ДЖЕЙ РОУЗ ЖЕРТВУЮЩИЕ ГРЕШНИКИ ИНСТИТУТ БЛЭКВУД #2

Copyright © 2022 Джей Роуз

Написано и опубликовано: Джей Роуз

Под редакцией: Heart Full of Reads Editing Services

Дизайн обложки и форматирование: Books and Moods

Первое издание в мягкой обложке: январь 2022 г.

Все права защищены.

Это художественное произведение. Любые имена, персонажи и события используются вымышленно. Любое сходство с живыми или умершими людьми, учреждениями или событиями является случайным.

Эта книга или любая ее часть не могут быть воспроизведены или использованы без явного разрешения автора, за исключением использования кратких цитат в контексте рецензии на книгу или статьи.

“Эта книга для всех пострадавших.

Можем ли мы увидеть их.

Можем ли мы услышать их.

Можем ли мы, черт возьми, поверить им.”

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ТРИГГЕРЕ

«Жертвующие грешники» — это #whochoose (Прим.: Зачем выбирать), романтика в обратном гареме, поэтому у главной героини будет несколько любовных интересов, между которыми ей не придется выбирать.

Эта книга очень мрачная и содержит сцены, которые могут заинтересовать некоторых читателей. Это включает в себя членовредительство, самоубийство, графическое насилие, сексуальное насилие, психологические пытки и сильные темы психического здоровья, включая психоз.

Повсюду также используется откровенный язык и сексуальные сцены, включающие игру с кровью, игру с дыханием, игру с ножом и взаимное членовредительство.

Если вас задело что-либо из этого содержания, пожалуйста, не читайте эту книгу. Это мрачный роман, а потому не для слабонервных. Кроме того, эта книга написана для развлечения и не предназначена для точного описания лечения психических заболеваний.

ВСТУПИТЕЛЬНЫЕ СЛОВА

“Многие люди чудовищны, и многие чудовища знают, как изображать из себя людей”

В.А. Вейл

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я так долго думала, что я монстр в своей собственной истории.

Хозяйка собственного падения.

Буря, назревающая под моей собственной кожей.

Все, что я видела, это человек, которого ты сделал из меня.

Жертва.

Сломленный человек.

Пустое место в мире.

Я обнаружила, что каждые семь лет клетки нашего тела разрушаются и заменяются новыми.

Приятно думать, что однажды у меня будет тело, которого ты никогда не касался. Я буду тем человеком, в котором нуждалась в детстве.

Сильной.

Храброй.

Неуязвимой.

Я буду свободна.

Я хочу, чтобы это не пугало меня больше всего.

ПРОЛОГ

Лазло - 1984 г.

Secrets by Written By Wolves

— Кто может сказать мне, какова была цель Зимбардо в Стэнфордском тюремном эксперименте?

Глядя на смышленых, голодных студентов, ловящих каждое мое слово, я машу книгой в воздухе, как проповедник своей Библией, ожидая, когда кто-нибудь ответит на мой вопрос.

— Кто угодно? Что означает эта дополненная реальность?

Ожидаемое молчание затягивается. Я нахожу время, чтобы встретиться с каждой парой глаз в переполненном зале. Все отчаянно нуждаются в знаниях, умы открыты и готовы быть наполненными всем, чем я захочу.

— Давайте, ребята, — уговариваю я. — Что вы получите, заперев группу непостоянных особей в замкнутом пространстве? Дайте им назначенные роли, дайте им почувствовать, что они все контролируют… что у них есть власть, какой бы непостоянной она ни была.

Симпатичная блондинка поднимает руку. — Он хотел исследовать истоки зла. Выяснить, является ли жестокость результатом окружающей среды или чего-то более глубокого. Скрытая тьма, похороненная в наших умах.

Я киваю, довольный ее ответом. — Правильно. Зимбардо построил фальшивую тюрьму внутри своего университета, чтобы добровольцы поверили, что она настоящая.

— Как? — спрашивает кто-то.

— Просто. Эксперимент создал совершенно новую реальность, настолько убедительную, что все они неизбежно пали жертвами собственной внутренней порочности. Один за другим каждый участник был разбит.

Другая рука взлетает вверх, когда я делаю глоток кофе.

— Эм, профессор? Мне просто интересно… как факторы окружающей среды могут сделать кого-то плохим? В глубине души, разве они не просто зло?

Спрыгнув с кафедры, я занял место на сцене. Моя плененная аудитория наклоняется немного ближе, все поддавшись влиянию и авторитету, которым ловко владеет любой порядочный учитель. Сняв очки, чтобы отполировать линзы, я улыбаюсь ученику.

— Мы все состоим из замысловатого гобелена — бесконечных комбинаций черт и переживаний, которые создают человеческий разум. Каждый момент важен на фундаментальном уровне. Зло не просто рождается; оно создано миром вокруг нас.

Я делаю паузу, пролистывая страницы потрепанной книги, которая фигурирует в каждой лекции, «Эффект Люцифера».

— Как сказал сам Зимбардо, если вы положите хорошие яблоки в плохую ситуацию, вы получите плохие яблоки. Сила, дамы и господа, заключается в манипулировании человеческим разумом.

— Почему? — спрашивает другой ученик.

— Потому что человек, который владеет секретом манипулирования нравственностью других, поистине несокрушим, — отвечаю я.

Когда звенит звонок и все расходятся, я смотрю на страницы, которые сжимаю в руке. Выделяет и отмечает царящий хаос из-за моего отчаянного стремления впитать знания за долгие годы учебы. Даже сейчас, десять лет спустя, будучи всемирно известным психиатром, я не забыл тему, которая украла мое сердце.

— Профессор Лазло?

Я встречаю нетерпеливые глаза блондинки из прошлого.

— Дженни, да? Хороший ответ ранее. Ты явно держишься курса. Временами это сложная тема.

— Это очаровательно, — признается она, кусая губу. — Мне интересно, смогу ли я запустить приложение мимо вас? Поскольку вы знаете, что делаете, и все такое.

Поправляя галстук-бабочку, я провожу рукой по волосам и очаровательно улыбаюсь Дженни. — Конечно. Я проверю свое расписание и запишу вас.

Она благодарит меня, прежде чем убежать из комнаты. Я поворачиваюсь, чтобы собрать вещи, чувствуя себя довольно самодовольно. Эти девушки из колледжа — легкая добыча, требующая внимания. Бьюсь об заклад, она позволит мне пригвоздить ее к моему столу только за несколько советов.

— Кхм, Лазло, не так ли? Профессор психиатрии?

Дверь в лекционный зал захлопывается, когда входит мужчина. Я хмурюсь, глядя на его безупречный черный костюм, начищенный портфель и невзрачные черты лица. У меня сразу мурашки по коже. Это не первый случай, когда другие университеты пытаются меня переманить.

— Мне это не интересно, я уже отказался от Оксфорда и Кембриджа. Не беспокойтесь.

Мужчина ухмыляется, берясь за мои бумаги и просматривая нацарапанные заметки. Я стараюсь не чувствовать себя оскорбленным, несмотря на очевидное вторжение.

— Я представляю организацию, которая заинтересована в вашей вербовке. Меня зовут Полларк.

— Это ненастоящее имя, — указываю я.

— Это единственное имя, которое ты получишь.

Покачав головой, я жестом указал на дверь. — Убирайтесь из моего лекционного зала.

Полларк резко открывает свой портфель, доставая из него тонкую папку. Он предлагает его мне, указывая на приложенную толстую дорогую бумагу. Мой взгляд падает на чек с большим количеством нулей, чем я, вероятно, когда-либо увижу в своей жизни.

— Это какая-то шутка?

— Нисколько. Мой работодатель очень хочет нанять вас. Я могу заверить вас, что у этого проекта более глубокие карманы, чем вы когда-либо подозревали. Там еще много того, откуда это взялось.

Жестом приглашая его сесть, я быстро просматриваю бумаги, не веря своим глазам. Прилагаемое предложение сразу привлекает мой интерес, каким бы амбициозным оно ни было. Не говоря уже об аморальности, вопреки каждой клятве, которую я давал как врач.

— Это нелепо. — Я смеюсь.

Он отказывается сдвинуться с места, вызывающе приподняв бровь.

— Вы никогда не получите финансирование или клиническое одобрение для такого рода предприятия. Вы пишете фильм или что? Это оно? — Наверное, жду, когда упадет копейка. — Потому что мое время слишком драгоценно, чтобы тратить его на подобную ерунду.

Полларк расстегивает пиджак, внимательно оценивая меня. Когда он показывает мне спрятанный внутри пистолет, я понимаю, что это не шутка. Передо мной настоящая акула, рыщет и ждет, чтобы ударить. Он хочет, чтобы я устроился на работу, которая будет равносильна карьерному самоубийству.

— Уверяю вас, это вполне реально, — сообщает он мне. — У нас есть место и финансирование, обеспеченное частным сектором. Все, что нам нужно, это клиницисты, которые разделяют наши… цели, скажем так, и которые хотят участвовать в передовых психиатрических исследованиях.

Несколько секунд я пристально смотрю на него, оглядываясь на замысловатое предложение. Несмотря ни на что, мой разум гудит от волнения. Он уловил мой интерес. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, но два дразнящих слова отказываются игнорироваться. “Свободное правление.”

— Зарплата обсуждается? — спрашиваю я, преуменьшая свое рвение.

— Скажем так, профессор. Вы ни в чем не будете нуждаться до конца своих дней, если согласитесь вступить в нашу организацию. Мой работодатель очень любезен. Ваши усилия в этом начинании не останутся без награды, если вы решите согласиться.

Я оглядываюсь на потрепанную книгу, выглядывающую из моей сумки. Страницы, рассказывающие истории об экспериментах, которые были бы запрещены в наши дни, всего десять лет спустя. Наука теперь подчиняется правилам и нормам цивилизованного общества, что препятствует проведению каких-либо исследований с реальными перспективами.

— Могу ли я узнать, что регулирующие органы думают о вашем предложении?

Полларк наклоняется ближе, сверкая холодной бесстрастной улыбкой. — Организация, которую я представляю, получила одобрение на самом высоком уровне в стране. Наши инвесторы весьма убедительны, не говоря уже о хороших связях. — Он поднимает на меня густые брови. — Вы в деле или нет? Мне нужен вашответ, прежде чем я смогу сказать вам что-нибудь еще. Конечно, вам нужно будет подписать NDA.

Мои пальцы скользят по замысловатому гербу в правом верхнем углу страницы, первоначальному макету того, что выглядит как официальная эмблема.

— Название?

Улыбка Полларка становится шире.

— «Институт Блэквуд»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Бруклин

Nightmare by The Veer Union

Мои пальцы касаются зеркала, гладкого под моим прикосновением. Мучительная правда смотрит на меня, неоспоримая в холодном свете дня. Зеленые глаза. Темные круги. Изможденная кожа. Я выгляжу как оживший труп.

Я мерта.

Это не реально.

“Я блядь мертва.”

Дрожащими руками открываю кран и брызгаю водой на лицо. Страх обволакивает мой язык, отравляя каждую мою мысль. Воспоминания продолжают атаковать меня, но все они размыты и туманны. Слова развеяны, как пепел на ветру.

— Как давно она там?

— Вдохни, Хад. Мы не патрульные. Отвянь.

Их обеспокоенные голоса доносятся из спальни.

— Два дня назад она была в нескольких дюймах от падения насмерть. Как ты можешь доверять ей прямо сейчас?

— Потому что это была не она. Разве ты еще этого не видишь? Он поднял ее туда. Открой глаза на то, что происходит вокруг тебя.

Мой лоб прижимается к стеклу, ища любое ощущение, чтобы заземлиться. Я чувствую, что тону, плыву по течению, и мне не за что держаться. Кулак стучит в дверь, и я чуть не выпрыгиваю из кожи, когда мое сердце грозит вырваться из груди.

— Бруклин! Открой чертову дверь; Я сказал пять минут. Не толкай меня.

— Она только что проснулась, серьезно, тебе нужно отступить. Ты пытаешься напугать ее?

— Я пытаюсь уберечь ее!

Голоса продолжают просачиваться, все еще звучащие отстраненно и далеко. Я, должно быть, воображаю их — я упала с той крыши, и это всего лишь сон. Я не живу, я не могу быть. Это не реально.

— Вот оно, у меня было это.

С сильным грохотом дверь распахивается. Осколки дерева летят по воздуху, как смертоносные кинжалы. Мои колени подгибаются, и я съеживаюсь в углу, протискиваясь под раковину, чтобы спрятаться от монстра, который меня нашел.

— Бруклин?

Зажав руками уши, я сворачиваюсь как можно меньше. Меньше и плотнее, как схлопывающаяся изнутри звезда.

— Посмотри, что ты сейчас сделал.

— Заткнись, у меня есть это.

“Я прыгнула. Я умерла. Это, блядь, не реально”, мысленно повторяю я. Теплая кожа соприкасается с моей, пальцы грубые и настойчивые, пытаясь вернуть меня назад, как бы я ни сопротивлялась. Очень похожая на настоящую рука обхватывает мою челюсть и пытается привлечь мое внимание, но я все глубже зарываюсь в себя.

— Дрозд? Это я. Не бойся.

Я едва успеваю покачать головой.

— Давай детка. Я прямо здесь.

Его пальцы сжимают мое лицо, как будто он пытается исследовать сломленный разум внутри. Я борюсь с инстинктом, пока могу, но в конце концов сдаюсь, когда мои зажмуренные глаза открываются. На меня смотрят два блестящих драгоценных камня, бирюзовые блики плавают в сокрушительных глубинах океана.

— Вот ты где.

— Хадсон? — бормочу я, во рту пересохло.

— Да, это я. Я здесь.

Брови нахмурены, а лицо изрезано озабоченными линиями, он больше похож на демона, чем на ангела. Должно быть, я в аду — в конце концов, мне всегда суждено было оказаться здесь.

— Где мы?

Хадсон хмурится, глядя на меня, в его кристально чистые глаза лезет настоящий страх. — Мы в ванной Кейда и Феникса. Ты проснулась некоторое время назад.

— Нет, — качаю я ему головой, — я сказала, где мы?

Что-то движется позади него, заставляя меня вздрогнуть еще больше. Появляется еще одна фигура, хотя она определенно похожа на ангела. Все сияющие светлые волосы и осязаемая надежда, ни капли сомнения в поле зрения. Он пытается успокаивающе улыбнуться.

— Бруклин? Это Кейд. Ты в Блэквуде.

Я снова качаю головой, на этот раз более агрессивно.

“Что же я упускаю? Почему они здесь?”

— Я сбежала из Блэквуда, — говорю я им, глядя на свои туго перевязанные руки, постоянные приливы и отливы боли сбивают меня с толку. — Я мертва. Это не реально.

Хадсон ругается, делая шаг назад, чтобы собраться. Я смотрю, как он уходит, широко раскрытыми глазами, и отказ пронзает мою грудь. Кейд быстро занимает его место, падая на колени.

— Все в порядке. У тебя все будет хорошо, любимая. Обещаю.

Его голос возвращает все назад. Крича во все горло, говоря мне не прыгать, остальные медленно приближаются. Я вздрагиваю от внезапного осознания во всех его тревожных подробностях. Кто-то был там, чтобы поймать меня в бушующей буре. “Илай.” Мой молчаливый спаситель.

— Кейд, — хнычу я.

— Тсссс. Хорошо, я с тобой, ты в порядке.

Он хватает меня за тело и осторожно вытаскивает из-под раковины. Сильные руки обвивают меня, когда я сажусь к нему на колени, обволакивая ободряющим теплом. Зарывшись лицом в рубашку Кейда, я вдыхаю знакомый запах, а Хадсон молча наблюдает.

— Это реально?

— Это реально. Ты настоящая, — подтверждает Кейд.

Горячие слезы обжигают мои щеки. Правда убегает от меня, когда комната расплывается, скрытая за занавесом отчаяния.

— Что случилось на крыше?

Кейд сначала не отвечает, продолжая гладить меня по волосам. Я пытаюсь бороться с туманом, заволакивающим мой разум, но он ускользает сквозь пальцы. Все, что я помню, это то, как Рио ведет меня вверх по лестнице навстречу смерти. Каждый шаг, который я делала к этому моменту… он хотел, чтобы я это сделала. Он заманил меня в самый тяжелый момент.

— Мы поймали Рио после того, как он привел тебя туда, когда он прокрадывался вниз, — объясняет Кейд. — Он разговаривал по телефону, злорадствовал о своем успехе перед кем-то. Это было больно. Он должен был…

— Не надо, — вмешивается Хадсон.

Я выдыхаю судорожно. — Скажи.

— Ей нужно знать, — рассуждает Кейд.

— Она чуть не умерла из-за него. Мы все должны быть здесь на одной волне.

Хадсон, наконец, теряет самообладание, его кулак врезается в дверь ванной. Он издает яростный рев, прежде чем броситься прочь. Я остаюсь на коленях у Кейда, наблюдая за удаляющимся ураганом эмоций.

— Игнорируй его. Мы все просто… — Кейд вздыхает. — Мы немного натянуты после того, что с тобой случилось, вот и все.

— Где он?

— Кто? Другие?

Проглотив свой страх, я смотрю в его карие глаза.

— Нет. Р-Рио.

Тьма, кажется, вторгается в Кейда сразу, тень скользит по нему. — Он взял тебя туда, дорогая. Мы слышали, как он отрекается от всего этого своему приятелю по телефону.

— Я не понимаю.

— Честно говоря, я надеялся, что ты сможешь пролить на это свет.

Мои глаза мерцают закрытыми, когда я просматриваю весь беспорядок в своем уме. — Хадсон держал его в замке, а Илай… — я замолкаю, в моих венах разгорается стыд.

— Уговорил тебя, — добавляет Кейд.

Чувство вины грозит задушить меня, обвивая дыхательное горло. Это не было частью плана. Вы никогда не задумываетесь о последствиях, потому что кто, черт возьми, собирается пережить что-то подобное? Мы утешаем себя тем, что нам не придется иметь дело с оставшимся беспорядком. Это работа для живых.

— Где он сейчас? Рио?

— Пойдем в спальню, пока Хадсон не сошел с ума.

Кейд поднимается на ноги, прижимая меня к своей груди. Я цепляюсь за его футболку, не обращая внимания на зеркало, когда мы выходим из ванной. Мне не нужно снова видеть, как плохо я выгляжу.

Вернувшись в другую комнату, Хадсон сидит на кровати, низко свесив голову между раздвинутыми ногами. Зрелище разбивает мне сердце, когда мы опускаемся на кровать напротив. Они оба выглядят измученными. Кейд укутывает меня в одеяло, прежде чем прижать к себе, не в силах держать руки при себе.

— Мы позаботились о Рио, — выпаливает он.

— Что ты имеешь в виду?

Хадсон поднимает голову, открывая выражение боли. — Он явно был замешан в каком-то дерьме. Я не знаю, зачем он взял тебя туда, то ли для собственного развлечения, то ли еще для чего. Но мы слышали, чего хотел его приятель, и это ненормально.

Мой голос тихий, едва слышный. — Чего они хотели?

— Картинка.

Кейд изучает меня, пока его брат говорит. Он выглядит отчаявшимся, но у меня нет ответов. Все это просто ужасное, травматическое пятно. У меня смутное ощущение разговора, но хоть убей, я не могу вспомнить ни единого слова.

— Когда мы услышали, Феникс сошел с ума. — Кейд вздыхает. — Они начали выбивать дерьмо друг из друга. Хадсону пришлось удерживать его, пока мы шли за тобой.

Борясь с цунами болезни, моя голова падает на руки. Еще больше слез вытекает из меня, потому что я не могу сдерживать себя ни на мгновение дольше.

— Почему ты побежала? Перед сеансом с Лазло?

— Я не могу этого сделать, — рыдаю я в ответ.

Раздается перетасовка, и следующее, что я помню, Хадсон стоит передо мной на коленях. Он убирает мои руки, заставляя меня смотреть на него. В его радужках горит огненная решимость.

— С нами ты в безопасности, — шепчет он.

Горячие губы встречаются с моими, он целует меня на всю жизнь. Каждое движение его языка погружает меня в настоящее, и когда Кейд прижимает меня к себе, я возвращаюсь к реальности.

Растворяясь в поцелуе, я зарываюсь одной рукой в его взлохмаченные черные волосы, а другой крепко сжимаю Кейд. Хадсон касается моего носа, большими пальцами вытирая мои слезы.

— Ничто не отнимет тебя у нас. Не Рио, не Блэквуд. Даже не ты. Ты больше не одна, и мы справимся с этим вместе.

Кейд нежно целует меня в висок. — Не важно что случится.

Я вынуждена снова лечь, оказавшись в ловушке между двумя твердыми кусками мышц. Хадсон обнимает меня сзади за талию, а Кейд собственнически кладет руку мне на ногу. Кажется, ни один из них не может уйти или отпустить меня, нуждаясь в собственном подтверждении правды.

“Я все еще жива.”

ГЛАВА ВТОРАЯ

Феникс

Face Me by The Plot In You

Моя нога нетерпеливо стучит по полу, а мимо проходят десятки медсестер и пациентов. Пятница всегда занята последними прибывшими, которые испытывают свой первый вкус страданий. Мне приходится отводить взгляд, когда они приносят одного с ушибленными руками, хвастающегося очевидными следами. Все его тело трясется, сопровождая бессмысленное бормотание.

Это был я однажды.

Нестабильный и сломанный.

Я кропотливо перестраивал свою жизнь с тех пор, как ступил в Блэквуд. Ребята меня всегда поддерживали, но некоторые вещи приходится делать самому. Выбор очиститься и разобраться со своим дерьмом может исходить только изнутри.

Я был в ужасе с тех пор, как нашел Бруклин окровавленной и полумертвой. Возможно, мы спасли ей жизнь, но убедить ее выжить — совсем другая задача. Я не знаю, добьемся ли мы успеха, если не сможем даже позаботиться о своих.

Как раз по сигналу недавний неудачник, ковыляя, выходит из комнаты для осмотра с ногой, загипсованной толстым слоем гипса. Я бросаюсь к Илаю, натянуто улыбаясь доктору Эндрю.

— В понедельник утром первым делом к физиотерапевту, — приказывает он.

Илай закатывает глаза, как будто весь этот бардак смешной. Я не смеюсь, и он тоже. Я вижу боль, которую он пытается скрыть. Он переставляет свои костыли, не в силах удержать меня от правды.

— Он будет там, — отвечаю я от имени Илая.

Доктор Эндрю выглядит так, будто хочет сказать больше, бросая нам обоим последний взгляд, прежде чем перейти к следующему пациенту. Мы спускаемся по коридору застеленному толстым ковром, и Илай отбрасывает мою руку. Его гипсовая нога делает его шаги медленными и неуклюжими, но он упрямый сукин сын.

— Надо было принять инвалидное кресло, — бормочу я.

Яростный взгляд, который он бросает на меня, соответствует моему собственному сдерживаемому гневу.

— Ладно, делай, что хочешь. Что я знаю?

Илай внезапно останавливается, глядя так, словно это заставит меня слезть с его дела или что-то в этом роде. Я хватаю горсть его выцветшей футболки и борюсь со своим желанием выбить из него все дерьмо, даже если он остался полумертвым после того, как ему надрали задницу на футбольном поле.

— Не смотри на меня так, как будто это не имеет большого значения!

В его изумрудных глазах мелькают неуверенность и страх.

— Вы с Бруклин должны за многое ответить, ясно?

Не в силах сдержаться, мои губы приземляются на его, зубы вонзаются в его нежную нижнюю губу. Поцелуй быстрый и интенсивный, вкус наказания за то, что посмел оставить меня одного в этом мире. Илай быстро приходит в себя и отталкивает меня с обвиняющим взглядом.

— Это еще не конец, — рычу я на него.

Он ковыляет вперед, увеличивая дистанцию между нами. Я больше не пытаюсь ему помочь, плетусь позади, пока мы идем в столовую. Усевшись с едой, мы раскладываем ее по тарелкам и изучаем комнату.

Боевой дух находится на рекордно низком уровне после недавних событий. Придурки-друзья Рио варятся в тишине, а охранники смотрят и ждут, когда начнется следующая драма. Никто не знает, что думать. Правда — это грязный секрет, который мы унесём с собой в могилу.

— На хрена ты смотришь? Отъебись, — рявкаю я.

Пациенты за соседним столиком, уставившиеся на ногу Илая, быстро отводят взгляд. “Наглые ублюдки.” Я надеру им задницы, если это необходимо. Они должны заниматься своими гребаными делами. Илай подталкивает меня, молча приказывая успокоиться.

— К чёрту. Пусть смотрят тогда.

Натыкаясь на еду на своей тарелке, я отключаюсь от мира. Волнение стягивает кожу, а тело сжимается так туго, что мне кажется, что в любой момент я разобьюсь на миллион кусочков. С тех пор, как мы благополучно усыпили Бруклин, я не могу отделаться от образа, как она балансирует на краю, прежде чем она снова упадет на безопасную крышу.

— Добрый вечер, господа.

Два обеденных подноса упали на стол. Хадсон ставит один поднос на свободное место рядом с Илаем, а другой оставляет себе. Он выглядит примерно так же хорошо, как я себя чувствую, что чертовски ужасно.

— Что ты здесь делаешь? Кто смотрит Бруклин?

— Она проснулась, — отвечает он.

Голова откидывается в сторону так быстро, что становится больно, я ищу взглядом линию в поисках фейерверка. Я сразу ее замечаю. Она одета в слишком свободные спортивные штаны и одну из моих старых футболок с надписью «Doc Martens» неоново-розового цвета. Я вдруг нервничаю, мои руки сжимаются в кулаки.

— Когда?

— Несколько часов назад. Она сбита с толку, поэтому мы подумали, что если вытащить её, это поможет.

Челюсть Хадсона тикает, когда он наблюдает, как Кейд ведет нашу девушку вперед. Мы все наблюдаем, как Тиган выбегает из-за стола, заключая Бруклин в крепкие объятия. Кейд держится рядом, чтобы контролировать, всегда помешанный на контроле.

— Она запуталась? — Я повторяю.

— Ага. О том, что случилось, и прочее дерьмо.

— Что ты ей сказал?

Хадсон вздыхает. — Все сложно.

Я злюсь на его слова. Мы все разваливаемся, и это ее вина. Сходить с ума, но оставаться, несмотря ни на что, — вот сила, которую имеет над нами Бруклин. Знает она это или нет, но эта сука поставила нас на колени.

— Что это значит? — Я наставаю.

— Мы ничего ей не сказали, только то, что разобрались.

— И она действительно купилась на это?

— Она в беспорядке, Никс. Вряд ли в состоянии о чем-то сомневаться.

Илай продолжает тыкать в свою еду, делая вид, что не слушает, но я могу сказать, что он ловит каждое слово, его лицо искажает чувство вины. Я протягиваю руку и хватаю его за руку, привлекая его внимание.

_ Мы должны держать это вместе ради нее. Понял?

Он тяжело сглатывает, быстро отключаясь и отгоняя эмоции. Когда он кивает, я ослабляю хватку и пытаюсь расслабить собственное тело, расправляя затекшие плечи.

— Расслабся. Она достаточно напугана.

Я сердито смотрю на Хадсона. — Это полезно. Спасибо.

Он пожимает плечами, поднимаясь на ноги, когда к нам присоединяются Бруклин и Кейд. Наша девочка трясется, как чертов лист, несмотря на поддерживающие ее руки. Кейд помогает ей проскользнуть в пространство рядом с Илаем, где ее ждет еда.

— Мы здесь.

“Отличная идея, пиздец.” Соединить вместе двух самых нестабильных членов нашей группы. Она — пустая оболочка своего прежнего «я», даже не удосуживающаяся взглянуть на кого-либо из нас. Ее пальцы тянутся и бегают по столу, словно проверяя, что это реально.

— Дрозд?

Хадсон машет рукой перед ней, заставляя ее голову подняться. Я так зол на нее, полон предательства и обиды. Но в этот момент ни одна унция этого не приходит на ум. Все, что я подготовил в своей голове, исчезает, когда моя отчаянная потребность в ее внимании выходит на первый план.

— Фейерверк?

Уголок ее рта приподнимается.

— Привет, Никс.

Я удерживаю ее взгляд, внутренне крича себе, чтобы я ушел. Она — злобный ураган, стремящийся к нашему взаимному уничтожению, но, несмотря на всю душевную боль, я все равно сделаю все, чтобы вернуть жизнь в ее душу.

Когда Бруклин поворачивается к Илаю, они оба словно замирают, погруженные в безмолвный разговор, который я не могу перевести. Она протягивает дрожащую руку и обхватывает его щеку. Глаза Илая закрываются, и он автоматически наклоняется к ней.

— Хороший улов, — шепчет она.

Илай берет ее руку и переплетает их пальцы. Я думаю, что весь стол вздыхает, когда мы все расслабляемся, чувствуя облегчение, увидев их здесь в целости и сохранности. Хадсон приказывает Бруклин поесть, и Кейд садится, испытующе оглядывая комнату.

— Что сказал док? — спрашивает Кейд.

— Физиотерапия и шесть недель в гипсе, — отвечаю за Илая.

Он кивает, и мы снова замолкаем, никто не знает, что сказать дальше. Бруклин безжизненно жует кусок хлеба и изучает свой поднос, все еще крепко цепляясь за руку Илая. Все кажется почти нормальным, пока кто-то не начинает кричать с другого конца комнаты. Ссора быстро перерастает в драку.

— Имей чуточку уважения!

— Уйди с моего лица, придурок.

— Твой друг мертв. Действуй уже!

— Рио покончил с собой! Это не моя чертова проблема.

Вездесущие охранники врываются внутрь, растаскивая двух спорящих парней. Я сразу же узнаю ближайших друзей Рио и полных мудаков, Леона и Джека. Кулаки летят, когда они вместо этого обращают свою ярость на охранников и умудряются нанести несколько приличных ударов, хаос быстро сгущается.

— Чертовы идиоты, — бормочет Хадсон.

Кейд внимательно наблюдает. — Они возмущены, это понятно.

— На чьей ты стороне здесь?

— Я просто констатирую факты.

Мы все наблюдаем, как их уносят из комнаты, выкрикивая ругательства во все горло. Другой охранник требует, чтобы все сохраняли спокойствие, и угрожающе кладет руку на дубинку, привязанную к его бедру. Только когда столовая успокаивается, я оглядываюсь назад на Бруклин, которая стала тревожно-белоснежной. Ее глаза широко распахиваются от ужасного осознания, когда правда доходит до нее.

— Твою мать. Р-Рио… — Ее дыхание учащается, когда паника явно овладевает ею, и она начинает вырываться. — Меня сейчас стошнит.

— Дерьмо. Подожди, — приказывает Хадсон.

Он вытаскивает ее из-под скамейки, и они направляются в ближайшую ванную, а мы все трое смотрим. Когда она ушла, ярость возвращается. Я трясусь всем телом, злясь не только на нее за всю эту чертову неразбериху, но и на себя за то, что позволил ей сойти с рук. Я не могу просто простить и забыть. Она заслуживает наказания.

— Все прошло хорошо, — рычу я.

— Мы не могли бесконечно защищать ее от правды, — отвечает Кейд.

Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что никто не обращает внимания. — Ты имеешь в виду тот факт, что Хадсон сбросил Рио с крыши, а мы все это скрыли? Позволили всем думать, что он покончил с собой?

— Держись, Никс. Мы здесь на одной стороне.

— Правда так или иначе выйдет наружу, — возражаю я. — Мы защищаем ее, когда она даже не подумала о самоубийстве, несмотря на то, что это может сделать с нами. Мы все знаем, что институт не оставит смерть Рио без объяснения причин. Она погубила нас всех.

Кейд не отвечает, но вздрагивает от моих слов. Каждый из нас пострадал от ее выбора, признают они это или нет. Что еще хуже, Илай внезапно очарован своими туфлями и даже не смотрит на меня. Я единственный, кто ведет себя так, будто во всей этой каше что-то не так.

— Я выхожу отсюда.

Я не оглядываюсь назад, когда ухожу. Ребята ведут себя как чужие, а не как моя семья. Бруклин — эгоистичная стерва, которая бросила всех, кто ее любит, когда вонзила лезвие в свои вены.

Я на пределе своих возможностей, и мысль о том, чтобы колоться, еще никогда не казалась мне такой чертовски привлекательной. Где взять снаряжение? “О да”, мы сбросили местного дилера с чертовой крыши. Идеально.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Бруклин

why you gotta kick me when I’m down? by Bring Me The Horizon

Сильно зажмурив глаза, я цепляюсь за боль от свежих бинтов, сплетенных вокруг моих рук. Сэди изо всех сил старается быть нежной, бормоча заверения себе под нос. Посмотрим правде в глаза, я запуталась. Я заслужила боль.

Закончив, она гладит меня по руке и возвращается к своей аптечке, упаковывая припасы.

— Швы могут снять на следующей неделе. Вот, возьми это.

Страх наполняет меня при виде новых неизвестных наркотиков.

— Это обезболивающие и твой обычный рецепт. Я не пытаюсь тебя обмануть, — заверяет она.

— Тогда что ты здесь делаешь?

Сэди роняет горсть таблеток на стол. Мне невольно становится стыдно, ядовитая эмоция, с которой я слишком хорошо знакома. Она садится рядом со мной так близко, что ее плечо касается моего.

— Я не враг. Как ты думаешь, кто тебе сделала перевязку? Сделала переливание? Мальчики доверили мне присматривать за тобой. Разве этого недостаточно?

