую того же?

— Да, ну, я не вижу, чтобы ты дерьмом этим занимался!

Хадсон хватает меня за воротник рубашки, его лицо достаточно близко, чтобы слюна попала мне в щеку. — Ты понятия не имеешь. Совсем нет, — мрачно бормочет он. — Не говори о дерьме, которого не понимаешь, иначе у нас будут проблемы.

— Ребята, давайте не будем делать этого снова. Кейд вздыхает.

— Отвали, — одновременно отвечаем мы.

Через несколько ударов и оскорблений мы уходим и отряхиваемся. Нет смысла затягивать, нам обоим просто нужна была разрядка. Кейд предпочитает молча страдать, бессмысленно пролистывая интернет в поисках юридических аргументов и лазеек. Пустая трата времени, если вы спросите меня.

Илай совсем другой породы. Для нелюдимого парня он бьет рекорды на данный момент. Полностью ушел в себя, всегда уткнувшись носом в книгу. Тем не менее, он, кажется, никогда не заканчивает его. На самом деле, я думаю, что он уже некоторое время читает одну и ту же страницу.

— Давай просто вернемся в комнату, — говорю я, отряхиваясь. — У нас есть еще немного пива из Рио.

— Тебе действительно нужно перестать с ним торговаться, — отчитывает Кейд.

— Я верну ему деньги, не волнуйся. Он знает, что я хорош для этого.

— Мне не помешало бы выпить, — угрюмо вмешивается Хадсон.

Мы возвращаемся в Окридж в неловкой тишине, в мрачном настроении. Отношения между нами никогда не были такими напряженными. Последствия нападения Бруклин на Гудзон тяжело сказываются на всех нас, но никто не знает, как исправить этот беспорядок. Не тогда, когда мы охвачены страхом перед тем, что происходит с маленькой фейерверком, ворвавшимся в нашу жизнь.

Я осознаю, что слишком быстро привязался. Хотя ни хрена не меняет. Каждую ночь эти бурные глаза вторгаются в мои сны. Ее губы на моих, тело идеально прилегает к моему, чертовски идеально, сладкое влагалище плотно обвивается вокруг моего члена. Лучший поцелуй в моей жизни. Готов поспорить, что когда она уйдет, ничто не помешает мне делать это снова и снова. Что угодно, лишь бы вдохнуть в нее хоть немного жизни, эта неохотная улыбка, опустошающая мое сердце одним лишь взглядом.

— Хадсон! Малыш!

Пронзительный голос Бритт разносится по двору. Она заметила нашу группу, преследовала нас. “Глупая сука.” Когда она бросилась на Хадсона, он вынужден оттолкнуть ее и сделать большой шаг назад. Его выражение лица говорит само за себя.

— Где ты был? Я везде искала. Я скучаю по тебе.

Она снова скулит, и Илай стремительно уходит, буквально шагая прочь без второго взгляда. Я знаю, что он терпеть не может ее голос, но теперь я и Кейд застряли. Мы неловко двигаемся, пока она смотрит на удаляющуюся спину Илая, поворачиваясь, чтобы встретить очевидный отказ Хадсона. На самом деле довольно забавно наблюдать, как она разбивается на миллион жалких кусочков.

“Просто я? Ну что ж.”

Хадсон проводит рукой по волосам, недовольно поджимая губы. — Я думал, что сказал тебе оставить меня в покое, Бритт. Мы закончили, навсегда. Закончили.

— Малыш, о чем ты говоришь? Хватит уже так шутить. — Ее голос постепенно становится все более истеричным, когда она вцепляется в его руку. — Не делай этого, Хад. Я тебе нужна.

— Послушай меня, мы закончили. Вот и все. Хватит, — рявкает Хадсон.

Жирные слезы начинают катиться по ее щекам, радостно сверкая, когда ее разбитое сердце укореняется. Это чертовски весело, если вы спросите меня.

— Не говори так. Пожалуйста, — хнычет она.

Хадсон стискивает зубы, набираясь терпения. — Это правда.

Разражаясь громкими, эхом рыданиями, Бритт свисает со своего тела. Цепляясь за его рубашку, как какой-то невменяемый котенок, мяукая свои жалкие просьбы. Черт возьми, я должен был бежать, пока у меня был шанс. Она почти ничего не весит из-за своих торчащих костей и тонких ног, поэтому Хадсон быстро кладет ее спиной на землю.

— Оставь меня в покое. Отойди, — приказывает он.

Ее боль быстро переходит в гнев, лицо сморщивается, а руки сжимаются в кулаки. Пощечина приходит так быстро, как и ожидалось, оставляя на его щеке большой красный отпечаток ладони.

— Да пошел ты, Хадсон Найт. Ты ублюдок, — резко выплюнула она.

Хадсон просто пожимает плечами, не проявляя никаких эмоций. Даже не глядя ей в глаза, как будто она не более чем дерьмо на подошве его ботинка. Мучительно смотреть, но болезненно увлекательно.

Еще немного крича и ругаясь позже, Бритт уносится прочь в облаке ярости, оставляя Хадсона потирать воспаленную щеку. Он смотрит ей вслед с раздражением. — Чёрт, она тяжелая работа.

— Мы говорили тебе об этом несколько месяцев, — отмечает Кейд.

— Что бы ни случилось, теперь это сделано.

— Еще одна жертва, — отвечаю я. Он выглядит так, будто хочет меня убить.

— Что это должно означать?

Я горько усмехаюсь. — Ты точно знаешь, что это значит.

— Извини, со сколькими парнями ты переспал на прошлой неделе? — Хадсон наносит ответный удар.

Мы спорим всю дорогу домой, обмениваясь оскорблениями. Во многом мы с Хадсоном слишком похожи. Мне не хватает его гнева, но у нас обоих есть склонность оставлять за собой след из разбитых сердец, трахаться и брыкаться, как будто завтра не наступит. Так проще, обязательство слишком рискованно. Привязанность здесь ни к чему хорошему не приводит.

Мы добираемся до четвертого этажа, и я иду впереди, открывая мне ясный вид на коридор. Мой взгляд первым падает на нее. Я так потрясен и взволнован что, мне приходится моргать, чтобы убедиться, что она настоящая. Охранник дает ей агрессивный толчок и уносится прочь, не оглядываясь. Она приваливается к двери, ее колени подгибаются.

— Святое дерьмо, — выдыхаю я.

Убегая прежде, чем другие успевают ответить, я мгновенно оказываюсь у ее двери, предвкушение ускоряет мои шаги. Такое ощущение, что прошла вечность. Просто видеть ее кажется сном после ночей, проведенных в воображении этих платиновых волос, обвивающих кончики моих пальцев.

— Бруклин, — кричу я.

Она даже не поднимает голову, когда я останавливаюсь, внезапно неуверенный.

— Брук?

Она упирается в дверь, отчаянно не в состоянии попасть внутрь. Ее рука так сильно трясется, что она не может отсканировать ключ-карту.

— Я не могу этого сделать, — хнычет Бруклин.

Этот приглушенный голос смертельно ранит мое сердце. Наклонившись, я убираю ее волосы в сторону и внимательно рассматриваю лицо, скрытое под ними. Если раньше она выглядела как призрак, то теперь она не более чем труп. Смертельно бледный и осунувшийся, глаза опухшие от слез. Я вижу синеву ее вен под кожей, когда она сильно моргает, кажется, точно осознавая, кто я.

— Эй, фейерверк. Это я. Никс, — мягко уговариваю я.

Подняв голову, Бруклин наконец-то встречается с моими глазами. Блеклые и размытые, зрачки расширились до невозможности. Я практически вижу наркотики, плавающие в ее организме. Мой большой палец касается ее воспаленной нижней губы так чертовски нежно, что я удивляюсь даже себе.

— Рад видеть твое лицо, — шепчу я.

Мои слова разрушают чары, и она убирает мои пальцы со своего лица, выражение ее лица становится жестче. Уязвимость глубоко запрятана, вместо этого ее место занимает упрямая ярость.

— Оставь меня в покое, — хмыкает она.

— Что? Нет.

— Все вы… просто оставьте меня в покое.

Мы смотрим, как двое других наконец догоняют нас. Кейд сразу же подходит ко мне, плавно переходя в режим защитника, когда он оценивает и оценивает. Он выглядит таким же счастливым, как и я, из-за того беспорядка, который они устроили из нашей девочки. Она едва может встать, не говоря уже о том, чтобы открыть дверь.

Хадсон отстраняется, внезапно затихая, когда она здесь. Я практически чувствую напряжение, которое взрывается между ними, но он, похоже, впервые в жизни поступает правильно, держа рот на замке.

— Бруклин! Мы так волновались, — выбегает Кейд.

Я вижу, как его руки сжимаются, ему не терпится протянуть руку и прикоснуться к ней. Я слишком хорошо знаю это чувство. Она наклоняет голову, игнорируя наше присутствие, и продолжает царапать дверь, руки все еще сильно дрожат.

Кейд обменивается взглядами со мной. — В чем дело?”

Я пожимаю плечами, не находя слов. Весь этот стресс, две недели бессонных ночей и чувство вины… а она даже не хочет нас видеть. Что там произошло? Она изменилась. Там нет ни духа, ни огня, только эта поверженная оболочка, пытающаяся нас оттолкнуть.

— Я не хочу вас видеть, ребята, — бормочет Бруклин.

— Дай мне ключ-карту, — требую я, пытаясь вырвать ее из ее дрожащих пальцев. — Дай мне, прямо сейчас!

Она пытается отбить меня. — Нет! Отъебись, Никс.

— Дай мне эту чертову карточку, Брук. Это смешно.

Упрямая, как черт, она снова отказывает мне. Нас с Кейдом внезапно отталкивают в сторону, терпение Хадсона истекает. Он быстро выхватывает карточку из рук Бруклина и отпирает дверь, засовывая ее в задний карман. Прежде чем она успевает выговориться, он подхватывает ее маленькое тело, прижимая к своей груди.

— Опусти меня! Проклятый мудак, — кричит она.

— Заткнись и делай, что тебе, блядь, говорят, — кусается он в ответ.

Ворвавшись в комнату, следуем по горячим следам. Кейд, кажется, немного ошеломлен таким грубым обращением, когда захлопывает дверь. Хадсон кладет Бруклин на кровать, и она приземляется, задыхаясь. Она продолжает сопротивляться ему, пока он крепко прижимает ее к себе.

— Какую часть слова «никогда больше не прикасайся ко мне» ты не понимаешь?

Хадсон качает головой, явно раздраженный. — Я никогда не соглашался на эту ерунду, и ты это знаешь. Перестань вести себя как ребенок.

— Ты прав, я не должна удивляться, — говорит Бруклин, голос которого сочится кислотой. — В любом случае, согласие никогда не значило для тебя многого.

Хадсон вздрагивает, намеренно избегая смотреть на нас. Я почти вижу, как стыд ползет по его лицу, когда он отворачивается от всех нас, прячась от осуждения. О чем она говорит? Что именно он сделал?

— Прикоснись ко мне еще раз, и в следующий раз я буду целиться в твое сердце, — мрачно обещает она. — Последнее чертово предупреждение, Хад.

— Отдохни. Ненавидь меня завтра, просто давай проверим, что ты в порядке.

— Пожалуйста, — многозначительно добавляет Кейд.

На долгую, наполненную ненавистью секунду раздумывая, Бруклин в конце концов кивает и снова откидывается на подушки. — Я в порядке. Просто устала, ладно?

— Нет, не в порядке. Мы не виделись с тобой целых две недели. Нужно больше, чем это, — выдавливаю я. Необходимость встряхнуть ее возрастает, чтобы она поняла, что здесь происходит. Нас нельзя просто так оттолкнуть.

— Просто брось это. — Теперь она смотрит на меня, умоляя глазами.

Никто не получает от меня то, что хочет. Я получаю удовольствие от отказа. Но немедленно я хочу уступить, просто чтобы сделать ее счастливой. Она выглядит как дерьмо, но меня беспокоит то, что лежит под поверхностью, что-то, что мы должны тщательно извлечь из нее.

— Может быть, мы должны просто дать ей отдохнуть, — уступаю я.

— Ни за что, — возражает Хадсон.

Она бросает на него сердитый взгляд, который заставляет замолчать любые дальнейшие комментарии, ее холодный взгляд заставляет даже меня вздрогнуть. — Ты последний человек, которого я хочу здесь видеть. Учись, когда ты никому не нужен.

— Я не уйду, — настаивает Хадсон.

Бруклин смотрит на него. — Это никогда не останавливало тебя.

— Я никогда не хотел причинить тебе боль, дрозд.

Жирные слезы текут по ее лицу, когда она, кажется, становится еще злее. — Ты не знал, а? — Она недоверчиво качает головой, пытаясь сесть. — Мне не нужны твои оправдания или извинения, Хад. Никогда не нужны были.

— Я не, блядь… я не могу… — спотыкается Хадсон.

Тыча пальцем ему в грудь, голос Бруклин сочится презрением, когда она обрывает его. — Ты сделал это со мной. Ты причина, по которой я здесь, причина, по которой я безнадежно облажалась. Ничто, абсолютно ничто никогда не исправит это. Уходи и никогда не возвращайся.

Она ложится обратно, отмахиваясь от нас всех. Хадсон смотрит на неё доли секунды, прежде чем повернуться и броситься прочь, так сильно ударив ногой по стулу, что его спинка раскалывается от драматического треска. Он выбегает за дверь, оставляя нас обоих зияющими и совершенно сбитыми с толку.

— Вы оба тоже. Я серьезно, идите уже на хуй, — кричит Бруклин.

Я смотрю на Кейд, который указывает на выход, явно желая сдаться. Мне хочется остаться и еще немного поспорить, но, честно говоря, она не в форме. Я так много могу сделать для того, кто так не желает.

— Уверена? — мягко спрашивает Кейд.

Далее следует ее жесткий, резкий ответ. — Ты все еще торчишь здесь?

Его плечи опускаются в поражении, когда он уходит. Я убеждаюсь, что одеяло плотно натянуто на подбородок Бруклин, и осторожно расчесываю ее спутанные волосы. Я жажду сделать больше, независимо от ее чувств.

— Ты знаешь, где мы, если понадобимся, — предлагаю я.

— Я не буду. Просто уходи и больше не возвращайся, ладно?

Мы неохотно делаем то, что нам говорят, и мне требуется всяческое уважение к ее частной жизни. Какое бы теневое лечение они ни проводили в этом подвале, оно искалечило ее навсегда.

17 Бруклин

Twisted by MISSIO

Заставляя свои онемевшие ноги двигаться, я поднимаюсь по лестнице по две за раз. Это больно, но я стараюсь, несмотря ни на что, разогревая свое тело, готовясь к изнурительному бегу. Что угодно, лишь бы избавиться от статики, которая отказывается сниматься, как бы громко я ни кричала в подушку по ночам.

Ничего не изменилось с тех пор, как я вернулась два дня назад.

Правда, в то время я практически не выходила из своей комнаты. Только для того, чтобы сходить в медпункт за лекарствами, а то пригрозили, что вернут меня обратно в одиночку. Лазло поставил меня на новый строгий режим. Теперь я делаю укол каждую неделю вместе с ежедневными таблетками, как и раньше. Нет никакого обмана. Его вводят прямо внутрь, и вместо того, чтобы доверять мне, теперь за мной наблюдают, как за гребаным заключенным, когда я глотаю каждый день. После осмотра рта тоже проверяют, нет ли обмана и действительно ли я их проглатываю.

Какая чертова шутка.

В результате все мои планы рушатся. Я здесь уже целый месяц, но каким-то образом я все еще на исходе.

Я не могу вспомнить ничего, что произошло в этом подвале. Все это просто большое, уродливое пятно в моем сознании. Перемежается ужасными воспоминаниями о времени, которое я действительно не хочу вспоминать. Одиночество вернуло всех моих демонов на поверхность, и теперь они отказываются снова подавляться.

“Они когда-нибудь действительно покидали меня?”

Сегодня меня ждут в классе. Учитывая, насколько я отстала на данный момент, это едва ли стоит того. Я должна была быть уже мертвв. Если бы я не напала на Хадсона, я была бы свободна. Наконец, спустя столько времени я была так близка к тому, чтобы получить то, что хочу. Я не знаю, на кого я злюсь больше; на себя или на него.

Я взлетаю в утренний туман. Привыкание к приему лекарств вместе с травмой одиночества разрушило меня физически и эмоционально. Как я буду проходить занятия, понятия не имею. Мне нужен новый план, чтобы выбраться отсюда, ноябрь быстро приближается.

Во время моего пребывания в яме прошел официальный «обыск» всех жилых домов. Здесь есть проблема с контрабандой, это всем известно. Они разнесли комнаты, чтобы найти виновных. Я быстро обнаружила, что они нашли и конфисковали не только мой тайник с таблетками, но и мои лезвия, а также все остальное, что считалось рискованным.

Дважды обогнув периметр, считая на ходу охрану и камеры, я все еще не готова возвращаться назад. То, что раньше работало на меня, больше не помогает, я не могу избавиться от этой удушающей тьмы в моем сознании. Выбрав другой маршрут, я направляюсь за несколько меньшие по размеру общежития Пэйнхилла и пробираюсь через сады на заднем дворе.

Нетронутая зелень постепенно исчезает, чем дальше я бегу, становясь неопрятной и забытой. Высокие березы вскоре окружают меня густым подлеском. Когда я подхожу к высокому защитному забору, который отмечает границу участка, я в отчаянии взбираюсь по периметру, готовая признать поражение. Я не ожидаю найти крошечную проходную дыру, спрятанную в углу.

Протискиваясь сквозь колючую проволоку, я задерживаю дыхание и перебираюсь на другую сторону, бросаясь на бег на случай, если кто-то наблюдает. Чем дальше я бегу, тем более удаленно я себя чувствую. Как будто попала в другой мир, далекий от кошмаров Блэквуда. Здесь, в неизвестности, я почти забыла ловушку, в которой застряла. Терзающую реальность, в которой мне действительно нужно жить.

У меня есть четыре недели, чтобы разобраться.

Четыре недели до юбилея.

Я выбегаю на поляну и нахожу кладбище в валлийской глуши. Черные ворота из кованого железа окружают пространство, заполненное осыпающимися надгробиями и статуями. Сзади находится мавзолей, впечатляющий во всей своей готической красоте. Ивы качаются на легком ветру, а тропинка, ведущая внутрь, покрыта золотыми листьями.

Я провожу пальцами по выцветшим именам, охваченный бессмысленной злобой и завистью. Почему они мертвы, а я нет? Почему я не могу быть похоронена в этой земле, холодной и пустой? Справедливо, что мы можем выбирать, жить нам или нет. Если кто-то хочет умереть, это его решение. Не все хотят спастись.

Опустившись на морозную землю, я упираюсь в один из камней, наслаждаясь тишиной и покоем, которые тонут под моей кожей. Но что не молчит. Где-то шум. Это жесть, почти как приглушенный динамик. Я осматриваюсь, и мой взгляд останавливается на присевшей фигуре у дверей мавзолея, одетой в знакомую черную толстовку с капюшоном и рваные джинсы.

В наушниках Илая играет тяжелая рок-музыка, пока он шуршит в своем рюкзаке. Его вьющиеся каштановые волосы спутаны и выбиваются из-под потрепанной кепки, которую он носит. Вытащив жестянку из-под табака и заглянув внутрь, я не могу отвести взгляд, когда он находит маленький, острый как бритва перочинный нож. Он тратит время на методическую чистку и дезинфекцию, с ритуальным вниманием к деталям. Затем он медленно закатывает рукав, с сосредоточенным лицом, изучая свою руку.

Я не могу оторвать глаз.

У меня текут слюнки, когда он прижимает лезвие к своей коже и проводит им, вызывая немедленное облегчение. Его плечи опускаются, а лицо расслабляется, когда кровь течет. Зачарованно наблюдая, он смещается на дюйм вниз и повторяет процесс. Я как будто наблюдаю за художником. Который рисует красивую, кровавую сцену ужасающих масштабов.

Я в таком восторге от этого зрелища, что моя хватка на камне соскальзывает, и кусок падает на землю. Его голова взлетает вверх, и наши взгляды тут же встречаются. Страх и паника быстро переходят во что-то еще, что я не могу описать. Он смотрит прямо на меня, губы изогнулись в тайной улыбке. Как будто я какой-то вуайерист в его самый интимный момент, и он получает удовольствие от того, что у него есть аудитория.

К черту это. Он явно рад меня видеть.

Я присоединяюсь к нему на покрытых мхом ступенях. Никто из нас не говорит, нет неловкого воссоединения или настойчивых вопросов, как с другими. Оба наше внимание приковано к ножу, крепко зажатому в его руке. Кровь течет от его запястья к локтю малиновыми ручейками. Мои пальцы болят от желания вырвать его.

Но не остановить его.

Блядь, нет, я хочу это для себя.

Я хочу что-то почувствовать, вызвать это сладкое эйфорическое облегчение хотя бы на секунду. Как выздоравливающий алкоголик, я смотрю на него с острой потребностью. Присматриваюсь к призу и решаю, как получить часть его для собственного удовольствия. Как бы он ни был болен, я не заинтересована в том, чтобы мешать ему причинять себе вред. Я понимаю необходимость играть на этой тонкой грани между жизнью и смертью. Слишком глубоко, вот и все. Недостаточно глубоко, и вы хотите большего.

Это порочный, захватывающий круг, и мне это чертовски нравится.

Сияющие изумрудные шары с любопытством смотрят на меня, пока я провожу пальцем по его ладони, осмеливаясь двигаться выше. Обводя его запястье и синие вены на нем, я иду по следу до его плачущих ран. Растекая струйки крови под моей кожей, оставляя след из малиновых мазков. Теперь мы оба художники, вместе заключенные в тюрьму этим болезненным увлечением.

— Прости, — бормочу я, пытаясь вырваться.

Его рука останавливает меня, удерживая на месте, пока он качает головой. Эта темная улыбка кривовата и многозначительна. Черт, он хочет этого так же сильно, как и я. Насколько это закручено? Но это не имеет значения. Меня это не останавливает. Это чувство между нами, эти щупальца тьмы и чистой гребаной болезни сближают нас, это необратимо. Неуправляемый. Ничто не существует вне этого момента.

Илай предлагает мне нож. Мое сердце бьется быстрее, чем когда-либо. Я не могу оторвать взгляда от сверкающей стали, пока он чистит и дезинфицирует ее. Прежде чем я это осознаю, мои пальцы сжимают ручку. Моя рука все еще дрожит и жалко, но он не осуждает. Не мой Илай.

Подвернув рукав свитера, я увидела бесчисленные серебристые шрамы и скрюченные комки кожи. Его взгляд горит, как огонь, и я действительно наслаждаюсь этим. Наполненная этим странным чувством гордости, я хочу, чтобы он увидел мои работы. Чтобы оценить его для себя, один закройщик другому. Это похоже на обряд посвящения, это интимное разделение наших боевых шрамов, нанесенных заклятым врагом; собой.

Все в этом неправильно.

Нездоровость. Токсичность. Запутанность.

Но в то же время, так правильно, “ох, именно так.”

Зазубренный край касается моей чувствительной плоти. С моих губ срывается вздох при знакомом чувстве, за секунды до этого заманчивого шага. Затем я двигаю ножом, пытаясь пустить кровь, но моя дрожащая рука не дает мне крепко схватиться, чтобы надавить достаточно глубоко. Я фыркаю, проклиная гребаное лекарство, которым я накачана до небес. Еще несколько неудачных попыток, и слезы разочарования вот-вот прольются.

— Чертова рука, — рычу я.

Илай с трудом сглатывает, прикусывая нижнюю губу. Он осторожно высвобождает нож из моей дрожащей руки. Бросив на меня долгий, тяжелый взгляд, он молча задает вопрос, который, как я знаю, он не может произнести вслух. Мое согласие. Этот сложный, сломленный человек хочет помочь мне единственным известным ему способом.

Я киваю, не задумываясь, интуитивно доверяя ему всеми фибрами своего существа. Он поднимает брови, ища подтверждения, и вместо ответа я прижимаюсь к его губам. Просто прошептанный момент привязанности, дающий ему возможность заглянуть под поверхность израненной девушки, спрятанной за слоями сарказма и гнева, которая хочет, чтобы он порезал ее, когда “она, блядь, не может сделать это сама.”

— Пожалуйста, — хнычу я. — Сделай лучше, Илай. Пожалуйста.

Когда он проводит им по моему запястью, мне интересно, чувствует ли он это. Эта необъяснимая связь между нами, словно родственные души наконец-то воссоединились. Мы два одиноких волка, кружащих друг вокруг друга, оба заинтригованные и немного напуганные. Интересно, каково ему это чувство на вкус.

Мои глаза закрываются, когда приходит облегчение, горячее и острое от укуса боли. Я не могу сдержать стон удовлетворения, когда он повторяет это действие четыре раза. Методично, точно. Это отнимает его время и заботу.

Как только он закончит, другое ощущение берет верх. “Чёрт.” Это его язык, скользящий по коже моего запястья, когда он целует свою работу. Он лакает кровь, пальцы болезненно впиваются в мою руку. Отправьте меня в ад, мне все равно. Я чертовски влажнее, чем когда-либо. Мои бедра сжимаются от потока чистого возбуждения.

— Илай, — шепчу я, как молитву.

Зарываясь пальцами в его непослушные шоколадные кудри, я сильно дергаю его, пока его окровавленные губы не оказываются там, где я могу их забрать. Зубы сталкиваются с силой нашего поцелуя, он так же очарован, как и я. Он схватил меня за лицо, исследовал каждый дюйм моего рта своим медным языком и пометил свою территорию.

Желание прожигает меня, когда я карабкаюсь на колени к Илаю, обвивая ногами его тонкую талию. Сблизив наши тела, мне нужно чувствовать его повсюду. Теперь у меня был вкус, я не могу насытиться, я быстро падаю, и он здесь, чтобы поймать меня.

Наши бедра соприкасаются, когда его рука скользит под мой свитер, скользя по моему животу и ребрам. Его пальцы, несомненно, чувствуют и там гребни и приподнятую кожу. Он быстро забирается в мой лифчик, дразня мои твердые соски. Я трусь о него еще сильнее, давление его каменно-твердого члена сводит меня с ума.

— Еще, — выдыхаю я.

Илай смотрит на меня, его глаза искрятся озорством, и он кусает губу. Он самый живой из всех, кого я видела, самый бдительный. Он всегда прячется от мира, выключаясь из соображений самосохранения. Но сейчас Илай со мной.

Быстро расстегивая его джинсы, я тянусь к застрявшей внутри жесткой длине. Он готов для меня, горячий и пульсирующий. Илай дергает меня за рубашку, и я даю ему возможность, чтобы он мог снять мои джоггеры (Прим.: Джоггеры – предмет одежды в спортивном стиле, попавший в повседневный образ. Изначально – это беговые брюки для определенного стиля бега трусцой, который так и называют «джоггинг») и промокшие трусики. Затем его пальцы скользят по моей коже, кружат вокруг моих бедер, пока он не скользит в мои мокрые складки, дразня там комок нервов. Я судорожно вздыхаю. Он бросает мне еще одну нахальную улыбку, прежде чем нырнуть внутрь двумя пальцами, широко разводя меня.

— Да, черт возьми, — стону я.

Илай делает паузу, размышляя в течение дьявольской секунды, прежде чем отступить и потереть пальцами мою кровоточащую руку, обжигающая боль пронзает мою кожу. Со собравшейся кровью он возвращается к моей киске и засовывает их обратно внутрь, горячая кровь увлажняет мои складки, когда я кричу.

“Так чертовски неправильно, но в то же время так правильно.”

Он ускоряет темп, грубо трахая меня пальцами, и я начинаю работать его бархатным стволом. Я слышу его хриплое дыхание, наслаждаясь удовольствием, которое я ему доставляю. По мере того, как чувство нарастает, и я сжимаюсь сильнее, я понимаю, что это то, что мне нравится, после многих лет страданий от дерьмовых связей.

Развратный.

Кровавый.

Извращенный.

Но, в конце концов, чертовски “невероятный.”

Губы Илая пробегают по моей линии подбородка, спускаясь вниз по склону шеи, посасывая и оставляя синяки по пути. Я люблю это. Он владеет мной, и я не могу насытиться. Полностью опустившись к нему на колени, я раздвинула ноги. Идеально оседлав его, когда его кончик прижимается к моей покрасневшей киске.

Илай колебается, его рука обвивает мою шею, чтобы привлечь мое внимание. Сжимая мое горло, пока я не задыхаюсь, вопрос в его глазах ясен. Даже после всего этого он все еще хочет моего согласия. Он настоящий чертов джентльмен. Тот самый джентльмен, который только что разрезал мою кожу, и ему это понравилось.

— Пожалуйста, — смущенно прошу я.

Он, не теряя времени, вонзает свой член достаточно глубоко, чтобы я могла вскрикнуть. Я так полна, каждый нерв в огне, когда его лоб встречается с моим. Когда я нахожу равновесие и начинаю двигаться, эйфория только усиливается. Я жестко скачу на нем, обхватив руками его шею для поддержки. Он все еще сжимает мое горло, сжимая достаточно сильно, чтобы возбудить меня еще больше, когда дышать становится еще труднее.

Я гонюсь за кайфом, ненасытная и отчаянно нуждаюсь в большем количестве этого чувства. Наши тела соприкасаются друг с другом, когда мы оба стонем и задыхаемся. Как только я выкрикну свой первый релиз, Илай двигается, беря на себя доминирование и убирая меня со своих колен. Меня опускают на холодную землю ступеней мавзолея. Руки сжимают мои бедра, когда он нависает надо мной, взлохмаченные волосы скользят по его лицу и мешают мне видеть. Я смахиваю их.

“Как он смотрит на меня?” Это чертовски затягивает.

Как будто я тот самый кислород, которым он дышит.

Проскальзывая обратно внутрь, Илай зарывается лицом мне в шею, а я корчусь и кричу. Он трахает меня жестко и быстро, как будто от этого зависит его жизнь. На открытом воздухе становится только жарче. Есть что-то запретное в том, чтобы трахаться с мертвецами, похороненными на этом кладбище. Из обеих наших рук течет кровь, что свидетельствует о нашем общем увлечении искусством самоуничтожения.

Близнецовые пламена обречены на забвение.

Мы оба кончаем вскоре после этого. Волосы Илая щекочут мою щеку, когда он отдышался, в конце концов взглянув на меня этими проклятыми понимающими глазами. Как будто он слышит все мои мысли, несмотря на тишину между нами.

— Илай, — начинаю я.

Громкий голос прерывает нас, и мы вскидываем головы. Я хватаю свою одежду, и Илай делает то же самое, пытаясь прикрыться, когда голос приближается. Схватив его за руку, мы спрыгиваем вниз по ступенькам и как раз вовремя крадемся вдоль стены мавзолея. Пара охранников с кислыми лицами врываются на кладбище и срочно обыскивает все вокруг, сообщая по своим рациям.

— Здесь ничего. Ты уверен, что она пошла этой дорогой?

Радио хрипит. — Да, лейтенант. Используйте свои глаза.

— Пусто. Проверь еще раз свой проклятый компьютер.

В динамике слышен треск, какая-то потасовка, прежде чем раздается новый голос. — Это Август. Верните объект в зону действия или собирайте чемоданы.

Двое охранников быстро возобновляют поиски, ныряя за надгробия и проверяя деревья. Илай цепляется за мою руку, когда один из них подходит в опасной близости, топая тяжелыми черными ботинками по ступеням мавзолея. Раздается громкий стон, когда он открывает дверь, отдергивая древний камень, чтобы заглянуть внутрь. Мы пользуемся этой возможностью, чтобы выбежать из-за спины и сбежать обратно к забору.

Илай не отпускает мою руку, пока мы не вернемся в Окридж.

Потный, окровавленный и довольный.

18 Кейд

Hurricane by Halsey

Придя на свою обычную смену в понедельник, я с нетерпением сажусь за свой ноутбук. Я проверяю, чтобы убедиться, что надзиратель в своем кабинете, прежде чем открыть записи Бруклин. Помимо моральных соображений, я могу легко потерять свои привилегии за это. Но мне нужно знать, что произошло в том подвале. Бруклин превратилась в призрак, никто не видел ее все выходные, и я схожу с ума.

Я проверил Феникса и Илая после нашего самого первого взаимодействия, зная, что должен что-то сделать, чтобы помочь им. Не каждый, кто приходит сюда, является преступником, и не все они осуждены судом. Некоторые просто сумасшедшие и представляют особый интерес для психиатров.

Технически, Никсу угрожали тюремным заключением за торговлю наркотиками, если он не явится сюда и не исправит свой поступок. Диагноз биполярного расстройства избавил его от этой неприятности, как и от того факта, что в момент ареста он был неуравновешенным бардаком.

Илай самый невинный из всех нас. Не то, что он сделал, а то, что другие сделали с ним, привело его в Блэквуд после многих лет метаний между различными учреждениями, последним из которых был Клирвью.

— Кейд? У тебя есть этот список для поездки на рождественский базар?

Майк останавливается у моего стола, опираясь на локоть. Заместитель надзирателя немного властный, но достаточно порядочный. Проклятое зрелище более доступное, чем сама надзирательница, Элизабет Уайт. Она наблюдает за бизнесом и проводит большую часть своего времени на заседаниях правления, но она здесь настоящий авторитет. Психиатры - просто ее комнатные собачки.

— Конечно, я принесу это для вас сейчас. В начале декабря?

— Ага. Нам нужно начать готовиться. Лиз снова занимается моим делом о вознаграждении тех, кто ведет себя хорошо. — Он драматично закатывает глаза. — Вы идете? Я записал ваше имя, может понадобиться помощь.

Пожав плечами, я открываю длинный файл и просматриваю детали. Это небольшой список, очень немногие имеют безупречный послужной список и отсутствие дисциплинарных взысканий. Там имя Феникса, к моему большому облегчению.

— Почему бы и нет. Мои экзамены все равно должны быть сданы к тому времени, — решаю я.

Майк улыбается мне. — По крайней мере, вытащит тебя отсюда.

Я украдкой смотрю краем глаза, пока Майк возится со своим телефоном. Его голова частично повернута, так что у меня есть возможность просмотреть другие перечисленные имена. Это нормальная группа, никто не слишком сложный или опасный. Естественно, Хадсона и Илая нигде не видно.

— Вы узнали имена от мозгоправов? — небрежно спрашиваю я.

— Да, нам нужно было получить разрешение службы безопасности. Лиз их уже одобрила, едва взглянула, — хмурится он. — Проклятая женщина больше заинтересована в своих электронных письмах, чем в том, чтобы делать здесь что-то значимое.

Я напеваю в ответ, делая вид, что собираюсь печатать. Заманчивая мысль рождается у меня в голове, когда я слышу, что она уже прошла через надзирателя. С бешено колотящимся сердцем я набираю еще одно имя внизу, меняя автоматический статус с красного на зеленый, чтобы показать, что она не подвергается риску.

“Что возможно могло пойти не так?”

Бруклин будет с нами обоими, вдали от удушающей слежки в Блэквуде. Я чертовски в экстазе, просто думая об этом, жаждая любой возможности побыть с ней наедине. Даже если она не будет говорить с нами прямо сейчас, мы не все такие, как Хадсон. Я должен получить от нее второй шанс.

— Ну вот. — Я дарю ему профессиональную улыбку.

— Спасибо, Кейд. Ты хороший парень.

Майк собирает документы и уходит обратно в свой офис, оставляя меня заниматься расследованиями. Было достаточно легко попасть в записи Бруклина, привилегии работы и все такое. В том, чтобы не быть настоящим пациентом, есть свои преимущества, даже если я пожертвую своей свободой ради этой привилегии. Никто не может понять, почему я добровольно помогаю, но на это есть причина.

Мне нравится знать, во что я ввязываюсь.

Контроль — это сила в этом мире.

Рекордное фото Бруклина — жуткое зрелище. Вялые, немытые волосы и впалые щеки обрамляют ее мертвые глаза. Даже хуже, чем когда она вернулась из одиночки. Это датировано десятью месяцами назад, с момента ее первого поступления в Клирвью. Я прокручиваю страницу вниз, пытаясь собрать как можно больше информации, подавляя при этом чувство вины за вторжение в ее частную жизнь.

“Бруклин Уэст, 20 лет, женщина.

Представлена в острой фазе психоза — шизофрении и расстройства личности. Требуется немедленная оценка, дело передано Р. Циммерману для сортировки.”

Я читаю дальше, горя любопытством, просматривая краткие заметки психиатрической бригады, которая осматривала ее еще до того, как она добралась до Клирвью.

“После ареста на вокзале Сент-Панкрас пациент был задержан полицией после 48-часовой погони. Ее поместили под стражу в ожидании психиатрической экспертизы. Проявляется бредовыми мыслями, зрительными и слуховыми галлюцинациями, склонностью к насилию и нестабильной личностью.

Подробнее в прикрепленном отчете об инциденте.”

Курсор нависает над прикрепленным файлом, но когда я нажимаю, появляется окно с запросом кода безопасности. Похоже, она заблокирована из соображений конфиденциальности, и только надзиратель может дать разрешение на доступ. Я быстро закрываю экран и делаю прерывистый вдох, поглядывая на ее дверь. Вот почему я должен заниматься своими чертовыми делами.

Используя свои компьютерные навыки, я быстро стираю свое присутствие из системы и ловлю все скрытые записи. Это не первое мое родео, и что бы ни было в этом файле, ничего хорошего в этом нет. Пока я изо всех сил пытаюсь замести следы, слова полыхают в моей голове.

“Что именно она сделала?”

Несмотря на это, шансы, что это повлияет на то странное собственничество, которое я испытываю к ней, невелики. Я не могу этого объяснить, как я привязываюсь к людям. Как будто мое сердце требует их задолго до того, как мой мозг успевает наверстать упущенное. Неважно, кто они или что они сделали, как только я вложился, пути назад нет.

Резкий удар по настольному звонку заставляет меня подпрыгнуть на стуле с сердцем во рту. Я поднимаю взгляд и вижу, что Хадсон весело улыбается. — Эй братан. Есть для меня какой-нибудь пост?

— Это было действительно необходимо? — Я требую.

— Да, это было. Чертовски испуганный кот. Что тебе скрывать?

Я пожимаю плечами, радуясь, что уже почистил свой ноутбук. Залезая в свою сумку, спрятанную под столом, я вытаскиваю дорогой конверт кремового цвета и передвигаю его.

— Я собирался принести его тебе после работы.

— Не беспокойся, — бормочет Хадсон.

Я смотрю, как он разрывает письмо, просматривая изящный почерк моей матери. К большому смущению Хадсона, она пользуется персонализированными канцелярскими принадлежностями, украшенными всеми ее полномочиями. Наши родители довольно одержимы имиджем, но хрен, если они не любят его, как своего собственного. Как бы он ни настаивал на том, чтобы оттолкнуть нас всех.

— Что-то хорошее? — с надеждой спрашиваю я.

— То же самое дерьмо. Скучает по мне, хочет навестить.

Я заставляю себя сохранять разумный тон, сдерживая раздражение. — Она просила последние восемнадцать месяцев. Ты мог бы дать бедняжке передышку, Хад. Одно посещение не убьет. По крайней мере, она заслужила это.

Он рычит, комкает письмо и швыряет его в мусорное ведро, попадая точно в цель. — Я сказал ей, чтобы она забыла обо мне. Если я позволю ей увидеть меня сейчас, она никогда меня не отпустит.

Я недоверчиво смотрю на него, пораженный полным отсутствием человеческих эмоций. — Она твоя мать, ради всего святого.

— Нет. Она твоя, — возражает Хадсон с мрачным выражением лица. — Я просто мусор, который пришел и опозорил ее.

Его руки сжимаются в кулаки, когда он смотрит на меня, совершенно не подозревая о следе из сломанных тел, который он оставляет за собой. Ей все равно, что он сделал, она все еще любит его. Как и любой хороший родитель. Он просто слишком ослеплен прошлым, чтобы увидеть это, застряв в собственной голове.

— Она не стыдится тебя. Ни капли, — откусываю я. — Она заботится, и ты должен научиться это принимать. Продолжай, и однажды никто больше не будет тебя принимать.

Не успел я опомниться, как Хадсон схватил меня за рубашку и потащил вверх. Его лицо прямо перед моим, яростные глаза впереди и по центру.

— Я не просил тебя следовать за мной сюда, брат, — шипит он на меня. — Я тоже этого не хочу. Я совершил преступление, теперь я отбываю срок. Не говори со мной о принятии, когда ты здесь, о том, что ты тратишь свою чертову жизнь впустую, когда ты мог бы жить где-то там. Хватит того, что я испортил себе жизнь, ты должен и свою добавить к моей совести?

Я сильно толкаю Хадсона, заставляя его споткнуться и отпустить меня. Я отказываюсь доставлять ему удовольствие запугивать меня. — Я всего лишь пытаюсь помочь тебе. Нет никакого скрытого мотива. Знаешь, какая у меня была первая мысль, когда я услышал, что ты сделал?

Хадсон смотрит в сторону, стиснув зубы, и пожимает плечами.

— Я не беспокоился о другом парне. Я беспокоился о тебе. Что это значило для твоей жизни, твоего будущего. И что еще более важно? Какого черта я буду делать без моего младшего брата. Кто-то, кто пришел в мою жизнь, когда я уже был взрослым, но все же успел стать семьей. — Я делаю глубокий вдох, пытаясь справиться со своим гневом. — Тебе не мешало бы подумать об этом, когда ты бьешь людей или трахаешься и напиваешься до беспамятства. Есть люди, которые заботятся о тебе, даже если ты нет.

Он неохотно слушает, как я разглагольствую, не покончив со своей чушью. Когда я заканчиваю, он просто разворачивается и уходит. Как будто меня и не существует, и мои слова ничего не значат. Я отдал лучшие годы своей жизни, чтобы быть здесь. Поддержать его и убедиться, что он не один в этом мире. И что я получил за свою лояльность?

Ничего такого. Чертовски ничего.

Снова взглянув на свой экран, я вывожу фотографию на удостоверение личности, которую сделал для Бруклина. Она на самом деле улыбнулась, когда я заправил волосы ей за ухо, хотя бы на короткое мгновение. В ее широко распахнутых глазах мелькнуло нечто иное, чем боль, прежде чем снова закрыться, но я это увидел. Что-то там, погребенное под поверхностью. Я найду его снова, чего бы это ни стоило.

Хадсон не хочет моей помощи? Отлично.

Посмотрим, как ему понравится, когда я украду его девушку.

Тогда он узнает, каково это, когда тебя игнорируют.

19 Бруклин

Higher by Sleep Token

Утром в четверг я захожу в класс и избегаю десятков глаз, которые тут же устремляются на меня. Последние несколько дней все были заняты моими делами. Поскольку я постепенно вернулась в класс, кажется, что теперь я стала чем-то вроде знаменитости.

Все смотрят на меня с равной долей страха и восхищения. Я едва пережила свой первый день занятий английским языком, сидела одна сзади, пока другие шептались и сплетничали вокруг меня. Вчера я топталась в облаке ярости, отказываясь говорить с кем-либо, чтобы не взорваться эффектно. Кажется, даже ребята полны решимости залезть мне в голову.

В конце концов они сдадутся и оставят меня в покое. Я не могу позволить себе отвлекаться, не сейчас, когда Лазло держит меня в строгой изоляции. Убраться отсюда к черту до следующего месяца - это все, о чем я могу думать. Я перечислила все возможные методы в своем дневнике, испачканные чернилами страницы, наполненные ненавистью и сожалением.

Мои возможности в лучшем случае ограничены. Когда я побежала обратно к забору, чтобы продолжить расследование, надеясь, что это предоставит какую-то возможность, я обнаружила, что он был отремонтирован и электрифицирован. Сейчас никто не выходит прогуляться.

Войдя в переполненный класс, я прохожу мимо столов, заполненных заинтересованными зрителями. — Сумасшедшая сука, — кашляет кто-то, не жалея внимания на тонкости.

Я должна подавить желание улыбнуться. Вы получили это право. Если кто и заслуживает удара тупым обеденным ножом, так это Хадсон. Единственное о чем жалею, так это о том, что под рукой не оказалось ничего более острого.

Я прохожу мимо мудаков с высоко поднятой головой. Феникс и Илай сидят на нашем обычном месте и ждут меня. Я не могу оторвать глаз от спутанных локонов и краснеющих щек Илая, поскольку он избегает смотреть на меня. Память о том, как он трахал меня, не дает ему спать по ночам? То, как он смотрел на меня, когда нож скользнул по моей коже, было чистой чертовой магией.

Возвращая свое безучастное выражение лица на место, я сажусь в конце стола, игнорируя взгляд Феникса, когда проскальзываю рядом с ним. — Привет, ребята.

Феникс делает драматический двойной дубль. — Ну, посмотрите, кто решил присоединиться к нам.

Я остро чувствую его внимание, когда снимаю с головы одаренную шапочку, обнажая свои еще слегка влажные волосы. Его губы растягиваются в улыбке, и это сводит меня с ума.

— Ты выглядишь лучше, — делает он комплимент, бесстыдно проверяя меня. — Наконец-то решила снова пройтись среди нас, живых людей?

— Почему бы и нет.

Это еще больше заводит его, как я и собиралг. — Когда ты собираешься поговорить с нами? Давай, Брук. Прошло уже несколько дней, я так устал от этого глупого молчаливого лечения, которое у тебя происходит. Что бы ни случилось между тобой и Хадом, это не имеет ко мне никакого отношения.

Я не могу не растаять при виде его нижней губы, выдвинутой для драматического эффекта. Черт, я бы хотела прикусить эту губу.

— Послушай, мне все равно. Он твой друг, и мне этого достаточно, чтобы держаться подальше, — просто объясняю я. — Как только я смогу запросить пересадку, я уеду от всех вас к черту. Мне не нужно больше хлопот в жизни, чем у меня уже есть.

Я наслаждаюсь вспышкой боли в его глазах. Здесь хорошо чувствовать себя под контролем. Что бы ни случилось, я та, кто командует.

— Ты упрямая сука, — ноет Феникс.

— Смирись с этим и оставь меня в покое.

Мы замолкаем, когда входит учитель истории и тут же хлопает в ладоши, привлекая всеобщее внимание. Кроули высокий, худощавый и очень жуткий, но он достаточно порядочный. После двухнедельного отсутствия я в его дерьмовом списке. Пока остальные выполняют свои задания, он сваливает на мой стол кучу работы, требуя, чтобы я наверстала упущенное до промежуточных экзаменов на следующей неделе. На следующей чертовой неделе. Я не пытаюсь возразить, просто киваю и кинжально смотрю ему в спину, когда он поворачивается, чтобы уйти.

— Нужна помощь? — Феникс предлагает.

Я качаю головой еще до того, как он заканчивает. — Нет, я в порядке.

С разочарованным рычанием он проводит рукой по колючим синим волосам. — Знаешь что? Иди к чёрту. Делай, что хочешь, черт возьми, это твой выбор.

— Чертовски верно, так оно и есть.

Взгляд Феникса пронзает мою голову, но я даже не смотрю, как он набрасывается. — Продолжай в том же духе, и следующие три года ты останешься одна. Это все, что я говорю.

— С чего ты взял, что меня это беспокоит? — Я отвечаю.

— Ты действительно кусок работы, не так ли? — Он наклоняется ближе, намеренно пытаясь доставить мне неудобство. — Неудивительно, что у тебя нет чертовых друзей. Родилась одна, умрёшь одна, верно? Удачи с этим, сумасшедшая сука.

Кажется, он думает, что у меня есть сердце, чтобы болеть.

Его ждет гребаный сюрприз.

Я облизываю губы и изображаю насмешливую улыбку. — Я предпочла бы быть одна, чем дружить с такими, как ты. Ты хоть представляешь, кто такой Хадсон на самом деле? Что он сделал? Проверь себя, прежде чем нападать на меня, придурок.

Это этого не переживут.

— Хадсон — хороший парень… большую часть времени, — защищается Феникс.

Я смеюсь и хватаю какие-то бумаги, давая задание своим рукам, вместо того, чтобы бить его хорошенькое чертово лицо, пока он не истечет кровью. — Верно. И ты обвиняешь меня в том, что я полна чуши.

Очевидно, это звучит слишком близко к цели, когда он поворачивает голову и отмахивается от меня, втыкая наушники. Я скриплю зубами, мысленно напевая себе, что скоро уйду, чего бы это ни стоило. Я должна уйти от этих парней и их мелких чувств. Вид Хадсона у моей двери напомнил мне о цене, которую ты платишь за то, что подпускаешь людей к себе.

Никому не позволено войти в мое мертвое сердце. Я этого не переживу.

“Они этого не переживут.”

Я прохожу оставшуюся часть урока, игнорируя всех, рисуя маленькие петли на углах моего учебника. Список материалов, которые я должна прочитать, чтобы наверстать упущенное, длинный, но я бросаю его в сумку, даже не взглянув. Мне плевать на этот урок, на экзамен или на придурков, заправляющих этим цирком. Они могут поцеловать меня в зад, прежде чем я напишу чертово эссе.

— Что ты… — Феникс замолкает, глядя на мою книгу.

Я быстро переворачиваю страницы и заслоняю каракули от глаз. Он действительно испытывает свою удачу. Как только я собираюсь собраться и уйти, начинает звенеть громкая тревога. Он кричит в воздухе, и все начинают двигаться, хватая свои сумки.

Феникс ругается и начинает запихивать отдельные листы бумаги, но мое внимание приковано к Илаю. Он сгорбился, прижавшись лбом к столу и зажав уши руками. Отсюда я вижу, как его тело трясется под толстой толстовкой, которую он носит, как обычно.

— Да ладно, это просто пожарная тревога, — приказывает Феникс.

Я полностью игнорирую его, коротко споря сам с собой, прежде чем подойти к Илаю. “Я могу помочь ему, не заботясь, верно?” Проведя рукой по его позвоночнику, он мгновенно напрягается, выглядывая в сторону. Ужас танцует в его глазах, когда он смотрит, молча умоляя о помощи. Точно так же, как я сделала на том кладбище, где он без вопросов согласился.

Я протягиваю ему руку. — Давай вытащим тебя отсюда.

Илай на мгновение останавливается, совершенно отстраненный и контролируемый своим страхом. Я не отвожу взгляд, ожидая, пока он наберется хоть какого-то подобия силы. Когда его пальцы соприкасаются с моими, я слегка улыбаюсь ему.

— Поверь мне, — просто говорю я.

Я жду целую вечность его окончательного кивка.

Вместе мы выходим из класса и спускаемся по полированной лестнице, делая по две ступеньки за раз. Здесь будильник звенит еще громче, и Илай болезненно сжимает мою руку. Когда в воздухе шепчет первый намек на дым, мы движемся быстрее, практически бегом, чтобы спастись. Воздух сгущается, едкий запах гари усиливается.

— Просто пожар, да? — Я шиплю на Феникса.

— Откуда мне было знать, что это правда?

Внезапно рука Илая отрывается от моей, и я спотыкаюсь, врезаясь Фениксу в спину. Он поддерживает меня, прежде чем я падаю вниз по лестнице, и мы оба поворачиваемся назад. Илай присел, опустив голову и спрятавшись от глаз, руки обхватили его тело, когда дрожь усилилась.

— О боже… — вздыхает Феникс.

— Что такое?

— Это не просто пожар. Блядь, ладно.

Опустившись до его уровня, Феникс проводит пальцем под подбородком Илая, наклоняя голову ровно настолько, чтобы их взгляды могли встретиться. Их губы в нескольких дюймах друг от друга, лица близко. — У меня есть ты, И. Я не оставлю тебя, — обещает он.

Илай смотрит, не дыша, укоренившееся недоверие ясно.

— Ты не один, приятель, — добавляет Феникс. — Ну давай же.

Я стою как завороженная, наблюдая за обменом репликами, затаив дыхание. Мои глаза начинают слезиться от дыма, становящегося сильнее и ядовитее с каждой секундой. Илай наблюдает за Фениксом пустыми глазами, сжав губы, пока тот сражается со своими демонами. Как будто он не верит ни единому слову своего друга. Даже если мы никогда не оставим его, никто не оставит, когда поблизости бушует огонь.

Феникс повторяет те же заверения, но чуть более настойчиво. Он практически повторяет ее, умоляя Илая довериться ему. Душераздирающе смотреть на ужас, который держит Илая в заложниках. Как будто он застрял в собственном разуме и не может пошевелить ни одним мускулом, не говоря уже о том, чтобы говорить.

Внезапно мне приходит в голову идея, и я присаживаюсь рядом с Фениксом, убирая его с дороги. Илай не может слушать, когда на него действует тревога, этот ублюдок не слушает ни рифмы, ни разума. Я должна прорваться, и я знаю, как он любит это делать.

— Илай? Это Брук. Нам нужно двигаться, работай со мной здесь, — уговариваю я.

Засунув пальцы в рукав его толстовки, я удерживаю его взгляд, пока ищу выступы, которые, я знаю, я найду. Четыре горизонтальных пореза прямо там, где я видела, как он разрезал себя несколько дней назад. Они все еще сырые и едва зажили, так что достаточно легко вонзить ногти, чтобы содрать свежие струпья. Я царапаю его порезы, пока снова не чувствую, как на кончиках пальцев течет теплая кровь. Его глаза расширились от боли, зубы оторвали его израненную губу.

“Вот и все. Вернись ко мне, маленький Илай.

Я знаю, что тебе нужно.”

Проходит несколько секунд, пока он медленно падает на землю, цепляясь за утешение боли, как я и ожидала. Мы такие же чертовы люди. Когда он слегка дергает головой, я отступаю назад и позволяю Фениксу поднять его, продолжая спуск к заполненному дымом фойе.

Я не могу не смотреть на свои покрасневшие кончики пальцев, следуя за парнями, завороженная видом крови Илая на моей коже. Теперь мы квиты, оба требуем друг друга в багровом цвете.

Мы добираемся до входа в здание гуманитарного факультета, где студенты высыпают из дверей, спасаясь от густого, гнетущего воздуха. Я прикрываю рот рукавом, прежде чем приступ кашля может взять верх, пригибаюсь и следую за толпой. Дым вырывается из одного из классов, и я могу разглядеть пылающие языки пламени, которые атакуют ряды учебников и бумаг. Илай и Феникс теряются в толпе, а мои ноги замирают, прикованные к месту великолепным зрелищем смертоносного огня.

Мой разум быстро поглощает злой, пронзительный голос.

“Входи. Откажись от всего и предложи себя огню.

Это твой лучший шанс. Сделай это. Сдайся.”

Это было бы так просто. Я стою посреди хаоса, нет ни охранников, ни учителей, чтобы остановить меня. Камеры, затененные дымом, и проблеск свободы прямо перед тобой. Я ставлю одну ногу перед другой.