Моя голова падает на руки, и я стискиваю зубы, пытаясь совладать со своим дерьмом. Она обнимает меня за плечи, успокаивая, пока я дышу сквозь панику. Как будто мой разум стал инопланетной сущностью, полностью неподконтрольной мне.

— Я уже не знаю, чему верить.

— Мне нужно знать, что там произошло, Брук, — умоляет она, заставляя меня сосредоточиться. — Что тебе сказал Рио? Почему он открыл дверь? Помоги мне понять, с чем я здесь имею дело.

Ее взгляд скользит по бинтам, скрывающим мои израненные руки. Она видела, что я сделала с собой — ну, что я пыталась сделать, но не смогла закончить. Чувствуя себя незащищенной, я отворачиваюсь и прячусь от ее взгляда.

— Просто иди. Оставь меня в покое.

— Ты можешь мне доверять, — повторяет она.

— Почему я должна?

— Потому что Рио, должно быть, взял тебя туда не просто так.

Я вздрагиваю от его имени, к горлу подступает кислота. В ту бурю погиб не тот человек. Воспоминания скрываются под поверхностью, прозрачные, как мутная вода. Мой травмированный мозг заблокировал все это, вместо того, чтобы столкнуться с чем-то действительно ужасным.

— Кейд упомянул, что накануне у тебя был сеанс терапии.

Сэди наблюдает за моей реакцией. Я вздрагиваю, искажённое воспоминание нахлынуло на меня. Тот случай я помню слишком ясно. Это подтолкнуло меня к краю. Любыми средствами я была полна решимости покончить с этим.

— Что случилось? Ты видела профессора Лазло?

Я не могу сказать ей правду — что, должно быть, мне все это привиделось. Другого объяснения нет. Как лихорадочный сон, он возвращается ко мне в графических деталях.

Густые черные тени падают со стен Лазло. Его душераздирающие насмешки и вид Вика, окровавленного и невменяемого, намеревающегося отомстить.

“Ты не хочешь снова увидеть своих родителей?

Как бы ты это сделала?”

Моя грудь сжимается, и я начинаю учащенно дышать.

— Все в порядке, я здесь. Не волнуйся, — произносит Сэди.

— Нет, я его не видела, — запинаюсь я.

— Ты уверена? Ты можешь рассказать мне, что случилось.

Вцепившись в футболку, я задыхаюсь. Мечта и реальность смешиваются во мне, разрушая то, что осталось от моего здравомыслия. От этого уже не вернуться, я действительно сломлена. Сэди требуется почти час, чтобы успокоить меня достаточно, чтобы я могла снова дышать, и она принимает мудрое решение не настаивать дальше.

— Ты будешь в порядке.

Я проглатываю свою истерику. — В этом нет ничего нормального.

— Но это будет. Обещаю.

Ее глаза вонзились в меня, пристальные и уверенные. “Она настоящая? Жива ли я сейчас?” Паранойя разъедает меня, и я ловлю себя на том, что осматриваю комнату в поисках теней. Чистый ужас заставляет меня проглотить горсть таблеток, и я замечаю знакомое красное успокоительное. Прошло много времени с тех пор, как я нуждалась в них.

— Просто ложись, давай. — Сэди помогает мне устроиться в постели, подоткнув одеяло до подбородка. — Отдохни, и ты почувствуешь себя лучше, когда проснешься. Я вернусь и проверю тебя позже.

Закончив упаковывать последнее оборудование, она готовится уйти. Часть меня хочет рассказать ей, вылить всю неприглядную правду, которая разъедает меня. Но она по-прежнему работает на Блэквуд, несмотря на то, что помогает мне. Я проведу остаток своих дней взаперти в одиночестве, если не буду осторожна.

— Ты уверена, что больше ничего нет? — настаивает она.

— Уверена, — отвечаю я, стараясь говорить ровно.

— Это всего лишь небольшая неудача, ясно? Всем позволено поскользнуться и упасть. Важно то, что вы сделаете дальше, а не прошлое. Ты справишься с этим и станешь еще сильнее.

“Она не верит тебе. Ты чертовски сумасшедшая.

У кого такие галлюцинации?

Убей ее, пока она не рассказала всем, какая ты сумасшедшая.”

Я кусаю губу, игнорируя голос, кричащий в моей голове. Она мой друг, а не враг. Я не хочу причинять ей боль, если в этом нет необходимости. Я просто должна придерживаться лжи.

Как только она ушла, я развалилась. Мои рваные ногти впиваются в ладони, и я пытаюсь вспомнить, заставляя себя вернуться в тот подвал, воспоминания всплывают на поверхность. Я никому не могу доверить это, даже парням. Они умоют руки без второго взгляда, если поймут, насколько я сломлена.

Правда в том, что все это может быть просто дурацким сном. Я проснусь в Клирвью, запертая в одиночестве до конца своих дней. Когда шлюзы открыты, моя галлюцинация оживает в ужасающих подробностях.

Окровавленный труп Вика преследует меня, крича о мести. Улыбка Лазло, полная злого обещания. Резкое царапание очередной иглы, в мои вены вливается еще больше наркотиков. Время гнётся и скручивается, стирая всё, что было.

Это был мой собственный кошмар.

Я кричу в подушку, чтобы сбросить давление, грозящее разорвать меня. Этого недостаточно, мне нужно причинить боль. Задыхаясь от новых бесконечных рыданий, я ударяю по стене достаточно сильно, чтобы сломать кожу и пятна ярко-красной крови на штукатурке. Откуда мне знать, что я на самом деле не умерла? Ведь это чистилище, тюрьма для душевнобольных.

Может быть, я галлюцинировала все это.

Может, они хотят, чтобы я так думала.

Может быть, я все еще заперта в одиночке.

Может быть, я никогда не покидала Клирвью.

Когда успокаивающие начинают действовать, я сжимаюсь внутри, как ребенок. Уязвимая и побитая, единственное утешение, которое я могу найти, это четверо мужчин, которые поддерживали меня в живых так долго. В мои последние минуты, покачиваясь на сильном ветру, их лица вернулись ко мне.

Реально это или нет, но я цеплялась за их присутствие, когда столкнулась со смертью. Мои мысли были о голубых волосах, карих глазах, украденном языке и темных татуировках.

Я их не заслуживаю.

Им лучше без меня.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Кейд

Lonely by Palaye Royale

Сидя за стойкой администратора, я снимаю очки и потираю ноющие виски. Стресс прошлой недели настиг меня; Обеспечение безопасности Бруклин, помимо наблюдения за Илаем, — это большая работа для одного человека.

Феникс и Хадсон оба висят на волоске после того, что произошло. Я должен держать нас всех вместе — ответственность, которую я не воспринимаю легкомысленно.

Собравшись с силами, я глотаю свой чуть теплый кофе, содержащий кофеин благодаря секретной машине Майка. Но прежде чем моя головная боль успевает утихнуть, Сэди останавливается у стола.

— Почему ты работаешь в воскресенье? — Она спрашивает.

— Майк попросил меня прикрыть. Администратор выходного дня заболел.

— Нам нужно поговорить. — Ее голос понижается. — Наедине.

Оглядев фойе, я заметил обычных охранников. Они все потягивают горячие напитки и готовятся к новому дню, не обращая на меня никакого внимания. Мне доверяют, и поэтому я невидим. Сообщив Сэди, что все ясно, мы проскальзываем в бэк-офис. Как только я закрываю дверь, она оборачивается ко мне.

— Мне нужно прояснить кое-что с тобой.

— Отлично. Звучит весело, — стону я.

— Прекрати отношение, Кейд. Ты должен мне после этих выходных.

— У тебя в долгу?

Она пожимает плечами, отказываясь отказываться от заявления.

— Я думал, Бруклин — твой друг.

— Она моя пациентка, — возражает Сэди.

— Так почему же ты не сдал ее? Сказал надзирателю и отправил ее в одиночную камеру для ее же защиты? Не смеши меня, у меня сегодня очень мало терпения.

Из всех реакций я не ожидаю, что Сэди засмеется мне в лицо. Прежде чем она успевает скользнуть в одно из кресел Майка, я хватаю ее за руку. В углу его стола спрятана камера, которая фиксирует все, что он делает. Быть невидимым окупается — надзиратель понятия не имеет, что я знаю об этом.

Убедившись, что она не спряталась, я катаюсь вдоль стены. Он расположен в верхнем правом углу забитого книжного шкафа, идеальный ракурс, чтобы захватить его стол. Сэди недоверчиво наблюдает, как я возюсь с проводами, осторожно отсоединяя нужный, чтобы красный индикатор записи мигал.

— Итак. Вперед, продолжай.

— Что за черт? — восклицает она.

— Мисс Уайт не из тех доверчивых людей, это все, что я знаю. Она установила его в прошлом году, когда Майк впервые занял пост. Насколько мне известно, он не знает, что это там.

Сэди падает на один из стульев, одновременно сдуваясь. Я явно не единственный, кто работает на пустом месте. Поддерживать упрямых людей в живых — занятие на полный рабочий день.

— Как она? — Я спрашиваю.

— Она была сонная прошлой ночью, повышенная доза идет ей на пользу. Я собиралась проведать ее, когда подумала, что поймаю тебя. Я хочу поговорить о Рио. Что ты о нем знаешь?

Сев на стул напротив, я обдумываю ее вопрос. Участие Рио во всей этой неразберихе сбивает с толку, никто из нас этого не предвидел. Он был местным хулиганом и вообще мудаком, но этого от него никто не ожидал.

— Он был привилегированным, дерзким. Заплатил половине здешних охранников за контрабанду. Что бы ты ни хотел, он мог это получить. Наркотики, выпивка, бритвенные лезвия. Его влияние всегда шокировало меня.

— Как это возможно? Сэди хмурится.

— Никогда не задумывался, чтобы задать этот вопрос раньше.

— Тебе удалось залезть в его телефон?

Вытащив его из кармана, я передаю телефон ей. Он давно разрядился, и нам никак не удавалось попасть внутрь. Кто бы ни звонил в Рио, требуя доказательства тела Бруклин, нам все равно. Скорее всего, это был приятель, сбрасывающий свои камни. Некоторые люди увлекаются крутым дерьмом. Я озвучиваю свою теорию, и Сэди неуверенно качает головой.

— Слишком много совпадений. Ну давай, Кейд. Пациенты не просто управляют этими местами, если только этого не хочет руководство. Мы знаем, что Рио работал не один. Так кто ему помогал?

Ужасное чувство пузырится у меня в животе, словно я проглатываю свинцовую гирю. Я был в ярости, когда надзиратель отпустил Рио за избиение Илая. Было очевидно, что произошло, но она все равно поддержала его.

— Не знаю, на что ты намекаешь, но это безумие, — замечаю я.

— Это? Ты умный парень. Подумай об этом.

— Думаешь, надзиратель хотел смерти Бруклин? Почему?

Сэди пожимает плечами. — Это рабочая теория.

Мой телефон вибрирует в кармане, прерывая наш разговор. На экране вспыхивает имя Хадсона, и я отвечаю со вздохом, готовый послать его нахуй. Я не готов к звуку отдаленного крика по линии.

— Хадсон?! Что творится?

Сначала он не отвечает, рыча инструкции кому-то другому. Мне кажется, я тоже слышу голос Феникса сквозь безумные крики, от которых у меня сжимаются зубы.

— Хадсон?

— Я здесь. Нам нужна поддержка, прямо сейчас.

— Где ты?

— Задняя ограда, где раньше был выход на старое кладбище.

Он вешает трубку, оставляя меня уставившего на телефон. Сэди уловила весь разговор и вскочила на ноги. Я быстро подсоединяю провод к камере, и мы убегаем в приемную, выходя по одному, чтобы не вызывать подозрений.

— Ты не можешь пойти со мной.

— Что? Мы теряем время, давай, — шепотом кричит Сэди.

— Ты действительно хочешь, чтобы тебя поймали за помощью к нам? Они вышвырнут тебя отсюда в одно мгновение, к черту квалификацию. Иди в свой кабинет и предоставь это мне. Я позвоню, если нам понадобится твоя помощь.

Она сдуется, но в конце концов кивает. Оставив ее дуться, я мчусь по двору, минуя утренний поток машин, к завтраку.

Я был на старом кладбище всего один раз, когда Илай пропал несколько месяцев назад. После этого инцидента Фениксу пришлось наложить ему четыре шва. Согласно терпеливым сплетням, он был опечатан после того, как недавно снова был взломан.

“Никаких призов за угадывание того, кто это сделал.”

Я следую за ограждением безопасности к месту назначения, мое сердце падает, когда я вижу разворачивающуюся ситуацию. Хадсон и Феникс остаются поодаль, стараясь не теснить обезумевшую, рыдающую Бруклин. Она с ног до головы покрыта грязью и кровью, которая сочится из глубоких порезов, нанесенных забором из колючей проволоки.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — Я требую.

— Я пошел, чтобы попытаться убедить ее прийти на завтрак, — спешит объяснить Хадсон. — Она взбесилась, убежала от меня. Мы потратили час на ее поиски. Она разговаривает сама с собой с тех пор, как мы приехали.

Я никогда раньше не видел, чтобы мой брат выглядел таким напуганным, она пробуждает в нем эмоции, как ничто другое. Бруклин не обращает внимания, царапая землю, как сумасшедшее животное. Она совершенно не в своем уме, резая себе руки в своем бессмысленном отчаянии.

— Где, черт возьми, Сэди? — шипит Феникс.

— Сэди не может нам помочь, нам нужно поддерживать имидж. Если руководство поймает ее, мы потеряем нашу внутреннюю помощь, и тогда мы ничего не сможем сделать для Бруклин.

— К черту имидж. Она нам нужна!

— Тогда сдадим Бруклин, пусть тащат ее в прорубь! — кричу я, теряя терпение. — Мы можем покончить с этим прямо сейчас, но мы больше никогда ее не увидим. Это то, что вы хотите?

Оба молчат.

— Так я и думал. Уйди с чертовой дороги.

Как только они отодвигаются, чтобы дать мне немного места, я медленно приближаюсь. Бруклин теперь свернулась калачиком, раскачиваясь. Падая на колени, я опускаюсь до ее уровня.

— Любимая? Это Кейд. Что ты там делаешь?

— Я должна выбраться. Это место неправильно. Вон, вон, вон!

Ее пение разрывает мое сердце. Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Феникс изо всех сил старается сохранять спокойствие. Хадсон уже повернулся спиной, ему нужна секунда, чтобы собраться. Мучительно видеть ее такой уязвимой, жертвой собственного разума.

— Ты в безопасности. Давай, помоем тебя.

Я предлагаю ей руку, на что она недоверчиво смотрит.

— Здесь небезопасно, Кейд. Нигде не безопасно.

— Мы позаботимся о тебе. Я обещал, не так ли? Рио ушел, он больше не может причинить тебе боль. Не надо никуда идти, куда не хочешь, но и оставаться здесь нельзя. Если нас поймают охранники, у нас у всех будут проблемы.

Некоторое осознание возвращается к ее выражению, но грозовые тучи ее радужных оболочек все еще затуманены замешательством. Как и все мы, она висит на волоске. Мы должны были это предвидеть; этот срыв был неизбежен.

— Не оставляй меня, — хнычет она.

— Я никуда не пойду. Возьми мою руку.

Бруклин наконец оседает, позволяя мне поднять ее на руки. Ее тело дрожит в моих руках, лишенное всякой борьбы. Она не может снова покинуть нас, мы этого не переживем.

Когда она провела две недели в дыре, что кажется целую жизнь назад, мы были вне себя от беспокойства. И это было до… всего. Чувства. Осложнения. Эмоциональный багаж.

— Верните ее в комнату. Феникс, у тебя есть еще лекарства?

Он кивает, но отказывается смотреть на состояние, в котором находится Бруклин. У них есть кое-какое серьезное дерьмо, которое нужно решить, но я знаю, что Фениксу все еще не все равно.

— Дай ей еще одну дозу. Мы должны вести себя сдержанно. Она не может прятаться вечно, занятия возобновляются завтра. Мы должны собраться и пройти через это.

Хадсон забирает у меня Бруклин, прижимая ее к груди, как беззащитного ребенка. Он исчезает вместе с Фениксом, а я остаюсь и смотрю им в спину.

У нас есть работа.

Я не готов потерять Бруклин — она пропавший член нашей семьи, и я знаю, что ребята согласны. С тех пор, как она ступила в эту адскую дыру, мы попали на ее орбиту. Она бросает нам вызов, подталкивает нас к тому, чтобы быть лучше, добиваться большего. Мы справимся с этим. Другого варианта нет.

Возвращаясь к стойке регистрации, я снова занимаю свое место за столом. Вызвав систему рекордов Блэквуд, я ввожу имя Рио и с нетерпением жду результатов. Появляется некоторая основная информация, но, как и в случае с файлом Бруклина, меня останавливает брандмауэр.

Его не обойти, его дело заблокировано надзирателем. Мне нужно разрешение, чтобы войти. Быстро стирая следы, я откидываюсь на спинку стула, когда ко мне возвращается вздорная теория Сэди.

“Почему надзиратель заблокировал оба их файла?

Что именно она пытается скрыть?

И от кого?”

ГЛАВА ПЯТАЯ

Бруклин

Careful What You Wish For by Bad Omens

“У Лазло широкая улыбка, глаза злобно сверкают. Он замаскированный дьявол, зло, окутанное богатством и властью. Сон расплывается, и я бегу по темным коридорам, каждый шаг окрашивает пол кровью, ведущей обратно в ад.

Со стен капает алый цвет вместе с ужасающими тенями, а кости хрустят о нож, зажатый в моей руке. Я рублю и колю, отчаянно пытаясь сбежать. Вик отказывается умирать, прижимая меня к земле, чтобы снова причинить мне боль.

Затем все меняется, и сцена исчезает, начинается новое шоу ужасов. Этот повторяющийся сон появляется только один раз в голубую луну, когда мой травмированный разум слишком устал, чтобы больше сдерживать его.

Передо мной тянется темная знакомая лестница, а крики эхом разносятся вверх и играют на тошнотворной петле. Как бы крепко я ни обнимала свое маленькое, беззащитное тело, от ужаса не было облегчения. Я плачу, чтобы папа пришел и спас меня, чтобы отправить ее подальше отсюда, где она больше не сможет нам навредить.

Мама теперь монстр.”

*

— Давай, вот ты где. Время просыпаться.

Выпрямившись в постели, мое сердце грозит вырваться из грудной клетки и убежать куда подальше. Вокруг меня спутались потные простыни, одежда прилипла к моей влажной коже.

Пытаясь дышать, я встречаюсь взглядом с Хадсоном в темной комнате. Его руки протянуты и готовы снова пожать мне руку, если потребуется.

— У тебя все нормально?

Я набираю немного влаги в рот. — Отлично.

— Фигня. Ты снова кричала во сне.

— Перестань смотреть, как я сплю, и тогда это не будет проблемой, хорошо?

Его черные волосы, как правило, растрепаны и давно пора подстричься. Он висит у него на лбу, умоляя, чтобы к нему прикоснулись. Я сдерживаюсь, отступая в угол кровати как можно дальше от него. Он опасно умеет залезать мне под кожу.

— Ты помнишь, что было раньше?

Исследуя свой разум, я прихожу к пустоте. Солнце садится за окном, но остальная часть дня размыта. Я ничего не могу вспомнить после того, как проснулась от еще одного мучительного ночного сна.

— Я должна что-то помнить?

Хадсон смотрит на меня, и я со стыдом рассматриваю свои руки, обнаруживая, что они покрыты десятками болезненных порезов. Кто-то смыл кровь и намазал антисептическим кремом, но странное пятнышко грязи осталось.

— Я кого-то обидела? — спрашиваю я тоненьким голоском.

Его долгая пауза вызывает у меня приступ страха.

— Нет. Ты этого не сделала.

Я пытаюсь скрыть свое облегчение, но Хадсон знает меня лучше, чем я сама. Он может разглядеть правду на моем лице, как бы я ни старалась отгородиться от него.

— Ты была в истерике, пыталась сбежать и боролась с колючей проволокой, как с пушистым гребаным котенком. О чем, черт возьми, ты думала? Хочешь, чтобы тебя бросили в дыру?

— Очевидно, я не думала, — бормочу я.

— Тебе нужно собраться с мыслями. Если надзиратель узнает, что случилось на той крыше, мы все рухнем. Рио мертв. Ты это понимаешь?

К концу его тирады мое горло переполняется эмоциями. Я вытираю щеки, судорожно вдыхая.

— Я никогда не просила этого. Вы, ребята, не должны заботиться обо мне. Вам не нужно заботиться. Просто позвольте им наказать меня и вернуться к своим жизням, забудьте обо всем этом.

— Уйти? Просто так?

— Да. Ради вашего собственного блага.

Я боюсь, что он это сделает.

Но он не уходит.

Он не уходит.

Я забыла, что это Хадсон Найт. Неукротимый, неуправляемый, чертовски безвозвратный. Его глаза темнеют от ярости, вся мягкость и мимолетная привязанность рассеиваются. Он хрустит костяшками пальцев, словно пытаясь напугать меня.

— Ты эгоистичная сука, — мрачно обвиняет он.

— Я этого не отрицаю.

— Другие могут быть обмануты этим поступком, но не я. Я знаю правду, дрозд. — Он усмехается, с отвращением оглядывая меня с ног до головы. — Ты сдалась, не задумываясь, ради людей, которые заботятся о тебе. Рио, может быть, и помог тебе, но ты была на той крыше, потому что хотела прыгнуть. Ты хотела умереть и выбрать легкий путь. Ты чертова трусиха.

Я вылезаю из постели, чтобы избежать его гнева. Это слишком, этот натиск правды. Потребность кричать кипит во мне. Если я сделаю это достаточно громко, я уверена, что проснусь и окажусь снова в одиночестве, может быть, даже в Клирвью. Не застрявшой здесь, получая от Хадсона нотации об эгоизме.

“О, как роли поменялись.”

— Скажи мне, что я не прав, — требует он.

Я безмолвно качаю головой.

— Ты не можешь, потому что я прав.

— Пожалуйста остановись.

— Заставь меня, — бросает он вызов.

Я хочу рассказать ему все. Всю гребаную правду, которая привела меня в ту бурю. Ему нужно увидеть самые больные части меня, прежде чем он уйдет навсегда, даже если я боюсь оставаться одна.

Хадсон подходит ко мне, и меня швыряют к ближайшему столу, острая боль расцветает в спине. Я не сопротивляюсь, не в этот раз. Наше столкновение неизбежно.

— Тебе не уйти от меня.

— Это ты ушёл, — указываю я.

— Это не значит, что ты справишься. Я владею тобой.

— Чёрта с два. Оставь меня в покое, Хад.

— Без шансов.

Схватив меня за волосы, его губы встречаются с моими в взрыве агрессии и ярости. Наши языки переплетаются, и он дергает за вялые светлые пряди, избавляя меня от боли. Он прижал меня, запер на месте, пока берет то, что ему нужно.

Я могу быть злодейкой прямо сейчас, но это чувство взаимно. Я чертовски ненавижу его и все, что он представляет. Но, черт возьми, если я не хочу заползти в его тело и умереть там, чтобы мы никогда не расстались.

Подняв меня на стола, Хадсон скользит между моими разведенными ногами, не останавливаясь ни на секунду. Я поглощена страстным поцелуем, полностью в его власти. Он стягивает с меня рубашку и целует линию подбородка, прежде чем вонзить зубы глубоко в мою шею.

— Ты делаешь мне больно, — шепчу я.

Хадсон снова кусает меня; глубже, грубее, рычание грохотало в его груди. — Хорошо. Ты причиняешь мне боль. Ты причинила боль всем нам.

Руки тянут меня обратно к кровати, я грубо распластаюсь на матрасе, пока он стаскивает с себя рубашку, обнажая дюймы испачканной чернилами кожи. Я кусаю губу, сдерживая протесты. Его губы изгибаются в темной понимающей улыбке, словно он может прочесть нерешительность на моем лице.

— Давно пора напомнить тебе, кому ты принадлежишь.

— Я принадлежу себе, — настаиваю я.

— Это неправда, и ты это знаешь.

Схватив меня за лодыжки, я сползаю обратно на кровать, а он стягивает с меня хлопчатобумажные штаны, обнажая мою киску, которая молит об облегчении. Его рот скользит вверх по моей левой ноге, от лодыжки до бедра, обжигая кожу горячим дыханием.

Когда он кусает меня за внутреннюю часть бедра, мои бедра вздрагивают, увеличивая трение. Грубость его загривка волос на лице убивает меня, обжигая мою сверхчувствительную плоть.

— Ты можешь кричать, говорить мне остановиться. Давай отпор сколько хочешь. Скажи, что ненавидишь меня. Веди себя как избалованная, эгоистичная сучка. — Хадсон целует мою киску через трусики, прежде чем снять их. — Это не меняет того факта, что твоя чертова душа принадлежит мне с того дня, как мы встретились. Я буду трахать тебя, пока ты будешь молить о пощаде, если это то, что нужно сделать, чтоб доказать это тебе.

Убедившись, что я смотрю, он подносит влажный материал к носу и глубоко вдыхает. Затем его рот снова оказывается между моими ногами, язык скользит по моим влажным складкам. Я кричу, когда Хадсон гладит мой клитор, засовывая палец глубоко внутрь меня.

— Тебе нравится, когда я играю с твоей тугой киской?

— Да пошел ты, Хадсон.

Он добавляет еще один палец, пока я не застону.

— Скоро, детка, — напевает он.

Оставив меня промокшей и трясущейся, он встает, чтобы снять джинсы. У меня во рту пересохло от его закрытых боксеров, которые он стянул, обнажая свой толстый член.

Я разрываюсь между бегством, спасая свою жизнь, и тем, чтобы брать его член в рот. Каждый последний дюйм его наказания, точно так же, как он научил меня много лет назад. Он тоже это знает, ухмыляясь мне с такой чертовой уверенностью.

— Перестань так на меня смотреть.

— Как? — невинно говорит он.

— Знаешь как. Я не играю в эту игру.

Я отползаю назад, мне нужно время, чтобы подумать, прежде чем я совершу еще одну ошибку, но Хадсон не тот человек, с которым можно связываться. Он быстро накрывает мое тело, прижимая мои руки над головой, прежде чем я успеваю убежать. Одним ловким движением натягивая мои хлопковые трусики вокруг моих запястий, он привязывает меня к каркасу кровати.

— Так-то лучше. Больше никакого бега. — Он ухмыляется.

— Отпусти меня, придурок!

— Этому не бывать, дрозд.

Он любит каждую секунду этого. Преуспевающий в моем внутреннем конфликте, проявляющий свою власть надо мной. Мои глаза закрываются, когда он целует мою грудь, дергая мои твердые соски, пока я не задыхаюсь вслух. Его эрекция давит на меня, вместо того, чтобы дать мне то, что я хочу, Хадсон откидывается назад и жестко шлепает мою киску.

— Кричи, сучка. Я хочу это услышать.

Я уступаю, шипя от боли, когда кончики его пальцев скользят по моим бедрам, лаская бесконечные шрамы и узловатые куски плоти. Это слишком откровенно, слишком интимно. Я чувствую, что он копается в самых темных уголках моего разума и исследует их для собственного развлечения.

— Я помню это, — бормочет он, выражение его лица тщательно пустое. — Это была та еще сучка.Ты чуть не потеряла сознание.

— Твоя вышивка была дерьмовой.

— Мне было шестнадцать, и я был в ужасе. Ты была вся в крови, еле реагировала. В тот день я понял, насколько мы похожи. Оба такие злые и потерянные. Я был рад, что смог сшить его и оставить на тебе свой след, хоть и маленький.

Я сердито смотрю на него, ярость растекается по моим венам. — Я не часть твоей собственности. Ты никогда этого не понимал.

Пустые глаза встречаются с моими, он лишен эмоций. Возвращаясь к безопасности благословенного оцепенения. Меня пугает эта версия мальчика, которого я знала. Он уже не мальчик. Он даже не мужчина. Хадсон Найт — монстр, “мой монстр.”

Выстраиваясь, он, не дожидаясь разрешения, врезается в меня без угрызений совести. Я вскрикиваю, кусая губу так сильно, что идет кровь, которую Хадсон быстро слизывает. Он задает бешеный темп, как будто мир вокруг нас рушится, и этот момент — все, что у нас есть.

Я наполнена до краев, едва удерживаясь в сознании, когда он вонзается в меня с дикой жестокостью, его хватка на моих бедрах оставляет синяки. Вскоре меня пронзает жар, но Хадсон не останавливается и не дает мне возможности дышать, продолжая трахать меня до потери сознания, пока я загораюсь.

— Скажи, что любишь меня, — командует он.

Заставив глаза открыться, я смотрю на его убийственно красивое лицо. Все еще закрытый и недоступный, нуждающийся в доминировании надо мной, чтобы обрести чувство контроля. Я ему этогоне дам. Он не заслуживает контроля. Я хочу, чтобы он свободно упал со мной, погрузился в самые глубокие глубины океана и утонул заживо.

— Иди к черту.

— Скажи это, Брук.

— Нет.

— Я сказал, скажи это, чертова шлюха.

Его хватка перемещается к моему горлу, ногти впиваются в мою плоть. Сжимая достаточно сильно, чтобы по моим щекам потекли слезы, он перекрывает мне подачу воздуха без извинений. Я борюсь с ограничениями, удерживающими меня ничком, отчаянно нуждаясь в воздухе, который выдавливают из меня. При достаточном количестве боев хлопковые трусики рвутся.

Мне удается выскользнуть, но вместо того, чтобы бежать, спасая свою жизнь, как следовало бы, я прижимаюсь своими губами к его губам. Целовать Хадсона легче, чем дышать, и в этот момент я бы с радостью задохнулась бы. Я не хочу существовать без него, как бы чертовски меня это ни злило.

Мы сражаемся за господство, оба сражаемся друг с другом, как всегда было и всегда будет. Нет облегчения, пока мы оба не развалимся. Мир начинает расплываться из-за нехватки воздуха, а внутри меня разворачивается жар, превращаясь в обжигающий взрыв удовольствия.

Хадсон гонится за своим освобождением, и его последние жестокие удары словно вбивают в меня правду, доказывая каждое ненавистное слово. Этот бессердечный ублюдок владеет мной — разумом, телом и душой. Даже когда я не признаюсь в этом себе.

Меня раздавит его вес, прежде чем он скатится. Его хватка на моем горле наконец ослабевает, и я делаю глубокий вдох. Мои легкие протестуют против боли, но я наслаждаюсь восхитительным приливом адреналина и чистого экстаза, которые приносит облегчение.

— Я все еще ненавижу тебя, — хрипло шепчу я.

— И я до сих пор ненавижу себя. Мы квиты.

Повернувшись лицом к человеку, разбившему мое сердце, я сдаюсь и откидываю в сторону его спутанные волосы. Все, что я вижу, это его молодое лицо, когда старые воспоминания овладевают им. Его щеки в синяках и слезах, ни единого слова. Мы оба попали во взаимный ужас, связанные травмой и сожалением.

— Раньше ты говорила мне, что любишь меня, — ворчит Хадсон, его блестящие голубые глаза встречаются с моими. — Каждый день и каждую ночь в течение почти года.

— Это было раньше.

— До того, как ты стала стервой?

— Нет, ты самовлюбленный придурок. Прежде чем ты позволил своему дилеру изнасиловать меня, чтобы заплатить долги за наркотики.

Все останавливается. Боль пронзает нас обоих, сметая все на своем пути. Хадсон вздрагивает, переживая ужас так же, как и я. Впервые в жизни я сожалею о своей жестокости. Я все еще убегаю от правды, наказывая нас обоих за всю ту боль, которая разлучила наши жизни.

Хадсон, возможно, открыл им дверь и заключил сделку. Он молчал, а не кричал. Тихо плакал, когда они приставили нож к его горлу, чтобы убедиться, что он не передумает. Но в глубине души я уверена, что каждый мучительный толчок, который я пережила, чувствовал и он.

— Думаешь, я позволил им?

— Ты не остановил их, Хад.

— Это не ответ. Думаешь, я позволил им это сделать?

Я огрызаюсь, не в силах смотреть на него. — Я, черт возьми, больше ничего не знаю!

Пропасть в моей груди расширяется, пока мне не кажется, что я падаю, сворачивая во тьму. Хадсон хватает свою одежду и пытается убежать, не в силах даже взглянуть на меня. Когда слезы затмевают мое зрение, волна отчаяния заставляет меня что-то делать.

Мы тонем в огромном пространстве прошлого, но это ничего не меняет. Годы не излечили мою слабость к этому чудовищному человеку. Я не могу простить его. Я все еще люблю его. Я все еще ненавижу его. Но блядь, сукин сын прав. Я не могу жить без него.

— Пожалуйста… бляль, не уходи.

Хадсон замирает от моей разбитой мольбы, его татуированная спина обращена ко мне. Не в силах остановиться, я нежно провожу рукой по его чернилам, надеясь уговорить его ответить. Боль душит меня, пока он страдает в тишине.

— Хадсон?

— Просто перестань. Ты права, что ненавидишь меня, — выпаливает он. — На крыше я мог думать только о том, чтобы защитить тебя. Держать тебя в безопасности там, где я потерпел неудачу в прошлом. Я наслаждался звуком раскалывающегося черепа Рио, когда он ударялся о бетон. От вида его растекающейся крови у меня потекли слюнки. Это было для тебя, дрозд. Чтобы наказать его за попытку причинить тебе боль.

— Но ты был прав, — мягко признаю я.

— Нет. Я не был.

— Просто послушай, черт возьми. Я хотела прыгнуть. Я решила последовать за ним.

Схватив его сжатую руку, я заставляю его повернуться и вернуться в постель. Мы оба совершенно голые и уязвимые, но он не борется со мной. Уже нет. Я кладу голову прямо над его сердцебиением, которое выдает конфликт, который мы оба чувствуем.

Наши отношения никогда не были нормальными или здоровыми и уж точно никогда не были чистыми. Мы просто цепляемся за любые клочки света, которые можем найти.

— Мы не подходим друг другу. — Хадсон вздыхает.

— Ты прав, мы чертовски токсичны.

Впервые внимательно изучив его чернила, я обнаруживаю татуированного черного дрозда чуть ниже его сердца. Это зрелище заставляет меня снова пошатнуться, обдумывая последствия. Он никогда не забывал обо мне.

Когда я провожу кончиком пальца по темным перьям, грудь Хадсона урчит от удовольствия. Мы оба были отмечены другим, захвачены шрамами и перманентными чернилами.

— Мы должны остановиться, прежде чем кто-то пострадает.

Хадсон фыркает. — Ты уже чертовски пострадала.

Никто из нас не двигается.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Илай

I Think I’m OKAY by Machine Gun Kelly, YUNGBLUD & Travis Barker

Просматривая новостную статью на своем телефоне, я глотаю вкус смерти, оставшийся на моем языке. Это жалкое произведение, ерунда больше, чем что-либо. Половина деталей даже неверна.

Хотя с пожара в доме прошло много времени, дело моего отца до сих пор известно. Новость о его смерти наконец-то просочилась в прессу, вновь втягивая прошлое.

Большинство из них предполагают, что я мертв, поскольку последние десять лет я был призраком. Израненный, непривлекательный монстр — кто, черт возьми, захочет так жить? По их мнению, единственный разумный вывод состоит в том, что я покончил с собой. Не из-за отсутствия попыток, но я здесь.

“Дыхание.

Жизнь.

Страдания.”

Феникс вытягивается рядом со мной в постели. Будильник сработал полчаса назад, но мы опоздали. Я был удивлен, обнаружив его у моей двери после ночных проверок, молчаливого, как могила, но так явно нуждающегося в друге.

— Илай?

Его рука скользит по моей обнаженной груди, задерживаясь на твердых мышцах живота. Интересно, собирается ли он продолжать, но рука исчезает. Он вылезает из постели и начинает одеваться, приглаживая спутанные волосы.

— Мы опоздаем, давай.

Я стараюсь не показывать свое разочарование, горькие и тяжелые эмоции ощущаются во рту. Эта запутанная, неопределенная вещь, происходящая между нами, начинает лезть мне в голову. Я хватаю свои костыли и неловко прячу одежду под мышкой, прежде чем убежать в ванную.

С безопасностью двери между нами, я дышу немного легче. Все эти эмоции настолько переполняют меня, что противоречивые вкусы сводят меня с ума.

Горький пепел и ненависть.

Сладкий мед и желание.

Кислый лимон и разочарование.

Жесткие химикаты и ярость.

Сжимая руки в кулаки, я борюсь с желанием найти свой перочинный нож и снять напряжение единственным известным мне способом. Я не могу так поступить с Фениксом после недавних событий.

— Чувак, поторопись. Урок начинается через двадцать минут.

Мой лоб сталкивается с дверью. К черту класс.

— Илай Вудс, я слышу твое отношение отсюда.

Я улыбаюсь про себя. Он сукин сын, но, черт возьми, я рад, что он рядом со мной. Сложные чувства или нет. Когда я выхожу из ванной, Феникс готов к работе. Он стреляет в меня ехидной ухмылкой, перебрасывая мою сумку через плечо.

— Я понял тебя. Давай двигаться.

Чтобы добраться до класса, требуется больше времени, чем обычно, но в конце концов мы добираемся до него. Кроули тут же замечает меня и швыряет записку через стол. Это записка со стойки регистрации, подписанная Кейдом. Мариам требует моего присутствия для срочной встречи.

— Что она хочет? — спрашивает Феникс.

Я пожимаю плечами, комкая бумагу в руке. Наверное, чтобы дать мне еще один ободряющий разговор. На нашем последнем сеансе она изо всех сил старалась меня напугать.

Феникс предлагает пойти со мной, но я отмахиваюсь, вешаю сумку на плечо и выхожу из класса. Обратно пересечь двор без его поддержки сложно, но, к счастью, снаружи я натыкаюсь на два знакомых лица.

— Что ты здесь делаешь один? — рявкает Хадсон.

Он ведет Бруклин на ее обычное занятие, его рука небрежно обнимает ее за плечи. Указывая на главное здание, чтобы ответить на его вопрос, я смотрю на Бруклин. Ее глаза бегают, изучая окрестности, как будто ища путь к отступлению.

Если бы Рио не был уже мертв с проломленной головой, я бы порезал его на красивые кусочки и плясал в его крови за то, что он причинил ей боль. Гнев — моя самая любимая эмоция на данный момент, но вкус изменился. Теперь это похоже на сны сумасшедших детей-заключенных.

Наша ярость — это все, что у нас осталось.

Они идут рядом со мной, и мы входим в приемную, где начинается настоящий ад. Группа по крайней мере из двадцати одетых в черное охранников изучает нас как экземпляры, и я не узнаю ни одного из них.

Сидя за своим столом, Кейд вытаращил на нас глаза, молча говоря: “держитесь подальше от этого.” Мы только что вышли на поле боя.

— Почему меня не проинформировали?

— При всем уважении, я вам не отвечаю.

— Я начальница этого учреждения. Вы все отвечаете передо мной.

Мисс Уайт выбегает из своего кабинета посреди спора, ее маленькие каблуки цокают по полированному дереву. Ее одежда помята, что соответствует ее измученному выражению лица.

— У нас есть всемирно известная команда безопасности, все они хорошо обучены своему опыту. Я не понимаю, как некоторые тупицы врываются, чтобы захватить контроль. Это совершенно неприемлемо!

За ней следует мужчина средних лет. Он коренастый, сложен как чертова лошадь. Свет люстр падает на его лысую голову, и я не пропускаю выпуклость спрятанного оружия в его брюках-карго.

Мисс Уайт смотрит, как другие охранники стоят по стойке смирно, прежде чем мужчина кивает, показывая им, чтобы они расслабились.

— Я требую поговорить с вашим начальством. Кто ты?

— Меня зовут Джефферсон, мэм. Вы получите свой шанс, доктор Огастус скоро прибудет. А пока у нас есть приказы, которые нужно следовать прямо с правления. Так что, если вы извините нас.

— Остановись! У тебя здесь нет власти.

Джефферсон игнорирует ее, кивая другому охраннику. — Халберт. Ты со мной, давай покончим с этим дерьмом до прихода босса.

Вместе с четырьмя охранниками по бокам Джефферсон и его приспешники бегут по длинному коридору, который ведет к процедурным кабинетам. Он останавливается, чтобы прошептать что-то Кейду, которая выглядит более чем взволнованным.

Мисс Уайт замерла на месте, с ее лица исчезла вся краска. Кем бы ни был этот Август, похоже, она не слишком рада его приезду. Название кажется каким-то знакомым, но хоть убей, не могу его определить.

— Что, черт возьми, все это было? — шипит Хадсон.

Я качаю головой, и Бруклин тоже молчит, ее внимание сосредоточено на Джефферсоне, который поднимается по лестнице на цокольный этаж. Нельзя игнорировать дрожь в ее руках, когда она дергает свою косу, морщась и, кажется, сосредоточившись от приступа боли. Подходим к столу Кейда, и он быстро оттаскивает нас в сторону.

— Вам, ребята, не следует здесь находиться.

— У нее есть сеанс, — отмечает Хадсон.

— Этот придурок только что отменил все предстоящие встречи Лазло. Забери ее отсюда, пока они не передумали.

Жизнь мгновенно покидает Бруклин, и она чуть не падает, тяжело опираясь на руку Хадсона. Мы остро осознаем, что нас окружает множество камер и слушающих ушей, которые постоянно следят за нами.

— Твое еще впереди, Илай, — сообщает мне Кейд.

Рука Бруклин внезапно выбрасывается, хватая меня за рукав. Ее широко раскрытые глаза встречаются с моими, серая глубина искажается от усталости.

— Нет. Не уходи.

Прислонив один костыль к столу, я обхватываю ее щеку. Мой большой палец скользит по ее потрескавшимся губам, и она выдыхает, закрывая глаза. То, как она бессознательно уступает мне, чертовски затягивает.

— Иди, — шепчу я ей на ухо.

Она вздрагивает от моего грубого голоса, все еще крепко прижимаясь ко мне. Вокруг слишком много свидетелей, иначе я швырнул бы ее к стене и сожрал бы ее губы, не оставив места страху. Но у нас есть заботливые фасады, которые нужно поддерживать. Любовь — это слабость, и я отказываюсь давать кому-либо оружие, способное сломить нас.

Оставив их позади, я доковыляю до кабинета Мариам. Она задерживается в дверях, переговариваясь с Сэди через холл, пока они наблюдают за развитием ситуации. Беспокойство запечатлено на их лицах, и Сэди резко захлопывает дверь.

— Заходи, Илай, — приветствует Мариам. — Быстро.

Я сажусь на свое обычное место, неуклюже маневрируя больной ногой. Мариам садится на другой стул, намеренно ставя его так, чтобы камера в углу не могла заснять ее лицо. Ее странное поведение сразу же выводит меня из себя.

— Извини, что вызвала тебя сюда в такой короткий срок. Боюсь, это не могло ждать, — говорит она тихим голосом. — Каждая национальная газета страны сегодня публикует твою историю. Я уверена, что тюрьма пыталась скрыть известие о кончине твоего отца именно по этой причине, но рано или поздно это должно было произойти.

Это просто бредовые сплетни, раздутые СМИ. Он скоро прорвется. О чем мне беспокоиться? Мир думает, что я давно мертв.

— Тебе нужно отнестись к этому серьезно, — огрызается она, прочитав выражение моего лица. — Институт не любит публичности, и если о твоём присутствии здесь узнают, боюсь, для тебя будут последствия. Они так или иначе заплатят за твоё продолжительное молчание. Ты понимаешь, что я тебе говорю?

Ее слова меня не пугают.

Выражение ее лица: да.

Я киваю, медленно отодвигая стул от нее. Мариам, кажется, приходит в себя, оглядывая комнату так, словно у стен есть глаза. Это место — воплощение зла, потому что оно заставляет сомневаться во всем. Даже терапевты не застрахованы.

— Илай… Мне нужно тебя кое о чем спросить. У тебя есть выбор, который нужно сделать прямо сейчас. Это определит, что произойдет с тобой дальше, поэтому мне нужно, чтобы ты тщательно обдумал свой ответ.

Схватив мои обычные карточки, она старается сделать так, чтобы это выглядело так, как будто мы занимаемся логопедией для мигающего красного света, записывающего нашу сессию. Документы разложены, и Мариам выдавливает из себя веселую улыбку, все еще сохраняя голос едва слышным шепотом.

— Я защитила тебя от этого места. Тебя и Хадсона. У меня забрали Бруклин и отдали другому психотерапевту, но я старалась изо всех сил. Мы не все плохие, я обещаю тебе. Но с грядущими изменениями я только что услышала это имя… Я не знаю, как долго продлится моя защита.

Ее пальцы дрожат, когда она предлагает мне обе карты.

— Я могу вернуть тебя в Клирвью до наступления темноты. Просто скажи слово. Там тебе будет безопаснее, подальше от этого места. У тебя сложный случай, Илай. Они любят сложные дела, в которые нужно вникать. Давай я тебе помогу.

Встретившись с ней взглядом, я поражен тем, что она смертельно серьезна. Мариам искренне предлагает вернуть меня в эту адскую дыру и описывает ее как лучшую.

На короткое позорное мгновение я обдумываю ее предложение. Страх заразителен, переполняет меня терпким, вызывающим бурление в желудке вкусом едкого пламени и аккумуляторной кислоты.

Я отталкиваю его. Ни за что, черт возьми, я не оставлю свою семью, девушку, которая поднимает меня с постели по утрам и дает мне повод продолжать делать это.

Протягивая руку, я переворачиваю карточку «нет». Ее улыбка исчезает, но она быстро восстанавливается. Это спектакль, поставленный до совершенства. В ее следующих словах чувствуется глубокая скрытая тревога.

— Ты пожалеешь об этом. Я даю тебе шанс выжить, жить в мире. Ты хочешь быть научным любопытством? Они не выпустят тебя отсюда, они будут разбирать твой разум по частям, документировать, играть с ним. Ты действительно этого хочешь?

У меня нет выбора.

Уехать не вариант.

— Нет, — шепчу я.

Слово выскальзывает, и Мариам вздрагивает, открыв рот от шока. Я этого не хочу, конечно, черт возьми, не хочу. Но если я погибну, это будет защита людей, которые мне дороги. Я не могу сделать это из Клирвью. Мы нужны друг другу, чтобы выжить, что бы ни случилось дальше.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Бруклин

Montreal by The White Noise

Пробираясь в столовую, пациенты молчат как могила. В последние несколько дней игра изменилась. Все правила были пересмотрены, и на доске появились новые игроки. Мы просто безмозглые пешки, невежественные и уязвимые.

Слухи о капитальном ремонте начались на прошлой неделе, пока меня не было. Начальник отменил занятия после случившегося, но никто не ожидал, что к этому вернутся — десятки новых охранников, столько дополнительной слежки, что невозможно дышать без ведома, и добавили дисциплины за нарушение правил.

Я видела, как вчера один из новых придурков-охранников нокаутировал пациента дубинкой за возражение; едва ли серьезное преступление. Мы для них ниже отбросов. Идеальные жертвы. Легкое развлечение для использования другими.

— Дрозд?

— Иду, — бормочу я.

Делая долгую затяжку от сигареты, которую Хадсон дал мне, чтобы успокоить мои нервы, я использую его как щит, чтобы никто не заметил. Мы близко к дверям, а бездна лежит за ними. Наспех созванный, обязательный митинг ни о чем хорошем говорить не может.

Остальные ребята следуют за нами. Феникс почти не сказал мне ни слова за всю неделю. Он даже не смотрит мне в глаза. Кейд ведет себя как обычно, изо всех сил стараясь удержать нас всех вместе. Хадсон и Илай оба получают награды за свое непроницаемое молчание, и ни один из них не может скрыть от меня свои страхи.

Проникая в столовую, высокие потолки и дорогие обои скрывают множество грехов. Нас всех обыскивают, когда мы входим, унижают даже не взглянув. Как только охранники объявляют нас чистыми, мы садимся за свой обычный столик.

Хадсон проскальзывает рядом со мной, а Кейд занимает другую сторону, оставляя Феникса и Илая искать свое собственное место. Я стараюсь не вздрагивать при виде их переплетенных рук. Я не ревную, даже если бы убила, чтобы оказаться зажатой между ними.

“Ладно, может быть, я немного завидую.”

Но только потому, что я думала, что я где-то в уравнении. Теперь я не уверена. Они кажутся счастливыми без меня, с их интимным молчанием и долгими взглядами.

— Веди себя хорошо, — инструктирует группу Кейд.

Рука Хадсона ложится мне на ногу, сильно сжимая.

— Их так много. Для чего всё это? — Я спрашиваю.

Кейд качает головой. — Я не знаю.

Каждая стена уставлена охранниками, новые и старые смешиваются вместе. Все обмундирование было модернизировано, к поясным ремням добавлены новые дубинки и сигнальные устройства. Я уверена, что есть еще спрятанное оружие, не регламентированные предметы, которые должны быть спрятаны, чтобы сохранить внешний вид. Они уж точно здесь не для того, чтобы присматривать за нами.

Я встречаю широко распахнутые глаза Тигана через всю комнату. Она входит с Тоддом, пара склеивается, как клей. Они протискиваются сквозь толпу, чтобы присоединиться к нам, садясь в конце стола. Хадсон сердито смотрит, но я толкаю его локтем.

— Прекрати это. Она моя подруга.

— Ты доверяешь ей? Потому что я этого не делаю, — Отрезает он.

— Ты никому не доверяешь. Вынь голову из задницы.

— Она права, Тиган безвредна, — вмешивается Кейд.

Хватка Хадсона на моей ноге сжимается еще сильнее, достаточно сильно, чтобы оставить синяк. Он собственнический ублюдок, и Тодд отводит глаза от очевидной угрозы, но Тиган отказывается отступать.

— Ты в порядке, Б?

— Превосходно.

— Хорошо. Не позволяй этим парням давить на тебя.

Я дарю ей слабую улыбку. — Никогда.

Кейд закатывает глаза, а Хадсон бросает на нее убийственный взгляд.

Мы впадаем в тишину, когда двери столовой закрываются, и все преподаватели присутствуют. Впереди терапевты и учителя сидят в своем собственном пузыре, ранжированном по старшинству. Мариам и Сэди сидят близко друг к другу и шепчутся. К моему облегчению, Лазло нигде не видно.

— Тишина! Давайте начнем.

Злая ведьма из психушки выходит вперед. Мисс Уайт одета в идеально выглаженный брючный костюм, волосы зачесаны назад, выражение лица строгое. Ни грамма милосердия или сочувствия в поле зрения. На самом деле она выглядит громоподобной. Шепот и болтовня стихают в одно мгновение.

— В свете последних событий мы внесли некоторые просроченные изменения, — объявляет она. — Безопасность была усилена для вашей же безопасности, и у нас есть несколько новых сотрудников. Безопасность и благополучие всех вас — наш приоритет номер один здесь, в Блэквуд.

Хадсон берет меня за руку, а Кейд придвигается ближе, так что наши руки соприкасаются. Как будто они чувствуют угрозу и смыкаются вокруг меня. Никто не верит ни одному ядовитому слову, сорвавшемуся с уст надзирателя.

— Я уверена, что вы все по понятным причинам потрясены тем, что произошло. Я буду говорить со всеми в ближайшие дни, чтобы предложить свою поддержку и личные соболезнования. А пока ваши постоянные терапевты и вспомогательные работники готовы дать дополнительные рекомендации, — добавляет мисс Уайт.

— Больше похоже на то, что они готовы обмануть нас, — бормочет Феникс.

Кейд пинает его под столом, выравнивая его взглядом, кричащим, “заткнись.” Мы все знаем, что это такое. Перекладывание вины на тех, кто не в состоянии защитить себя. Она ищет козла отпущения.

Я крепче сжимаю руку Хадсона, спускается красная дымка. Если она придет за ним, я выпотрошу ее ржавой гребаной ложкой, прежде чем позволить ей забрать его за то, что случилось той ночью. Только мне позволено наказать его тупую задницу.

— Вы все должны соблюдать предстоящие изменения и все, что может потребовать служба безопасности. Это все для вашего же блага и…

Хлопающие двери кафетерия прерывают ее бессвязное бормотание. Все головы поворачиваются, чтобы изучить опоздавших. Я мгновенно узнаю охранников с утра, включая Джефферсона, окруженного его людьми.

Он входит с видом удовлетворения, от которого у меня переворачивается живот, но настоящая забота — это человек, которого он защищает, защищенный со всех сторон. Все, кажется, переводят дыхание, когда сила в комнате меняется.

— Спасибо за приглашение, Элизабет. Как тактично с вашей стороны провести это небольшое собрание, пока я был на телефонной конференции. Позже мы обсудим ваше неуважение к моему авторитету.

Его голос срывается, как гром, и глаза надзирателя вылезают из орбит, пока мы все наблюдаем, как разворачивается шоу. Джефферсон и его люди отступают, открывая ходячего хищника, одетого в его наряд; высокий, гладкий и грозный.

— Доктор Огастус. Прошу прощения, мы не могли дождаться.

— Естественно.

Голосом, капающим от яда, доктор Огастус марширует в переднюю часть комнаты. Его блестящие черные волосы зачесаны назад, чтобы подчеркнуть его угловатое лицо в сочетании с безошибочно умными глазами.

Несмотря на то, что у него нет лишнего веса, его тело состоит из толстых мышц, которые выпирают на фоне его дизайнерского темно-серого костюма. Мисс Уайт отшатывается, позволяя ему занять свое место.

— Тогда я представлюсь, — рявкает он.

Она не отрывает взгляда от пола, полностью подчиняясь ему. Я не буду лгать; видеть ее лишенной всякой власти и контроля чертовски красиво. Злая сука заслуживает того, чтобы ее трон свергли.

— Меня зовут доктор Уоррен Огастус, — торжественно заявляет он. — Я глава совета директоров Блэквуд. Я здесь, чтобы заменить профессора Лазло в составе клинической команды и наблюдать за грядущими улучшениями Блэквуда.

Его жемчужно-белые лица сияют угрожающей уверенностью, улыбка широкая и дикая. Мои легкие немедленно сжимаются при упоминании имени Лазло. Я хватаюсь за грудь, пытаясь скрыть свою реакцию, но это бесполезно. Глаза Сэди встречаются с моими через всю комнату.

— Я могу заверить вас всех, как пациентов, так и сотрудников, что честность и успех этого института являются моим наивысшим приоритетом, — продолжает Огастус. — Как сказал надзиратель, для предстоящих корректировок требуется ваше сотрудничество. Каждый из вас имеет привилегию этой уникальной возможности. Вы находитесь в центре всемирно известной лечебной программы.

Делая паузу для эффекта, его холодные глаза обшаривают комнату.

— Не упустите этот шанс с непослушанием.

Когда он заканчивает, свернувшееся напряжение в комнате лопается. Из-за соседнего столика, где обитают друзья Рио, раздаются крики. Леон, кажется, встал, намереваясь прервать короткую речь Огастуса. Один из новых охранников бросился на него, швырнув на стол, чтобы удержать его руки.

— Отпусти меня! Я просто хочу задать вопрос.

— Без вопросов, — рычит охранник.

— Это ерунда! Отстань от меня, ублюдок.

Другие друзья Рио, включая Джека, хранят молчание, со страхом в глазах наблюдая за разгромом.

— Халберт, позволь ему говорить. — Огастус вздыхает.

Охранник толкает Леона и отпускает его. Все в этом так неправильно. У них не должно быть полномочий причинять нам боль по своему желанию, как будто мы животные, ожидающие бойни.

— Мой друг умер на прошлой неделе. Что вы собираетесь с этим делать? — кричит Леон.

— Насколько мне известно, он покончил с собой. Трагедия, без сомнения.

Может, я и схожу с ума, но, клянусь, во взгляде Огастуса мелькнуло веселье. Все остальные друзья Рио, потерявшие близких, отказываются поддержать Леона, признавая неоспоримый авторитет и контроль, которые должны заткнуть ему рот прямо сейчас.

— Он не покончил жизнь самоубийством, он был убит, — настаивает Леон. — Я требую ответов. Этот институт — гребаная шутка, мир должен знать, что происходит за этими стенами. Вы все больны.

“Плохой ход.”

Правило первое, никогда не тыкайте зверя.

По молчаливому приказу своего начальника Халберт одним плавным движением хлещет Леона дубинкой по лицу. Кровь падает на стол, когда Леон падает, схватившись за разбитый нос. Его колени касаются пола, и Халберт снова бьет его для дополнительной меры.

— У нас политика нулевой терпимости к насилию, заключенный.

Я вздрагиваю при слове “заключенный.”

Халберт поднимает Леона на ноги и выводит из комнаты, его крики эхом отдаются в ошеломленной тишине. Двери за ними закрываются, как захлопываются врата ада.

— У кого-нибудь еще есть вопросы ко мне? — Огастус кричит.

Тишина.

Ни единого слова.

— Хорошо. Всем вернуться в класс.

Пациенты бегут из палаты с новыми силами, отчаянно пытаясь уйти от насилия. Я смотрю на терапевтов, записывая их реакции в последствии.

Некоторые, такие как Мариам и Сэди, кажутся совершенно потрясенными и подавленными тем, что они только что увидели. Другие кажутся вполне довольными наказанием. Понятно, чьи союзы лежат где. Мы не можем доверять никому из них.

— Что, черт возьми, это было? — шепчет Тиган.

— Не здесь, — отвечает Кейд.

Мы уходим вместе, держась близко друг к другу для защиты. Я не скучаю по тому, как надзиратель изучает нашу группу, и держу Хадсона за руку, пока мы не соберемся во дворе, где мы в безопасности и вне пределов слышимости.

— Неужели они могут этого сделать? — Феникс начинает.

Тиган качает головой. — Это не было оправдано или необходимо. Это злоупотребление.

Илай падает на скамью, снимая вес с ноги. Я присоединяюсь к нему, не заботясь о том, предпочел ли он меня Фениксу. Мне нужно чувствовать его, знать, что он все еще со мной.

Наши руки переплетаются, и я прижимаюсь к нему, ища тепла. Прикосновение его губ к моему виску — маленькая победа. Ясно, что Феникс не единственный, кого он хочет. “Аллилуйя.”

— Они могут делать все, что им заблагорассудится, — торжественно говорит Кейд. — То, что их пока нет, не означает, что они не будут. Кто бы нам поверил? Мы ничто в глазах общества.

— Этот придурок Огастус — плохие новости, — рычит Хадсон.

Раздается хор соглашений, и я поднимаю глаза и вижу, что Феникс смотрит на меня. Как взрослый человек, я прячу лицо в шее Илая и крепче сжимаю его, мои губы касаются его кожи.

“Двое могут играть в эту чертову игру.”

— Послушайте, нам всем нужно попасть в класс и вести себя как обычно, — инструктирует Кейд. — Не давайте ему повода вас арестовать. Делайте все, что они просят, и все это пройдет.

Тиган и Тодд бормочут свое согласие перед тем, как уйти в класс. Хадсон проводит сеанс с Мариам и целует меня в щеку, прежде чем я успеваю среагировать и оттолкнуть его. Кто, черт возьми, этот обидчивый человек, которым он стал?

Кейд многозначительно смотрит на меня, прежде чем пойти за своим братом, оставив меня со счастливой гребаной парой.

— У нас тоже есть класс, — заявляет Феникс.

“Нет времени лучше этого.”

— В чем твоя проблема? Ты не разговаривал со мной несколько дней.

— У меня нет на это времени.

— Ты больше не хочешь меня? Это то, что это? — требую я, мой гнев быстро растет. — Тебе лучше сбежать на закат с Илаем, теперь, когда ты использовал меня и понял, что на самом деле ты хочешь его. Я должна был знать, что ты слишком эгоистичен, чтобы делиться.

Мои слова - последняя капля. Оглядевшись вокруг, чтобы убедиться, что никто не смотрит, Феникс стаскивает меня со скамейки и швыряет о ближайшую стену с такой силой, что горячая вспышка боли проходит прямо по моему позвоночнику.

— Ты действительно хочешь сделать это здесь?

— Будь моим гребаным гостем, — рычу я.

— Отлично. Ты та, кто вышла из той комнаты и попыталась прыгнуть. Ты бросила меня, вся в своей гребаной крови, не заботясь о последствиях. Я спас твою никчемную, жалкую жизнь… и тебе было все равно.

Его ногти вонзаются в мои руки достаточно глубоко, чтобы оставить бороздки, когда он проводит носом по моему горлу, как будто отмечая свой запах. Готовлюсь к убийству до того, как он сломает мне шею.

Я не двигаюсь. Не моргаю. Не дышу. Каждое слово обжигает меня, и я упиваюсь пыткой. Я заслуживаю этого и того хуже за все, через что я заставила его пройти.

— Я никогда не хотела сделать тебе больно.

Феникс усмехается, его губы в нескольких дюймах от моих.

— Ты предала наше доверие, доверилась этому подонка Рио, когда преследоваал его до самой крыши. Я думал, что мы семья.

— Пожалуйста, Никс. Я хочу это исправить.

— Ты, блядь, не можешь это исправить.

Схватив его за руку, я тащу его за угол, так что мы спрятались за высоким дубом и спрятались от глаз. Илай следует за мной, нервно глядя, как Феникс запирает меня. Прижавшись спиной к дереву, он вторгается в мое личное пространство без извинений.

Наполненная ненавистью тишина между нами потрескивает от напряжения, его колено раздвигает мои ноги, а бедра прижимают меня к месту. Я не могу двигаться или бежать, подчиняясь воле Феникса.

Он может делать со мной все, что хочет; мне уже все равно. Задуши меня. Ударь меня. Сожги мою кожу. Расстегни мои швы и позволь мне истечь кровью. Все, что нужно, чтобы облегчить подавляющий стыд, который калечит меня.

— Ты думаешь, что можешь просто раздвинуть ноги, и все будет в порядке? — Он усмехается, твердо прижимая свою эрекцию к моей промежности.

— Конечно нет.

— Так почему твоя киска мокрая и просит, чтобы к ней прикоснулись?

Не прикасаясь ко мне, он уже точно знает, какой эффект он оказывает. Я едва могу стоять, мои ноги превратились в желе, когда Феникс сосет мне шею. Я практически чувствую агрессивный синяк, оставшийся после него там, где все его увидят.

Не обращая внимания на Илая позади нас, Феникс прижимается своими губами к моим, и я позволяю ему исследовать мой рот языком, ища ответы, которые я не могу дать. Его член раскачивает меня с каждым толчком его бедер, усиливая мое желание еще сильнее.

— Пожалуйста, — хнычу я.

— Прости, что?

Засунув руку в его рваные черные джинсы, я скорее поглаживаю его тело, чем отвечаю, надеясь успокоить его. Похоже, эффект противоположный: Феникс хватает меня за волосы, заставляя опуститься на колени.

— Ты хочешь загладить свою вину передо мной? Позволь мне трахнуть твой хорошенький ротик, как шлюха, и, может быть, мы с тобой поквитаемся.

Облизывая губы, я стягиваю его джинсы и жадно беру его член в рот, его длина касается задней части моего горла. Феникс рычит, снова дергая меня за волосы так сильно, что причиняет боль. Я качаюсь на его члене, пока слезы не текут по моему лицу, разрываясь между ненавистью и желанием.

Илай молча наблюдает, принимая разумное решение не вмешиваться. Этот ядовитый обмен гневом и отчаянием необходим для нашего выживания. Это то, как мы общаемся, помимо глупых слов и оправданий.

По мере того как толчки Феникса убыстряются, трахая меня в рот своими безумными движениями, жар между моими ногами нарастает. Я хочу их обоих. Неважно, что я была тем, кто ушла от них.

Феникс замечает, как я тру бедра друг о друга, и ухмыляется, используя пригоршню волос, чтобы оторвать мой рот от его члена. Я вытираю губы, осмеливаясь посмотреть на него затуманенными глазами.

— Ты мокрая, фейерверк?

Я послушно киваю, молчу.

— Спорим, ты хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо здесь и сейчас, где любой может пройти мимо и увидеть. Не так ли?

Закусив губу, я снова киваю.

— И ты думаешь, что если ты позволишь мне, тебя простят?

Он не ждет моего ответа, поднимая меня на ноги и проверяя, надежно ли мы спрятаны от остальной части квадроцикла. Но если кто-нибудь нырнет за дерево, нас поймают в одно мгновение.

— Ты собираешься держать рот на замке?

Чтобы ответить на его вопрос, я поворачиваюсь и кладу руки на ствол дерева, ободряюще выпячивая задницу. Я слышу резкий вздох Феникса, и это чертовски волнует меня, власть, которой я обладаю над ним, даже когда я отказываюсь от своей собственной.

Он хватает меня за пояс, дразня, но не стягивает. Я дрожу от нужды, готова умолять его, как отчаянная дура. Но облегчение никогда не приходит.

— Тебе не повезло, Брук.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Феникс застегивает молнию на джинсах и смотрит на меня с необузданной похотью, медленно удаляясь в нескольких дюймах. Как будто расстояние между нами как-то защитит его.

— Что за черт?

— Позаботься о себе хотя бы раз. Я закончил.

И с последним выкрикивающим оскорблением Феникс разворачивается на каблуках и уходит. Жар обжигает мои щеки, и я смотрю себе под ноги, чувствуя себя полным мусором. Что еще хуже, Илай кажется разрывающимся, когда он смотрит между нами обоими, его верность разделилась.

— Просто иди. Он нуждается в тебе больше.

С последним печальным взглядом Илай кивает и следует за Фениксом. К тому времени, когда они оба исчезают из виду, я уже опустилась на колени на мокрую траву, пустая и разбитая.

Я ожидала такого бреда от Хадсона, но не от Феникса. Не мой синеволосый шутник. Я наивная идиотка, потому что верю, что после того, что случилось, все будет хорошо. Эти раны нельзя так просто вылечить.

Я разрушила единственное хорошее, что когда-либо случалось со мной. Мы слишком сломлены, чтобы функционировать как личности, не говоря уже о сложных полигамных отношениях. Эта вещь между нами обречена, но это также единственная причина, по которой я сейчас жива.

Без этого жизнь не кажется стоящей.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Бруклин

No Answers by Amber Run

Ожидая у кабинета Сэди, я наблюдаю за потоками пациентов, занимающихся своими делами. Просто еще один день в раю, даже если каждый день кажется шагом в неправильном направлении.

Я так долго цеплялась за одну дату, планируя все свое существование вокруг непоколебимой потребности умереть задолго до того, как это произойдет. Застряв между желанием жить и потребностью умереть, я слишком напугана, чтобы согласиться ни на то, ни на другое. Дни и недели проходят как в тумане, пока я остаюсь застрявшой в этой живой смерти.