Каждый шаг приближает меня к обжигающему жару, который я ощущаю на своем лице. Мои руки сжимаются в кулаки, ногти глубоко впиваются в ладони. Голос усиливается, заглушая все остальные звуки. Я практически чувствую его на языке, кусочек надежды в виде неизбежной смерти.

Нет больше дыхания.

Больше никаких страданий.

Нет больше жизни.

Впервые с той роковой ночи почти год назад, когда я завершила свой спиральный спуск в ад, я снова смогла быть свободной.

Как только я собираюсь протянуть руку и схватиться за ручку двери, руки обвивают мою талию. Большие покрытые шрамами руки крепко держат меня, пока меня тащат назад, все дальше и дальше от моего спасения. Я кричу «кровавое убийство», умоляя своего похитителя освободить меня, но это бесполезно.

Я знаю эти руки.

Я помню драки, в которых были шрамы на костяшках пальцев.

— Что, черт возьми, ты делаешь? Комната в гребаном огне.

Слова Хадсона отбрасывают меня обратно в кроличью нору, в грязное прошлое. Воспоминания о том, как он сорвал с меня одеяло и выхватил таблетки из моих рук, крича и выкрикивая злобные слова. Или когда он ворвался в туалет в школе, не обращая внимания на других девочек, которые визжали при его входе. Он чуть не вышиб дверь стойла, чтобы добраться до меня, выхватив ножницы из моего окровавленного запястья.

— Отпусти меня! — Я кричу.

Всегда прикасается ко мне, когда не нужно. Сует свой высокомерный нос в мои дела, как будто у него есть право вмешиваться после того, что он сделал пять лет назад.

— Здесь огонь! Ты тупая сука. Мы уходим.

Хадсон вытаскивает меня наружу. Мы спотыкаемся на свежем полуденном воздухе и падаем на землю в приступе кашля. Другие пациенты сбиваются в кучу, хватая ртом воздух. Хадсон отпускает меня, и я тут же отхожу, словно он обжег меня, а не огонь. Я трясусь, как лист, адреналин и гнев смешались в ядовитое химическое вещество в моей крови.

— Как ты смеешь прикасаться ко мне, — осуждающе кричу я.

Эти ярко-голубые глаза смотрят на меня с той же едва сдерживаемой яростью, которая отравляла каждое наше совместное мгновение. — Ты была в нескольких секундах от того, чтобы войти в этот чертов класс, не пытайся отрицать это. Ты всегда была не в духе. Я только что спас твою чертову жизнь.

— С чего ты взял, что я хочу спастись?!

Он просто смотрит на меня как на сумасшедшую, полную осуждения и чего-то похожего на жалость. Ненависть тяжелеет у меня внутри, когда я встаю и во второй раз сильно бью его по лицу.

— Если ты не оставишь меня в покое, я заявлю на тебя и отправлю в карцер, — угрожаю я. — Тебе это понравится? Уверяю тебя, там не очень весело.

Хадсон трет щеку, хмурясь в замешательстве. — Ты шутишь, да? Ты настолько упрямая? Сдавайся, дрозд. Я закончил сражаться с тобой.

— Я не дура, ты, тупица. Просто зла, а ты, кажется, забыл, почему мы больше не вместе. — Я смотрю на него кинжалами, жалея, что нож снова не вонзится ему в живот. — Ты не можешь просто прийти сюда после всех этих лет и начать вести себя так, как будто тебе не насрать. Нет. Слишком поздно для этого.

Я отворачиваюсь, прежде чем он успевает ответить, проталкиваясь мимо задыхающихся пациентов и охранников, выкрикивающих инструкции. Феникс пытается схватить меня, когда я прохожу мимо него, но я быстро убегаю, не в силах больше терпеть ни одного из них ни секунды. Я чувствую, как Хадсон смотрит на меня через весь двор.

Конечно, у него не хватило духу пойти за мной. Если бы он так заботился раньше, мы бы не оказались в таком положении.

20 Феникс

Toxic Lovers by Mass of Man & Masetti

Я туго обматываю скотчем запястья Скотта, не оставляя ему возможности пошевелиться, пока прикрепляю их к каркасу кровати. Подергивая мою работу, чтобы проверить, он не шелохнется. Он крепко связан и не может сдвинуться ни на дюйм без моего разрешения.

Я смотрю в его светло-карие глаза, его ресницы обрамляют невинность и предвкушение. Скотт слишком кроткий и хрупкий, чтобы справиться с этим, но мне все равно. Я не из тех, кто часто упражняет свою совесть.

«Н-Никс? Это немного тесно, — скулит Скотт, кусая нижнюю губу.

Я смотрю на него пустым взглядом. — Разве похоже, что меня это волнует?

Держу пари, Бруклин не стала бы жаловаться, если бы она была привязана к моей кровати. Черт, я бы поставил свою жизнь на то, что ей это понравится. Но сама узколобая, упрямая сука по-прежнему избегает нас, и мне, блядь, надоело, что меня игнорируют.

Скотт вздыхает, хлопая густыми ресницами. — Я пришел повеселиться, а ты ведешь себя придурком. Полегче, ладно?

Отдергивая руку, я сильно ударяю его по лицу. Я наслаждаюсь слезами, выступающими в его глазах, и великолепной красной отметиной, которая появляется. Не жалей его, его член сейчас крепче стали. Я вижу, как он выпирает из-под его спортивных штанов.

— Заткнись, чувак. Ты пришел, потому что тебе скучно. У нас комендантский час из-за пожара, так что веди себя иначе, я не трону ни тебя, ни твой член пальцем сегодня вечером. Понял?

Он послушно кивает. Маленькому уродцу нравится, когда его избивают, и я более чем счастлив наказывать его. Я причиняю ему боль, потому что он реагирует, и это так мило. По крайней мере, я могу получить это от кого-то, даже если это не тот человек, которого я действительно хочу.

— Не говори больше ни слова, — предупреждаю я.

Скотт лишь продолжает улыбаться и кивает, резко вдыхая. Я высвобождаю свой член и сжимаю его в руке, наблюдая, как его глаза скользят вниз. Он облизывает губы, пока я тру себя, наслаждаясь ощущением его глаз на моей коже, но он не в силах пошевелиться. Я связал его, и ему некуда идти. Вот чем хороша металлическая кровать.

— Пожалуйста, Никс… Пожалуйста…

— Что я сказал? Держи свой чертов рот на замке.

Чтобы еще больше проиллюстрировать свою точку зрения, я заставляю его замолчать, засовывая свой член глубоко ему в горло. Он давится и стонет, слезы текут по его лицу, когда я душу его своим твердым членом. Я могу сказать, что, несмотря на мою грубость, он на самом деле наслаждается этим. Это больная правда.

Люди любят плакать жертвой и разыгрывать невинную карту. Когда на самом деле мы все одинаково облажались по-своему. Только разница в том, что одни носят его на рукаве, а другие живут ложью. Отказ себе в удовольствии брать именно то, что они хотят, и тогда, когда они этого хотят.

Когда мой член касается задней части его горла, я стону от ударных волн удовольствия. Даже если это кажется неправильным, как будто я каким-то образом предаю свои чувства, трахаясь с ним.

— Блядь, да… — бормочу я.

Скотт для меня ничего не значит, как и остальные. Он средство для достижения цели. Я возьму все, что смогу, чтобы сбежать из этого мира. Раньше это были наркотики, но в трезвости мне приходится полагаться на секс.

Черт возьми, несколько ночей… Я бы убил за них.

Еще один раз.

Ослабив его путы достаточно, чтобы грубо перевернуть его, я провожу пальцем по кольцу мышц, готовых и ожидающих меня. Все это время эти чертовы серые глаза застряли у меня в голове. Она не оставит меня в покое.

Меня тошнит от того, что я хочу пройти к ней в комнату и бросить прошлое прямо в ее хорошенькое личико? Отшлепать ее до крови и сказать ей, что она гребаная грязная грешница? Это вызвало бы реакцию. Я просто хочу, чтобы она признала мое существование. Я отчаянно нуждаюсь в исправлении, и ничто другое не помогает. Она заманила меня своими грустными улыбками и жаждой крови, прежде чем оттолкнуть меня, как будто ничего не произошло в этом классе в ее первый день.

Я выбрасываю людей, когда с ними покончено, а не наоборот.

Скотт хрюкает, когда я грубо трахаю его сзади, мои ногти скользят по его спине, оставляя гневные красные следы. Мне приходится закрыть глаза, чтобы заблокировать его, вместо этого притворяясь, что Бруклин извивается подо мной, стонет и потеет, когда я даю ей что-то, что она не сможет игнорировать. Этого достаточно, чтобы заставить кончить меня, и я проливаю свой груз.

Когда я закончил, отталкивая Скотта в сторону, я оставляю его задыхающимся и напрягающимся от ленты. Схватив ножницы со стола, я быстро разрезал ограничители, освобождая его измученное тело. Конечно, избегая его испытующих глаз, потому что я не испытываю чувств. Ничего личного.

— Хочешь, я вернусь завтра? — с надеждой спрашивает он.

Я падаю в кресло и беру пиво из тайника, спрятанного в поддельном дне, даже не удосужившись предложить ему пиво. — Неа. Одного раза достаточно, я найду кого-нибудь другого.

Он тяжело сглатывает и встает, натягивая пот, готовясь к побегу. — Ну хорошо. Ты знаешь, где меня найти, если передумаешь.

Бросив последний долгий взгляд, он ушел. Проскальзывает обратно в затемненный коридор, быстро бежит, чтобы не попасться патрулям. Я не пытаюсь повернуться или сказать еще слово, мои мысли поглощены другим. Я чувствую себя виноватым, что еще больше меня бесит. Почему я должен сожалеть? Это ее чертова вина. Я не сделал ничего плохого, но я все еще получаю молчание. Мы все были загнаны в непослушный угол вместе.

Мне нужны ответы.

Быстро приняв душ, прежде чем переодеться, я чувствую себя в ловушке собственной кожи. Даже перепихон со Скоттом меня не успокоил. Во всяком случае, я чувствую себя более взволнованным, чем раньше. Я выскальзываю в коридор, ожидая, пока патрульный охранник повернется спиной и пойдет в другом направлении.

Мы заперты на ночь, но это меня не останавливает; Я могу легко сливаться с тенями и двигаться, не видя. Становлюсь единым целым с тьмой, которая охотно приветствует меня дома.

Проходя мимо, я смотрю на комнату Бруклин, свет льется из-под двери. Искушение войти достигает предела, но я воздерживаюсь, заставляя себя вместо этого подойти к двери Хадсона. Ребята внутри, играют в карты и смотрят футбол по большому телевизору. Полагаю, богатые приемные родители окупаются. Он в два раза больше моего.

— Привет, — приветствую я.

Они поворачивают головы, когда я хватаю пакетик чипсов с его стола и плюхаюсь на кровать рядом с Илаем. Кейд и Хадсон возобновляют игру в покер, а Илай шаркает руками, освобождая место на матрасе для меня. Его голова вернулась в другую книгу, даже тише, чем обычно после утренней драмы.

— Думал, у тебя была компания? — спрашивает Кейд.

— Заскучал. Думал, вместо этого я приду и достану вас.

Хадсон бросает карты, самодовольно улыбаясь брату. — Флеш-рояль, ублюдок. Ты проиграл. Опять.

Кейд хмурится. — Ты мошенник.

— Нет, просто лучше тебя. Ты слишком много думаешь, вот в чем проблема, — хихикает Хадсон. — Разве вы, математики, не должны быть умным дерьмом?

— Не начинай со мной снова. Я не в настроении.

— Не моя вина, что ты гребаный неудачник.

Кейд встает с сердитым фырканьем и направляется к заполненной полке рядом с кроватью, перетасовывая пару учебников и хватая одну из спрятанных за ней банок газировки. Нам пришлось пополнить запасы после большой зачистки прошлой ночью. Время от времени власти напрягаются и пытаются применить к нам свою власть. Как будто мы еще не все умеем что-то скрывать. Вы учитесь быстро жить в этом месте.

Хадсон снова тасует карты. — Хочешь войти?

Я рассматриваю его на мгновение. — Каковы ставки?

— Ну, Кейд неделю пишет мои сочинения. Что ты можешь предложить?

Я пожимаю плечами. — Я знаю, чего хочу, но тебе это не понравится.

— Попробуй, — возражает он.

— Я хочу знать, что произошло между тобой и Бруклин.

Хадсон на мгновение закусывает губу, сосредоточившись на картах в руках. Я могу сказать, что попал в больное место, но мне все равно. Мне нужно знать, что произошло, это сводило меня с ума уже несколько недель, и я не могу ждать ни секунды дольше.

— Неа. Не моя история, чтобы рассказывать, — наконец отвечает он.

— Дружище, вроде так. Ты тот, на кого она напала.

— Если бы она знала, что я сказал тебе, мы бы никогда ее больше не увидели.

Я рассмеялся. — Мы все равно ее не видим, благодаря тебе.

— Серьезно, Никс, не торопись. Выбери что-нибудь другое.

Вздохнув, я принимаю свою стопку карт. — Ладно, начинай.

Хадсон предлагает Кейду руку помощи, но он отказывается. Мы только вдвоем стоим лицом к лицу, и я полон решимости уйти, по крайней мере, имея какое-то представление о том, с чем мы имеем дело.

— Я хочу знать, почему ты называешь ее дроздом, — говорю я.

Он выглядит удивленным, но это быстро превращается в раздражение. — Кровавый ад. Ты ведь не оставишь это?

— Неа. Пора признаться.

Я могу сказать, что остальные тоже заинтересованы, их головы оживляются, когда мы начинаем играть. Даже Илай, заглядывающий из своей книги, когда думает, что никто не смотрит. У меня довольно приличный хэнд (Прим.: Хэнд — Первоначально была основана на широте человеческой рук), и, несмотря на уверенность Хадсона, его лицо слишком многое раскрывает. Он всегда разгорячен, полон эмоций и гнева. Там, где я хладнокровен и бесчувственнен, он весь в огне и сере. Я могу использовать это против него.

— Отлично. Но если я выиграю, ты должен убедить Бруклин поговорить со мной. Наедине.

Я фыркаю на его требование. — Ты действительно думаешь, что она пойдет на это?

— Я не просил говорить ей правду. Доставь ее сюда любыми средствами.

Похоже, Хадсон готов играть грязно. У меня нет никаких сомнений по этому поводу. Мы играем в полной тишине, оба подстегиваемые перспективой получить соответствующие призы. Когда я в конце концов выигрываю, он с разочарованным вздохом бросает карты.

— Ты проиграл, — самодовольно хвастаюсь я.

— Ну и к черту. У нас есть что-нибудь выпить?

Кейд поднимает расшатанную половицу и передает пиво, ставя деревяшку на место над нашим секретным тайником. — Нам нужно расплатиться с Рио, прежде чем он выломает эту дверь и убьет нас всех. Ты же знаешь, как он относится к просроченным платежам.

Делая длинную затяжку, Хадсон кивает. — Я займусь этим завтра.

Мы все усаживаемся, и он вертит напитки в руках, тщательно подбирая слова. — Ребята, вы знаете, что родители Кейда усыновили меня пять лет назад, когда мне было шестнадцать. Чего вы, возможно, не знаете, так это того, что до этого я жил в приемной семье. Меняя их годами с места на место, я вошел в систему в двенадцать лет. В конце концов я оказался в месте под названием «Святая Анна», адской дыре, управляемой католиками. В этом месте не было ничего святого.

Он осушает пиво несколькими отчаянными глотками.

— Я пробыл там всего несколько месяцев, прежде чем меня усыновили. Это была удача по сравнению с другими, которые были просто поглощены системой и забыты. Мы все ходили в одну и ту же школу в нескольких милях отсюда. В первый день спортсмены схватили меня, и я оказался в кабинете медсестры с синяком под глазом.

Хадсон смеется, как будто это воспоминание какое-то смешное.

— Я был там не один. Она растянулась на стульях, салфетки заткнули ее окровавленный нос и щеголяла большая толстая губа. Когда я сел с пакетом со льдом, она посмотрела мне в глаза и сказала “я надеюсь, что другой парень выглядит хуже, чем ты.”

Кейд фыркает, весело качая головой. Я бросаю взгляд на Илая, его украдкой глаза прячутся за страницами, пока он ловит каждое сказанное слово. Мы все слишком глубоко запутались с этой девушкой для нашего же блага.

Хадсон скрещивает руки, напрягаясь от воспоминаний. — Я видел ее дома, но до этого мы никогда не разговаривали. После этого я не выпускал ее из виду. Мы были неразлучны. Бруклин была чертовски настойчива. Хрупкая, невинная… но чертовски вспыльчивая, когда ей нужно было быть. Если она когда-либо видела, как над ребенком издеваются или кто-то из приемных опекунов избивает кого-то, она была первой, кто бросался в драку. Даже если это доставляло ей неприятности. Черт, она получила удовольствие от этого.

Голос Хадсона высыхает, и он избегает всех наших взглядов. — Правда в том, что я… восхищался ею. Я прокрадывался в ее комнату ночью всякий раз, когда слышал ее крик, и заползал на крошечную двухъярусную кровать, чтобы прижать ее к себе. Боже, она была такой соблазнительной и чертовски красивой. — Он улыбается про себя при воспоминании. — Она просто раздвигала для меня ноги, и казалось, что все остальное, кроме нас двоих, не имело значения. Я не мог насытиться. Но даже тогда ее преследовали. Другие сказали, что она была одной из первых детей Святой Анны, живя там с тех пор, как ей исполнилось десять лет. Никто не знал почему, она отказалась говорить об этом.

Я барабаню пальцами по своей ноге, раздражаясь еще больше. Почему меня так беспокоит ее дерьмовое детство? Или это идея о том, что Хадсон воспользовался травмированной девушкой, которая так явно отчаянно нуждалась в любви? Это ставит мои зубы на край. Я пытаюсь отогнать чувства в сторону, но сердитое лицо Бруклин отказывается покидать мои мысли.

— А прозвище? — Я тыкаю.

Хадсон раздраженно проводит рукой по волосам. — Однажды я пришел домой из школы и обнаружил, что миссис Дейн, главный воспитатель, избивает ее до полусмерти. Она свернулась калачиком на кухонном полу, вся в крови и синяках. Позже я узнал, что они поймали ее на краже еды и убегании с ней. Когда я спросил ее об этом той ночью, она заставила меня поклясться, что я могу хранить секреты. Ответ был в ящике у ее кровати. Внутри я нашел крошечного раненого дрозда. Спрятанный в спичечном коробке, который она украла у мистера Дейна, дрозд ел крошки, которые она украла и за которые заплатила.

Если возможно, в комнате становится еще тише. Илай полностью бросает свою книгу и уделяет Хадсону все свое внимание, в то время как Кейд нервно играет с рукавами его рубашки. У меня такое чувство, что грядет что-то ужасное, потому что я чертовски хорошо знаю Хадсона. Человек, которого он описывает, не настоящий.

Содрогаясь, он снова поднимает стопку карт, чтобы чем-нибудь занять руки. — Его крылья были сломаны, и она использовала спички, чтобы починить их. Я сказал ей, что она зря тратит время, что это просто глупая птица… но она не слушала. Она отказалась отказаться от маленького существа. Эта девушка стала причиной моего существования за несколько месяцев, и она игнорировала меня только для того, чтобы посмотреть на эту чертову птицу. Это стало навязчивой идеей, она цеплялась за эту вещь, как будто она была центром всей ее проклятой вселенной, единственным источником ее надежды. Все ее внимание было украдено этим. Я был чертовски зол.

— Что ты сделал? — шепчет Кейд.

— Как вы думаете, что я сделал? Я взял этот спичечный коробок и убил то, что забрало ее у меня. Сказал ей, что надежда — бессмысленная эмоция, и сломал ему шею прямо перед ней, а тушу отбросил в сторону. — Он горько фыркает, выявляя настоящего Хадсона. — Она была моей чертовой девчонкой, и никому не было позволено украсть ее у меня. Даже не глупая птица. После этого… Я каждый день называл ее дроздом. Просто чтобы напомнить ей о том, кому именно она принадлежала, и что ничто другое не имело для нее значения. Только я.

Мы все безмолвно смотрим на него. Двое других выглядят столь же напуганными, так что я предполагаю, что теперь мы все на одной волне. Я развратный ублюдок, двух вариантов нет. Но это был совершенно новый уровень. Что вы можете сказать о чем-то подобном?

Кейд, как всегда, преуспевает. — Что ж, она определенно заслужила право ударить тебя ножом.

21 Бруклин

Everybody Gets High by MISSIO

— Совершенно случайно, верно? Я не могла поверить, когда он спросил меня, хотя я определенно уже все испортила. Один взгляд и я побежала в другую сторону. Я имею в виду, это просто свидание. Не ахти какое дело. Но в этом месте? — Тиган болтает без остановки.

Я верчу ручку в руках, притворяясь, что слушаю, но погружена в себя.

— Ночь кино же! Там будет куча народу, практически весь квартал. Он действительно ожидает, что это будет романтично? Я не могу даже сидеть в кресле без приступа паники. В этой комнате нет организационной системы, как бы рано вы ни пришли. Это все мешки с фасолью и дерьмо. Я не знаю, может быть, я должна отменить. Эй, ты меня слушаешь?

Острый локоть под ребра будит меня.

— Извини, тяжёлая ночь. Я слушаю, обещаю.

Она выглядит неубедительно. — Что происходит с тобой?

— Ничего такого. Просто плохо спала. Весь этот пожар и изоляция были слишком. Ты тоже слышала все эти крики прошлой ночью? — Я спрашиваю.

“Или это было только в моей голове?”

Тиган фыркает, поправляя блокнот так, чтобы он располагался под прямым углом к библиотечному столу.— Расскажи мне об этом, мы слышали это даже с первого этажа. Видимо разобрались кто поджег и потащили в карцер, отсюда крик и драматургия. Я слышала, что это был Оуэн, пироман с верхнего этажа. Его и раньше ловили за игрой со спичками и сжиганием людей, это его конек. — Она небрежно пожимает плечами.

Я вздрагиваю, борясь с волной болезни. От одного упоминания об одиночке у меня на ладонях выступил пот, настолько сильный, что я даже не могу начать распаковывать новую информацию о сумасшедшем пироманьяке, нападающем на людей. Просто еще один день в раю, верно?

— Как это вообще возможно?

Тиган усмехается. — Не спрашивай меня. Люди находят способ делать дерьмо, особенно в этом месте. Лишите кого-то свободы, и он просто найдет новые способы делать то, что хочет. Каждый более креативен, чем предыдущий.

Она делает паузу, хмурясь. — Я помню, как впервые приехала сюда, более шести месяцев назад. Там была эта девушка, Тиффани. Настоящая чокнутая, она приняла столько кислоты за эти годы, что ее рот был похож на зияющую дыру. Никаких гребаных зубов. Как бы то ни было, она сдалась, как остальные наркоманы, когда входят в эти двери. Оказывается, реальность была для нее чересчур, к концу месяца ее нашли мертвой.

— Как она это сделала? — небрежно спрашиваю я.

“Не то чтобы я ищу идеи или что-то в этом роде.”

— Умерла в бассейне спортзала. Заполучила какого-то чудака, все считают, что здесь можно купить почти все, если знаешь нужных людей и достаточно хорошо платишь. Тиффани пошла купаться и утопила свою набитую камнями задницу.

Тиган делает глоток из своей бутылки с водой, как будто мы не обсуждаем жестокую смерть сокамерницы. Здесь все такие десенсибилизированные, больше не шокированные суровой реальностью жизни и смерти. Вот что эта болезнь делает с вами. Он проникает в вашу голову, делает эту черту такой маленькой, что вы больше не боитесь ее пересечь.

Освистывание и крики прерывают наш разговор, поскольку мы оба, кажется, вырываемся из него. Шум исходит из дальнего конца комнаты, где Рио и его приятели машут рукой, привлекая мое внимание, растирая воздух в жалкой демонстрации, которую, я полагаю, они считают привлекательной. Девушки серьезно находят это привлекательным?

— Игнорируй их, эти тупицы все равно не пройдут промежуточные экзамены. Хотя не факт, что я стану лучше. Я так облажалась, — бормочет Тиган.

Она начинает беспокойно чесать руки, где я вижу, что кожа уже испещрена лопнувшими сосудами. От нее практически исходит нервозность, и, к собственному удивлению, мне хочется ее обнять. Она подошла к моей двери раньше и потащила меня сюда учиться, отказываясь принимать ответ «нет». Под беспокойством и страхом скрывается маленький комочек дерзости.

— Ты справишься, — предлагаю я.

— Да правильно. С тех пор, как я перешла в бизнес, я совершенно потерялась. Профессора просто бегают по контенту, как будто это легко, а я сижу и пытаюсь сосчитать, сколько там черепиц, просто чтобы успокоиться. Я скучаю по науке.

— Тогда, переводись обратно. Что тебя останавливает? — Я указываю на очевидное.

— Мои родители. Это они заплатили за то, чтобы я была здесь. Они заставили меня заняться бизнесом, и я чувствовала, что не могу отказаться. Деньги и все такое… это связано с обязательствами, понимаешь? Обязанности и прочее. Так что да, я застряла.

Мгновение я смотрю на Тиган, замечаю блестящие крашеные рыжие волосы и различные пирсинги на лице. Она, наверное, самый мягкий и дружелюбный гот, которого я когда-либо встречала. Полная мягкотелка в душе, под тревожно-конфетной оболочкой. Я хочу бросить деньги ее родителей обратно им в лицо от ее имени. Никто не должен жить для кого-то другого.

— Если ты хочешь заниматься наукой, то, черт возьми, занимайся ею. К черту родителей и их деньги. Что за жестокие мудаки вообще посылают тебя в такое место?

— Это было бы здесь или в психиатрическом отделении в Бирмингеме. Очевидно, вы не считаетесь стабильным, если вламываетесь в дом соседа, чтобы переставить его мебель в 3 часа ночи.

Я давлюсь водой, опускаю бутылку, а она смотрит на меня, сдерживая улыбку. — Вау, подожди. Ты вломилась в их дом?

— Эм, вроде как да. Я не могла заснуть после того, как заглянула внутрь на летнее барбекю за неделю до этого. Если бы я не исправила ситуацию, думаю, я бы взорвалась от беспокойства. Сумасшедшая, верно? Ты можешь так сказать, я знаю, кто я.

Убедившись, что она встречается со мной взглядом, я уверенно отвечаю: — Нет. Ни капельки. Просто немного причудливая и все. Не волнуйся, все лучшие люди такие. Быть нормальным переоценено, Ти.

Она улыбается мне искренней улыбкой, от которой я улыбаюсь в ответ. Черт возьми, эта девчонка с каждой секундой все больше прорывается сквозь мою защиту. Когда мне вдруг стало не по себе? Когда увидела, как другие девушки издевались над ней во время приступа паники, я поняла, что ее стоит защищать.

— В любом случае, экзамены. Тебе не дали бесплатный пропуск? — догадывается она, быстро меняя тему, когда мы оба отворачиваемся, не привыкшие к чувству дружбы.

— Неа. Не то чтобы это имело значение, — отвечаю я, не подумав.

— Почему ты такая расслабленная? Они не за горами.

Я ищу оправдание, проклиная свою глупость. Не могу точно сказать, что планирую убить себя нахрен любыми возможными способами, и какие-то бессмысленные экзамены для меня ничего не значат.

— Я догоняю, так что немного сложно, — легко вру я.

— Ну, у тебя есть мозги. Ты справишься. Но я? Нет, я здесь всего лишь воздух. — Она указывает на свою голову, закатывая глаза. — У меня почти столько же надежды, сколько у того придурка с его идиотскими приятелями.

Мы оба поворачиваемся, чтобы посмотреть на Рио, рассказывающего грязные шутки как можно громче, пока его друзья смеются и насмехаются. Мой желудок переворачивается, когда я слушаю, как он говорит о своих связях, с нулевым гребаным уважением или чувствительностью. Чистокровный титулованный мудак.

— Я не понимаю. Почему он так популярен?

Тиган придвигается ближе, чтобы шептать, чтобы ее не услышали, и украдкой бегает глазами. — Помнишь, я сказала, что Тиффани достает здесь снаряжение? Ну, если тебе нужна контрабанда, он твой парень. Все, что ты хочешь. Он тут дерьмом занимается.

Я вдруг весь в ушах. — Как он проходит через охрану?

Она с отвращением морщит нос, как будто один только разговор о Рио и его незаконных действиях оскорбляет ее. — Чёрт меня подери. Одно я знаю точно. Деньги всё решают. Я слышала, что его родители - инвесторы, неприлично богатые. У них есть величественные дома и титулы или что-то в этом роде. Ясно, что им плевать на то, что их сын-правонарушитель делает со своими сбережениями, пока он молчит об этом и не портит их репутацию».

Я рассеянно киваю, откладывая информацию. Бинго, у меня есть источник. Похоже, мне придется отложить в сторону свою мораль и подойти к ослам. Это чертовски унизительно, но я в отчаянии. Не похоже, что я буду здесь долго, чтобы сожалеть об этом.

— Итак, вечер кино. Что ты думаешь? Мне пойти с Тоддом?

— Да, почему бы и нет. Он кажется милым. Действуй. — Я подмигиваю ей.

— О, чёрт. Ты права, я собираюсь это сделать. Что самое худшее, что может случиться? С кем в блоке ты идешь? Эмо парень?

— Как я уже сказала, это было разово, — быстро защищаюсь я.

В мою сторону снова свистят волки, привлекая внимание остальной части библиотеки. Безжизненные глаза падают на нас, и я смотрю на них, надеясь отпугнуть их. Ходят шепоты и сплетни, к моему большому раздражению. Я сломаю им проклятые ноги, если придется.

— Просто игнорируй их. В конце концов им надоест, — бормочет Тиган.

После долгой и мучительной учебной сессии мы собираемся на день. Сегодня днем у меня свободное время, потому что мой новый терапевт работает по другому графику, чем Мариам. Ладно, я не тороплюсь снова увидеть этого сумасшедшего Лазло. Простая мысль о нём слишком сильна для меня, и я должна сделать глубокий успокаивающий вдох.

“У тебя мало времени.

Годовщина приближается, лучше умереть, пока она не наступила.”

Я прячу дрожь в руках, возясь с застежкой-молнией, пытаясь убрать назойливый голос из моих мыслей. Словно мои ментальные часы отсчитывают каждую секунду, давление увеличивается с каждым мгновением.

Тиган упаковывает свои вещи, четырежды переворачивая их в руках, прежде чем аккуратно сложить в рюкзак. Я задерживаюсь позади, двигаясь преднамеренно медленно, пока мои глаза блуждают по Рио.

— Тогда увидимся завтра в кино. Мне нужно бежать, — говорит она.

— Может быть. Я посмотрю, не уверена, что это действительно мое. Но веселись с Тоддом.

Она краснеет как свекла. — Это не так, честное слово.

— Конечно, что угодно. Веселись, не делай ничего, чего бы я не сделала.

Тиган хватает свой рюкзак и уходит, поворачиваясь, чтобы посмеяться над моими словами. — Это не так много, Брук!

Я отворачиваюсь, когда она уходит, снова чувствуя это странное тепло в груди. Давненько в моей жизни не было ничего, даже отдаленно похожего на дружбу. Часть меня находит ужасной мысль о том, что рядом есть кто-то, кому не все равно.

Когда я умру… она будет только страдать.

И не ошибись, я умру. Жизнь чертовски переоценена.

Перекинув сумку через плечо, я осматриваю комнату и медленно направляюсь в дальний угол, стараясь встретиться взглядом с Рио. Я мотаю головой в сторону возвышающихся книжных полок, которые создают отличное укрытие. Он бросает быстрый взгляд вокруг, прежде чем следовать за мной.

— Ну, разве ты не загляденье. — Он ухмыляется.

— Прекрати это. Я хочу заключить сделку, а не слушать твой жалкий флирт.

— Я вижу, никаких хождений вокруг да около. Ты же знаешь, что большинство девушек в этом месте убили бы за то, чтобы взглянуть на меня, верно? — Он напрягает свои бицепсы, когда говорит, и меня чуть не тошнит.

Рио — скользкий гребаный подонок. Я скорее сломаю ему нос, чем буду торговаться с ним. Но это цена, которую вы платите за дерьмо в этом мире. Клирвью очень быстро научил меня, что если вы готовы платить, то все возможно.

— Большинство девушек чертовски глупы, — бормочу я. — Слушай, я слышала, что ты здесь местная шлюха. У меня есть список. Чего это мне будет стоить?

Я вытаскиваю скомканную записку из кармана и незаметно сую ему в руку, оглядываясь, чтобы убедиться, что мы все еще скрыты от глаз. Рио качает головой, получая от этого слишком большое удовольствие, быстро читает и насвистывает себе под нос.

— Черт возьми, у тебя завышенные ожидания. Хочешь, я также принесу тебе гребаного единорога?

Я делаю шаг ближе к его личному пространству, поддерживая зрительный контакт. Хитрость заключается в том, чтобы признать это, показать им, что вы серьезны, и не позволять с ними связываться.

— Я готова заплатить высокую цену за эти вещи. Не шути, я не какая-то сучка с влажными глазами, просящая лак для ногтей. Помоги мне, и я сделаю это достойным твоего времени. Или я должна заняться своим бизнесом в другом месте? Я преувеличенно дуюсь. — Думала, ты здесь главный.

Это заставляет его улыбнуться, мои слова попадают в цель. Рио в нескольких дюймах еще ближе, его сильный лосьон после бритья заставляет мою грудь гореть. Я стою неподвижно, заставляя дыхание выровняться, когда он хватает прядь моих волос и накручивает ее на палец.

— Я слышу тебя. Но я не принимаю пустых обещаний, Бруклин.

— Что ты берешь? — Я заставляю свои сжатые руки разжаться.

С легкой усмешкой он отвечает самодовольно. — Подтверждение оплаты. В настоящее время.

Чертов высокомерный ублюдок. Я должна заставить спуститься красный туман и напомнить себе, что я хочу вещи из этого списка. Отчаянно. Ничего такого, чего я не делала раньше, я позволяю мужчинам трахать меня над баром на работе, даже не называя их имен, просто чтобы почувствовать что-то на одну чертову секунду. Если я сделаю это, я буду готова и экипирована, чтобы проверить это навсегда.

— И ты проследишь? У тебя есть средства, чтобы выполнить мой приказ? — уточняю я, кивая на бумагу, теперь спрятанную в кармане его джинсов. Я не дура.

— Я человек слова, хочешь верь, хочешь нет. Я могу привести тебя в порядок.

Он смертельно серьезен, несмотря на все признаки юмора. Ушел в прошлое мальчишка-спортсмен, который гарцевал вокруг, как будто он владел этим местом, заменен ловким бизнесменом, извлекающим выгоду из ниши на рынке. Это довольно страшно, но каждой тюрьме нужен поставщик. Контрабанда — это круто, когда вы мало что теряете и много выигрываете от несоблюдения правил.

Бросив еще один подозрительный взгляд вокруг, я убеждаюсь, что берег свободен. Головорезы Рио охраняют периметр, следя за теми немногими студентами, которые все еще находятся в библиотеке. Как будто они его чертовы телохранители или что-то в этом роде. Как я раньше не видела? Динамика силы за всей этой бравадой? Ясно как божий день, что он управляет здесь магазином.

— У меня нет целого дня, Бруклин, — подначивает он.

“Тут ничего не происходит.” Падая на колени, я расстегиваю его ремень и облизываю губы. Я вижу, как его твердое тело напрягается в боксерах, и я просто обхватываю его голову губами, когда начинается потасовка. От ругани и ссор я замерзаю с членом в руке. Мы оба поворачиваемся, чтобы посмотреть, как высокая тень огибает угол, черные волосы обрамляют апокалиптически разгневанное лицо.

— Что за хрень, чувак? Убирайся отсюда, — рявкает Рио.

Плохой ход. Яростные глаза Хадсона наблюдают за моей позицией, от моих коленей, стоящих на полу, до моих рук в очень подозрительном месте, рот в считанных дюймах от эрекции Рио. В этой сцене нет никаких сомнений, он должен достаточно хорошо знать, что я замышляю. Однажды я провела много времени на коленях перед ним. Публично и приватно.

С самодовольной улыбкой я наклоняюсь и нежно целую член Рио. Я дразню Хада глазами, пока он наблюдает, его кадык работает сверхурочно, а его лицо багровеет от ярости. “Не так уж хорошо, не так ли, ублюдок?” Он наблюдал и раньше, в ситуации, не такой уж иной. Только тогда у него что-то получилось, эгоистичный сукин сын.

Я просто возвращаю контроль. Один минет за раз.

— Что-то случилось, Хадсон? — невинно спрашиваю я.

Он не говорит ни слова. Ему и не нужно. Я вижу атаку с расстояния в милю, когда его кулак летит к лицу Рио, отбрасывая его обратно на стол. Не останавливаясь ни на секунду, Хадсон продвигается вперед и наносит жестокий удар за ударом.

Кости трещат, и брызги крови разбрызгиваются, когда пара бьет друг друга, и все, что я слышу, это ворчание и стук кулаков, сталкивающихся с плотью. Чтобы разлучить их, нужны все трое парней Рио, как из-за спортивных травм, так и из-за будущих синяков под глазами.

— Ты чертовски не в себе! — кричит Рио.

Хадсон коротко смеется, сплёвывая кровь на землю и вытирая разбитую губу. — Это твоя точка зрения, придурок? Держись от нее подальше. Ты меня слышишь? Или я убью тебя в следующий раз. Это обещание.

Эти кристально чистые голубые глаза, полные гнева и разочарования, обращаются ко мне. Как он смеет судить меня? Когда он пытается схватить меня за руку, я уворачиваюсь в сторону и убегаю. Вскоре он догоняет меня и дергает меня за руку, захлопывая выходную дверь.

— Отстань от меня, сукин сын!

Пальцы Хадсона сжимают мою руку, когда он тащит меня за собой, достаточно сильно, чтобы я знала, что завтра у меня будет синяк. — Застегни молнию, Брук. Клянусь богом, еще одно слово, и будет ад.

Бросив последний взгляд через плечо, когда мы уходим, я ловлю взгляд, который Рио бросает на меня, когда его мальчики бегут за охраной. Чертов сплетник, как будто он невиновен.

Но взгляд, который он бросает на меня, совершенно холодный, совсем другой после небольшого выступления Хадсона. Пока я смотрю, он вытаскивает мою записку из кармана, разрывая ее на куски. Медленно, обдуманно, с предельно ясной угрозой.

22 Хадсон

11 Minutes by YUNGBLUD, Halsey & Travis Barker

Чертова шлюха.

Грязная тупая сука.

Я теряю рассудок прямо сейчас и быстро набираю обороты, но, черт возьми, мне все равно. Это дерьмовое шоу заслуживало насилия, независимо от последствий. Я бы сделал это снова и снова, независимо от того, что они сделают со мной. Рио сдаст своих коррумпированных охранников на деньги только назло мне. К черту его.

Что, черт возьми, случилось с моим дроздом? Это не та девушка, которую я помню из церкви Святой Анны. Если бы я ее не узнал, я бы сказал, что это совсем другой человек. Где невинная сирота, которая носила розовую пижаму и засыпала, сжимая старые фотографии своих родителей? Или девушка, которая пробиралась в мою комнату ночью с украденными бинтами, чтобы помочь после того, как старшие дети выбили из меня все дерьмо?

Моя драгоценная девушка не стала бы стоять на коленях, обхватывая ртом член другого мужчины, обмениваясь услугами, как отчаянная шлюха. Кого я обманываю, я знаю, что с ней случилось. Это моя чертова вина. Я чертовски испортил ее.

Выталкивая Бруклин за дверь, я смотрю, как она спотыкается. Хорошо, так ей и надо. Что бы случилось, если бы я не вошел в эту самую секунду? Позволила бы она ему трахнуть себя у стены? Я чувствую себя физически больным, просто думая об этом. Я грубо поднимаю ее на ноги, и она вырывается из моей хватки, бросая мне в лицо все оскорбления, какие только есть на свете.

— Заткнись, — рычу я, хватая ее за волосы, когда она вскрикивает.

Надеюсь, это больно. Она заслужила это. Я должен преклонить ее перед собой за это дерьмовое шоу. К тому времени, когда я закончу, она не сможет сидеть неделю.

— Отпусти меня, или я, блядь, заявлю на тебя — кричит она.

Не обращая внимания на ее угрозы, я продолжаю идти через двор к дому. Отказ освободить ее, как бы она ни сопротивлялась мне. Мне надоело смотреть, как она суетится вокруг, ведя себя так, будто даже не знает меня. Я сломаю ее снова, если придется, по одной глупой птице за раз. Чего бы это ни стоило, чтобы вернуть ее мне.

— Что он для тебя приготовил? Выпивка? Сигареты?

— Не твое чертово дело.

Я резко останавливаюсь, впечатывая ее тело в ближайшую стену. Это не нежно, и она вскрикивает от шока, когда я прижимаю ее к твердому кирпичу, вторгаясь в ее пространство, пока мы не оказываемся нос к носу.

— Поговори со мной так еще раз, и ты пожалеешь об этом. Я задал тебе вопрос.

Она быстро дышит, глаза широко раскрыты, но она не боится. — А я сказала, отвали.

Ее неповиновение в новинку для меня, но, черт возьми, мне это не нравится. Наивной школьницы, которую я когда-то знал, больше не существует. У моего черного дрозда вырос шип.

— Я спросил, “что он тебе приготовил?” — Я грубо хватаю ее за подбородок, заставляя поднять голову. — Ты ответишь мне, Бруклин. Я хочу знать, что было такого важного в том, что его член был у тебя во рту, а не мой.

Она смотрит на меня горящими глазами. — Убери от меня руки.

Убедившись, что мы одни, я разочарованно рычу и дергаю ее руки над головой, прижимая их так, чтобы она не могла двигаться или сопротивляться. — Хочешь, чтобы я отпустил, а? Это то, что ты хочешь?

Наклоняясь, я слышу ее бешеные вдохи и вдыхаю ее запах. Купаясь в ее чистом гребаном существовании, до боли знакомом и напоминающем дом. Ей не позволено дышать, если это не для меня.

— Отпусти, — повторяет она.

— Значит, ты можешь бежать обратно к этому мудаку и просить милостыню на коленях? — Я насмехаюсь.

— Если это то, чего я хочу, то ты последний, кто будет жаловаться, — сердито парирует Бруклин. — У тебя дерьмовая память, Хад. Все то время, что мы провели вместе… кто именно научил меня просить милостыню на коленях, а?

Она двигается так быстро, что я не могу увернуться от удара головой. Соприкасаясь с моим носом, который мгновенно лопается, кровь течет мне в рот. Она наблюдает, ожидая моей реакции. Для вздрагивания или крика, отчаянно пытаясь увидеть мою боль.

Я не доставляю ей гребаного удовлетворения.

Я просто облизываю губы и поддерживаю зрительный контакт, позволяя ей увидеть хаотический клубок эмоций под поверхностью. От нее больше нечего скрывать. Она видела во мне самое худшее и ненавидит меня за это. Хуже быть не может.

— Я не отпущу тебя, пока ты не поговоришь со мной, — прямо заявляю я. — Ты бросила на меня всего один взгляд на прошлой неделе и набросилась на меня с ножом. Я не виню тебя, я заслужил это. Но понадобится двое, чтобы разрушить наши отношения, дрозд. Принимай уже свое дерьмо.

Она бьется в моих объятиях, пытаясь вырваться, в ее глазах блестят слезы. — Владелец моего дерьма? Ты шутишь, верно? Ты должен сидеть в чертовой тюрьме за то, что позволил им сделать со мной. Мне было шестнадцать лет! Будь ты проклят. “Будь ты проклят.”

Ее слова жалят, как кислоту, когда похороненные воспоминания проносятся в моей голове. Бруклин связали и сдерживали, пока я нюхал кокаин с ее обнаженных грудей. Ее колени стучали вместе, когда мы в первый раз прыгнули вместе, прежде чем я трахнул ее хорошо и грубо сзади. Потянув её жемчужно-белые косички достаточно сильно, чтобы вырвать волосы. Именно так, как ей нравилось, больше наказания, чем удовольствия. Поступать так хорошо, пока мы оба цеплялись за единственный момент, когда жизнь не была бременем.

— Ненавидь меня сколько хочешь. Но ты не можешь игнорировать меня вечно.

Она скалит зубы. — Это ты ушел, а не я.

— Я ни хрена не ушел. Меня усыновили.

— Ну и что, дерьмовое извинение, и ты сорвался с крючка? Ты действительно думал, что этого достаточно? Пять лет тебя нет! Пять гребаных лет, а ты хочешь утверждать, что ты здесь жертва, — кричит она мне. — Ты оставил меня одну в этом аду и ушел в закат со своей идеальной новой семьей. Ты хоть представляешь, какой ущерб ты оставил после себя?

Гнев подкрадывается обратно, как безмолвный убийца, мой вездесущий спутник. Я больше не могу сохранять хладнокровие для этого разговора. Ей нужно преподать чертов урок и напомнить, кому именно принадлежит ее задница. Я обхватываю рукой ее нежное горло и прощупываю точку пульса, обнаруживая неравномерное сердцебиение. В тот момент, когда ее губы раздвигаются при резком вдохе, я сильно сжимаю ее, легко сдавливая ее дыхательное горло.

— Я ушел, когда девушка, которую я любил, стала чужой, — резко шепчу я. — Ты была как призрак. Оставаться после того, что случилось, не было возможности. Так что да, я, блядь, побежал. Вини меня сколько хочешь. Но это ты прервала меня, когда отвернулась от меня и сказала, что больше меня не любишь. Я умер в тот день, прямо там и тогда. Это было похоже на ад.

Изо всех сил я душил ее, смакуя ее заплаканные глаза и сжимая грудь. Отчаянно пытаясь втянуть дыхание, которое украли. Я мог бы убить ее голыми руками, не моргнув глазом. Я ослабляю хватку ровно настолько, чтобы она могла задохнуться, прежде чем снова сжаться, возвращая себе привилегию дышать, поскольку она не может оттолкнуть меня.

— Больно, детка? У тебя горит грудь? Глаза слезятся? Хорошо. Я хочу, чтобы тебе было чертовски больно, маленькая шлюха, — выкрикиваю я. — Когда ты повернулась ко мне спиной и ушла, как будто между нами ничего не имело значения, я почувствовал, что ты вонзила нож в мой чертов живот и выпотрошила меня.

Говоря это, я беру руку Бруклин за рубашку, хотя она вздрагивает от моего прикосновения. Найдя их только по памяти, я поглаживаю мягкие шрамы на ее бедрах, показывая ей, насколько хорошо я знаю ее темные секреты.

— Ты ранила меня глубже, чем когда-либо ранила себя, Брук. Вот почему я никогда не оглядывался назад. Ты взяла мое сердце и разгромила его на жалкие маленькие кусочки. Счастлива сейчас?

Когда на этот раз я отпускаю ее горло, она яростно кашляет и отплевывается. Слезы свободно текут по ее щекам, когда она делает глубокий, хриплый вдох.

— Счастлива ли я сейчас? Я чертовски ненавижу тебя, — всхлипывает она. — Я рада, что ты ушел, потому что единственное, на что ты был способен, — это разрушить мою чертову жизнь. С того дня, как ты вошёл в кабинет медсестры, я была обречена. Уходи, Хадсон. Это все, в чем ты хорош. Оставь меня в покое.

Я спотыкаюсь, когда она ломает мою хватку. Потирая ее быстро кровоточащее горло, в то время как эти яркие глаза разрывают мою кожу и проникают в мою мертвую гребаную душу. Назовите меня больным, но я не могу не улыбаться. Ее крики и ненависть показывают, что ей все еще не все равно. Где-то глубоко внутри еще остались чувства. Я могу работать с этим.

— Какого черта ты ухмыляешься, гребаный псих?

Я небрежно пожимаю плечами. — Нужен человек, чтобы знать его, Би. Хочешь рассказать мне, что ты делаешь в Блэквуде? Или ты снова убежишь, как испуганный маленький ребенок?

— Закрой свой рот. То, что я здесь делаю, не твое дело. Ты потерял эту привилегию очень давно, и судя по тому, что я слышала от твоего брата, ты продолжаешь разочаровывать. Это место — твое место, придурок.

Мое сердцебиение ревет в моих ушах, когда она говорит, ее испорченный голос ни на октаву не выше шепота. Но она как будто кричит мне в голову, насмехается надо мной и швыряет Кейда мне в лицо, как будто всем известно, что мы братья. Чертова щека этой суки. Я знаю, что я чертовски разочарован, мне не нужно напоминать об этом факте.

— Тебя всегда трахали в голову. Если мне здесь место, то и тебе тоже.

Я смотрю, как ее лицо падает. “Неприятно, когда прошлое швыряется тебе в лицо, не так ли?” Как только она собирается нанести ответный удар, наше противостояние прерывается, и дверь, через которую мы бежали, распахивается. Появляются двое охранников, оглядываясь вокруг, пока не замечают нас. Я сразу узнаю в них людей Рио, которым подсунули кругленькую зарплату, чтобы сделать его жизнь здесь чертовой роскошью. Сам ублюдок указывает в нашу сторону с самодовольной ухмылкой на лице.

Бруклин готовится к бегству. — Я не вернусь в ту дыру.

— Нет причин, по которым мы оба должны оказаться там. Я понял, иди.

Я дергаю головой в сторону общежития вдалеке, показывая ей бежать. Она просто смотрит на меня в полном замешательстве, как будто я только что не предлагал спасти ее чертову шкуру.

— Ты сделаешь это? Почему?

— Это я его ударил. — Я пожимаю плечами. — Не будь со мной такой чертовски мягкой, я просто не хочу видеть, как ты снова спустишься в этот подвал и никогда не выйдешь оттуда. Беги назад и не останавливайся, пока не найдешь Кейда, он в своей комнате. Он помешает им снова утащить тебя.

— Но…

— Никаких «но». Делай, как тебе говорят, хоть раз в жизни.

Я подталкиваю ее, чтобы она двигалась, стараясь, чтобы мой голос оставался твердым. Нет никаких сомнений, что после того фиаско в библиотеке меня затащат в одиночную камеру, особенно если он уже проболтался обо мне. Они все знают, что я вспыльчивый, любой предлог, чтобы закинуть меня обратно в камеру.

— Это не делает нас равными. Вряд ли, — говорит Бруклин.

— Да уж, не ожидал. Ты упрямая сука, ты знаешь это?

— Чертовски. Училась у лучших, — язвит она.

Бросив на нее взгляд, я сосредотачиваюсь на ее нежно-розовых губах, изогнувшихся в легкой улыбке. Черт, я бы все отдал, чтобы поцеловать ее еще раз. Даже если бы она ударила меня после этого, это того стоило. Решив рискнуть, я игнорирую приближающиеся неприятности и притягиваю ее тело к себе, крепко сжимая рукой ее челюсть. Она замирает в моих объятиях, тело напряглось, но не в силах отойти. Как будто есть магнетическая сила, сближающая нас, сильнее, чем любой из нас может сопротивляться.

— По старой памяти, — бормочу я, прижимаясь к ее губам.

Она все еще злится, но не может возразить, когда ее губы приоткрываются. Как будто они обучены реагировать на меня после того, как мы делали именно это тысячи раз. Ее язык высовывается, чтобы переплестись с моим, вкус табака в ее дыхании сводит меня с ума. Я целую ее с каждой каплей сожаления, которое осталось между нами. Попытка передать извинения, которые кажутся пустыми, когда они произносятся вслух. Ее зубы сталкиваются с моими, и она старается изо всех сил, посылая в ответ послание ненависти.

— Да пошел ты, Хадсон. Ты не можешь просто поцеловать меня, как будто ничего не изменилось, — шепчет она мне в губы. — Это ничего не меняет. Я все еще чертовски ненавижу тебя.

— И я все еще хочу отшлепать тебя по заднице за то дерьмо, которое ты сюда притащила. Тебе лучше спрятаться, когда я выйду, потому что я приду за тобой. На этот раз ты снова не убежишь. Я закончил гоняться за тобой, — заявляю я, следя за тем, чтобы она услышала каждое слово до последнего слова.

Бруклин просто смотрит, но, клянусь, я вижу, как дергается ее рот.

Слишком рано меня настигают наемные охранники и утаскивают. Они хватаются за воздух, пока Бруклин мчится на полной скорости, не оглядываясь назад. Хорошая девочка. Они меньше интересуются ею и вместо этого борются со мной, уводя меня к гибели, которая, как я знаю, ждет.

Это небольшая цена, чтобы попробовать моего сломанного черного дрозда. И так же, как когда мы были детьми, я снова чертовски зависим. Все, что понадобилось, это один удар ее ядовитого яда, чтобы увлечь меня. Один крошечный вкус, и я стою на коленях именно там, где она оставила меня, сломленный и умоляющий о еще одном шансе.

Но на этот раз я не уйду. Она моя с того дня, как я ее увидел, и когда я вернусь, я позабочусь о том, чтобы она это знала.

23 Бруклин

Heroin by Badflower

Лежа на спине, я растянулась на кровати и смотрю в пустой потолок. Свет быстро угасающего заката окрашивает бетон, но я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть. Несмотря на то, что слова моей матери подтолкнули меня на задворки моего разума. Если бы она не умерла и не ушла, она могла бы сама наблюдать за гребаным закатом. Мне не пришлось бы смотреть за ней, разыгрывая ритуал, словно какое-то извращенное посвящение ее памяти.

Все умирают в конце концов. Одно разочарование за другим.

Я переворачиваюсь на живот и плотнее закутываюсь в одеяло Феникса, нерешительно беру в руки свой экземпляр «Рассказа служанки» (Прим.: «Рассказ Служанки», бестселлер, написанный в 1985 году, вернулся в верхние строчки рейтингов сначала после победы Дональда Трампа на выборах, когда образ служанки из романа стал символом сопротивления женскому бесправию, а потом в 2017-м испытал новый взлет популярности, когда по роману сняли сериал). Я должна была перечитать, но я взяла его только для того, чтобы вырвать страницы и посмотреть, смогу ли я порезаться краями. Ни хрена не вышло, конечно. Но слова привлекли мое внимание, и я попала в глубокую кроличью нору.

Мои пальцы скользят по предложению, которое я обвела так сильно, что перо прорвало страницу. «Иных спасений – тех, что открываешь в себе, если найдешь острый край.»

Чего бы я только не отдала, чтобы уйти из этой жизни. Прорвать дыру, достаточно большую, чтобы протиснуться и исчезнуть из реальности. Это то, что касается смерти. Те, кто борется с этим изо всех сил, боятся того, что оставят после себя. Но когда у тебя ничего нет, никто не огорчает тебя и не замечает пропасти, которую ты оставляешь в мире, в смерти нет ничего страшного. В конце концов, это более привлекательно, чем жить.

Я слышу громкий голос Феникса, прежде чем раздается стук в мою дверь.

— Бруклин! Ты здесь? — кричит он.

Вздохнув, я открываю дверь. — Ага?

Феникс и Илай ждут с другой стороны, оба одеты в повседневную одежду. У меня пересохло во рту от выстиранных кислотой спортивных штанов и обтягивающей рубашки с рисунком, которые носит Феникс, демонстрируя утонченные мускулы и широкие плечи. Его голубые волосы начинают тускнеть, но все еще бросаются в глаза в ярком свете коридора.

Между тем, Илай такой же восхитительный в своих узких рваных джинсах и толстовке с надписью Metallica (Прим.:Metallica («Мета́ллика») — американская метал-группа) спереди. Его шоколадные кудри, упругие и свежевымытые, торчат из-под темной шапочки, которую он носит.

Трахните меня, должно быть незаконно так хорошо выглядеть.

— Мы здесь, чтобы вытащить тебя, — гордо заявляет Феникс.

Я смотрю, отказывая им во входе. — Вытащить меня?

— Сегодня суббота, еженедельный вечер кино в квартале. Да ладно, ты не можешь просто сидеть здесь одна. Кроме того, я подкупил Кейда, чтобы он надел что-нибудь приличное. Обычно нас смешивают с каким-то ванильным дерьмом из PG (Прим.:Рейтинг PG — Рекомендуется присутствие родителей

Этот рейтинг получают фильмы, которые требуют внимания со стороны родителей. Возможно некоторые сцены из картины родители посчитают неприемлемыми для просмотра своими детьми. Но в фильме точно отсутствуют сексуальные эпизоды и сцены с использованием наркотиков), но я выторговал кое-что получше. — Он изгибает бровь, прислоняясь к дверному косяку, чтобы сократить дистанцию между нами. — Ты знаешь чего хочешь.

Тем не менее я не двигаюсь с места, скрестив руки на груди и одаривая его злобной улыбкой. — И что заставляет тебя думать, что я действительно хочу пойти с такими, как вы двое?

Феникс драматично кладет руку на сердце, вздыхая. — Ты ранила меня! Скажем так, спускайся вниз, и мы вознаградим тебя за потраченное время. Мы можем вести себя очень джентльменски, когда настроение поднимается, фейерверк. Он подмигивает мне, сексуальное напряжение наэлектризовано.

Я кусаю губу, жар разливается по моему телу.

Илай просто смотрит, его зеленые глаза полны еще более мрачных намерений. Ему не нужно говорить ни слова, чтобы я почувствовала молнию между нами, мои руки жаждут снова протянуть руку и коснуться его тела. Но с Фениксом тоже? Эти двое станут моей смертью. “Как прекрасно.”

— Отлично. Мне все равно скучно. — Я драматично вздыхаю. — Но я рассчитываю, что меня хорошо развлекут.

Мы спускаемся вниз втроем, Феникс держится рядом со мной. Его рука лежит у меня на пояснице, и я не пытаюсь ее пошевелить. Я ясно выразила свои чувства, так что если он хочет сыграть в опасную игру, то это на его совести. Меня нельзя винить в том, что будет дальше.

— Кейд присоединится к нам?

— Неа. Он получил отпуск на день, чтобы увидеть своих родителей. Какое-то дерьмо на день рождения семьи, — отвечает Феникс, пожимая плечами. — Быть сучкой Блэквуда, я думаю, имеет свои преимущества. Ты же не видишь, как остальные из нас возвращаются домой на дни рождения.

— Сильно горько? — Я смеюсь. Но в глубине души чувство вины поселилось во мне. Хадсон не видит свою семью из-за меня? Нет, не лезь туда. Он решил начать этот бой.

Феникс прочищает горло, явно недовольный моим вопросом. — Мне не по кому скучать, так что нет, не горько. Но моей сестре через несколько недель исполнится четырнадцать, и меня там не будет. — Он добавляет себе под нос: — Мой рекорд тоже чертовски безупречен.

— У тебя есть сестра?

— Ага. Моя няня вырастила нас обоих, когда мама сбежала со своим последним подвигом. Не видел эту суку почти восемь лет. Чарли ее даже не помнит.

— Это отстой. Скатертью дорога дерьмовым родителям, — комментирую я.

Он сразу посмеивается. — Согласен.

Мы идем вниз через фойе и мимо поста охраны, намеренно избегая сидящих внутри тупиц и изучая всех, кто проходит мимо. У меня нет ничего другого конструктивного, чтобы предложить Фениксу. Дерьмо случается, и родители только разочаровывают. Нам, детям, остается только собирать осколки.

Мы добираемся до кинозала, куда медленно вливается суета пациентов. Присоединяясь к хвосту очереди, мы проходим в большое, относительно современное помещение. Этот конец квартала кажется продолжением остальной части древнего института. В слабо освещенной комнате разбросаны большие удобные диваны и кресла-мешки, а в них брошены одеяла и подушки. С потолка свисает проектор, направляющий луч прямо на черную стену впереди.

Я принимаю впечатляющую аранжировку. — Здесь модно.

— Здесь нет этого дерьма из государственной больницы. Мы в высшей лиге, детка.

Феникс хватает меня за руку и направляет к задней части, минуя Тиган, которая подмигивает мне со своего места рядом со своим парнем. Илай идет следом, и мы идем в самый верхний угол, где пустуют два кресла-мешка. Кажется, что все автоматически рассредоточиваются по своим обычным местам.

— Надо подкупить нас, чтобы мы как-то вели себя, верно? Это все игра, — сообщает мне Феникс. — Вы получаете согласие только в том случае, если вы держите массы довольными угощениями. Не ведитсь на это.

Он берет один из мешков с фасолью и вытягивается, протягивая мне руку. Его пальцы сгибаются внутрь, маня меня ближе. — Не стесняйся. Я не кусаюсь. — Он скалит зубы так, что мои бедра сжимаются вместе. — Во всяком случае, не так уж много. Поиграй с нами.

В итоге я оказываюсь зажатой между ними, моя задница одновременно занимает обе сумки. Феникс сразу же обнимает меня за плечи, и я вздрагиваю. Почему ему так чертовски трудно оставаться в стороне?

— Ты в порядке? — Я шепчу Илаю, замечая, как на его шее дергаются напряженные мышцы.

Его глаза скользят по мне, а затем он слегка кивает головой. Я хочу спросить больше, но входит элегантно одетая женщина средних лет в сопровождении двух охранников, которые выглядят смертельно серьезными, держа в руках дубинки, привязанные к поясу.

Губы Феникса касаются моего уха. — Это надзиратель, мисс Элизабет Уайт. Ты не часто ее видишь, хотя она главная. Просто заставляет других делать за нее грязную работу.

Мисс Уайт выглядит чертовой садисткой в своем аккуратно выглаженном брючном костюме, с волосами, зачесанными назад в строгий пучок, который подчеркивает ее жестокое лицо. Она шагает вперед, скрестив руки на груди и нетерпеливо постукивая каблуками.

— Вниманию жителей Окриджа. Это просто напоминание о том, что в этой комнате разрешено только организованное поведение. Не пытайтесь заниматься каким-либо забавным делом. После событий этой недели мое терпение истощилось. Любые незаконные действия будут быстро наказаны, никаких устных предупреждений. Я ясно выражаюсь? — Она рявкает.

Клянусь, ее глаза устремились на нас, определяя наше положение в конце комнаты. Илай напрягается рядом со мной, его нога дергается, чтобы высвободить нервную энергию. Я кладу руку на его обтянутое джинсами бедро, молча призывая его перевести дух.

— Таггерт и Джексон останутся, чтобы присматривать за всем, — добавляет мисс Уайт, указывая на двух недружелюбно настроенных охранников. — Злоупотребите этой привилегией, и ее отнимут. Наслаждайтесь фильмом.

Она поворачивается на каблуках и уходит, двое охранников закрывают за ней дверь. Они стоят там с прекрасным видом на комнату, пристально изучая нас, что явно является дерьмовой тактикой запугивания.

Проклятия Феникса. — Скоро они тоже будут наблюдать за нами в ванной.

Я подавляю желание рассмеяться в его красивое лице. — Вы все здесь чертовски избалованы; Там, откуда я приехала, дверь в ванную была редкостью.

Клянусь, я вижу призрак улыбки на губах Илая, как будто он точно знает, о чем я говорю, но мое внимание отвлекает дыхание Феникса на моей коже. — Ну, мы не все закоренелые задиры, как ты. Извините, что хочу уединения, когда сру.

— Очаровательно. Спасибо за этот образ.

— Ты начала это.

Мы продолжаем игриво препираться, пока идут титры, какой-то глупый научно-фантастический фильм выходит на экран. Все, кажется, очень довольны этим, когда устраиваются, но я недоверчиво смотрю на Феникса. — Думал, у тебя есть что-нибудь приличное?

— Эй, обычно это детское дерьмо. Это лучшее, что я мог сделать.

Мы погружаемся в тишину, пока идет фильм, и все, что я чувствую, это удушающее тепло их тел вокруг меня. Моя рука все еще лежит на ноге Эли, и в какой-то момент он добавляет свою, рисуя ленивые круги на моей коже. Фениксу не намного лучше, он прижимается своим телом к моему, пока мы практически не ложимся. Его мускулистые ноги идеально облегают мои, и что-то подозрительно твердое упирается мне в поясницу.

— Проблемы? — спрашивает Феникс.

Его рука касается моего бедра, пока он продолжает играть со мной. Я мщу, покачивая задницей, его эрекция прижимается ко мне, когда я слышу, как он задыхается.

— Нет, просто устраиваюсь поудобнее. Спасибо за вопрос. — Я сияю.

— Тогда перестань двигаться. Ты убиваешь меня.

“Я его убиваю?” Мне кажется, что в любой момент я могу превратиться в лужу. Прошло слишком много времени с тех пор, как я страстно целовалась с Фениксом или встречалась на кладбище с молчаливым мужчиной слева от меня. Мне не стыдно признаться, что я хочу их обоих, черт возьми, какая разница? Жизнь коротка, и я намерена сделать ее еще короче. Может также наслаждаться этим, пока я могу.

К середине фильма я готова сгореть. Охранники уже давно устроились поудобнее и теперь оба полностью сосредоточены на экране. То, что мы сзади, дает нам идеальное уединение, и Феникс пользуется возможностью, чтобы скользнуть рукой по моему свитеру, скользя кончиками пальцев по моим ребрам. Он проводит большим пальцем по моему соску, твердому, как камешек, даже сквозь тонкий материал лифчика.

— Ты не игнорируешь меня сейчас, не так ли? — тихо говорит он, покусывая зубами мочку моего уха. — Ты была полной стервой на этой неделе, фейерверк. Думаешь, это заслуживает наказания, не так ли?

Его язык обжигает мою шею, спускаясь вниз, пока не достигает ключицы.

— Я все равно тебя не игнорирую, — стону я.

— Сдавайся уже. Ты относилась к нам так, как будто у нас чума, с тех пор, как Хадсон появился в кадре. Но это нормально, я думаю, нам просто нужно показать, что тебе не хватает. Не так ли, Илай?

Другой рот прижимается к моему горлу, осыпая поцелуями затылок. Илай бросает на меня взгляд, когда я задыхаюсь, его глаза озорно мерцают, пока он посасывает чувствительную кожу. Ему почти ничего не нужно делать, и моя киска промокла, умоляя, чтобы он снова наполнил меня.

— Я ничего подобного не делал,а — защищаюсь я. — Ты ведешь себя как киска.

Феникс отодвигает чашечку моего бюстгальтера, пальцы болезненно скручивают мой сосок. — Не ври. Ты наказываешь нас всех за его ошибки. Я не отношусь к такому дерьму легкомысленно, детка. Ты лучше всего вспомни, кто был рядом с тобой в твой первый день.

Словно морские пехотинцы, выполняющие скоординированный маневр, они оба атакуют мое тело. Я корчусь между ними, Илай дергает меня за волосы и борется с моими джинсами, а Феникс щедро осыпает мою грудь своей фирменной смесью почти болезненного удовольствия. Рука зажимает мой рот, быстро заставляя меня замолчать.

— Ни слова. Будь хорошей девочкой, и мы позволим тебе кончить, хорошо?

Моя киска сжимается, крича от облегчения. Я стону себе под нос, подавляя ответ, который хочет вырваться. Феникс смеется и кусает меня за мочку уха. — Вот и все, теперь тише.

Илай наконец пробирается в мои трусики, и его пальцы касаются моего клитора. Медленно, нежно, сводя меня с ума от нужды. Он играет со мной, и я сгорю, если он не сделает что-нибудь в ближайшее время.

— Покажи нашей девушке, почему мы этого достойны, — приказывает Феникс.

Илай без предупреждения сует два пальца в мою щель, подлый ублюдок. Он вторгается в мое тело, пока я сильно прикусываю губу. Трахая меня рукой, он внимательно наблюдает за тем, как мучает мои нервы. Феникс решает наказать меня еще больше и заключает меня в обжигающий поцелуй, скользя языком по моему рту.

— Ты такая чертовски сладкая на вкус, — бормочет он.

Этот гребаный пирсинг восхитительно холодный и о-о-о-о-удовлетворяет. Я едва могу дышать между его искусными губами и Илаем, сводящим меня с ума. Напряжение нарастает в моем коре, и я поднимаю бедра в поисках большего трения. Что-нибудь, чтобы уменьшить боль внутри меня.

— Хватит, Илай, — рявкает Феникс.

Потом руки нет. Оставив меня на пороге оргазма, жестоко препятствуя окончательному погружению в небытие. Я хнычу в губы Феникса, а он хихикает, как чёртов девиант.

— Неудобно оставаться в подвешенном состоянии, не так ли? — Он насмехается.

Посасывая мою нижнюю губу так сильно, что причиняет боль, он прикусывает ее зубами и успокаивает боль языком. Спускаясь вниз по моей челюсти и шее, он несколько раз кусает меня.

— Заканчивай то, что ты, блядь, начал здесь, — шиплю я на него.

Я вижу удовольствие на его лице. Он любит мучить меня.

— Почему мы должны? Ты та, кто был для нас полной сукой. Я думал, тебе нравится боль, не так ли? — Пальцы Феникса скользят по моему рукаву, впиваясь в свежепромытые раны. — Приятно знать, что ты причиняешь себе столько же вреда, сколько и другим.

— Да пошел ты, это не твое дело, — стону я.

Феникс кусает меня за горло прямо над учащенным пульсом. Клянусь, я умираю на месте, его ногти впиваются в мою руку, жгучая боль пульсирует во мне, когда он добавляет свои зубы сверху.

— Разве мне нельзя причинять тебе боль? Или только Хадсон удостоен такой чести?

— Делай, что хочешь, черт возьми, — хмыкаю я. — Только не втягивай его в это.

Феникс хихикает, отстраняясь, чтобы посмотреть мне в глаза. — Этот придурок не говорит за группу. Если ты хочешь этого, ты отложишь свою драму с ним в сторону. Перестань нас обманывать, и я сделаю тебе больно, фейерверк. Я буду трахать тебя столько, сколько ты захочешь.

Два дьявола обмениваются напряжёнными взглядами, пока я готовлюсь сдаться, потому что давайте признаем, что я, блядь, пропала. Я обманывала себя, если думала, что смогу держаться на расстоянии.

— Ладно, — рычу я.

Илай хватает меня за подбородок свободной рукой, не позволяя мне отвести взгляд. Эти зеленые глаза говорят тысячу слов, когда он целует меня так же сильно, и локоны щекочут мое лицо. Его рука снова сводит меня с ума, и как раз в тот момент, когда я думаю, что лучше уже быть не может, Феникс двигается позади меня. Он стягивает мои джинсы пониже, убеждаясь, что я скрыта их телами вокруг меня.

— Тебе это нравится, фейерверк? Илай дрочит тебя, как грязную шлюху, которой ты и являешься?

—Да. — Я вздрагиваю, поднимая бедра выше.

— Мы собираемся сделать с тобой то, что раздвинет твои границы. Не ожидай сладкого и сочного, потому что это не мы. Ты все еще хочешь этого? — бормочет он.

Я напряженно киваю, наблюдая за довольной ухмылкой Феникса. Как будто он планировал это все время, и я только что попала в его гнусную поездку. Он подносит пальцы к моему рту, скользя ими между моими губами.

—Тогда начнем отсюда. Соси, — требует он.

Я открываю рот, не протестуя, беру его тонкие пальцы и смачиваю их языком. Через несколько секунд он вытаскивает их и опускает руку мне в джинсы, находя сверхчувствительные нервные окончания в моем анусе. Все мое тело напрягается в подготовке.

— Скажи пожалуйста, — командует Феникс, кружа по тугому кольцу мускулов.

Я проглатываю крик, когда Илай добавляет еще один палец, растягивая мою киску еще шире, в то время как Феникс продолжает безжалостно играть со мной. Еще одна кульминация закручивается внутри меня, готовая подняться выше, когда они играют на мне, как на инструменте, идеально синхронизированном.

— Пожалуйста… — стону я, не в силах сопротивляться.

Он вводит кончик пальца внутрь. — Пожалуйста, что?

Я хочу закричать и послать его к черту, но самообладание покинуло меня. Я хочу, чтобы они оба трахнули меня прямо здесь и сейчас. Независимо от комнаты, полной людей. Я бы наклонилась и взяла его сзади без вопросов, если бы они захотели.

Феникс хватает меня за волосы, грубо дергая, чтобы я повернула к нему голову. Мои глаза слезятся от этой грубости, и самодовольная улыбка танцует на его губах. — Я спросил, пожалуйста, что? Отвечай на гребаный вопрос, или Илай снова оставит тебя без ответа.

Пальцы, работающие с моей киской, останавливаются, когда он говорит это, и еще один всхлип боли угрожает вырваться наружу. — Пожалуйста, трахни меня, — бормочу я, сильно краснея.

Черт возьми, сукин сын ухмыляется мне.

— Пока нет, — коротко отвечает Феникс. — Но скоро, Бруклин. Я не могу дождаться, когда ты выкрикнешь мое имя, пока мы оба трахаем тебя до забвения. Это то, что ты хотите? Мы раздвинем все границы, которые у тебя есть, и даже больше. Последнее предупреждение.

Он снова прикусывает мою губу, пуская кровь и слизывая ее начисто.

— Да, — послушно отвечаю я.

— Теперь ты хорошо себя ведешь, — хвалит он. — Дай мне еще раз такое отношение, и я отшлепаю тебя по заднице.

Феникс кивает Илаю, и мой голос украден пальцем, протыкающим мою задницу, постепенно смягчаясь, когда Илай снова набирает темп. Теперь, когда они оба внутри меня, я думаю, что разобьюсь на миллион кусочков. Я чувствую себя настолько наполненной, что не могу не задаться вопросом, что произойдет, когда они оба трахнут меня одновременно. Потому что это чертовски определенно происходит.

— Это мое, ты меня слышишь? — констатирует Феникс, грубо перебирая мою задницу. — Ночь с нами двумя, и ты не будешь ходить прямо целую гребаную неделю. Я не могу дождаться, чтобы поцарапать твою идеальную кожу.

Рот Илая скользит по моему свитеру, пока его губы не впиваются в обнаженный сосок. Черт, одна только картина того, что я застряла между ними, заставляет меня проглотить крик, мое освобождение взяло верх. Я зарываюсь лицом в волосы Илая, вдыхаю его аппетитный аромат и глушу шум, чтобы нас никто не услышал.

Когда мне удается поднять голову, я снова чертовски мокрая от ожидающего меня зрелища. Чертовы садистские ублюдки.

Феникс и Илай страстно целуются, рты впиваются друг в друга, как голодные животные. Я очарована этим зрелищем, от толчков моего оргазма до сих пор трясутся ноги. Феникс сжимает в кулаке кудри Илая, пока его язык танцует на губах. Он сильно дергает, обнажая горло Илая, в которое он вонзает зубы, как проклятый хищник. Илай потирает твердый комок в джинсах, вздохи переходят в болезненную дрожь.

Когда они расстаются, оба смотрят на меня прикрытыми глазами.

— Черт, — комментирую я, затаив дыхание.

Грудь Илайя сотрясается от смеха, который я не слышу ни для кого другого. Сукин сын выглядит очень довольным собой и медленно подносит пальцы ко рту, убедившись, что мы оба наблюдаем. Он не торопится высасывать из них каждую каплю влаги.

— У нашей девочки хороший вкус? — спрашивает Феникс.

Они ведут безмолвный разговор в типичной манере, общаясь без единого слова. Я оглядываюсь, громкий фильм скрывает наш непристойный разговор. Никто ничего не видел, очарованный экраном. Даже охранники не умнее, зацикленные на фильме, как небрежные придурки.

Скрестив руки на груди, я изображаю раздражение. — Вы двое уже закончили?

Застряв между ними обоими, невозможно долго оставаться сумасшедшой. Я уже мокрая и дрожу, мое тело жаждет большего. И когда Феникс мне подмигивает, я как замазка в его гребаных руках.

— Нет, мы только начинаем, детка.

24 Кейд

Holy Night by Landon Tewers

Спрятавшись за винтажным «Порше 911» моего отца, я хорошо спрятался от глаз и закуриваю сигарету. Делая долгую затяжку, я выпускаю дым, и мое тело начинает расслабляться. Это сжигает мои легкие, но мне все равно, мне нужно облегчение прямо сейчас. Я не особо курю, но когда тебя окружают заносчивые засранцы, комментирующие всякое дерьмо, которое их не касается, это необходимо. Почему, черт возьми, я думал, что вернуться домой было хорошей идеей?

— Кейд! Ты здесь?

Моя голова падает между ног, когда я вздыхаю, надеясь, что она сдастся. Не бывает такой удачи, когда Сеси оглядывает машину, останавливая взгляд на мне. Она фыркает и садится рядом со мной, протягивая руку, требуя затянуться моей сигаретой.

— Давай, сдавайся. Ты же знаешь, что мама и папа мне не разрешают.

— Ладно, — ворчу я, передавая это своей младшей сестренке.

Там, где удочерили Хадсона, Сеси стала моей кровной сестрой. Она единственная из всех, рядом с которой я могу находиться. Приземленная и уравновешенная, какими наши родители на самом деле не являются.

— Так сказал дядя Терренс? — Она догадывается.

Мне удается кивнуть.

— К черту его. У него нет права говорить дерьмо о Хадсоне или его жизненном выборе. Что случилось с кровью гуще воды, а? Глупый старый ублюдок.

Я выхватываю сигарету обратно, пожимая плечами. — Он просто выкатывает карточку допуска, когда ему удобно. Мы все знаем, что он на самом деле думает о Хадсоне. Однако это не дает ему права говорить о нем гадости перед всей семьей.

— Правда, но, по крайней мере, он не пытается вести себя так, как будто ему действительно не все равно.

Думаю, это было бы еще хуже, по крайней мере, мы можем рассчитывать на то, что он будет киской. Мы сидим в тишине, пока не рассеется дым, глядя на туманные земли, окружающие наш семейный особняк. Семь акров травы, деревьев и лошадей окружают поместье, а гигантская круговая подъездная дорога подходит для обширной коллекции папиных автомобилей. Сам дом представляет собой чудовище стоимостью в миллион фунтов стерлингов, полное антикварного хлама, которые мама с гордостью собирает и выставляет напоказ, словно намекая на то, что ее дни домохозяйки на самом деле ничего не стоят.

Я ненавижу это здесь.

Я ненавижу все в этой жизни и ожидания, которые с ней связаны. Я знаю, какое привилегированное дерьмо заставляет меня звучать. Но правда в том, что я лучше буду чертовски бедным и буду распоряжаться своей судьбой, чем сидеть в этой тюрьме поверхностности. Где всё контролируется чужими планами и идеалами, где нужно пытаться защитить моего отвергнутого приемного брата перед родственниками, чьи дети учились в Оксбридже (О́ксбридж — Оксфордский и Кембриджский университеты, старейшие в Великобритании, важнейшие из «старинных университетов», использующие тьюториалы как основную форму обучения, в отличие от остальных британских университетов. Термин образован слиянием первого слога в слове Оксфорд и последнего слога в слове Кембридж) и могут похвастаться несколькими докторскими степенями.

— Как школа-интернат? — Я обнимаю сестру рукой.

— Дерьмо, как обычно, я так его ненавижу. Не могу дождаться выпуска, но теперь мама не разрешает мне поступать в художественную школу. Судя по всему, именно этим, цитирую, “бездельники и подонки расплачиваются за свою пагубную зависимость и дерьмовые квартиры.” Без шуток, это были ее точные слова. Ты можешь поверить в это дерьмо?

— Ага, — сухо отвечаю я.

Наши родители больше заботятся о благопристойности, чем о чем-либо другом. Как вы думаете, почему они заплатили целое состояние, чтобы замять арест Хадсона и отправить его в такое место, как Блэквуд? Просто чтобы смущение пролетело незамеченным под радаром. По сей день наша большая семья думает, что я учусь за границей, чтобы объяснить свое постоянное отсутствие.

— Как он? — спрашивает Сеси.

Она с тревогой дергает свое бледно-розовое платье. Я не могу сказать ей правду. Что он — гребаная развалина, едва пробирающаяся мимо, с нулевым прогрессом и на пути к отказу в освобождении. У него послужной список длиннее моей руки и больше отчетов о происшествиях, чем у большинства заключенных. Прямо сейчас он проводит остаток своих выходных, гния в камере за то, что ввязался в драку. Проклятый идиот.

— Хорошо. Ты же знаешь Хадсона, он никогда не уходит от неприятностей.

— Но ты присматриваешь за ним, верно? Как ты и обещал?

Я прочищаю горло, выдавливая на лицо улыбку. — Конечно. Я обещал, не так ли? Я верну его домой, Сеси. Мы на полпути.

— Не могу дождаться, когда вы оба вернетесь. Эти дурацкие семейные ужины уже не те без вас, ребята. — Она всхлипывает.

Я сжимаю ее, пытаясь передать утешение, которое не могу произнести. Столько пустых обещаний, они грозят утопить меня на каждом шагу. Вернусь ли я когда-нибудь сюда, к жизни, от которой так отчаянно хочу сбежать? Даже если я это сделаю, Хадсон будет со мной?

— Я тоже скучаю по тебе, малыш. Мы вернемся раньше, чем ты узнаешь, — лгу я.

— Я больше не гребаный ребенок, Кейд. Давненько не была.

Я ерошу ее волосы, даже когда она ругается себе под нос. — Ты всегда будешь для меня ребенком, — отвечаю я с улыбкой.

Кто-то выкрикивает наши имена издалека. Мы обмениваемся мрачными взглядами, прежде чем встать и пойти обратно к дому. Мама стоит в дверях, уперев руки в бока, и выглядит совершенно не впечатленной. Меня бьют по голове кухонным полотенцем за мое отсутствие.

— Что вы двое здесь делаете? У твоего отца день рождения, самое меньшее, что ты можешь сделать, это присоединиться к нему. И это дым, который я чувствую? Чертовы дети… если я узнаю…

— Мам, — перебиваю я, — мы просто наверстали упущенное, ладно? Успокойся.

— Что ж, возвращайся туда и проведи немного времени со своими двоюродными братьями. Я все равно скоро буду подавать десерт. — Она жестом просит Сеси уйти, но кладет ладонь мне на руку, чтобы остановить меня, прежде чем я тоже успею сбежать. — Не ты. Нам нужно поговорить.

Ладно.. Универсальные слова гарантированной гибели.

— Конечно. Прокладывай путь. — Я вздыхаю.

Она ведет меня через большую приемную, мимо рядов бесценных произведений искусства и тонких фарфоровых ваз. Когда мы проходим мимо формальной столовой, раздается хриплый смех и звон бокалов, но она молчит, пока мы не добираемся до кабинета моего отца. Я опускаюсь в одно из кресел и готовлюсь к тому, что, я уверен, является плохой новостью.

— Как Блэквуд? Продолжаешь учебу, хорошо?

Избегая ее взгляда, я ищу энтузиазма. — Да, я полагаю. Это не совсем рай, но мы обходимся. Ты же знаешь, каким может быть Хадсон.

Ее пальцы танцуют на ее горле, когда она вздыхает с облегчением. — Хорошо хорошо.

— Мама?

— Да, дорогой? — рассеянно говорит она.

— Что такое? Что случилось?

Дрожащей рукой она вытирает слезящиеся глаза. — Извини, что делаю это в выходные дома, но я не могу сказать тебе по телефону. — Она судорожно вздыхает. — Речь идет о Хадсоне, против него подано новое ходатайство. Они добиваются судебного разбирательства в новом году, чтобы на этот раз добиться обвинительного приговора.

Тяжелая тяжесть оседает внизу моего живота, и я тяжело сглатываю. — За… убеждение? Я думал, что он не в себе? Это была самооборона, ты знаешь это. Судья согласился на три года в Блэквуде, и он выйдет на свободу. Это сделка, которую мы заключили.

Мама качает головой, перебирая пальцами подол платья. — Это было первоначальное решение, чтобы он не провел следующий год, гноясь в тюремной камере в ожидании суда. Но теперь свидетель выступил с новыми уликами против него. Они больше не могут оправдать отказ от тюремного заключения. Все немного сложно, это трудно объяснить. Но не волнуйся, у нас есть план…

Она бормочет что-то, перечисляя названия модных юридических фирм и экстравагантные суммы денег, но все, что я слышу, это гулкое сердцебиение в ушах. Как будто земля подо мной провалилась, и я кувыркаюсь в свободном падении. Восемнадцать месяцев моей жизни, принесенных в жертву во имя того, чтобы поставить Хадсона на ноги и вернуть его домой.

Неужели все это было зря?

Я не могу потерять его. Не так.

— Кто свидетель? — Я прерываю поток ее слов.

— Послушай, Кейд. Я не думаю…

— Скажи мне, кто это!

— Я не хотела тебя огорчить…

Я хватаю ее руку, крепко сжимаю ее, и мои глаза наполняются слезами. Мы оба на грани срыва, столкнувшись с перспективой навсегда удалить Хадсона из нашей жизни. Что бы вы ни говорили о моих поверхностных родителях, но вы не можете упрекнуть их в любви к моему приемному брату. Мама любит кости этого мудака и любит последние пять лет с тех пор, как он присоединился к нашей семье. Даже когда он разбил ей сердце.

— Пожалуйста. Это кто? Я не скажу ему, — рассуждаю я.

Она решительно кивает. — Дай мне кое-что.

— Хм?

— Не прикидывайся со мной дураком, мальчик. Я твоя мать, ради всего святого. Когда ты был подростком я убирала твою спальню достаточно раз, чтобы знать, чем ты там занимался. А теперь дай мне чертову сигарету, пока я не сошла с ума.

Я неохотно отдаю пачку и зажигая ей. Она откидывается назад, вдыхая полной грудью и, кажется, слегка расслабляется. — Твой отец убьет меня, если увидит это.

Я пожимаю плечами, внимательно наблюдая за ней. — Я не скажу, если ты не скажешь.

Какое-то время мы сидим в тишине, пока она наслаждается своей сигаретой. Тем временем я схожу с ума, отчаянно пытаясь понять, что можно получить, отправив Хадсона за преступление, в котором он не виноват. Судья согласился, что Блэквуд был лучшим решением. Хадсон был не в своем уме, он все еще не в своем уме. Ему не нужно наказание, ему нужна помощь.

Кто мог выйти вперед спустя столько времени?

— Мне нужно знать, — говорю я, разрушая маленькое маминое заклинание.

Ее мгновенное облегчение вскоре исчезает, когда ее лицо падает. — На допросах в полиции пропал один человек, Кейд. Один человек, который не говорил и заполнял пробелы.

— Я не понимаю… Я думал, свидетелей нет? Хадсон был там один.

— Это… не совсем так. Мама колеблется, щеки краснеют от смущения. — Мы пошли с этой историей, чтобы улучшить ситуацию для Хадсона. Адвокаты все просчитали, сделали так, что это наш единственный вариант, если мы хотим избежать пожизненного заключения. Кто может возбудить уголовное дело, когда нет никого, кто мог бы свидетельствовать о том, что произошло, кроме мертвого трупа?

Я пощипываю переносицу, борясь со своим гневом. — Значит, кто-то был там в ту ночь? Кто-то видел, что Хадсон сделал… с ним?

— Вот почему Хадсон легко отделался. — Мама кивает в подтверждение. — Его голос был единственным, что было слышно. Она просто вела себя так, будто все это было дурным сном, и мы использовали это в своих интересах. Сделали вид, будто ее и не было в ту ночь. Женщина была накачана наркотиками до небес, это не требовало особых убеждений. Но теперь… его дело оспаривается.

Копейка падает, и я хочу заболеть. Это ужасное осознание, когда я оглянулся назад, вспоминая недели беспокойства, когда они анализировали данные с места преступления, собирая показания Хадсона, нас, его друзей и однокурсников. Собирая воедино разум человека, сломленного детскими обстоятельствами, достаточно, чтобы он почувствовал необходимость улизнуть от своей идеальной жизни с нами обратно к сумасшедшей матери, которая вместо этого бросила его из-за наркотиков.

“Он хотел спасти ее, но вместо этого разрушил свою жизнь.”

— Это его мать, Стефани, — с отвращением говорю я.

Мама кивает.

Стефани была там той ночью. Все это время меня кормили большой жирной ложью. Это Хадсон пробрался домой, а она ушла, оставив своего обидчика, который не слишком обрадовался возвращению Хадсона. Это была самооборона, или я так думал. Это была история, которой меня кормили. Или точнее… ложь.

— Она все видела, Кейд. Просто отказывалась признавать это до сих пор.

Образ наркоманской матери Хадсона всплывает у меня в голове. Я видел только фотографии, небольшие фрагменты, которые я мог почерпнуть от своего травмированного брата, который отказывался признавать жестокое обращение в детстве, которое исказило его разум.

— И сейчас? — Я нажимаю, зная, что худшее еще впереди.

— Стефани хочет дать показания. Против собственного сына. Она угрожает обрушить все это на нас. Что на самом деле произошло той ночью… она собирается все это раскрыть.

Все, что я могу сделать, это смотреть в полные боли глаза мамы, тяжесть ответственности на моих плечах медленно придавливает меня к земле. Все это время я боролся за то, чтобы защитить Хадсона от самого себя. Я не мог видеть, что реальная угроза просто ждала своего часа, запутавшись во лжи и готовая нанести удар в подходящий момент.

Хадсон убивал ради нее, поистине жалкое оправдание для родителя.

И теперь она собирается похоронить его за это.

25 Бруклин

Dark Signs by Sleep Token

Я стою в длинной очереди возле поста медсестры, ожидая, чтобы забрать свои утренние лекарства. Повсюду вокруг меня пациенты-зомби шатаются и спотыкаются, выстраиваясь в очередь за очередной дозой успокоительного, чтобы пережить день. Мне так же плохо, мои руки трясутся, а тело потеет.

— Илай Вудс! — зовет медсестра из своего люка.

Я поднимаю голову и нахожу Илая в толпе. Он крадется вперед и берет маленький бумажный стаканчик с таблетками, быстро отталкивая их, прежде чем высунуть язык для проверки.

— Чистый. Двигайтесь дальше.

Илай отбрасывает чашку и уходит, направляясь прямо в столовую. Я слежу за каждым его шагом, за его узкими джинсами отчетливо видны мышцы ног, хорошо отточенные бегом. У меня снова мелькают парни в голове, как они играли на моем теле, как на отлаженном инструменте, когда я была зажат между ними на выходных.

— Бруклин Уэст!

Насильно вырываясь из мечтаний, я забираю свои лекарства у серолицей надзирательницы и глотаю многочисленные таблетки. Задушить их без рвоты практически невозможно, но со временем у меня было много практики.

— Язык, — требует она, вызывающе приподняв бровь.

Открыв рот и высунув язык, как и просили, я вскоре отмахнулась коротким кивком. — Хорошо. Вас ждут в кабинете профессора Лазло в десять часов для укола. Следующий!

Мой желудок сжимается, когда меня наполняет страх. Отойдя от очереди, я изо всех сил пытаюсь сохранить ровное дыхание. Каждый дюйм моего тела невольно дрожит, несмотря на все мои усилия. “Почему я так его боюсь?”

Голоса расплываются вокруг меня, пока я стою как вкопанная, потерявшись в своей голове. Я говорю себе, что это просто другие говорят, но страх тем не менее ползет по моему позвоночнику. Сколько бы таблеток я ни проглотила, тени и голоса не оставят меня в покое. Они отказываются возвращаться в эту маленькую коробочку в моем сознании и пробираются обратно, когда я меньше всего этого ожидаю.

Чья-то рука хватает меня за запястье, и Рио усмехается. Я отступаю назад, пытаясь увеличить дистанцию между нами, которую он тут же игнорирует. — На днях твой бойфренд устроил настоящее шоу. Я очень надеюсь, что он наслаждается своим пребыванием в яме. Передай ему мой привет, ладно?

— Да пошел ты, — бормочу я, пытаясь вырваться из его лап.

— Не совсем. Он прервал, помнишь? Такой грубый и невнимательный. В любом случае, я не доставляю без полной оплаты, Бруклин. Ты должна мне, у нас была сделка.

— Я ни хрена тебе не должна. Ты разорвал список несколько дней назад. Мы в расчете.

Его рука, кажется, только сжимается от моих слов, ногти глубоко вонзаются в мою плоть. — Неа. Мы не закончим, пока я не скажу. Разве я не говорил тебе, как здесь все устроено? Я не терплю неуважения. Плати, иначе будут проблемы.

— За что именно платить? Ты чертов сумасшедший. Я не вижу того, о чем просила.

Я толкаю Рио в плечо, когда он спотыкается, его глаза становятся жесткими. — Тебе уже пора узнать свое проклятое место. Никто, блядь, не дышит в этом месте без моего разрешения. Ты слышишь меня, сука? Разозли меня, и ты больше не увидишь своего драгоценного Хадсона.

Он оглядывается, едва заметно кивая ближайшему охраннику. Я едва улавливаю понимающий взгляд, обменявшийся между ними, прежде чем он толкает меня к стене, что-то холодное и твердое вдавливается в мою грудную клетку. Кусочек боли точно говорит мне, что это такое.

— Нравится? — Рио насмехается, проводя голенищем по моей коже.

— Мило. Никогда не принимала тебя за тюремного головореза, — шиплю я себе под нос. — Скольким охранникам ты заплатил папиной кредиткой? Или ты просто выдуваешь их в шкафу?

Я чувствую, как под моей футболкой течет кровь, когда он наклоняется в опасной близости. — Твой умный рот не делает тебе одолжений. Вот сделка. У меня есть для тебя кое-какой удар, но моя цена только что выросла. Назови это процентами за то, что ты изводила меня. Возьми это или оставь.

Мне так хочется сказать ему, чтобы он засунул это ему в задницу, но мое отчаяние сильнее и вскоре растворяет все чувство собственного достоинства, которое у меня осталось. — Я возьму это. Что насчет остальных?

“Пожалуйста”, я хочу умолять. Мне нужно, чтобы эта чертова штука сбежала вовремя.

— Это все на данный момент. Пусть это стоит моего времени, а я подумаю об остальном.

Лезвие исчезает, и дерзкий мудак танцует назад, как будто он владеет этим местом, совершенно не беспокоясь. Никто не говорит ни слова о ссоре. Его дежурный приятель буквально смотрит в другую сторону, совершенно не обращая внимания на то, что произошло.

— Встретимся на крыше сегодня вечером в восемь. Не опаздывай.

— Крыша? — в замешательстве повторяю я.

Рио подмигивает, показывая мне, как сталь скользит в его карман. Я просто киваю в знак согласия и отворачиваюсь, сглатывая ком в горле. Я не могу сейчас встречаться с парнями за завтраком. Не после того, как согласилась на это. Вместо этого я пробираюсь наружу, нахожу скамейку, на которую можно упасть, когда мои дрожащие руки тянутся к карману пальто, быстро понимая, что у меня больше нет сигарет, чтобы занять себя.

Я хочу кричать.

Дерни меня за волосы, порежь мне запястья и разбей на миллион кусочков. Вы когда-нибудь чувствовали себя чужим в своей собственной жизни? Люди разговаривают с вами, называют ваше имя… но все это не кажется реальным. Как будто вы просто заперты за стеклом, наблюдая, как ваша жизнь просто проходит, одна катастрофа за другой.

Я сижу на морозном осеннем воздухе, пока не прозвенит звонок и пациенты не хлынут с первых занятий, а это означает, что уже почти десять. Меня ждет ад. Мне удается увернуться от толпы, чтобы вернуться внутрь, и зарегистрироваться у стойки, которая отмечает вход в лечебное крыло.

— Бруклин, к Лазло, — бормочу я, показывая свой бейдж.

Проходя мимо кабинетов терапии, я с задумчивым вздохом прохожу мимо двери Мариам. Никогда не думала, что буду скучать по этой восторженной суке, но вот мы здесь. Безмолвный охранник ведет меня через несколько запертых дверей, пока мы не достигаем широкой лестницы, ведущей вниз. В прошлый раз, когда я была под наркозом, я не заметила этого знака.

“Второй уровень - Терапевтические кабинеты 20-35”

“Первый уровень - Одиночное заключение”

“Цокольный этаж - Крыло Z”

Спустившись по лестнице на первый уровень, меня провожают мимо бесконечных дверей — знакомое зрелище из моего последнего похода в дыру. Приглушенный плач и голоса наполняют воздух, призраки шепчут истории о безумии за запертыми дверями. Я изо всех сил пытаюсь подавить дрожь, сотрясающую мое тело. Мы проходим через открытую дверь, ведущую в одну из уединенных комнат, и я украдкой бросаю на нее взгляд, от которого кровь стынет в жилах.

Пара психиатров, закутанных в свои безупречные белые халаты, сражаются с пациентом мужского пола, один привязывает его, а другой размахивает смертельно выглядящей иглой. Я поспешно отвожу взгляд, пока они успешно усыпляют кричащего мужчину. Зрелище вызывает слишком много плохих воспоминаний, как прошлых, так и настоящих.

Торопясь остаток пути по бесконечному коридору, мы спускаемся в подвал и через последний уровень безопасности попадаем в «Крыло Z». Офис Лазло ждет в самом конце. Он быстро открывает дверь после первого стука, словно ожидая моего прихода.

— Доброе утро, Бруклин. Входи, быстро сейчас. Нам нужно много чем заняться.

Я сижу в кресле лицом к нему, обхватив руками свое нервное тело. Лазло садится и какое-то время изучает меня, стиснув зубы. Когда он подходит к мини-холодильнику и достает шот, мне приходится проглотить булькающие в горле протесты.

— Ну вот, еще одна доза. Как ты приспосабливаешься?

“Посмотрим.” Я не могу, черт возьми, спать. Мой разум кажется чуждым. Моя кожа чешется, и я чувствую себя чужой в собственном теле. Дрожь убивает меня, а иллюзии преследуют каждую минуту бодрствования. Голоса насмехаются надо мной, тени преследуют меня, и я схожу с ума — день за днем.

Я предлагаю простой кивок. — Отлично.

— Хорошо. Голосов больше нет?

Молча качая головой, я поворачиваюсь и изучаю его полки. Что угодно, только бы избежать этого проницательного взгляда, который грозит раскрыть мои самые темные секреты. Не могу дать ему больше боеприпасов, чтобы использовать против меня. Меня бросят в обитую тканью камеру до конца моего жалкого существования.

— Что ж, это хорошие новости. — Лазло сияет. — Теперь, просто маленький укол. Все закончится раньше, чем ты узнаешь. — Он вонзает иглу мне в шею, и я вздрагиваю.

— Что это? — Он проводит пальцем по моему нежному лбу, где, я знаю, формируется темный синяк. — Мы бились головой о стену, не так ли? Ту ту.

— Нет, — выдавливаю я, тяжело сглатывая.

“Чертова идиотка, Брук. Слишком очевидно.”

— Я работаю в психиатрии сорок лет, Бруклин. Я узнаю самоповреждающего, когда вижу его. Ты лгала о голосах? Или на этот раз это навязчивые мысли?

Я ковыряю свои джинсы, все еще избегая его взгляда.

К черту его. К черту эту комнату. К черту Блэквуда.

Лазло хихикает себе под нос. — Хорошо, мы можем обсудить это позже. В конце концов, мы почти не знаем друг друга. Теперь, когда я твой терапевт, мне нужно ознакомиться с твоим случаем. Мы будем проводить много времени вместе в течение следующих трех лет.

Он снова смотрит на меня, как будто чего-то ждет. Я молчу, не готовясь к его следующим словам. — Расскажи мне о Викторе.

— Черт возьми, — автоматически выпаливаю я.

— Извини?

Наконец я встречаюсь с его расширенными глазами. — Я сказала нет.

Отложив мою папку, Лазло вздыхает и складывает свои уродливые очки. Я чувствую лекцию за милю, когда он наклеивает на лицо эту дерьмово говорящую улыбку терапевта, готовый извергнуть какую-нибудь покровительственную чушь.

— Послушай, Бруклин. Мы оба знаем, почему ты здесь. Я прочитал твои заметки из Клирвью и различные оценки, проведенные там. Мне известны подробности твоего дела. Шизофрения — это сам по себе весомый ярлык, не говоря уже о любых других. Твоя разрушительная личность — это то, над чем мы можем работать вместе.

Я резко встаю. — Я могу уйти?

— Нет. Садись.

Полностью игнорируя его, я начинаю ходить по маленькому офису. Заламываю руки, пока он внимательно наблюдает, делая тонкие заметки, которые, как он думает, я не вижу. Мне плевать, если я выгляжу сумасшедшой, мои спиралевидные мысли берут верх над всем, и мне нужно двигаться.

— Расскажи мне, что ты сейчас чувствуешь, — предлагает Лазло.

— Уберись из моей головы.

— Моя работа — быть в твоей голове, — коротко отвечает он. — Да ладно, что самое худшее может случиться?

Он мог бы запереть меня на всю оставшуюся жизнь, не давая мне покончить с моим жалким существованием. Он заставит меня жить дальше приближающейся годовщины, и мой разум просто не выдержит. Он взорвется. Воспоминаний будет слишком много, чтобы с ними справиться, и я чертовски боюсь того, что сделает мой разум, когда ему надоедает.

— Я… в ярости, — неохотно признаюсь я.

Лазло скрещивает ноги, устраиваясь поудобнее. — Почему это?

— Я не люблю, когда меня анализируют.

— Ты боишься того, что я могу найти?

Чертов самодовольный придурок. Я конечно этого боюсь.

— Нет, — Я легко вру, но это не совсем похоже на правду.

Лазло стучит ручкой, глаза оценивают. — Это наш естественный инстинкт защищать то, чего мы стыдимся. Но в этом пространстве мы не более чем терапевт и пациент. Тебе не нужно смущаться того, что тебя смущает.

Я раздраженно вскидываю руки. — Я ни хрена не смущена!

— Тогда скажи мне, что тебя так напрягло прямо сейчас.

Я сдаюсь и опускаюсь на пол, скрестив ноги. Это прямой отказ вернуться на дурацкое место, где он может изучать меня, как чертову особь. — Ярлык, — бормочу я.

Понимание приходит, когда он щелкает ручкой, записывая что-то еще. Я сопротивляюсь желанию пойти туда и вырвать блокнот или засунуть его ему в задницу так глубоко, что он выплюнет бумагу.

— Шизофрения?

В горле образовался густой ком, который невозможно проглотить. Древние воспоминания щекочут мой разум, и у меня нет сил сдерживать его взгляды. Уже давно прошли времена, когда семейная болезнь впервые подняла свою уродливую голову.

“Машина отклоняется в сторону, мои родители кричат друг на друга, а мама сражается с невидимым врагом, которого никто из нас не видит. Она все время с ним разговаривает. Мы плывем прямо к дереву, искореженный металл и дым заполняют пространство. Подушки безопасности обжигают мою кожу, а шипящее пламя заглушает предсмертные крики отца. Сломанные ребра перекрывают воздух, пока я борюсь с ремнем безопасности. Кровь течет под моими пальцами, моя и их кровь смешиваются.”

— Бруклин? Ты со мной? — подсказывает Лазло.

Я прочищаю горло, взгляд наполняется дымом. — Ага.

Быстро моргая, я пытаюсь прогнать образы. Реальность и воображение размываются, а их крики до сих пор эхом отдаются в моей голове, смешиваясь с вездесущими тенями, которые, кажется, всегда мучают меня еще больше.

Лазло дает мне немного времени, внимательно наблюдая за выражением моего лица, прежде чем продолжить: — Я хочу немного поговорить о твоих диагнозах. Я полагаю, ты знала об этих проблемах в течение некоторого времени. Он снова просматривает свои бумаги. — Я вижу, что в детстве у тебя было несколько психологических обследований, а также пребывание в стационаре.

Когда глупый приемный опекун споткнулся и срезал меня с петли. Мешающая сука.

— Когда начались голоса? — спрашивает он разговорчиво, словно не заглядывая в самую глубокую яму моего разума и не проливая свет туда, где это на самом деле не нужно.

— Включалось и выключалось в течение нескольких лет. Чем старше я становилась, тем хуже, — отвечаю я, надеясь успокоить его и предотвратить дальнейшие вопросы. Я намеренно не упоминаю тени. Голоса достаточно сумасшедшие, не добавляя ужасающих галлюцинаций в плавильный котел безумия.

— И наркотики. Полагаю, это усугубило твое несчастье?

Я стреляю в него разочарованным взглядом. — Не вносите туда наркотики.

Лазло игнорирует мои слова, сплетая руки. — Употребление наркотиков и психоз хорошо задокументированы. Доказано, что наркотики усиливают паранойю, галлюцинации, беспорядочные эмоции. На самом деле, я участвовал в исследовании, которое…

— Нет, — твердо вставляю я. — Не вините наркотики. Мы оба знаем, откуда это взялось.

— Твоя болезнь? — уточняет он, быстро соображая. — Я понимаю. Что ж, в шизофрении есть генетический компонент, семейный паттерн, который также хорошо известен. Хотя множество факторов также влияют…

Внезапно я встаю, мое тело сжимается от напряжения. — Я задолбалась.

— У нас еще есть час, Бруклин.

— Просто, пожалуйста. Не сейчас, — умоляю я, на этот раз откровенно честно.

Лазло смотрит на меня, разочарованно вздыхая. Он достает несколько распечаток из моего файла и передает их мне. — Поскольку ты все еще приспосабливаешься к жизни среди населения, сегодня я сделаю исключение. Но только в этот раз. Не привыкай к этому.

Я слепо беру бумаги и готовлюсь бежать.

— Прочитай их, Бруклин! — Лазло кричит мне вслед. — Сделай домашнее задание, прежде чем вернуться. Если ты не приложишь усилия к терапии, мы ничего не добьемся вместе!

Я полностью игнорирую его и выхожу, минуя испуганного охранника, ожидающего снаружи. Он сверяется с недовольным доктором, и я практически бегу из здания. Каждый шаг отражает тяжелое биение моего сердца.

Я точно знаю, откуда взялись мои чертовы демоны.

“Моя кровь проклята.”

Когда я выхожу в фойе и бросаюсь к выходу, мой сопровождающий наконец отпускает меня. Вырвавшись на свежий воздух, я спотыкаюсь и в итоге падаю на колени. Твердый гравий (Гра́вий — рыхлая крупнообломочная осадочная горная порода, сложенная окатанными обломками пород, образовавшихся в результате естественного разрушения твёрдых горных пород) рвет мои джинсы и режет ногу, жгучая боль разрывает царапину, но я не реагирую. Простое всасывание воздуха отнимает все мое внимание, полный нервный срыв грозит взять верх.

— Бруклин?

Теплая рука ложится мне на плечо, отбрасывая длинные волосы в сторону. Я чувствую его знакомый запах, свежую мяту и кофе, встречающиеся у меня в носу. Кейд приседает, глядя на меня теплыми глазами из-под очков в толстой оправе. — Привет, любимая. Как дела?

Я отталкиваю его руку, пытаясь взять себя в руки. — Чего ты хочешь?

— Вау, легко. Просто убедиться, что с тобой все в порядке».

Моя голова падает, когда я подавляю свои эмоции, представляя себе маленькую коробочку, в которую едва помещаются все мои монстры и демоны. Он трещит по швам, и однажды он эффектно взорвется. Я дарю Кейд слабую улыбку, которая не кажется особенно искренней.

— Извиняюсь. Неудачное время.

— Ясно. Ты в порядке? Поднять руку?

Он помогает мне встать на ноги, обнимая меня за плечи. На короткую славную секунду я расслабляюсь в нем. Без осуждения погрузиться в тепло и комфорт, которые предлагает его тело, даже если я провела недели, убегая именно от этого.

— Хочешь поговорить?”— бормочет он.

Я чувствую, как его нос уткнулся в мои волосы.

— Неа.

Отстраняясь, Кейд смотрит на меня сверху вниз. В типичной защитной манере он молча ищет мои секреты. Но на этот раз он больше не подглядывает и не подталкивает меня. Просто выдавливает улыбку и делает шаг назад, давая мне столь необходимое пространство.

— Хорошо. Я оставлю тебя в покое. Ты знаешь, где я.

Как только я поворачиваюсь, чтобы убежать, он снова зовет меня по имени. — Чуть не забыл, у меня для тебя кое-что есть. Не говори ребятам, я не всем привез сувениры из дома.

Бросив беглый взгляд по сторонам, он незаметно сует мне в руку новенькую пачку сигарет. — Приходи ко мне позже, если захочешь составить компанию. Никакого давления.

И с этими словами Кейд уходит, оставив меня врасплох. Горькая хватка отчаяния вокруг моего сердца ослабла. Его место занимает что-то другое.

Теплый, незнакомый, пушистый.

Что-то вроде благодарности.

26 Илай

Beautiful Way by You Me At Six

Стоя в тени дуба, я позволяю каплям дождя хлестать мое лицо. Ледяной холод, обжигающий мою кожу, когда завывает ветер. Сигарета между моими пальцами догорает, но мне все равно, я отбрасываю ее в сторону. На этот раз в моей голове остался один вкус. Незапятнанный обычным хаосом.

Дождь на вкус как сожаление.

Горький, едкий, острый.

Как аккумуляторная кислота или дым от бушующего пожара в доме.

— Мне чертовски холодно. Может зайдём? — спрашивает Феникс.

Он ждет только секунду, когда я не отвечаю. Приняв мое молчание за согласие, как обычно, вместо того, чтобы на самом деле общаться со мной. Это не его вина. Я бы тоже отказался от попыток заговорить со мной.