Кейд и Хадсон составили мне компанию, а Илай изо всех сил старается держаться, как бы Феникс ни отталкивал нас всех. Мы трещим по швам, и я ничего не могу с этим поделать.

Дверь в кабинет Сэди открывается, когда она выпускает своего утреннего пациента и замечает меня, прислоненную к стене. Она жестом приглашает меня войти, окидывая взглядом коридор.

— Ожидаешь кого-то еще? — спрашиваю я, помогая себе сесть.

— Добрый день и тебе. Чем я обязана этому удовольствию?

— Хватит баловаться. Нам нужно поговорить.

Сэди кивает, просматривая документы, и подходит к большому эркеру, из которого открывается вид на территорию института. Дождь льет густо и быстро, скрывая большую часть пейзажа. Я смотрю на камеру видеонаблюдения, не в первый раз задаваясь вопросом, кто именно за нами наблюдает.

— Как дела? — она спрашивает.

— Потрясающе, — отвечаю я. — Нет ничего лучше предсмертного опыта, чтобы обострить вашу перспективу. Может быть, нам всем следует время от времени пытаться покончить с собой, дать всем нам новую жизнь.

— Кто сейчас играет?

Тяжело вздохнув, я упираюсь локтями в колени и использую момент, чтобы обуздать себя. Кажется, она единственная, у кого здесь есть ответы, я ничего не добьюсь, разозлив ее.

— Слушай, мне нужно знать то, что знаешь ты. Прошло несколько недель, и никто мне ни хрена не говорит. Парни обращаются со мной, как с разбитым стеклом, и я так устала от этого. Скажи мне правду.

Она садится за свой стол. — О чем?

Подойдя, я выхватываю документы прямо у нее из рук и бросаю в переполненную корзину на полу. Сэди пристально смотрит на меня, многозначительно глядя в камеру над нами.

— Ты пытаешься навлечь на себя еще больше неприятностей?

— Я пытаюсь во всем разобраться.

Сэди хмурится. — И с чего ты взяла, что я могу помочь тебе с этим?

— Ты чертов психотерапевт, да?

Вздохнув, она жестом приглашает меня сесть. — Я не могу заставить твоих друзей простить тебя, Бруклин. Это то, что тебе придется делать самостоятельно. Все, что я могу сделать, это помочь тебе пройти через это любым доступным мне способом. Так что поговори со мной.

Неохотно приняв ее предложение, я рухнула на стул.

— Я не хочу говорить.

— Конечно, не хочешь. Зачем бы тебе еще быть здесь?

— Не знаю, зачем я здесь, — признаюсь я. — Вот… живая. Любое из этого. Ничто больше не имеет смысла. Я разрушила единственную хорошую вещь в своей жизни, и вдобавок ко всему, нас мучают, как гребаных животных, ожидающих убоя.

Мне не нужно уточнять, она точно знает, о чем я говорю. Каждый день в течение последних нескольких недель приносил новый ужас. Охранники играют с пациентами в садистские игры и наказывают их за малейшие провинности, с каждым разом все жестче. Весь институт живет в страхе перед Халбертом и его веселой бандой ублюдков.

— Осторожно, — говорит Сейди, понизив голос.

— Мне плевать, если они слушают.

— Тебе следует не говорить такое.

Бросив быстрый взгляд на камеру видеонаблюдения, она, кажется, пришла к решению. Роясь в ящике стола, Сэди достает небольшой пульт, и одним нажатием кнопки мигает красная лампочка записи.

— У нас есть пять минут без присмотра. Сделай так, чтобы это считалось.

— Что за черт? — восклицаю я.

Она пожимает плечами. — У всех нас есть секреты, Брук.

Я пододвигаю свой стул ближе, в панике теперь, когда гонка началась. — Послушай, я не настолько глупа, чтобы думать, что ты помогла нам по доброте душевной. Ты сказала мне, что здесь случаются плохие вещи. Ну и новости. Плохие вещи, черт возьми, происходят. Мне нужны ответы.

Сэди закусывает губу. — Есть вещи, которых ты не понимаешь, и я не могу тебе сказать. Я пыталась предупредить тебя о Блэквуде, и это остается в силе. Ты здесь не в безопасности, никто из вас не в безопасности.

— Ты должна дать мне что-нибудь, — умоляю я.

— Как насчет того факта, что все записи Лазло, планы лечения и данные за многие годы были стерты, как будто его никогда не существовало. Черт, я даже не могу доказать, что он вообще тебя лечил.

Откатываясь назад, я ничего не отвечаю. Она выглядит торжествующей, как будто я что-то доказала своим молчанием. От одной мысли о Лазло мне становится физически плохо.

— Расскажи мне, что там произошло, — командует она.

— Ничего такого. Мы только разговаривали.

— О чем?

Я смотрю на нее. — Это была терапия, Сэди. Мы говорили о всякой ерунде. Чего ты хочешь от меня? Лазло был жутким старым ублюдком, вот и все. Больше нечего сказать.

Надеюсь, она купится. Все мое тело плотно сковано, практически дрожа от напряжения, когда я сдерживаю все это.

Бесконечные сеансы ковыряются в моем мозгу.

Иглы и неизвестные наркотики.

Галлюцинации и перемотка часов.

Что еще я могу ей сказать? Что я понятия не имею, что случилось там внизу, в темноте? Она сама запрёт меня и выбросит ключ.

— Ты что-то скрываешь, — невозмутимо говорит Сэди.

— Ты хорошая собеседница. Почему ты помогли нам? Почему ты никому не рассказала, что на самом деле случилось с Рио?

— У меня есть свои причины, и мне не нужно объясняться перед тобой.

Сжав руки в кулаки, я борюсь с желанием закричать и неистовствовать. Двойные стандарты меня бесят. Она доказала, что здесь никому нельзя доверять. Включая ее.

— Насколько я знаю, ты всего лишь один из маленьких садистских миньонов Огастуса. Ты собираешься бросить нас всех на растерзание волкам и получить похвалу за поимку убийц Рио, — набрасываюсь я.

— Ты серьезно в это веришь?

— Я не знаю, чему еще верить, черт возьми!

Сэди какое-то время размышляет. Я вижу, что разбиваю ее на кусочки. Честно говоря, я не думаю, что это поступок. Она была единственным сияющим светом в адской дыре, которой был Клирвью. Вы не можете подделать это. Редко можно найти терапевта, который заботится о чем-то большем, чем зарплата в конце месяца.

— Послушай, я согласна с тобой, — уступает она. — Здесь есть люди, которые не заботятся об интересах пациентов. Это место не то, что ты думаешь.

— Тогда почему ты здесь?

Грозовые тучи накатывают на ее обычно солнечное лицо, стирая все следы моего беспечного друга.

— Ты можешь доверять мне.

Она качает головой. — Дело не в доверии.

— Тогда что это?

— Самосохранение. Ты не единственная, кто находится в опасности здесь.

С поражением она нажимает на свой ноутбук и поворачивает экран, чтобы я могла видеть полноразмерную фотографию, которую она открыла. Я смотрю на молодого человека, наверное, лет двадцати с небольшим. Яркая, энергичная улыбка и мальчишеские каштановые волосы обрамляют добрые золотистые глаза. Та же привлекательная энергия, которую я вижу в Сэди.

— Это Джуд, — шепчет она.

Судя по чистой агонии на ее лице, я знаю, что это не будет счастливой историей. Я не уверена, что они существуют в этих священных залах.

— Что с ним случилось?

Отказываясь снова смотреть на ноутбук, она захлопывает его. — Он устроился на работу шесть лет назад, после того как получил высшее образование и стал врачом. Джуд хотел посвятить свою жизнь помощи другим, и что может быть лучше для этого, чем престижный Институт Блэквуда?

В животе оседает свинцовая тяжесть. — Он работал… здесь?

Сэди кивает. — Переехал в Уэльс и преследовал свои жизненные амбиции. Это была любовь с первого взгляда, он был так взволнован тем, что наконец-то сделал то, что планировал годами. Это место было для него воплощением мечты.

— Что случилось?

Глядя на ее сложенные руки, я потрясена, увидев слезы, стекающие по ее розовым щекам. Все, что я хочу, это обнять ее, но я чувствую, что это будет нежелательно.

— Через полгода его не стало. Исчез без следа.

Я смотрю на нее. — Как это возможно?

— Институт утверждал, что ему предложили захватывающую должность в Европе, обучение у какого-то модного психиатра, надеющегося открыть там больницу. Даже предъявили письмо от него вместе с билетами на самолет и другими уликами. Полицию это не интересовало.

— Это бессмысленно.

Ее безнадежное пожимание плечами разбивает мне сердце.

— У Блэквуда есть связи во всех нужных местах, Брук. Если они хотят, чтобы кто-то исчез, то именно это они и сделают. Вполне вероятно, что Джуд где-то там, живет на широкую ногу в новой стране, но я в это не верю. Он умер.

Обсуждая, стоит ли высказывать свое мнение, я отбрасываю осторожность на ветер. — Также возможно, что он просто уехал, и у него не было семьи, чтобы сообщить об этом, или причины оставаться здесь.

Выражение лица Сэди стало неестественно разъяренным на мое предложение. Я отклоняюсь еще дальше, все еще не зная, в чем заключается ее преданность.

— Фигня. Он не уйдет, не попрощавшись.

— Почему бы и нет? — Я нажимаю.

— Потому что Джуд — мой брат, ясно? — кричит она, заливаясь слезами. — Я была подростком, когда он исчез. Наши родители умерли, когда мы были маленькими, и никто не стал слушать горюющего ребенка. Расследование было прекращено, даже не начавшись. Теперь его никто не помнит; только я.

Давая ей немного уединения, чтобы собраться, я обдумываю эту новую информацию. Я знала, что в этом должно быть что-то еще — этот неуловимый вид внутреннего знания, с которым она расхаживала несколько месяцев.

— Вот почему ты здесь, — думаю, кусочки головоломки встали на свои места. — Ты пытаешься выяснить, что с ним случилось, не так ли?

Сглотнув, Сэди снова кивает. — Я потратила годы на планирование, отслеживание его шагов и поиски бесконечного количества вакансий. Клирвью, Манчестер. Теперь здесь. Это конец пути. Что бы ни случилось с моим братом… это случилось с ним в Институте Блэквуда.

Звук голосов и болтовня снаружи во дворе напоминают нам, что мы все еще здесь, подчиняясь правилам и ожиданиям. Мы не можем притворяться, что все это не имеет значения, докопаться до истины не так просто, как задать правильные вопросы. Не здесь.

— Что случилось той ночью? — настаивает Сэди.

— Я тебе все сказала.

— Нет. Пожалуйста, будь честна со мной. Я просто хочу найти правду и разоблачить виновных во всем, что здесь происходит. Ты можешь помочь мне сделать это.

Быстро встав, я начинаю отступать.

— Нет, я не могу.

— Почему ты защищаешь его? Рио?

— Я никого не защищаю.

Сэди невозмутимо следует за ним. — Тогда скажи мне правду!

Не в силах удержаться, я сжимаю в кулаке волосы и сильно кусаю щеки, чтобы не выйти из-под контроля. Чувство взрыва настолько острое, вызванное простым упоминанием крыши, что я физически не могу понять, что там произошло.

— Я не могу тебе сказать, потому что не помню, — наконец признаюсь я.

— Тебе просто нужно больше стараться, вернуться в тот момент…

— Нет! Это не то. Я не… как будто не хочу вспоминать. Я пробовала все.

— Тогда старайся сильнее! У нас нет времени, извини. — Сэди хватает меня железной хваткой. — Ты можешь быть недостающим кусочком головоломки. Живое свидетельство того, что происходит в этом месте. Мне нужно, чтобы ты поступил лучше, чем это.

— Отпусти меня…

— Ты только подумай, черт возьми. Что случилось? Мне нужно знать! Люди рассчитывают на меня.

Ее голос повышается, усиливая давление, угрожающее взорвать меня. Я убираю ее пальцы со своих рук и бегу к двери, мне нужен путь к отступлению, прежде чем я сделаю что-то, о чем потом пожалею. Ее резкий, со слезами на глазах голос заставил меня замереть.

— Бруклин! Я здесь, потому что Блэквуд болен, это извращенный режим, выдаваемый за медицинское чудо. Никто не выживет, это все ложь. Ты никогда не покинешь это место.

Оглянувшись через плечо, я встречаю ее усталый взгляд. — В ту минуту, когда я вошла в эту дверь, я никогда не покидала это место. Некоторые из нас не заслуживают второго шанса. Извини, я не могу тебе помочь.

Убегая, как трусиха, я оставляю ее наедине с ее заговорами и призраками. Звук ее плача следует за мной, чувство вины угрожает еще больше сорвать меня с пути. У меня нет другого выбора, кроме как бежать, ныряя в толпу и игнорируя звук того, как кто-то зовет меня по имени.

Незадолго до того, как вырваться наружу, я замечаю, как Огастус разговаривает с Джефферсоном в углу стойки регистрации, оба смотрят на меня сквозь толпу пациентов.

Клянусь, я вижу, как он чертовски улыбается.

Как будто, это все часть плана.

Вернувшись в свою комнату, я прячусь от парней до конца дня. Заполнение бесконечных страниц моего припрятанного журнала, потрепанного моими безумными каракулями.

Как бы яростно я ни писалв и ни копалась в своем туманном мозгу, пытаясь высвободить воспоминания, которые дадут хоть немного надежды, правда все равно ускользает от меня.

Я понятия не имею, что произошло в тот шторм и почему я не могу этого вспомнить. Причастность Рио и правда, стоящая за подоплекой преступности и контрабанды, — наименьшая из неразгаданных тайн, таящихся на территории Блэквуда.

Найти правду невозможно.

Последняя подсказка исчезла вместе с профессором Лазло.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Феникс

Animal In Me by Solence

Повернувшись лицом к зеркалу в ванной, я добавляю еще несколько глазных капель на сухие веки. В последние несколько недель это стало моей обычной рутиной — прикрывать действия прошлой ночи обманом и ложью.

Я уверен, что никто не верит в этот жалкий поступок, который я разыгрываю, но невежество — это блаженство, верно?

После того, как прошлой ночью я накачал себя до смерти Джейсоном, одним из наркоманов, с которыми я подружился, я не был готов иметь дело со всемогущим Кейдом и его лекционной чушью. К счастью, Илай разрешил мне переночевать, как я уже делал много раз в последнее время. Я отмахивался от его немых вопросов, хотя было очевидно, что я их использовал.

Сбрызгивая лицо и проводя рукой по растрепанным синим волосам, я выхожу из ванной Илая, чтобы повернуться лицом к музыке. Он отдыхает на кровати, подперев ногу, и хмуро смотрит на свой телефон. Я точно знаю, что Кейд и Хадсон пытались надавить на него, чтобы он разговаривал со мной — “без каламбура.”

— Готов?

Он резко поднимает голову, на его лице появляется виноватое выражение.

— Ты тот, кто хотел пойти посмотреть фильм.

Надежно спрятав телефон, он хватает костыли и жестом указывает на дверь. Я намеренно избегаю зрительного контакта, надеясь скрыть свою нервозность. У меня достаточно, чтобы пережить следующие несколько дней; вырубка - лучший вариант на данный момент.

Спускаясь вниз, мы встаем в обычную очередь, чтобы попасть в пятничный вечерний фильм, остро осознавая, что множество охранников наблюдают за нами, как слюнявые собаки.

Этот мудак Огастус не балуется, расправляясь жестко и быстро. Я так занят каталогизацией их очевидного оружия и нового снаряжения, что даже не подозреваю, что к нашей группе присоединился третий участник.

Бруклин.

“Черт побери.”

Мой фейерверк выглядит… черт, она выглядит чертовски идеально. Вся убитая горем и лишенная сна, едва стоящая на трясущихся ногах. Наши взгляды встречаются, и я нахожу в них столько печали, что у меня слюнки текут от нужды.

Я до сих пор чувствую ее губы вокруг моего члена, и мне снится тот день поздно ночью, когда наркотики снова начинают действовать. Я хочу украсть часть ее печали для себя, запереть ее на хранение и насладиться властью, которой я обладаю над ее гнилым сердцем.

Я рад, что ей больно. Черт, я хочу быть тем, кто причинит ей боль. Сломать ее и заставить почувствовать ту боль, которую чувствую я.

— Не помню, чтобы я тебя приглашал.

— Свободная страна. — Она пожимает лечами.

— Ну, я уверен, что у Тиган найдется для тебя свободное место.

Вздохнув, она шаркает ногами. — Оставь это, Никс. Я здесь не для того, чтобы снова ссориться с тобой. Я просто хочу посмотреть фильм и немного поспать без Кейда или Хадсона.

Илай хромает к ней, обнимая ее за плечи, и его губы прижимаются к ее губам. Я вижу красный, мои руки сжимаются в кулаки. Это не идет не так, и он стреляет в меня умиротворяющим взглядом.

У меня в голове ебаный беспорядок. Я хочу быть тем, кто поцелует ее, но в то же время я хочу покончить с ее несчастной жизнью навсегда. Чего бы я только не отдал, чтобы перемотать несколько недель назад, пока дерьмо не стало сложным, и я слишком заботился о том, чтобы позволить этой суке умереть в луже собственной крови.

Выбрав самый простой вариант, я убегаю и нахожу наше обычное место в глубине кинозала. Илай пытается усадить Бруклин между нами, но вместо этого она занимает его место, заставляя его втиснуться в середину. Миротворец посреди нашего изнурительного поля битвы.

Я бросил на него взгляд. — Ты мудак.

Если бы мы были одни, его кривая улыбка заслужила бы основательную порку, будь проклята эта платоническая чушь. Сделав очистительный вдох, я сосредотачиваюсь на фильме и стараюсь не обращать внимания на патруль охранников, убеждаясь, что на этот раз в тени нет ничего смешного.

Спустя час после начала фильма я смотрю на двух других и вижу, что Бруклин крепко спит, положив голову на колени Илая. Она выглядит невероятно молодой, ее руки скрещены на груди и, кажется, умиротворены.

Независимо от того, сколько раз я моргаю, чтобы изображение исчезло, все, что я могу видеть, это ее длинные пепельно-белые локоны, запачканные кровью, каждый дюйм видимой кожи, изрезанный ее собственной рукой.

Он преследует меня по ночам, этот проклятый образ. Черт, меня преследует, когда я смотрю на нашу дурацкую ванну. Я бегу от воспоминаний, но они все же ухитряются следовать за мной на каждом шагу, навсегда оставив шрамы в моей душе.

Громкий звон будильника резко обрывает фильм, и все огни внезапно включаются. Я инстинктивно тянусь к Илаю и Бруклин, готовясь к какой-то неизвестной угрозе.

Входит один из новых охранников, обладающий пугающей силой, судя по тому, как его сверстники сжимаются в его присутствии.

— Обязательный подсчёт! Всем на выход, — бубнит он.

— Под дождем? — кто-то жалуется.

Он тянется за своей дубинкой и вертит ею, как проклятый циркач, с безжалостной улыбкой на месте. — Есть проблемы с этим? Не стесняйтесь подавать официальную жалобу, мне нужно чем-нибудь потом подтереться.

Другие охранники хором смеются, как будто это какая-то смешная шутка. Одного за другим нас выгоняют из теплого кинозала и бросают в темную ночь.

Я не дерусь с Бруклин, поскольку она зажала Илая между нами, гарантируя, что охранники не смогут нацелить его на то, что он идет медленнее. У меня такое чувство, что мы оба пролили бы кровь, чтобы обезопасить нашего маленького Илая.

Сильный дождь хлещет по земле, как пулеметный огонь, промокая нас всех до костей. Вынужденные стоять в унизительных очередях, охранники с кислыми лицами пересчитывают всех и каждого по три раза.

Еще больше течет от входа, так как каждый этаж Окриджа выгнан дерном, некоторые даже в пижамах. Им плевать, что нас всех долбит проливной ливень.

Злой шепот привлекает мое внимание, и я перехожу к другой линии, обнаружив пару оставшихся друзей Рио, которых не заставили замолчать. Они держались на расстоянии после того, как Леона бросили в одиночную камеру, и теперь Джек стоит в стороне от них. Мы не признаем друг друга, несмотря на то, что всего несколько часов назад я покупал у него кокаин.

— Маленький психопат даже не мог правильно умереть. — Тейлор смеется.

Его приятель соглашается, выходя из строя, чтобы поближе взглянуть на Илая. — Эй, чертов урод. Что ты сделал с нашим чертовым другом, а? Порезал его, как себя? Ты больной ублюдок.

Илай хватает меня за рукав, словно хочет удержать.

— Дай мне их. — шиплю я.

— Ты окажешься в общей камере с Леоном, — предупреждает Бруклин.

— Да пошла ты, фейерверк. Никто не спрашивал твоего мнения.

Она прищурилась, глядя на меня, прежде чем снова повернуться к Тейлору, выпрямляясь с такой смертельной уверенностью, что мне трудно просто смотреть на нее. “Черт возьми”, эта девушка.

— Кого ты назвал уродом, придурок? В прошлый раз, когда я проверял, твой друг был мертв. Очевидно, ты дерьмовый друг, потому что он покончил с собой. Дело закрыто.

Это чертовски горячо, какая она садистка, втирающая им в лицо смерть Рио, когда мы все знаем, почему садовнику пришлось соскребать свои мозги с бетона.

— Рио не убивал себя, — защищается Тейлор.

— Ты глухой?

— Нет, просто невосприимчив к твоей чуши, Уэст. Перестань защищать своего больного парня. Он должен встретиться со мной сам, как настоящий мужчина.

Бруклин расправляет плечи, убеждаясь, что Илай находится позади нее. — Ты действительно хочешь начать что-то здесь перед этими новыми придурками? Я вытру пол тобой, удачи тебе после этого.

Пока охранники отвлекаются на опустошение общежитий и подсчет пациентов, Тейлор делает замах на Бруклин, но слишком медленно. Она витает в воздухе, как чертова богиня, и бьет его кулаком в живот. Ее внимание переключается на Дина, который не может до конца поверить, что девушка убила его друга.

— Хочешь попробовать, ублюдок?

Он поднимает руки, сдаваясь.

— Я просто занимаюсь своими делами.

— Это то, о чем я думала. — Бруклин усмехается.

Она поворачивается к нам лицом, и это ошибка. Я вижу удар задолго до того, как это сделает она. Лицо Тейлора покраснело от ярости, и он бросается к ней, легко способный сломать ей череп своим огромным размером и весом.

Я отталкиваю Илая назад и перехватываю Тейлора, используя инерцию, чтобы унести нас от линии в темноту. Мы кувыркаемся через мокрые сады, пока не оказываемся достаточно далеко, чтобы охранники больше не могли видеть нас, скрытых высокими деревьями.

Время движется, как молния, когда мой кулак снова и снова врезается в лицо Тейлора, не останавливаясь, даже когда его горячая кровь покрывает мои костяшки пальцев. Я не очень боец, никогда им не был. Но, черт возьми, есть что-то хорошее в том, чтобы сломать нос засранцу.

— Господи… Феникс, остановись!

Я игнорирую девушку, которая разбила мне сердце. Крики мудака подо мной и боль в разбитых костяшках пальцев. Вот на что это похоже — выбивать дерьмо из других, а не причинять им боль одними словами.

Я вижу призыв; Хадсон прав. Как только Тейлор начинает кашлять кровью, кто-то еще набрасывается на меня сзади, и мы снова катаемся по густой грязи. Когда мы останавливаемся после того, как врезались в дерево, я обнаруживаю, что Бруклин дрожит подо мной.

— Какого хрена ты это сделала? — Я кричу.

— Ты убивал его. Я только что спасла твою задницу от тюрьмы.

— Оглянись вокруг, это чертова тюрьма!

Я хватаю пригоршнями ее мокрую, грязную футболку, покрывая ее кровью. Каждый вдох ощущается как гигантское усилие. Я хочу кричать и бредить, пока мир не обретет смысл, и мне не придется накачивать себя наркотиками, чтобы снова почувствовать себя под контролем.

— Никс, — хрипит она.

— Нет. Ты не можешь этого сделать.

— Что сделать?

— Сделай это о чем угодно, только не о том, что есть на самом деле, — сердито отвечаю я. — Он оскорбил Илая, поэтому я побил этого никчемного ублюдка. Не смотри на меня с влажными глазами и дерьмом, думая, что я скорее прощу тебя, чем тоже надеру тебе задницу.

— Если это то, что тебе нужно сделать, то сделай это.

Наши лбы сталкиваются, а проливной дождь продолжает лить, заглушая весь мир, кроме нас. Все, что я могу чувствовать, это биение ее жестокого сердца, и я изучаю слезы, прилипшие к ее ресницам, умоляющие, чтобы их выпустили.

— Накажи меня. Сделай мне больно. Мне уже все равно, — умоляет она.

Вырывается раздраженный смех. — Вот в чем проблема, фейерверк. Раньше тебе было все равно, чтобы остаться, и, несмотря ни на что, ты до сих пор этого не делаешь. Недостаточно, чтобы что-то изменить.

Мои слова попали в цель, и выражение ее лица снова застыло в знакомой ярости. Мне нравится видеть, как ее контроль изнашивается и распадается.

— Когда ты вырастешь, а?

— Я смотрел, как ты, блядь, умираешь, — кричу я.

Бруклин отшатывается, пытаясь убежать от меня, но я втыкаю ее в грязь, воющий ветер и дождь запечатывают нас в разрушительном пузыре. Все это всплывает на поверхность; все последние крупицы ненависти и невозможной любви, которые я питаю к этому бесящему существу.

— Ты истекалв кровью у меня на руках, и я голыми руками сшил твое бездыханное тело. Двадцать стежков, если быть точным. Ты можешь сосчитать их по шрамам, оставленным на твоём теле моей рукой.

Я отпускаю ее промокшую футболку и вместо этого обхватываю руками ее горло, пытаясь контролировать ее. Она пытается оторвать мои пальцы от дыхательного горла, а кровь стекает по ее плоти там, где вонзаются мои ногти, вызывая сладкую боль, от которой мое сердце бешено колотится. Когда она терпит неудачу, выражение лица Бруклин превращается в злобу.

— Ты хочешь правды? Я ненавижу тебя за то, что ты спас мне жизнь.

Ее сдавленные слова хлещут кислотой, и я крепче сжимаю ее, выжимая из нее жизнь. Никто не может остановить меня. Не ребята. Не Блэквуд. Даже сам дьявол. Если бы я хотел убить ее, прямо здесь и сейчас, я бы, черт возьми, мог.

— Ты должен был просто позволить мне умереть, — вырывается у нее.

Я ослабляю хватку настолько, чтобы она могла говорить беспрепятственно, ища болезненного наказания в ее словах. — Это так?

— Да это так. Я буду далеко от этой адской дыры и всего дерьма в ней. Ты не имел права отнимать это у меня. Теперь я жива, и это твоя гребаная вина.

— Иисус Христос. Ты эгоистичная сволочь.

Зарываясь пальцами в мои мокрые волосы, Бруклин резко дергает за пряди, пока я снова не встречаюсь с ее мертвым взглядом, гарантируя, что ее признание не будет ошибочным.

— Кто мог помешать мне вернуться на крышу и закончить то, что я начала? Ничто и никто, кроме меня, не может решить, что будет дальше. Быть живой — это мой выбор.

Несмотря на ядовитый смог, окутывающий нас обоих, наши губы сталкиваются в голодном животном столкновении. Она на вкус как смерть и проклятие, моя погибель и мое спасение, все завернутые в шар огненного ада.

Я позволил ей доминировать, побежденный моей предательской потребностью чувствовать себя рядом с ней впервые за несколько недель. Даже если она заставляет меня хотеть выбить из нее все дерьмо каждый день.

— Тогда почему ты все еще здесь? — Я прерываю поцелуй, чтобы сказать.

— Я здесь, потому что эта дерьмовая жизнь — последнее, что у меня осталось.

Я смеюсь, кусая ее губу. — Тебя это не заботило, когда ты вскрывала себе вены или готовилась броситься в эту бурю.

Помолчав, она выдавливает нечеловеческую улыбку.

— Хочешь услышать секрет?

Не обращая внимания на повышенные голоса и крики, свидетельствующие о нашем надвигающемся разрыве, я пристально смотрю ей в глаза и киваю.

— Было не больно, когда я порезала себя достаточно глубоко, чтобы изуродовать руки. Единственная боль, которую я чувствовала… — Бруклин подносит руку к груди, над сердцем. — Был прямо здесь.

Внезапно борьба покидает меня. Я больше не могу это скрывать. Этот злой человек — не я, я ненавижу того, кем становлюсь. Я ненавижу то, что она сделала со мной. Отпустив быстро покрывающееся синяками горло Бруклина, я сжимаю кулак и ударяю им по лбу.

— Я чувствую эту боль. Это так чертовски больно.

— Позволь мне сделать это лучше», — умоляет она.

Я почти сдаюсь. “Почти”. Желание сдаться, унести ее в закат и взять эту сломанную, извращенную любовь так чертовски заманчиво. Какие бы крупицы признания и внимания она мне ни предлагала. Но с последней крупицей самоуважения, которая у меня осталась, я качаю головой.

— Ты не можешь. Ни сейчас, никогда.

— Никс, пожалуйста…

— Я сказал нет.

Оставив Бруклин растянувшиеся на окровавленной траве, я бегу, как трус, каким я и являюсь в глубине души. Тейлор уже ушел, исчез, чтобы зализать раны наедине, без ведома всего института. Илай ждет меня, но он явно ожидает, что Бруклин последует за ним, и хмурится, когда она этого не делает.

— Оставь меня в покое. Вы оба, — приказываю я.

Не имея больше ничего, что удерживало бы меня здесь, я ухожу от них. Один. Больно. Умереть ради еще одного удара, чтобы снова сделать боль терпимой, даже если этого никогда не будет достаточно.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Бруклин

Carry On by Falling In Reverse

Наступают бессонные ночи и мучительные дни.

Я достигаю неудобного уровня принятия, притворяясь, что мир не рушится. Жизнь — отличное отвлечение, даже когда она сгорает вокруг вас.

Подойдя так близко к смерти, все кажется… больше. Я вижу мир таким, каким никогда его раньше не видела. Это чертовски пугает, но в то же время странно волнует.

Свернувшись калачиком на кровати Тиган, я изучаю ее готическую комнату. Книжные полки забиты пластинками, которые подходят к ее ярко-красному плееру, настоящий винтаж, как она меня уверяет. Струнные светильники в форме маленьких черепов, самодельное покрывало с изображением ее любимых альбомов, бесчисленное количество черных нарядов, одержимо сложенных в ее гардеробе.

— Я никогда раньше не видела твоей комнаты.

— Нет?

Покачав головой, я отказываюсь от притворства изучения и переворачиваюсь на спину, обнаружив идеально разнесенные светящиеся в темноте звезды, прилепившиеся к ее потолку. — Серьезно?

— Что? Я боюсь темноты.

— Ты шутишь, верно?

Карандаш отскакивает от моей головы, когда она нервно хихикает, поправляя безделушки на столе. — Только потому, что я гот, ты думаешь, я не могу бояться темноты?

— Я ничего не говорю.

С закатив глаза, она возвращается к своей экзаменационной работе. Часть меня задается вопросом, каково это, быть полностью живой. Большая часть меня боится ответа. Жить не всегда значит лучше.

— Какие планы на Рождество? Ты же знаешь, что это на следующей неделе, верно?

Ее вопрос пугает меня, и я направляюсь к заставленным книжным полкам, чтобы осмотреть ее коллекцию пластинок, нуждаясь в отвлечении внимания.

— Как будто мне насрать, когда это так. Я буду здесь, очевидно.

— Ты не подала заявление на отпуск? — Она хмурится.

— Это действительно предоставляется?

Я смотрю, как она выравнивает свой блокнот по углу стола в четвертый раз, прежде чем положить ручку под идеальным прямым углом. Она смотрит на него несколько секунд, прежде чем покачать головой, желая двигаться дальше.

— У меня никогда не было проблем. Я полагаю, что меня считают низким риском. Я поеду обратно в Бирмингем и проведу три дня с родителями, прежде чем они отвезут меня обратно.

Проглотив свою горечь, я выдавливаю из себя улыбку.

— Хорошо.

— Ты вообще подала заявление на отпуск?

— Даже если бы у меня был кто-то, кому было не насрать, ты действительно думаешь, что они бы позволили мне уйти? Неуравновешенная, агрессивная преступница, которую буквально поймали на бегу с места преступления?

Тиган сглатывает, и я понимаю, что выдала больше, чем она знала. Мое прошлое — это тщательно охраняемый секрет, доступ к которому есть не у многих.

— По крайней мере, у тебя будет компания со своими мужчинами. — Тиган ухмыляется.

— Прекрати, я тебе ничего не скажу.

Она машет бровями и подходит к своему проигрывателю. Когда я впервые заметила ее, я чуть не попала в дамскую дырку, все ретро и глянцевое, в окружении ее бесконечного тайника с пластинками.

Тиган берет меня за руку и тащит обратно в постель, а из динамиков доносится знакомый звук Pink Floyd. В низком вечернем свете сияние в темноте звезд загорается в упорядоченном созвездии ее безумия.

— Откуда у тебя коллекция? — спрашиваю я ни с того ни с сего.

— Мой отец владеет музыкальным магазином. Это ничто по сравнению с его. Когда я была ребенком, мы ходили в комиссионные магазины за спрятанными сокровищами. Прошли годы с тех пор, как мы могли делать это вместе.

— Сколько тебе осталось?

— Четырнадцать месяцев. — Она вздыхает.

— Тогда это будет первым в твоем списке.

Она улыбается моим словам, но меня отвлекает знакомая песня на заднем плане. Это напоминает мне о доме, где мой отец ковырялся в своем гараже, чиня грузовик. Это горько-сладкое воспоминание, которое я обычно подавляла, но вместо этого я позволила ему захлестнуть меня.

Я не готова к тому, что последует.

Внезапный крик пронзает мой череп с такой силой, что я убеждена, что этот ужасный звук реален. Пытаясь дышать, я борюсь с воспоминаниями и визуализирую эту окровавленную коробку в своем сознании, запихивая тени обратно в гостеприимную тьму.

— С тобой всё хорошо? — спрашивает Тиган.

Я прочищаю горло. — Да, хорошо. Что ты сказала?

Она смотрит на меня слишком долго, но еще раз доказывает, почему я люблю ее сумасшедшую задницу, не вмешиваясь в мое странное поведение.

— Ну, мне нужно больше информации. Особенно в твоем маленьком гареме.

— О моем что?

— Знаешь, “гарем”. Все парни одержимы тобой.

Я задыхаюсь от смеха. — Едва.

— О, бросай уже. Я видела достаточно, чтобы понять, что ты, очевидно, связана со всеми ними. Я умираю от желания услышать, с кем из них ты уже спала. — Она хихикает.

— У нас не будет этого обсуждения.

— Что? Я любопытная и немного возбужденная. Выдавай секрет.

Ее улыбка шире, чем у Чеширского кота. Я никогда не видела более счастливого гота, одетого в черную одежду и с пугающе темным макияжем, но хихикающего, как девочка-подросток, которая ест мороженое со своими подругами. Она чертова загадка.

— Только Кейд, — уступаю я.

— Ты спала только с ним?

Кашляя, я приглушаю свой ответ. — Только не спала с ним.

Ее взволнованный крик, наверное, можно услышать в самых темных глубинах подвала. Я затыкаю уши руками, ожидая, пока она, блядь, успокоится. Вся эта девчачья дружба все еще нова для меня, но с ней легко любить ее.

— Теперь я должна знать. Когда? Где? Кто?

Я закрываю лицо подушкой. — Ты знаешь, кто, черт возьми.

— Они были все по отдельности? Или… — Ее щеки заливаются румянцем. — Вместе?

Используя подушку, чтобы ударить ее по голове, она отползает от меня, чтобы сменить пластинку, хихикая про себя.

Нам действительно пора идти ужинать, мы тусовались все выходные и оставили ребят на произвол судьбы. Скоро они забеспокоятся и выдадут мне всю свою собственническую чушь.

— Ответь на вопрос, Бруклин Уэст!

— И то, и другое понемногу, — признаюсь я.

Тиган драматично обмахивается. — Чертовски горячо. В чем дело?

— Черт возьми, если я знаю.

— У тебя есть чувства ко всем?

Я снова заставляю себя встать, хватаю толстовку Илая и набрасываю ее поверх футболки “Shinedown”, которую недавно украла у Феникса. Он все еще слабо пахнет им, и мне нужно утешение от того, что я чувствую его близость.

Теперь он избегает меня, как чумы, после нашего гневного крика. Я жду, когда он согласится на трах ненависти, чтобы очистить атмосферу, но он чертовски упрям.

— Бруклин?

Со вздохом уступаю. — Все сложно. До недавнего времени я ненавидела Хадсона и не могла находиться с ним в одной комнате. Теперь Феникс ненавидит меня до глубины души, я думаю, Хадсон хочет попробовать еще раз, кто знает, о чем, черт возьми, думает Илай, а Кейд едва коснулся меня с тех пор, как мы поцеловались несколько недель назад.

Тиган свистит. — Иисус. Неудивительно, что у тебя в голове бардак.

— В яблочко. Давай, мы должны спуститься. Меньшее, что мы можем сделать, это показать свои лица, — говорю я, пытаясь избежать этого разговора и всех его грязных осложнений. — Кроме того, вечер воскресенья означает жареную картошку.

— Святой Грааль. (Прим.: Свято́й Граа́ль — в средневековых кельтских и нормандских легендах одно из орудий Страстей — чаша, из которой Иисус Христос вкушал на Тайной вечере и в которую Иосиф Аримафейский собрал кровь из ран распятого на кресте Спасителя.)

— Двигайся, похотливая сучка.

Мы направляемся в столовую в темноте, следуя за отблесками огней, пробивающихся сквозь густой смог. Зима пришла как раз вовремя, и меня поразило еще одно воспоминание, на этот раз из прошлого Рождества. Демоны не будут молчать в данный момент, становясь все громче с каждым днем.

Я провела его в одиночке после того, как напала на санитара за попытку вовлечь меня в пение гимнов с другими пациентами. Можно с уверенностью сказать, что это сезон, чтобы быть чертовски несчастной, если я хочу. Святой Дух и Санта-Клаус будут прокляты.

Ужин в самом разгаре, так что мы берем еду и прокрадываемся к столу. Хадсон сердито смотрит на меня, не говоря ни слова, несмотря на то, что мы переписывались с тех пор, как он подарил мне телефон из их тайника, требуя, чтобы я регулярно проверяла.

“Навязчивые придурки, их много.”

— Хорошо, что вы присоединились к нам, — замечает Кейд.

Я закатываю глаза, скользя напротив Илая, который тут же поднимает глаза и улыбается. Он определенным образом наклоняет голову, и я киваю в ответ, подтверждая, что я в порядке. Он дергает подбородком, и я беру свои столовые приборы, подчиняясь его требованию поесть. Мне нравится наш новый секретный язык.

— Феникс не с тобой? — спрашивает Хадсон.

— Зачем Фениксу быть со мной? — Я усмехаюсь. — Мы все знаем, что он по-прежнему холодно относится ко мне. Я почти не видела его всю неделю.

Ребята, похоже, возмущены поведением Феникса, и я закапываю в себе чувство вины, топя его в картошке с соусом. Мне больно, потому что я знаю, что его обращение оправдано, и я ничего не могу сделать, чтобы это исправить.

Пока мы заканчиваем ужин, Халберт начинает свой обычный распорядок кружить по кафетерию, как хищник, охотящийся за своей добычей, ища любой повод, чтобы наброситься. Все новые охранники, кажется, склонны к насилию, обращаясь с нами больше как с заключенными, чем с пациентами, которых здесь реабилитируют. Конечно, мы — безмолвные массы, у которых нет прав или возможности говорить за себя.

Его следующей жертвой становится клептоман с первого этажа. Он ловит ее, пытающуюся вытащить еду, завернутую в карман, и тут же прижимает ее к стене. Последующие поиски переворачивают мой желудок, и к концу она тихо плачет, бежит на полной скорости, когда он освобождает ее.

— Чертов ублюдок. — Я шиплю себе под нос.

—Он не годен к службе, этому парню, наверное, самому здесь место, — соглашается Хадсон, понизив голос. — На днях он пришел в класс для выборочной проверки, поймал кого-то за ношение сигарет. Даже учитель был напуган, когда он удушил бедолагу и пригрозил ему бессрочной одиночной камерой, если он не раскроет источник.

— Мы знаем источник? — Кейд вмешивается.

— Не Рио, это точно.

В глазах Хадсона злобный блеск, от которого у меня между ног разливается восхитительный жар. Садистский ублюдок точно знает, на какие кнопки нажимать. Позже я подмигиваю, и он улыбается мне.

Халберт кружит вокруг, вертя дубинку в руках. Когда его взгляд останавливается на Тиган, сидящей рядом с Илаем и занятой своими делами, это пугающе торжествует. Он стоит над ней, изображая ободряющую улыбку.

— Привет, наслаждаешься ужином?

Тиган вздрагивает. — К-конечно. Спасибо.

— Где ты взяла пирсинг, детка? Есть приятель, который воткнет в тебя иголку, чтобы быстро отсосать? Это контрабанда, заключенный. Украшения на лице запрещены.

Я подавляю свою потребность поправить его.

“Мы не гребаные заключенные.”

— Это никогда не было проблемой раньше, — заикается она.

Ее взгляд скользит к Хадсону с его очевидным пирсингом в бровях, но Халберт уже выбрал свою жертву. Он как собака с костью и отказывается отвести от нее взгляд.

— Ну, это было раньше. Мы сейчас здесь. Убери их.

Я странно горжусь тем, что она смотрит на него прямо, скрывая свой страх. У моей девочки есть стержень. Но этот засранец не любит, когда ему бросают вызов, и с громким треском бьет дубинкой по столу.

— Последнее предупреждение, — произносит он.

Если он сделает еще один шаг, я отправлюсь в одиночную камеру за нападение на охранника. Никто не связывается с моими друзьями, в форме или без формы.

— Пирсинг разрешен. Спросите мисс Уайт, — возражает Тиган нервным голосом. — Лучше излагай свои факты прямо в следующий раз.

— Мисс Уайт больше не руководит этим институтом.

Мы все обмениваемся потрясенными взглядами на новости. Даже Кейд кажется ошеломленным, и обычно он знает все сплетни. Воспользовавшись нашим удивлением, Халберт поднимает руку, чтобы ударить Тигана.

Повинуясь инстинкту, я бросаюсь через стол. Тиган опрокидывается, и я занимаю ее место, дубинка вонзается мне в челюсть. У меня достаточно здравого смысла, чтобы схватить Халберта за запястье, прежде чем он отступит, извиваясь до тех пор, пока его кости не сломаются. Он кричит о подкреплении, как будто я какой-то неуправляемый сумасшедший, а не просто защищаю своего друга.

Удар слева застает меня врасплох, и все становится размытым, когда я падаю на пол. Следующее, что я помню, Хадсон прыгнул на Халберта, нанеся быстрый удар в лицо. Илай бросается мне на помощь, а Кейд преследует своего брата, пытаясь разрядить ситуацию.

— Что, черт возьми, здесь происходит?!

Глубокий бум власти замораживает всех. Сам Огастус врывается в столовую, его пальто развевается за ним, обнажая темно-красный шелк внутри, который сочетается с его черной рубашкой и бриллиантовыми запонками. В ту минуту, когда он видит нас, его рот недовольно кривится.

Илай обхватывает меня рукой, и я цепляюсь за его футболку, глотая кровь во рту. Мое лицо болит от удара, но я отказываюсь показывать это.

— Просто разбираюсь с ситуацией, сэр. Мы все проясним, — спешит объяснить Халберт, толкая Хадсона к столу и связывая его руки.

— Слезь с него, мы ничего плохого не сделали, — кричу я.

Внимание Огастуса переключается на меня, оценивая мое положение на полу. С помощью Илая я с трудом встаю на ноги. Они не заслуживают удовлетворения. Я защищала свою подругу от опасного хищника, независимо от его положения.

— Наглость недопустима, — заявляет Огастус.

Не теряя зрительного контакта, я вызывающе поднимаю подбородок. Легкая улыбка тронула его губы, как будто он наслаждается шоу, которое я устраиваю.

— Ваша атакующая собака без причины пыталась навредить моей подруге. — Я указываю туда, где сидит Тиган, парализованная страхом.

— Мы имеем право защищаться. Может быть, вам следует обучить своих сотрудников этике и элементарной порядочности.

Огастус за считанные секунды переходит от удивления к ярости. Он скользит ко мне, тяжесть его взгляда удушает, как будто он может заглянуть в самые темные уголки моего разума одним взглядом.

— Вот такое у вас отношение, мисс Уэст.

Что-то кричит на меня, стоящего перед этой змеей, одетой в кожу человека. Как будто я упускаю что-то важное. Я чувствую, как ответ висит на краю моего разума, вне досягаемости.

— Что ж, посмотрим, изменит ли мнение ночь в одиночестве. В Блэквуде нет места неповиновению. Мы реабилитируем вас, чтобы вы воссоединились с обществом, а не сеяли хаос среди невинных сотрудников, просто выполняющих свою работу.

— Невинных? — Я повторяю.

Брови идеальной формы Огастеса вызывают вызов. Я была бы глупой, если бы продолжала в том же духе, он запрёт меня и бросит гребаный ключ. Вместо этого я высвобождаюсь из объятий Илая и сдаюсь Халберту. Он бросает Хадсона и вместо этого удерживает меня.

— Маленькая сучка. — Он усмехается.

— Думала, что я заключенная.

Его хватка сжимается сильнее, пока я не вздрагиваю, в результате чего Хадсон издает серию красочных проклятий. Кейд должен положить руку ему на плечо, чтобы предотвратить новую драку.

Повернувшись на каблуках, Огастус рявкает на молчаливую аудиторию пациентов, чтобы они продолжали обедать. Никто не посмотрит на меня, когда меня уведут, как на жалких овец.

Я с радостью проведу ночь в камере, если это нужно для защиты парней и Тигана. Никто не трахается с тем, что принадлежит мне.

— Прекрасное шоу, которое вы там устроили, — усмехается Огастус.

Сопровождаемая за ним, я попадаю в свой самый страшный кошмар, в ужасный коридор, ведущий вниз, где меня ждет подвал.

Я не удостоила его ответом, даже когда Халберт скручивает мои запястья под острым углом, и под моей кожей вспыхивает боль. Я могу играть в эту игру весь гребаный день.

— Тогда, может быть, пора подумать, прежде чем мы начнем нашу работу.

Это ломает мою решимость, страх медленно проникает внутрь.

— Наша работа?

Огастус улыбается мне. — Теперь вы моя пациентка, мисс Уэст. Я готовился продолжить работу профессора Лазло и помочь вам на пути к выздоровлению.

Простая мысль о том, что этот монстр копается в моем сознании, гораздо страшнее, чем темнота подвала. Меня будут счастливо преследовать галлюцинации и призраки задолго до того, как я отдам свой рассудок Огастусу.

— Давай, — бросаю я вызов.

— Мне нравится готовая кандидатка. Посмотрим, как долго это продлится.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Феникс

Hospital For Souls by Bring Me The Horizon

Задержавшись за пределами спортзала, я подпрыгиваю на ступнях, чтобы согреться. По крайней мере, Рио был пунктуален. Джек — плохая замена, но наркоторговцев в охраняемом психиатрическом учреждении не так много.

Только со связями.

Мой телефон вибрирует, и я ругаюсь на мигающее на экране имя. Кейд весь день гоняется за мной, пытаясь заманить на семейное собрание. Бруклин продержали в одиночке еще одну ночь, поэтому он требует действий. Еще раз, она является источником дальнейшей драмы. “Мы потрясены.”

— Привет. Извини, я опоздал.

Джек предлагает мне ударить кулаком, указывая на тени позади спортзала. Он продолжил с того места, где остановился Рио, используя спрос на контрабанду и подключившись к своим старым каналам снабжения. Я держал эту тайну для себя; остальные убьют меня, если узнают.

— Вот, — предлагает он, протягивая мне пакет кокаина.

— Спасибо чувак.

Я запихиваю его в карман и протягиваю пачку записок, которые Джек охотно принимает. Довольно дерьмово воровать деньги у Кейда, но я дошел до того, что мне уже все равно.

— Хочешь чего-нибудь покрепче? Я могу получить все, что ты захочешь.

Я прочищаю горло. — Нет, я в порядке.

— Уверен? Здесь нет осуждения, братан.

Нюхать кокаин — это одно, но я, черт возьми, не притрагиваюсь к другим вещам. Трезвость чуть не убила меня, и я не спешу повторять этот опыт. Я скорее умру.

— Просвети меня, когда захочешь еще. — Джек пожимает плечами.

— Ага, увидимся.

Я иду в спортзал и нахожу свободную ванную, чтобы сократить линию, фыркаю и вздыхаю, когда горечь накатывает. Когда я снова начал в прошлом месяце, я пообещала себе только один раз. Еще один удар, и все.

Я был бы невежественным ублюдком, если бы думал, что смогу хоть раз почувствовать вкус мира, который оставил позади. Но, как я это вижу, если Бруклин может попытаться спрыгнуть со здания и все еще получить щенячьи глаза от других, тогда я могу нанести безобидный удар.

Снаружи мне приходится уворачиваться от группы охранников, улюлюкающих и патрулирующих территорию, и ничего не подозревающего пациента, застрявшего между ними. Я не узнаю бедолагу, поэтому решаю не вмешиваться. Они будут играть в свои жалкие маленькие игры независимо от того, что мы делаем — мы для них не люди.

— Феникс!

Не обращая внимания на голос, я мчусь вверх по лестнице в Окридж, не останавливаясь, но, конечно, этого недостаточно, чтобы удержать его величество, диктатора Кейда.

— Феникс! Иисус Христос. Подожди.

— Оставь меня в покое, Кейд.

Он догоняет меня, как только я достигаю четвертого этажа, и провожает меня обратно в нашу комнату. Утащив его ключ-карту и затолкнув меня внутрь, я падаю на кровать, а Кейд бушует.

— Почему ты не ответил на свой чертов телефон? Семейная встреча. Нам нужно вытащить Бруклин из дыры, они не могут держать ее там целыми днями.

— Конечно, могут, — бормочу я, постукивая по телефону.

Кейд выхватывает его у меня из рук. — Что, черт возьми, с тобой происходит? Мне достаточно того, что Хадсон ведет себя как безрассудный идиот. Мне не нужно, чтобы ты тоже терял свое дерьмо.

— Простите, мои чувства вас не устраивают?

Он сдуется, качая головой. — Конечно, нет, но единственный способ пройти через это — вместе. Ты держал это в себе уже больше месяца, пора с этим смириться.

Насмехаясь, я игнорирую Кейда и смотрю в потолок. Прежде всего, он должен быть под контролем. К сожалению, на данный момент не так уж много всего этого происходит.

— Иди разберись со своим кровожадным братом и девушкой. — Я переворачиваюсь, подставляя ему свою спину. — Давай, отвали.

Как только я думаю, что он собирается сдаться и снова стать гребаным спасителем для всех, следует долгий выдох.

— Мы твоя семья, Никс. Вся эта детская вражда должна прекратиться, мы не можем сражаться друг с другом, когда вокруг нас окружают враги.

— Враги? — Я смеюсь.

— Мама Хадсона с каждым днем становится все громче и пытается нас всех похоронить. Илая втягивают в дерьмо в национальных СМИ, а мои чертовы друзья полны решимости убить друг друга, прежде чем остальной мир выстрелит.

Повернувшись, чтобы посмотреть на Кейда, я обнаруживаю, что он нехарактерно теряет дерьмо. Он прекращает шагать и хватает свое пальто, готовый ринуться обратно в темноту.

— Бросай, она вернется завтра, — уступаю я.

— Ты действительно хочешь, чтобы она провела еще одну ночь в дыре?

— Может быть, ей и место, чувак.

Его взгляд ядовит. — Ты не это имеешь в виду.

— Не так ли?

Вместо того, чтобы взорваться на меня, он захлопывает дверь достаточно громко, чтобы разбудить самого Сатану. Я смотрю несколько секунд, а потом падаю на пол и начинаю агрессивно отжиматься.

У меня слишком много энергии, чтобы сосредоточиться. Отбросив это, я созерцаю аккуратную комнату вокруг себя. Кейд одержимо держит его в чистоте, всегда убирая за мной.

“К черту это.

К черту его.

К черту всех.”

Я оставил все позади, когда приехал в Блэквуд. Друзей, семью. Я не видел свою сестру Чарли с тех пор, как приехал, а Нэн не становится моложе. Я пожертвовал всем этим, когда упал и был арестован, решив прийти сюда в отчаянии, чтобы избежать тюремного заключения.

Семья была тем, как я утешал себя. Семью, которую я нашел, а не ту, которую бросил. Без них у меня ничего нет. Я просто еще один неудавшийся наркоман.

Я ломаюсь, толкая ближайшую книжную полку изо всех сил, пока она не падает со всемогущим грохотом. Книги, бумаги и тайная контрабанда разлетаются в стороны, но я не останавливаюсь на достигнутом. Все должно сработать.

Илай находит меня через час, свернувшегося в углу среди разрушений и кровавой бойни, в синяках и поту. От комнаты ничего не осталось. Я ломал каждый предмет мебели, рвал бумаги и книги, разбивал лампочки и рамы для картин.

— Убирайся к черту, — кричу я срывающимся голосом.

Бросив костыли, Илай неуверенно пробирается сквозь обломки, чтобы пробраться ко мне. Его раздражение испаряется, оставляя после себя ужасную жалость. Я чертовски ненавижу это и ничего не хочу, кроме как стереть это проклятое выражение с его лица.

— Ты блядь глухой?

Илай пожимает плечами, ухитрившись опуститься рядом со мной.

— Я не в настроении делать это с тобой прямо сейчас.

Он поднимает одну бровь.

— Это эмоциональное дерьмо. Как хочешь, так и называй.

Мы смотрим на место взрыва вокруг нас, погружаясь в уютную тишину. Мне всегда было легко рядом с Илаем, меня не заставляли говорить или заполнять тишину глупыми, бессмысленными словами. Особенно, когда разговор ничего не исправляет.

Голова Илая падает мне на плечо, что меня удивляет. Его темные кудри щекочут мою щеку, и наши руки каким-то образом находят друг друга, переплетая пальцы. Это кажется более естественным, чем дышать, но часть меня все еще боится.

— Не думаю, что смогу это сделать, Илай.

Не задумываясь поглаживая его обтянутую джинсами ногу, я не замечаю, что его мышцы напрягаются под моим прикосновением.

— Тебе не следует быть здесь. Мне небезопасно находиться рядом.

— Плевать… — заикается он.

Скрипучие слова удивляют меня до чертиков, и я нежно приподнимаю его подбородок указательным пальцем, чтобы увидеть его зеленые глаза. Они полны мрачного понимания, которое я никогда не должен принимать как должное.

Я хочу, чтобы он увидел все это, извращенную часть меня, которая не хочет ничего, кроме как сломать его, заставить его почувствовать боль, которая душит меня до смерти. Это единственный способ.

Илай двигается раньше, чем я успеваю, его губы касаются моих. Целуя меня, как будто это последнее, что он сделает, все зубы и язык, он общается гораздо больше, чем жалкие слова. Каждое голодное столкновение — это собственное требование, необратимое клеймо в моем сердце.

Моя рука автоматически скользит по его горлу, и я сжимаю его, углубляя поцелуй. Комната, кажется, сжимается, прижимая нас ближе друг к другу. В момент безумия я тащу его к себе на колени, так что он оседлал меня, а мои руки раскинуты на его спине.

Это неуклюжий маневр с его гипсовой ногой, но я устал быть нежным. Сильное давление его эрекции заставляет меня стонать у его рта, нуждаясь в чертовски меньшем количестве одежды между нами.

Мне кажется неправильным прикасаться к нему без присутствия Бруклин. Как будто мы как-то жульничаем, нарушая негласное правило. Эта мысль только делает меня более голодным. Я хочу разорвать книгу правил и посадить его себе на колено, наказать его за то дерьмо, что он устроил на футбольном поле.

Илай отстраняется, задыхаясь. Его зрачки расширяются от удовольствия, и он облизывает распухшие губы, какое-то время созерцая меня. Когда он тянется к моему поясу, реальность возвращается обратно.

— Мы должны остановиться, — шепчу я.

Он качает головой.

— Я не могу быть твоим чертовым другом, Илай. Уже нет. — Паника пронзает его лицо, и я спешу объяснить. — Не так. Мне нужно больше.

Проведя большим пальцем по его нижней губе, я борюсь с собой. Он тоже этого хочет. Мы оба хотим. Взорвать всю эту дружбу к черту и начать заново.

— Я хочу причинить тебе боль так же, как ты причиняешь себе боль, — мягко признаюсь я.

Илай кивает в знак согласия. Трепет его темных ресниц — мой криптонит. Взяв контроль, его рука скользит по моим джинсам и сжимает мой твердый член, делая его намерения кристально ясными. У меня нет желания оттолкнуть его.

Приподняв бедра, я позволил ему взять мою эрекцию в руки, когда воздух с шипением вырвался сквозь стиснутые зубы. Он уверенно гладит меня, ни разу не отводя от меня взгляда. Я зарываюсь пальцами в его волосы и направляю его вниз, нуждаясь в том, чтобы чувствовать его безмолвный рот вокруг моего члена.

Он берет меня глубоко, втягивая щеки и доводя меня до отчаяния. Мы работаем в идеальной синхронности, пока я не распутываюсь, выливая свою порцию спермы прямо в его хорошенькую глотку.

Илай с таким послушанием сглатывает, не глядя на меня понимающим взглядом, что я в нескольких секундах от того, чтобы наклонить его и трахнуть его тугую задницу, пока он наконец не заговорит.

— Уходи сейчас же, иначе я не буду отвечать за свои действия, — предупреждаю я.

Он не шевелится. Не то что любой другой парень, который сбежал в горы к тому времени, как я с ними закончил. Посмотрим. Еще есть время.

Натягивая одежду на место, я взмахом руки убираю свою кровать, разбрасывая обломки во все стороны. Илай наблюдает, позволяя мне поднять его и бросить на матрас, осторожно с его больной ногой.

Мои пальцы спазмируются от желания, когда я расстегиваю его ширинку, больше не боясь пересечь грань между безобидным флиртом и чем-то большим. Я устал отказывать себе.

Он чертовски “мой.”

Перевернув его, я обнажаю его идеальную попку и любуюсь видом. Незапятнанный, обрамленный толстым шрамом, выглядывающим из-под его футболки. Одним пальцем я прослеживаю отблеск на его талии и вижу, как Илай вздрагивает, борясь с желанием бежать. Я и раньше видел мельком его шрамы, но теперь я хочу увидеть их все.

— Не прячься от меня, Илай, — отчитываю я.

Он перестает драться, отдаваясь наслаждению, когда я протягиваю руку и хватаю горсть его толстого члена. Несколькими взмахами он замазывается в моих руках.

Я ничего не хочу больше, чем наконец-то трахнуть его, но не сейчас. Несмотря ни на что, я не могу даже представить себе, что сделаю это без ее наблюдения. Мой злой проклятый фейерверк.

— Почему ты дал себя избить? — Я шепчу ему на ухо. Он не отвечает, корчась на простынях, пока я работаю над его телом. — Вы с Бруклин здорово облажались. Я думаю, что это заслуживает наказания, не так ли?

Илай кивает.

— Дай мне услышать этот голос.

Я наклоняюсь и нежно прикусываю его мочку уха, позволяя своему языку скользить по уязвимому склону его обнаженной шеи. Вздрагивая, Илай издает еле слышный шепот в знак согласия.

— Хороший, маленький Илай. Я хочу тебя увидеть. Всего тебя.

Я вижу, сколько сил ему нужно, чтобы не оттолкнуть меня и не бежать, спасая свою жизнь. Вместо этого Илай хватает край своей выстиранной кислотой футболки и медленно тянет ее вверх, отбрасывая ткань в сторону.

Я сижу, изучая его спину и мягко направляя его так, чтобы я мог видеть и спереди. Весь его торс изуродован ужасающими шрамами от ожогов, затвердевшими шишками и линиями от его драгоценного клинка.

— Так красиво, — бормочу я.

Его взгляд говорит тысячу слов.

— Тебе не нужно стыдиться, Илай. Не передо мной. Ты чертовски идеален, такой, какой ты есть, черт возьми. Я бы хотел, чтобы ты поверил мне.

Илай секунду изучает меня, обдумывая мои слова, прежде чем принять решение. Он переворачивается на спину, кладет голову вниз и поднимает задницу, побуждая меня отшлепать его. Я пытаюсь расшифровать молчаливое сообщение, которое он мне посылает.

— Это не то, что делают друзья.

На этот раз он говорит. — Н-нет.

— Если мы не друзья, то кто мы?

Он не удосуживается ответить.

Я не думаю, что кто-то из нас знает.

Извлекая из-под болтающейся половицы свой спрятанный ремень, извлеченный из комнаты Бруклин после того, как ей не удалось покончить с собой, я тяжело сглатываю. Проводя кончиками пальцев по шрамам Илая, я глажу шедевр агонии, завораживающий мое воспаленное воображение.

Предупреждающе щелкнув ремнем о мою ладонь, он не вздрагивает и не убегает. Следующий удар попадает в чувствительную плоть его левой ягодицы, ярко-красный цвет на кремово-белом фоне. Я уже снова возбужден, несмотря на то, что кончил ему в рот несколько минут назад.

— Последний шанс сбежать, Илай.

Он балансирует себя, указывая на свое согласие.

Десять ударов.

Каждый отсчитывал время.

Когда я закончил, тяжело дыша и полностью насытившись, Илай рухнул на кровать. Его кожа испещрена моими новыми отметинами, но я не чувствую угрызений совести. Возможно я должен. Но за каждую каплю горя и боли, через которые они заставили меня пройти — он и Бруклин — я забрала их обратно. Раздал мою месть. Я контролирую.

— Н-Никс.

Илай переворачивается, снова натягивая джинсы.

— Теперь ты хочешь поговорить? — Я горько смеюсь.

Его взгляд неподвижен, когда он обхватывает мою щеку. Моя первая мысль — бежать. Выгнать его, отойти в свой безопасный уголок, подальше от всяких осложнений. Но я не могу убежать от него. Илай знает мою чертову душу и не допустит ничего, кроме правды.

Вместо этого мы сворачиваемся калачиком среди разрушений с его головой на моей груди, прямо над моим бешено бьющимся сердцем.

— Лучше?

Его шепот подобен музыке для моей языческой души.

— На данный момент. Я теряю контроль, и это пугает меня.

Илай двигается, пока мы не оказываемся нос к носу. Одним лишь взглядом он сдирает с меня слои, раскрывая все до последней тайны. Тщательно обводя кончиком пальца мешки под глазами, мои расширенные зрачки не скроешь от удара, который я проглотил в спортзале.

— Я знаю, что подвел тебя.

Илай качает головой.

— Это так, не отрицай. Мне жаль.

Его губы встречаются с моими в кратчайшем поцелуе, принимая мои извинения. Что-то пузырится между нами; мощная, пугающая эмоция. Я пытаюсь вырваться, нуждаясь в побеге, как трус, которым я являюсь. На этот раз он раздает заказы.

— Останься, — требует он.

Его голос, весь хриплый и резкий, лучше любого наркотика. Теперь я знаю правду. Илай — моя спасательная лодка, не дающая мне погрузиться в мрачные, безжизненные глубины неизведанного.

— Не рассказывай другим о наркотиках. Это больше не повторится.

Мы скрепляем соглашение еще одним поцелуем.

Это наш маленький секрет.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Бруклин

Thousand Eyes by Of Monsters And Men

Ударившись телом о массивную металлическую дверь в пятый раз, я рухнула на испачканный бетонный пол в поражении.

В первую ночь в одиночке принесли еду, а я ее проигнорировала. Следующий поднос швырнуло в стену, заставив меняться ячейками, пока беспорядок убирался. Удар охранника по лицу тарелкой тепловатого супа стал последней каплей. Меня усыпили и наградили еще одной ночью за мои выходки.

Огастус ненадолго появился, чтобы воротить ко мне нос, изучая меня под микроскопом, как образец. Он как будто ждет, когда мое неповиновение выдохнется. Он воткнул знакомую иглу мне прямо в шею и ушел, но с тех пор его мурашки по коже не покидают меня.

“— Ты подчинишься. В конце концов, они все это делают.”

Ночная тьма в подвале навевает новый ужас. Шепчущиеся угрозы и насмешки носятся в воздухе с невидимым злом. Я никогда не слышала столько криков в одном месте, снова и снова.

Ворочаясь на жесткой койке, я начинаю неудержимо дрожать. В этом подземном раю смерти нет тепла, за которое можно было бы ухватиться. Я затыкаю уши и пытаюсь блокировать звуки, но это бесполезно.

Я умру здесь, я знаю.

Вопрос только в том, сколько времени это займет.

После нескольких дней ничего, кроме боли и страданий, дверь камеры снова с грохотом открывается. У меня нет сил перевернуться, глядя на треснутую стену и пытаясь не созерцать, что это за темные пятна.

— Оставь меня в покое, — бормочу я.

— Ты хорошо держалась. Я впечатлен.

Со вздохом я переворачиваюсь. Ожидающее зрелище шокирует меня. Один из новых охранников Огастуса прислонился к стене. Я смотрю на его жемчужно-светлые волосы, завязанные сзади в свободный узел, с сильными чертами лица и понимающей улыбкой, которая сулит неприятности.

Я чувствую себя незащищенной, когда он изучает синяки, покрывающие мое тело, и припухлость моей правой щеки от удара этого придурка Халберта.

— Кто ты, черт возьми?

Тишина.

— Скажи Огастусу, чтобы пришел и сделал свою грязную работу.

Пригнувшись до моего уровня, он наблюдает за мной, как за непослушным ребенком, ждущим порицания. Я борюсь за то, чтобы прижать свое ноющее тело к стене, устанавливая между нами максимальное расстояние.

— В твоем неповиновении нет ничего смелого, — говорит он.

— Мое неповиновение — это все, что у меня осталось, придурок. Убирайся из моей камеры.

Вместо этого охранник встает и разглаживает брюки-карго. Я придерживаюсь своего оружия, готовая защищаться. Я ненавижу то, как он смотрит на меня, как будто он знает все мои самые темные секреты, несмотря на то, что он совершенно незнакомец.

— Кто ты? — дрожащим голосом повторяю я.

Не ответив на мой вопрос, он поворачивается и уходит. Огастус явно хватается за соломинку, посылая случайных охранников, чтобы угрожать мне молчаливым обращением. Чтобы сломить меня, потребуется гораздо больше.