Он отбрасывает сигарету и убегает прочь, оставив меня и дождь продолжать наш невысказанный разговор. После очередного бесполезного сеанса языковой терапии я сжимаюсь сильнее, чем пружина, и готов взорваться. Это всегда вызывает слишком много воспоминаний, которые я борюсь каждый чертов день, чтобы подавить.

Рио и его головорезы проносятся мимо, на этот раз избавив меня от своих жестоких насмешек, когда они пытаются спастись от дождя. Должно быть, я выгляжу сумасшедшим, промокшим до нитки и уставившимся в бездонные облака. Как будто мне все равно важно мнение этих низших.

Мне не нужно, чтобы они понимали.

Никто никогда не будет.

Гораздо позже я пробираюсь внутрь, успокоенный свирепой бурей, от которой я дрожу. Яростный гром и молнии сотрясают рамы картин, пока я крадусь вверх по лестнице, намереваясь принять горячий душ перочинным ножом. Быстрый взгляд на часы говорит мне, что уже половина восьмого.

— Эй, Илай! Ты придешь сыграть в покер?

Кейд и Феникс спускаются по лестнице, чтобы встретить меня на полпути, оба небрежно одеты в спортивные штаны. Я машинально качаю головой, испытывая желание сбежать и разобраться в себе.

— Уверен, мужик? Мы будем в комнате отдыха, если ты передумаешь, — предлагает Кейд.

Оставив их наедине с собой, я поднимаюсь по лестнице по две ступеньки. Когда я достигаю четвертого уровня, что-то привлекает мое внимание и останавливает мои поспешные шаги. Бруклин спускается с верхнего этажа на свой этаж, сморщенное лицо и слезы на щеках. Кто, черт возьми, только что расстроил ее? Я убью их сам.

Она замирает, глаза бегают и полны вины. — Илай?

Я не двигаюсь. Видеть ее такой сломленной для меня почти невыносимо после бесконечно дерьмового дня. Я позволил ей подойти ко мне, опустив подбородок и обхватив ее живот трясущимися руками. — Что ты здесь делаешь?

Я поднимаю глаза вверх, указывая на верхний этаж, где находится моя комната.

— Ой. Что ж, увидимся позже.

Она пытается пройти, но я внезапно берусь за перила. Когда я преграждаю путь мимо, она заметно сглатывает, глядя себе под ноги. — Илай… пожалуйста. Мне сейчас нужно побыть одной.

Бруклин промокла насквозь, как и я. Она была на крыше посреди бури? Как она вообще прошла через охрану? Единственный человек, которого я когда-либо видел, — это Рио и его головорезы.

Рискнув сделать неуверенный шаг к ней, я провел пальцами по мокрым рукавам моей толстовки, которую она все еще носит. Я еще не видел, чтобы она сняла его.

— Пожалуйста, иди, — хнычет она.

Меня тянет дальше, ее грустное выражение взывает ко мне на фундаментальном уровне. Когда я обхватываю ее щеку и провожу большим пальцем по ее губе, заканчивая синяком на ее лбу, изо рта вырывается свистящее дыхание.

Моя сломанная девочка. Мы больше похожи, чем она когда-либо узнает. Если бы только она помнила меня, и если бы у меня хватило смелости подойти к ней в Клирвью.

Переплетая наши пальцы, я решаю действовать. Я не могу выносить зияющую дыру в груди, которую создает ее присутствие. Мне нужно прикоснуться к ней. Попробовать ее. Быть увиденным ею, услышанным ею всеми возможными способами.

— Илай, не надо.

Я игнорирую ее и провожу пальцами по ее мокрым волосам, капли воды прилипают к темным ресницам и стекают по коже. Как будто между нами есть невидимая нить, тянущая мое сердце и заставляющая замолчать демонов в моем сознании. Все, что я могу попробовать, это мое собственное желание. Густой, пьянящий, чрезвычайно концентрированный.

Я тащу ее за собой, прямо к ее двери. Она неохотно отдает свою ключ-карту, и вскоре мы входим внутрь. Вот и лопнуло мое терпение. Я толкаю ее к стене, мое колено раздвигает ее ноги, когда мой рот нападает на нее. Сначала она не целует меня в ответ.

— Илай, нет. Я не могу. Ты не знаешь…

Я перебиваю и переплетаю свой язык с ее языком, требуя ее рта, проглатывая ее оправдания. Я чувствую столкновение ее зубов с моими. Пальцы зарываются в мои мокрые волосы, когда я прижимаюсь к ней всем телом, изо всех сил пытаясь сдержать рычание.

Затем она отталкивает меня, и я спотыкаюсь о стол. Эти темные глаза горят негодованием и чем-то еще. Неразборчиво. Всепоглощающе. Мрачно. Это сожаление — дождь шептал нам обоим сегодня вечером.

— Почему вы все настаиваете на том, чтобы заботиться обо мне? — рычит она почти шепотом. — Разве ты не видишь, что я ничтожна? Я гребаная неудачница и пустая трата воздуха.

Я пытаюсь подойти, но она предупреждающе поднимает руку.

— Нет. Я сказала нет.

Слова царапают мое горло, так чертовски близко, но застряв за этим невидимым барьером. Бруклин качает головой и исчезает в ванной, захлопывая за собой дверь, оставляя меня стоять в темной комнате. Гнев заполняет тишину и соответствует буре, назревающей в моем сознании.

Душ включается. Я не должен туда идти, ее отказ был ясен. Входная дверь тут же. Лучший мужчина прошел бы через это и никогда не вернулся бы, как она и хочет. Но, черт возьми, я никогда не утверждал, что я хороший человек.

Я проскальзываю в заполненную паром комнату вопреки здравому смыслу. Она стоит под брызгами, упираясь руками в стену, и рыдания сотрясают ее тело. Я стою и смотрю, восхищенный ее болью. Она оборачивается и смотрит, почему-то не удивившись, что я последовал за ней.

— Отъебись, Илай, — хрипит она.

Я качаю головой.

— Оставь меня в покое! Я не хочу, чтобы ты был здесь.

Я снова качаю головой.

— Почему ты не хочешь поговорить со мной? Просто сказать это! Скажи, что я тебе противна. — Бруклин болезненно втягивает воздух, ее ярость быстро нарастает. — Скажи, что ненавидишь меня. Только не стой там, глядя на все сочувствующее и всякое дерьмо.

Я делаю робкий шаг ближе. Мягко отодвигаю дверь и ступаю в теплые брызги, полностью одетый. Ее спина упирается в стену, когда я тесню небольшое пространство, ее обнаженная грудь касается моей промокшей футболки.

— Ты, блядь, не сдаешься, да?

На этот раз я отвечаю поцелуем. Так нежно касаюсь ее губ своими, словно одно неверное движение, и она сломается. Я хочу, чтобы она сломалась. Рассыпиться в моих руках. Цепляйся за меня, как за спасательную шлюпку (Прим.:Спасáтельная шлю́пка — судовая шлюпка, обычно вельботного типа, коллективное спасательное средство, служащее для эвакуации с корабля или судна). Я никому никогда не был нужен. Каково это быть желанным?

Она хватает меня за волосы, ее губы плотно прилегают к моим. Наши языки переплетаются, когда мои руки блуждают по ее телу, скользя по покрытой шрамами коже, чтобы обхватить ее задницу. Она целует меня так, будто я воздух, которым она дышит, и я никогда не чувствовал себя таким чертовски живым.

— Отойди, — приказывает она.

Все признаки сопротивления исчезают, когда она дергает меня за рубашку. Я замираю, мое тело заливает ледяной ужас. Я не могу позволить ей увидеть, что скрыто под ней. Она никогда не узнает, насколько я поврежден на самом деле. Отступая, я пытаюсь вырваться из душа, пока она преследует меня, уже не бегая и не боясь.

Я добыча, и она здесь, чтобы сожрать меня целиком.

— Я сказала «отойди».

Моя рука царапает ручку, отчаянно пытаясь вырваться.

— Я думала, ты хочешь этого?

Мы трахались, но она никогда меня не видела. Не полностью. От этого нет пути назад. Все, что я могу сделать, это смотреть в ее прикрытые глаза, надеясь, что она может почувствовать страх во мне.

Ушибленный лоб Бруклина встречается с моим. Нос к носу, вдыхая друг друга в момент, который кажется бесконечным. — Тебе не нужно бояться, Илай. Не от меня. Пожалуйста верь мне.

Ее руки хватают подол моей рубашки, дюйм за дюймом поднимая ее вверх. Я на краю пропасти и вот-вот рухну навстречу своей гибели, когда она раздевает меня. Ее взгляд поедает мою искривленную плоть, больше шрамов, чем настоящей кожи. Мне не нужно смотреть. Я знаю, что она змеится вокруг моего туловища, по плечам и проваливается в пояс моих джинсов.

Понимание мелькает на ее лице. — Огонь? — бормочет она.

Я глотаю. Попробуй дышать. Оближи губы. Кивни головой.

“Ты грешник, Илай.

Вот чего заслуживают грешники. Огонь очищает все.”

Дым в моем носу слишком реален, он заражает мои чувства и блокирует реальность. Только когда она расстегивает мои джинсы и освобождает мой член, я немного возвращаюсь. Бруклин бросает на меня понимающий взгляд и падает на колени в душе, прижавшись ртом к моему члену. Покачивание, сосание, лизание; она вторгается в мой разум ощущениями, которые отказываются игнорировать.

Огонь в моем сознании угасает, когда я цепляюсь за ощущение ее рта вокруг меня. Ударив ее в заднюю часть горла, я упираюсь руками в стену. Мое дыхание вырывается сквозь зубы, и когда я уже готов кончить ей в горло, я дергаю ее вверх. Прислонившись спиной к стене и обхватив ногами мою талию, она тяжело дышит, когда мои пальцы тянут ее клитор. Она чертовски мокрая.

— Илай… — плачет она, когда я одним ловким движением проникаю внутрь.

Наши бедра соприкасаются, когда я трахаю ее у стены, ее тугая киска сводит меня с ума. Ногти впиваются мне в спину, когда она снова меня целует; грубо, дико. Язык вторгается в мой рот, пока я долблю ее киску до забвения.

Когда она вырывается глотнуть воздуха, я посасываю ее твердые соски. Мои зубы впиваются в ее соски, прежде чем я кусаю и сосу ее сиськи достаточно сильно, чтобы оставить фиолетовый узор, постепенно двигаясь вверх по ее шее. Я хочу видеть свои синяки по всему ее гребаному телу. Я хочу причинить ей боль и увидеть ее боль, владеть ею самым извращенным образом.

Движения становятся все более бешеными, мы оба преследуем этот неуловимый кайф. Стонем и цепляясь друг за друга, когда давление нарастает, Бруклин разваливается первой, выкрикивая мое имя. Ее киска сжимается вокруг меня, и через несколько секунд я вливаюсь в нее.

Мы тяжело дышим в тишине, вокруг нас струится вода. Быстро умываясь, я выхожу первым и вытираюсь, прежде чем передать ей полотенце. Затем я понимаю, что моя одежда, черт возьми, промокла в луже на полу.

Бруклин закутывается и хватает меня за руку. — Останься?

С губой, зажатой между зубами, она выглядит невероятно молодой. Платиновые волосы мокрые и всклокоченные, под глазами круги, и в них больше горя, чем следовало бы. Я иду за ней в спальню, как умирающий, преследующий мираж. Она забирается в постель совершенно голая, молча подзывая меня присоединиться.

— Я не, ах… — она сглатывает, проводя рукой по лицу. — Не очень хороша в этом, в том, чтобы слоняться без дела. Но с тобой… — Ее глаза с опаской возвращаются к моим. — Я хочу этого.

Мои ноги несут меня вперед, в постель, пока наши тела не переплетаются, кожа становится влажной, а дыхание смешивается. Мои пальцы зарываются в ее влажные светлые пряди, а ее рука скользит по нижней части моего живота, дразня чувствительные участки обожженной рубцовой ткани.

Я никогда никому не позволял делать это раньше.

Даже не Фениксу.

— Я бы хотела, чтобы ты мог поговорить со мной, — выпаливает она.

Звук раскатов грома наполняет комнату, когда за задернутыми шторами вспыхивает свет. Бруклин крепче прижимается ко мне, её нога нависает над моей, руки обвивают мою обнаженную грудь. Я не знаю, где закончаюсь я и начинается она.

Бруклин вздыхает. — Скажи мне что-нибудь. Пожалуйста.

Чёртов Христос, я хочу. Больше, чем когда-либо прежде в моей жизни, я хотел бы сказать что-нибудь. Что-либо. Но я не могу вымолвить ни слова, даже когда ее губы касаются моей челюсти.

— Ты действительно не можешь, не так ли? Ни слова?

Моя голова ударяется о подушки в раздражении. Бруклин смотрит на меня еще секунду, прежде чем освободиться от меня, оставив кровать шуршать в кармане пальто. Она возвращается с пачкой сигарет, открывая окно через решетку безопасности, когда закуривает.

Глупые гребаные слова. Они мне не нужны. Не с ней.

Она хочет знать о моей боли? Я сам сделаю ей больно, пролью ее кровь и заберу ее языческую душу. Тогда она поймет. Грубо хватая ее за руку, я тяну ее обратно к кровати, прежде чем перевернуть на спину.

— Что ты задумал? — Она дышит.

“Я скажу тебе кое-что, малышка.

Если это то, что ты хочешь.”

Ее ноги инстинктивно раздвигаются, и я устраиваюсь между ними, глядя на нее сверху вниз. Холодный воздух наполняет комнату, бушует ливень. Я целую вниз ее мягкие бедра, язык скользит по ее клитору, когда ее спина выгибается.

— Блядь… Илай. Не останавливайся.

Пробуя на вкус ее сладкую маленькую киску, я ввожу палец и тру ее клитор большим пальцем. Она уже снова промокла, ноги дрожат от одного моего прикосновения. Как только она начинает хныкать и готова взорваться, мой рот покидает ее киску, и я поднимаю голову, медленно облизывая губы.

Эта девушка. Мы скроены из одной гребаной ткани.

Я оставляю ее дрожащей, ищущей, чем бы воспользоваться. Мой взгляд останавливается на ее конверсах, и я быстро похищаю шнурки, а она пристально смотрит на меня. Вернувшись в постель, я широко раздвигаю Бруклин и хватаю ее за запястья, обматывая шнурки и крепко связывая ее руки.

Теперь ей не сбежать. Убегать не разрешается.

Я выхватываю все еще зажженную сигарету из ее пальцев и меняю положение, мой член касается ее мокрых складок. Она стонет, пока я дразню ее отверстие, и пользуюсь случаем, опуская сигарету к ее предплечью.

— О, черт… — шипит она, когда я безжалостно сжигаю ее. — Черт побери. Не смей, черт возьми, останавливаться.

Я полностью проскальзываю внутрь, наполняя ее узкую киску, и снова обжигаю ее. На этот раз дольше, оставляя красивые красные рубцы на ее кремовой коже. Ее стены сжимаются вокруг моего члена, когда она стонет, снова кусая свою чертову губу так, что я схожу с ума.

— П-пожалуйста… Илай. Еще, — умоляет она.

Ее ноги обвивают мою талию, притягивая ближе, мои движения становятся глубже. Идеальные сиськи подпрыгивают, когда я тяну ее запястья высоко, обнажая более уязвимую кожу для шрамов. Я сжигаю ее в третий раз, очарованный кровавыми ранами, которые отмечают мой путь на ее коже. Она шипит от боли и двигает бедрами, лишая меня еще большего извращенного удовольствия.

Я бросаю сигарету в стакан с водой у ее кровати после еще нескольких затяжек. То, что я причинил ей боль, только еще больше ранило меня. Я хочу сделать это снова. Я хочу порезать ее. Заставь ее истекать кровью. Заставь ее плакать.

Мы оба полностью облажались, поэтому я знаю, что она воспримет это.

Бруклин хватает меня за волосы своими сдержанными руками, маневрируя моим телом, пока не оказывается сверху, оседлав мой член, как чертова королева, которой она и является. Я хватаю ее за бедра, когда она начинает двигаться, жестко скакая на мне и стягивая мои кудри так сильно, что становится больно.

— Ты сводишь меня с ума, — стонет она.

Мы лихорадочно трахаемся в темноте, в окружении стука проливного дождя и странных вспышек молнии. Как раз когда я готов излиться во второй раз, я хватаю ее за горло. Я владею ею прямо сейчас. Ее дыханием, ее мыслями, ее киской. Это все мое. Моя чертова собственность.

“Моя, чтобы уничтожить, как я хочу.”

Я притягиваю ее лицо ближе, когда моя хватка усиливается, и ее глаза расширяются. Я сжимаю, мой большой палец дразнит ее точку пульса, пока она борется за дыхание. Секунды ползут, пока она прижимается своим телом к моему.

Я не даю ей снова вздохнуть, пока все не разлетится на эффектные осколки. Она падает на меня сверху, глубоко втягивает легкие, наш пот смешивается. Тепло сочится по моей промежности, когда она в конце концов слезает.

— Не волнуйся, у меня есть спираль. Было хорошо.

Я ненавижу быстро увеличивающуюся дистанцию между нами. Я хочу вторгнуться в каждую клеточку Бруклин и завладеть ею, пока весь ее мир не будет вращаться вокруг меня одного. Мысли о том, чтобы полностью сдержать ее и поиграть с моим ножом, щекочут мой разум, или трахнуть ее до потери сознания в кровавом месиве, пока она выкрикивает мое имя. Это заставляет мой член дергаться уже от возбуждения.

— Все еще нечего мне сказать? — Бруклин ухмыляется.

Притягивая ее к себе, я обнимаю руками ее липкое тело. Я слышу ее ревущий сердечный ритм, когда она зарывается в мой бок, идеально прилегая к моему телу, как будто мы созданы друг для друга.

— Может, нам и не нужно говорить, — добавляет она, потирая мою ногу. — Этого было бы достаточно для меня. — Устраиваясь поудобнее, она удовлетворенно вздыхает.

Я не намерен оставаться.

Хуже всего ночи, когда прокрадываются сны о том, что меня бьют Библией и сжигают тело огнем. Вот когда я больше не могу молчать, крики вырываются на свободу, нравится мне это или нет. Но по мере того, как дыхание Бруклин выравнивается, а ее мягкие волосы щекочут мою грудь, мои глаза становятся тяжелыми. Впервые с тех пор, как у меня появились шрамы, я не боюсь, что кто-то их увидит.

27 Бруклин

Blasphemy by Bring Me The Horizon

Я смотрю на выбор унылых блюд для завтрака. Фрукты, хлопья и тосты. Ни один из них не выглядит даже отдаленно привлекательным. Даже кофе чертовски без кофеина. Как будто кофеин сделает нас еще более сумасшедшими. Тарелка с яйцами падает на мой поднос, пугая меня.

— Смотри сколько хочешь, лучше не будет, — умничает Феникс.

Он добавляет еще немного еды в мою тарелку и хватает меня за руку, таща вперед. Я позволила ему тянуть меня за собой, не имея сил протестовать. Первые пару дней после укола самые ужасные, я чувствую себя настолько чертовски онемевшой, что даже его агрессивная потребность кормить меня не имеет значения.

Сканируя оба наших удостоверения личности, чтобы зарегистрировать еду, он ведет меня через столовую, и я наслаждаюсь теплой рукой, обхватывающей мой бицепс. Мы занимаем свои места за обычным столом, пустынным, если не считать Кейда, который сидит, уткнувшись носом в пугающе толстый учебник.

Феникс шаркает рядом со мной на скамейке, прижимаясь губами к моему уху. — Хороший у тебя засос, фейерверк. Есть еще что-нибудь под этим милым свитером?

Я краснею от смущения. — Это не твое дело?

— Может быть, — бормочет он, его взгляд полон жара. — Думаешь, я заработал себе немного времени наедине с тобой, не так ли

Фыркая, я расталкиваю еду по тарелке. — С тех пор как?

Феникс откидывается назад, закатывая глаза. — Вот как ты хочешь играть, да? — Его рука ложится на мою ногу под столом, крепко сжимая ее. — Я знаю, чем вы занимались прошлой ночью с Илаем. Должен сказать, что я немного разочарован отсутствием приглашения. Найди меня сегодня вечером.

— Это приказ или приглашение? — Я мычу.

Рука поднимается выше, касаясь моих бедер. — Заказ.

Кейд с проклятием роняет учебник, вытирая растекшийся по столу сок. Он быстро понимает, что мы присоединились к нему, и краснеет. — Вы давно здесь?

Феникс откидывается назад, снова создавая пространство между нами. — Нет, умник. Что такого интересного в этой твоей книге?

Кейд пожимает плечами, отбрасывая учебник. — Завтра экзамен, к которому я готовлюсь, вот и все.— Его глаза метнулись ко мне, от этой теплой улыбки у меня покалывало внутри. — Как дела, Бруклин?

— Хорошо. То же самое старое. Удачи на экзамене, — отвечаю я.

— Спасибо. Не могу дождаться, когда все закончится, чтобы снова расслабиться. Ребята, вы пойдете на вечеринку в эти выходные? Я планировал это несколько месяцев.

Моя бровь поднимается. — Вечеринка? Здесь?

Кейд пожимает плечами, останавливаясь, чтобы убрать книгу в сумку. — Хэллоуин. Сегодня суббота, и когда я говорю «вечеринка», я имею в виду сумасшедший выпуск психиатрической больницы. Не совсем дикий рейв, но это самое близкое к тому, чем мы здесь можем развлечься.

Я вздрагиваю от его упоминания о Хэллоуине. Еще одно напоминание о том, что часы тикают, гибель приближается с каждым днем. Рио заебал меня приказом, я ничего не могу сделать одним мешком минета. Никаких лезвий, никаких таблеток. Я уже впадаю в отчаяние.

Феникс хихикает с набитым тостом ртом, разбивая мои болезненные мысли. — Да, прошлый год был посвящен зомби. Все прекрасно вписались в это место. — Он показывает на пациентов вокруг нас и на разную степень настороженности. — Особенно психи.

— Эй, — перебиваю я, нахмурившись, — Ты называешь меня сумасшедшой?

— Очевидно. Ты королева психов, девочка. Прими это.

Он двигает бровями, глядя на меня, его лицо озаряется юмором. Я наношу удар ногой под столом, отчего он давится полным ртом завтрака. Кейд смеется в свою рожу, а я самодовольно ухмыляюсь, совершенно удивив себя. Мои качающиеся эмоции иногда вызывают у меня хлыст.

— Кто-нибудь видел Илая? — спрашивает Кейд, когда пришел в себя.

— Он вернулся в свою комнату, чтобы переодеться, — выпаливаю я, прежде чем сообразила, что сказала. Все пристально смотрят на меня, я изо всех сил пытаюсь справиться со своим смущением. — Я думаю. Видела, как он шел туда.

— Это так? — Феникс усмехается.

Я стреляю в него взглядом. — Я не знаю. Спроси его сам.

Его глаза снова скользят по моей ушибленной шее, уголки губ приподнимаются. — О, не волнуйся, я собираюсь.

Мы молчим во время еды, пока на стол не падает очередной поднос. Шепот вокруг нас заставляет меня насторожиться, когда я поднимаю глаза, и мое сердце бешено колотится. Хадсон опускается на скамейку, слегка кивая брату в знак приветствия.

Затем его океанические глаза устремлены на меня.

— Чёрт возьми, ты вернулся! — восклицает Феникс.

Они обмениваются ударами кулаков, а я смотрю в усталые глаза Хадсона, синий цвет которых потускнел под тяжестью усталости. Его пирсинг в бровях искривлен, а густые черные волосы невероятно спутаны и торчат во все стороны. Я никогда раньше не видела его таким неопрятным.

Я изо всех сил пытаюсь проглотить свой немедленный гнев. — Привет.

Нерешительно откусив яблоко, он кивает. — Привет.

Глаза Кейда метаются между нами, пока он наблюдает за неловкой встречей, прежде чем ожидающе откашляться. — Хорошо, что ты вернулся, братан.

Хадсон не отвечает, просто безжизненно жует яблоко. Он вымыт, истощен и очень бледен. Так же, как я была после поездки в дыру. В этом месте есть что-то такое, что просто высасывает из тебя чертову жизнь. Нет ничего хуже, чем оказаться в ловушке собственного разума.

Кейд выдавливает улыбку. — Итак, Хэллоуин. Мы все в деле?

Я бросаю салфетку, равнодушно пожимая плечами. — Наверное, хотя я не могу собрать костюм в этом месте.

— Мы разберемся, — быстро отвечает Кейд, поднимая руку, когда я начинаю протестовать. — Серьезно, не волнуйся. Я прикрою тебя, любовь моя.

Это теплое чувство в моей груди возвращается, и я мысленно ругаю себя за то, что наслаждаюсь острыми ощущениями. Он меня прикроет. Почему это так чертовски приятно? Как отключить это чувство?

Феникс и Кейд болтают, а я угрюмо смотрю на свою тарелку, чувствуя себя совершенно некомфортно из-за присутствия темноты за нашим столом. Взгляд Хадсона прожигает мою кожу, как Илай с сигаретой, но я продолжаю жевать губу и избегаю его взгляда. Он попал в яму из-за меня. “Охотно.” Где это оставляет нас?

Я не могу простить его.

Я унесу свою обиду в могилу.

Погруженная в свои мысли, я не слышу шагов позади меня, пока не становится слишком поздно. Обжигающе горячая жидкость сначала ударяет мне в затылок, обжигая и стекая по спине. Невозможно подавить крик шока и боли, который вырывается наружу, и я спотыкаюсь в своей реакции, приземляясь на задницу.

Ухмыляющееся, изможденное лицо ухмыляется мне. — О боже, мне так жаль. Поскользнулась на шнурке, — восклицает Бритт, драматично махая руками, когда в комнате воцаряется тишина.

Все трое ругаются и начинают действовать, а Бритт торжествующе смотрит на меня сверху вниз с пустой пластиковой чашкой в руке и горячим чаем, обжигающим мою кожу. Мгновенно появляются охранники кафетерия, быстро оттаскивая Бритта подальше от меня.

— Извините, это был несчастный случай, клянусь!

Ее толкают к стене, крепко сковывая руки. Феникс опускается на колени рядом со мной, а Бритт издает преувеличенные звуки плача, притворяясь чертовски невинной, но это так явно фальшиво.

— Это был несчастный случай, клянусь, — протестует она. — Эти полы могут быть такими скользкими! Я бы никогда не причинила вреда своему другу здесь намеренно. — Ее нижняя губа выпячивается, и она хлопает ресницами.

Феникс бормочет язвительное оскорбление и обнимает меня за плечи, осторожно поднимая. Его рука скользит по моей промокшей рубашке, и я шиплю, сердито отталкивая его. — Я в порядке, оставь это.

— Она, блядь, напала на тебя, это не нормально. — Он поворачивается к двум раздраженным охранникам. — Мы все это видели, это было преднамеренно!

— Нет! Я и Бруклин лучшие друзья. Это был всего лишь небольшой несчастный случай, — защищается Бритт.

Ее глаза обращаются к нарочито молчаливому придурку через стол, наблюдающему за инцидентом с пустым выражением лица. — Хадсон, скажи им! Поддержи меня!

Он просто смотрит на нее пустым взглядом. — Почему?

Бритт таращится на него, яростные глаза наполняются слезами. — Что значит почему? Потому что это я! — Ее голос становится пронзительным. — Я просто поскользнулась, ясно? Аварии случаются постоянно!

В ту минуту, когда она бросает на меня взгляд смертельной ненависти, я понимаю, насколько фальшиво это чувство. Мне плевать, что происходит между ней и Хадсоном, меня это не касается.

Поднимаясь на ноги и отталкивая руки Феникса, я смотрю на ошеломленных охранников. — Все в порядке, это был несчастный случай. — Я стреляю в Бритта холодной улыбкой. — Нет проблем “друг”. У меня все хорошо.

— Что? Бруклин, ты не можешь быть серьезной, — бормочет Феникс.

Я снова сажусь на свое место, совершенно спокойная, когда охранники отпускают Бритт, стонущую о сообщениях об инцидентах и неохотно отступающей. Как только они поворачиваются спиной, я поворачиваюсь на своем месте и смотрю на нее. — Ты репетируешь этот вопль всю ночь? Потому что твоя игра — дерьмо.

— Я уверена, что не понимаю, что ты имеешь в виду, — сладко отвечает Бритт.

Как только она поворачивается, чтобы вальсировать прочь, моя рука вырывается и хватает ее за запястье. Я бросаю взгляд на удаляющиеся спины охранников, прежде чем грубо притянуть ее ближе, подойти близко и лично, чтобы убедиться, что она слышит каждое мое слово.

— Я не знаю, что это за игра, но попробуй еще раз, и я заставлю тебя пожалеть о том дне, когда твоя тощая задница попала в эту адскую дыру. Поняла, шлюха? Или мне продемонстрировать?

Ее губы приоткрываются, когда она хмуро смотрит на меня, поднимая глаза, чтобы снова посмотреть на Хадсона. — Перестань шалить с моим парнем, и тебе больше никогда не придется смотреть на меня, — усмехается она. — Если кто здесь и шлюха… дорогая, так это ты.

Мои пальцы сжимают ее запястье, и я вонзаю свои рваные ногти внутрь, заставляя ее вздрогнуть. Удовлетворительные капельки крови начинают извергаться вверх. — Вот о чем это ты? Ты так далека от истины, тупая сволочь. — Я киваю головой Хадсону, который хмуро наблюдает за обменом репликами. — Он весь твой. Хочешь совет?

Я поворачиваюсь и встречаюсь с ним взглядом, гарантируя, что он услышит мои следующие слова. — Держи свои чертовы глаза открытыми, потому что он ударит тебя ножом в спину при первой же возможности. — Я фальшиво улыбаюсь Бритт, любуясь ее неуверенным выражением лица. — Он и глазом не моргнув разобьет тебе гребаное сердце. Удачи.

Затем я отпускаю ее и собираю свой поднос, игнорируя всеобщее ошеломленное молчание, и ухожу. Кейд зовет меня по имени, но я игнорирую его и не останавливаюсь, пока не ставлю поднос и не выхожу из комнаты. Только тогда я осмеливаюсь снова дышать, сжимая кулаки, борясь со своим гневом.

“Этот чертов идиотский ублюдок.”

Я выхожу на морозный воздух двора, разворачиваюсь и с криком бью стену. Кожа на костяшках пальцев разрывается, пульсируя одновременно со свежими ожогами на спине. Я цепляюсь за боль, смакуя освобождение. Публичная месть — не мой стиль. Я позволю ей сбежать обратно к этой заднице, а когда придет неизбежное горе, я буду танцевать на ее гребаной могиле. Вот что я называю настоящей местью.

— Бруклин?

Его прерывистый голос зовет меня, приковывая к месту. Негодование наполняет мое тело, когда я поворачиваюсь лицом к человеку, который украл мое сердце, прежде чем разбить его на жалкие куски. Хадсон стоит в дверном проеме, трясущейся рукой проводя по непослушным волосам.

— Что? — Я рычу.

— Бритт… она просто разозлилась.

— Потому что ты не хочешь ее трахать или потому что ты перестал?

Хадсон отворачивается, выдыхая неровно. — Перестал.

Какой поистине отвратительный ментальный образ.

— Скажи своей маленькой шлюхе, что ей незачем ревновать и что в будущем она может оставить чай себе. У меня к тебе нулевой гребаный интерес. — Я подхожу ближе, предлагая ему насмешливую ухмылку. — Честно говоря, если бы ты умер завтра, я бы устроила вечеринку в честь этого.

Холодный ветер хлещет между нами, когда Хадсон смотрит на меня, выражение его лица становится жестче. — Когда ты успела стать такой бессердечной сукой?

— Почему бы тебе не задать себе этот вопрос? — Я смеюсь, вскидывая руки в раздражении — Я уверена, что ты найдёшь подходящий ответ, если оглянешься назад. Что ты тогда мне сказал?

Хадсон качает головой, отказываясь отвечать. Трус.

Я подхожу прямо к нему, нежно беру его за щеку, когда он испуганно втягивает воздух. Его глаза слегка закрываются, когда я нежно глажу большим пальцем щетину на его лице, как будто он наслаждается моим прикосновением. Мои губы находятся всего в нескольких дюймах от его, обманывая его, заставляя думать, что я здесь для поцелуя, и делаю прощальный выстрел.

— Ты сказал доверять тебе, потому что ты любишь меня и никогда не причинишь мне вреда. Смотри, куда это меня привело. Не читай мне лекций о бессердечии, ты, кусок полнейшего, полнейшего подонка.

Я отвожу ногу назад и пинаю Хадсона прямо по яйцам, достаточно сильно, чтобы вызвать мучительный крик. Он напрягается, выпучив глаза, прежде чем рухнуть на колени. На удачу я тоже бью его по лицу. — Это за то, что разрушил мою гребаную жизнь!

Как только я отступаю, двое других парней выбегают из-за угла и резко останавливаются, увидев нашу ссору. Хадсон падает на бок, сплёвывая кровь и сжимая ладонями свои несомненно больные драгоценности короны. Так чертовски приятно, я смогу смотреть, как он съеживается весь день.

— Какого хрена? — кричит Кейд.

Он смотрит на меня так, будто я сошла с ума. Феникс тоже смотрит, хотя и выглядит более понимающим. Я жестом смотрю на их стонущего, жалкого друга.

— Почему бы тебе не спросить своего брата, как он расплатился со своей зависимостью, прежде чем ты унес его в закат? Я полагаю, он не сказал тебе эту часть.

Кейд молчит, подтверждая мои подозрения. Как я и думала, у них нет ни малейшего понятия. Хадсон никогда не признается в правде. Ему чертовски стыдно владеть своим дерьмом.

— Я так не думал, — резюмирую я. — Хочешь совет? Не верь ни единому слову этого лживого сукина сына. Когда ты услышишь всю историю, тогда ты сможешь подумать о том, чтобы судить меня.

Я пожимаю плечами, наслаждаясь выражением ужаса на лице Кейда, когда он смотрит на своего стонущего брата. — А пока не лезь не в свое дело.

Уходя с гордо поднятой головой, я оставляю Хадсона собирать по кусочкам. Все трое в ошеломленном молчании смотрят, как я ухожу. Я должна уйти, прежде чем я закончу тем, что убью их всех до последнего ради собственного удовольствия.

К черту тюремный срок.

28 Бруклин

Hurricane by I Prevail

Я нервно подпрыгиваю на ногах, в третий раз поглядывая на дверь кабинета групповой терапии. Все еще закрыто. Вокруг нас гудит разговор, пациенты сбиваются в кучу и сплетничают, пока ждут. Тиган кладет руку мне на плечо, останавливая мои движения.

— Эй, остынь. Группа четверга - приличная группа. Тебе даже не нужно говорить, если ты не хочешь.

— Да правильно. Однако это был довольно неприятный опыт в Клирвью. Вздрагивая, я крепче обнимаю свой живот. — Обычно заканчивалось тем, что так или иначе становилось грязным. Хотя надзиратель был одним из хороших.

После того, как мне сошло с рук то, что я пока не посещала сеансы из-за отмены сеансов и моего пребывания в дыре, групповая терапия наконец наступила. Двери открываются, и очередь начинает двигаться, Тиган сжимает мою руку.

— Постарайся не волноваться. Всего сорок минут, а потом еще две недели. Кроме того, это не слишком утомительно. Просто твой стандартный общий праздник боли и немного медитативной чепухи, — объясняет она.

“Восхитительно.”

Мы проскальзываем в большую комнату, направляясь к задней части, где стулья выстроены в грубый круг. Я практически вижу, как напряжение уходит от Тиган, когда она выбирает место, четыре раза скользя руками по пластиковым рукам и ногам, прежде чем сесть.

— Вот и хорошо, — подтверждает она.

Вокруг нас продолжается болтовня, пока я осматриваю свое окружение: дорогой ковер и обои, люстры, излучающие теплый свет. Некоторые из группы одеты небрежно в спортивные штаны или пижамы, в то время как другие носят джинсы и настоящую одежду. Тот, кто одет, кажется, больше не в себе, глаза остекленели или рты отвисли. Затем идут ходячие скелеты, кости торчат, когда они смотрят на вес других людей. Когда входит Бритт и бросает на меня свирепый взгляд, я борюсь с желанием встать и уйти.

— Не обращай на нее внимания, — шепчет Тиган. — Когда у нее выпадут волосы и ей вставят в нос трубку для кормления, на этот раз она станет тем, кто получит ненависть.

Я качаю головой, несмотря на улыбку, искривляющую мои губы. — Ты злая.

— Неа. Просто реалистка. Я слышала, что вы двое подрались в столовой?

— Вряд ли это можно назвать дракой. — Я пожимаю плечами, играя. — Несколько дней назад она бросила в меня свой напиток из бессмысленной ревности. Я сомневаюсь, что она будет делать это снова, или я сломаю ее неуклюжие чертовы ноги, просто чтобы подчеркнуть свою точку зрения.

По мере того, как Тиган наклоняется ближе, в комнату втекают новые люди, постепенно заполняя комнату. — Ни за что! Эта сука. Кроме того, разве она и Хадсон не похожи друг на друга? Я думала, ты с Илаем?

Я шиплю на нее, пока никто не услышал. — Нет! Сколько раз я должна говорить тебе, ничего серьезного. Она вроде как с Хадсоном похожа. Но у нас есть… история, — сбивчиво заканчиваю я.

— О, детка, теперь я должна это услышать. Почему ты дергаешь всех милых?

Я намеренно смотрю на Тодда, сидящего у двери и протирающего очки свободной футболкой с тесьмой. — Думала, вы двое… ну, ты знаешь. — Я машу бровями, глядя на Тиган, которая краснеет как свекла. — Разве вы не ходили вместе на вечер кино?

— Да, — признается она с нервным смешком. — Но оказывается, украсть быстрый секс, когда вас больше беспокоит отсутствие координации в его спальне, почти невозможно.

— Девушка, у тебя устал мозг, — шучу я.

— Я знаю. Весело. — Тодд улыбается ей через всю комнату, и Тиган быстро отводит взгляд, выругавшись себе под нос, когда ее руки трясутся. — Может быть, ты права.

В комнате становится тихо, и дверь с грохотом распахивается, входит невысокая женщина с клубнично-розовыми волосами. Ее яркая рубашка и свободные льняные брюки я сразу узнаю, а когда она оборачивается, я чуть ли не смеюсь от приятного удивления. Она ничуть не изменилась за те месяцы, как я видела ее в последний раз.

— Утренние отдыхающие! Как у нас дела сегодня? — чирикает Сэди, хватая стул и садясь. — Приятно видеть вас всех снова. Давайте начнем, хорошо?

Когда все, кажется, расслабились, глаза автоматически закрываются и делают глубокий вдох, Сэди наконец видит меня. Ее рот приоткрывается, брови приподнимаются в полнейшем шоке. Я неловко машу ей рукой и улыбаюсь. Позже она делает тоже самое, наконец ухмыляясь мне.

— Отлично, давайте начнем с нашего упражнения на внимательность.

Много бессмысленного дыхания и благодарственного дерьма позже, нам дают заметки Post-it (Прим.: Липкая бумага для заметок — небольшие листки, на которые с одной стороны узкой полоской нанесён специальный клей, обычно жёлтого цвета. Они склеены в виде блокнота, отдельные листки из которого легко отрываются и могут быть приклеены к каким-либо предметам, а в дальнейшем сняты с них, не оставив никаких следов) и детские карандаши. Сэди убеждается, что у всех есть по одному, прежде чем хлопнуть в ладоши.

— Ради наших новых участников, давайте просто сделаем небольшое вступление. Меня зовут Сэди, я психолог-стажер в Блэквуд. На этих групповых занятиях мы работаем над нашими навыками преодоления трудностей, используя командную работу и сотрудничество. Есть вопросы?

Наступает неловкая тишина, но Сэди это ничуть не смущает. Она всегда была источником энтузиазма. — Хорошо! Возможно, наши новички захотят представиться. — Ее глаза останавливаются на мне. — Хочешь начать?

Я смотрю на нее кинжалами. Она знает, что я чувствую, когда меня ставят в тупик. Когда она вела групповые занятия в Клирвью, я, кажется, велела ей идти к черту, когда она попросила меня прочитать стихотворение. Ни хрена спасибо.

— Конечно, — выдавливаю я. — Я Бруклин, живу здесь пять недель или около того.

— Есть для нас интересный факт, Бруклин? — Она давит.

— Да, она чертова шлюха. — Кто-то кашляет.

Я тут же встречаю злобный взгляд Бритт. По комнате раздаются смешки, когда все взгляды устремляются на меня, и мне приходится физически сдерживать себя, чтобы не встать и не размозжить эту суку головой о стену.

— Конечно, — ядовито констатирую я. — Несмотря на распространенное мнение, я не гребаная шлюха. И любой, кто так думает, может сказать мне это в лицо. Я сделаю дыру похожей на отпуск.

Я бледно улыбаюсь ей и скрещиваю руки на груди, всеобщее внимание внезапно прекращается. Сэди кашляет, чтобы подавить смех. — Ну, спасибо за это. Просто нежное напоминание, это ненасильственное пространство. Мы здесь, чтобы лечиться и расти. Кто следующий?

“Выздоравливаться и расти.”

Я не пропустила эти слова, которые мне читали.

Представляются две девушки, Кейт и Лана, недавно переведенные из тюрьмы для несовершеннолетних. Они не могут быть старше шестнадцати, но носят свою агрессию, как броню. Лана, ее каштановые волосы подстрижены под короткую стрижку пикси, жалеет меня, уважительно дергая подбородком. Очевидно, моя угроза заработала мне какое-то уличное доверие или что-то в этом роде.

Сэди благодарит группу и проводит нас через еще одно дурацкое упражнение в ее стиле. Когда пытка закончилась, она вздохнула с облегчением. — Разве это не лучше?

Никто не отвечает. Мы все кажемся одинаково невпечатленными.

— Хорошо, сегодня мы будем работать со страхом. Сильная эмоция, которая может сбить нас с пути во многих отношениях. Что мы собираемся сделать, так это, каждый человек напишет на своем стикере, чего он боится. Все это идет в шапку, — она поднимает зажатую в руках шапочку, — и мы все пойдем и выберем одну. Этот человек должен предложить какое-то конструктивное предложение по борьбе с этим страхом.

После коллективного стона всей группы Сэди неодобрительно фыркает.

— Давайте сейчас, давайте попробуем. И помните, будьте честны. Это все анонимно, так что действительно бросьте себе вызов. Выберите то, что важно для вашего выздоровления.

Нам дается пять минут, из которых я провожу как минимум четыре с половиной, глядя на свой карандаш. Ни одна часть меня не хочет заниматься этим дерьмом. Тиган, кажется, тоже застряла, бумага смята между ее сжатыми руками. Не говоря ни слова, я понимаю проблему.

Нами всем правит страх. Темное, аморфное облако, которое так или иначе касается каждой жизни. Свести его к чему-то одному — непреодолимая задача.

— Тридцать секунд, — зовет Сэди.

“Ложь. Придумай что-нибудь. Оставь поле пустым.” Выбор проносится у меня в голове, но в последние пять секунд я делаю прыжок веры. Набрасывая с трудом, чтобы прорвать бумагу, я сердито швыряю свой ответ в шляпу.

— Так, ладно! Посмотрим, что у нас есть. Сэди берет шляпу и перемешивает ее, прежде чем пройти по кругу и вручить каждому человеку по листу бумаги.

— Леон, почему бы тебе не начать нас.

Светловолосый голубоглазый спортсмен одаривает ее очаровательной улыбкой. Он один из головорезов Рио, и от одного его взгляда у меня переворачивается живот. — Конечно, Сэди. Я боюсь, что если я не пересплю в ближайшее время, мой член отвалится. Ты хочешь мне помочь?

Раздается хриплый смех, когда Сэди хмурится. Даже я изо всех сил пытаюсь сдержать смех. — Во-первых, помни правила группы, иначе тебя поставят перед надзирателем для небольшой беседы. Во-вторых, ты должен читать то, что написано на бумаге, а не то, что ты написал.

— Извините, мэм, моя ошибка. — Он пожимает плечами, борясь с ухмылкой.

— Хорошо, давайте быстро двигаться дальше. Тиган?

Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, Тиган разворачивает листок бумаги и прочищает горло. — Гм, этот человек боится неудачи.

— Хорошо. Что бы ты предложила этому человеку, чтобы помочь ему справиться со страхом?

Тиган сидит неподвижно, охваченная тревогой, а весь класс смотрит на нее.

— Ах, думаю, я бы сказала, что пока ты продолжаешь пытаться, не имеет значения, если ты потерпишь неудачу. Усилия — вот что имеет значение.

Сэди улыбается ей. — Очень мило, я думаю, что это хороший совет. Мы все боимся ошибиться, подвести людей. Но, как предполагает Тиган, иногда это неизбежно. Ее глаза на мгновение останавливаются на моих. — Иногда важно прийти и запачкать руки.

Тонкость никогда не была ее сильной стороной.

По очереди следуют еще несколько, страхи варьируются от глубоких до более грязных шуток от явно сексуально неудовлетворенных придурков в группе. Когда Лана берет свою записку и читает ее, она на мгновение останавливается, молча размышляя, прежде чем откашляться.

— Этот человек сказал… я боюсь стать монстром, которым меня считает мир.

Тишина воцаряется в комнате, пока я контролирую выражение лица, следя за тем, чтобы ничего не выскользнуло наружу. Напряжение повисло в воздухе, и Сэди огляделась, выдавив ободряющую улыбку.

— Мы все здесь не просто так, ребята. Некоторые более серьезные, чем другие, но у нас общая цель. Мы все хотим работать лучше, чем раньше. Чтобы достичь большего, чем то, что наши ошибки делают нас. Лана, что бы ты хотела сказать этому человеку?

Лана медленно, холодно улыбается, скрестив ноги. — Я бы сказала, что когда какая-то шлюха набросилась на меня в тюрьме, я так ее трахнула, что она теперь срет в мешок. Так что к черту всеобщее мнение, нет ничего плохого в небольшом количестве крови, и это не то, что делает тебя монстром.

Подняв бровь, она подмигивает мне. — Все субъективно.

Я не могу не ответить на ее мрачную улыбку через всю комнату, в то время как другие шепчутся друг с другом и хихикают. Рот Сэди широко открыт, и она изо всех сил пытается найти адекватный ответ, потеряв дар речи впервые в жизни. — Ну, ах. Спасибо за это, Лана…

— Нет проблем, — небрежно отвечает она.

Ответы других бледнеют по сравнению с этим после этого. В основном я отключаюсь, предпочитая мечтать, чем играть в глупую маленькую игру Сэди. Когда сессия заканчивается, я извиняюсь перед Тиган и задерживаюсь, пока комната пустеет. Сэди отбрасывает свои вещи и сразу же подходит ко мне, заключая меня в крепкие объятия.

— Черт возьми, Брук, приятно видеть твое лицо.

— Мне тоже. Никогда не думала, что мне придется еще больше страдать от твоей терапии с “Хакуна Матата”, но вот мы здесь. — Я пожимаю плечами, замечая странное нервное выражение ее лица.

— Я переехала из Манчестера сюда вскоре после ухода из Клирвью, — объясняет она, сохраняя легкость в голосе. — У меня есть инстинктивное ощущение, что она лжет. — Что ты здесь делаешь? Тебя перевели?

— Циммерман отказался от меня. — Я подбираю торчащие нитки на джинсах. — Он отправил меня сюда на трехлетнюю программу.

— Тебя выпустят, когда ты закончишь?

“У меня нет никаких намерений заканчивать это бессмысленное дерьмо.”

— Очевидно, хотя это зависит от моего поведения и прочего. Не знаю, как они собираются вылечить сумасшествие в моей чертовой голове.

Сэди кладет свою руку поверх моей, сжимая ее. — Возможно, сейчас ты этого не видишь, но в прошлый раз, когда я тебя видела, у тебя изо рта текла слюна, и ты не могла связать предложение, потому что они так накачали тебя наркотиками.

Я закатываю глаза. — Спасибо за напоминание.

— Я хочу сказать, что выздоровление возможно. Посмотрите на себя и на то, как далеко ты продвинулась. Я так горжусь тобой.

Мой живот скручивается от гнева, каким бы иррациональным он ни был. Правило номер один: никогда не говорите сумасшедшему, что он лучше выглядит. Мы не хотим слышать это дерьмо. В девяти случаях из десяти вы будете подталкивать их к самоуничтожению еще больше, просто чтобы доказать, что вы не правы. Поверьте мне.

Быстро меняя тему, Сэди снова становится серьезной, тревожно оглядывая опустевшую комнату. Клянусь, она проверяет камеры видеонаблюдения, еще больше меня сбивая с толку. — Бруклин, просто пообещай мне одну вещь.

Я медленно киваю. — Что это?

— Просто будь осторожна. У Блэквуд хорошая репутация, но это не значит, что здесь не происходит ничего плохого. Следи за спиной, ладно?

Страх скользит по моему позвоночнику от ее зловещих слов. Она смотрит на меня умоляюще, все признаки ее обычного оптимизма отброшены в сторону. — Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, нахмурившись. — Что не так с Блэквудом?

Сэди вскакивает на ноги, возвращая свою обычную яркую улыбку на место. — У меня есть еще одна группа, которую нужно фасилитировать, я должна идти. Если тебе что-нибудь понадобится, ты знаешь, где меня найти. — На мгновение она задерживает мой взгляд, невысказанное послание в ее глазах. — Что-нибудь вообще.

Я выдавливаю из себя улыбку, когда все, чего я хочу, это закричать ей в лицо, потребовать знать, о чем, черт возьми, она говорит. Но понятно, что она не собирается уточнять свои туманные слова, спеша уйти от нашего разговора.

— Рада была тебя увидеть, — выдавливаю я. — Увидимся.

Как только я открываю дверь, чтобы уйти, Сэди зовет меня вдогонку. — Брук! Ты не монстр. Неважно, что думает мир или печатают газеты. Ты хороший ребенок, который только сделал неправильный выбор. Запомни это.

Она возвращается к тому, чтобы быстро упаковать свои вещи, в последний раз взглянув на меня. Мое сердце сжимается, все мои подозрения тают при ее словах. Больше всего на свете я сожалею, что записала свой самый большой страх. Теперь он там, и я не могу его вернуть. Правда в том, что неважно, что думают все остальные.

Я уже достаточно ненавижу себя за то, что я сделала.

29 Хадсон

If You Want Love by NF

Захлопнув дверь, я бросаю пачки бумаг на кровать. Сжимая волосы кулаком, я борюсь с желанием громко закричать. Горячая ярость наполняет каждую мою мысль. Ослепляющее, расплывающееся, не оставляющее места ни рациональности, ни спокойствию.

Мой кулак касается оштукатуренной стены, кожа трескается, а по краске размазывается кровь. Я кричу о своем разочаровании и продолжаю бить, несмотря на боль в разбитых суставах. Мариам говорит, что я должен справиться со своим гневом, если у меня есть хоть какой-то шанс покинуть это место.

Знаете что? К черту Мариам. Я никогда не сбегу из этой богом забытой клетки, потому что это мое место.

Бруклин не разговаривала со мной всю неделю после нашего скандала в понедельник. Она проходит мимо меня в коридорах, как будто я даже не существую, как будто того поцелуя за пределами библиотеки никогда не было. Я знаю, она почувствовала это, мгновенное электричество позади нас. Эта искра проложила нам путь к гибели пять лет назад, и нам всегда суждено было гореть вместе.

Тем временем наша группа распадается. Мы сидим в тишине за едой, воздух пропитан негодованием. Я понимаю, ребята обвиняют меня в том, что я все испортил. Этот пустой стул за столом до боли очевиден. Кейд молча строит планы, а Феникс ведет себя как полный идиот. Даже ничего не нужно говорит об Илае, он хуже, чем когда-либо, и одержим разрушением.

Не могу поверить, что не увидел этого раньше.

Мы все попали в ее орбиту. Каждый проклятый из нас.

Я падаю на пол, прижимаясь спиной к окровавленной стене. Моя голова падает на руки, когда я борюсь с непреодолимой потребностью выбить дверь Бруклина и раз и навсегда разобрать этот ядовитый беспорядок. Сломай ее, накричи на нее, скажи ей, что я не могу перестать думать о ней. Что-нибудь, чтобы исправить это токсичное месиво. Я не могу оставаться в подвешенном состоянии, разрываясь между любовью и ненавистью к этой суке.

Раздается стук в мою дверь, прежде чем она распахивается, и входит Кейд. Он бросает один взгляд на меня, лежащего на полу, и хмурится, замирая на месте. — Хад? В чем дело?

Я качаю головой и бегу в ванную, не в силах выразить силу своего гнева. Кейд отказывается отводить взгляд, пока я ополаскиваю руки под краном, красные водовороты стекают в канализацию вместе с осколками штукатурки.

— Ничего такого. Я в порядке, — выдавливаю я.

Он колеблется, кажется, тщательно подбирая слова. — Думал, ты работаешь над этим, а не сдаешься. Что нашло на тебя в последнее время? Ты не хочешь домой?

Я обматываю полотенцем больную руку, не глядя на него испепеляющим взглядом. — Кто ты, мой гребаный психотерапевт? — Пройдя мимо него, я сажусь на кровать. — Просто занимайся своими делами. Это не имеет к тебе никакого отношения.

Кейд разочарованно вздыхает. — Это все связано со мной.

Я пощипываю переносицу. Серьезно? Это снова происходит?

— Когда ты научишься отваливать, когда ты никому не нужен? — Думаешь, я хотел, чтобы ты бросил университет, чтобы последовать за мной сюда? Или что я хотел, чтобы кто-нибудь солгал… — я делаю паузу, балансируя на грани того, чтобы раскрыть слишком много.

Кейд делает три длинных шага и опускается передо мной на колени, кладя руку мне на ногу. — Я знаю, брат. Я знаю.

Мои глаза скользят вверх, чтобы встретиться с ним. Широко и определенно, без единой трещинки сомнения. — Тебе известно? — медленно повторяю я.

Мое сердцебиение отдается в ушах, когда он кивает. Весь гребаный мир заканчивается с этим признанием. Никогда не имело значения, что все остальные думают о моих преступлениях, полусырой лжи, которую мы состряпали с деньгами и влиянием, чтобы скрыть то, что на самом деле произошло той ночью. Все, о чем я когда-либо заботился, это одно. Кейд.

Он моя лучшая половина, все, чем я должен быть, и даже больше.

— Ты не знаешь, — бормочу я, словно пытаясь убедить себя.

— Мама мне все рассказала. Всю уродливую гребаную правду. — Он скрипит зубами, изо всех сил стараясь оставаться спокойным и уравновешенным. — Ты должен был сказать мне. Я заслуживал это знать.

Мой взгляд мгновенно падает на пол, щеки горят, а сердце бешено колотится. Я до сих пор вижу кровь, которая текла из его израненного тела. По стенам текли лужи, лужи на кухонной плитке, усеянные осколками черепов.

— Сказать тебе что? То, что произошло, не было самообороной? — шиплю я.

Кейд сглатывает. Вздрагивает. Молча борется со своей совестью. — Да.

Воздух кажется невероятно густым, пока мы смотрим друг на друга, ужасная реальность сокрушает нас обоих. — Я не хотел, чтобы ты знал, — выдавливаю я.

— Почему? Я не понимаю, Хад. Ничего из этого.

— Потому что я не хотел, чтобы ты думал обо мне плохо! Вот почему!

Я подхожу к зарешеченному окну и смотрю в темную ночь. Мы проводили вместе каждую пятницу вечером перед Блэквудом. До того, как я стал этим человеком. Клубы или выпивка, иногда поездка на поезде в центр города, чтобы найти симпатичных девушек, чтобы поболтать.

— Тебе не следует быть здесь, — с сожалением бормочу я. — Ты тратишь свою жизнь впустую в этом месте. Меня не выпустят ни через три года, ни через тридцать. Не после того, что я сделал.

Я оглядываюсь на Кейда, замечая полное опустошение на его лице. Он кусает губу, тщательно подбирая следующие слова. — Хад… тебе нужно кое-что знать.

Я жду, когда он закончит, зная, что что бы ни случилось, это должно быть плохо. Достаточно, чтобы воздействовать на непоколебимого Кейда. Достаточно, чтобы загнать его в мою комнату, когда он едва может стоять рядом со мной, пока я медленно разрушаю свою жизнь еще больше.

— Просто скажи мне, — командую я. — Скажи мне и иди.

Кейд присоединяется ко мне у окна, сжав руки в шарики. Он даже не может смотреть на меня, решительно глядя вперед. — Мама говорит, что в деле есть подвижки.

— Верно… И?

— Блядь, Хад, — ругается он, с тревогой расстегивая воротник рубашки. — Твоя мама вышла вперед и хочет дать показания против тебя.

Мой желудок проваливается. Лед заливает мое тело, и болезнь затуманивает мой разум. Я слышу, как Кейд произносит мое имя, чувствую его руку на моем плече, но это не резонирует. Ничто в этом не кажется реальным, как будто я заперт в извращенном кошмаре, созданном, чтобы меня трахнуть.

— Она хочет… дать показания. Против меня, — бесстрастно заявляю я.

— Ага. Ты понимаешь, что это значит, верно?

Наткнувшись на кровать, я сажусь и кладу голову на руки. — Конечно, черт возьми. Она разоблачит ложь. Твои родители будут замешаны. Мы все сядем в тюрьму.

Я бесцветно перечисляю перспективы, слишком подавленный, чтобы полностью осознать всемогущую бурю дерьма, направляющуюся к нам. Кейд присоединяется ко мне на кровати, такой же напряженный.

— Они твои родители тоже. Они устроили этот беспорядок, чтобы защитить тебя, черт возьми. Теперь они пойдут ко дну с тобой. — Он громко сглатывает. — Нам нужен план. Из этого должен быть выход.

— Это лжесвидетельство, Кейд. Мы все лгали.

Я ударяю сжатой рукой по лбу, желая, чтобы правда исчезла. Как я мог быть таким глупым, чтобы согласиться с этим? Черт возьми, я заслужил этот тюремный срок. Я не могу допустить, чтобы они опустились и за мои ошибки.

— Как мы их защитим? — спрашиваю сквозь зубы. — Я подойду к судье и признаюсь, если придется. Они могут делать со мной все, что им заблагорассудится. Я не могу позволить… — Мой голос прерывается, я тяжело сглатываю. — Я не могу позволить этому случиться. Твоя семья спасла мне жизнь.

Из всех ответов Кейд смеется.

— Над чем ты смеешься?

— Ничего такого. — Он слабо посмеивается. — Просто… я думаю, это самое милое, что ты когда-либо говорил мне.

Я стреляю в него недоверчивым взглядом. — Ты шутишь, да? Это то, о чем ты сейчас думаешь?

Протрезвев, Кейд встает и смотрит на меня сверху вниз. — Мы семья, нравится тебе это или нет. И мы исправим это всей семьей. Никто не сядет в тюрьму. Ты возвращаешься домой. Я дал обещания и намерен сдержать их.

— Каков же тогда твой план? — Я зову его вдогонку.

— Разберемся, — уклончиво отвечает он. — Мама приедет через пару недель, чтобы увидеть нас обоих. Она просила о посещении. Надеюсь, тогда у нас будет обновление.

— Плотно держаться? Это твой план? — Я смотрю на него.

— Да. А пока держи рот на замке. Пока мы разговариваем, адвокаты затягивают расследование, чтобы отсрочить дело. Сиди спокойно и не теряй дерьмо, брат. Однажды мы исправили этот беспорядок… — Он смотрит мне прямо в глаза. — Мы сделаем это снова.

Я смотрю на дверь еще долго после того, как она закрылась за ним. Мои глаза не видят, зрение испорчено памятью о крови. Это произошло за долю секунды, решение, которое изменило для меня все. Я поехал вниз, чтобы увидеть свою мать в изумлении, намереваясь, наконец, рассказать ей о годах жестокого обращения, которые привели меня в приемную семью.

“Хадсон, что ты здесь делаешь?

Ты не можешь быть здесь. Пожалуйста иди. Если Рон тебя увидит…”

Я должен был послушать Ма. На самом деле, я никогда не должен был возвращаться в эту адскую дыру, наполненную бессмысленными идеями о завершении и, наконец, исцелении от прошлого. У меня все было расписано для меня. Эта идеальная жизнь, которую обеспечили семья Кейда. Колледж. Друзья. Хорошие оценки. Будущее. И я бросил все это только для того, чтобы вернуться к этой сумасшедшей шлюхе.

Есть только один человек, который может понять. Мои ноги двигаются автоматически, когда я выбегаю из комнаты и марширую по коридору. Ударяю кулаком в дверь Бруклина, моя грудь сжимается, а лоб покрывается потом. Все трещит и трещит по швам. Она единственный человек, который когда-либо был близок к пониманию меня.

Нет ответа.

Я дергаю ручку, но она заперта. Темнота смыкается перед моим взором, когда я прислоняюсь лбом к дереву. Этого не может быть. Кейд и его семья не могут опустить руки из-за моих ошибок и глупости. Это все моя гребаная вина.

— Хадсон?

Я поднимаю глаза, отчаянно надеясь, что это моя девушка. Разочарование сковывает мой язык, когда Бритт смотрит на меня, нахмурив брови. — Ты в порядке? Что случилось?

Я теряю всякое чувство правильного и неправильного. Подойдя к ней и схватив ее лицо, мои губы оказались прямо на ее губах. Я не хочу целовать Бритт. Я чертовски ненавижу ее кишки. Но если я достаточно сконцентрируюсь, я смогу притвориться, что она мой дрозд. Что ее сухие волосы длинные и сочные. Что ее худое тело нежно прилегает к моему и покрыто каждым шрамом, который я запомнил.

— Я знала, что ты придешь в себя, — выдыхает она.

— Заткнись, — рычу я.

Когда она говорит, я вспоминаю, кто она на самом деле.

Затащив ее в свою комнату, я толкаю Бритт к двери и хватаю ее тело, жаждая освобождения, которое я знаю, трахая ее, пока она не закричит. Как только она мяукает и начинает открывать мою дверь, рядом раздается вздох. Шум, который пронзает мое сердце острым как бритва кинжалом.

Бруклин стоит у ее двери, с ужасом глядя на нас обоих. Ее лицо раскалывается от боли, которую она быстро стирает, как только я поднимаю глаза. Мои руки отрываются от тела Бритт, как будто меня ударило током.

— Брук, подожди! — яростно кричу.

Она поворачивается и убегает в свою комнату. Я бегу за ней и врезаюсь прямо в дверь, когда замок поворачивается. Пинать его и кричать, чтобы она вышла, ничего не дает. Она ушла, оставив меня запертым в коридоре, не испытывая ничего, кроме сожаления и ненависти к себе.

— Что, черт возьми, с тобой не так? — шипит Бритт.

Она подходит ко мне и шлепает меня достаточно сильно, чтобы ужалить. — Что у нее есть такого, чего нет у меня? Ты не можешь продолжать использовать меня, я не потерплю неуважения ни на секунду!

— Тогда иди, — жестоко отвечаю я. — Убирайся с моего лица и не возвращайся.

С глазами, полными слез, Бритт всхлипывает и торжественно кивает. — Хорошо, я сделаю это. Вот и все, мы закончили. Никогда не возвращайся ко мне, когда тебе нужно, чтобы кто-то собрал осколки.

Бритт убегает, рыдая, оставляя меня одного и окруженного ничем, кроме остатков моего мелкого эгоизма. Я только и делаю, что причиняю людям боль, ни на что другое я не годен. Бруклин всегда удавалось видеть во мне хорошее, даже когда я ломал ее самым ужасным образом.

Сейчас ничего хорошего не видно.

30 Бруклин

Whatever Lets You Cope by Black Foxxes

Тиган протягивает мне черную подводку, кусает губу и изучает меня. — Попробуй это. Ты будешь выглядеть еще горячее.

— Я не пытаюсь выглядеть «горячо», когда даже не хочу идти на эту дурацкую вечеринку. — Я верчу ручку между пальцами, сердито глядя на нее. — Почему я не могу просто остаться?

— Потому что ты хандрила всю неделю, и мне надоело это смотреть. Где та задира, которая ударила Рио в первый же день или сломала нос тем девчонкам? — Она поднимает на меня проколотую бровь. — Единственный способ научить этих идиотов — это пойти на вечеринку, выглядя чертовски великолепно, могу я добавить, и переспать с кем-то еще более горячим, чем они.

Я плюхаюсь обратно на ее кровать, скомкав под собой дурацкий хеллоуинский костюм. — Во-первых, я не хандрю. Во-вторых, мне плевать, что они думают и не думают.

Тиган фыркает. — Да правильно. Ты так полна дерьма.

С разочарованным рычанием я встаю и хватаю окровавленную одежду медсестры. — Отлично! Я пойду с тобой на идиотскую вечеринку в честь Хэллоуина, если ты заткнешься.

Я отворачиваюсь от ее самодовольного, победоносного лица и иду в ванную, хлопнув за собой дверью. Это проблема иметь друзей. Они не знают, когда вырваться из ада и оставить вас в покое. Я не хочу, блядь, праздновать Хэллоуин, потому что это означает, что до годовщины осталось две недели, и я буду эмоционально атакована. Две недели, чтобы вытащить меня отсюда, с нулевыми зацепками и ограниченными возможностями сделать именно это.

Я облажалась. В ловушке и бессильна.

Может быть, я пойду на вечеринку и совсем облажаюсь, чтобы забыть, если мне повезет, мое тело просто уступит требованиям моего сломленного разума. Я разворачиваю безвкусный костюм и вытряхиваю его, глядя на короткое обтягивающее платье.

Тот факт, что Кейд, вероятно, выбрал это, делает мои ладони липкими.

Несмотря на то, что я их всех проигнорировала, прошлой ночью он все равно оставил его у моей двери. Всю неделю я старалась избегать дерьмовой вечеринки и сбивающих с толку мужчин, которые, несомненно, будут на ней присутствовать. Просто вид Хадсона с этой шлюхой, обвивающей его, приводит меня в ярость.

— Я серьезно должна носить это? — Я кричу через дверь.

— Да! Перестань ныть и одевайся уже.

Ругаясь себе под нос, я стягиваю джинсы и футболку. В зеркале мое тело бледное и стройное, мой взгляд мгновенно останавливается на почти заживших порезах на правой руке, усеянных гневными ожогами от сигарет. Я не видела Илая с ночи грозы, он ушел в себя и недавно исчез с лица земли.

Я не могу продолжать делать это. Подпустить их достаточно близко, чтобы причинить мне боль. “Если бы я никогда не встретила их, была бы я уже мертва?”

— Поторопись, пока я не вошла и не одела тебя сама! — Тиган кричит.

Один взгляд на дешевые пластиковые белые колготки, и я отбрасываю их в сторону. Платье не намного лучше, когда я натягиваю его на голые ноги, застегивая кнопки и хмуро глядя на свое отражение. Я выгляжу как распутная медсестра, которую непременно уволят за такой наряд. Мои сиськи едва помещаются внутри, и слишком много декольте выплескивается наружу. Мои длинные ноги также полностью выставлены напоказ.

Глаза Тиган загораются, когда я выхожу, чтобы показать ей.

— Черт возьми. Кейд выбрал это стратегически, верно?

— Я не могу носить это на публике, — выдавливаю я.

— Детка. Ты должна, кроме того, что там присутствует только Окридж. Пэйнхилл празднует завтра. Слишком много людей, чтобы управлять ими одновременно. — Она хмурится, глядя на мои ноги. — Хотя тебе, вероятно, следует избегать начальника тюрьмы, один взгляд на тебя, и она наложит на тебя дисциплинарное взыскание.

Вручая мне подводку для глаз вместе с тюбиком контрабандной красной помады, она пихает меня обратно в ванную. — Разберись со своим лицом и давай разделимся. Я сказала Тодду, что мы встретимся с ним снаружи в семь часов.

— Кто ты такая, чтобы читать мне лекции о парнях, когда у тебя есть этот бедняга прямо во френдзоне? — язвительно спрашиваю я.

Она захлопывает дверь перед моим носом.

— Ты преодолеешь свою драму в отношениях, а я преодолею свою!

— Не отношения, — бормочу я.

Расчесывая жемчужные волосы и нанося подводку для глаз, я рассматриваю помаду. Я собираюсь привлечь все неправильное внимание, как это. С ухмылкой я провожу им по губам, составляя коварный план. После сегодняшнего вечера, может быть, эти парни, наконец, поймут намёк и оставят меня в покое с моими планами. Даже Илай. Я устала страдать и быть уязвимой.

Пора закончить начатое.

Пока Тиган хватает наши пальто и ключи-карты, я отрываю крышку от унитаза и лезу в бачок в поисках водонепроницаемой сумки, которую спрятала внутри. Это единственный способ пережить ночь. Направив его под кран, я высыпаю полоску снежного порошка на край раковины, зажмуриваюсь и фыркаю.

Одна целая линия, затем еще одна просто на удачу. Горечь подступает к моему горлу, когда я вздрагиваю, потирая ноздри. Я пока этого не чувствую, но это дерьмо будет стоить той цены, которую я заплатила. Я не хочу чувствовать ни единой чертовой вещи сегодня вечером.

Дверная ручка дребезжит, и Тиган просовывает голову внутрь, широко раскрыв глаза, когда видит, как я вытираю излишки и прячу сумку в лифчик.

— Иисус, что ты делаешь?

— Не твое чертово дело. Пойдем.

Я прохожу мимо нее, выхватываю из ее рук свою кожаную куртку и надеваю ярко-розовые очки. Мы молча спускаемся по лестнице. На улице мороз, бегом под моросящим дождем, чтобы добраться до столовой. Конечно же, Тодд стоит у входа в ожидании.

— Эй, Тиган! Так приятно… — Его глаза останавливаются на мне, и у него отвисает челюсть. — О, гм. Привет, Бруклин. — Он предлагает вялое приветствие.

Решив игнорировать его, я закуриваю сигарету и подпрыгиваю на цыпочках, дрожа от холода. К счастью, поблизости нет охранников, которые могли бы поймать меня за курением. Тиган неловко стоит между нами, и я слегка подталкиваю ее локтем.

— Разве она не выглядит горячей? — Я машу бровями, глядя на Тодда.

— Д-да, конечно. Ти, ты выглядишь… действительно, ммм, мило.

Черт возьми. Они оба так плохи в этом. С кровью, приливающей к моей голове, и кокаином, растворяющим мои манеры, я хватаю лицо Ти и прижимаюсь губами к ее губам. Целую ее хорошо и правильно, прежде чем отстраниться, поворачиваясь к Тодду, который взволнованно наблюдает за обменом возбуждения. Мужчинами так легко манипулировать. Я хватаю его руку и кладу ее в руку Тигана.

— Развлекайтесь, дети.

Зайдя внутрь, я случайно оглядываюсь назад и обнаруживаю, что они целуются у стены, обняв друг друга руками, как похотливые подростки. Эта хрень работает каждый раз.

Коридоры, кажется, изгибаются и движутся, пока я иду к столовой, в одном месте наткнувшись прямо на стену. Чрезмерно дружелюбная рука обвивается вокруг моей талии, когда я выпрямляюсь, глядя в неприятные глаза.

— Эй, красавица, скучала по мне? — Рио усмехается.

— Как же, черт возьми, — бормочу я.

— Трахни меня, ты под кайфом. Как это? Хорошее дерьмо, верно?

Схватив его за бицепс, я улыбаюсь. — Почти стоит своей цены.

Он смеется и берет меня за руку, ведя меня по коридору. Мы проходим мимо нескольких охранников, которые подозрительно смотрят на меня, но Рио слегка кивает им, прижимая меня к себе. Никто не сказал ни слова, и они просто отпустили нас своей веселой дорогой.

— Детка, у меня есть еще много того, откуда это взялось.

Губы Рио касаются моей шеи, и я вздрагиваю, внезапно похолодев, несмотря на наркотическое пламя, горящее под моей кожей. Мягко распутывая наши руки, я уверенно встречаюсь с ним взглядом.

— Ты знаешь что я хочу. Позор, что ты разорвал список.

Он ругается, протягивая руку, чтобы схватить меня за запястье. — Я весь во внимании. Скажи-ка.

Моя грудь касается его груди, я ухмыляюсь, когда его глаза расширяются от удивления. Мои губы скользят по его челюсти, прежде чем я достигаю его уха, чтобы прошептать. — Мне нужен твой ключ от крыши.

Рио смеется себе под нос. — Ты никогда не перестаешь развлекать. Это обойдется тебе чертовски дороже, чем минет, дорогая. Ты с ума сошла?

Я вызывающе вздергиваю подбородок. — Я хочу этот ключ.

— Зачем? Я не буду брать на себя вину, когда ты сбрасываешь свою хорошенькую задницу с крыши.

— У тебя достаточно нитей, чтобы дергать, чтобы скрыть свою причастность. Если только ты не возражаешь по какой-то другой причине? — Я вызывающе поднимаю брови, не отрицая инсинуации. Как будто он все равно собирается помешать мне это сделать, этому придурку все равно.

Рио долго смотрит мне в глаза, прежде чем недоверчиво покачать головой. — Черт возьми, ты действительно сошла с ума. Я не здесь. — Он поворачивается и уходит, бормоча себе под нос о сумасшедших, которые зря тратят его время.

“Чертов трус.”

Я возьму этот чертов ключ, и это будет последнее, что я сделаю.

Идя на дрожащих ногах, я вхожу в жаркую столовую и отбрасываю куртку. Свет приглушен, а на линолеуме вспыхивают разноцветные вспышки от диджея, сидящего в углу. Есть несколько столов, заполненных едой, бумажные миски переполнены одобренными закусками, наряженными, чтобы выглядеть интересно. Несмотря на то, что масса людей танцует и развлекается, здесь все еще есть скрытое течение реальности.

Напитки все безалкогольные.

Охранники выстраиваются по периметру десятками.

Камеры фиксируют все.

Одурманенные пациенты смотрят и пускают слюни.

Я прохожу мимо станка для вырезания тыквы, оборудованного детскими пластиковыми инструментами и фальшивыми свечами. На вечеринке многолюдно, она популярнее, чем я думала. Демонстрируются различные костюмы, от вампиров до зомби, хотя большинство из них выглядят самодельными и довольно дерьмовыми, если честно.

Я беру с прилавка лимонад и нахально улыбаюсь охраннику, который хмурится. Он один из людей Рио, я узнаю его по инциденту в библиотеке.

— Тебе не холодно, девочка? Видел больше одежды на стриптизерше, чем на тебе. — Он искоса смотрит на меня, проверяя меня слишком явно, чтобы быть уместным. — Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Нет, — я невозмутимо подмигиваю ему, проходя мимо.

Присоединяясь к танцполу, я качаюсь между разными телами и присоединяюсь к ним, покачивая бедрами, как будто никто не смотрит. На краткий миг это почти похоже на реальную жизнь. В клубе, танцуя всю ночь напролет, как и все в моем возрасте.

Моя спина соединяется с твердой грудью, и я заглядываю через плечо, чтобы найти взлохмаченные синие волосы, теплые глаза и раскрашенный скелет, смотрящий на меня.

— Приятно видеть тебя здесь, — насмехается Феникс.

Он носит все черное и футболку с белыми костями. Когда его рука обвивается вокруг моей талии, он притягивает меня ближе к своему телу, а другая рука крепко ложится на мое бедро.

— Какого хрена ты надета, фейерверк?

— Наряд. Спроси Кейда. — Я ухмыляюсь.

Рука скользит вниз, его пальцы гладят кожу внутренней стороны моего бедра, касаясь в опасной близости моей пульсирующей киски. Я бесстыдно прижимаюсь к нему задницей, наслаждаясь прикосновением его губ к моему уху. Я слышу вздох Феникса, жаркое дыхание на моей щеке, когда его член напрягается.

— Что на тебя нашло?

Я подтягиваю платье повыше, оглядываясь, чтобы убедиться, что никто не смотрит. Все мои запреты исчезли под влиянием. Все, о чем я могу думать, это то, как он наклонил меня и трахнул прямо здесь, прямо сейчас, в задницу. Независимо от тех, кто смотрит.

— Ничего такого. Просто хочу повеселиться. Есть проблемы с этим?

— Черт, нет, — быстро отвечает он.

Скрытый от глаз набитыми телами на танцполе, Феникс касается рукой моей мокрой киски, проводя по влажному хлопку моих трусиков. Его зубы кусают мою мочку уха, когда я стону, еще сильнее прижимаясь задницей к его промежности.

— Боже, тебя похитили или что?

Я поворачиваюсь к нему лицом, наконец встречаюсь с ним взглядом сквозь свои густые ресницы. Он изучает меня, приоткрыв губы. Он всего в нескольких секундах от того, чтобы поцеловать меня, когда пенни наконец падает. Выражение его лица мгновенно становится жестким, вся игривость испаряется.

— Боже… ты, черт возьми, под кайфом? — шипит он.

Проведя рукой по его твердым грудям, я скорее закатила глаза, чем ответила. Желание истерически рассмеяться нарастает, и я не могу сдержать хихиканья, только еще больше приводя его в бешенство.

— Я знал это. Твои глаза похожи на летающие тарелки. Черт возьми, Брук!

Схватив рукой мое запястье, он насильно тащит меня сквозь нагромождение тел, как бы громко я ни протестовала. Я все еще смеюсь, веселые слезы пытаются вырваться на свободу.

— Ниииикс, не будь занудой. Давай потанцуем, а потом трахнемся, а? — Я уговариваю. Вырвав мою руку и вставив ноги, он почти потерял равновесие. — Ты знаешь чего хочешь.

Его рука сжимает мой подбородок, дергая мою голову вверх. — Ты чертовски в беспорядке. Я больше не употребляю наркотики, ты, черт возьми, должна это знать. Пойдем, принесем тебе воды.

Меня ведут в дальний угол, где кухни открыты. Кейд одет как мрачный жнец и разговаривает с некоторыми сотрудниками, впитывая признательность за его планирование вечеринки. Как только мы приближаемся, его выкрашенное в белый цвет лицо опускается, и Феникс дергает головой в сторону кухни.

— Ах, простите меня. Просто нужно проверить десерт, — Легко врет Кейд.

Он подбегает к нам и хватает меня за другую руку, легко улыбаясь, чтобы развеять любые подозрения. Между ними двумя я выталкиваюсь через дверной проем и прямо назад.

Голова Илая взлетает вверх из-за того, что его нос уткнулся в книгу. Он выглядит чертовски грубым, даже в моем размытом видении. Гораздо более изможденный и бледный по сравнению с тем, когда я видела его в последний раз, как призрак Каспер (Прим.: Дружелюбный призрак Каспер — главный герой одноименного мультсериала от Famous Studios. Он приятный, представительный и полупрозрачный призрак, но его часто критикуют его три злых дяди, Призрачное трио) без какого-либо костюма.

— Что, черт возьми, происходит? — требует Кейд.

Феникс сажает меня в облупившееся кресло и фыркает. — Происходит то, что Бруклин чертовски обдолбана. Я должен был вытащить ее оттуда. Посмотри, в каком она состоянии!

— Не под кайфом, — поправляю я, приподняв бровь. — Я не занимаюсь травкой.

Илай молча смотрит на меня, быстро отбрасывая книгу. Его темные глаза сканируют мое лицо, и он хмурится, словно пытаясь зарыться под поверхность. Тем временем Кейд раздраженно дергает себя за волосы, не в силах даже взглянуть на меня, а Феникс красочно ругается.

— Почему вы все такие сварливые придурки? Разве это не вечеринка? — Я дуюсь.

Поднявшись на ноги, я стягиваю свое короткое платье вниз, чтобы прикрыть голые бедра. Кейд наконец смотрит на меня, глаза бегают по моей обнаженной коже с явным глотком.

— Спасибо за платье. — Я вторгаюсь в его пространство, одаривая его шаткой улыбкой.

Его руки скользят по моим плечам и вниз по моим пятнистым рукам. Я не скучаю по тому, как он описывает опустошение на моей коже, как новое, так и старое. Его глаза скользят по моему плечу туда, где сидит Илай, прежде чем снова обратить на меня свое суровое выражение.

— Что ты приняла?

— Не твое дело, — Ответила я.

— Я серьезно, Бруклин. Ты не можешь просто делать здесь то, что хочешь.

— Кто это говорит? В любом случае, никому нет дела до этого.

Кейд толкает меня в кресло. — Я говорю, ясно?

Я отталкиваю его внимательные руки. — Вспышка новостей. Я могу делать все, что захочу, когда захочу, и вы, ребята, ничего не можете с этим поделать. — Я провожу взглядом по Фениксу и Илаю, включая их в сантименты. — Перестань пытаться втянуть меня в свою чертову маленькую семейную динамику. Я задолбалась.

Я, пошатываясь, встаю на ноги и направляюсь к двери, проносясь прямо мимо хватающих меня рук Феникса. Мое хорошее настроение испарилось, когда я начинаю спускаться с высоты, нуждаясь в еще одном ударе, чтобы снова взбодриться. Слишком много чувств угрожают взять верх, и мне нужно избавиться от них. Как только я приближаюсь к побегу, голос Кейда останавливает меня на месте.

— Что именно сделал мой брат, чтобы ты настолько облажалась?

“Как, черт возьми, он посмел.”

Мое сердцебиение ревет в моих ушах. Жар обжигает мою покалывающую кожу, и веселье вытекает из моего тела, как кровь из сливного отверстия. Впиваясь ногтями в ладони, я поворачиваюсь к Кейду. “К черту Хадсона.” Мне надоело хранить его грязный секрет.

— Вы когда-нибудь задумывались, как он заплатил свои долги за наркотики, прежде чем прийти к вам?

В результате тишина наполнена замешательством.

— Я так не думаю. — Я усмехнулась, поворачиваясь к Фениксу. — Ты был дилером, верно? Хорошо, расскажи мне, что происходит, когда кто-то не платит. Просвети нас.

Он молчит.

Я снова смеюсь. — Не стесняйся сейчас. Что случается?

Кажется, прошла целая вечность, прежде чем он наконец ответил. — Ты угрожаешь им, — бормочет Феникс, стыдливо потирая затылок.

— Именно так. А если это не сработает?

Он пытается подойти ко мне, но я поднимаю дрожащую руку, чтобы остановить его шаги. — Ответь на чертов вопрос. — Я смотрю на него, отказываясь отступать. — Расскажи Кейду, что именно его брат сделал со мной. Почему я такая. Почему я застряла здесь, вынужденная оправдывать свой гребаный кайф перед вами, подонками.

— Бруклин, пожалуйста. Мы просто хотим помочь, — умоляет Кейд.

Не обращая внимания на его широко раскрытые глаза, я с отвращением качаю головой. Они все равно не понимают.

— Мне не нужна твоя помощь. Мне не нужна ничья помощь!

Илай вскакивает на ноги, почти так же шатаясь, как и я, с обеспокоенным лицом и торопливыми шагами. У нас обоих трещит по швам, но это не значит, что мне нужна его помощь. Я отступаю дальше, не желая подпускать его даже близко ко мне.

— Кто-нибудь ответит на мой вопрос? — Я кричу. — Или вы слишком напуганы, чтобы смотреть правде в глаза?

— Вы платите тем, что у вас есть, — признается Феникс.

Бинго. Вы платите тем, что можете предложить, независимо от последствий. Мы все четверо сталкиваемся лицом к лицу в смертельной битве воли, пока музыка ди-джея пульсирует в комнате. Никто не встретится со мной взглядом. Правда давит между нами тяжело и удушающе, заметное отсутствие человека, о котором идет речь, только усугубляет ситуацию.

— Ты хотел правды. Вот оно, — я насмехаюсь над Кейдом. — Хочешь знать, почему я такая сумасшедшая? Ответ прост. Твой брат заплатил свои долги тем единственным, что у него было.

Я поворачиваюсь к Фениксу, ненавидя жалость на его лице. — Я. Он расплатился мной.

— Брук… — начинает Кейд, но в ужасе замолкает.

Он смотрит на меня с невообразимой болью в глазах. Вытирая набежавшие слезы, я уверена, что мои глаза отражают ту же эмоцию. Даже через пять лет рана гноится и глубока, вечно свежая из-за отсутствия решимости с человеком, который погубил меня.

— Этот чертов дрозд — не единственное, что он убил, — выплевываю я, мои эмоции выходят из-под контроля. — Это твоя правда.

Выйдя на улицу в поисках мешочка в лифчике, я полна решимости устранить агонию, разрывающую мой разум и тело на части. Извращенные чувства ненависти и гнева, которые каким-то образом вырвались из тюрьмы, чтобы мучить меня еще больше.

Никто не следует за мной.

31 Бруклин

Guest Room by ECHOS

Онемение. Сладкое, бессмысленное, неопровержимое онемение.

Весь гнев, негодование, бешеная ярость… все прошло.

Закончив вторую линию и вытерев нос, я поднимаюсь на ноги. Крышка унитаза пыльная и в белых крапинках, но я не утруждаю себя убирать за собой. Нюхать кокаин в ванной, стоя на коленях, — это новая низость, но, к счастью, мне уже все равно.

— Оставь меня в покое!

Хлопает дверь, сопровождаемый приглушенным плачем и звуком замка, скользящего по соседней кабинке. Я отряхиваюсь и выхожу, чтобы побрызгать лицо. Подводка течет по моим щекам, а красная помада размазана, я выгляжу как ненормальный клоун. Я смотрю в свои глаза, наблюдая, как моя натянутая улыбка исчезает.

“Я сама себе разрушитель.”

Каждый одинокий момент моей жизни меня трахали, бросали, забывали и использовали. Все и вся. И каким-то образом все возвращается ко мне. Винить кроме себя больше некого. Я неудачница, проклятая неудачница

— Я ненавижу тебя, — кричу я себе, глубоко хмуря брови. Давление в груди все еще не ослабевает, поэтому я кричу еще громче. — Я чертовски ненавижу тебя!

Мой кулак врезается в стекло, и оно разбивается прямо посередине, моя кровь красиво размазывается. Когда в моих венах течет кокс, я не чувствую боли в разбитой руке. Багровые ручейки стекают по моей коже, и я смотрю, завороженная этим зрелищем.

Я заслужила. Такие, как я, не должны жить. Я пустая трата воздуха, и если я умру прямо сейчас, я окажу миру услугу. Никто бы даже не заметил.

— Что, черт возьми, ты делаешь?

Бритт выходит из кабинки, следы туши и розовые щеки окрашивают ее лицо. Она недоверчиво переводит взгляд с разбитого зеркала на меня, не желая приблизиться даже на шаг, как будто боится меня физически. — Серьезно, Бруклин? Хей? — Она машет рукой в воздухе, словно привлекая мое внимание.

— Я… я… — я спотыкаюсь, быстро моргая.

“Что я делаю? Почему я здесь?” Ничто больше не имеет смысла. Тени ползут по краям моего поля зрения и начинают бормотать, переворачивая реальность с ног на голову. Все, что я чувствую, это биение моего сердца, угрожающее разорвать мою грудную клетку.

— Ты сейчас выглядишь чертовски сумасшедшой. — Бритт медленно пересекает ванную, запрыгивая на стойку рядом со мной. — Но кто я такая, чтобы судить, верно?

— Верно, — хриплю я, второй раз брызгая на лицо.

Я пытаюсь избавиться от крещендо голосов, чтобы хоть как-то контролировать ситуацию, пока Бритт наблюдает за мной критическим взглядом, который видит слишком много. Она цокает языком, понимающая улыбка расцветает, когда я думаю о том, чтобы сломать ей челюсть.

— Где ты это взяла?

— Почему я должна тебе рассказывать? — возражаю я.

Она спрыгивает со стойки и садится мне в лицо, плотно сжав губы. — Не будь сучкой. Просто скажи мне. У тебя есть еще? — Ее взгляд скользит по моему скудному платью. — Хотя я не могу представить, где ты будешь хранить его в этом распутном наряде.

Оскорбление лишает меня самоконтроля, и я отталкиваю ее, с восторгом наблюдая, как она спотыкается и падает на задницу. Что-то очень похожее на страх вспыхивает в ее глазах, когда я приближаюсь, нависая над ней, крепко сжимая кулаки.

— Кого именно ты называешь шлюхой? Скажи мне, Бритт, — я с ненавистью выплевываю ее имя. — Сколько раз ты раздвигала свои маленькие ножки для Хадсона, хм? Держу пари, ты принимала каждую крупицу внимания, которое он обращал на тебя, как отчаянная шлюха, которой ты и являешься.

— Ты не знаешь, о чем говоришь.

Я улыбаюсь ей. — Что ты чувствуешь теперь, когда его нет?

— Отвали! Если бы не ты, он до сих пор был бы со мной.

Я невинно хлопаю ресницами, просто чтобы еще больше трахнуть ее. — Меня это не касается, милая. Думаю, ему просто надоело ломать тебя снова и снова. Через какое-то время всё теряет остроту. Поверь мне, — я без стыда смотрю ей в глаза, — Я знаю.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но ее сдавленный яростный голос останавливает меня.

— Знаешь что? Вы с Хадсоном достойны друг друга. Вы оба облажались, эгоистичные, непривлекательные психопаты. — Ее голос становится низким, когда её глаза смотрят на меня кинжалами. — Надеюсь, вы убьете друг друга или, еще лучше, поторопись и, блядь, убей себя. Бог знает, что тебя не пропустят.

Она отворачивается, чтобы посмотреть на себя в зеркало, и мой желудок сжимается, когда я вижу отражение, смотрящее на меня в треснувшем стекле. Он стоит рядом с ней, весь в крови. Одежда рваная и промокшая, тело изрезано до неузнаваемости. Выглядит так реально, что я уверена, что если протяну руку, то смогу коснуться его изломанного тела.

“Виктор.”

Я боюсь, что он вырвется из стекла и сам убьет меня. Глядя, как на его синих губах медленно расползается улыбка, я бросаюсь бежать, отчаянно убегая из ванной и демонов внутри. В столовой все еще бушует вечеринка, я слышу, как в микрофон объявляют тыквенное соревнование.

Но я не могу вернуться или встретиться лицом к лицу с мужчинами, которые видят во мне хорошее, чего во мне нет. Они в большей безопасности далеко-далеко от меня. Мое тело дрожит от удара, пронесшегося по всему моему телу, и я бегу обратно по пустынному коридору.

Слова Бритт повторяются эхом, и все, о чем я могу думать, это открыть достаточно широкую вену, чтобы покончить с этим дерьмом навсегда. Я практически вижу мысленным взором лужу крови, образующую темный ореол смерти вокруг моего неподвижного трупа.

Голос шепчет в моей голове. Поторопись и убей себя. Даже когда я качаю головой, она отказывается молчать. Ты знаешь чего хочешь.

— Бруклин! — кричит Тиган, когда я прохожу мимо, даже не оглянувшись. Она и Тодд с беспокойством смотрят, как я ухожу, неоднократно выкрикивая мое имя, пока я борюсь с реальностью.

Я не перестаю бегать, пока не вернусь в общежитие. Поднимаясь по лестнице по две за раз, я несколько раз спотыкаюсь и спотыкаюсь, обжигая руки о грубый ковер. Я не останавливаюсь, пока, наконец, не достигну своего этажа и не остановлюсь.

На красное дерево упала тень, черные волосы растрепаны и неприручены, голова низко свисает между ног. Мои ноги отступают назад, когда он поднимает голову, сверкающие голубые глаза впиваются в меня. Они растворяют все вокруг меня, пока не остается ничего, кроме расстояния между нами.

— Черный дрозд, — шепчет Хадсон.

Я должна бежать. Развернуться и бежать. Спрятаться. Кричать. Что угодно, лишь бы избежать дьявола у моей двери. Но мои ноги двигаются сами по себе, направляя меня вперед магнетическим притяжением поверженных глаз Хадсона. Я останавливаюсь перед ним, насмешливо скривив губы.

— Уйди с дороги, — бормочу я, но это звучит слабо, чертовски слабо.

Он поднимается на ноги, его челюсть сжата, выражение лица жесткое. Печаль растворяется в чем-то более темном, более первобытном. — Ребята послали меня искать тебя. Я ждал.

Хадсон вырисовывается у меня за спиной, от него волнами исходит смрад алкоголя.

— Ты пьян, Хад. Иди домой, — говорю я, как будто мне немного лучше.

— Я пьян, ты под кайфом. Какое лучшее время для этого разговора?

И с этими словами он наклоняется и поднимает меня. Потрясенный крик срывается с моих губ, когда он одним плавным движением поднимает меня, перебрасывая через плечо.

— Опусти меня! Положи меня на место!

— Заткнись, пока всех не разбудила, — рычит Хадсон, шлепая меня по заднице и направляясь в свою комнату. Он пинком открывает дверь и входит, отчетливо щелкает замок, прежде чем меня грубо швыряют на его кровать.

— Я устал бегать вокруг тебя. — Он отбрасывает свой телефон и ключ-карту, обращая на меня это непостижимое выражение. — Ты продолжаешь забывать урок, который я преподал тебе, когда мы были детьми.

Стоя в конце своей кровати, рыская взглядом по моему распростертому, уязвимому телу, он мрачно улыбается мне. — Ты чертовски моя, дрозд. Ты всегда была моей.

— Ты ошибаешься. — Я качаю головой, отчаянно карабкаясь назад, чтобы убежать от него. — Я никогда не была твоей с самого начала. Ты украл у меня все. Мое здравомыслие, трезвость, образование. Все. — Потянувшись, чтобы схватить ближайший абажур (Прим.: Абажу́р — составная часть светильника, используется в дизайне интерьеров, художественном оформлении помещений), я бросаю его прямо в него со всей силой. — К черту все!

Свет едва не попадает в цель и разбивается о стену позади Хадсона. Он даже не вздрагивает от падающих каскадом заостренных осколков. Он просто фыркает и тянет одеяло, притягивая меня ближе, пока я пытаюсь вырваться.

— Ты чудовище, — кричу я, вцепившись руками в матрац.

Его руки хватают меня за лодыжки и тянут, пока я безнадежно не оказываюсь под ним в конце кровати. Он зажимает мое тело между своими ногами и вцепляется в мои запястья, прижимая их над моей головой. Кипящие голубые глаза прожигают путь прямо к моей проклятой душе.

— Думаешь, я этого не знаю? — Хадсон шипит на меня. — Каждый божий день в течение последних пяти лет мне приходилось жить со знанием того, что они сделали с тобой. — Его кадык качается, выдавая его эмоции. — О том, что я позволил им сделать с тобой.

Его рука отпускает меня, чтобы взять за щеку, черные волосы падают ему на глаза. Вместо того, чтобы нежно отмахнуться от него, как это сделала бы старая я, я пользуюсь случаем и размахиваю кулаком, ударяя его по лицу. — Да пошел ты!

Хадсон спотыкается, вытирая разбитую губу. Моя грудь сжимается, когда он смотрит на меня, терпение рушится. — Почему ты продолжаешь со мной драться?

Когда он снова пытается приблизиться, я выбиваю ногу так, чтобы она попала ему в челюсть. Он отшатывается, и я вскакиваю вперед, толкая его на книжную полку. Он стонет и шатается в течение секунды, прежде чем опрокинуться. Книги, картины и обломки разлетаются повсюду, сыплясь вниз и оставляя синяки на нас обоих.

— Потому что ты лишил меня способности сражаться, черт тебя подери! — кричу я.

Мы продолжаем сражаться, и оба оказываемся на полу, задыхаясь, в окружении разрушений. Прежде чем я успеваю начать новую атаку, Хадсон карабкается по полу и набрасывается на меня. Когда его тяжелый вес давит на меня, я корчусь и кричу.

— Вернись ко мне, — требует он.

В ту минуту, когда его губы касаются моих, что-то внутри меня поддается. Он щелкает и растворяется, когда мои губы приоткрываются, автоматически реагируя на знакомый рот напротив моего. Его поцелуй отчаянный, беззастенчивый. На секунду я позволяю себе чувствовать что-то, а потом все возвращается обратно. Все причины, почему это ужасная идея, которая только навредит нам обоим. Когда я прихожу в себя, я кусаю его губу, пока он не вскрикивает и не отпускает меня.

— Ты, черт возьми, укусила меня. — Хадсон хмурится.

— Ты черт возьми поцеловал меня, — яростно возражаю я.

Затем его губы снова пожирают мои, размазывая кровь между нами, когда медь танцует на моем языке. Он хватается за дешевые кнопки моего костюма и разрывает их одним быстрым движением. Бюстгальтер вскоре тоже исчезает, обнажая грудь. Хадсон стонет, его рот скользит вниз по моей шее и ключице, приближаясь все ближе к моим твердым соскам.

— Не смей, — протестую я, когда он берет бутон в рот, дразня зубами мягкую кожу. У меня перехватывает дыхание, когда мои бедра дергаются, не в силах подавить реакцию. — Остановись. Пожалуйста остановись.

— Нет, — просто отвечает Хадсон, целуя мой плоский живот.

Расстегивая оставшиеся попперсы (Прим.: Попперс — небольшой флакончик, содержащий специальную жидкость (алкилнитриты), эти вещества уже более века известны в медицине, а в быту используются преимущественно для усиления сексуального наслаждения), он обнажает мою прикрытую ватой киску, его глаза ненадолго закрываются. Как будто он запоминает этот момент, не в силах поверить, что он действительно реален. Одной рукой удерживая мою руку, он стягивает материал ниже, касаясь пальцами моего пульсирующего клитора.

— Я сказала, прекрати… — бесполезно умоляю я.

Губы Хадсона касаются моего влагалища, язык скользит между складками, а горячее удовольствие проносится прямо по моему позвоночнику. Он трахает меня своим ртом, лижет и посасывает, пока я борюсь за каждый вздох, протесты застревают у меня в горле. Когда его зубы впиваются в мой чувствительный клитор, я кричу, прижимаясь к тыльной стороне ладони.

— Прекратить? — невинно спрашивает он, и дьявольские глаза встречаются с моими.

— Да, — выдавливаю я, но не уверена, спорю я или соглашаюсь.

Игнорируя меня, его взгляд останавливается на моем брошенном платье и останавливается на сумке, которую я спрятала внутрь. — Что это? — произносит он, изучая оставшийся порошок.

Я пытаюсь вырвать его. — Это тебе не принадлежит!

Взгляд, которым Хадсон стреляет в меня, напугал бы даже взрослого мужчину. — Кажется, я прервал ваш небольшой сеанс в библиотеке. Как ты за это заплатила, Брук?

Я пытаюсь убежать, но он садится мне на ноги и снова ловит меня. Размахивая сумкой передо мной, как будто это чертово орудие убийства, а меня судят.

— Я сказал, как ты заплатила за это? — Его пальцы скользят вниз и встречаются с моими влажными складками, играя с моей щелью. — С твоей тугой маленькой киской или твоим сладким ртом? Чертова шлюха.

— Не твое чертово дело, — отвечаю я.

Гнев на его лице настолько знаком, что я чувствую, что попала в прошлое. Ядовито покачав головой, он засовывает пальцы внутрь и широко растягивает меня. Я задыхаюсь, реагируя на его опытные поглаживания. Его другая рука осторожно кладет кокаин на мой живот, спускаясь к пупку.

— Ты ведешь себя как шлюха, — жестоко комментирует он.

Мои пальцы сжимают его непослушные волосы, и он пожирает линию, дразня носом мою горячую кожу, стонет от удовольствия, когда наркотики действуют.

— Училась у лучших, высокомерный ты засранец.

Широкие глаза, наполненные ненавистью, сканируют мое лицо. — Ты помнишь.

Я смотрю на него, пока он целует мои покрытые шрамами бедра, снова встречая губами мой влажный жар. Я в шоке, когда он продолжает выливать остатки кокаина прямо на мой клитор, ухмыляясь про себя.

— Но ты, кажется, забыла, кому, блядь, принадлежит твоя задница.

Моя спина выгибается, тело светится от стимуляции от наркотиков, смешивающихся с моими соками. Я сильно дергаю его за волосы, и он нюхает порошок прямо из моей киски, слизывая остатки своим идеальным языком. Желание скручивается в моей душе, предательское гребаное желание, которого он не заслуживает.

— Прямо как в старые добрые времена, а, дрозд?

— Я ненавижу тебя, — стону я, колени дрожат от нарастающего удовольствия.

Звук его ремня заставляет мои полуприкрытые глаза распахнуться, и взгляд останавливается на его натянутых боксерах. Хадсон хватает свою футболку и стягивает ее через голову, обнажая восхитительно точеные мускулы и бесконечные дюймы черных чернил на коже. Татуировки новые, но у меня нет времени их изучать, так как он готовится связать меня.

— Тебе еще не разрешено кончать. Нет, пока ты не ответишь на мой вопрос.

Моя нога касается его обнаженной груди, и я отталкиваю его, подхватывая свое платье. — Я ничего не хочу от тебя. Уже нет.

Как только я встаю на ноги, готовясь к бегству, чья-то рука запутывается в моих длинных волосах. Без каких-либо извинений Хадсон дергает меня назад, рвя на мои волосы, как раньше, этот коварный ублюдок.

— Tough shit! (Прим.: Tough shit! - так вы скажете, когда захотите показать, что ни сам ваш собеседник, ни мнение его вас не интересуют).Тебе не уйти. — Хадсон снова тянет меня за голову, и слезы обжигают мне глаза, его рука сжимает мое горло. — Я больше не потеряю тебя.

— Ты… ушел… — выдавливаю я.

Ведя меня назад, пока мои ноги не коснулись кровати, мы погружаемся в матрас. Его твердый член скользит по мне через боксеры, касаясь моей промокшей щели. Хадсон пользуется возможностью, чтобы надеть ремень на мои запястья и быстро прикрепить его к каркасу своей кровати, слишком плавно, будто он делал это впервые.

— Идеально. Ты всегда выглядела лучше всего, когда была в моей власти.

Я дергаю за кожаный ремешок, пытаясь высвободить запястья, но это бесполезно. Он меня совсем запутал. Когда его голова упирается во внутреннюю часть моего бедра, мои бедра невольно вздрагивают, пытаясь усилить трение. Неважно, как громко моя голова говорит мне кричать, мое тело предает меня.

— Ты не оставила мне иного выбора, кроме как уйти, — бормочет он, скользя губами по моему телу, пока не оказывается надо мной, полностью контролируя ситуацию. Рука Хадсона снова хватает меня за горло, сжимая невероятно сильно и предлагая мне только глотки воздуха.

— Ты чертовски моя, — заявляет он собственнически.

— Ты не владеешь мной. Ты никогда этого не делал.

— Это гнусная ложь, и ты это знаешь. Позволь мне напомнить тебе.

Его член гладит мои складочки, но не входит, дразня скользкое отверстие и сводя меня с ума. Рука сжимается сильнее, мои легкие горят от недостатка кислорода, и я корчусь под ним, все еще отчаянно пытаясь вырваться. Все, что угодно, лишь бы положить конец больным, знакомым пыткам.

— Есть что сказать, Брук?

Зубы Хадсона царапают мое ухо, когда он кусает, меня пронзает вспышка боли. Тепло разливается внутри меня, несмотря на мои внутренние протесты и бушующий гнев. Когда он отпускает мое горло ровно настолько, чтобы я могла ответить, я отчаянно втягиваю драгоценный воздух.

— Только… трусы… бегут, — заикаюсь я.

Хадсон отстраняется, чтобы посмотреть на меня, и я бью его головой так сильно, что у меня стучат зубы. Наконец, мои руки освобождаются от ремня, и я отталкиваю его мускулистое тело от себя, наслаждаясь его воем от боли. Я убегаю с кровати, намереваясь выбраться трусливым путем и сбежать.

— Ты чертовски не в себе, — рявкаю я.

Бросив последний взгляд на Хадсона, я вижу, как мой план испаряется. Откинувшись на подушки с самым виноватым и пристыженным видом, Хадсон просто кивает и потирает больную голову.

— Я был трусом. Чего бы это ни стоило, — его глаза разочарованно закрываются, — мне не следовало уходить. Как бы сильно ты меня не оттолкнула. Уйти было самой большой ошибкой в моей жизни.

Эти океанические шары вспыхивают, пронзая мой череп интенсивностью его взгляда. Он выглядит таким разбитым, совершенно опустошенным.

— Дрозд… Прости.

Туман от наркотиков рассеивается, когда мы изучаем друг друга, словно иностранные экземпляры, пойманные в пузырь злобного, гноящегося сожаления. Столько взаимных страданий и ненависти пульсирует между нами, но есть нить чего-то другого. Я не могу это назвать. Не гребаное прощение, я не настолько глупа. Но что-то еще.

— Тебе жаль?

Хадсон сглатывает. кивает. Тихо умоляет меня взглядом. Он чертов монстр… как и я. Я не могу сопротивляться его темноте.

Через несколько секунд роли меняются местами, и я забираюсь на него сверху, уверенно оседлав его щедро накачанное тело. Он хмыкает от шока, но не жалуется, когда я прикасаюсь к его губам, движимая бессловесным желанием. Чистая, безумная потребность снова быть кому-то принадлежащей, эта пустая пустота в моей груди, требующая облегчения.

— Я, черт возьми, тебя не прощаю, — рычу я, прижимаясь к его члену своим входом.

— Не ожидал от тебя.

Глаза Хадсона закатываются, когда я опускаюсь на него. Он заполняет мою киску так глубоко, что мне приходится прикусить губу, чтобы сдержать стон. Я начинаю двигаться, оседлав его в таком быстром темпе, что готова развалиться в считанные минуты. В нем нет ничего мягкого или нежного. Его руки крепко сжимают мои бедра, направляя наше движение.

Мы как два разбитых осколка стекла, разбитых и разбросанных без возможности восстановления. Поскольку части смешиваются вместе, вы не можете сказать, какая часть откуда взялась. Это уже даже не имеет значения.

У вас просто хреновый бардак, но он все равно незаменим.

Хадсон слишком сломлен для кого-то еще. Я слишком сломлена для кого-то еще. Я чертовски ненавижу его, но адская часть моего мозга все еще зависима. Мы нужны друг другу, нельзя отрицать эту неприглядную правду.

— Иди ко мне, детка, — приказывает он.

Мое освобождение достигает апогея, наполняя мое тело жаром и ощущением. Хадсон использует короткую передышку, чтобы взять верх, переворачивает меня и прижимает мое лицо к подушке. Он дергает мою задницу высоко и погружает свой член обратно. Я шиплю, наслаждаясь укусом его ладони, раскалывающей мою ягодицу.

— Вот и все, прими свое наказание, как грязная сука, которой ты и являешься, — подначивает он. — В следующий раз, когда ты решишь сойти с ума и взбеситься, я ожидаю, что меня пригласят на прогулку.

Хадсон грубо и жестко трахает меня сзади, болезненно впиваясь ногтями в мою спину. Длинный тонкий палец тянется и дразняще скользит по моему клитору, увлажняя его, прежде чем он находит мой анус. Палец проскальзывает внутрь, и я кричу в подушку, наслаждаясь вторжением.

Хадсон шлепает меня еще раз, толкая пальцем, засунутым глубоко в мою задницу. — Тебе всегда нравилось, когда это грязно. Твоя киска моя, что бы ты ни говорила. Никогда больше не забывай об этом факте, иначе придется заплатить адом.

Его скорость увеличивается, движения становятся дикими, а тепло скручивается внутри меня, как товарный поезд, несущийся прямо навстречу разрушению. Когда его рука возвращается к моему горлу, он обрывает мои крики. Это слишком много, и вскоре я теряю сознание от чрезмерного возбуждения, пока Хадсон крадет у меня оргазм.

— Назови мое чертово имя, — командует он. — Скажи это.

— Хадсон, — стону я, не в силах сдержаться.

Он хрипло рычит, и вскоре по мне разливается горячее облегчение. Мы падаем одновременно, потные тела падают, а ноги переплетаются. Я задыхаюсь, не имея сил оттолкнуть его. Хадсон заправляет волосы мне за ухо и проводит по моим потрескавшимся губам, слишком нежно для моего здравомыслия.

— Перестань так на меня смотреть, блядь — шепчу я.

Он очень мягко касается своими губами моих. — Я не могу.

Когда я пытаюсь пошевелиться и сдвинуть его тело, он фыркает, прижимая меня обратно к простыням. — Не уходи. Пожалуйста, дрозд, не оставляй меня.

Легкие пальцы скользят по моей руке, дразня твердые бороздки и шрамы. На мгновение он обводит ослепительно очевидные ожоги от сигареты, останавливаясь, чтобы рассмотреть их, прежде чем его пальцы переплетаются с моими. Несмотря ни на что, у меня нет сил оторваться.

— Я должна. Я вздыхаю, и это звучит неохотно, что совершенно чуждо мне.

Хадсон хватает одеяло и дергает его, прикрывая наши голые, спутанные тела. Его густо накрашенные руки обвивают меня и притягивают к себе, пока моя щека не упирается в его твердую грудь.

— На этот раз… просто забудь. На одну ночь останься со мной, — бормочет он.

Во мне не осталось ничего, с чем можно было бы бороться. Миллионы причин, почему я должна уйти, но ни одна не имеет значения. Ощущение его кожи и до боли знакомый запах подрывают мой контроль, пока я не перекидываю ногу через его ногу и не сворачиваюсь в клубок.