Спрятавшись обратно в морозный угол, я прижимаю колени к груди и жду всю ночь напролет.

Когда взойдет солнце, я буду свободна.

Этот кошмар закончится.

*

— Привести ее. Я покончил с этой ерундой.

Сильные руки сжимают меня, когда я вздрагиваю, просыпаясь, все еще в плену еще одного мучительного сна, где Вик преследует меня по темному лесу, оставляя за собой кровавые следы.

Открыв глаза, я понимаю, что происходит, и кричу изо всех сил. Кто-то закрывает мне рот рукой, когда меня вытаскивают из моей темной камеры, все еще окутанной ночными тенями.

Бороться бесполезно.

Вместо этого я обмякаю и позволяю им швырять меня, как кусок мяса. Двум неизвестным охранникам приходится тащить мое бескостное тело мимо бесчисленных запертых камер, каждая из которых страшнее предыдущей.

Крики и крики эхом разносятся вокруг меня, просачиваясь сквозь запертую сталь. Я узнаю коридор Крыла Z. Это не место исцеления, мы спускаемся по семи кругам ада.

— Туда, — командует Огастус.

Он указывает на дверь, которая фигурирует в моих кошмарах, наблюдая за мной с явным голодом на лице. Несмотря на то, что каждая фибра моего существа кричит, чтобы я дралась, я вынуждена вернуться на место преступления — в старый офис Лазло.

Интерьер кардинально изменился с новым обитателем. Исчезли пыльные тома и унылые произведения искусства, которые напоминали мне о логове Дракулы. Новые шторы сделаны из плотного кроваво-красного бархата. Установлены новые стеллажи, заставленные бесчисленным количеством книг. На стенах висят старые фотографии, изображающие историю Блэквуда черными и белыми чернилами.

Двое охранников толкнули меня в жесткий стул с высокой спинкой, прежде чем кивнуть Огастусу и отступить. Я стою перед идеально организованным столом, на котором нет ни пылинки, ни одного неуместного предмета.

— Вы не можете этого сделать. У меня есть права, — заявляю я невнятным голосом.

Хладнокровный и собранный, Огастус ничего не выдает. Он захлопывает дверь, заставляя меня вздрагивать, когда он садится на сиденье напротив. Даже когда между нами несколько дюймов стола из красного дерева, я чувствую себя небезопасно. Одно его присутствие угрожает моему здравомыслию.

— Здесь недопустимо такое отношение, мисс Уэст.

Я моргаю, уверенная, что ослышалась.

— Я видела, как ваш мужчина без всякой причины пытался избить мою подругу. Хотите поговорить о моем отношении? Это невероятно.

— Как вы думаете, где вы?

Я не отвечаю ему, это ловушка, и я не дура. Его тактика мне понятна. Половина психологии манипулирует другими, чтобы они говорили именно то, что вы хотите услышать.

— Это не ярмарочная площадь, по которой вы можете скакать, мисс Уэст. Есть правила по причине. Или вы забыли, что вы санкционированы судом, чтобы быть здесь? Три года — это долгий срок, чтобы провести его взаперти в холодной темной камере.

“Не давай ему ничего.

Страх для слабаков.

Ты не слабая. Ты хладнокровная убийца.”

Скрывая свою дрожь, я игнорирую голоса, кричащие в моей голове. Они подхватили мое время, проведенное здесь, и я слишком устала, чтобы остановить тени, которые начинают заражать мое зрение, цепляясь за стены, как зловещие ангелы смерти. Словно он может видеть каждую шестеренку в моей голове, Огастус внимательно наблюдает за мной.

В другой жизни я бы посчитала его красивым. Он уже на пути к среднему возрасту, но держится хорошо. Без сомнения, неприлично богатый, ухоженный и одетый в дизайнерскую одежду. Претенциозный пиздец.

Облизывая губы, я призываю немного храбрости.

— Где профессор Лазло?

— Досрочный выход на пенсию.

“Он врет.

Отрежь ему гребаный язык.”

— Я вам не верю, — говорю я вместо этого.

— По какой причине я должен лгать? У дорогого старого профессора был внушительный срок пребывания в должности, но эта роль требует предельной самоотдачи. Я здесь, чтобы продолжить его хорошую работу. Это включает в себя принятие вас в качестве моей пациентки, мисс Уэст. Так что на вашем месте я бы начал сотрудничать. Скорее раньше, чем позже.

Горячий взрыв паники обрушивается на меня достаточно сильно, чтобы затуманить мое зрение. Мысль о бесконечных часах, проведенных в этом клаустрофобном офисе с этой… “рептилией.” Ни хрена.

— Назовите хоть одну причину, по которой я не должен бросить вас обратно в камеру.

Его темная улыбка граничит с весельем, пока он ждет моего ответа. Я сдерживаю свой сарказм, заставляя себя быть рациональной.

— Я хочу поговорить с надзирателем.

Огастус смеется. — Мисс Уайт перешла на другие пастбища. Теперь я главный, и я задал вам вопрос. Вам лучше ответить на него.

Пытаясь снова сбежать, я останавливаюсь на наглой лжи. — У моих друзей есть связи. Юристы, которые без колебаний подадут в суд.

Огастус “пожимает плечами.”

Как будто это ни хрена не значит.

— Он имогут привлечь много нежелательного внимания к вашему институту.

— Хорошо для бизнеса, — протягивает он.

В поисках какой-нибудь крошки, чтобы предложить ему, я вздрагиваю, когда его руки хлопают по столу, мешая разбросанным бумагам. Он поднимается со своего места, возвышаясь надо мной, чтобы утвердить свое господство.

— Нет никакой угрозы, которую вы могли бы выровнять, чтобы купить вашу свободу. Итак, вот как это будет происходить.

Август достает папку из ящика, готовясь передать ее мне. Я боюсь содержания, новых навязчивых фотографий, которые можно бросить мне в лицо, или болезненных напоминаний о прошлом.

Как только он открывает рот, чтобы заговорить, нисходит хаос. Раздается оглушительный будильник, от которого мы оба замираем. Стук тяжелых ботинок отражает неравномерное биение моего сердца, и к тому времени, когда дверь открывается, Огастус уже выходит в коридор.

Я должна бежать, воспользоваться этим шансом и бежать. Но идиотская я, не могу подавить свое любопытство, и вскоре я следую за ним, неуверенно вглядываясь в хаос.

Одна из дверей камеры широко открыта. Звуки, доносящиеся наружу, выворачивают мой желудок самым ужасным образом. Мясной стук плоти о плоть, хруст костей, истерический крик.

“Так ли это звучит со стороны? Смерть?” Я никогда не была свидетелем, а не преступником.

— Это Пациент Семь, сэр. Он потерял это.

— Задержите его! Вызовите подкрепление, — приказывает Август.

Служба безопасности прибывает, чтобы восстановить порядок, превращая подвал в зону боевых действий. Мои ногти впиваются в дверной косяк, пока я наблюдаю, как из камеры вырывают клубок тонких, как палки, конечностей.

Тащащийся за взлохмаченные волосы, пациент нападает, как бешеный зверь, его изможденное лицо охвачено убийственной яростью. Красный след отмечает его побег на чистом полу.

Кровь… “блядь”, она льется изо рта.

Везде.

Мой ужас усиливается, когда из камеры вытаскивают медсестру, ее тело обмякло и не отвечает. Еще больше крови растекается в растущую лужу, хлещущую из раны на ее шее, покрытой глубокими четкими следами от зубов.

Он разорвал ее проклятое горло.

Своими голыми зубами.

Я бросаю последний взгляд на монстра, Седьмого Пациента. Он отбивается от разных иголок, но бесполезно. Огромное количество вооруженных охранников ошеломляет его. Приняв сигнал уйти, я начинаю бежать и врезаюсь прямо в еще одну нежелательную фигуру.

— Попалась. — Джефферсон смеется.

— Уведи ее отсюда, — рявкает Огастус.

Сжав руки, меня тащат обратно наверх без лишних слов. Он бросает меня в затемненную приемную, все еще запертую и пустынную в такой ранний час.

В тот момент, когда Джефферсон выглядит готовым снова заговорить, из подвала доносится воющий шум. Я вздрагиваю, когда рация, прикрепленная к его бедру, потрескивает.

— Брось ее. Нам нужно подкрепление здесь.

— Принято — отвечает он. Заменяя устройство, Джефферсон насмехается надо мной. — Назад в общежитие, заключенная. Скоро увидимся.

Я не теряю времени, спасая свою чертову жизнь, на холодный воздух. С каждым шагом адреналин покидает меня, и меня охватывает ужас.

Все, о чем я могу думать, это толстые кровавые дорожки, покрывающие жемчужно-белые пятна Пациента Семь. Он бьет слишком близко к дому. Мне приходится потирать руки, чтобы убедить себя, что они больше не в крови.

“Кровь не смоешь. Не совсем.

Ты тоже заслуживаешь быть запертой там внизу.”

— Оставь меня в покое, — кричу я в разреженный воздух.

Там ничего нет. Меня преследует нечто гораздо худшее, невидимый монстр, с которым никто не может бороться за меня. Пытаясь убежать от собственного разума, я мчусь обратно в Окридж.

Я почти в безопасности, когда появляется высокая тень, блокирующая вход в общежитие. Мне приходится бороться с желанием закричать от ужаса.

— Какого черта ты хочешь? — Я кричу.

Подвальный мудак заправляет выбившуюся прядь волос за ухо, рассматривая меня. — Просто убедился, что ты вернулась целой и невредимой. Иногда темнота может сбивать с толку.

— Ты следишь за мной?

Он складывает руки на груди и отказывается двигаться. Я решаю, черт с ним, и пытаюсь обойти его, совершенно неподготовленная, когда он швыряет меня в стену здания. Кряхтя от боли, я достаточно успокаиваю себя, чтобы скрыть вспышку слабости.

— Держись от меня подальше. Я не боюсь тебя!

— Тебе нужно следить за своей спиной. Здесь нет места героям. Я не хочу, чтобы ты пострадала, — умоляет он.

Глядя в его непостижимые глаза, я удивляюсь, что не чувствую угрозы от его слов. Это больше похоже на предупреждение, вспышку чего-то большего под расчетливой маской.

— Я не пытаюсь быть чертовым героем. Я просто хочу выжить.

— Никто не выживает, Брук. Ты никогда не покинешь это место.

Сумев оттолкнуть его, я мчусь к входу и вытаскиваю из лифчика свое удостоверение личности, куда спрятала его утром. Никогда нельзя быть слишком осторожной. Бросив последний взгляд назад, я чувствую тошноту, когда обнаруживаю, что он ушел. Спрятался обратно, чтобы служить своему хозяину.

Отказываясь замедляться, пока не достигну своей комнаты, я резко падаю, как только дверь за мной закрывается, и иду в ванную, намереваясь стереть запах смерти с моей кожи.

Вместо этого я чуть не умираю от страха. На меня смотрит призрак, с которого на кафель стекает студенистая кровь, и он выглядит слишком реальным.

— Ты думала, что можешь сбежать?

Я хлопаю руками по ушам. — Ты, блядь, не настоящий.

Каким-то образом я все еще слышу, как Вик приближается, кожа сбрасывается, как змея, обнажая белые кости и мускулы.

“Я такой же настоящий, как и все.”

— Оставь меня в покое, — хнычу я.

Его улыбка ненормальная, сверкая гнилыми зубами и гнилью.

“Ты нарушила сделку, малышка. Теперь ты живёшь в одолженное время. Не думай, что я отпущу тебя от этого. Ты должна мне. Жизнь за жизнь.”

Не в силах удержаться на ногах дольше, я падаю на колени и обнимаю живот, воя, как скорбящее животное. Мой мозг начинает отключаться в режиме самосохранения. Когда я осмеливаюсь открыть глаза, меня ждет новый монстр.

“Пора уколоться, Бруклин. Как хорошая девочка.”

Я отскакиваю назад, убегая от Лазло и его острой иглы. Моя спина сталкивается со стеной спальни, и я не могу подавить крик, не в силах бежать дальше. Его широкая хищная улыбка напоминает акулу, готовящуюся сожрать свою добычу.

— Бруклин!

— Нет, — стону я, зажмурив глаза.

— Давай, дрозд. Вернись ко мне.

— Нет… пожалуйста, не делай мне больно.

— Ш-ш-ш, все в порядке. Я понял тебя. Открой свои глаза.

Кончики пальцев прижимаются к моему лицу, пока я продолжаю корчиться, мучаясь от образов и воспоминаний в бесконечном цикле.

Крик.

Плач.

Мольба.

Темные лестницы и окровавленные плитки. Призраки выкапывают себе путь из неглубоких могил, намереваясь раскрыть давно погребенную правду.

— Хватай ее, Кейд. К кровати.

Рука зажимает мой рот, заглушая мои стоны. Я зажата между двумя твердыми блоками тепла, и мир медленно рушится. Кто-то гладит меня по волосам, шепчет слова утешения.

— Вот так, любимая. Вернись.

— К-Кейд? Я задыхаюсь.

— Я прямо здесь. Хадсон тоже.

Когда я набираюсь смелости посмотреть, кровь и запекшаяся кровь исчезают. Лазло вернулся в свой запертый ящик вместе с другими моими мучителями.

Я втиснута в середину своей кровати с мускулистыми братьями по обе стороны, Кейд обнимает меня за щеку, а Хадсон крепко держит меня.

— Как ты нашел меня?

— Мы пытались проникнуть в подвал, — признается Хадсон.

— Какого хрена?

— Чтобы вытащить тебя. — Кейд с беспокойством смотрит на меня.

Хадсон сжимает меня сзади, и я цепляюсь за него, используя чувство безопасности, чтобы прийти в себя. Галлюцинации ушли. Они не могут навредить мне.

— Этот мудак Халберт вышвырнул нас. Мы курили, когда ты пробежала мимо, как летучая мышь из ада, — объясняет Хадсон. — Что, черт возьми, случилось?

— Н-не… я не уверена. Что-то в подвале, какой-то… парень. — Зарывшись в их объятия, я позволила себе закрыть глаза. — Пожалуйста… просто заставь все это уйти. Я не могу этого сделать.

Кейд целует меня в висок, заключая меня в свои объятия. Их ароматы смешиваются, табак и свежий хлопок, зловещая смесь комфорта и обладания. Две части моего разбитого сердца со щелчком встают на место, и, прежде чем Кейд успевает отстраниться, я прижимаю его губы к своим.

Движимый чистым инстинктом, он удивленно хмыкает, но вскоре отвечает взаимностью, подчиняясь прикосновению моего языка, ищущего входа. Хватка Хадсона на моих бедрах усиливается, и я чувствую, как что-то твердое касается моей задней части.

Хоть я и целую его брата, ему это нравится.

Кейд неохотно прерывает поцелуй, заставляя меня расслабиться на матрасе. Когда его губы не пожирают мои, адреналин мгновенно вырывается из моего тела, оставляя меня невероятно тяжелой.

— Ты в безопасности, — бормочет Хадсон.

— Сейчас отдохни, поговорим позже, — добавляет Кейд.

Но они не знают, никто из нас не в безопасности.

Не здесь.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Бруклин

Designer Drugs by FNKHOUSER

— В сотый раз, ты не поедешь.

— Мы все еще это обсуждаем? — Я вздыхаю.

— Это не обсуждение.

Хадсон собственнически смотрит на меня, загораживая дверь спальни. Кейд с удовольствием наблюдает за нашим противостоянием, решив держаться подальше от наших текущих разногласий.

— Я иду. Кейд записал меня на эту поездку несколько месяцев назад!

— Ты только что вытащила свою задницу из одиночки, и теперь ты хочешь ускользнуть в какое-то дурацкое рождественское путешествие, на которое у тебя нет разрешения?

— Я замела следы, с ней все будет в порядке, — вмешивается Кейд.

Я бросил на него взгляд. — Она может говорить сама за себя.

Ухмыляясь, он хватает своё темно-синее пальто и оставляет меня разбираться с нашим местным придурком, который ничего не хочет больше, чем приковать меня к своей кровати, как пещерный человек.

— Мне нужен свежий воздух, это место сводит меня с ума, — уговариваю я, сокращая расстояние между нами.

Хадсон остается суровым и неподвижным, даже когда я обнимаю его за шею и прижимаюсь к нему всем телом.

— Мне нужно это, Хад. Все будет хорошо, Кейд будет там.

— Феникс тоже, — добавляет Кейд.

— Как будто этот мудак в наши дни ничем не поможет. — Хадсон усмехается.

Закатывая глаза, я в последний раз прикасаюсь губами к его губам, прежде чем отпустить его, чтобы схватить мою кожаную куртку и потрепанные Чаки. Даже если мне придется надрать ему задницу, чтобы выбраться из этой комнаты, я это сделаю. Я поменяла одну камеру на другую и отказываюсь жить в страхе перед Огастусом.

Кейд проходит прямо мимо Хадсона, придерживая передо мной дверь. — Мы вернемся сегодня вечером. Присматривай за Илаем, у нас есть обязанность присматривать за Фениксом. Звони, если будут проблемы.

— Повезло, черт возьми, с нами. — Я фыркаю.

Хадсон скрещивает руки на голой груди, выглядя так, словно хочет сломать Кейду ноги за то, что тот встал на его сторону. — Держитесь вместе и возвращайтесь целыми и невредимыми. Иначе я сам убью вас обоих.

Я отвожу взгляд от выступающих линий твердых мышц, от которых у меня пересыхает во рту. — Да сэр. Сегодня никаких убийств, спасибо.

— Я серьезно, дрозд. В последнее время у меня заканчивается терпение. Если я узнаю, что ты еще больше вляпалась в дерьмо, я сожгу этот институт, чтобы вытащить тебя. Поняла?

Не обращая внимания на сварливого придурка, я надеваю куртку и прикрываю украденную рубашку Machine Gun Kelly, которая до сих пор пахнет Илаем. Вчера Сэди сняла с меня повязки, а также прочла мне аналогичную лекцию о том, как держать нос в чистоте. Я благодарна за длинные рукава, которые скрывают мои руки, которые теперь больше рубцовая ткань, чем кожа.

— Я мог бы привязать тебя к кровати, — размышляет Хадсон.

— Звучит забавно. Я в игре.

— Чтобы заставить тебя остаться, черт возьми.

— Тогда я врежу тебе за то, что ты контролирующий придурок.

— Ты чертова заноза в моей заднице, — огрызается он. — Я никогда не соглашался быть с тобой таким мягким и дерьмовым, так что перестань взывать к моей человечности, потому что мы оба знаем, что у меня ее нет.

Взглянув на свое болезненное отражение, я объявляю об уходе и пытаюсь пройти мимо Хадсона, но он по-прежнему ничего не хочет. Он хватает меня за горло, и мы боремся, когда он прижимает меня к стене, его эрекция упирается мне в нижнюю часть живота.

— Мы оба знаем, что это неправда, — возражаю я.

Его улыбка темна, вся грубая собственность. — Ты ищешь то, чего нет. Я плохой человек.

— Думаешь, я, блядь, этого не знаю?

— Я думаю, ты слишком часто об этом забываешь.

— Отпусти меня, Хад. Я покончила с твоим дерьмом.

Его хватка ослабевает настолько, что я могу вырваться, и сердито смотрю на него, призывая отступить.

— Просто вернись ко мне, — рычит он.

Я с трудом киваю. — Я всегда возвращаюсь.

Следуя за Кейдом в коридор, дверь захлопывается из-за раздраженного лица Хадсона. Мы спускаемся вниз, прежде чем он убьет нас обоих, и идем через двор, выкуривая сигарету.

— Просто веди себя нормально, — советует Кейд.

— Не уверена, что знаю, как это сделать.

Он фыркает. — Разберись. Понимай всех.

— Здесь все сумасшедшие. Ты не помогаешь.

— Давай просто уберемся отсюда.

Мы присоединяемся к хаосу, царящему внутри переполненной приемной, пациенты выстраиваются в очередь, чтобы их обыскали охранники, прежде чем их пометят в электронной таблице. Майк проводит быстрый подсчет персонала, направляя людей на улицу. Я позволила Кейду идти первым, чтобы он мог помочь, оставив меня одну разбираться с этими придурками.

— Брось свое дерьмо и подними руки, заключенная.

Я нахожу Халберта, ожидающего меня, с болезненной ухмылкой на губах. Подняв мои руки вверх, его руки слишком долго задерживаются на моей груди и ягодицах, несмотря на то, что я явно ничего не скрываю.

— Как ты это провернула, а? — требует он.

— Я понятия не имею, что ты имеешь в виду. Я образцовая пациентка. Разве ты не видишь мой ореол? — Я жестикулирую над головой с ухмылкой.

— Фигня. Сделай нам всем одолжение и держи свою тугую маленькую задницу в узде. — Подумав, он качает головой. — Нет, выбрось это. Если на этот раз ты как следует облажаешься, я могу запереть тебя в камере на всю оставшуюся жизнь. Посмотри, сколько времени пройдет, прежде чем ты сломаешь себе череп, чтобы сбежать.

— Боже, ты настоящий очаровашка.

— Халберт! Продолжай двигаться, — кричит кто-то.

Неохотно заявив, что я свободна, Халберт продолжает терроризировать следующего пациента, ожидающего позади меня. Я хватаю свои вещи и следую за потоком машин, нервничая от ощущения, что за мной наблюдают.

Огастуса нигде не видно, но бусинки глаз камер видеонаблюдения ловят все. Если он наблюдает, то почему не мешает мне уйти? Ему все равно? Это тест?

Оглядевшись, я натыкаюсь на знакомые серые глаза — спрятанные в углу, спрятанные от глаз. Длинные волосы охранника распущены и спутаны, в отличие от его прежнего хвоста. Сторожевая собака Огастуса не скрывает, что смотрит прямо на меня. Он поднимает одну бровь, поэтому я бегу и не оглядываюсь.

К моему удивлению, он не следует.

Спасаясь от безопасности кареты, я мчусь к назначенному месту. Мой желудок сжимается от человека, сидящего рядом со мной. Феникс даже не замечает моего существования, наушники на месте, взгляд устремлен в окно.

“Отлично. Более тихое лечение.”

— Внимание всем!

Майк стоит впереди с блокнотом в руке, а Кейд занимает место, отведенное для персонала, поскольку сегодня он официально здесь в качестве помощника.

— Нам нужно выполнить несколько групповых правил. Новый надзиратель, доктор Огастус, был так любезен, что разрешил продолжить эту поездку. Не злоупотребляйте этой привилегией, ладно?

“Новый надзиратель.”

Я стараюсь не дрожать и не ошибаться.

— Оставайтесь со своими назначенными парами, не блуждайте, — говорит Майк. — Наилучшее поведение и нормальная политика также применяются, поэтому, если возникнут какие-то забавные дела, мы уедем обратно, прежде чем вы это узнаете.

Все двадцать присутствовавших пациентов бормочут согласие. Как я получила разрешение на эту поездку, я никогда не узнаю. Кейд чертовски подлый, а я тут подумала, что он такой прямолинейный и такое дерьмо.

Выполнив скучные процедуры безопасности, мы отправились в путь. Глаза Феникса плотно закрыты, поэтому он не замечает, как я склоняюсь над ним, чтобы изучить пейзаж.

Чувак, я забыл, как на самом деле выглядит мир. Я убеждена, что если я моргну, оно исчезнет. Есть что-то волшебное в обыденности после столь долгого заключения в тюрьме подражателей.

— Какого хрена ты делаешь?

Наклонив голову, я обнаруживаю, что Феникс хмурится, сняв наушники. Его голубые волосы сильно тускнеют, но меня беспокоят темные круги под глазами.

Мы не разговаривали с того киновечера. Я отчаянно хочу прикоснуться к нему, хоть как-то почувствовать его. Эта вынужденная дистанция убивает меня. Я просто хочу вернуть своего беспечного друга, даже если это больше, чем я заслуживаю.

— Я забыла, как это выглядит. — Я вздыхаю.

— Хм?

— Реальный мир.

— С каких это пор тебя волнует, как выглядит реальный мир? — Феникс отвечает жестким голосом. — Думал, что тебе все равно недостаточно оставаться здесь.

Откидываясь на свое место, я стараюсь, чтобы его слова не задели меня. Теперь я привлекла его внимание, но все, чего я хочу, это спрыгнуть с этого движущегося вагона и убежать как можно дальше от решения своих проблем.

— Значит, ты сейчас со мной разговариваешь? — Я рычу вместо этого.

“Отличный ход, Бруклин. Разозли его еще больше.”

— Ты была тем, кто практически растянулась на мне.

Я хмурюсь, наблюдая за мелкой дрожью, сотрясающей его тело. Он выглядит проводным, по нему течет невидимый электрический ток. Его колено неконтролируемо подпрыгивает, и он несколько раз ударяет себя по лбу, словно пытаясь вернуть себе разум.

— Ты в порядке, Никс?

— Оставь меня в покое.

Его глаза снова закрываются, и он отворачивается от меня как можно дальше, прерывая все разговоры. Что ж, это была катастрофа.

Я должна просто сдаться, это не стоит хлопот. Но недели постоянных потрясений истощили мое терпение, и во мне больше нет сил бороться с ним. Положив руку ему на колено, я подношу губы к его уху.

— Пожалуйста, поговори со мной.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня. — Почему я должен?

— Потому что я устала с тобой драться.

— Ну, я далек от завершения, так что смирись с этим.

В его глазах клубится тьма, компенсируя очевидный блеск истерии. Я задерживаю дыхание, когда Феникс оглядывается, чтобы убедиться, что никто не смотрит, прежде чем агрессивно прижаться губами к моим. Я так потрясена, что сдаюсь обжигающему поцелую.

Его язык немедленно вторгается в мой рот, выталкивая все мысли о беге. В моем животе разливается жар, и я хватаю его за футболку и притягиваю ближе, чтобы он спрятался от остальной части вагона.

Я стону в его губы, когда он проводит ладонью по моей груди, дразня мои напрягшиеся соски через тонкий материал. Продвигаясь вниз, ногти Феникса наконец царапают шов моих джинсов, прямо над моим пульсирующим клитором.

— Хочешь, я прикоснусь к тебе, фейерверк?

— Да, Никс.

— Скажи пожалуйста, черт возьми.

Прикусив его нижнюю губу, я вздыхаю. — Пожалуйста, “сэр.”

Феникс усмехается, но нет никаких следов человека, которого я знала, шутящего и отказывающегося от своей любимой шапочки для того, чтобы я ее надела. Это другой Феникс; все темное, животное одержимость и разбитое сердце, движимое его желанием разбить меня на подконтрольные кусочки.

Бросив еще один взгляд вокруг, он ловко залезает под мои расстегнутые джинсы и скользит в влажные трусики, находя мой клитор. Я стискиваю зубы, чтобы сдержать стон удовольствия, наслаждаясь ощущением его искусной руки, скользящей между моими складками.

— Такая мокрая. Ты действительно шлюха, — бормочет он.

— Это ты прикасаешься ко мне, — указываю я.

Сунув скользкий палец мне в щель, Феникс хихикает. — Ты чертовски умоляешь об этом. Раздвигаешь ноги, как чертова сука в течке, для всех моих друзей, кроме меня. Разве это справедливо?

— Ты не разговаривал со мной несколько недель, не говоря уже о том, чтобы забраться в мою постель. Разве это справедливо?

Используя свои пальцы, чтобы превратить меня в лужу задыхающейся потребности, Феникс прижимает свои губы к моему горлу и всасывает мою кожу между зубами, отмечая меня на глазах у всего мира. Это дает мне слабый проблеск надежды, что где-то глубоко внутри он все еще хочет меня. Я могу исправить это дерьмо.

Окруженная ничего не подозревающими пациентами, когда он трахает меня своей рукой, волне не требуется много времени, чтобы подняться до пика. Это горячее, чем я хотела бы признать. У меня всегда была тяга к общественным местам.

Когда я уже готова прикусить рукав своего пальто, чтобы не закричать, Феникс смеется. Холодный, ломаный звук. Затем он вырывает руку из-под моих ног, оставляя меня на грани бурного оргазма. Я борюсь с желанием закричать от отчаяния.

— Тебе нехорошо, не так ли? — произносит он, яростным взглядом ища на моем лице боль, которую он желает. — Пообещали одно, а получили другое. Тебе нельзя приходить ко мне на руку, фейерверк. Никогда больше. Хочешь знать, почему?

Я хнычу, жалко корчась на сиденьи.

— Потому что ты бездушная сука.

Бросив последний ненавидящий взгляд, Феникс поворачивается лицом к окну, полностью игнорируя меня. Я смотрю ему в затылок, слезы наворачиваются на глаза. “Как, черт возьми, он посмел?” Я чувствую себя униженной.

Неудобно и болезненно возбужденная, я провожу все путешествие, думая о том, как сломать ему череп. Феникс надевает наушники, издавая яростную музыку, пока он дергается и трясется, как чертов провод под напряжением.

Я вижу это сейчас.

Болезнь пульсирует в его венах.

Он может быть высоким, но это может быть и что-то еще. Другие предупредили меня, что Феникс может стать… нестабильным. Маниакальный. Жестокий и ненавистный. Эта мысль пугает меня, несмотря на его обидные слова.

Когда автобус в конце концов припарковался на зарезервированном месте, Майк приказывает всем выйти. Мы все выстроились, в паре с охранниками с обеих сторон. Я смотрю, как Феникс спотыкается и падает со ступенек кареты, шагая прямо мимо меня, даже не оглянувшись.

— Кейд?

Присоединившись ко мне, он следует за моей линией обзора. — Он расстроил тебя?

Я пожимаю плечами. — Не больше, чем обычно. Что-то не так.

Улыбка Кейда не совсем достигает его глаз. — То, что мы чуть не потеряли тебя, было разрушительным для всех нас, поэтому он набрасывается. В конце концов он вернется.

— Есть что-то еще… он нездоров.

— Я уверен, что все в порядке. Давай пошли.

В сопровождении стражников с глазами-бусинками мы направляемся в город. Я пытаюсь забыть о том, что Феникс был упрямым мудаком, вместо этого сосредотачиваясь на том, чтобы пить в моем окружении и запоминать это.

Красочные витрины магазинов, гул снующих людей, нескончаемый поток автомобилей и ревущая праздничная музыка. Легко забыть, что Блэквуд существует здесь, тени, изгнанные чем-то гораздо более опасным — “надеждой.”

На рынке по-прежнему тихо, что дает охранникам достаточно места, чтобы внимательно наблюдать за нами. Феникс исчезает с парой других пациентов в поисках еды, а я следую за Кейдом к ближайшему ларьку. Он протягивает мне огромный горячий шоколад, и я не могу не улыбнуться ему. Черт, это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Мы находим места под огромным украшенным деревом, довольствуясь тишиной, наблюдая за толпой. Кейд допивает свой напиток и обнимает меня за плечи, от этого небрежного движения мое сердце замирает. “Он чертовски милый.”

— Спасибо за выпивку.

— Пожалуйста. — Он улыбается.

—Это кажется совершенно странным. Что мы здесь делаем?

— Быть живой, Брук. Наслаждайся этим.

Погружаясь в тишину, я смакую густую шоколадную сладость и игнорирую ухмылку Кейда, когда я стону от удовольствия. К тому времени, как я закончила, его улыбка исчезла, оставив тревогу.

— Слушай, мне нужно тебе кое-что сказать.

“А вот и мое хорошее настроение.”

— Что это?

— Я говорю тебе это только потому, что доверяю тебе. Я никогда не видел Хадсона таким… стабильным. Ты изменила его. Он так долго шел вперед, но ты все изменила.

Мои чувства слишком сложны для выражения, когда дело доходит до этого невыносимого сукина сына, поэтому я пожимаю плечами в ответ.

— У него проблемы, Брук. — Кейд вздыхает.

Огонь мгновенно пробегает по моим венам, и я делаю глубокий вдох, готовая резать и протыкать себе путь из того беспорядка, в котором мы сейчас находимся.

— Что это?

— Он убьет меня, если узнает, что я тебе рассказал.

— Просто выплюнь это. Я умею хранить чертовы секреты.

Голос Кейда опускается на октаву, наполненный ледяной ненавистью. — Его мать представила новые доказательства, чтобы помочь ему в судебном преследовании. Я собираюсь убедить ее отказаться от своих показаний и очистить его имя.

Я на секунду шатаюсь от разорвавшейся бомбы. Это пиздец, хотя я редко говорю, когда дело касается счастливых семей. Я никогда не встречалась с его матерью, это было задолго до меня.

— Каковы доказательства?

— Что он хладнокровно убил ее любовника, а не в целях самообороны.

— Твою мать. Это правда?

Кейд кивает, его челюсти сжаты. Меня тошнит от того, что я нахожу какое-то волнение в том факте, что я не единственная, у кого руки в крови? У Хадсона всегда была славная темная сторона; вам нужно только посмотреть на грязный конец Рио, чтобы понять это. Это пугало меня, когда мы были моложе, прежде чем я поняла, насколько мы на самом деле похожи.

— Я полагаю, у тебя есть план, — полагаю я.

— Тот, о котором он ничего не знает, да. Мы держали его в неведении, я и моя семья. Ты же знаешь, каким является Хадсон, он хотел бы пойти во всеоружии.

Я качаю головой. — Сначала нанеси удар, а потом задавай вопросы, верно?

— В яблочко. Нам нужно действовать более осторожно.

— А если не получится?

Кейд стреляет в меня пристальным, испытующим взглядом. — Тогда дело доходит до суда. Нас протащат по углям, всю мою семью. Они захотят вызвать всех возможных свидетелей в защиту Хадсона. “Каждого.”