— Одна ночь. Это все, что у тебя есть, — ворчу я.

— Я возьму это.

32 Кейд

The Kill by Thirty Seconds To Mars

Я нетерпеливо постукиваю ногой, а Феникс хватается за куртку, пытаясь пригладить свои ярко-голубые волосы в зеркале. Илай стоит рядом со мной, тоже не впечатленный, но хранящий постоянное молчание.

— Чувак, давай. Иначе мы пропустим завтрак.

— Идем, черт возьми. Я устал, — ворчит он. — Сегодня воскресенье, никто не должен просыпаться так чертовски рано.

— Это ты предложил остаться и помочь убраться после вчерашней вечеринки, — указываю я.

Он надевает выцветшую джинсовую куртку. — Не продумал.

Мы вываливаемся в коридор, все протирая глаза и зевая. Сомневаюсь, что кто-то хорошо спал после ссоры с Бруклин, после которой она исчезла. Подойдя к двери Хадсона, я стучу по дереву.

— Хад, подними свою задницу с кровати. Нам нужно поговорить.

Нет ответа. Я знаю, что он не спит, я слышу предательский шорох и шорох одежды в комнате. Ему нужно участвовать в этом разговоре, поэтому я снова стучу, готовясь войти, когда он, наконец, распахивает дверь.

— Что? — ворчит он, одной рукой подтягивая штаны.

Феникс устало прислоняется к дверному косяку. — Еда. Диктатор Кейд тащит нас на семейное собрание. — Он стреляет в меня раздраженным, усталым взглядом.

— Нам нужно поговорить о Бруклин, — просто говорю я.

Хадсон проводит рукой по изголовью своей дикой головы, бегло опуская глаза. Он шагает дальше по коридору и захлопывает за собой дверь, понизив голос. — Слушай, сейчас не самое подходящее время, да и говорить, честно говоря, не о чем. Она большая девочка.

— Ты нашел ее прошлой ночью? Вразумил ее?

Феникс фыркает. — Да конечно. Она никого не слушает, и меньше всего его.

Из его комнаты доносится звук того, как кого-то тошнит, и смыв унитаза, и все наши глаза расширяются. Феникс ухмыляется, не слишком удивленный.

— Знал, что ты не будешь долго держаться подальше от Бритт. Похоже, мы прерываем утреннее наслаждение Хада, мальчики, — насмехается он.

Я подозрительно выглядываю из-за угла, но Хадсон загораживает мне обзор. Я знал, что рассказать ему о судебном процессе было ошибкой, я просто не думал, что это заставит его бежать обратно к этой токсичной суке. Я собираюсь отчитать его, когда дверь полностью распахнется. Я думаю, что у всех наши челюсти отвисают в унисон.

— Вот дерьмо, — восклицает Бруклин.

Она стоит там в футболке Хадсона и больше ни в чем. Сквозь ткань я вижу изгиб ее груди, свисающей достаточно низко, чтобы прикрыть ее задницу, оставляя на виду ее сочные ноги. Хадсон смотрит на меня, явно пытаясь что-то сообщить. Мы втроем молчим, совершенно сбитые с толку, увидев ее, выглядящую значительно потрепанной, в спальне Хадсона.

Илай среагировал первым, просто развернулся и ушел. Ни единого слова, но его шаги тяжелы от досады. Бруклин с сожалением смотрит, как он уходит, боль закрывает глаза. Я чувствую, как Феникс перемещается рядом со мной, выпрямляя и скрещивая свои сильные руки на груди.

— Я понимаю. Что ж, здесь уютно, — ехидно комментирует он.

Бруклин прищуривается, глядя на него. — Вразумить меня? Поэтому ты послал его за мной? Чертовски зрелый. Разве мы не обсуждали этот вопрос прошлой ночью?

Я выдавливаю сдержанную улыбку, пытаясь сравняться с ее упрямой задницей. — Мы беспокоились о тебе, вот и все. Ты придешь на завтрак, чтобы мы все могли поговорить?

Смеясь себе под нос, Бруклин хватает свои вещи и проскальзывает мимо всех нас троих, направляясь обратно в свою комнату. Я бросаю на Хадсона равнодушный взгляд и следую за ней по пятам.

— Подожди, просто выслушай меня. Мы только хотим помочь, — кричу я.

— Оставь меня в покое. Как я уже сказала, я не хочу и не нуждаюсь в твоей помощи.

— Но ты с радостью трахаешься с нашим другом? — возражает Феникс.

Она поворачивается, бросая на него яростный взгляд. Я как раз собираюсь попытаться разрядить ситуацию, когда Феникс хватает ее за запястье и притягивает к себе, пальцы приподнимают ее подбородок.

— Ты играешь в опасную игру, фейерверк. Не начинай то, что ты не собираешься закончить. Хадсон не единственный, кто здесь замешан.

Она отбрасывает его руку, недоверчиво усмехаясь. — С каких это пор тебя касается с кем я трахаюсь? — Ее губы расплылись в медленной, искривленной улыбке. — Ты ревнуешь?

Феникс отвечает на ее вызов, небрежно пожимая плечами. — Ты просила об этом. Все ставки сделаны.

Что именно это значит? Она разрывает нашу группу по швам и чертовски любит каждую секунду. Я должен вмешаться и остановить это, пока не стало слишком поздно и пока ущерб не стал необратимым. Нас не испортит облажавшаяся цыпочка с нулевой моралью.

Схватив Феникса за руку, я отталкиваю его. — Оставь это. Соберись.

Бруклин наблюдает за нами, пока мы идем обратно по коридору, оставляя полуголого Хадсона возвращаться в свою комнату. Ее дверь захлопывается, когда мы достигаем лестницы, и я наконец отпускаю Феникса.

— Какого черта, мужик?

— Я делал тебе одолжение. — Я пожимаю плечами.

— Не вмешивайся. Она спала и с Илаем, и с Хадсоном, и тебя это устраивает? Серьезно? — Он сердито разводит руками. — Я не могу просто игнорировать свои чувства.

Феникс уносится прочь, бросая меня и возвращаясь в нашу комнату. Я остаюсь один на лестнице, совершенно расстроенный и не понимающий, как мы вообще дошли до этого места. Мы ссоримся, как дети, из-за гребаной девчонки, какой-то никому не нужной, которая забрела сюда, как будто она здесь хозяйка, и ей плевать на то, что причиняет нам боль.

Я не могу их потерять.

Никто из нас не выживет в этом месте в одиночку.

С самого первого дня я отвечаю за то, чтобы мы были вместе, так что я чертовски хорошо это сделаю. Она не единственная, кто может играть грязно. Мои следующие шаги сделают нас сильнее или сломают, но других вариантов я не вижу. Кто-то должен вмешаться и разобрать этот бардак.

Я иду обратно по коридору и врываюсь в ее комнату, даже не постучавшись, радуясь, что она оставила дверь незапертой. Бруклин прислонилась к стене, опустив голову и тяжело дыша. Как только она поднимает голову и начинает протестовать, я хватаю ее за плечи и разворачиваю, прижимая ее тело к стене.

— Ты загнала меня и моих лучших друзей в угол, — рычу я на нее, удивляя себя агрессией в голосе. — Моя семья значит для меня все, и я отказываюсь потерять ее из-за тебя.

Она удивленно пищит, когда я прижимаю ее к бетону.

— Все или ничего, дорогая. Ты не можешь настроить нас друг против друга.

Не могу сдерживаться, наконец-то делаю то, о чем мечтал несколько недель. Прижимая свои губы к ее губам, я обхватываю ее щеку и беру ее рот. Она такая чертовски сладкая на вкус, ее мягкие губы тают на моих, как будто они принадлежат мне. Я вплетаю пальцы в ее спутанные волосы и отдаюсь поцелую, наши языки соприкасаются, дыхание смешивается, тела прижимаются друг к другу.

Все мои инстинкты говорят мне держать эту автомобильную аварию как можно дальше от моей семьи. Она станет смертью для всех нас, но когда я прижимаю свой мучительно твердый член к ее телу и слышу этот хриплый стон, мне становится все равно.

Бруклин первой прерывает безумный поцелуй. — Кейд, я не могу…

— Хватит с нами шутить. Ты играешь с огнем, и я не хочу, чтобы кто-нибудь обжегся. — Отойдя от ее нуждающегося, дрожащего тела, я приподнимаю бровь. — Ты внутри или ты вне. Это так просто. Выбирай нас или уходи и не оглядывайся.

— Выбирать тебя? — повторяет она.

— Нет, всех нас. С того дня, как я поприветствовал тебя в этом месте, я пытался привести тебя в свои ряды. Ты дралась со мной на каждом шагу, трахаясь с моими друзьями за моей спиной.

В ее взгляде появляется что-то похожее на стыд, но я снова поднимаю ее голову. — Мы семья не по крови, а по необходимости. Ты не можешь выбирать фаворитов или настраивать нас друг против друга. Мы все заботимся о тебе.

— Я не понимаю, — бормочет она.

— Позволь мне тогда сделать это очень простым для тебя. Я хороший парень, но когда кто-то угрожает тем, кто мне дорог, я могу стать твоим худшим кошмаром. Либо соберись и присоединяйся к группе, либо убирайся к черту от всех нас. Хватит играть в детские гребаные игры.

Это единственное, что я могу придумать. Она не может выбирать, она убьет нас всех ревностью. И вообще, правда в том, что я не хочу, чтобы она выбирала. Мы все нуждаемся в ней, по-разному. Она недостающая часть головоломки.

Стальные серые глаза Бруклина пронзают мои, вся ерунда улетучивается, оставляя ее открытой и уязвимой. Она облизывает губы, тщательно подбирая следующие слова. — Что, если я не заслуживаю вас, ребята? Что, если вам всем будет лучше без меня здесь?

— Чушь, — кричу я ей. — У каждого из нас есть проблемы в той или иной степени. Почему, черт возьми, ты думаешь, мы здесь? — Мое колено скользит между ее ног, широко раздвигая их. Я провожу губами по ее нежной коже, мое сердце бешено колотится.

— Феникс — наркоман, ставший торговцем, который продал свою душу, чтобы обеспечить свою семью. Ты еще не видела его в маниакальном эпизоде, но поверь мне, это некрасиво. А еще есть Хадсон, вспыльчивый мудак, который не может прожить и дня без того, чтобы не избить кого-нибудь или не трахнуться, чтобы справиться со своей виной. Илай — молчаливая, измученная душа, настолько травмированная своим прошлым, что он не может смотреть на спичку, не ломаясь и не порезавшись. Он не разговаривает с детства.

Я прикасаюсь к ее губам, на этот раз мягче, добиваясь ее послушания.

— Ты знаешь, как далеко простираются мои демоны. Я помешан на контроле, который не может не найти потерянные причины, чтобы попытаться их исправить, независимо от того, насколько жалким и отчаянно нуждающимся в любви это делает меня. Итак, как ты видишь… — я прижимаюсь своим лбом к ее, грудь сжимается от волнения. — Никто из нас не идеален, но тебе не обязательно быть такой, чтобы занимать место в мире. Кроме того, никто из нас не выберется, если мы не прикроем спины друг друга. Я даю тебе шанс принадлежать.

Я отступаю назад, позволяя телу Бруклина прислониться к стене. Ее щеки влажные, когда она смотрит на меня, лицо разбито и встревожено, что я никогда не смогу исправить. Но я, черт возьми, буду стараться изо всех сил, потому что она похожа на меня. Лихорадочно топчется на месте в надежде, что кто-нибудь поднимется и вытащит ее из ада.

Я спасу эту упрямую суку, даже если это будет последнее, что я сделаю. Я жду. Смотри. Надейся и молись. Когда она решительно поднимает подбородок, в моей груди расцветает надежда. Бруклин кивает. Это натянуто, но чертов кивок в знак согласия.

— Одевайся, — немедленно приказываю я, не выдавая облегчения. — Иди к завтраку, а потом мы пойдем в библиотеку заниматься. Ты сдашь этот экзамен на следующей неделе. Давай, двигай. У тебя есть пять минут.

Я выхожу из ее комнаты, хлопнув дверью за собой, и направляюсь к остальным, намереваясь утащить их жалкие задницы тоже вниз по лестнице. Я сохраню эту семью, так или иначе. Если Бруклин хочет трахаться с моими парнями, то особого отношения к ней не будет.

Мы чертова семья, и семьи делятся.

33 Бруклин

The Hills by The Weeknd

— Время вышло! Бумаги в конец вашего стола.

Я заканчиваю набрасывать свои последние слова, складываю бумаги и подсовываю их Фениксу. Он улыбается мне и кладет их на край нашего стола, где Кроули тут же их собирает. Илай уже давно закончил, скрестив руки, он тупо смотрит в окно, явно погруженный в свои мысли.

— Как сдала? — спрашивает Феникс.

— Хорошо. Думаю, обучение Кейда на прошлой неделе помогло.

— Я уверена, что ты попала. — Он хлопает меня по плечу, подмигивая, игриво ероша мои светлые волосы. — Давай, пойдем отсюда. Это время празднования.

Мы собираем наши сумки и готовимся к выходу, двое парней зажимают меня между собой. Феникс небрежно кладет руку мне на плечи, а Илай хватает меня за руку, не говоря ни слова о небрежном прикосновении ко мне на публике. Мои щеки пылают, когда мы проходим мимо нескольких уставившихся пациентов, и я подавляю свое смущение.

Я понятия не имею, во что они оба играют, но я не собираюсь жаловаться. С тех пор, как Кейд, по-видимому, «поболтал» с ними в прошлое воскресенье после унизительного инцидента с Хадсоном, все изменилось.

— Где мы встретимся с двумя другими?

Феникс и Илай обмениваются взглядами, пока мы спускаемся вниз, медленно пробираясь сквозь толпу пациентов, покидающих дневные занятия. — У них совещание или что-то в этом роде, пока только мы. Думаю, они присоединятся к нам позже.

Я пожимаю плечами, поправляя тяжелую сумку на плече. — Конечно, что угодно. Я знаю, как хочу отпраздновать. — Мило улыбаясь Фениксу, я жарко ему подмигиваю. — Ты всю неделю обещал мне сыграть в твою игру. Время расплачиваться.

Он фыркает, явно ожидавший, что я скажу что-то совсем другое. — Я понимаю. Ладно, это видеоигры. Но не плачь, когда я надеру тебе задницу.

Мы возвращаемся в общежитие, чтобы спастись от холода, и направляемся в общую комнату Феникса и Кейда. Оказавшись внутри, я бросаю свою тяжелую сумку с книгами и плюхаюсь на аккуратно заправленную кровать. Запах Кейда немедленно вторгается в мой нос, перечная мята и дорогой лосьон после бритья прилипают к его мягким простыням.

Феникс сбрасывает пальто и конверсы, улыбаясь, когда его взгляд скользит по мне, растянувшиеся на кровати. — Я загружу игру. Илай, ты сортируешь закуски.

Пока два мальчика готовятся к нашему вечернему развлечению, я слегка прижимаюсь носом к подушке и глубоко дышу, мои глаза закрываются. Грубые слова Кейда вспоминаются мне с прошлой недели и с тех пор преследуют меня. “Я даю тебе шанс стать частью.”

Это не правильно. Я притворяюсь, что вписываюсь сюда, что принимаю его предложение, хотя на самом деле моя отчаянная потребность в самоуничтожении растет с каждым днем. Я должна оттолкнуть их всех и разбить им сердца, по крайней мере, это защитит их от неизбежной боли.

— Эй, Брук, подвинь свою задницу и иди сюда.

“Я уйду, но не сейчас.” Позвольте мне еще немного притвориться. Отбрасывая тьму на задний план, я поворачиваюсь к Фениксу, который поставил два кресла-мешка перед своим большим экраном. Он похлопывает место рядом с собой, и я качаю головой, чтобы развеять туман, стараясь не думать слишком глубоко.

Заняв мое место, он передает мне контроллер (Прим.: Игровой контро́ллер — устройство ввода информации, используется в консольных и компьютерных играх) и начинает загружать игру. Я слышу, как Илай возится в их мини-холодильнике, когда он возвращается с закусками, разбрасывая пакеты с чипсами и сладостями.

— Нам что, двенадцать лет? — Я делаю жест в сторону перекусов.

Илай пожимает плечами, молча подталкивая меня поближе к Фениксу. Какое-то время он был еще более изолирован, чем обычно, и мне очень хочется спросить, что происходит в его грязной маленькой голове. К сожалению, это скользкий путь, и мне нужно держать свои карты при себе.

Вскоре я оказываюсь в ловушке между ними обоими, мое дыхание сбивается, когда коварные придурки сжимают меня невероятно туго. Не знаю, какой здесь план, но уверена, что он есть.

— Хочешь сделать это интересным? — Феникс ухмыляется.

— Что ты думаешь?

— Лучший из трех?

Я пожимаю плечами, рассматривая кнопки гладкого контроллера. — Вряд ли это кажется справедливым, я никогда не играла. Кроме того, вы, вероятно, будете обманывать.

Он хихикает, его нога дразняще касается моей. — Честь разведчика! Обещаю, что не буду обманывать. Черт, Илай даже может помочь тебе. Я ничто, если не джентльмен.

“Ага, конечно.”

Я проигрываю первую игру в течение нескольких минут, моя маленькая пиксельная голова разлетается на куски, когда Феникс кричит о победе. Илай полностью игнорирует его и дергает меня за рукав, широко раздвигая ноги и приподнимая бровь. Когда загружается следующая игра, я запрыгиваю к нему на колени и расслабляюсь, прижимаясь к его телу.

— Веди себя хорошо, — советую я, чувствуя его губы на своем ухе.

Тонкие, но мускулистые руки обвивают мой торс, и он держит контроллер над моими руками. С его помощью я легко обыграла Феникса в следующем раунде, а он остался дуться, бормоча себе под нос о жульничестве.

Я улыбаюсь ему. — Это второй из трех. Ты все еще можешь победить.

— Игра началась.

Губы Илая скользят по моей шее, вызывая дрожь по моему телу, пока мы готовимся к финальной игре. Я ерзаю у него на коленях, моя задница трется о быстро твердеющий комок в его рваных джинсах. Когда его зубы прикусывают мою кожу, с моих губ срывается вздох, заставляя Феникса стрельнуть в нас горячим взглядом.

— Не отвлекай меня, — жалуюсь я.

Свободная рука Илая нежно касается моей груди, и я немного подпрыгиваю, мгновенно умирая на экране. Феникс аплодирует и машет контроллером над головой. Удовлетворенная улыбка, которой он стреляет в меня, такая чертовски самодовольная, что мне почти хочется сорваться с катушек из-за нашей сделки, только чтобы вывести его из себя.

— Кто теперь мошенник? — Я тычу пальцем в Илая позади меня, проводя его пальцами вверх и вниз по моей руке в дразнящем ритме. — Нечестно использовать его. Это плохое спортивное поведение.

— Это сработало, не так ли? — Феникс ухмыляется.

С трудом слезая с колен Илая, я хватаю пакет с чипсами и сажусь обратно на кровать Кейда. Оба парня смотрят на меня как ястребы, воздух внезапно наполняется сексуальным напряжением. Несмотря на тупиковую ситуацию между нами всю неделю после моего небольшого промаха с Хадсоном, их намерения по-прежнему далеки от благородных.

— Итак, вопрос в том, что вы хотите получить в качестве приза?

Я засовываю себе в рот чипс и смотрю, как они молча совещаются, словно принимая решение, не произнося ни единого слова. Мой пульс учащается, но я не выказываю своего волнения. Они не единственные, кто может играть в игры.

— Играй с нами в правду или действие, — заявляет Феникс, расслабляясь в мешке с фасолью.

Я качаю головой, хрустя ртом, полным соленого добра. — Вы действительно большие дети? Мы не трахаемся с подростками на ночевке.

— Технически мне все еще девятнадцать, вот и все. У тебя действительно нет особого выбора, победители выбирают. — Феникс смотрит на меня с ухмылкой, слишком довольный собой.

Я переворачиваюсь на спину и машу ему рукой, чтобы он начал. — Отлично. Я выбираю правду.

— Начнем с простого. Любимая выпивка?

— Текила.

— Еда?

— Суши.

Феникс смеется. — Серьезно? Это рыбное дерьмо

— Что? Это хорошо. Напротив закусочной, где я работала, был суши-бар. — Я пожимаю плечами и отбрасываю полупустой пакет из-под чипсов. — В любом случае, это два. Моя очередь.

Он ждет, пока я ломаю голову, пылая любопытством. Вопросов слишком много, чтобы сосчитать, поэтому я останавливаюсь на самых насущных. — Что Кейд сказал тебе на прошлой неделе?

Я почти не жду, что он ответит, но Феникс не разочаровывает. — Что ты можешь спать с кем угодно, и это не наше дело.

— И что ты сказал?

Феникс грозит мне пальцем. — Нет, это твоя доля.

— Угу, хорошо. Илай? — Я делаю паузу, задаваясь вопросом, как именно это сделать. — Действие?

Он просто кивает, и я не могу сдержать улыбку, расползающуюся по моему лицу. Перекатываясь на бок и подпирая голову, я получаю идеальную точку обзора, чтобы наблюдать за ними. — Твоё действие поцеловать Феникса. Никаких полумер, я хочу, чтобы меня развлекали.

Ни один из них не колеблется, притягиваясь к другому в течение нескольких секунд. Между ними возникает электрическая химия, когда Илай хватает прядь темно-синих волос Феникса, притягивает его лицо ближе и меняет положение тела.

— Как это? — Феникс ухмыляется, когда губы Илая дразнят его линию подбородка, приближаясь к его пухлым, уязвимым губам. Я смотрю на простой поцелуй, затаив дыхание, мои бедра автоматически сжимаются вместе. Вид того, как они касаются друг друга, делает меня чертовски мокрой.

— Слишком мило, — сухо отвечаю я. — Да ладно, Илай, я знаю, что ты даешь больше, чем это. Поцелуй его так, как ты, черт возьми, серьезно, и я позабочусь о том, чтобы твои усилия не были напрасными.

Эти сверкающие зеленые глаза бросаются на меня, вызывающе приподнимая бровь. Прежде чем я успеваю дразнить его дальше, он оседлал Феникса и целует его достаточно сильно, чтобы моя киска задрожала. Феникс держит узкие бедра Илая и целует его в ответ, их языки переплетаются, а руки исследуют друг друга. К тому времени, когда они распадаются, я не могу больше сидеть на месте ни на мгновение.

— Вам больше нравится, мэм? — спрашивает Феникс.

Они оба поворачиваются, чтобы посмотреть на меня, их взгляды полны сдерживаемого желания и разочарования. Я прочищаю горло и киваю, не веря себе, что могу говорить. Они оба садятся в мешок с фасолью вместе, не разделяясь. Мои глаза следят за рукой Феникса, когда она приземляется на бедро Илая, в опасной близости от выпуклости между его ногами.

— Фейерверк, правда или действие?

— Действие. — Я ухмыляюсь.

Феникс на секунду задумался, прежде чем пошевелить пальцем, чтобы я подошла поближе. — Илай немного расстроен, почему бы тебе не подбодрить его?

Я закатываю глаза, мое сердцебиение внезапно ускоряется. Переползая через кровать, чтобы присоединиться к ним на полу, я на мгновение рассматриваю мешок с фасолью и ложусь на них обоих.

— Место для еще одного?

— Всегда. — Феникс усмехается.

Он выпутывается из Илая, позволяя мне проскользнуть посередине. Я жадно смотрю на черноволосого призрака передо мной, его грудь сжимается, а губы приоткрываются. Мои пальцы скользят вверх по его ноге и расстегивают джинсы, дразняще скользя по коже его пресса со стиральной доской.

— Как это? — невинно спрашиваю я.

Моя рука скользит в боксеры Илая и обхватывает напряженный член внутри, его горячая длина пульсирует от желания. Я чувствую, как Феникс двигается позади меня, толкая меня на колени, когда он упирается моим телом между ними.

— Ты поняла, детка.

Освобождая член Илая, я смотрю на него сквозь ресницы, ожидая согласия, как и он на меня. Дергающийся кивок — это все, что мне нужно, чтобы обхватить кончик губами, скользя языком по его бархатной коже. Я качаю головой на мгновение, знакомясь, прежде чем жадно взять оставшуюся часть его длины. Пальцы ныряют в мои волосы и крепко сжимают меня, когда его член касается задней части моего горла.

— Чертовски красиво, — стонет Феникс.

Отсасывая Илаю, я не в силах ответить, когда Феникс хватает меня за пояс и медленно стягивает мои собственные джинсы. Моя задница поднимается в воздух, и он двигается позади меня, опуская мои трусики. Пульсирующая потребность наполняет все мое тело одновременно.

— Продолжай, фейерверк. Тебе нельзя останавливаться.

Я поворачиваю голову и продолжаю работать с членом Илая между губами, одна рука лежит на нижней части его живота, а другая тянется вниз, чтобы обхватить его яйца. На секунду, клянусь, я слышу громкий стон Илая, реальный звук, вырывающийся из его рта.

Затем рот Феникса оказывается между моими ногами, язык пронзает мою щель. Я задыхаюсь вокруг Илая, слезящиеся глаза зажмуриваются. Черт, это невероятно. Его пирсинг языка холодит мои чувствительные нервы, усиливая каждое ощущение, пронизывающее меня. Когда он целует спину, его язык щекочет напряженные мышцы, клянусь, я вижу звезды.

— Ты когда-нибудь…? — спрашивает Феникс.

Я виляю задницей в ответ, надеясь, что он уловит мой энтузиазм. Феникс на мгновение останавливается и наказывает меня шлепком по заднице, его большой палец прижимается к моему анусу. Я не могу сдержать стон, на секунду задыхаясь от щедрой длины Илая, пока он продолжает скакать в моем рту.

Феникс обхватывает рукой мой распущенный хвост, запрокидывая мою голову назад и оставляя Илая без сознания. Он прижимает меня к своему телу сзади, руками быстро снимая с меня рубашку. Я смотрю, как летит ткань, его пальцы холодят мою спину, когда рядом исчезает мой лифчик.

— Поцелуй эти идеальные сиськи, — приказывает Феникс Илаю, его рука все еще дергает меня за волосы.

Зубы и язык встречаются с моей грудью, покусывая твердые вершины. Я кусаю губу, закатывая глаза от удовольствия, пока Феникс снимает с себя одежду. Его рука ложится мне на поясницу, толкая меня обратно в идеальную позу по-собачьи.

— Илай одинок, закончи работу, — приказывает он.

Я беру член Илая обратно в рот, выдыхая изо всех сил, пока Феникс играет с моим клитором. В ту минуту, когда его твердый стержень касается внутренней части моих бедер, моя киска сжимается в предвкушении, готовая, наконец, получить его внутри себя. Его голова дразнит мое открытие на секунду, возбуждение нарастает.

— Черт возьми, — стонет Феникс, хлопая себя по дому.

Если бы я могла кричать, я бы кричала. Я перемещаю свое тело в такт мощным толчкам Феникса, каждый из которых посылает ударные волны по моему телу. Илай напрягается подо мной, дергая бедрами и дразня собственное освобождение. В ту минуту, когда он кончает мне в рот, он падает, и Феникс вырывается одним карающим движением.

— Аргх, — шиплю я, разгневанная внезапным отстранением. — Не дразни меня, черт возьми.

— Заткнись, или я заткну тебе рот.

Илай быстро помогает своему другу и обхватывает рукой мое горло, обрывая мой язвительный ответ. Я сердито смотрю на него, облизывая губы, когда его глаза расширяются от этой инсинуации (Прим.: Инсинуация — злостный вымысел). Затем Илай целует меня, вторгается в мой рот и вознаграждает меня за мои усилия, несмотря на то, что всего несколько секунд назад я глотала его семя.

— Черт возьми, вы двое, — шипит Феникс.

Его ногти впиваются в мои ягодицы, когда он снова перемещается, его член быстро находит мой черный вход. Я на секунду забываю, как дышать, даже несмотря на то, что Илай все еще душит меня, и мысленно даю пять. Вот так я должна провести последнюю неделю своей жизни.

Феникс снова трется о мои влажные складки, собирая влагу и перенося ее на мою задницу. Я слышу, как он смазывает свою длину, прежде чем она прижимается к напряженным мышцам, постепенно входя дюйм за дюймом. Илай глотает мои крики своим агрессивным языком, позволяя мне глотнуть воздуха.

— Ты чертовски наша.

Феникс шипит, вонзаясь в меня, его скорость набирает обороты. Я чувствую, как он скручивается, его движения становятся дикими, когда он повторяет заявление, как молитву. — Ты вся чертовски наша.

Илай отпускает мое горло и проводит ногтями по моей руке, прижимаясь пальцами к заживающим ожогам от сигарет, которые он нанес. Моя кульминация пронзает меня этим взрывом боли, толкая меня прямо через край и падая вниз. Клянусь, я слышу, как он что-то шепчет, очень похоже на наш.

Феникс бьет меня по бедрам своей хваткой и вскоре высвобождается, с ревом обрушиваясь на меня. Его тело падает на меня сверху, и я падаю вперед, прямо в раскрытые объятия Илая. Мы все сваливаемся в запутанную, задыхающуюся собачью кучу, едва помещающуюся вместе в один мешок с фасолью.

— В следующий раз я свяжу тебя, и мы оба трахнем твою сладкую маленькую киску, — шепчет Феникс мне на ухо, покусывая мочку. — Тебе это понравится? Мы оба внутри тебя?

Если я еще буду жива к тому времени.

— Конечно, — отвечаю я вместо этого. — Хотя в следующий раз я могу выбрать правду, никогда не знаешь.

Он фыркает, сумев подняться на ноги и протягивая мне руку. Мы идем в ванную и споласкиваемся по отдельности, стирая все следы только что произошедшей грязной истории. Я ворую рубашку из гардероба Феникса и надеваю ее на голое тело, не используя ни трусиков, ни лифчика. Кровать зовет меня, где Илай уже зарылся под одеяло, раскинув руки и ожидая меня.

Мы втроем устроились поудобнее, растянув матрас до максимума. Феникс включает фильм и обнимает нас обоих, его пальцы дразнят локоны Илая. Проходит несколько секунд, прежде чем молчаливый член нашей группы засыпает, казалось бы, поддавшись своему истощению.

— Феникс?

— Да, детка?

Я смотрю вниз на умиротворенное выражение лица спящего Илая, на котором он обычно выглядит таким измученным миром. — Что с ним происходит?

Феникс усаживается поудобнее и плотнее натягивает на нас одеяло, его сильные ноги переплетаются с моими. — Ничего не скажешь, но я слышал, что его папа болен. Терминальный рак.

— Чёрт, это ужасно.

Подняв брови, Феникс медленно качает головой. — Нет, это не так. Как ты думаешь, кто нанес ему эти ожоги? Этот человек является растлителем малолетних и религиозным психом. Пока мы говорим, он умирает в тюрьме, считай, что у него в лучшем случае есть дни.

Я мягко поглаживаю плечо Илая, успокаивая себя плавным подъемом и опусканием его груди. — Это сделал его отец?

«Когда ему было восемь. Запер его в чулане грехов и поджег чертову штуковину. Очевидно, он думал, что Илай одержим демоном, и бил его всякий раз, когда тот говорил. В конце концов он остановился и с тех пор не сказал ни слова.

Желчь подступает к горлу, и пальцы дергаются от желания что-нибудь ударить, я так разъярена. Он буквально выбил голос из Илая, это больно. Я возмущена, совершенно убита горем из-за Илая. Он был всего лишь ребенком, и они украли его язык, прежде чем попытаться украсть и все остальное.

— Его осудили?

— Ага. Жестокое обращение с детьми, незаконное лишение свободы и покушение на убийство. Илай выжил, очевидно. Провел годы в больницах и вне их, прежде чем его в конце концов разделили на части. Кейд говорит, что на его дело было как минимум пять покушений, а возможно, и больше. С тех пор он не был свободен.

Я обнимаю тело Илая еще крепче, яростные слезы наполняют мои глаза. Нет смысла даже отрицать, что я чувствую, просто мысль обо всем, через что он прошел, опустошает меня. Неудивительно, что он не говорит и не функционирует нормально из-за членовредительства.

“Он обжег меня… так же, как обжегся он сам.”

Мы погружаемся в тишину, телевизор играет сам с собой. Сомневаюсь, что кто-то из нас смотрит. Я тону в вине, потому что в это время на следующей неделе я не собираюсь быть здесь. Так или иначе, я оставлю эти прекрасно сломленные души позади. Это сделка, которую я заключила с дьяволом в своей голове. Сделка с бесконечно шепчущей тьмой.

“Тебе не разрешено жить. Даже если это убьет их.

Даже если они хотят следовать за тобой в ад.”

34 Хадсон

Waiting Game by BANKS

Я убираю свои густые непослушные волосы со лба, глядя в свои усталые глаза в зеркале. Они завалены мешками и большим бременем, чем я готов признать. Мой взгляд возвращается к кровати, смятые и грязные простыни. На прошлой неделе с Бруклин все выглядело чертовски лучше.

“Черт возьми”, как она развалилась под моим прикосновением.

С тех пор это воспоминание врезалось в мой разум. Каждый украденный поцелуй и ночной секс, когда мы были детьми, меркнут в сравнении. Она вела себя так, будто не хотела этого, но в ту минуту, когда я коснулся ее мокрой киски, я понял правду. Она так же зациклена на прошлом, как и я. Никто из нас не продвинулся вперед за последние пять лет.

Я не могу перестать думать о ней. Каждый день, когда она меня игнорирует, это гребаная пытка. Я ненавижу ее, ненавижу, как бессильна она заставляет меня чувствовать себя. Как будто я не более чем щенок, плетущийся за ней, выпрашивающий малейшую кроху внимания. Тем не менее, каждую ночь с тех пор, как она была в моей постели, я дрочил на воспоминания и придумывал способы заманить ее обратно. Оправдания, чтобы поговорить с ней. Способы попасть в ее комнату. Начало разговора и сценарии, в которых мы действительно можем быть полезны друг другу.

Но каждый раз я прихожу с пустыми руками.

Пытаясь укротить свои волосы, я вздрагиваю, когда в комнату врывается Кейд.

— Хей, ты готов идти? Уже почти четыре.

— С каких это пор ты не стучишь? — Я стону.

— С тех пор, как ты перестал отвечать, когда я постучал. Давай, мы опоздаем.

Я поправляю воротник рубашки, дергая ткань, которая грозит задушить меня. Кейд осматривает меня с ног до головы, улыбаясь. — Ты выглядишь хорошо. Мама будет рада.

— Не могу поверить, что ты заставляешь меня делать это.

— Она не видела тебя больше года. Когда на нас надвигается юридическая буря, самое меньшее, что ты можешь сделать, это вести себя так, как будто тебе не все равно, — критикует он, вызывая чувство вины, расцветающее в моей груди.

Я выхожу за ним, оставив телефон, но забрав удостоверение личности. Не так много защиты, которую я могу предложить, я вел себя как гребаный мудак. По отношении к моей приемной маме и многим другим. Мы идем к стойке регистрации в напряженной тишине, не удосужившись завести светскую беседу.

Оказавшись внутри, мы проходим через несколько ярко освещенных коридоров, стены которых украшены произведениями искусства, которые, вероятно, стоят больше, чем все мои татуированные рукава. Все становится чистым и опрятным, чем ближе мы подходим к зоне для посещений, тем более нарядной, чем другие здания. Как будто богатство этого места недостаточно ясно, они должны втереть его еще немного.

На другом приеме, окруженном таким же великолепием, мы регистрируемся и сканируем наши удостоверения личности, здоровенный офицер службы безопасности хватает нас обоих. Он обыскивает нас и проверяет на наличие скрытой контрабанды, всего, что мы могли бы попытаться вытащить или продать посетителю.

— Выплюнь, — требует он, кладя руку мне под подбородок.

Я выплевываю жвачку. — Ты серьёзно? У нас полно дел.

Еще несколько секунд агрессивного похлопывания спустя, нам, наконец, разрешают войти в комнату. Это похоже на ресторан, с расставленными столами и стульями, закусками, доступными из люка, и музыкой лифта, играющей на заднем фоне. Единственная разница — зарешеченные окна, усиленная охрана и множество камер, разбросанных вокруг.

— Улыбнись, — приказывает Кейд, когда мы садимся.

— Я взрослый, я знаю, как себя вести.

— Ты? Это новость для меня.

Моя нога покачивается под столом, выдавая мое беспокойство, пока мы ждем появления нашего посетителя. — Не нужно быть мудаком. Я знаю, ты просто чертовски ревнуешь.

Кейд недоверчиво усмехается. — Конкретнее?

— Я единственный, у кого она была в постели. — Я ухмыляюсь ему: — И это сводит тебя с ума. Не волнуйся, братан, я хорошо позабочусь о Бруклин.

Его смех немного подрывает мою уверенность, он полон юмора и недоверия. — Ты действительно заблуждаешься. Думаешь, ты один такой? — Кейд поворачивается на стуле, уделяя мне все свое внимание. — Она согласилась остаться, это не значит, что она вся твоя. Двое других сейчас с ней занимаются бог знает чем.

Я сглатываю комок в горле, отказываясь рассматривать возможность того, что могло произойти именно в этот момент с моей чертовой девушкой. — Ну и что, теперь мы делим ее? Как будто она кусок мяса, которым мы обмениваемся?

Кейд откидывается на спинку стула, качая головой. — Послушай… я не знаю. Мы ищем друг друга, вот и все. Ты знаешь, что мы все заботимся о ней, поэтому мы взяли ее в свои ряды. — Он колеблется, нервно ерзая. — Остальное зависит от нее.

— Я не делюсь, — автоматически рычу я. Конечно нет.

— Она уже спит с Илаем, Хад. Наверное, и с Фениксом. Ты откажешься, если она придет к тебе? — просто спрашивает Кейд. — Все, о чем я забочусь, это вывести всех отсюда живыми и начать все сначала. Остальное не важно. Мы держимся вместе.

Я колеблюсь, чувствуя краткий расцвет надежды, который быстро угасает. Я не хочу терять парней, и я не могу думать о потере Бруклин теперь, когда я снова нашел ее. Но делиться ею? Как, черт возьми, это вообще сработает? Это безумие, если не сказать больше.

— Значит, ты счастлив трахаться с кем-то, кто также трахает твоих лучших друзей? — Я фыркаю.

— Ты бы предпочел потерять все это? — Кейд огрызается. — Открой свои глаза. В нашей жизни нет ничего нормального или разумного. Я просто предлагаю альтернативный путь вперед.

Как только я собираюсь ударить его еще одним ехидным комментарием, дверь гудит и открывается. Мы оба встаем, и входит Джанет, цокая каблуками по полу. Она не изменилась за последний год с тех пор, как я в последний раз видел ее плачущей в суде, пока меня уводили в наручниках.

Ее идеально уложенные светлые волосы украшены сединой, обрамляющей добрые глаза и идеально нанесенный макияж. Она до сих пор носит на шее серебряный медальон, который Кейд купил ей на пятидесятилетие, и в него вложены фотографии всех нас троих.

— О, Хадсон… мой мальчик, — восклицает она.

Я поправляю рубашку, когда подходит Джанет, серебристые слезы уже текут по ее щекам. Она бросается на меня и заключает в яростные объятия, ее крошечное тело крепко держит меня, несмотря на то, что я возвышаюсь над ней по крайней мере на фут.

— Привет, Джанет, — успеваю ответить я.

— Дай-ка я на тебя посмотрю, — ворчит она, суетясь надо мной. Ее руки пробегают по моим плечам и волосам, пальцы щиплют мои щеки. — Ты выглядишь слишком худым. Тебя не кормят?

— Я в порядке… — отвечаю я, убирая ее руки.

— Не давай мне этого. Я не видела тебя больше года, молодой человек!

Я съеживаюсь от гнева в ее голосе, опускаясь на свое место. Она притягивает Кейда к себе, чтобы быстро обнять, не задерживаясь слишком долго, так как охрана только придет и разлучит их. Как только мы все усаживаемся, ее внимание снова возвращается ко мне, она изучает и анализирует, как это делает ее сын.

Кейд нарушает тяжелую тишину. — Как прошла поездка?

— Отлично. Мне пришлось отвезти твою сестру обратно в Уорик (Прим.: Уо́рик — город в Англии, административный центр графства Уорикшир. Расположен на реке Эйвон. Население составляет 25 434 человек), она передает привет. Твой отец уехал по делам, иначе он бы пришел. — Джанет слегка улыбается мне. — Он посылает свою любовь.

Я напряженно киваю. Отец Кейда достаточно порядочный человек, но не Джанет. Именно она привела меня в их семью. Терпеть все моё дерьмо, платить за татуировки, чтобы покорить меня, в основном делать все необходимое, чтобы я чувствовал себя желанным гостем.

— Как твоя учеба? Всё хорошо? — спрашивает она.

— Да, все в порядке. — Я небрежно пожимаю плечами, пытаясь не чувствовать ее ощутимого разочарования. Что еще она ожидает? Это место не какой-то летний лагерь. Я здесь не по своей воле.

— Как другие мальчики? Феникс и Илай?

Кейд кладет свою руку на ее, бросая на меня нетерпеливый взгляд, пока я изо всех сил пытаюсь подобрать слова. — Все хорошо, мама. Мы все заняты.

— Хорошо хорошо. Слушай, у нас мало времени. — Ее глаза метнулись ко мне, полные печали и сожаления. — Я знаю, что твой брат сообщил тебе о… небольшой проблеме, которая у нас есть.

— Да, он мне сказал. — Я понижаю голос, выдавливая слова, несмотря на удушающее чувство вины. — Я думаю, что я должен просто признаться. Сказать им правду.

— Нет! — восклицает Джанет, хватая рукой горло. — Ты не будешь подвергать себя такому риску. Как ты думаешь, почему мы оказались в таком затруднительном положении? — Ее глаза бегают по сторонам, проверяя, никто ли не слушает. — Я не могла видеть, как ты падаешь за что-то, в чем ты не виноват.

Я беру ее другую руку, когда она предлагает ее, мы трое связаны. Еще больше слез течет по ее постаревшему лицу, когда я кусаю губу, пытаясь сдержать свои эмоции. Это была моя вина, но она до сих пор этого не видит.

— Что теперь? — грубо говорит Кейд.

— Мы бросаем судебные иски слева, справа и по центру, пытаясь дискредитировать Стефани. Говорим, что она не в себе, не знает, что говорит. — Джанет успокаивающе кивает сама себе. — Это дает нам немного времени. А пока держите оба носа чистыми и опустите головы. Мы что-нибудь уладим.

Ее глаза встречаются с глазами Кейда, и он кивает, но я слишком погружен в свои мысли, чтобы сомневаться в обмене взглядами между ними. Упоминание имени Ма заставляет меня по спирали улетать в прошлое, в черную бездну воспоминаний, которые я безуспешно пытался вычистить из своей души.

— У нее не в порядке с головой, Хадсон. Обвинять собственного сына… это отвратительно. Ей это не сойдет с рук, я не позволю, — заявляет Джанет, крепко сжимая мою руку.

— Однако это правда, не так ли? — бесцветно отвечаю я. — Я это сделал. Я убил…

— Стоп, — быстро прерывает она. — Мы не будем проходить через это снова. Я отказываюсь сидеть здесь и позволять тебе мучить себя. — Ее рука отпускает мою и хватает меня за подбородок, заставляя мои глаза встретиться с ней взглядом. — Ты мой мальчик, а не той ведьмы. Держи себя в руках, и я исправлю этот беспорядок.

Я смотрю на нее, боль сжимает мое сердце. Несмотря ни на что, на все то дерьмо, через которое я заставил ее пройти… Джанет все еще прикрывает мою спину. Я, черт возьми, этого не заслуживаю. Все, о чем я могу думать, это сдаться, покончить с этим. Никто другой не должен страдать из-за моих ошибок.

— Я буду держать рот на замке, — неохотно соглашаюсь я, но быстро сдерживаю ее облегчение. — На данный момент. В ту минуту, когда тебе или кому-либо еще угрожает опасность, все. Я говорю правду. Мне все равно, что они со мной сделают, куда меня пошлют.

Я решительно киваю себе.

— Я защищу свою семью, чего бы это ни стоило.

Мы все цепляемся друг за друга на секунду, смакуя контакт, пока не зажужжит таймер. Джанет быстро целует нас обоих в головы, ее глаза блестят от слез, когда она возвращает свою сильную улыбку на место. — Я вернусь с большим количеством информации в ближайшее время. Кейд, присмотри за своим братом и оставайся на связи.

— Да, всегда. Пока, мам, — отвечает он.

Она поворачивается ко мне, глаза смягчаются. — Ты хороший человек, Хадсон. Не забывай об этом. Мы все тебя очень любим.

Когда она уходит, мы оба молча смотрим, тратя секунду на то, чтобы собраться. Ее слова врезались в мою память, какими бы неприятными они мне ни казались. Хороший человек. Я далеко не тот человек, которым она меня считает. Даже в хороший день. Но я, черт возьми, постараюсь быть только ради шанса заставить ее гордиться.

— Ну давай же. —Кейд откашливается. — Давай найдем остальных.

Он берет на себя ответственность, проверяя нас и идя впереди, пока я иду в оцепенении. Каждый шаг словно решает мою судьбу, согласие сидеть сложа руки давит на меня. Я должен был отказаться, потребовать, чтобы они оба отказались от меня.

— Прекрати, — приказывает Кейд.

— Хм?

— Перестань нервничать. Ты знаешь, как она получает то что хочет. Ты бы ни за что не выиграл этот спор.

Я сканирую свое удостоверение личности и впускаю нас в общежитие, придержав дверь для Кейда. — Да, я знаю. Просто хотелось бы, чтобы она время от времени признавала поражение.

— Она заботится о тебе. — Он пожимает плечами, как будто объяснение простое. — Мы все такие, даже когда ты ведешь себя как высокомерный, одержимый собой придурок.

— Наверное, это самое приятное, что ты когда-либо говорил, — мрачно смеюсь я, возвращая ему его собственные слова. — Чертовски люблю тебя, брат.

Мы возвращаемся в его комнату, входя внутрь. Звуки фильма доносятся из угла, темнота освещена экраном телевизора. Мне требуется время, чтобы найти очертания спящих тел, втиснутых в кровать Феникса.

— Похоже, мы пропустили самое интересное, — комментирует Кейд.

Он включает лампу, отгоняя тени. Мой взгляд останавливается на Бруклин, которая слегка похрапывает и обвивается вокруг Илая, как паукообразная обезьяна.

— Очень мило, что вы присоединились к нам, — бормочет Феникс из-под одеяла.

— Что ты с ними сделал? — Кейд смеется, садясь на кровать напротив, чтобы снять туфли. — Они черт возьми искрятся.

— Ничего, просто расположил удобно. — Он ухмыляется мне.

Кейд смотрит на двух храпящих приятелей. — Я вижу.

Феникс протягивает руку, плотнее затягивая одеяло вокруг Бруклин и осторожно убирая волосы Илая с его лица. — Приятно видеть, что она прилично отдыхает.

Я задерживаюсь в дверях, сжимая и разжимая руки в кулаки. Просто видя, как он прикасается к ней, по моим венам пробегает горячая ярость, а также необузданная одержимость и потребность отлупить его самодовольное лицо. Она моя чертова девушка. Я должен присматривать за ней.

— Ты собираешься стоять там всю ночь? — спрашивает Кейд.

— Что именно вы предлагаете? — замечаю я. — Вы все кажетесь мне чертовски уютными.

Феникс закатывает глаза, понизив голос, чтобы не разбудить их. — Сдавайся, Хад. Ты всю неделю был занозой в заднице. Думаешь, она этого не видит? — Он смотрит на спящую красавицу в нескольких дюймах от него. — Если ты не будешь осторожен, ты полностью прогонишь ее.

Кейд торжественно кивает, вставая, чтобы схватить свой спортивный костюм и переодеться. — В рыхлой крыше спрятано пиво. Просто расслабься и посмотри фильм, пока у тебя не случилась аневризма головного мозга (Прим.: Аневризма сосудов головного мозга – патологическое локальное выпячивание истонченной стенки мозговой артерии. Это «бомба замедленного действия», которая хотя бы однажды за жизнь человека «взорвется» – стенка аневризмы разорвется и кровь, содержащаяся в аневризме, изольется в мозг).

Он исчезает в ванной, оставляя меня собирать вещи и устраиваться на полу, прислонившись спиной к кровати. Я решительно игнорирую одежду, разбросанную по полу, отказываясь думать о том, что происходило, пока мы были в гостях.

“Она согласилась остаться, это не значит, что она твоя.”

К черту Кейда, если он так думает. Я знаю правду.

Я достаточно близко, чтобы слышать дыхание моего черного дрозда, и я ловлю звук, как учила меня Мариам, используя его, чтобы сосредоточиться. Бруклин всегда был моим якорем, даже в те годы, когда мы были в разлуке. Ко мне всегда возвращались воспоминания о ее нежной коже и острых глазах. Также, ужасная ночь, которая в конце концов разлучила нас.

Феникс начинает жевать закуски, прижимаясь к ней и следя за тем, чтобы я смотрел. У мудака явно есть желание умереть, я его госпитализирую, если он продолжит играть.

— Прикоснись к ней еще раз, и я не буду отвечать за то, что произойдет, — предупреждаю я.

— Она не твоя чертова собственность. Кроме того, она не жаловалась раньше. Ты не единственный, кому небезразличен Бруклин. Время взглянуть правде в глаза, — самодовольно отвечает Феникс.

Играет фильм, и мое тело начинает расслабляться с пивом, каждый глоток успокаивает мою непрекращающуюся ярость. Мне удается не сломать ноги синеволосому дрочеру. Даже когда он засыпает и присоединяется к куче храпящих собак в постели. Я считаю это победой.

Хотя она все еще чертовски моя.

35 Бруклин

Crazy by LOWBORN

Вы когда-нибудь останавливались, чтобы подумать о том, как прошлое определяет вас?

Большинство людей этого не делают. Они просто встряхиваются и идут дальше.

Я никогда не была такой. Я помню каждое событие, которое привело меня сюда. Удар за ударом, медленно разрушая мой рассудок, постепенно добавляя к растущей мозаике моего хрупкого разума. Каждое воспоминание, извращенная тайна и грязный грех.

Когда часы бьют восемь и начинается последняя неделя моей жизни, я задумчиво смотрю в потолок. Это оно. Конец, которого я ждала все это время. “Почему мысль о смерти так болезненна?”

Я методично одеваюсь, движения жесткие, как у робота. Два наряда лежали на моей кровати. По одному за каждый оставшийся день до начала шоу. Завершающий ансамбль — моя любимая рубашка и джинсы, которые я собираюсь надеть завтра. У меня есть план, пояс Феникса лежит у меня под матрацем. Это запасной вариант, если я не смогу украсть один из клинков Илая. Я точно знаю, где он их хранит.

Мне должно быть стыдно воровать у них, чтобы покончить с собой. Когда меня не станет, он будет только крутить нож дальше, но я никогда не заявляла, что я хороший человек. Ни разу.

Я надеваю свои docs (Прим.: Dr. Martens (Docs; англ. Doc Martens) — обувная серия фирмы AirWair Ltd. Со времени появления на рынке достигла интернационального культового статуса) и улыбаюсь, созерцая ярко-розовый материал. Жаль, что они не могут пойти со мной. Я обязательно раскрою все свои секреты. Журнал, фотографии и любые другие личные вещи. Я не могу допустить, чтобы стервятники клевали мой труп после этого.

Выйдя из общежития и направляясь через двор, я вглядываюсь, чтобы убедиться, что никого из парней поблизости нет. Ужин прошлой ночью был странным, никто не знал, что сказать после пятничных выходок и того, как я улизнула далеко за полночь, чтобы спрятаться от них.

Илай еще более сломлен, чем я думала. Я не могу, блядь, вынести мысль, что только усугублю эту боль, но боль жизни намного тяжелее. Легких выборов больше нет, только дерьмовые варианты и тонна вины.

Отметившись на стойке регистрации, я жду, когда меня сопроводят в офис Лазло для моей еженедельной фотосъемки. Коридоры кажутся сегодня еще мрачнее, из-за многочисленных дверей вырываются шепотные стоны и крики. Знакомая обедающая женщина из кафетерия водит тележку от двери к двери в сопровождении охранника, чтобы отпереть одиночные камеры и вставить поднос.

Мои глаза останавливаются на скелетообразном призрачном белом теле, привязанном к койке внутри. Подключена линия внутривенного вливания, которая подает необходимые жидкости для приостановки жизни. Его волосы длинные и нечесаные, как будто он был заперт от общества в течение очень долгого времени. Наши взгляды встречаются через дверь, и я быстро отвожу взгляд, внезапно испугавшись.

“Это буду я, если я не уберусь отсюда.”

— Бруклин! Доброе утро, — здоровается Лазло, как только мы добираемся до его офиса, загоняет меня внутрь и смотрит на часы. — 9.50. Ты рано, я впечатлен. Просто не можешь дождаться, да?

— Что ты делаешь с людьми здесь? — Я рычу на него.

— В одиночке?

Я напряженно киваю, сидя на своем обычном стуле. Мурашки покрывают мою кожу, когда он достает дозу из мини-холодильника, кристально чистая жидкость капает в шприц. Лазло пристально смотрит на него, постукивая по стеклу, чтобы удалить пузырьки воздуха.

— Они здесь по многим причинам, Бруклин. Плохое поведение, насилие, попытки суицида. И я назвал только несколько причин. Ты сама провела здесь две недели или забыла?

Я вздрагиваю, борясь с темным облаком страха. — Я не забыла. Но все это… немного размыто.

Лазло опирается на стол, скрестив ноги и широко улыбаясь. Я созерцаю его густые седые волосы и очки, формируя разум человека, считающего, что наказание приемлемо для психически нездоровых. Гребаные психиатры, я никогда не преодолею свое презрение к ним.

— Тебе было очень плохо. Вот почему это размыто, — просто отвечает он.

“Это ложь”, шепчет мне мой разум. Он лжет из своей задницы.

Я откидываюсь на стул, зажмуриваюсь, чтобы отогнать голос. Эта чертова игла идет за мной, и я иррационально боюсь, даже больше, чем раньше. Что изменилось? Меня не будет здесь на съемках на следующей неделе. Неважно, что он вкладывает в меня.

— Какие лекарства я принимаю?

Игла скользит под кожу, ледяная жидкость быстро растекается, пока Лазло наблюдает за моей реакцией. — Экспериментальные нейролептики, дорогая. Блэквуд является новаторским учреждением в психиатрическом сообществе. Вы все продвигаете прогресс науки. Разве это не хорошо?