Когда я понимаю, что он говорит, в моем животе возникает ужасное чувство.

— Блядь, ты имеешь в виду меня?

— Это возможно.

— Господи Иисус, Кейд. Серьезно? Я вряд ли думаю, что я тот человек, который может защищать Хадсона.

— Ты свидетель, человек, который давно его знает и может подтвердить его характер — каким он был до того, как мы с ним встретились. Нам нужно дискредитировать его маму, доказать, что она несет полную чушь.

— Все, что я могу доказать, это то, что я отдала свое сердце монстру, и он оставил меня умирать. — Я заставляю себя отвести взгляд, скрывая свои эмоции от Кейда. — Это была медленная смерть. Просыпаться каждый день, смотреть в зеркало и видеть… то, что он сделал со мной.

— У тебя есть шанс добиться большего успеха, чем он, — отмечает он.

Бросив свою пустую чашку, я уже не чувствую себя беззаботно и непринужденно. Вся эта поездка была предлогом для Кейда, чтобы оставить меня наедине, убедить сделать то, о чем я даже не могу думать. Представьте, что вы стоите перед присяжными и отрекаетесь от худшего момента в своей жизни? “Ни хрена спасибо.”

— Хорошая попытка, — шиплю я, поднимаясь на ноги. — Выведи меня сюда, скажи, чтобы я расслабилась и наслаждалась перерывом. Все, что тебе нужно, это чтобы я прикрыла ложь Хадсона, пустую космическую шкуру. Верно?

— Он спасал твою шкуру достаточно раз, — горячо отвечает Кейд.

— И он трахал меня столько же.

Кейд следует за мной, решив победить в этом споре. Он наверное не знает, что я могу быть такой же упрямой. Ни за что, черт возьми, я не собираюсь рассказывать комнате, полной незнакомцев, что произошло много лет назад.

Когда я собираюсь потребовать, чтобы он уже отъебался, с рынка доносится пронзительный крик. Переглянувшись встревоженными взглядами, мы мчимся обратно к толпе, которую оставили позади.

Большая компания собралась вокруг колеса обозрения, украшенного рождественскими огнями и праздничным декором. Сначала кажется, что все в порядке. Дети цепляются за своих родителей, а скрипящая музыка продолжает играть, сплошь звенящие колокольчики и чертовски счастливое дерьмо.

Затем я иду по пути заостренных пальцев и задыхаюсь, прикрывая рот от шока.

— О, черт, — ругается Кейд.

— Это… “Феникс?” Боже мой.

Поднимаясь по движущемуся колесу, пятно выцветшей синевы и знакомые рваные джинсы определенно принадлежат ему. Вместе с одним из своих товарищей он вручную взбирается на неустойчивую конструкцию, его ноги скользят по скользкому металлу.

Я кричу его имя, проталкиваясь сквозь паникующую толпу. Этого не может быть. Он упадет и сломает свою дурацкую шею.

— Остановите колесо! — Майк приказывает.

Охранники окружают нас, проталкивая гражданских, окруживших ярмарочную площадку. Оператор нажимает кнопку аварийной остановки, и вагон останавливается, дрожа от зимнего ветра. Внезапное движение заставляет Феникса и другого парня вздрагивать в воздухе, пытаясь уцепиться.

— Феникс! Джейсон! Не двигайтесь!

Я жду их криков и призывов о помощи. Невероятно, но вместо этого следуют смех и восторженные возгласы. Пара идиотов кричит, машет нам сверху вниз, пока Майк переставляет охрану, чтобы прикрыть все базы.

— Мы, блядь, летим на свободе, — кричит Феникс.

Кейд хватает меня за руку, глядя в страхе. — Он упадет.

— Нет, он не шевельнется. Они его уложат.

— Он либо под кайфом, либо в середине эпизода. Черт побери.

— Я, блядь, сказалк тебе, что что-то не так!

Ужасная рождественская музыка резко обрывается, не оставляя ничего, кроме свистящего ветра и прерывистого дыхания пациентов и публики. Пара охранников пытается пойти по их стопам, в отчаянии взбираясь по металлическим балкам колеса обозрения, чтобы не допустить, чтобы это стало уродливым.

— Я король проклятого мира, — рычит Феникс.

— Он сейчас настоящий? — Я недоверчиво спрашиваю.

Кейд пожимает плечами, глядя туда, где Майк выследил двух крепких полицейских. — Когда он… в таком состоянии, он часто говорит такую чушь. Думает, что он кто-то другой.

— Что творится? Он маньяк?

— Это шло какое-то время, — бормочет он.

Один из полицейских размахивает мегафоном из своей патрульной машины. Он направляет динамик на Феникса, который теперь опасно висит на одной ноге, зацепившись за металлическую перекладину, высвобождая руки, чтобы качать воздух кулаками.

— Ради вашей же безопасности, не двигайтесь!

С ужасом наблюдаю, как Феникс спрыгивает с полицейского, смеется и начинает подниматься еще выше. Его патроны ненадолго соскальзывают, прежде чем он восстанавливает покупку. Что еще хуже, его друг Джейсон следует за ним, тонкие ноги едва выдерживают его вес.

— Идите вы все на хуй! — Феникс гудит.

— Мы никогда не вернемся!

— Смерть Блэквуду!

— Мы блядь хотим быть свободными!

Еще две полицейские машины с визгом выезжают на рыночную площадь, нас всех отвлекает рев сирены. Жизнь всегда происходит в эти короткие, рассеянные моменты. Случается трагедия, и в девяти случаях из десяти вы ничего не можете сделать, чтобы ее остановить. Доля секунды — это все, что нужно, чтобы наступил конец света.

Кейд испускает панический крик, сжимая мою руку так сильно, что перемалывает кости. Я хватаю его обратно с таким же отчаянием, меня тошнит от разворачивающегося кошмара.

Пятно неопознанной темной одежды резко падает с колеса обозрения, сталкиваясь с металлическим стержнем и падая, падая, падая.

Никто не дышит.

Никто не моргает.

Ни хрена не существует.

Все, что я вижу, — это пятно в форме человека, которое все ближе и ближе подплывает к холодной твердой земле.

Потом… воздействие.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Кейд

Impersona by What Haunts You

Быстро зашнуровав кроссовки, я взлетаю в утренний туман. Это окутывает институт тайной, этим пробирающим до мурашек чувством опасности, которое никогда не утихает. Снег падает без остановки толстыми полосами, которые скрывают готического зверя под ним.

Мне не нужно много времени, чтобы догнать ее. Бруклин бегает каждое утро в обязательном порядке, как будто она может опередить проблемы, грозящие потопить нас всех. Я знаю это чувство.

Ее ноги соскальзывают и скользят по ледяным лужам, но это ее не останавливает. Она бежит так, словно мир сгорает у нее за спиной, и малейший намек на нерешительность может привести к гарантированной смерти.

— Ты не можешь бежать вечно, — кричу я.

Ее ноги не промахиваются. — Оставь меня в покое, Кейд.

Мне удается рисоваться рядом с ней, и я случайно замечаю ее пустые глаза. Желтые и изможденные щеки, преследуемые сожалением. Я знаю, что она снова не уснет, пока ее тело физически не потеряет сознание от истощения.

— Как долго мы собираемся этим заниматься? — Я спрашиваю.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Схватив ее за руку, я заставляю ее перестать бежать.

— Феникс жив. Чертов идиот, но живой. Джейсон решил последовать за ним туда и поплатился за это. Можешь перестать наказывать себя, этого достаточно.

Она упирается руками в колени, делая неглубокие вдохи. — Это не то, о чем идет речь. Ты можешь играть в счастливые семьи и обмениваться подарками, я не об этом.

— Это должно прекратиться. Мы не можем продолжать сражаться друг с другом!

— Нас нет, — невозмутимо отвечает она.

Глядя на нее сверху вниз, я холодно смеюсь.

— Это низко даже для тебя.

Она возвращается в сторону общежития. Еще одна фигура ждет на заснеженных ступенях. С Илая сняли гипсовую повязку, оставив ортез на ноге, но он все еще не может бегать еще несколько недель. Бруклин бросает на него взгляд и проходит прямо мимо, теперь игнорируя нас обоих.

— И тебя с Рождеством, — кричу я ей вслед.

Хлопок двери отвечает мне.

— Очаровательно.

Повернувшись к Илаю, мы разделяем молчаливую беседу. Он так же расстроен, как и я, беспокоится о Фениксе и последствиях того, что произошло. После поездки его никто не видел. Когда я спросил, Майк отказался дать мне какие-либо ответы. Могу только предположить, что он в одиночке, что ни к чему хорошему не приводит.

— Можешь ли вы занять Хадсона? Я должен что-то сделать.

Илай кивает, поднимая предложенную мне руку. Мы возвращаемся наверх, сопровождаемые восторженными криками пациентов, с нетерпением ожидающих своего дня относительной нормальности.

Кому-то посчастливится получить отпуск на праздники, а кого-то ждет семейный визит. Я отложил свой обычный праздничный визит за стены Блэквуда и вместо этого выбрал что-то другое.

Пришло время вернуть контроль над нашей жизнью.

Сегодня начало.

Остановившись, чтобы переодеться в шикарный наряд, подходящий для такого случая, я вошёл в комнату Бруклин с универсальным пропуском, который я украл из тайника Майка после ее попытки. Ее безопасность важнее границ.

Устроившись на ее кровати, я жду, пока Бруклин закончит принимать душ. Когда она появляется, завернутая в изношенное полотенце, едва прикрывающее ее сочные ножки, я отвожу взгляд.

— Ты знаком с концепцией конфиденциальности? — рявкает она.

— Не стесняйся пользоваться моим душем и ходить полуголым в любое время.

— Как весело.

— Уверяю тебя, я не шучу.

Пока она копается в своем гардеробе, я проверяю свой телефон. Уже почти время, и это встреча, которую мы не можем пропустить. Я лишь наполовину надеюсь, что Стефани, отчужденная и беспокойная мама Хадсона, появится в гостях. От обещания денег невозможно отказаться, особенно наркоману, помешанному на наркотиках.

— Чего ты хочешь, Кейд?

Подняв взгляд, я обнаруживаю, что Бруклин стягивает через голову футболку с изображением “королевской крови”, скрывающую бесчисленные дюймы покрытой шрамами кожи. Я прочищаю горло, стараясь не сосредотачиваться на манящем изгибе ее бедер.

— У нас гость. Ты пойдешь со мной.

— Хм?

— В поездке я сообщил тебе о нашей маленькой… “проблеме.”

Скрестив руки, она смотрит на меня равнодушным взглядом. — Я же сказала тебе, что не буду давать показания. Ни за что. Скажи своему адвокату, чтобы засунул эту дурацкую идею в его хорошо оплачиваемую задницу.

— Наш адвокат — женщина, — возражаю я.

— Хватит быть чертовски педантичным.

Ухмыляясь, я медленно приближаюсь к ней, заставляя ее пятиться к двери. Я держал дистанцию, выжидал. Позволил моим братьям поступить по-своему с единственной вещью, которая могла бы навсегда сохранить эту распавшуюся семью. Я задолбался. Больше никаких тонкостей, пора бороться с огнём огнём.

— Ты пойдешь со мной, — приказываю я.

— Кто сказал?

— Я сказал.

Подняв подбородок, она смотрит на меня с вызовом. — А если я откажусь?

Я провел костяшками пальцев по ее щеке, вдоль линии подбородка и до перламутровых локонов, и она заметно вздрогнула. Ее губы приоткрываются, а тело невольно наклоняется ко мне, молча умоляя о большем.

— Почему ты меня не поцеловал? — вдруг спрашивает она.

Моя рука замерзает. — Я не был уверен, что это приветствуется.

— Я поцеловала тебя прошлой ночью.

Бруклин делает решительный шаг вперед, переворачивая столы и на этот раз вторгаясь в мое пространство. Кончики пальцев тянут вниз мой полосатый темно-синий галстук, скручивая ткань вокруг ее кулака.

— Мои чувства не изменились.

Я не могу не улыбнуться. — Я заинтригован, чтобы узнать больше об этих твоих чувствах.

— Я расскажу тебе о них все… за определенную плату.

— И что бы это было?

— Ты, — просто отвечает она.

Положив руку ей на бедро, я просовываю один палец ей под подбородок, обнажая ее пухлые губы, разделяющие нас всего на несколько дюймов. Я так давно не целовал ее, а не наоборот, но я не могу обойтись одним лишь вкусом.

Я хочу все это. Ее послушание. Ее контроль. Уверенность в том, что она упадет на колени по моему приказу и поможет мне спасти жизнь моего засранца-брата, прежде чем отдаться мне.

— Пойдем со мной, и ты сможешь получить все, что захочешь.

— Я же говорила тебе, я не встречаюсь с адвокатами, — говорит она.

— Тогда тебе повезло. — Я вдыхаю запах ее геля для душа, который подозрительно пахнет Фениксом. — Я пригласил мать Хадсона, чтобы обсудить условия отзыва ее показаний.

Глаза Бруклин расширяются, когда она смотрит на меня в шоке, не убегая и не споря в ответ, как я ожидал. Что-то горит глубоко в ее радужной оболочке; острая, защитная потребность, которая могла бы работать в мою пользу.

— Помоги мне убедить ее, и я вознагражу тебя, любимая.

— Как ты меня наградишь? — она дышит.

Моя рука скользит ниже, по ее бедру и вдоль внутренней стороны бедра. Не прерывая зрительного контакта, я провожу пальцами по шву ее джинсов, где внизу лежит ее сладкая киска. Даже сквозь толстый материал я чувствую ее тепло. Она чертовски умоляет, чтобы ее трогали, владели ею и контролировали. Я могу сделать все три.

— Поверь мне, я сделаю это стоящим твоего времени, — добавляю я.

Выругавшись себе под нос, когда моя рука убирается, она решительно кивает мне.

— Я поддержу тебя в этом, Кейд.

— Я и не ожидал меньшего.

Переплетая наши руки, я вытаскиваю ее из комнаты, пока она не передумала. Илай может занять Хадсона только на какое-то время, и мне действительно не нужно, чтобы он пронюхал об этом.

План прост — предложить бессердечной суке, называющей себя его мамой, достаточно денег, чтобы этот бардак прекратился. У мамы все спланировано и готово, но я настоял на оказании чести.

Если Стефани заглянет внутрь Блэквуда, это даст мне преимущество. Она будет потрясена, уязвима. Не потребуется много времени, чтобы использовать этот страх и заставить ее понять, кто здесь держит истинную власть.

В зоне для посещений мы страдаем от обычных проверок службы безопасности и визгов почти в бреду пациентов, умирающих от одного взгляда на свои семьи. Комната переполнена, когда мы входим, занимая место в самом дальнем углу.

Бруклин изо всех сил держится за мою руку, оглядываясь по сторонам, словно изучает чужую планету.

— Ненавижу это, — бормочет она.

— Ты никогда не была здесь раньше?

— У меня не так много посетителей. Так что, нет.

Я засовываю руки под стол, чтобы охранник не заметил и не продул прокладку. Она дрожит всем телом, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица. Каждый дюйм комнаты покрыт яркими украшениями, которые бросают вам в лицо гребаный праздничный дух.

— Прости, что заставил тебя пройти через это.

— Все в порядке, мне плевать. Кому вообще нужно праздновать?

— В прошлом году я уехал домой, предоставив Хадсона самому себе.— Я хмуро смотрю на исцарапанный стол, вспоминая пьяный бардак, к которому вернулся. — Это было некрасиво.

— Поэтому ты остаешься в этом году?

Я киваю, не веря себе, что могу говорить. Ей не нужно знать, насколько грязна моя домашняя жизнь. Самые красивые фасады часто скрывают самые мрачные истины. Деньги и роскошь не заменят настоящей семьи, которую я нашел в этой адской дыре, а не в пустых, гулких залах особняка, который когда-то называл домом.

Я сбился со счета, сколько раз меня будил отдаленный звук того, как мой отец бьет маму, когда он думал, что мы с Сеси спим. Наказывая ее за то, что она угрожала его политической карьере такой ерундой, как дети, или за то, что она привлекла неправильное внимание к его предвыборной кампании. Его стандарты часто оказываются фатальными.

— Твои родители знают, что она приедет сегодня? — она спрашивает.

— Только мама, — неохотно отвечаю я. — Мы пытаемся разобраться с этим осторожно. Она все уладила, внесла Стефани в одобренный список под вымышленным именем. Чем тише мы будем это хранить, тем лучше.

— А подсовывать людям деньги — это осторожно?

— Этот мир не сказка, любимая. Нет такой вещи, как порядочность, надо жить реальностью. Она держится на деньгах и милостях, двух вещах, которых у моего отца в избытке. Он не пропустит небольшой отход, который заставит замолчать угрозу, нависшую над всеми нами.

Голос у нее неуверенный. — Надеюсь, ты прав.

Мы ждем прибытия Стефани и крепко цепляемся друг за друга, блокируя все остальное. Двери в конце концов открываются, и семьи хлынули внутрь, неся одобренные подарки, которые были развернуты и тщательно проверены на наличие контрабанды.

В самом конце очереди я наконец замечаю ее. Совершенно неуклюжая и неуместная среди остальных посетителей, наблюдающих за комнатой украдкой, явно расширенными глазами.

— Она здесь, — бормочу я.

Бруклин выпрямляется на своем месте. — Время для шоу.

Стефани сразу узнает меня. Я не сомневаюсь, что она провела свое исследование. Ее короткие черные волосы вялые и немытые, ключицы достаточно острые, чтобы резать сталь, а поношенная одежда нуждается в хорошей стирке.

Но самая большая херня в том, что у нее такие же ярко-голубые глаза, как у Хадсона. Иногда я забываю, что он не мой брат по рождению.

— Кейд Найт. — Она ухмыляется, скользя в сиденье.

— Спасибо что пришли.

— Как будто у меня был выбор.

Переведя свое внимание на Бруклин, Стефани хмурится. Она не может ее поместить, чего я и хотел. Сбить ее со следа. Это демонстрация силы, доказывающая этой никчемной суке, насколько сильно Хадсон поддерживает ее.

— Кто ты тогда? — Стефани огрызается.

— Она со мной, — отвечаю я.

Она бросает на меня кислый взгляд. — Я не играю с вами в игры.

Засунув руку в карман своей накрахмаленной белой рубашки, я осторожно достаю чек, заранее подписанный мамой. Сдвинув его по столу, спрятав под ладонью, я предлагаю Стефани взглянуть на него.

— Взгляните.

Она тяжело сглатывает, изучая щедрую сумму.

Понизив голос, я проверяю, не находятся ли ближайшие охранники вне пределов слышимости. — Давайте перейдем к делу. Мы готовы предложить вам солидную сумму, чтобы вы официально отказались от своего заявления и отвалили как можно дальше. Вы собираетесь сказать властям, что совершил ошибку, наркотики затуманили ваш разум.

Стефани смотрит на меня с отвращением. — Почему я должна тебя слушать? Ты тоже заперт здесь.

— У моей семьи достаточно ресурсов, чтобы превратить вашу жизнь в ад, — просто говорю я. — Если они смогут заставить меня присмотреть за сыном, которого вы бросили, они могут обрушить дерьмо и страдания и на вашу голову.

Ее глаза немного выпучиваются от раскрытой информации. Она выглядит так, будто обдумывает предложение, прежде чем тьма снова просачивается в ее глаза, и она скалит зубы.

— Хадсон убил Рона. Он разорвал его на части, как проклятое животное. Мой сын злой, он нестабилен, и ты должен держаться от него как можно дальше.

— Вам нравится Блэквуд? — ни с того ни с сего спрашивает Бруклин.

— Хм?

Наклонившись вперед на локтях, Бруклин смотрит на Стефани без капли страха.

— Вы думаете, Кейд просто наслаждается дерьмовой едой и случайными избиениями? Возможно. Может быть, мы должны сказать его связям, чтобы они заперли и вас, посмотрим, как вам это понравится. Можете занять комнату напротив Хадсона, повторяя ему в лицо свой злобный яд. Поверьте мне, здесь никто не услышит, как вы кричите.

Ее слова произвели желаемый эффект, даже лучше, чем я мог бы сделать сам. Стефани с ужасом осматривает комнату, замечая вооруженных охранников, бесчисленные камеры видеонаблюдения и взгляды мертвых глаз. Она сглатывает, словно в любой момент на ее тощих запястьях защелкнутся наручники.

— В качестве альтернативы, — поет Бруклин, — я могла бы снять голень с джинсов и показать вам, как на самом деле выглядит зло. У вас не займет много времени истечь кровью, даже если эти придурки будут смотреть. Мне нечего терять. По этим залам ходят настоящие монстры, а вы угрожате худшим из худших.

— Ты бы не стала, — вопрошает Стефани.

Мой член шевелится в брюках, когда Бруклин хрустит костяшками пальцев, бросая Стефани убийственную улыбку. У нее нет оружия, я это знаю. Но поступок чертовски убедителен. Даже я немного побаиваюсь ее, хотя это не помешает мне согнуть ее над этим столом и трахать ее узкую киску, пока она не начнет просить об облегчении.

— Последнее предложение. — Я указываю на спрятанный чек.

Изучая нас обоих со страхом, я жду, когда Стефани сломается. Она не продержится долго, стены смыкаются по мере роста семени сомнения. Еще один толчок, и она наша. Я могу подыграть, надеть кожу моего жестокого брата, если это то, что нужно для победы в этой игре.

— Может, просто перерезать ей горло, так чище, — шепчу я Бруклину.

Она холодно смеется. — Думаешь, я забочусь о чистоте? Я разорву ее в клочья и искупаюсь в ее крови, если захочу.

Стефани немного задыхается, наблюдая за нашим разговором.

Независимо от нашей аудитории, Бруклин стреляет в меня горячим взглядом. — Могла бы даже позволить тебе трахнуть меня в нем. Тебе это понравится?

У меня полностью пересыхает во рту, и я забываю о Стефани, которая смотрит на нас так, словно мы с другой планеты, медленно отодвигая свой стул. Тьма в глазах Бруклин никогда еще не выглядела так чертовски привлекательно.

— Может быть, мне это понравится. — Я улыбаюсь ей.

— Поверь мне, ты бы это сделал.

— Хочешь продемонстрировать?

— Не искушай меня.

В идеальной синхронности мы оба поворачиваемся обратно к Стефани, на этот раз выставляя наши переплетенные руки напоказ. Злая ведьма-родительница Хадсона теперь сидит только наполовину, готовая броситься в любой момент. Никто из охранников не находится рядом с нами, у нее нет резерва на несколько драгоценных секунд, если мы хотим причинить ей боль.

— Что же тогда будет? — Бруклин бубнит скучающим голосом.

Стефани сглатывает. — Хочу двойную сумму. Тогда я уйду.

Прежде чем я успеваю добавить еще нулей к сумме и спокойно разобраться с этим, бомба замедленного действия рядом со мной решает эффектно взорваться. Схватив пригоршню сальных волос Стефани, Бруклин одним резким движением врезается лицом в стол.

Стефани кричит, кровь хлещет из ее носа. Прежде чем охранники успевают пересечь комнату и вмешаться, Бруклин дергает ее через стол и бьет кулаком в горло.

Ее губы касаются уха Стефани, которая задыхается от собственной крови. — Возьми и иди нахуй, иначе тебя постигнет участь похуже, чем твоего бойфренда-наркомана. Поняла?

— Пожалуйста, позволь мне уйти.

— Приходи еще раз за Хадсоном, и я сдеру с тебя кожу живьем. Это не угроза, это чертово обещание. Иди.

Двое ближайших охранников перепрыгивают через несколько столов и, наконец, удерживают Бруклин, в то время как вся комната смотрит в шоке с открытым ртом. Схватившись за горло, я замечаю, как Стефани сжимает в ладони брошенный чек и засовывает его в лифчик, прежде чем бежать.

Бруклин бросается через комнату, давая отпор двум охранникам, решившим прижать ее к земле. Я пытаюсь следовать за ней, намереваясь защитить ее, но третий охранник впечатывает меня в стену.

— Отойди, — приказывает он.

— Отпусти ее! — Я кричу.

Не в силах вырваться из его сдерживания, я вынужден смотреть, как они разбивают череп Бруклина о стол, заставляя нескольких испуганных посетителей кричать. Теперь вялая и послушная, она отягощена, как животное на убой.

— Отстань от меня! У меня есть чертовы права, — бормочет она.

— Тише, заключенная.

Охранник отряхивается, уже что-то бормоча в рацию в поисках поддержки. Когда он понимает, что у него есть аудитория, он щелкает дубинкой по столу, как бы плохо это ни выглядело.

— Время посещения окончено. Всем выйти!

Окружающие пациенты стонут, а их посетители выглядят встревоженными явной жестокостью того, что они только что видели. Легко забыть, что здесь не обычный мир, мы настолько настроены на безумие и насилие.

Комната пустеет в мгновение ока, когда родители и плачущие дети убегают, а остальных пациентов гонят в противоположном направлении. Я ругаюсь, когда самодовольное лицо скользит в пустое пространство, его обычная шелковая рубашка окрашена в темно-красный цвет, чтобы соответствовать рождественскому декору.

— Мисс Уэст. Вижу, причиняете больше неприятностей. — Огастус вздыхает.

Бруклин корчится на полу, пытаясь избежать того, что колено прижимается к ее спине и перекрывает подачу воздуха.

— Просто оправдываю свою репутацию, — выдыхает она.

— Проводите ее в мой кабинет. Пришло время немного поболтать.

Остальные охранники образуют стену мускулов, чтобы не дать мне погнаться за ней. Я ловлю взгляд Бруклин прямо перед тем, как ее выводят из комнаты, и она дарит мне мрачную ухмылку, совершенно не боясь наказания, которое ее ожидает.

“Чёрт возьми.”

Я плохо облажался.

— Прибери это дерьмо, — рявкает Огастус. — Я хочу провести полный отчет, сдержать ситуацию и убедиться, что никто не заговорит. Нам не нужно, чтобы это вылезало наружу.

— Да, сэр, — отвечает другой охранник.

Огастус бросает на меня предостерегающий взгляд, говорящий тысячу слов. Он выносится из комнаты вслед за Бруклин, выражение его лица грозное. Что-то плохое приближается к ней. Меня проводят через беспорядок из опрокинутых стульев и выброшенных подарков, выталкивают обратно в зону ожидания.

Сжимая свои волосы, когда я выхожу на заснеженный двор, я думаю, как, черт возьми, я объясню это Хадсону, чтобы он не сломал мне ноги.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Бруклин

Smells Like Teen Spirit by Malia J

Меня тащат за волосы до самого подвала, и я ловлю себя на том, что истерически смеюсь над всей этой ситуацией. Теплая кровь Стефани все еще омывает мою кожу, и у меня текут слюнки при воспоминании о том, как кровь течет из ее разбитого носа, смешиваясь с соплей и слезами. Было чертовски приятно причинять ей боль.

Стоя в дозоре у входа в Крыло Z, я нахожу Джефферсона ожидающим с парой наручников, свисающих с его пальца. Он машет ими мне, слишком довольный собой.

— Так скоро?

— Что я могу сказать, я скучала по этому месту.

Он застегивает наручники на моих запястьях, освобождая меня от двух других охранников, которым быстро приказали уйти. Вынужденная идти по слабо освещенному коридору, я борюсь с его хваткой, несмотря на нечеткость в голове от удара о стол.

— Где твой приятель, Халберт? Убивает кроликов или планирует свою следующую садистскую игру? Хороший парень, в своем уме.

Джефферсон хмурится. — Молчи, заключенная. Мы здесь не для того, чтобы болтать.

— Мог бы обмануть меня. Ты просто чертовски дружелюбен.

Агрессивным толчком я оказываюсь в удушающем жарком офисе Огастуса. Я ненадолго подумываю о беге, но далеко не уйду. Жар от ревущего огня не оставляет кислорода для дыхания, и я натыкаюсь на несколько предметов мебели, прежде чем упасть на задницу.

— Изящно, Брук.

Взглянув вверх, я нахожу длинноволосого мудака на своем посту в углу, изучающего меня своими проницательными глазами. Мне удается подняться на ноги и рухнуть в пустое кресло напротив стола Огастуса, голова постоянно пульсирует.

— Тебе не потребовалось много времени, чтобы снова попасть в беду. — Он вздыхает.

Я бросила на него взгляд. — У тебя есть имя, ублюдок? Я могла бы продолжать называть тебя так в своей голове или придумать что-то более креативное, если ты предпочитаешь. Кроме того, что за ничтожество не имеет ничего лучше, чем работать здесь на Рождество?

Он закатывает глаза. — Логан. Что за подлый образ жизни ломает нос их гостю на Рождество?

— Я.

— И я здесь. Смирись с этим.

Прервав наш разговор, дверь в офис с грохотом распахивается, когда Огастус входит, отбрасывая в сторону свое дорогое пальто. Он ровняет меня обжигающим взглядом ненависти.

— Я вижу, вы забыли наш разговор об отношениях, мисс Уэст.

— Просто держу вас в напряжении, док.

Он прислоняется к своему столу. — Я был готов быть терпеливым, даже нежным. Возможно, я ошибся — очевидно, что этот подход оказался бесполезным и для уважаемого профессора Лазло.

Несмотря на гнетущую жару в комнате, я не могу сдержать дрожь. Огастус кивает сам себе и направляется к мини-холодильнику, в котором, как я знаю, хранится бессчетное количество пузырьков с неизвестной жидкостью.

— Хватит об этом. Время для укола, — заявляет он.

— Подождите…

Я замолкаю, когда он наполняет шприц, выстукивая пузырьки воздуха. Пытаясь убежать, я встаю с кресла и вжимаюсь в угол, мои руки все еще скованы за спиной. Огастус не в настроении играть и опускает иглу, вместо этого доставая свой ноутбук.

Положив его лицом ко мне, он нажимает несколько кнопок, чтобы вызвать разделенный на три экрана экран, показывающий несколько каналов видеонаблюдения, которые я узнаю со всего института.

— Что это? — испуганно спрашиваю я.

— Считайте это предупреждением.

Изучая меня, как животное в клетке, нет никаких сомнений в его намерениях. Я вижу это в его глазах. Жажда власти, которая исходит только от обладания другим человеком. Логан ерзает в углу, так небрежно скрещивая ноги, что я чертовски злюсь. Я покажу этим придуркам.

— Я не играю в эту игру, что бы это ни было.

Огастус снова постукивает по своему ноутбуку, переключая каналы. На этот раз внешняя часть Окриджа подтянута. Две фигуры стоят в снегу, наполовину спрятавшись за высокой ивой, и курят сигареты там, где, как им кажется, их никто не видит.

Илай и Хадсон.

В следующий момент Кейд мчится к ним через двор, явно в панике. Я знаю, в ту минуту, когда он отрекается от того, что только что произошло, потому что Хадсон напрягается и нападает на своего брата, прижимая его к дереву.

— Теперь, когда я доказал, что это прямая трансляция…

Огастус снова меняет камеры. Экран погружается во тьму, единственный прожектор освещает знакомую бетонную одиночную камеру, в которой сидит одна фигура.

Закрывая рот от ужаса, я смотрю, как почти истеричный Феникс бьет кулаками по двери, его крики заглушает приглушенный ноутбук. Он ходит по камере, останавливаясь, чтобы ударить кулаком по стене, не обращая внимания на засохшую кровь, испачканную каждую поверхность.

Он в беспорядке; с дикими глазами и безумием, руки опухшие и в синяках. Кажется, что с момента поездки прошла вечность. Он выглядит так, будто не спал много лет.

— Мистер Кент находится в одиночной камере почти шесть дней, — повторяет Огастус, переплетая пальцы. — Я не сомневаюсь, что если его предоставить самому себе, он полностью потеряет ясность сознания. Он уже глубоко в маниакальном эпизоде.

— Вы его ломаете, — хнычу я.

— Поправка — он ломает себя.

Мне приходится отвести взгляд, когда Феникс резко дергает себя за волосы, падая на колени и ударяясь лбом об пол раз, два, три раза. В конце концов, он теряет сознание. Упав как беспомощный, потрепанный мяч.

— Я также поощрял его ухудшение, — добавляет Огастус.

— Вы должны быть врачом!

— Это я. Видите ли, мисс Уэст, на мне лежит особая ответственность, когда речь идет о программе Блэквуда. Там, где реабилитируют другие клиницисты, я служу большей цели.

Не в силах долго отвести взгляд от обмякшего тела Феникса, я утешаю себя постоянным подъемом и опусканием его груди, отчаянно пытаясь дотянуться до экрана и обнять его.

Огастус пользуется возможностью, чтобы подобрать свою брошенную иглу и подкрасться ко мне, глубоко вонзив ее мне в шею. Я испускаю крик, но это бесполезно, ледяная жидкость течет прямо в мои вены.

— Это было уже не так сложно, не так ли?

Я падаю с кресла. Мое тело ударяется о ковер на полу, но чувство не соединяется. Я полностью онемела от пальцев до пальцев ног, парализована тем, чем Огастус меня накачал. Гораздо хуже, чем все, что когда-либо использовал Лазло.

Огастус ухмыляется. — Не стесняйтесь воспользоваться моментом.

Я коверкаю ответ, пытаясь подобрать слова. Минуты тикают, пока комната вращается, мое тело отказывается сотрудничать и чуждо. Когда я наконец просыпаюсь, все кажется неправильным. Как будто во мне что-то есть, паразит в моем сознании.