Лазло снова занимает свое место за столом, перебирая мою тяжелую папку. Если бы я только могла спуститься сюда и сжечь его в клочья, прежде чем уйти. Последнее прощание с ублюдками, которые преследовали последние двенадцать месяцев моей жизни. И остальное.

— В прошлый раз, когда мы обсуждали твои диагнозы, ты упомянула свою семью. Не возражаешь, если мы обсудим это немного подробнее? — Он быстро просматривает свои записи. — Твою мать, в частности.

— Я же сказала, что обсуждать нечего, — огрызаюсь я.

— Важно признать прошлое. Эти вещи не остаются тихими в своих опрятных маленьких коробочках. Что ты таскала с собой, Бруклин?

“Утрату.

Наркотики.

Атаку.

Убийство.”

— Ничего, — холодно констатирую я.

— Сколько тебе было лет, когда они умерли? Десять?

Я зажмуриваюсь, прижимая пальцы к векам, пока не вижу звезды. Все, что угодно, лишь бы избежать знакомых лиц, всплывающих на поверхность, несмотря на то, что они глубоко погребены и прогнили насквозь. Моя изначальная рана, древняя, но все еще трагически присутствующая.

— Твоя мать была параноидальной шизофреницей, — настаивает он.

— Она была больна и любила своих воображаемых детей больше, чем меня, — выпаливаю я, сжимая руками мягкую толстовку Илая, чтобы скрыть дрожь. — Она сошла с ума и умерла, вот и все.

— С чего ты взяла, что ей нравились ее галлюцинации?

Я скрещиваю ноги и тяжело сглатываю.

— Ты признаешь, что она была больна, — указывает Лазло, постукивая ручкой.

— Но она не сопротивлялась. Она просто сдалась и была поглощена своим безумием. Вот что забрало их у меня, — выдавливаю я дрожащим голосом. — Она не хотела жить, но не могла оставить нас позади.

“Мы собираемся прокатиться, Брук. Ты, я и папа.

Хорошая долгая поездка вместе.”

— Ты «борешься с этим», Бруклин? В отличие от нее?

Лазло смотрит на меня, спокойный как ничто другое, в то время как я чувствую, как торнадо разрывает меня на части. Что дает этому придурку право спрашивать меня об этом? После той автокатастрофы я каждый чертов день боролась с ней. С тех пор, как моя мать проиграла битву и пыталась убить нас всех, просто чтобы умилостивить монстров в своем разуме.

— Да, — бормочу я, мои щеки пылают. Это гребаная ложь.

Я закончила сражаться. Совершенно, бесспорно закончила.

— Что произойдет, если ты просто сдашься? Лазло размышляет, подперев подбородок сложенными руками. Он склоняет голову набок, глаза-бусинки слишком велики за его толстыми очками.

— Что? Что ты имеешь ввиду? — Я сглатываю.

— Кому ты рассказываешь. Что самое худшее, что может случиться?

Он держит ручку наготове, готовый ответить.

— Ничего такого. Я просто… исчезну. Как пепел на ветру.

— Хм. Это почти слишком просто, не так ли? — Лазло улыбается мне.

Страх омывает меня; не иррациональный, бессмысленный страх, а внутренний ужас. То чувство, когда ты знаешь, что что-то не так, без каких-либо доказательств или поддержки, чтобы объяснить, почему. Я смотрю на мигающую в углу камеру, запечатлевшую наш разговор.

— Что вы делаете? — спрашиваю я тихим, робким голосом, звучащим совершенно не так, как я сама. Он проникает мне под кожу, сбивая меня с толку.

— Просто исследую твои мыслительные процессы. Скажи, как бы ты поступила?

Камера мигает. Лазло смотрит. Далекие крики и крики эхом разносятся по комнате. Моя кожа начинает чесаться, и я подтягиваю колени к груди, ища внутреннего утешения, как ребенок, которому угрожают.

— Я не хочу об этом говорить.

— Ты боишься того, что это заставляет тебя чувствовать?

Я быстро качаю головой, словно вынуждая его уйти. — Нет, я просто… Нет.

— Ты не хочешь снова увидеть своих родителей?

— Нет, — хнычу я, ломая кожу зубами и кусая губу. — Я не…

— Что не так?

— Я не хочу умирать! — Я кричу, чувствуя, как наворачиваются слезы. — Я чертовски боюсь и не хочу умирать! Но у меня нет выбора, я должна делать то, что мне говорят. Это всегда было планом.

Пальцы Лазло методично барабанят по столу, завораживая мой взгляд. Его лицо теперь кажется мне совершенно другим, исчез хрупкий старик, замененный волком в человеческой шкуре. Я моргаю, пытаясь разогнать изображение, из угла комнаты выползают тени.

— Кто? Голоса? — он догадывается.

Сглатываю горький ком в горле. — Я… я не уверена. Почему мы говорим об этом?

— Потому что сегодня 13 ноября.

Комната словно замирает вокруг меня, отделяясь от реальности и существуя в своем собственном совершенно темном мире. Лазло пролистывает бумаги, напевая себе под нос. Когда он выбирает глянцевую фотографию и водит ею по столу, мой мир рушится.

Лицо Виктора смотрит на меня.

Яркий, счастливый и живой.

— Он выглядит таким, каким ты его помнишь?

— Зачем ты это делаешь? — Я хнычу.

Фотография, кажется, смотрит на меня, эти пиксельные глаза широко раскрыты и пугают. Когда мне удается отвести взгляд, позади Лазло кто-то стоит. Сбежал из своего зеркала и ухмылялся мне, скользкая кровь растекалась по кремовому ковру. Его жемчужно-белые глаза отражают сверкающий свет, пальцы тянутся, указывая на меня.

“Ты присоединишься ко мне, Бруклин.

Я ждал год, и твоё время истекло.”

Я не могу помочь. Я кричу, черт возьми, вскакиваю и спотыкаюсь о кофейный столик. Распластавшись на полу, я карабкаюсь на четвереньках, лихорадочно увеличивая дистанцию между собой и темным призраком, созданным моим разумом.

— Он здесь для тебя, Бруклин. — Лазло ободряюще улыбается мне. — В конце концов все долги должны быть выплачены. Время встретиться с дьяволом и понести наказание.

— Пожалуйста, помогите мне, — умоляю я. — Не позволяйте ему причинить мне боль. П-пожалуйста.

— Я не могу тебе помочь. Таких, как ты, нельзя вылечить.

Мир смыкается вокруг меня, мигающая камера, кажется, пронзает мою голову вместе с пристальным взглядом Лазло.

— Беги. Часы тикают, — добавляет он.

Я борюсь с желанием вырвать, растерянность и страх царят во мне. Собрав достаточно ума, чтобы встать на ноги и бежать из комнаты, окровавленные шаги Вика следуют за мной по пути.

Я бегу по извилистым коридорам, минуя охранников, которые делают вид, будто меня не существует. Я всего лишь призрак, проходящий через эти грязные залы, скрытый от глаз и защищенный своим безумием. Я жива? Это вообще реально? Рыдания сотрясают мою грудь, и я борюсь за то, чтобы оставаться в присутствии, так близко к тому, чтобы полностью отсоединиться, чтобы избежать надвигающегося ада.

Ужасная галлюцинация моего демона преследует меня всю дорогу вверх по лестнице, пока я не врываюсь в приемную и не останавливаюсь. Я должна воспользоваться моментом, стежок обжигает мое тело, и дышать совершенно невозможно. Несколько раз проверяя, чтобы никто не последовал за мной, я упираюсь руками в колени и ломаюсь.

Что-то не так с этим местом.

Сэди была права. Здесь случаются плохие вещи.

— Бруклин? Ты в порядке?

Кто-то приседает передо мной, и я вздрагиваю, сжав кулаки в защитном жесте. Кейд отступает, подняв руки, словно чтобы поддержать меня. Его теплые карие глаза почти успокаивают меня, но я слишком глубоко погружена. Вращение за пределы спасения в любой ожидающий катаклизм смерти.

— Что случилось? Что-то случилось?

— Лазло, — выдыхаю я, борясь за каждый вздох.

— Да… твоя сессия начинается через полчаса. На самом деле ты рано.

Мой мозг вот-вот взорвется, боль пронзает глаза, а ладони покрываются потом. Я чувствую слабость в коленях, готовую упасть, вырвать или и то, и другое. Кейд просто невольно смотрит, анализируя каждое мое движение, но ничего не говорит.

— Ты беспокоишься о сессии? Не так ли?

— Нет, я просто… — Я поворачиваюсь, обнаруживая, что нахожусь не на той стороне комнаты, как будто я только что вошла через дверь, готовясь к сеансу. — Который сейчас час?

Его глаза расширились еще больше, на его лице появилось беспокойство. Кейд пытается подойти ближе, вынуждая меня сделать неуверенный шаг назад. Как будто он выслеживает меня, раненое животное, готовое к эвтаназии.

— Сейчас 9:30, Бруклин.

У него нет шанса схватить меня, когда я пробегаю мимо, с каждым шагом уносясь все дальше и дальше от этого запутанного кошмара. Я проигрываю битву со своим желудком, и в какой-то момент, снаружи, меня сильно рвет, я останавливаюсь только, чтобы вытереть рот, прежде чем бежать обратно в общежитие. Мне нужна запертая дверь между мной и миром прямо сейчас, чтобы я могла понять, не схожу ли я с ума.

Или если я уже мертва, и это просто мое наказание в аду.

36 Илай

Snuff by Slipknot

— Тюрьма позаботится об организации похорон, — сообщает мне мисс Уайт, едва бросив на меня взгляд. — Наследства не так уж много, но я полагаю, что адвокат свяжется со временем. Есть вопросы?

Я смотрю на ковер, отказываясь отвечать ей. На этот раз, нет слов, придирающихся к побегу. Мне нечего сказать, ни единой мысли или привкуса в ответ на внезапную новость. Вскоре эта бессердечная сука прогоняет меня, готовая заняться более насущными делами, чем неминуемая смерть какого-нибудь старого больного ублюдка.

Выйдя из кабинета надзирателя как можно быстрее, я аккуратно складываю переданное мне письмо, не торопясь, чтобы убедиться, что края ровные, прежде чем сунуть его в карман. Его последние слова останутся со мной навсегда.

Конверт сминается в кулаке, бумага на пурпурной плоти, на костяшках пальцев остаются синяки от ударов кулаком о стену. Осторожно, с большим самообладанием, чем я чувствую, я осторожно возвращаюсь к приему. Кейд ждет меня, изучая мое лицо.

— Это…? Он замолкает.

Я киваю. Закончилось. Он умер.

Я снова пережил дьявола.

— Мне очень жаль, Илай. Не могу представить, что ты должен чувствовать.

Его слова тяжело засели у меня в голове, на вкус совершенно неприятные и бесполезные. Подобно вымытым водам для мытья посуды, циркулирующим в отверстии для пробки, мусор и останки валяются в водовороте отходов.

— Теперь у тебя есть Мариам, верно? Может, она поможет? — Кейд с надеждой пытается.

Я не отвечаю. Даже взглядом. Невозможно описать, что я чувствую по поводу смерти моего отца.

— Смотри, мы здесь для тебя. Хорошо?

Мои руки упираются в стол, и мне удается встретиться с ним взглядом. Кейд вздрагивает, словно боится, что я нападу на него или что-то в этом роде. Я отвожу взгляд, горячий стыд наполняет каждый нерв. Это не его вина, он просто выбрал все безнадежные дела и не надеется нас исправить.

— Ты случайно не видел Бруклин по пути? Бег?

Покачав головой, я повожу плечами, пока они не лопнут. Упоминание о Бруклин даже не касается поверхности, я слишком поглощен своим сбивающим с толку горем, чтобы синхронизировать его слова. Кейд только вздыхает, щелкая на своем компьютере, когда охранник подходит, чтобы сопроводить меня к Мариам.

Я больше не смотрю на него.

Я не могу вынести разочарования и отсутствия надежды, которые я найду там.

Вернувшись в кабинет Мариам, она начинает с тусклых соболезнований, предлагая мне возможность поговорить о нем. Я отказываюсь, мои поджатые губы и суровый взгляд изображают мой отказ. Даже если бы я мог говорить, мне нечего сказать. Ничто не может сделать это лучше.

Мариам продолжает говорить без конца, не обращая на меня никакого внимания. Слова просто проносятся у меня в голове, как всегда. Я провел месяцы, терпя эту бессмысленную терапию, призванную «вылечить» мой мутизм. Ну и шутка. Некоторые люди просто неизлечимы, это факт. Мы слишком облажались, чтобы лечиться.

— Небо голубое. Да или нет?

Мариам выжидающе наблюдает за мной, ее улыбка — жалкая попытка утешить меня. Вкус отвратительного, кислого испорченного молока тяжело ощущается на моем языке, обозначая страх, стягивающий мою кожу. Это смешивается с моими изменчивыми эмоциями. Как он посмел умереть и уйти от наказания раньше времени. Между тем я все еще в ловушке, настоящий пленник в этой запутанной ситуации.

— Используй свои карты, Илай. Давай, мы можем это сделать.

Я неохотно изучаю два листка бумаги, на которых крупными буквами напечатаны слова «да» и «нет». Все мое тело содрогается, когда булавки и иглы распространяются, тревога пульсирует в каждом нерве. Мне требуется почти целая минута, чтобы найти в себе смелость поднять карточку «да».

— Превосходно. Отличная работа.

Я внутренне сжимаюсь от ее бессмысленного подкрепления, фальшивый энтузиазм только усиливает бурю, назревающую под поверхностью. Раньше он тоже был полон энтузиазма, это жалкое оправдание родителя. Избивать меня и морить голодом от удовольствия, и все это во имя очищения от дьявола, которого не существует.

— Следующее заявление… Завтра вторник.

Я изучаю стену позади нее, наблюдая за пламенем в своем сознании, которого не существует.

— Попробуй.

Моя рука дрожит, когда я подталкиваю карту «нет», заставляя себя успокоить ее. Чем скорее она сдастся, тем быстрее я смогу сбежать. Найти тихий уголок, чтобы порезаться, на этот раз в одиночестве. Мне не нужны свидетели этого надвигающегося срыва. Особенно она.

— Как насчет того, чтобы рассказать мне самому? Ты можешь это сделать?

Чертовски настойчивая сука. Она до сих пор не понимает, даже спустя столько времени. Мариам считает, что меня можно вылечить, и я снова заговорю после достаточного количества терапии. Она ни хрена не понимает. Дело не в том, что я не могу говорить. Я выбираю не делать этого.

Слова только наказывают. Боль. Кулаки и кровь. Огонь и пепел. Вот чему он научил меня. Молчи, иначе поплатишься. Я буду молчать до конца своей жизни, прежде чем снова подвергну себя этой конкретной форме зла. У меня есть шрамы, чтобы доказать это.

Моя ключица щелкает, когда я наклоняю голову, вспоминая разрыв, навсегда запечатавший мои губы. Бейсбольная бита прижалась к моему маленькому телу, когда я проглотил крики, его проповедь о боли бесконечно мучила меня. Любой звук привел бы только к дальнейшему наказанию. Я знал это достаточно хорошо даже в детстве.

— Попробуй вот это… Меня зовут Илай. Да или нет?

Я вздрагиваю, имя трещит по моей коже, как хлыст. Мариам пытается еще раз улыбнуться, навсегда изображая любящую мать, которой у меня никогда не было. Глядя на толстый ковер и решительно игнорируя ее, в мой перегруженный разум вторгаются новые ароматы.

Ожидание и надежда на вкус как спелый плод. Сладкий, но подчеркнутый чем-то тухлым. В конечном счете разочаровываю, когда отказываюсь сдаваться. Я в ловушке порочного гребаного круга. Тишина порождает мою синестезию, чувства натянуты из-за всех слов, запертых внутри. Тем не менее, чем более перегруженным становится мой разум, тем меньше я могу общаться.

“Я не могу избежать вечного ада.”

Не так, как он. Он сейчас свободен.”

— Послушай, Илай. Ты знаешь, что я хочу тебе помочь. Я просто изо всех сил пытаюсь увидеть любой путь, который ведет к прогрессу. Тебя не пустят обратно в общество, пока ты не продемонстрируешь признаки улучшения. Ты не хочешь домой?

“У меня нет дома.

С тех пор, как он сгорел дотла.”

— Скажи мне, что ты думаешь. — Мариам вздыхает, пытаясь найти хоть какую-то надежду в этой ситуации. — Дай мне что-нибудь для работы.

Чувствуя себя все более злым, я подбрасываю ей карту «нет». Она смотрит, сцепив руки и сжав губы. Мы оба расстроены, у нас закончилось терпение.

— Ну, я попросила коллегу проконсультировать тебя по твоему делу. Возможно, какая-то терапия, основанная на травме, окажется полезной. Как это звучит?

Я изучаю хрустальную люстру, свисающую с потолка. Представьте, что он рухнет и раздавит меня. Стекло режет мне яремную вену, и кровь хлещет. Металл пронзает мою грудь и пронзает сердце. Что угодно, лишь бы положить конец сезону отчаяния, которым является моя жизнь.

— Я свяжусь с тобой для уточнения деталей. Пожалуйста, подумай над тем, что я сказала. Тебе нужно начать заниматься, иначе я боюсь, что Блэквуд могут счесть неподходящим для тебя. Ты будешь отправлен обратно в Клирвью без возможности уйти. Это твой последний шанс.

Лед обвивает мое сердце, холодные пальцы смерти и страдания. Не то место, я больше этого не переживу. Тем более без нее там. Моя беспокойная девочка с темными, затравленными глазами. Я принимаю отказ Мариам и убегаю, глядя на мигающую камеру над дверью.

Блэквуд, Клирвью.

Это все одно и то же.

Такие, как я, мы рождены, чтобы умереть. Неудачи, порожденные нашим самым первым вздохом. Я бы никогда не выжил снаружи. С тех пор, как я получил свои шрамы, я был в учреждениях и вне их, так много, что я забыл, что значит иметь свободу воли. Чтобы испытать нормальность. Дышать незаметно. Иметь стремления, мечты, надежды.

Я направляюсь в класс, но вместо этого останавливаюсь в дождливом дворе. Я не могу с ними столкнуться. Феникс, Бруклин. Люди, которые действительно заботятся обо мне и видят, что скрывается за стенами, которые я построил. Стены, которые он заставил меня создать. Мне нужно изгнать темную энергию, бурлящую в моей груди. Меня нужно, черт возьми, наказать, потому что я не должен быть жив. Что это за жестокая шутка, когда я застрял здесь, а мой проклятый обидчик покоится после смерти?

Я вижу Бруклин мысленным взором. Свернувшись калачиком между нами, лицо расслабленное. Доверчивое. Ослабить ее невероятно высокую бдительность ровно настолько, чтобы я успел прокрасться внутрь. Я никогда не смогу сказать ей о своих чувствах. Ни сейчас, ни когда-либо. Другие заставят ее смеяться, скажут, что любят ее, будут высмеивать ее сварливое утреннее лицо и нахальные реплики.

Я всегда буду лишним. Коротышка в стае. Бесполезный кусок дерьма, которого сделал мой сумасшедший отец. Когда все будет сказано и сделано, я останусь в этом месте. Хадсон и Кейд пойдут первыми. Потом Феникс, Бруклин и все остальные ублюдки, которые правильно разыгрывают свои карты.

Я буду один. Всегда один.

Я должен был умереть в этом огне.

“Ты родился разбитым, Илай.

Закрой свой нечестивый рот, или я не буду класть в него еду еще неделю.”

Его голос громкий и ужасный в моих ушах, вместе с потрескиванием пламени. Слишком глубоко укоренившийся, чтобы удалить его, как бы я ни старался. Он всегда рядом. Слепо спотыкаясь под послеполуденным дождем, мои ноги ведут меня к футбольному полю.

Я не соображаю, моя единственная мысль — наказать себя, как меня учили. Он здесь не для этого, но я знаю, как это сделать. Плохой Илай заслуживает наказания за свои грехи. Спортсмены пинают мяч и возятся на мокрой траве, как я и предполагал.

— Уйди с поля, урод!

— Отвали, пока мы тебя не заставили.

— Пришел, чтобы тебе надрали тебе задницу?

— Смотрите, ребята, это местный социопат.

Оскорбления летят, разрезая мою кожу, как любое лезвие бритвы. Я не знаю, что делаю. Мне все равно. После всех этих месяцев я погребен под горой своих неудач. То, что я позволил Бруклину подобраться достаточно близко, чтобы заботиться, только ранило меня еще больше. Это постоянное напоминание о том, чего мне не хватает, будущее, украденное у меня еще до того, как я понял, что это значит.

Мой кулак соединяется с челюстью, не знаю чьей. Провокация не проходит бесследно, как я и планировал. Засранцы кружат вокруг меня, окружая меня. Воспользовавшись слепой зоной видеонаблюдения, насмешки и смех повышают уровень адреналина в моем теле.

Мне чертовски больно, я хочу кричать им в лицо.

— У тебя есть желание умереть, ты, псих!

Я позволяю себе болезненную улыбку, когда множество ударов наносятся, ломая кожу и хрустя костями. Боль разлетается во все стороны, и я падаю на землю, с радостью принимая удары. Я мог смеяться, это так приятно. Красивая, горько-сладкая агония. Кровь течет по моему горлу, и я кашляю, выплевывая малиновые шарики.

— Давайте, ребята, оставим его.

Они начинают отступать, но этого недостаточно. Мой разум все еще гудит от неистовой, разрушительной энергии. Я должен отпустить это, отчаянная потребность разъедает меня изнутри. Рука ищет вокруг, мои пальцы цепляются за камень. Я бросаю его из оставшихся сил и смотрю, как он летит кому-то в затылок.

— Ой! Черт возьми, этот мудак споткнулся. Ты глупый ублюдок.

Снова окруженный, я моргаю сквозь кровь, когда они тянут мою ногу под странным углом, дергая ее как раз правильно. Что-то щелкает, кости раскалываются, и меня начинает тошнить. Но все же я не издаю ни звука. Даже если они сломают мне чертову ногу, и весь оставшийся воздух выйдет из моих легких. Он хорошо меня обучил; тишина это хорошо. Святой. Чистый.

— Оставайся внизу, или мы сломаем и другую.

С трудом открыв глаза, я вижу Рио, стоящего позади своих головорезов и с интересом наблюдающего за происходящим. Вечный главарь, защищенный своей привилегией. Он олицетворяет зло в центре Блэквуда.

Ударив последним сапогом по ребрам, я сворачиваюсь внутрь, как ребенок, наконец-то насытившись, когда цунами боли захлестывает мое окровавленное тело. Наконец приходит облегчение. Как дрессированная лабораторная крыса, я пристрастился к боли. Мои нападавшие смеются надо мной и уходят, не оглянувшись.

“Мне стыдно называть тебя своим сыном, Илай.

У тебя внутри дьявол.

Но не волнуйся, я его достану.

Назовем это боевым крещением, да, малыш?”

Я смотрю на сердитое небо, когда мое сознание наконец исчезает вместе с постоянным шепотом ночных кошмаров в моей голове. Никто меня не ищет и даже не заботится. Не совсем. Я расходный материал. Я чертовски благодарен, потому что все, чего я хочу, это лежать здесь, сломленный и побитый, пока моей жалкой заднице наконец не позволят покинуть этот мир.

Некоторые люди оставляют пустые места там, где они были раньше. Я уже пуст. Я не существую.

Дождь льет, тяжелые тучи обрушиваются на мое израненное тело; падающие капли медленно краснеют вокруг меня. Ореол смерти окружает мои поруганные останки.

37 Феникс

Blood Sport by Sleep Token

Звук жужжания и голосов пробуждает меня, неприятная боль немедленно поднимается на поверхность. Я вытягиваюсь, конечности затекли после ночи, свернувшись калачиком в дерьмовой зоне ожидания медицинского крыла. Остальные выглядят одинаково измученными: Кейд отдыхает в кресле, а высокий Хадсон растянулся на нескольких стульях.

Я так чертовски зол, что могу убить голыми руками.

Кто бы ни напал на Илая вчера… они оставили его там умирать. Один, избитый чуть ли не до полусмерти, со сломанной чертовой ногой. Его обнаружили только после дневного урока физкультуры. Одна только мысль о том, что он лежит там, совершенно покинутый миром, вызывает у меня желание взять спичку и сжечь весь этот институт дотла.

Я узнаю, кто это сделал.

Тогда я, черт возьми, убью их за это. Медленно.

— Дерьмо… — ругается Кейд, высоко вытягивая руки. — Что-либо?

Я качаю головой, глядя в коридор, за которым находятся процедурные кабинеты. — Ничего. Что так долго? Почему нас не пускают?

— Стандартная процедура, — рычит Кейд, вскакивая на ноги. — Несмотря на то, что я его контактное лицо (Прим.: «Контактное лицо» - имя человека, ответственного за задачу. Этим человеком может быть кто-то, кроме назначенного ресурса) меня все равно не пустили вчера. Это чертовски смешно.

Он быстро пинает стул с нехарактерным для него гневом, громкий хлопок разбудил Хадсона.

— Ты его контактное лицо? — Я хмурюсь.

Кейд падает обратно в кресло и пожимает плечами, глядя в белый потолок. — У него нет никого другого. Только мы. Я записал свое имя в тот день, когда мы его взяли.

Если и есть что-то, чем я восхищаюсь в Кейде больше всего, так это его решимость исправить весь проклятый мир. И вот что я вам скажу, однажды это будет его смертью.

— Просто успокойтесь, в конце концов они нас впустят, — хрипло говорит Хадсон.

Кейд смотрит на него. — Не говори мне успокоиться. Я устала быть спокойным.

Ситуация определенно пиздец, если Хадсон - голос разума. Каждый из нас замолкает, сидя в этом проклятом пустом коридоре, который пахнет хлоркой и чистящими средствами. Голова Кейда падает ему на руки, и Хадсон медленно просыпается, стонет о своих болях.

Мы отказались уйти прошлой ночью. Никто не хотел идти домой, не увидев Илая. Мы семья, и мы несем взаимную вину за рецидив Илая. Даже если это должно было повториться рано или поздно. Он всегда рядом с новым взрывом, каждый хуже предыдущего. На этот раз он мог умереть.

От этой мысли мне хочется кричать.

— Кто-нибудь говорил с Бруклин?

Кейд и Хадсон качают головами. Все произошло так быстро, что мы совершенно забыли о дьяволе, ходящем в покрытой шрамами коже, который обвел нас вокруг своего гребаного пальца, даже не осознавая этого.

— Она должна быть здесь, — бормочу я.

— Это только расстроит ее. Оставь это, пока мы не узнаем больше.

— Наверное, она уже слышала. Весь институт, вероятно, уже знает.

Мы погружаемся в молчание, никто из нас больше не говорит, пока входная дверь не распахивается и не входит доктор Эндрю, стряхивая дождь с зонтика. Он бросает один взгляд на нас, помятых и сварливых после двенадцати часов в этой богом забытой зоне ожидания, и закатывает глаза.

— Вы все еще здесь?

Кейд встает, отряхивая мятую рубашку и растрепанные волосы. — Мы сказали вам, что не уйдем, пока не увидим его.

Доктор Эндрю складывает свое мокрое пальто и бормочет себе под нос, прикрепляя различные медицинские принадлежности из своей сумки. — Это не чертов отель. Вам не следует быть здесь.

— Впусти нас, и тогда мы пойдем, — возражаю я.

Он поворачивается ко мне, все еще сердито глядя, прежде чем кивнуть Хадсону. Доктор Эндрю неоднократно латал Хадсона, и это не первая ночь, когда мы упорно ждали обновления. Мы все стоим, когда он, наконец, подходит, разочарованно вздыхая.

— Только один посетитель. У тебя есть десять минут, будь краток.

— Ты шутишь? — Я смотрю в жемчужно-белый коридор. — Нам всем нужно его увидеть.

— Ну, вам всем просто нужно подождать, — отчитывает он. — У Илая сотрясение мозга, и мы должны отвести его на повторный рентген в восемь часов для его ноги. Выбирай, а остальные отправляйтесь домой.

Он указывает на выход, и Хадсон тут же обнимает меня за плечи, понизив голос. — Да ладно, чувак, оставим Кейда. Мы вернемся позже.

— Но я его…

— Контактное лицо? — Кейд фыркает.

“Лучший друг, придурок. Я его лучший чертов друг.”

— Ты серьезно собираешься быть таким? — яростно спрашиваю его.

Кейд просто смотрит в ответ, как будто это я веду себя неразумно.

— Отлично. — Я проглатываю свой гнев, пытаясь вместо этого сосредоточиться на Илае. — Просто убедись, что за ним присматривают.

Хадсон и я неохотно уходим, направляясь в столовую. Мы оба в ужасно дерьмовом настроении. Я хочу вернуться туда и вышибить Кейду гребаный глаз за то, что он самодовольный придурок, но, видимо, грубо бить своих так называемых друзей. Кто, черт возьми, знал?

— Перестань скрипеть зубами, — огрызается на меня Хадсон.

— Скажи своему брату, чтобы вытащил голову из задницы, и я это сделаю.

— Как будто он когда-нибудь меня послушает.

Мы берем немного еды и идем к нашему обычному столику, решительно игнорируя бросаемые в нашу сторону взгляды. Новости о том, что произошло, явно циркулируют, и напряжение нарастает. Когда один из головорезов Рио самодовольно спрашивает, как там Илай, мне приходится физически оттаскивать Хадсона, пока он не отправил нас обоих в одиночную камеру.

— Они, блядь, сделали это, — протестует он, сопротивляясь, когда я усаживаю его.

— Я слышал, — выдавливаю я, борясь с собственной потребностью в насилии. — Но будь осторожен, мы никому не сможем помочь, если окажемся взаперти. Сейчас не время и не место для этого.

Его руки сжались в кулаки под столом, едва сдерживая гнев. Мы наблюдаем, как сбившаяся в кучу задница шепчет и обменивается шутками, каждый смех служит для эскалации напряженности между нами. Хуже всего то, что этот скользкий ублюдок Рио просто смотрит, гарантируя, что мы точно знаем, кто организовал избиение Илая.

— Я сломаю им все гребаные ноги, — рычит Хадсон.

— Ты не можешь взять их всех.

— Хочешь поспорить? Я оторву их чертовы головы одну за другой за то, что они сделали.

— И отправить свою задницу обратно в одиночную камеру? — указываю я, надкусывая яблоко.

— Какая разница? Это бы того стоило.

Я бросил взгляд на маячащую охрану у каждой двери. Всегда смотрят своими темными глазами-бусинками. Контролируя твоё каждое движение и слова.

— Когда-нибудь тебя перестанут выпускать отсюда, — бормочу я.

— Они не выпустят меня отсюда, и точка. Преодолей это.

Мы быстро заканчиваем и выбрасываем наши подносы, стараясь пройти прямо мимо хвастливых придурков с высоко поднятыми головами. Я провожу Хадсона в класс и проверяю свой телефон, но ничего не нахожу от Кейда. Этому придурку лучше хотя бы сообщить нам после того дерьма, которое он там натворил.

Когда я добираюсь до кабинета истории, я слишком опаздываю, чтобы проскользнуть незамеченно и вместо этого заглянуть в дверь и обнаружить, что наш обычный стол пуст. Бруклин не видно. Тревога сразу же нападает на меня, когда я смотрю на пустующее место, и мой желудок переворачивается. Где она?

Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз видел Бруклин, с ужасом осознавая, что это было в воскресный вечер в кафетерии, целых два дня назад. Кейд мельком увидел ее вчера и упомянул, что что-то не так, но мы быстро погрузились в драму, и все развивалось так быстро. Чертовы идиоты. Опасаясь за здоровье Илая, мы оставили ее одну. Что, если она услышала и искала нас?

Мы сильно облажались.

Я перехожу на бег, чтобы вернуться в общежитие. Оказавшись внутри, я поднимаюсь по лестнице по две за раз, чтобы добраться до двери Бруклин. Грохая запертой ручкой, я прижимаюсь ухом к дереву, напрягаясь, но изнутри ничего не доносится. Плохое предчувствие в моем животе закручивается по спирали. Это кажется совершенно иррациональным, но что-то здесь не так. Я просто знаю это.

— Какого черта ты делаешь?

Я кружусь, отчаянная надежда расцветает, но она быстро сменяется разочарованием от того, что я нахожу. Бритт стоит и хмурится, уперев руки в узкие бедра, как будто это место принадлежит ей. — Ищешь свою девушку-психопатку?

— Это не твое дело. — Я отгрызаюсь

— Где Хадсон? — Она запрокидывает подбородок, переводя взгляд на ближайшую дверь. — Я ждала его, нам нужно поговорить. Это важно.

— Оставь Хадсона в покое, он не хочет тебя видеть.

Бритт подходит ближе, ухмыляясь мне в лицо. — Что именно вы в ней видите? Должно быть, у нее самая крепкая хватка в Англии, раз вы все четверо сошли с ума.

Мой назревающий гнев вспыхивает, и я хватаю ее за горло, толкая к двери Бруклин. Ее глаза вылезают из орбит, и я хихикаю, наклоняясь достаточно близко, чтобы увидеть ее глаза с желтым оттенком.

— Начнем с того, что она не мешок из кожи и костей. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем твое сердце просто сдастся. — Я с отвращением осматриваю ее, играя пальцами с ее ломкими волосами. — Ты ничего не стоишь. Ты поняла? Ничего.

Великолепные слезы наворачиваются в ее глазах, и я наклоняюсь еще ближе, касаясь носом ее уязвимого горла. Я почти чувствую запах ее страха. — Продолжай морить себя голодом, и ты просто рассыпешься в пепел, где тебе, блядь, и место, — шепчу я ей на ухо.

— Ты не говорил этого, когда трахал меня в прошлом месяце, — выплевывает она, выдергивая волосы из моего сцепления. — Думала, что вы, мальчики, все семья и дерьмо. Интересно, что Хадсон подумает о том, что ты трахаешься с его девушкой. Или еще лучше, — коварная ухмылка озаряет ее лицо, когда она подмигивает мне, — “твоя драгоценная Бруклин.”

Никто не угрожает моему фейерверку и никому это не сходит с рук. Бритт пытается вырваться, но я крепче сжимаю ее, гордо изгибаясь, пока она пытается дышать. Я полностью прижал ее к двери, она не в силах убежать от моей угрожающей улыбки.

— Если ты посмеешь сказать им, я уничтожу тебя. Поняла?

— Не волнуйся, Никс. Наш маленький секрет, да? Это то, что ты сказал, — выдыхает она.

Я вонзаю ногти в ее кожу, обнажая зубы, когда она вздрагивает. — Правильно, дорогая. Я чертов монстр под кроватью. Твой буквально худший кошмар, если ты начнешь играть в игры.

Я, наконец, отпускаю ее, наблюдая, как она поворачивается и убегает, прерывистые рыдания отзываются эхом ее шагов. Не могу поверить, что когда-то был настолько глуп, чтобы переспать с этой сучкой. Худшая ошибка в моей жизни, теперь она пытается выкрутить какую-то извращенную хрень и поиметь нас? Этому никогда не бывать.

Кейд не единственный, кто готов на все ради своей семьи.

На мгновение я рассматриваю дверь Бруклин, готовый возобновить стук, когда мне в голову приходит мысль. Мои ноги спешат на следующий этаж, где я добираюсь до комнаты Илая и проверяю ручку, обнаружив, что она не заперта. Как я и думал, они, вероятно, обыскали это место сверху донизу после того, как его госпитализировали. Безопасность и все такое, не может держать мертвого ребенка на руках.

Это было бы плохо для бизнеса, верно?

Проскользнув внутрь, я нахожу комнату кромешной тьмой, а шторы задернуты в осенний день. Как только я пытаюсь включить лампу, тихий всхлип останавливает меня на месте. Напряжение расходится по моему позвоночнику, когда я вздрагиваю от едва слышимого звука, пронизанного такой чертовой болью.

— Фейерверк? — Я шепчу в темноту.

Это должна быть она. Куда еще ей пойти?

Споткнувшись о книги и грязные футболки, я ковыляю к кровати. Сжавшаяся тень выдает ее присутствие. Она забилась в угол, крепко обняв подушку Илая, утопая в темных простынях, которые не сразу раскрывают свои тайны. Облегчение наполняет мое тело. Она здесь, с ней все в порядке.

— Привет, — мягко говорю я.

Ее тихие крики - единственный ответ.

Мое облегчение недолговечно. Сердцебиение ревет в моих ушах, когда я приближаюсь на дюйм, я наконец замечаю темные пятна на ткани. Ледяные щупальца впиваются в мое тело, а медь заполняет нос. Все останавливается. Ничего не существует, кроме явного ужаса, который заражает мой разум при виде Бруклин.

Кровь.

Везде.

Нас разделяет непроходимый багровый океан.

— Брук? Что…. —Я замолкаю, касаясь пальцами мокрых простыней. — О, черт возьми…

— Уходи, Никс, — пьяно бормочет она.

“Что ты сделала, детка?”

Я ползаю по кровати, ложась на руки Бруклина. Ее липкие светлые волосы окрашены в красный цвет и разбросаны по подушкам. Как только я прикасаюсь к ней, она подпрыгивает, изо всех сил пытаясь вырваться из моих объятий, все еще пытаясь убежать от меня. Как будто я когда-либо отпустил бы ее добровольно.

Я крепче сжимаю руки и прижимаю ее к груди. — Не двигайся.

— Почему ты здесь? — Она хватается за мою рубашку, слабый голос прерывается всхлипом. — Оставь меня в покое. Вы все. Я хочу побыть одна.

— Значит, ты хочешь умереть? Это то, чем ты занимаешься? Черт возьми, — яростно ругаюсь. Мои пальцы скользят по скользкой от крови коже в поисках источника. — Что, черт возьми, ты сделала?

Я укладываю ее на кровать, щелкаю прикроватной лампой. На ее коже видны ужасающие разрушения. Мой рот пересыхает от глубоких, неровных порезов, когда лезвие безжалостно разрезает плоть. Слишком много, чтобы сосчитать, хлыщет красным из обеих рук. Она не могла порезаться так давно, если все еще в сознании, но кровь вытекает из нее слишком быстро.

“Столько крови. Я теряю ее.”

— Я остановила это. — Она всхлипывает.

Я тяжело сглатываю. — Сделала какую остановку, детка?

Сняв куртку, я оборачиваю Бруклин и беру ее на руки. Паника управляет каждой моей мыслью, и все, о чем я могу думать, это исправить ее, чего бы это ни стоило. Ее голова падает мне на грудь, нос уткнется мне в шею, и она вздрагивает от боли.

— Всё. Мир. Голоса. Чувство вины.

— Тебе не в чем быть виноватой!

Злые газетные статьи и мрачные обвинения угрожают опровергнуть меня, но я насильно выгоняю эти мысли из головы. Никто из нас здесь невиновен. Она может быть монстром, но “она мой гребаный монстр”. Я решаю, виновата она или нет.

— Тебе не позволено умереть, — заявляю я, твердо заявив о своем решении.

Я не могу отвести ее к медикам. Они запрут ее навсегда. Я должен исправить это сам. Выйдя из комнаты и распахнув дверь ногой, я оглядываюсь, чтобы убедиться, что берег свободен, прежде чем затягивать ткань вокруг ее тела, скрывая всемогущий беспорядок внутри.

— Молчи, — коротко говорю я, спускаясь по лестнице.

Как только мы благополучно возвращаемся в мою с Кейдом комнату, я отвожу ее прямо в ванную. Ноги Бруклин тут же подгибаются под ней, и я раздраженно рычу, бросая ее в ванну. Она выглядит еще хуже под резким светом, кожа восковая и перепачканная кровью. Глаза почти не открываются. Отвисший рот. Щеки, залитые слезами.

“Тебе не позволено умирать на мне. Не сегодня.”

Я открываю кран, холодная вода брызжет на ее полностью одетое тело. Бруклин задыхается, выгибая спину. — Что за… Феникс?!

— Проснись, черт возьми. Не спи, — твердо приказываю я, роясь под раковиной в поисках спрятанного аварийного набора. Он под фальш-дном, вместе с моими сигаретами, лишней наличностью и парой резервных мобильных телефонов.

Звук, сорвавшийся с ее губ, пронзает мое проклятое сердце. Зажатая между криком и криком, ее ярость текла свободно. — Ты должен был просто оставить меня, — слабо кричит она мне.

— Этому не бывать. Ты меня слышишь?!

Я теряю терпение и грубо встряхиваю ее, истерика гудит в ушах. — Никто не выезжает раньше, отработай свое гребаное время и уходи. Твои грехи не должны определять тебя.

Голова Бруклин откидывается набок, а глаза закрываются, отчего мои легкие охватывает паника. Я кричу ее имя, но она остается вялой и почти не отвечает. В отчаянии я беру комплект и лезу с ней в ванну.

Под ледяными брызгами я заставляю ее глаза открыться и заставляю ее смотреть на меня. — Как ты это сделала, а? Охрана убрала эту комнату.

От ее полубессознательной ухмылки у меня мурашки по коже. — И-Илай умеет что-то прятать. Я умею находить.

Пытаясь быть нежным, я беру ее на руки и провожу рукой по затылку. — Задержи дыхание, будет больно.

Раз два три.

Вылив бутылку с антисептиком на ее изодранную кожу, я сжимаю зубы от ее быстрого и мгновенного крика. — Все в порядке, дыши… — уговариваю я, прижимая ее голову к своей груди. Мои руки сильно дрожат, когда она сжимает мою мокрую рубашку.

Вода в ванне становится ярко-красной и стекает в канализацию, в воздухе густо витает резкий запах антисептика. Она обмякает, но я слышу хриплое дыхание, исходящее из ее груди. Она все еще со мной. Сражаясь со временем, я поддерживаю ее и хватаю набор для наложения швов, мастерски вдевая нить в иглу за считанные секунды.

Не первое мое родео.

— Здесь. — Я протягиваю ей манжеты пиджака, засовывая их в ее отвисший рот. — Укуси и постарайся промолчать. Нам сейчас не нужна компания.

У меня уходит полчаса, чтобы зашить, очистить и перевязать самые глубокие порезы. Она не попала в главные артерии, но все же умудрилась испортить себя как следует, настолько, что это угрожало ее жизни. Ей нужна кровь, но я так зол, что едва могу ясно мыслить, строго дисциплинируя себя и сосредотачиваясь на одной проблеме за раз.

Тогда я накажу ее за попытку бросить меня.

— Я бы предложил тебе что-нибудь от боли, но в этом-то и смысл, верно? — Я рычу на нее.

— Иди на хуй. Я не просила тебя помочь мне.

Я осторожно вытаскиваю ее призрачное белое тело из ванны, не обращая внимания на оставшееся кровавое месиво, и несу ее в свою кровать. Мягко опуская ее, эти большие нервирующие глаза смотрят на меня. Мои пальцы сжимаются на ее подбородке, и я борюсь с желанием согнуть ее к моему колену прямо здесь и сейчас. Как она, черт возьми, заслуживает, на грани смерти или нет.

— Ты эгоистка и не обращаешь внимания на чужие чувства, — обвиняю я, глядя на нее сверху вниз. Она падает на подушки и смотрит на толстые бинты, стягивающие ее руки.

— Ты настоящий? — спрашивает меня Бруклин.

Мой желудок проваливается. — Конечно, я настоящий.

Я обхватываю ее щеку, чтобы она могла чувствовать меня, автоматически наклоняясь к моему прикосновению. Я в ужасе, больше, чем когда-либо в своей жизни, когда смотрю на ее оцепеневший, растерянный взгляд. Что с ней случилось? Сначала Илай, теперь мой фейерверк. Кажется, что мир подходит к концу.

— Это годовщина, — бормочет Бруклин.

— Чего, детка?

Она пытается сдержаться, но слова, тем не менее, вырываются на свободу, сопровождаемые почти истерическими слезами. — Год назад я стала монстром. Я не собираюсь тащить вас всех за собой в ад, вы заслуживаете большего. Просто позволь мне уйти сейчас, и это будет проще для всех.

Я падаю рядом с Бруклин, натягивая через голову липкую, испачканную рубашку, потому что я, блядь, не могу ясно мыслить, будучи весь в ее крови. Это сводит с ума мой проклятый рассудок, напоминая мне о том, как близко мы только что подошли к тому, чтобы потерять ее.

— Это сегодня? Блядь, детка…

Бруклин смотрит в потолок, слабо бормоча «да». Я вижу, как трепещут ее веки, как ее манит сон. В комнате Илая и в ванной достаточно крови, чтобы она потеряла сознание. Я внимательно наблюдаю за ней, пока она, наконец, не сдается, зарываясь внутрь, несмотря на то, что все еще одета в промокшую, испорченную одежду.

Эта девушка уничтожит меня и все, ради чего я работал. Я уже чувствую, как надвигающаяся мания роится в моей голове, жжет за глазами, когда вырывается на поверхность. Это уже слишком, я не могу продолжать это делать. Снова и снова собирать осколки всех, черт возьми. У меня достаточно своих, чтобы с ними бороться.

Я стягиваю с Бруклин джинсы и футболку, стараясь быть как можно нежнее. Она едва шевелится, мягкая под моим прикосновением, когда я натягиваю ей на голову одну из своих рубашек и укутываю ее. Я еще раз проверяю бинты, чтобы убедиться, что они затянуты, и отступаю к кровати Кейда, чтобы изучить ее.

Нам нужна кровь.

Медикаменты.

Успокоительные.

Чертов психиатр.

Настоящая медицинская помощь, кроме меня. Но если я отдам ее, так и будет. Скорее всего, они отправят ее обратно в Клирвью. Или она окажется в одиночке, где никогда не происходит ничего хорошего. Здесь нет правильного ответа, я вынужден выбирать между потерей фейерверка и спасением ее проклятой жизни. Когда у меня в кармане завибрировал телефон, я вздрагиваю и вижу имя Хадсона, прежде чем ответить.

— Где ты, черт возьми? Я сидел один за ланчем, как чертов урод.

Пощипывая переносицу, я вздыхаю. — Длинная история. Зайди ко мне в комнату.

Прежде чем он ответит, наступает долгая, напряженная пауза. — Мне просто нужно закончить здесь. Ты готов на час?

— Только, блядь, поторопись.

Я вешаю трубку и продолжаю свою молчаливую бдительность, крепко сжав руки, борясь со своими эмоциями. Она не может сбежать от своего прошлого, пока оно продолжает ее мучить. Я никогда не смогу это исправить, сколько бы раз я ни зашивал ее и не заставлял ее улыбаться. Некоторые шрамы просто слишком глубоки.

Я роюсь в своей заначке с таблетками и открываю две капсулы, осторожно высыпая их в стакан с водой. Разбудить Бруклин достаточно долго, чтобы довести ее до ума, легко, и здоровенная доза вскоре начинает действовать. Она вырубается на хрен. Безопасно… пока.

Я не могу отдать свой фейерверк демонам в ее голове.

Никто из нас не сможет жить с самим собой.

38 Бруклин

 Год назад

Little Monster by Royal Blood

— Спасибо за гонку.

Грант наблюдает, как я хватаю свою сумочку, рука скользит в его карман. У меня текут слюнки при виде пакета с белым порошком, который он вытаскивает и даёт мне. — Меньшее, что я могу сделать. Это должно задержать тебя на некоторое время. Просвети меня, когда захочешь еще.

Я сжимаю ноги вместе, стараясь не морщиться от ожога. Секс с ним никогда не бывает нежным, но я хоть что-то от этого получаю. Даже если мне придется делать это снова на следующей неделе, чтобы получить больше наркотиков.

— Конечно. Увидимся завтра на работе?

— Позже, Б.

Я вылезаю и смотрю, как он уходит, мне не терпится залезть внутрь и принять следующую дозу. Вик вернулся домой после того, как навестил своих родителей, так что мне придется накуриться, чтобы всю ночь разбираться с его собственническим дерьмом. Мои ногти впиваются в ладони, пока я поднимаюсь на дрянном лифте до нашей квартиры, страх и тревога нарастают по спирали.

“Перережь ему глотку и беги прочь”, шепчет дьявол в моей голове.

— Нет, — бормочу я себе под нос, доставая ключи. — Не слушай.

Они шепчут мне теперь без остановки, тени. Навеки мои темные и зловещие спутники. Отстроиться от них с каждым днем становится все труднее, но альтернатива еще страшнее. Я знаю, что случилось с моей матерью, когда она перестала пытаться. Это некрасиво.

Как только я захожу внутрь, Вик вскакивает и встречает меня на кухне. Его классическая рубашка расстегнута, обнажая загорелые мускулы, которые меня больше не привлекают.

— Где ты была? — требует он.

Я бросаю ключи на стойку, сбрасывая кожаную куртку. Холодный воздух холодит мои голые ноги и промежность под дерьмовой униформой. Я не могла носить эти трусики домой после того, как позволила Гранту трахнуть меня, как только мы закрыли закусочную.

— Поздняя смена, клиенты, — вру я, пожимая плечами. — Нужны сверхурочные.

— Это чёртов бред! Ты снова мне лжешь.

Вик заламывает руки, его лицо светится от ярости. Он хватает меня за руку и толкает к стене, не обращая внимания на мой визг от шока. — Хватит лгать сквозь зубы!

Он кричит и бредит, крича мне в лицо, как будто думает, что я слушаю. Он резко изменился за последние месяцы, становясь злее и агрессивнее, чем больше я отталкивала его. Правда больше не является скрытой тайной между нами. Каждый день я трахаюсь и колюсь, и каждый день он душит меня своими требованиями, чтобы я перестала медленно убивать себя. Я уже привыкла к обычным кричащим матчам.

Все, что я могу сделать, это безучастно смотреть на него, когда он такой, потому что голоса в моей голове звучат намного громче. Становясь сильнее с каждой секундой, перевешивая его жалкие стоны.

“Убей его, Бруклин.

Он бесполезен. Убей его. Ты знаешь чего хочешь.”

Я хватаюсь за голову и зажмуриваюсь, но Вик хватает меня за запястья и вырывает их, крича прямо мне в лицо. Я вижу красный, подавленный давлением в моем уме. Мой кулак касается его челюсти, и когда он отшатывается, его глаза расширяются от ярости.

— Не трогай меня, — кричу я.

— Что на тебя нашло? Я тебя больше не узнаю.

Было бы так легко воткнуть нож ему в живот и почувствовать, как льется горячая, сытная кровь. Так чертовски легко. Я кусаю губу, отказываясь отвечать на его вопрос. Кислота в моем горле крадет мой голос, а тени ползут по стенам, заражая мое зрение. Они извиваются и переплетаются в воздухе, чтобы добраться до меня, больше, чем я когда-либо видела. Как возвышающиеся ангелы смерти, полные решимости забрать то, что осталось от моей черной души.

— Нет! Прекрати это! Уходите! — Я кричу, пытаясь убежать от видений.

— Не убегай от меня, Бруклин! — кричит Вик, ошибаясь в моей реакции.

Он бросается за мной и хватает меня за волосы, швыряя мое тело на кухонный стол. Мои глаза горят от боли на голове, когда он крепче сжимает мое горло.

— Кто это, ммм? С кем ты трахаешься?

Его яростные глаза обжигают мою кожу и растворяют любой оставшийся контроль. Я больше не могу продолжать этот спектакль, играя в семейное счастье, когда на самом деле между нами все извращено и ядовито. Это не жизнь. Я отказываюсь от притворства, позволяя своей ненависти течь.

— Кто угодно. Я трахнусь любым, если это не ты!

Кратковременное ощущение победы гаснет от жестокого удара, который он наносит мне в лицо, звезды вспыхивают перед моими глазами, а кровь хлещет из носа.

— Я знал это! Ты псих сука, ты знаешь это? Все эти месяцы я наблюдал, как ты напивалась и напивалась до беспамятства. Вик качает головой, его губы скривятся в презренной усмешке. — Я должен был просто позволить тебе умереть. Ты явно хочешь. Иди присоединяйся к своим мусорным родителям из трейлера.

— Так почему же тогда ты не даешь мне умереть? Уходи, — ругаюсь я.

— Потому что я тебя люблю! Все, чего я когда-либо хотел, — это разделить с тобой свою жизнь, но это как будто, тело девушки, которую я любил, похитил дьявол. Но она все еще там, я это знаю.

— Ее, блядь, не существует! — Я визжу, сильно шлепая его.

“Большая ошибка. Вы не ткните зверя и не уйдете от него.”

Вик моргает, жалкая маска сползает, открывая скрытого внутри демона. Больной ум, замаскированный красивым лицом и очаровательными словами. Я не единственная, кто делает эти отношения токсичными. Он снова бьет меня, на этот раз разбивая мое лицо о стол. Я согнута и полностью обнажена, мои голые ноги дрожат от внезапно нахлынувшей волны страха.

— Ты меня больше не любишь? Ты бы предпочла трахаться с кем-то другим?

Я кричу и сопротивляюсь, бесполезно.

— Отстань от меня. Я не люблю тебя!

— Очень жаль! Ты не имеешь права так говорить. — Он раздвигает мои ноги коленом, тошнота бурлит у меня в животе. Я продолжаю бороться с его весом, пытаясь вырваться на свободу, но он намного больше меня, усиленный своей яростью. Я его добыча, пойманная в ловушку и уязвимая.

— Пожалуйста, не надо, — умоляю я, поддавшись своему ужасу.

— Все, что я когда-либо делал, — это любил тебя, — отвечает Вик мне на ухо, его дыхание горячее и липкое. — Это все твоя вина, Брук. Ты заставляешь меня делать это.

— Прекрати! Просто перестань! Прекрати сейчас же!

— Нет! Это не конец. Ты усвоишь свой чертов урок и вернешь мне Бруклин. Не эта облажавшаяся шлюха, которую недавно подменили, — требует он. — Ответь мне взаимностью!

Я больше не могу протестовать, слезы текут по моим щекам, когда его джинсы шуршат, ремень расстегивается. Каждая секунда кажется собственной индивидуальной смертью, повторяющейся в бесконечном адском цикле. Как будто паралич овладел мной, заточив меня в этом кошмаре. Я прикусываю язык и сдерживаю всхлипы от боли, когда он грубо засовывает в меня свой член, агония разрывает мои внутренности.

— Вот и все, помни, кто тебя любит, — подначивает Вик, впиваясь пальцами в мои бедра.

“Убей его. Убей его. Убей его.”

Разъяренная толпа голосов наполняет мою голову, объединяя всех разных монстров, пока они не растворяются в цунами убийственной ярости. Я открываю заплаканные глаза и смотрю, как тени стекают по стенам, словно черная смола. Подползая все ближе, обещая искушение и грех на своем пути.

“Убей его. Убей его. Убей его.”

Вик выдыхает и отталкивает меня в сторону. Я без костей падаю на пол, свернувшись внутрь для защиты и обхватив колени. Между моих ног просачивается тепло, кровь смешивается с его спермой. Внезапно меня одолевают воспоминания о прошлом и о последнем мужчине, который напал на меня четыре долгих года назад. Человек, которого я любила больше всего на свете.

Хадсон. Моя первая любовь.

Он не был насильником, как Вик. Этот ущербный голубоглазый дурак был прижат к стене головорезом наркобарона, вынужденный смотреть, как слезы текут по его лицу. То, что произошло, сломало его так же сильно, как и меня. С тех пор я никого не любила, боль была слишком глубокой. В моей груди открылась пропасть, которая проложила путь для каждого момента агонии с тех пор. Все сводится к этому моменту, каждый грех и тайна создают своего собственного монстра.

Меня. Я продукт зла, и я готова причинить собственную боль.

Вик идет на кухню, беря себе пиво. — Мы переезжаем. Мне все равно где, в любом месте. Собирай свое дерьмо и увольняйся. Это чертов приказ, Бруклин.

“Убей его. Убей его. Убей его.”

— Нет, — хриплю я, но это не более чем шепот.

Голоса защитят меня. Они знают, что лучше, я просто должна делать то, что мне говорят. Подставить ноги под себя — невыполнимая задача, но я заставляю свое сломанное тело двигаться. Вик с отвращением смотрит на меня и направляется к дивану, смотря футбол, как будто между нами ничего не произошло.

“Не позволяй ему уйти с этим.

Накажи его. Купайся в его крови.”

— Я никуда не пойду, — говорю я, на этот раз чуть более решительно. Я тянусь к блоку с ножами на кухне и беру тесак. Он тяжелый в моей руке, но ужасно приятный на ощупь.

— Ты опять говоришь глупости. Иди, начинай собираться.

Его глаза устремлены на телевизор, он полностью отвлечен, в то время как он просто командует мной. Все мое тело дрожит и трясется, когда я иду, сжимая оружие за спиной. Сам Люцифер покоится у меня на плече и манит вперед своими нечестивыми требованиями.

“Сначала займись шеей.

Он мягкий, нежный, ранимый. Затем закончи работу.”

— И прими душ, пока ты там, я терпеть не могу запах этой закусочной на тебе. — Вик фыркает, допивая остатки своего напитка. — Почисти и свою грязную киску, сотри все, что мудак тебя трахал. Мы больше никогда не будем это обсуждать.

Я останавливаюсь прямо позади него, достаточно близко, чтобы почувствовать запах пива. Одно движение, и все это закончится. Просто делай, как говорят голоса, напоминаю я себе. Остальное позаботится само о себе. Мое сердце колотится, грудь стучит, пот стекает по моему лицу. Неразборчиво ползут секунды, и я поднимаю клинок, срывая торжествующую улыбку.

“Вот так, хорошая девочка.

Дай ему то, что он заслуживает за то, что причинил тебе боль.”

Я рублю и колю, крича, как животное. Вик сначала сопротивляется, его глаза расширились от восхитительного страха, но у меня есть элемент неожиданности. Невероятно острое лезвие рассекает плоть, и он падает на землю, разбивая пивную бутылку. Кровь булькает изо рта, брызжет и выливается из открытых артерий на шее. Вик медленно задыхается, хватая воздух в ожидании помощи, которая никогда не придет.

Я мило улыбаюсь. — Прости, детка. Я действительно люблю тебя.

Лезвие скользит в его туловище и пронзает его органы, когда я злобно атакую, не оставляя ни одной части нетронутой. К тому времени, когда я закончила и моя жажда мести утолена, его глаза пусты. Остался лишь изрубленный труп, пропитывающий мой кремовый ковер багровой рекой.

“Отличная работа. Разве это не было хорошо? Сила?

Ты можешь навредить кому хочешь.

Забери их жизни и танцуй в их крови.

Ты знаешь чего хочешь.”

Я иду в спальню, по пути разбивая бесконечные фотографии в рамках. Затем я смотрю на свое ужасное отражение в зеркале. Теперь существует новая версия меня, не подлежащая искуплению и безвозвратно потерянная для мира. Тени обвивают мои лодыжки, голоса шепчут свои аплодисменты в моей голове. Кровь покрывает мою форму и кожу, и я зачарованно растираю круги в липкой жидкости.

Как прекрасно. Вик должен был умереть. Прямо как я. Я подношу лезвие к руке и держу его в этом положении, готовая проделать дыру в своей артерии.

“Нет, Бруклин.

Ты должна бежать, а не умирать. Отсортируй тело.

Есть еще много людей, которые заслуживают смерти. Найди их.”

Покачав головой, я спорю с голосами и отстаиваю свою позицию. Смерть — единственный выход, я зашла слишком далеко, чтобы продолжать. Но в конце концов тени контролируют меня, и я оставляю кровавые следы на всем пути к остывающему трупу Вика. Он слишком большой и тяжелый, чтобы я могла его передвигать. Мне придется проявить творческий подход. Не могу разочаровать, мне дали задание. Она должна быть завершена.

Надо закончить работу.

Ручная пила должна помочь.

39 Хадсон

The Jester by Badflower

— Ты расскажешь мне, что именно здесь произошло, или я медленно и мучительно сломаю каждую чертову кость в твоем теле, — угрожающе произношу я.

Феникс шикает на меня и тащит в угол, подальше от судорожно спящей девушки в его постели. — Потише, ладно? Чем дольше она отсутствует, тем лучше.

Он встревоженно проводит рукой по волосам, снова переводя взгляд на нее. Я следую за его взглядом, боль расцветает в моей груди от опустошительного зрелища. Она туго закутана в простыни и стонет во сне. Ярко-белые повязки выглядывают наружу, показывая степень нашего нынешнего затруднительного положения.

— Я подсыпал ей в воду порцию диазепам (Прим.: Диазепа́м — лекарственное средство группы бензодиазепинов, нашедшее широкое применение в медицинской практике. Препарат обладает седативным, снотворным, противотревожным, противосудорожным, миорелаксирующим и амнестическим действие). Ей это было нужно, — сообщает мне Феникс.

— Ты подсыпал ей в напиток свои лекарства? Чувак, какого хрена?

Он смотрит на меня с негодованием. — Ты бы предпочёл, чтобы она попробовала это снова? Если бы я не вошел и не зашил ее раньше, она бы умерла. Истекла бы кровью и, черт возьми, умерла.

Мой рот превращается в пепел, горький привкус на языке отказывается проглатываться. Такое ощущение, что змея обвила меня изнутри и сжимает, вытягивая весь доступный воздух. “Умерла”. Она бы снова бросила меня, на этот раз навсегда. Эта мысль, черт возьми, разрушает меня.

— Мы не можем сдать ее. Они бросят ее в дыру для ее же защиты.

— Или отправить ее туда, откуда она пришла, — мрачно говорю я. — Если они сочтут ее слишком нестабильной для программы Блэквуда.

— Черт побери! — Проклятия Феникса. — Что, черт возьми, нам тогда делать?

— Мы справимся с этим сами! У нас нет выбора!

— Мы не можем. Ей нужна медицинская помощь.

Он смотрит на меня, качая головой, как будто я неуравновешенный. Я борюсь с желанием наорать на него еще и смотрю, как он идет к кровати и садится, скользя рукой по обнаженному плечу Бруклин.

— Скажи мне честно, прямо сейчас, как ты к ней относишься.

— Хм? — Я хмурюсь.

— Просто ответь на гребаный вопрос. Все карты на стол.

Я опускаюсь на пол, вытянув ноги, и борюсь с путаницей мыслей в голове. Их слишком много, чтобы сосчитать. Любовь. Ненависть. Похоть. Стыд. Все это смешивается в одно гигантское дерьмовое шоу, от которого у меня кружится голова. Но одна мысль горит слишком ярко, чтобы ее игнорировать.

— Я не могу потерять ее. Не сейчас, когда я снова нашел ее, — признаюсь я. — Она теперь другая, не та, что была раньше. Но это не имеет значения, мои чувства не изменились.

Феникс торжественно кивает, его серьезность так непохожа на него. Но когда мы сталкиваемся с кризисом, у всех нас есть свои искупительные качества. Он много раз чистил Илая в подобных обстоятельствах без единой жалобы.

— Ты должен знать, что я влюбляюсь в нее, — добавляет он.

Хотел бы я сказать, что я удивлен, но я видел, как они смотрят на нее. Нужно быть дураком, чтобы пропустить это. Ребята все чертовски в восторге, как и я. Необъяснимо тянет к красивой, хаотичной катастрофе, которой является Бруклин Уэст и ее чертовой сумасшедшей голове.

— Мы все заботимся о ней, поэтому мы должны найти решение здесь. — Я оглядываюсь на свою девушку, утешая себя тем, как вздымается и опускается ее грудь. — Я позову Кейда, он знает, что делать.

Феникс фыркает. — Да конечно. Он занят тем, что лечит другого идиота, помешанного на самоуничтожении.

— Что именно ты, черт возьми, предлагаешь?

Он продолжает гладить кожу Бруклин, кусая губу. — Ее не будет несколько часов, нам нужно собрать всех вместе, чтобы вразумить ее.

— Поговорить с ней? Это твое решение? — Я повторяю. “Он это серьезно?”

— Мы должны убедить ее остаться.

Борясь со своей первоначальной реакцией, я секунду обдумываю его идею, отбрасывая в сторону вспышку ревности. Это будет работать? Между нами всеми, возможно, у нас есть небольшой шанс на успех. Пиздец просто.

— Я найду Кейда и проведу его, — уступаю я.

— Хорошо, — бормочет Феникс, кивая самому себе. — Нам нужно взять себя в руки, потому что, когда она проснется, сейчас или никогда. Мы все должны быть там.

Пыхтя, я подхожу к кровати и смотрю на своего спящего дрозда. Она хватается за простыни, мучаясь даже сейчас. Окруженная нами, временно защищенная от собственного разума. Черт, это никак не сработает. Мы не можем дать ей то, что ей нужно. Как можно убедить человека жить, если он этого не хочет?

— Это сработает, — заверяет Феникс, читая мои мысли.

— Как ты можешь быть так уверен?

— Потому что другого выхода нет. Либо так, либо пусть она взорвется. Психиатры сюда не заглядывают, они закопают ее так глубоко, что она уже никогда не вылезет наружу. Мы ее последний шанс.

Он смотрит на меня, одаривая меня мрачной улыбкой. — Сделай это, Хад. Для нее.

— Оберегай ее, пока мы позже не вернемся. Я проведу остальных. Просто… присматривай за ней. — Сглотнув, я позволил своему отчаянию вылиться наружу. — Мы не можем позволить себе облажаться.

— Ага, понял, — бормочет он.

Я целую Бруклин в лоб и оставляю их позади, заставляя себя сосредоточиться. Мне нужны будут правильные слова, чтобы сказать ей, чтобы она увидела, что у нее есть смысл жить. Феникс прав, он заберет всех нас. И если мы потерпим неудачу, я даже не могу думать о последствиях. Потеря моего дрозда невообразима.

Я ворвался в приемную после того, как пробежал, изо всех сил дыша. Кейд дежурит, и, как только я вхожу, он сразу же вскидывает голову. — Хад? Что случилось?

Я мотаю головой назад, и он быстро оглядывается, проверяя, свободен ли берег. Мы проскальзываем в задний офис для уединения, и я захлопываю дверь.

— Мне нужно кое что тебе сказать.

— Эм, ладно. Ничего плохого?

— Просто… не волнуйся. Это Бруклин.

Кейд замирает, краска отхлынула от его лица. — Что случилось?

Я так чертовски зол и напуган, что едва вижу прямо. Мне требуется все самообладание, чтобы сохранять спокойствие и рассудительность, мысль о Бруклин, истекающей кровью в одиночестве в постели Илая, повторяется в моей голове кошмаром. У нас сейчас нет времени терять время.

— Она пыталась покончить с собой, — выпаливаю я.

Рот Кейда приоткрывается, когда он бледнеет. — Что?

— Феникс нашел ее истекающей кровью. — Я делаю паузу, отгоняя леденящий кровь образ из своего воображения. — Она жива, в настоящее время не в себе. Мы должны быть там, когда она проснется. И ей нужна медицинская помощь, Феникс сделал все, что мог.

Кейд хватается за волосы, паника охватывает его. — Ты что, черт возьми, сошел с ума? Мы должны отвести ее к доктору Эндрю прямо сейчас, прежде чем она попытается снова. Господи Иисусе, где она сейчас?

Я отчаянно качаю головой: — Нет! Разве ты не понимаешь? На этот раз они заберут ее навсегда. Если мы сдадим ее, мы ее потеряем. Навсегда. Не будь дураком.

Лицо Кейда падает, и его глаза двигаются, не видя, как будто ища варианты и ничего не видя. — Но мы не можем просто ничего не делать! Не лучше ли, что она жива, даже если это заберет ее от нас? Она непредсказуемая, и ты это знаешь.

Я не могу ничего с собой поделать, я бью идиота.

— Ой! Проклятый Хад, на кой черт это было?

— Чтобы вбить разум в твой толстый череп. Она сгниет, если ее заберут. Ты знаешь, что Блэквуд — единственный выход из системы. Мы говорим о ее жизни здесь.

— И я пытаюсь его спасти, — выплевывает Кейд.

Повернувшись спиной, я ухожу, чтобы не причинить ему еще больше боли.

— Какая именно была твоя идея? Трахать ее, чтобы стало лучше? — Он добавляет.

“У него есть чертовски большое желание умереть.”

— Не толкай меня сейчас, я сломаю тебе гребаные ноги. Конечно, речь не об этом! — Я падаю в кресло за письменным столом, собираясь с силами. — Я не знаю, что еще делать.

Кейд становится передо мной на колени, выражение его лица — открытая рана от стыда. — Что с нами происходит? Сначала Илай, теперь Бруклин. — Его глаза закрываются, жесткие морщины вырезают его лоб. — Я подвел вас всех, мы трещим по швам.

Я кладу руку на плечо брата, вызывая некоторое утешение, чему я действительно не верю себе. — Мы это исправим. Это то, что делает семья, верно? Ты сам так сказал.

Он выдавливает нерешительную улыбку, избегая оценивающего взгляда. — Осторожно, брат. Ты начинаешь звучать слишком оптимистично, на свой вкус.

— Ну, не привыкай, — бормочу я.

Мы оба встаем и сжимаем руки, кивая в знак признательности. Вероятно, мы впервые о чем-то договорились за те восемнадцать месяцев, что провели здесь. Бруклин свела нас вместе, несмотря ни на что, теперь мы оба должны работать, чтобы спасти ее. Кейд держит мою руку слишком долго, охваченный моментом ясности.

— Хорошо, что ты на моей стороне, — говорит он.

— Не плачь обо мне, нам есть чем заняться.

Мы выходим из бэк-офиса (Прим.: Бэк-офис — операционно-учётное подразделение, обеспечивающее работу подразделений, участвующих в управлении активами и пассивами организации, осуществляющей деятельность на финансовых рынках), направляемся обратно к стойке регистрации, но мое внимание привлекает охранник, ведущий кого-то вверх по лестнице с цокольного этажа. Сначала мои глаза цепляются за его гордую ухмылку, когда он видит, что мы стоим и с тревогой смотрим.

— Джентльмены, — насмехается Рио. — Как нога Илая? Немного болит?

Я пытаюсь двигаться, решив вбить его в землю и высвободить гнев, который медленно душит меня. Кейд хватает меня за руку, что-то бормоча себе под нос. — Не стоит. Я сообщил о нападении начальнику тюрьмы. Он будет наказан должным образом.

Рио с важным видом проходит мимо нас, направляясь к ближайшему офису мисс Уайт. Мои пальцы дергаются от желания наказать его самому, но я сосредотачиваюсь на поставленной задаче, Бруклин впереди и в центре моего разума.

— Надеюсь, они похоронят тебя в одиночке, — огрызается Кейд.

Прежде чем Рио успевает отреагировать на что-то подстрекательское, на нас рявкает суровый голос. — Что именно здесь происходит?

Мы все поворачиваемся и видим, как из кабинета появляется сама надзирательница, уперев руки в бока и не выражая никакого впечатления. — Кейд, если ты хочешь сохранить свою работу, я предлагаю тебе вернуться к работе. Ты и твои друзья уже находитесь на очень тонком льду. Мое терпение ограничено.

Ее холодные глаза устремляются на меня, в них завладевает горькое негодование. — Вам лучше молиться, чтобы Рио не захотел выдвигать обвинения против Илая за то, что он начал драку. Это может стать очень грязным.

— Какого хрена? — Я задыхаюсь. — Вы же это не всерьез. Вы принимаете его сторону?

Кейд и я недоверчиво таращимся на ее слова, полное недоверие брало верх. Это чертовски невероятно. Рио и его группа неприкасаемых подонков буквально выбили из Илая всё живое, даже сломали ему гребаную ногу. Почему они защищают этого мудака?

— Илай в больнице, его избили чуть ли не до полусмерти, — язвительно замечает Кейд.

Рио невинно поднимает руки вверх. — Он напал на моих друзей. Это была самооборона.

— Ни на ком из вас нет ни единой чертовой царапины, — шиплю я.

Терпение мисс Уайт истекает, и она поворачивается к молчаливому охраннику. — Пожалуйста, проводите Рио внутрь. Я разберусь с этим и присоединюсь к вам на мгновение.

Мы оба замолкаем и смотрим, как Рио проходит, проскальзывая в кабинет. Он бросает на меня ненавистный взгляд, прежде чем исчезнуть, обещая возмездие. У меня слюнки текут от этой мысли. Блядь, приходи, я разорву твоё дерьмо по частям.

— Кейд, твои привилегии здесь могут быть лишены так же быстро, как и были даны, не забывай об этом, — с недовольным выражением лица указывает мисс Уайт. — Здесь есть протоколы по какой-то причине. Илай напал на другого пациента, значит, виноват он.

— Это фигня! — прерываю я.

Она угрожающе смотрит на меня. — Тишина! Или ты проведешь остаток кровавого года в одиночестве. Я могу сделать это с тобой, Хадсон Найт!

Мы оба стоим на месте, злясь невыразимо, а надзиратель бросает на нас многозначительные взгляды, подтверждая, что ее авторитет понятен. — Оставьте Рио в покое и беспокойтесь о себе.

Она поворачивается и уходит, хлопая дверью своего кабинета так сильно, что бесценные произведения искусства трясутся по коридору. Мы смотрим друг на друга, совершенно сбитые с толку ее явным фаворитизмом. Что, черт возьми, у Рио есть на нее? Он заплатил всем в этом коррумпированном институте?

Кейд трет лоб, болезненно хмурясь, явно недовольный. — Однажды Рио получит по заслугам. Что-то не так с этим местом, и я отказываюсь терпеть это ни на секунду дольше. Ничто в Блэквуде не имеет смысла, меньше всего во власти этого придурка.

— Что ты предлагаешь?

— Прямо сейчас? Ничего такого. Нам нужно разобраться в нашем нынешнем беспорядке и держать Илая вне досягаемости. Одна проблема за раз, Хад. Пойдем, нам нужно убедить доктора Эндрю освободиться и присмотреть какие припасы можно украсть для лечения Бруклин.

Оба отправляемся в медицинское крыло, вместе борёмся с несправедливостью. В этом нечестивом месте нет ничего правильного, такого никогда не было. В замкнутом мире со своими правилами и социальными нормами, конечно, все будет немного странно.

Но это не объясняет растущий список тревожных инцидентов, которые просто не суммируются. У меня такое ощущение, что мы только мельком увидели те ужасы, которые происходят за закрытыми дверями. Даже если мы спасем Бруклин и Илая…

Институт Блэквуда поглотит их целиком.

40 Бруклин

Born To Die by Lana Del Rey

Я лежала неподвижно, тело онемело и покалывало. Звук работающего душа наполняет мои уши, обеспечивая единственное ощущение реальности в кромешной темноте комнаты. Мой разум такой тяжелый, вечное бремя, которое отказывается двигаться. Я не должна сейчас просыпаться, судя по металлическому привкусу химикатов на моем языке.

Феникс спас меня. Сшил меня. Накачал меня наркотиками. Если бы не он, я бы точно уже была мертв. Он и не знал, что я не хочу спасаться. Я вне искупления.

Я проверяю свои конечности, постепенно выходя из застывшего положения. Его небольшой коктейль из наркотиков какое-то время не давал мне ходить, но после двенадцати месяцев заключения у меня выработалась толерантность. Он просчитался. В эти дни мне требуется больше, чем горсть диазепама, чтобы унять меня.

Это мой последний шанс.

Никаких долгих прощаний.

Без боли и душевной боли.

Я просто исчезну, и все они смогут вернуться к своей жизни, как будто меня никогда и не было. С самого первого дня, когда я ступила на территорию Института Блэквуд, я не собиралась здесь оставаться. Это была всего лишь короткая остановка, перерыв на моем неизбежном пути к многообещающему забвению. Я позволила парням отвлечь меня от моей истинной цели пребывания здесь, хоть и ненадолго.

Чертовски глупо. Я никогда не буду такой, как они.

Мои грехи слишком велики.

Я иду босиком и покачиваюсь, комната гудит вокруг меня калейдоскопом беспорядка. Требуются огромные усилия, чтобы не упасть, но у меня достаточно здравого смысла, чтобы продолжать двигаться мимо окровавленной, испорченной одежды, которую Феникс снял по пути, чтобы освежиться.

Я выжидала.

Просчитала свои ходы.

Ждала, пока его охрана упадет.

Это мой последний ход. Мат. На этот раз без сбоев. Перерезать мне запястья слишком рискованно, мне доказали, что шансы неблагоприятны. Эти безжалостные мужчины будут продолжать латать меня своими надеждами и отчаянием. Вечно видеть во мне что-то, чего просто нет.

Вик тоже это видел. В своей собственной извращенной, собственнической манере. Он отказался позволить мне умереть и поплатился за свою глупость. Я убила его; интимно, брутально, счастливо. Тени были моим проводником, и теперь они отмечают мои шаги.

Я оставляю Феникса и эту искаженную реальность позади, тихонько закрывая дверь. Мои ноги призрачно ступают по толстому ковру, босые и окровавленные. Мне нужна еще одна вещь, мой запасной план. Придется, у меня нет вариантов. Я повешусь и задохнусь, если это то, что нужно для побега, каким бы грязным он ни был.

Я возвращаюсь в свою комнату и поднимаю оторванную плитку потолка, роясь рукой в паутине, пока не натыкаюсь на бумагу. Пакет обвинений и ненависти дразнил меня последние два месяца, с тех пор, как Мариам передала его. Я не сломалась ни разу за все это время, приберегла их все именно для этого момента.

Справедливо, что я читаю письма сейчас, в конце этого хаотического путешествия, достойное напоминание об этом неизбежном дне. Я прожила на целый год дольше, чем он. Время исправить эту ошибку. Я запихиваю сверток в свою кожаную куртку и надеваю ее, слишком далеко от нее, чтобы подумать о том, чтобы надеть приличную одежду или обувь. Мой разум оцепенел и не подлежит восстановлению.

Мои глаза останавливаются на призрачной девушке в зеркале. Она выглядит преследуемой. Изможденная, уставшая и бесспорно законченная. Чем дольше я смотрю, я вижу, как он смотрит на меня. Золотой мальчик, скрывающий свое зло, который причинил мне наихудшую боль и умер, захлебнувшись собственной кровью. Я смотрю, как улыбаюсь. Это искривлено и больно. Тени обвиваются вокруг моих конечностей и начинают шептаться, становясь сильнее.

“Он заслужил это. Ты тоже.

Давай, Бруклин. Время вышло.”

Бросив последний взгляд на свою комнату, я проглатываю нарастающие эмоции, которые угрожают отвлечь меня. Здесь грязно, валяются книги и одежда. Я отмечаю напоминания о последних двух месяцах, обрывки нормальности и принадлежности, которые продлили мой неизбежный конец.

Шапочка Феникса.

Толстовка Илая.

Рюкзак Кейда.

Рубашка Хадсона.

Жизнь чертовски временна, мимолетна в своей жестокости. Он заканчивается и начинается, застряв в бесконечной петле, из которой большинство не в силах вырваться. Я просто ухожу рано, не в силах больше переваривать эти американские горки. Ребята скоро забудут и пойдут дальше. Какие бы чувства я к ним ни испытывала… сейчас это не имеет значения. Я должна закончить работу, которую начала год назад, и выплатить непогашенный долг за свою жизнь. Я покончу с этим и освобожу все четыре части моего сердца от этой токсичной “вещи” между нами.

В мою дверь стучат, прежде чем она распахнется. Я готова драться с тем, кто попытается спасти меня на этот раз. Я причиню им боль, если придется. Они не смогут остановить меня снова.

— Привет, Бруклин.

Меня охватывает ужас, и я заставляю себя посмотреть и обнаруживаю в дверях Рио. Он ухмыляется мне, его взгляд медленно скользит по моему телу, отмечая повязки на руках и пугливое выражение лица. Медленно и зловеще улыбаясь, он легко выкапывает правду из моей души.

— Все еще хочешь этот ключ?

Я пытаюсь говорить, во рту пересохло. Ничего не выходит.

— Некоторые люди забыли свое место здесь, и им нужно преподать урок. Мы не терпим неуважения здесь, в Блэквуд. Им просто нужно напоминание. — Рио указывает на коридор, где находится комната Кейда и Феникса. — Ты хочешь помочь мне с этим? Бесплатно. Назови это прощальным подарком.

Я киваю, но с моих губ не слетает ни звука. Болезненная надежда раздувается в моей груди.

— Следуй за мной, — приказывает он.

Оставив мою комнату позади, мы вместе поднимаемся по лестнице на верхний этаж, минуя по пути нескольких охранников, которые просто кивают Рио, подчиняясь его авторитету. Как будто он главный, а не они, что не имеет никакого смысла. Я жду у двери его спальни, дрожа всем телом, пока он достает ключ. Звук половицы, вставляющейся на место, эхом отдается в моем сознании. Я близко, я почти чувствую вкус свободы.

Вопрос Лазло мелькает у меня в голове.

“Ты не хочешь снова увидеть своих родителей?”

В моей груди странное чувство, отчаянно борющееся за то, чтобы вырваться на свободу.

— Готова? — спрашивает Рио, протягивая мне тонкую карточку-ключ.

Я крепко сжимаю его, пытаясь еще раз кивнуть, несмотря на то, что мое тело пытается бросить мне вызов. Такое ощущение, что меня тянет в двух направлениях, разрывая всю мою психику прямо посередине. Я смотрю на него, охваченная неуверенностью и тяжелой дозой паники.

— Не беспокойся ни о чем, это запланировано для тебя, — сообщает мне Рио, его слова проносятся прямо у меня над головой, несмотря на немедленные тревожные звоночки. — Я позову охранника для дачи показаний, что ты украла у него карточку. Может быть, даже немного потрепать его, сделать правдоподобным. Знаете, шизофреники могут быть такими неуравновешенными. Я позабочусь обо всем, Бруклин.

“Почему?

Кто ты?

Зачем ты это делаешь?”

Вопросы всплывают на поверхность, как демоны, отказывающиеся тонуть, и я отталкиваю их в сторону, игнорируя ужас реальности. Это мой шанс, и я не упущу его. Какие бы фигуры на шахматной доске осторожно ни манипулировали мной, бестолковой пешкой.

Мы поднимаемся на крышу с торжественным возгласом. Подобно мрачному жнецу, направляющему свою жертву, Рио прячется от глаз и жестикулирует в камеру. Отсчитываю секунды и ободряюще киваю, когда красный свет мигает.

— Пора. — Рио смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, словно смакуя свою победу. — Есть что-нибудь, что ты хочешь сказать?

Я смотрю на него, непостижимое давление угрожает сломать мой разум. Замешательство и паника поднимаются, как извергающийся вулкан, но он остается закрытым онемевшим облаком, покрывающим все вокруг. Я должна кое-что сказать. Что-либо. И все же я не могу придумать ни одного слова.

— Ты хорошо сыграла в эту игру, — говорит он с примирительной улыбкой. — Не думал, что ты продержишься так долго.

“Игра?”

Рио смеется, выхватывая карточку из моих трясущихся рук и просматривая ее, чтобы отпереть входную дверь. Его рука гладит мои спутанные волосы, губы кривятся от удовольствия.

— В этом месте нет ничего настоящего, Бруклин. Разве ты еще этого не видишь? Это все просто… — он делает паузу, ухмыляясь и подыскивая нужное слово. — Иллюзия.

В щель врывается ледяной воздух, переплетающийся с голосами, манящими меня вверх.

— Пошли. Не могу дождаться, чтобы рассказать об этом остальным, меня, блядь, повысят. Ты оказалась очень интересной. Я рад, что Август решил включить тебя в программу.

— Август? — Я выдавливаю чуть громче шепота.

Что-то кричит мне глубоко внутри, протестуя против медленного осознания. Это неправильно, его слова что-то значат. Я должна бежать, а не принимать предложение, которое просто слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но все так громко звучит в моем сознании, я слишком измучена и побеждена, чтобы сопротивляться.

— О, да. Жаль, что ты никогда его не встретишь, — подначивает Рио.

“Скажи это, Бруклин. Ты знаешь правду. Скажи это.”

— Т-ты не настоящий пациент. Ты?

Рио гладит меня по щеке с чем-то вроде гордости, счастливый похвастаться своим истинным статусом. — С тобой было весело, но пора. Пока, Бруклин.

Мои ноги двигаются сами по себе, не оставляя мне другого выбора, кроме как подчиниться. Я поднимаюсь по ступенькам, оставляя дьявола позади. Голоса кричат в моей голове, чтобы я продолжала идти, мы так близко, и ничто больше не стоит на нашем пути. Хотя на подсознательном уровне рациональность жаждет побега. “Это слишком просто.”

Ветер треплет мои волосы, когда я выбираюсь на крышу. Небо отмечено оттенками индиго и пурпура, сердитый закат просто исчезает на горизонте. Я думаю о своей матери, ставящей себя на путь красоты. Она сейчас здесь, со мной, с распростертыми объятиями и готова приветствовать меня дома.

Я добираюсь до края здания, мои ноги натыкаются на кирпичи, растворяющиеся в воздухе. Я рада, что все так закончилось. Когда день переходит в ночь, жизнь превращается в смерть. Дело в том, что я никогда не жила во тьме. Тьма живет во мне.

Я достаю из кармана сверток и осторожно развязываю узел, вокруг меня сыплются бесконечные письма. Почерк Эллисон кричит мне с испачканных чернилами страниц, слова оживают в моей голове, когда резкие голоса шепчут ее ненависть. Открываю первое письмо.

“Ты забрала у меня моего брата. Надеюсь, ты сгниешь в аду, где тебе и место.”

Он падает из моих рук. Следующий отмечается через неделю.

“Нам пришлось похоронить его по частям, вот как ты его оставила. Неузнаваемым.”

Я комкаю его и бросаю через край, наблюдая, как бумага падает в воздух. Отмечая путь, по которому я скоро пойду. Они продолжаются по порядку; неделю за неделей, в течение почти десяти месяцев. Каждое извержение ненависти, которую я определенно заслуживаю. Бесчисленные письма, говорящие мне умереть и навсегда стереть с этой земли мое злое пятно.

Я более чем счастлива подчиниться.

Поднявшись на край, мое тело качается в внезапно разреженном воздухе. Осталось всего несколько дюймов, и я свободна. Последнее письмо сжимаю в моих руках, сгибаясь под тяжестью ожидаемой хватки.

“Я не думаю, что все злые, некоторые заслуживают прощения. Но не в твоём случае. То, что ты сделала с моим братом… это не болезнь. Это разврат. Ты чудовище, а не жертва.”

Мои глаза закрываются. Дыхание останавливается. Голоса стихают. Все ждут окончательного падения. Когда я готова броситься в утешительные объятия неизвестного, в моей голове проносятся лица. Яркие карие глаза и идеальные светлые волосы. Молчаливая, скрытная улыбка и мягкие каштановые локоны. Игривые голубые волны и оптимистичная улыбка. Черные нити и подавляющее сожаление.

Я балансирую на грани и отвечаю на образы в моей голове.

“До свидания. Мне жаль.”

За долю секунды до того, как я бросаюсь с крыши, воздух пронзает леденящий кровь крик. Вслед за криком. Крики. Мое имя. Несколько голосов. Отчаяние. Моя голова поворачивается, и я вижу их, на этот раз по-настоящему. Бежит ко мне, отчаянно размахивая руками.

— Не подходи ближе!

Мои преследователи замирают, охваченные ужасом, когда я опасно качаюсь на краю. Кирпичи рушатся и падают с крыши, едва поддерживая мой вес. Кейд делает шаг вперед и умиротворяюще поднимает руки, все его тело напряжено.

— Бруклин, послушай меня внимательно…

— Нет! — Я кричу в ответ.

Кейд вздрагивает, его лицо искажается от страха, и он ищет помощи. Следующим осторожно выходит Феникс, оставляя Хадсона позади, поскольку он держит извивающегося Рио в захвате шеи.

— Фейерверк… это я, — предлагает Феникс.

Он приближается ко мне, как испуганное животное. Его лицо размазано кровью после недавней драки, суставы сломаны и кровоточат. Я вижу, что у Рио течет из носа, а Хадсон продолжает яростно душить его.

— Не двигайся. Больше нечего сказать, — говорю я механическим голосом.

— Есть все, что можно сказать. Тебе не нужно этого делать, пожалуйста, позволь нам помочь тебе.

Я переставляю правую ногу. Еще больше кирпичей рушится, и мое тело снова качается. — Еще один шаг, и я падаю, — прерываю я его. — Перестаньте бороться с этим. Вы все.

— Дрозд, стой!

— Бруклин, не надо!

— Фейерверк, пожалуйста!

Они все кричат и умоляют, когда я отодвигаю левую ногу назад, так чертовски близко к падению. Ветер усиливается, и с моих губ срывается писк, когда я качаюсь, пытаясь сохранить равновесие. Все трое подходят ближе, игнорируя мою поднятую руку, удерживающую их.

— Нет! Это мое решение и только мое! — Я кричу, запрокидывая лицо, чтобы почувствовать падающий дождь. — Я должна быть наказана за то, что сделала. Извините, это единственный способ.

Начав отворачиваться от них, я смотрю на возвышающийся обрыв. Я поднимаю правую ногу, чтобы броситься в воздух, мое сердце бьется о ребра, угрожая вырваться на свободу, но другой голос останавливает меня.

Грубый. Резкий. Сырой. Не использованный.

— Н-не… уходи.

Я дрожу на одной ноге, когда приближается звук костылей по бетону. Слезы текут по моим щекам и застывают на постепенно усиливающемся ветру. В этот момент последний клочок света исчезает из заката. Бесконечная тьма охватывает все.

— С-стой.

Запутанный. Сломленный. Болезненный. Неопытный.

Я смотрю через плечо сквозь густую завесу слез. Он стоит всего в нескольких метрах от него, его нога в гипсе, а лицо окрашено в неестественные оттенки цвета. Каштановые локоны спутались и немытые. Губы приоткрылись от слов, сказанных только мне, нарушив многолетнее молчание.

Илай роняет один из своих костылей и поднимает руку, вытянув пальцы, чтобы поманить меня ближе. Я смотрю в его большие зеленые глаза, полные ужасов прошлого и настоящего, понимающих так, как могут быть только родственные души. Моя нога опускается сама по себе, когда мы сталкиваемся лицом к лицу с надвигающейся бурей, сцепившись в битве воли.

— Я не могу… не заставляй меня, — успеваю ответить я.

Эти идеальные губы раскрываются в улыбке только для меня. Густые ресницы обрамляют ослепительные изумрудные глаза, умоляя одуматься. Илай шевелит пальцами; уговариваеь, ободряет, умоляет меня вернуться к нему.

— Ж-живи, — вырывается из него. — М-мы… живем.

Он подпрыгивает ближе, чтобы сократить расстояние между нами.

— Пожалуйста, держись подальше. — Я прерывисто всхлипываю. — Я не… хочу жить.

Илай останавливается всего в нескольких дюймах от меня, но не приближается. Его рука парит в воздухе, призывая меня закрыть этот последний промежуток. Я автоматически протягиваю руку. Я не могу удержаться, наши пальцы переплетаются. Его ладонь теплая и сухая. Устойчивая. Обнадеживающая. Живая.

— И я нет.

Его голос груб, но течет по моим венам, как мед.

Мои ноги отодвигаются от края, не задумываясь. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы он увидел. Этот разрушительный взгляд проникает под мою кожу и атакует щупальца ненависти вокруг моего сердца. Я делаю судорожный вдох. Капают еще слезы. Мое тело трясется. Ветер воет. Рука Илая болезненно сжимает мою.

— Живи… р-ради меня. Для нас.

Его слова ложатся на мою кожу, лаская мою изломанную душу. Вторжение в мой разум так, как никто другой никогда не сделает. Все потому, что Илай Вудс — это я. Осколки, скрепленные горьким негодованием и решимостью занимать меньше чертового места в этом мире.

Внезапный, жестокий порыв ветра как раз в тот момент, когда я решаю уйти. Я зависаю в воздухе на ужасающую секунду, прежде чем окончательно потерять равновесие.

ЭПИЛОГ

Илай

The Funeral by Bands of Horses

— Если у кого-то есть дополнительная информация о трагических событиях, произошедших прошлой ночью, я призываю вас сообщить об этом. Вы не будете в беде. Нам нужны свидетели, чтобы пролить свет на то, что произошло. И помните… самоубийство никогда не выход.

Мисс Уайт бросает серьезный взгляд на столовую, ее господство и авторитет подавляются. В этой комнате больше охранников, чем вы можете сосчитать, явная демонстрация силы после хаоса последних двадцати четырех часов.

Феникс сжимает мою руку так сильно, что она белеет. Я прикасаюсь к его отчаянно трясущейся ноге, пытаясь выразить свою безмолвную поддержку. Мы должны держаться вместе перед всеми.

— Я понимаю, что вы все потрясены тем, что произошло вчера. Будет проведено полное расследование, уверяю вас, что мы докопаемся до сути, — многозначительно добавляет она.

— Гребаная ложь, — шипит себе под нос Феникс. — Все это.

Его едкая ярость танцует на моем языке, и я сглатываю, отгоняя горький привкус. “Держитесь вместе, еще несколько секунд. Надо держать храброе лицо, не позволяй им увидеть правду.” Это мучительно, сидеть тут как ни в чем не бывало, а надо.

Мисс Уайт вздыхает и перебирает бумаги, нахмурив брови. — На данный момент это все. Занятия отменяются до конца недели.

Скрежет стульев, несколько терапевтов поднимаются, включая Мариам и Сэди. Все они внимательно наблюдают за нами, на их лицах застыла сердечная грусть. Как любой из них на самом деле заботится.

Мисс Уайт прочищает горло, выдавливая ужасную улыбку, которая ей совершенно не идет. — Этот институт будет оплакивать потерю одного из своих. Будьте уверены, если кто-то был замешан… будет наказание. Вы все свободны.

Комната врывается в шквал движения, пациенты спешат убежать. Мы позволяем толпе рассеяться, затем Феникс поднимает меня на ноги и предлагает руку. Я ставлю костыли на место и решительно игнорирую боль, терзающую мое тело.

— Ты в порядке? — спрашивает Феникс.

Я коротко киваю, сохраняя нейтральное выражение лица. Мы медленно пробираемся мимо начальника тюрьмы, которая отворачивается от разговора, подозрительно наблюдая за нами. Мы избегаем зрительного контакта.

— Думаешь, они знают? — шепчет Феникс, когда мы выбираемся наружу.

Я качаю головой. “Кто, черт возьми, знает на данный момент?”

Нам потребовалась целая вечность, чтобы вернуться домой в моем темпе улитки, но когда мы поднимаемся по лестнице, я замечаю, что в общежитии жутко тихо, и все, кажется, избегают возвращаться туда, где произошла вчерашняя трагедия. Весь институт потрясен до глубины души.

Вернувшись в свою комнату, Феникс роется в кармане в поисках ключ-карты и дрожащим взглядом просматривает ее, позволяя нам обоим войти. Кейд вскакивает, как только мы входим.

— Как это было? Что случилось?

Я отпускаю Феникса, позволяя ему рухнуть на землю. Он тут же закрывает лицо руками, прерывисто дыша. — Они карабкаются, ищут информацию.

— Но никто ничего не сказал?

Я качаю головой, и тело Кейда заметно обвисает от облегчения. Он проводит рукой по своим спутанным волосам, лицо бледное и измученное. Никто из нас не сомкнул глаз прошлой ночью, слишком травмированный, чтобы заснуть. Мы бежим на пустом месте, цепляясь за соломинку, пытаясь прикрыть свои задницы.

— Нам нужно привести свои истории в порядок, на случай, если нас спросят, — бормочет Феникс. — Надзиратель приказывает провести полное расследование.

— Намного впереди вас. Я проинструктирую всех позже. — Кейд вздыхает.

Я игнорирую их обоих, сбрасываю куртку и сворачиваю за угол, чтобы увидеть кровать Феникса. Два тела благополучно спрятаны там, где мы их оставили. Хадсон крепко спит на спине, крепко обняв Бруклин за плечи, пока она дремлет у него на груди. Он не отходил от нее с самой крыши, собственнически цепляясь за нее из страха.

— Они какое-то время отсутствовали, — объясняет Кейд, также созерцая занятую кровать. — Сэди дала ей еще успокоительного, когда пришла заканчивать переливание. Мы пока не в лесу.

Я снова киваю, бесконечно благодарный стажеру за то, что она согласился нам помочь.

— Хороший трюк с ее участием, здесь она на нашей стороне, — хвалит меня Кейд.

Она единственный человек здесь, которому я хоть немного доверяю. Сэди заботилась о Бруклин в Клирвью, поэтому я знал, что мы можем к ней обратиться. Не то чтобы другие знали об этом, к счастью, она держала рот на замке о прошлом. Это моя история.

Феникс берет себя в руки и присоединяется ко мне у кровати, обнимая меня за талию для комфорта. Следующий идет Кейд, завершая нашу группу, сосредоточив внимание на девушке без сознания, которая чудом избежала смерти всего несколько часов назад. Весь наш мир покоится в этой постели.

Мы теперь ее семья. Что бы ни случилось.

— Что дальше? — испуганно спрашивает Феникс.

Я не отвечаю, подчиняясь нашему лидеру. Он ответственен за эту автомобильную аварию, хотя я полагаю, что он выдумывает ее на ходу. Кейд вздыхает и встречается с нами обоими взглядами, охваченными подавляющей неуверенностью.

— Мы придумаем, как сохранить ей жизнь, чего бы это ни стоило.

— А как же Блэквуд?

Кейд с трудом сглатывает, испугавшись больше, чем я когда-либо видел его.

— Что-то не так с этим местом. Нам нужно выяснить, что происходит на самом деле, и как-то скрыть тот факт, что это мы сбросили Рио с этой гребаной крыши.

КОНЕЦ

ПРОДОЛЖЕНИЕ В ИБ №2

БОНУСНАЯ СЦЕНА

Илай

Stop Trying, Be Nothing by Boston Manor

6 месяцев назад

Один разрез.

“Плохой Илай.”

Второй разрез.

“Грязный грешник.”

Третий разрез.

“Дьявольский ребенок.”

Плавая в собственной скользкой крови, я вздыхаю с облегчением. С каждой каплей, вытекающей из меня, я возвращаю себе контроль. Часть за частью я избавился от пустых остатков того, кем я был. Сломленный человек, которым мой отец сделал меня. Послушный маленький мальчик, который всегда делал то, что ему говорили.

“Молись.

Проси искупления.

Закрой свой нечестивый рот, мальчик.

Удовольствия кроткие.”

Как мало пользы это принесло мне. Он по-прежнему запирал меня в чулане грехов. Он все же зажёг спичкой и позволил праведному суду решить мою судьбу. Ублюдок ушел с непоколебимой верой в то, что он делает дело божье.

Методично чистя лезвие и пряча его, я сдергиваю рукав худи, чтобы скрыть порезы. Кладбище вокруг меня безмолвно, перемежается стрекотанием насекомых. Полуденный солнечный свет палит меня. Лето уже не за горами, шепот весны рассеивается.

В течение последнего месяца с тех пор, как я прибыл в Институт Блэквуда, я оставался одиноким волком. Коротышка гребаной стаи. По необходимости я прячусь от мира. Это безопаснее, проще. Мир чертовски пугает меня.

Я вдыхаю мягкий ветерок.

Наслаждайся чистым воздухом.

Благодари вселенную за свободу.

Годы заключения изменили мое мировоззрение. Если это так же бесплатно, как я когда-либо получу, я благодарен. Мне этого достаточно. Мои дни смирительных рубашек и мягких камер закончились.

Оставив убежище кладбища позади, я возвращаюсь в общежитие. Пациенты смотрят и шепчутся, пока я иду. Я местный урод, даже в этом месте. Я бросаю вызов обычным границам безумия, чтобы установить совершенно новый стандарт сумасшедшей задницы. Большинство населения делает вид, что меня не существует. Тех, кто достаточно смел, чтобы заговорить со мной, я игнорирую. Какими бы настойчивыми они ни были.

— Илай.

Это он. Его шаги полны уверенности.

— Подожди, чувак. Как дела?

Кейд, самый решительный из всех. Он коллекционер безнадежных дел. В первые дни я бегал от него. Испуганный и неспособный установить зрительный контакт, не говоря уже о чем-либо еще. Теперь я просто терплю его присутствие. Он не давит и не заставляет меня чувствовать себя некомфортно, в отличие от остальных людей.

— Подожди, Феникс просто хватает свой телефон.

Я борюсь с желанием фейспалмить (Прим.: Facepalm (от англ. face «лицо» + palm «ладонь»; английское произношение [ˈfeɪspɑːm]) — популярное онлайн-выражение в виде физического жеста. Более широко известная трактовка выражения: «лицо, закрытое одной рукой», которое является проявлением разочарования, стыда, уныния, раздражения или смущения). Этот сгусток маниакальной энергии — совсем другая проблема. Он выбегает из-за угла с глупой ухмылкой на лице.

— Чпасибо за ожидание. Привет, Илай.

Я чувствую, как он изучает меня, ухмыляясь, как обычно. Он думает, что я не замечаю тайных взглядов, его пылающий взгляд. “Дурак.” Я знаю, чего он хочет от меня, но это опасно. Кто-то пострадает. Я слишком поврежден, чтобы меня любили.

Следуя за ними в столовую, я занимаю свое обычное место в углу. В одиночестве, как всегда. Когда я уже собирался надеть наушники, на стол упали три подноса. “Решительные ублюдки.” Кейд ободряюще улыбается мне, а Феникс просто смотрит, решив получить реакцию. Хадсон тоже присоединился к нам, варясь в тишине. Он задумчивый мудак группы.

Пот покрывает мои ладони

Пепел танцует на моем языке.

Это паника — кислая и ужасная. Все, что я могу ощутить, это их ожидания, неотъемлемое суждение, отравляющее мое существование. Когда я начинаю вращаться, проваливаясь внутрь ради комфорта, Феникс спасает меня.

— Ребята, вы слышали о том, что Рио ловит мячи глубоко в регистратуре?

Вода хлещет из ноздрей Хадсона, когда он задыхается, кашляет и отплевывается. Кейд бьет его по спине, борясь с ухмылкой. Он оглядывается, чтобы убедиться, что никто не слушает, прежде чем ответить.

— Это так. Начальник уволил ее на месте и заставил плакать.

Отодвигая свой поднос, Хадсон с отвращением морщит нос. — Да, у меня сейчас пропал аппетит. Спасибо за этот ментальный образ. Сколько ей лет?

Кейд фыркает. — Достаточно взрослая, чтобы быть его матерью!

— Эй, нищие не могут выбирать.

Феникс подмигивает мне, отчего мои щеки заливает жар. Флирт действительно бесстыдный. Я понятия не имею, в чем его дело, но явно пол не имеет значения. Он пускает слюни как на женщин, так и на мужчин.

— Они попросили меня прикрыть некоторые из ее временных смен, основные административные дела, — рассказывает Кейд.

— Значит ли это, что ты можешь дать нам привилегии и прочее дерьмо? Подергать за ниточки?

Кейд сердито смотрит на предложение Феникса, явно рассерженный.

— Нет! Я не делаю ничего противозаконного только для того, чтобы ты мог уйти с обязательного урока физкультуры. Мечтай, ублюдок.

Они продолжают ссориться, а Хадсон соглашается с его просьбами. Кейд отрицает все до единого, решив придерживаться правил. Когда он начинает спорить со своим братом, Феникс уделяет мне все свое внимание. Его полные и манящие губы, свежеокрашенные волосы так и просят, чтобы к ним прикоснулись. “Черт возьми, Илай.”

— Как долго ты собираешься хандрить?

Я смотрю, осмеливаясь пожать плечами.

— Как я понимаю, у тебя есть выбор. Продолжай сидеть в одиночестве, заниматься своими делами, чем угодно. Или приходи в мою комнату сегодня вечером. Ко мне придет девушка, она хочет отпраздновать завтра перед выпиской. Ты в игре?

“Он намекает на то, что я думаю?” Я сижу застыв, мое сердце колотится, когда он протягивает руку, скользя большим пальцем по моей нижней губе. Никто никогда не касался меня ничем, кроме ненависти и отвращения. Простое действие заставляет мой член стоять по стойке смирно. Глаза Феникса искрятся озорством.

— Я не против поделиться, если ты не против, “Илай.” Я люблю играть грубо, но что-то мне подсказывает, что ты можешь не отставать. Я видел, что ты делаешь на том кладбище, когда думаешь, что никто не смотрит. Играешь со своими лезвиями, как маленький садист. Я бы солгал, если бы сказал, что там не жарко.

Его голос падает до низкого гортанного шепота.

— Когда я смотрю, как ты порезался, мне чертовски тяжело.

Сжимая свое бедро под столом, я смотрю, как он отворачивается. Нормальный разговор возобновляется, как будто ничего не произошло. Когда приходит время идти, что-то меняется. Меня автоматически включают в группу, несмотря на то, что ни одно слово не слетело с моих уст. Кейд берет мой пустой поднос, Хадсон хватает мой рюкзак, а Феникс кладет руку мне на талию.

— Пойдем, мне нужно написать сочинение. Ты умный, да? Думаю, ты можешь дать мне несколько советов? — Феникс шевелит бровями.

Удивительно, но я киваю. Он ухмыляется и тащит меня из столовой. Зажатый между тремя парнями, я защищен от взглядов и шепота. Никто не посмеет сказать мне ни одной ненавистной вещи. Меня заявили, но это кажется правильным. Легче, чем дышать. Впервые я чувствую что-то кроме отчаяния. Неизвестная, чуждая эмоция, которая не обжигает мои чувства и не вызывает тошноты горьким привкусом.

Надежда. Принадлежность.

Возможно, даже… доверие.

Спасибо за прочтение! Если вам понравились Извращенные язычники, рассмотрите возможность оставить отзыв на Amazon и Goodreads. Это так важно, и вы заставите этого недосыпающего автора улыбнуться.

С любовью, Джей Роуз х 

PLAYLIST

Had Enough by Mouth Culture

Phobia by Nothing But Thieves

Jaws by Sleep Token

I Want Out by Lowborn

Sail by AWOLNATION

I Fall Apart by Post Malone

Kiss by Lil Peep

Gasoline by Halsey

Serotonin by Call Me Karizma

Let Me Be Sad by I Prevail

Follow You by Bring Me The Horizon

I’m Not Well by Black Foxxes

Daddy by Badflower

Tears Don’t Fall by Bullet For My Valentine

Let You Go by Machine Gun Kelly

Monster (Under My Bed) by Call Me Karizma

Cathedrals by Animal Flag

Twisted by MISSIO

Hurricane by Halsey

Higher by Sleep Token

Toxic Lovers by Mass of Man & Masetti

Everybody Gets High by MISSIO

11 Minutes by YUNGBLUD, Halsey & Travis Barker

Heroin by Badflower

Holy Night by Landon Tewers

Dark Signs by Sleep Token

Beautiful Way by You Me At Six

Blasphemy by Bring Me The Horizon

Hurricane by I Prevail

If You Want by NF

Whatever Lets You Cope by Black Foxxes

Guest Room by Echos

The Kill by Thirty Seconds To Mars

The Hills by The Weeknd

Waiting Game by BANKS

Crazy by LOWBORN

Snuff by Slipknot

Blood Sport by Sleep Token

Little Monster by Royal Blood

The Jester by Badflower

Born To Die by Lana Del Rey

The Funeral by Bands of Horses

Stop Trying, Be Nothing by Boston Manor

БЛАГОДАРНОСТИ

Эта книга для каждого человека, которому когда-либо приходилось бороться с собственным разумом. Это ужасное и одинокое место, но вы все крутые ублюдки, раз зашли так далеко — никогда не забывайте об этом.

Как обычно, у меня есть огромный список людей, которых я должна поблагодарить за то, что они сохранили мне рассудок.

Кристен, моя прекрасная жена и лучший друг. Ты заявила права на эту книгу с самого начала. Это твой ребенок, насквозь. Я люблю тебя, сучка.

Джулии, Зое, Эмме, Зои-Амелии, Дании, Керри, Сэму и всем другим моим преданным читателям и друзьям. Ваша любовь и поддержка действительно бесценны, и мне очень повезло, что я встретила таких прекрасных людей. Без вас, ребята, меня бы здесь не было, я все еще пишу и обнажаю свою душу. Всю мою любовь.

Конечно, огромное спасибо Heart Full of Reads Editing Services, AKA Daddy Zai, моему редактору и всестороннему сумасшедшему помощнику. Зэйнаб, спасибо за то, что заставила этот сценарий сиять и дала мне столь необходимый пинок под зад, чтобы наконец его опубликовать. Ты самая лучшая.

Наконец, я хочу поблагодарить Джули и замечательную команду Books and Moods за всю их помощь в продвижении, форматировании и выпуске Извращенные язычники. Вы, ребята, потрясающие. Спасибо большое!

ОБ АВТОРЕ

Джей Роуз — независимый автор мрачных романов из Великобритании. Она пробует себя как в современных, так и в паранормальных жанрах, пишет эмоционально впечатляющие истории, затрагивающие проблемы реального мира. В душе она книжный червь-интроверт, с зависимостью от кофеина, склонностью к ругательствам и нездоровой привязанностью к вымышленным персонажам. Не стесняйтесь обращаться в социальные сети, Джей Роуз любит общаться со своими читателями!

Для получения эксклюзивной информации, обновлений и общего хаоса присоединяйтесь к группе читателей J Rose на Facebook.

Запросы: j_roseauthor@yahoo.com

Присоединяйтесь к хаосу. Преследуйте Джей Роуз здесь…

ПЕРЕВОД: https://t.me/niki1234567890 (ЭЛЬ)