— Присаживайтесь, мисс Уэст.

Примечательно, что я делаю именно так, как он говорит. Мои ноги двигаются по собственной воле, и я ни черта не могу с этим поделать. Улыбка Огастуса полна тошнотворного удовлетворения.

— Вот как это будет работать. Я своевременно освобожу мистера Кента, но только в обмен на ваше сотрудничество.

— Сотрудничество? — успеваю сказать.

Огастус усмехается. — Знаете, здесь ничего не происходит без моего ведома.

Взволнованная его самодовольной ухмылкой, я начинаю паниковать. У всех нас есть секреты, которые никогда не увидят свет, некоторые более свежие, чем другие.

— Почему мать мистера Найта навещала вас? — спрашивает Огастус.

Требуется большое усилие, чтобы скрыть мое облегчение; Я почти ожидала, что он притащит гниющий труп Рио только для того, чтобы доказать свою правоту. Нет ничего выше этого человека, теперь я это понимаю.

— Она угрожала им.

— Я понимаю.

Огастус переключает внимание на свой ноутбук, переключая канал на остальных. Илай стоит в одиночестве на снегу, наблюдая, как Кейд гонится за разъяренным Хадсоном.

— Вы тоже привязались к Илаю Вудсу и Кейду Найту.

Инстинкт кричит, чтобы я солгала, сделала все, что в моих силах, чтобы хоть как-то защитить все четыре части моего мертвого сердца. Если Огастус может мучить маниакального пациента, такого как Феникс, без каких-либо последствий, я боюсь представить, что он может сделать с остальными.

— Я не… я не привязана, — бормочу я.

— Мы оба знаем, что это не совсем так, не так ли?

Одним нажатием кнопки видео с Илаем оказывается в фокусе. Он нырнул за дерево, роясь в кармане. Я побледнела при виде знакомого перочинного ножа, который он вытащил, закатывая рукав худи в момент чистого отчаяния.

— Илай — увлекательный случай, должен сказать, — размышляет Огастус.

— Оставьте Илая в покое!

Его улыбка слишком самоуверенна. — Травмированный разум всегда интриговал меня. В случае с Илаем он не может функционировать без безопасности и безопасности других, которые обеспечивают его благополучие. Когда вы удалите это, разорвите его опорную конструкцию по швам…

Мы оба наблюдаем, как Илай делает глубокий вдох и трижды яростно рубит себя по руке, совершенно не контролируя себя.

Он даже не удосуживается почистить лезвие или найти укрытие, как это делает его ритуал. Порезы неровные и зазубренные, голова с облегчением падает между колен.

Я вижу, как он дрожит отсюда, подавленный дракой и криками. Без Феникса или Кейда, которые могли бы вмешаться, он прибегает к единственному известному ему механизму выживания.

— Вас развлекает его деструктивная натура?

— В этом нет ничего интересного, — бурчу я.

Наблюдая за мной проницательным взглядом, губы Огастуса расплываются в довольной улыбке. Он достает из кармана телефон, подносит его к уху, не отрывая от меня взгляда.

— Ты знаешь что делать. Немой первый.

Мое сердце подпрыгивает прямо в горле. На экране Илай закатывает рукав, чтобы скрыть кровоточащие порезы, и тяжело дышит, будучи уязвимым в одиночестве, и никто не может его защитить.

К моему ужасу, Халберт и еще один охранник выбегают из-за угла, вытаскивая его из-под дерева за шкирку его толстовки.

— Что нам с ним сделать? — недоумевает Огастус.

Внутренне я схожу с ума. Не Илай. Огастус может делать со мной все, что захочет, но Илай недостаточно силен, чтобы противостоять этому. Я случайно смотрю на Логана, надеясь на поддержку. Но он мне, конечно, не помогает. Просто стоит; бесчувственная, пустая оболочка перед своим начальником.

— Оставьте Илая в покое, я серьезно, — говорю я с большей убежденностью.

Огастус улыбается, поправляя галстук, как будто его люди не нападают на пациента по его приказу. Страх на лице Илая разрушает душу, поскольку его удерживают два охранника, по одному с каждой стороны, смеющиеся и кричащие. Халберт лезет в карман Илая и достает спрятанный клинок, размахивая им, как игрушкой.

— Одно движение, и этого достаточно, чтобы покончить с его жизнью. Никто не станет искать Илая Вудса. — Огастус встает, шагая ко мне. — Он ничто. На самом деле он обуза со всеми этими газетными статьями и спекуляциями. Что, если я скажу Халберту перерезать ему горло? Что вы могли бы сделать, чтобы этого не произошло?

— Нет пожалуйста…

Слезы вырываются из моих глаз без моего разрешения, обжигая щеки. Я не могу стереть их, в наручниках и едва контролируя собственное тело. Полное и абсолютное бессилие — худшее чувство во всем мире.

Рвота подступает к моему горлу, когда я смотрю, как Халберт замечает укрепленную ногу Илая. Он пинает его прямо в больное место, и Илай падает, не в силах удержаться. Я чувствую его болезненный крик, застывший за его сжатыми губами. Он проникает внутрь меня и зажигает искру неповиновения.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, пьяно бросаясь на Огастуса. Он отбрасывает меня в сторону, как мусор, и я врезаюсь в его стол, закручиваясь, прежде чем снова оказаться на полу.

Опустившись на колени рядом со мной, полностью контролируя себя, Огастус проводит тонким пальцем по моей челюсти, лаская меня так, будто я драгоценное сокровище, которое сделает его богатым.

— Я причиню боль каждому человеку, о котором вы когда-либо заботились, мисс Уэст. Внутри Блэквуда мое слово — закон. Не думайте, что я этого не сделаю. В этих местах случаются несчастные случаи, это было бы достаточно простой задачей.

— Чего вы хотите от меня?

Огастус выглядит удовлетворенным моим неправильным вопросом. — Все. Больше никаких игр. Вы будете моим добровольным участником важного психиатрического исследования. Подпишитесь на меня, и я оставлю в покое ваших маленьких мальчишеских игрушек — мальчиков-рыцарей, Илая и даже беспокойного Феникса. У вас есть моя гарантия.

Несмотря ни на что, ко мне возвращается один-единственный образ. Пациент Семь, бесчеловечный и кричащий, его зубы обагрены невинной кровью. Люди здесь внизу больше не люди, их разбирают по кусочкам, пока ничего не останется. Если я отдамся Огастусу, пути назад не будет.

Глотая кислоту, я умудряюсь спросить: — А если я откажусь?

— Тогда вы увидите, как я медленно распутываю умы ваших друзей и превращаю их в пустые оболочки людей, которыми они были раньше. Илая первым — с огнем, я думаю. Феникс и его любимые наркотики. Хадсон, Кейд. Даже девушка Тиган, я знаю, она твоя последняя любимица. Безумие заразно, мисс Уэст.

Поднимаясь из глубин своей ментальной тюрьмы, комната наполняется извивающимися, плюющимися тенями. Злобнее и требовательнее, чем когда-либо прежде. Их крики заполняют мою голову, но я не могу их заглушить. Это бесполезно. Бега нет.

Я разорву себя на части, если это защитит их.

Скормлю гребаным волкам.

Продам душу самому дьяволу.

Все, что нужно.

Огастусу не нужно, чтобы я отвечала, он уже знает, что победил. Подняв меня обратно в кресло, он мычит себе под нос и возвращается к шкафу рядом с мини-холодильником. Выкатывая знакомую на вид машину, ужас окутывает мои легкие и цепляется за дыхательное горло.

— А теперь сядь мило и спокойно ради меня.

Я не сопротивляюсь, пока он настраивает аппарат EEG (Прим.: ЭЭГ может использоваться для диагностики и мониторинга ряда состояний, влияющих на мозг. Это может помочь определить причину определенных симптомов, таких как судороги (припадки) или проблемы с памятью, или узнать больше о состоянии, которое у вас уже было диагностировано) прижимая меня к земле электродами, прикрепленными к моему телу. Это не в первый раз; Меня проверяли раньше, когда я была моложе. Они думали, что галлюцинации были просто черепно-мозговой травмой после автомобильной аварии, а не семейной болезнью.

После полной настройки и готовности к работе Огастус проскальзывает за свой стол и открывает ящик, доставая тот же файл, что и в прошлый раз. Зернистая фотография лежит прямо передо мной.

“Нет.

Этого не может быть.”

Я смотрю на себя, мне чуть больше пяти лет, с огромным синяком под глазом и разбитой губой. Я заставила улыбнуться школьного фотографа и случайно сломала корку, камера сделала снимок крови, стекающей по моему подбородку.

— Такая хорошенькая девочка, — напевает Огастус.

Каким-то образом мне удается не блевать.

— Где вы это взяли?

— У меня много ресурсов, мисс Уэст.

Не отрываясь от воспоминаний о детстве, голоса достигают в моей голове крещендо. Все от одного и того же демона. Я до сих пор слышу, как она кричала на меня все эти годы назад, еще больше темных воспоминаний, переплетенных и запертых моей психикой.

“Кто ты, дитя дьявола?

Ответь на вопрос.

Я заставлю тебя истекать кровью, если придется.”

Она видела только одного из своих невидимых монстров, а не испуганного ребенка, который просто хотел вернуть свою маму. Первый удар был болезненным, но через некоторое время я перестала реагировать. Она слишком наслаждалась этим.

Папа приходил домой и запирал мою больную маму в ванной, приказав ей остыть. Он всегда защищал ее, даже когда она избивала нас до полусмерти, слишком влюбленный, чтобы протестовать.

Когда машина начала улавливать мои страдания, Огастус откинулся на спинку кресла с новым блокнотом и ручкой, и его злая улыбка сочилась от предвкушения. Осознание обрушивается на меня, как приливная волна, и я не могу не выдавить правду.

— Лазло… последняя сессия. Это было реально, не так ли? Я не представлялв себе, что он сказал. Он хотел, чтобы я потеряла контроль.

— Профессор Лазло работал на меня, — подтверждает Огастус мои худшие опасения. — Я продолжу оттуда, где он потерпел неудачу. У нас есть работа, мисс Уэст. Блэквуд имеет репутацию лидера современных исследований.

Ручка наготове, он смотрит на пищащую машину, потом снова на меня.

— Теперь… ваша история. Начните сначала.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Илай

High Water by Sleep Token

Фильм воспроизводится в фоновом режиме на ноутбуке Кейда, но его никто не смотрит. Мы все слишком взвинчены, с нетерпением ожидая возвращения Феникса. Институт тянул как можно дольше, но какую бы сделку ни заключила Бруклин, пора ублюдкам расплачиваться.

Она вытянулась рядом со мной, ее ноги обхватили мои, и она нетерпеливо ерзала. После четвертого раза я прижимаю ее к своей груди. Моя рука прокрадывается под ее рубашку, и я чувствую, как она останавливает дыхание, когда я двигаюсь по ее покрытому шрамами животу и ребрам, пока моя рука не оказывается прямо над ее сердцем.

“Живая.Живая.Живая.”

Каждый удар - обещание большего.

Поверхностное утешение, но я возьму что угодно.

Зарывшись лицом в ее длинные волосы, я делаю глубокий вдох. Запахи, как настоящие, так и воображаемые, смешиваются внутри меня. Свежие вафли и сироп. Огонь и обожженная, готовящая плоть. Цветущие полевые цветы и падающие листья. Гладкая кровь и горький оттенок таблеток. Все, что, по моему мнению, должно пахнуть домом, и темная реальность мира, который мы на самом деле называем домом.

— Он уже должен быть здесь. — Она вздыхает.

Мои губы касаются раковины ее уха, спускаясь к ее мягкой, уязвимой шее. Нет слов, чтобы предложить, даже если бы у меня хватило сил попробовать. Огастус согласился освободить Феникса. Только не сказал когда.

— Он вернется домой, — отвечает Кейд.

Он и Хадсон сидят по разные стороны комнаты, сохраняя упрямое молчание. Это продолжается уже несколько дней, эта бессмысленная вражда. По крайней мере, теперь они перестали бить друг друга.

Насколько я понимаю, Кейд спас свою шкуру, но в процессе подверг опасности Бруклин. Мы должны считать наше благословение, что Кейд все еще жив после того, как провернул это дерьмо. Если бы у Хадсона был свой путь, я сомневаюсь, что так оно и было бы. Бруклин вернулась, казалось бы, невредимой, но она отказывается дальше обсуждать Рождество.

— Мы все получили? — Хадсон вмешивается.

Мы все окидываем коллективным взглядом полуреконструированную комнату. С типичным вниманием к деталям Кейд в мгновение ока заменил всю мебель.

Феникс не переставал думать, что, уничтожив все, он раскрыл все свои тайные укрытия. Мы проводили дни, смывая наркотики и таблетки в унитаз, наблюдая за любопытными охранниками.

— Все прошло, — подтверждает Бруклин.

Кейд кажется неуверенным. — Он всегда мог получить больше.

— Затем мы отследим источник и убедимся, что они больше его не продают, — отрезает она. — Блэквуд — маленькое место, будет достаточно легко узнать, кто сменил Рио.

— Леон так и не вернулся из одиночной камеры. Он был бы первым логичным выбором, — размышляет Кейд.

— Верно, но у него были и другие друзья, которые были бы в курсе, — добавляет Бруклин.

Хадсон хрустит костяшками пальцев. — Оставь это мне.

Прежде чем мы сможем обсудить это дальше, наше мучительное ожидание заканчивается звуковым сигналом сканируемой ключ-карты. Дверь в спальню открывается, и я мельком вижу охранника, прячущего пропуск и отступающего назад, чтобы позволить Фениксу войти. Все делают последний, ожидаемый вздох.

Хромая и едва не вставая на ноги, наш последний член семьи переступает порог. Мое сердце сжимается, когда я просматриваю его тело, одетое в одолженные спортивные штаны и рубашку большого размера.

Он явно похудел после столь долгого пребывания в одиночке, но меня беспокоит не это. Что-то пропало. В его взгляде пустота, когда он смотрит между нами всеми, колеблясь впервые в жизни.

— Феникс? — шепчет Бруклин.

Его глаза останавливаются на ней. — Фейерверк.

Я отпускаю ее и смотрю, как она пересекает комнату, приближаясь к нему, как к испуганному ребенку. Тревожная часть меня готовится к тому, что Феникс убежит от нас как можно дальше, продолжая свой разрушительный цикл. Вместо этого он падает в поражении.

Бруклин ловит его, пока весь его вес не ложится на нее. Она берет его трясущуюся руку и осторожно тянет его туда, где мы сдвинули две кровати вместе, образовав нечто вроде гнезда.

Феникс наконец видит меня, его яркие глаза потускнели от усталости.

— Илай.

Я улыбаюсь, подзывая его.

Невидимая нить, кажется, связывает наши две отдельные половинки вместе, и он притягивается ко мне спиной, ползая между простынями. Я заключаю его в свои объятия и целую в губы, несмотря на то, что все смотрят. Его голова падает мне на плечо, слишком тяжелая, чтобы удержаться в одиночестве.

— Прости, — бормочет он.

Я обхватываю рукой его затылок и сжимаю, желая, чтобы он знал. Никто из нас не совершенен. Никто из нас не в здравом уме. Все, что у нас есть в этом мире, лежит в этой самой комнате, и за это, прежде всего, стоит страдать.

После серии приветствий, когда Кейд хлопает Феникса по спине, а Хадсон кидает на него свой обычный яростный вонючий взгляд, я запихиваю его в самый узкий угол кровати, откуда он не может сбежать.

Бруклин наблюдает за нами обоими, что-то мешает ей забраться в постель. Я понимаю, что она видела, как мы целуемся. Она знает, что мы… “больше”. Неопределенный, но все же больше, чем мы были.

Я маню ее одним пальцем.

Она качает головой. — Я тебе не нужна.

Прежде чем я успеваю схватить ее, отвечает усталый голос.

— Ты нам нужна.

Феникс едва может держать глаза открытыми, сильно падая от маниакального эпизода, но у него остается достаточно сил, чтобы протянуть руку. Оливковая ветвь и, возможно, шанс вырваться из вечного ада последних месяцев.

Я боюсь, что она это возьмет, и боюсь, что она уйдет. Эта хаотичная паутина, связывающая всех нас вместе, токсична и неестественна, но без нее никто из нас не выживет.

— Я сделала тебе больно, — заявляет она.

Феникс не шевелится. — И я сделал тебе больно.

— Возможно, мы все согласимся, что пора перестать воевать друг с другом и начать сражаться со всеми остальными, — предлагает Кейд, переводя взгляд между нами.

Ноги Бруклин начинают приближаться на дюйм, неся ее к спасению. Еще несколько шагов, и я сам смогу перетащить ее через край, как в ту бурю. Ей нужна спасательная лодка, а мне нужен якорь. Мы не можем оставить это, пока нет. Я готов бороться за шанс чего-то большего.

— Прости, — шепчет Бруклин.

Она смотрит между нами всеми, незащищенная и эмоциональная, ее непробиваемая защита сброшена после месяцев борьбы с ней.

— Я заставил тебя пройти через ад, но ты все еще здесь. Я принял тебя как должное и не мог видеть дальше… себя.

— Никто не винит тебя, дрозд. — Хадсон вздыхает.

Она качает головой, кусая губу.

— Да, — признается Феникс.

Хадсон бросает на него убийственный взгляд, но Феникс не отвечает. Он смотрит на Бруклин, его лицо представляет собой открытую рану ненависти и желания, смешанную с ураганом эмоций.

— Я думал… было бы легче, если бы ты умерла.

Кейд бьет Хадсона ногой, прежде чем он успевает прыгнуть через комнату и сломать Фениксу череп, в то время как Бруклин стоит выпотрошенная и одинокая. Я не двигаюсь, что бы Феникс ни пытался донести, это нужно сказать. Только так мы можем двигаться дальше.

— Ты спас мне жизнь, — говорит она сдавленным голосом.

Феникс кивает. — Я сделал то, что должен был сделать. Но от этого не стало легче, сшивать тебя вместе разрез за гребаным разрезом. Твоя жизнь была в моих руках. Это был самый ужасный опыт в моей жизни. Потом ты ушла и сделала еще хуже.

Слезы льются и текут по ее щекам. Видеть, как она плачет так открыто, не скрывая своих чувств от всех нас, это нечто другое. Я хочу взять ее на руки и выпить каждую соленую каплю.

— Я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори, — уступает Феникс. — Я думал, что если бы ты умерла… было бы легче простить тебя. Восстановить и забыть. Простить призрака легче, чем живого, дышащего человека.

— Ты не должен меня прощать. Я не знаю, — грустно отвечает она.

Проведя рукой по лицу и вымытым волосам, Феникс словно встряхивается. Желание идти дальше, а не бежать.

— Я хочу. Это займет время, но я хочу попробовать.

Слабый проблеск надежды горит в глазах Бруклин, угольком среди пепла. — Мне очень жаль, Никс.

— Ага, — смущенно бормочет он. — Мне тоже.

— Я собираюсь подышать воздухом. Отдыхай.

Повернувшись на каблуках, Бруклин убегает из комнаты. Я перемещаю Феникса и следую за ней раньше, чем Хадсон; он сейчас слишком зол и непостоянен. Это должен быть я.

Преследуя ее, я следую за вспышкой пепельно-русых волос, убегающих вверх по лестнице так быстро, как она может. К тому времени, как я добираюсь до верхнего этажа, моя скованная нога пульсирует от боли.

Она все еще впереди меня, и я замечаю, как она ныряет в старую комнату Рио, вызывая страх в моей груди. Дверь остается незапертой, никто не въехал с тех пор, как ее обитатель погиб.

Я нахожу ее стоящей посреди пустого пространства, смотрящей через зарешеченное окно на угасающий закат. Она не реагирует, когда дверь захлопывается, как будто знала, что я пойду за ней. Я буду гнаться за ней хоть на край проклятой земли, если это потребуется.

— Он жив.

Обхватив ее руками сзади, я уткнулся носом в ее волосы.

— Может быть, это настолько хорошо, насколько мы можем просить.

— Да, — шепчу я, целуя ее в шею.

Это не ее вина. Феникс всегда в двух шагах от взрыва в любой момент времени. Блядь, а кто нет? Его срыв всегда должен был случиться, независимо от ее участия.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что пообещал мне, Илай.

Она поворачивается в моих руках, прижимая ладони к моей груди. Вблизи я вижу вены под пергаментной кожей. Я жажду провести по ним языком, прижать лезвие к ее плоти и смотреть, как течет алая река. Ужасно, как меня это возбуждает, моя потребность причинить боль этому очаровательному существу.

— Илай, если со мной что-нибудь случится, обещай мне, что позаботишься о них.

Я хватаю ее за лицо, пытаясь найти то, из-за чего она так испугалась. Я выпотрошу любого, кто посмеет причинить ей боль снова. Бруклин накрывает мою руку своей, позволяя глазам закрыться.

— Обещай мне, Илай.

Мои губы смыкаются с ее губами, бесконечные слова застревают у меня в горле и перекрывают доступ воздуха. Мне нужно знать все. Ее боль. Ее страх. Что нас ждет в будущем и как мы его переживем.

Она страстно целует меня в ответ, поглощая мои эмоции целиком, как гальку смерти. Я бы вырезал свое сердце и отдал бы его, если бы ей это было нужно.

Ее пальцы извиваются вокруг моего запястья, медленно продвигаясь вверх по моему рукаву. Я резко отстраняюсь, понимая, куда она направляется. Стыд и вину она обнаружит. Бруклин не дает мне бежать, пока находит свежие куски; ее прикосновение нежные, благоговейной лаской.

— Тебе не нужно прятаться от меня. Ни сейчас, ни когда.

Удерживая ее взгляд, я набираюсь смелости, которую вселяют ее слова, и хватаю свою рубашку, стягивая ее через голову. Я помню время, когда я был слишком напуган, чтобы показать ей что-нибудь. Теперь, когда я вижу каждую уродливую отметину и искривленный дюйм плоти, я не боюсь.

Она моя, а я ее.

Мои шрамы - ее шрамы.

Бруклин кусает губу, тянется к своей рубашке и снимает ее. Сняв с себя спортивные штаны, она стоит голая в одних хлопчатобумажных трусиках. Я не тороплюсь, впивая ее; каждый последний взмах лезвия, зажившие сигаретные ожоги и свежие синяки, настоящая история насилия.

— Мне нужно причинить боль, Илай. Помоги мне.

“Кто я такой, чтобы отказываться?”

Проведя пальцами по изгибу ее бедра, я хватаю ее тонкую руку. Даже мне трудно смотреть на доказательства ее недавней попытки. Она пытается отстраниться, пока я не тороплюсь, изучая каждую ярко-розовую полоску, натянутую новую кожу.

Я не отпускаю ее, даже когда она снова дергает меня за руку. Мои губы касаются пульсирующей вены на ее запястье, поднимаясь вверх, чтобы по очереди целовать каждый шрам, один за другим.

— Я сделала это, — рыдает она.

Слезы текут по ее щекам, и я провожу указательным пальцем по ее коже, улавливая влагу. Бруклин наблюдает, как я слизываю слезы с пальца, смакуя соленый вкус отчаяния. Ее печаль держит меня в живых. Это напоминает мне, что я не один.

— Пожалуйста, сделай мне больно. Заставь меня заплатить за то, что я сделала.

Упав на колени, склонив голову в подчинении, она предлагает себя мне. Я лезу в карман в поисках перочинного ножа, который Халберт и его засранец бросили мне обратно, говоря мне убить себя, если я захочу. Как будто это их как-то удовлетворит.

Я достаю его сейчас, выбрасывая заточенное лезвие. От шума губы Бруклин приоткрываются, когда она смотрит сквозь густые ресницы.

Я призываю еще один кусочек мужества. — П-прошу.

Ее великолепная грудь вздымается, когда у нее перехватывает дыхание, а зубы вонзаются обратно в губу. Упав на колени, я присоединяюсь к ней на полу в комнате Рио — человека, которого мы убили, чтобы защитить ее. Теперь мы обагрим его могилу священной языческой кровью.

— Пожалуйста, Илай.

Она предлагает мне свое тонкое запястье, бледное и умоляющее, чтобы ее окровавили. Я качаю головой, показывая ей лечь. Бруклин сглатывает, но тем не менее подчиняется, ее спина ударяется о голый ковер, а ноги раздвигаются, позволяя мне проскользнуть между ними.

Сжав хватку, я подношу край лезвия к ее ключице, вдавливая его достаточно глубоко, чтобы на поверхность выступила капля крови. Медленно провожу лезвием вниз по ее грудине, между ее грудей, оставляя глубокий порез, отмечающий мой путь. Затем я перемещаю его к ее дерзкому правому соску, проводя смертоносным острым кончиком по ее плоти. Бруклин стонет, ее спина выгибается.

Я кладу палец на ее губы. Тишина.

Перемещая нож к ее ребрам, на этот раз я нажимаю еще сильнее. Порез достаточно глубокий, чтобы заставить ее задохнуться, когда кровь стекает по ее плоскому животу, собираясь в пупок.

С ухмылкой я провожу языком по внутренней стороне ее бедра, а затем лакаю медно-красную лужу, выпивая ее смертность из источника.

— Блядь… еще, Илай. Мне нужно больше.

На этот раз, чтобы напомнить ей, чтобы она замолчала, я шлепаю ее по левой груди достаточно сильно, чтобы оставить яркий след. Ее рот открывается в безмолвное «О», и я чувствую запах ее возбуждения сквозь тонкую ткань, разделяющую нас.

Она наблюдает сквозь полуопущенные веки, как я подношу нож к ее хлопчатобумажным трусикам, эффективно разрезая их посередине, чтобы обнажить ее идеальное, мокрое влагалище.

“Моя.

Вся. Блядь. Моя.”

Перевернув нож так, чтобы вместо этого осторожно держать его за лезвие, я предлагаю его ей. Бруклин вскоре замечает, берет тонкую ручку в рот и начинает сосать. Чертовски идеально.

Как только он покрывается ее слюной, я подношу ручку к ее киске и осторожно провожу ею между ее складками. Она корчится и поднимает бедра, ища большего. Я раздвигаю ее ноги еще шире и провожу ручкой по ее чувствительному клитору, пока не достигну ее тугой дырочки.

Больше мужества. — П-прошу.

Она немедленно подчиняется, хныча от моего прикосновения. Я ввожу нож в ее влажную щель, держа острое лезвие на безопасном расстоянии, и начинаю трахать ее им. Достаточно близко, чтобы поцеловать опасность, не порезав ее, каждый удар заставляет мой твердый член кричать от облегчения.

Не нужно много времени, чтобы украсть оргазм с ее губ. Я кусаю ее за ногу снова и снова, оставляя за собой сильный след из синяков. Когда мои зубы скользят по ее клитору, она разлетается на миллион кусочков, и я откладываю лезвие в сторону, используя вместо этого язык, чтобы заставить ее кончить во второй раз, глубоко погрузив два пальца в ее киску.

Когда я закончил с ней измученной и истощенной, я беру свой член в руку и касаюсь свежих порезов на ее теле, используя ее кровь, чтобы растекаться по моему члену. Бруклин наблюдает, как я получаю удовольствие, изучая ее. Порезы и синяки, нанесенные моей рукой. Запах крови все еще на моих губах. Ее бешеное, прерывистое дыхание.

Она опускает руку между ног и начинает играть сама с собой, уже снова мокрая. Почему-то это кажется более интимным, чем секс. Делить момент, когда между нами не осталось места.

— Я хочу, чтобы ты кончил на меня, Илай.

Мои губы искривляются в ухмылке. “Черт, да.”

— Покажи мне, как сильно ты меня хочешь.

Наблюдая, как она удовлетворяет свою киску отработанными движениями, я почти агрессивно работаю своим стволом, преследуя неуловимый кайф. Мы не прерываем зрительный контакт, заглядывая друг другу в душу.

Я хочу владеть ею. Разбить ее на идеальные маленькие кусочки и снова соединить их вместе. Связать ее разбитую душу лентами моей крови, пока я не буду плавать в ее венах, чтобы никогда не расстаться.

— Сейчас, — командует она.

Заняв позицию, я издал кряхтение, кончая всем ее плоским животом, кровь и семя смешивались в абстрактном столкновении боли. Она покрывает меня, наши субстанции смешиваются, становятся одним целым. Клеймя нас гораздо более прочно, чем когда-либо могли слова.

— Черт, — ругается Бруклин.

Я ухмыляюсь ей. “Именно так.”

Пораженный грязной мыслью, я провожу пальцем по ее бедру, чтобы собрать образец беспорядка, прежде чем попробовать себя. Это должно быть отвратительно, но жар в ее взгляде стирает всякий стыд, который я мог испытывать. Нам нечего скрывать друг от друга.

— Илай?

Бруклин переплетает свои пальцы с моими, притягивая меня достаточно близко, чтобы прошептать прямо мне на ухо. Объем самых интимных моментов жизни.

— Я люблю тебя.

Я перестаю дышать, уверенный, что ослышался.

— Я чертовски люблю тебя, Илай. Перестань так на меня смотреть.

Я не могу в это поверить.

“Любовь.” Впервые я по-настоящему любим.

Облизывая губы, я на коленях умоляю Вселенную дать мне голос. Только на мгновение. Во второй раз. Больше, чем сломанное заикание, это больше боли, чем облегчения. Настоящий голос, достойный ее любви. Достойный того, чтобы пережить пожар и все, что последовало за ним.

“Чёртов Христос, просто дай мне голос хоть раз в моей дерьмовой жизни.”

— Ты не обязан это говорить. Я знаю.

Свернувшись калачиком у меня на коленях, Бруклин прижимается ко мне, как вторая кожа. Между нами нет места, у нас одна кровь и кости. Два человека. Одно тело. Один искривленный, больной разум.

И в этот момент я наконец понимаю, что значит быть любимым кем-то. Еще одно монументальное осознание выводит меня из себя — что, несмотря на мой украденный язык, я тоже люблю ее. Больше, чем что-либо за всю мою гребаную жизнь. Даже больше, чем мой клинок.

Я больной мальчик, в которого она влюбилась.

Она больная девочка, которой я одержим.

Возможно, мы противоядия друг другу.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Бруклин

Madness by Ruelle

— Назовите свое имя для протокола.

Глядя в мертвый, мигающий глаз камеры, страх грозит захлестнуть меня. Огастус сидит в своей обычной позе силы, сцепив руки, его внимание приковано ко мне.

Теперь я вижу это так ясно; правда, которую я была готова отрицать. Лазло, Огастус. Они все одинаковые. Монстры наживаются на слабостях других. Все это было ложью. Блэквуд никогда не был настоящим.

— Бруклин Уэст.

— Хорошо. Давайте начнем.

После целого месяца таких сеансов я освоилась с процедурой. Дважды в неделю меня провожают в холодный подвал, где я занимаю свое обычное место. Огастус вводит мне укол и забирает свою модную машину.

Я всегда сижу неподвижно, пока он прикрепляет электроды, готовясь снова погрузиться в ядовитые отходы прошлого. Он задает мне вопросы, когда снимает мерки и делает подробные записи. Цикл повторяется снова и снова.

Как будто он к чему-то готовится. Проведение предварительных исследований до начала реальной работы. Если это просто подготовительная работа, я лучше умру, чем буду здесь на главном событии. Но моя жизнь — единственное, что стоит между Огастусом и людьми, которые мне небезразличны.

Моя боль… это их защита.

Это цена, которую я готова заплатить.

— Давайте вернемся к тому, на чем мы остановились в прошлый раз, — подсказывает Огастус.

Как раз по сигналу, я не могу избежать его предложения. Мои глаза закрываются, когда за веками вспыхивает взрыв красок. В этот момент я уже не могу сказать, где заканчивается прошлое и начинается настоящее. Мы плывем в мутном просторе неизвестности.

— Где мы, мисс Уэст?

Выглядя слишком реалистично, на мой вкус, я сижу в затемненной комнате, окрашенной в мой любимый оттенок желтого. Полки, заполненные книжками с картинками и плюшевыми мишками, стоят вдоль стен, гирлянды отбрасывают слабое свечение, и я вижу Огастуса рядом со мной.

Он вторгается в мою галлюцинацию, осматривая потрепанного кролика с пожеванными ушами и тканью, изношенной из-за моих беспокойных привычек. Когда мама кричала на весь дом, била невидимых врагов и умоляла о помощи, папе приходилось ее удерживать. Я бы так испугалась, но кролик всегда был рядом, чтобы впитать мои соленые слезы.

— Дома, — говорю я тихим голосом.

— Интересно.

Огастус кладет плюшевого кролика и изучает мою детскую спальню, сцепив руки за спиной. Вот уже несколько недель мы работаем в обратном направлении, чтобы размотать сложный гобелен моего разума. Каждая сессия раскрывает все больше ужасов, бесчисленное количество скрытых воспоминаний. Я думаю, он что-то ищет.

— Что это за звук?

Настроившись на отдаленные вопли, которые преследовали меня последние пятнадцать лет моей жизни, я сворачиваюсь в тугой клубок, как сделала бы в детстве. Что угодно, лишь бы избежать неизбежного. Они снова дерутся, но на этот раз… блядь, на этот раз монстры победят.

— Она видела плохие вещи. Папа не мог убить их за нее.

— Когда начались галлюцинации? — он спрашивает.

В поисках ответа я наткнулась на кирпичную стену. Правда там, за стеклом заперта. Как бы сильно я ни била кулаками, я не могу разрушить мысленный барьер, который пытается меня защитить. Полагаю, я должна быть благодарна за маленькие милости.

Все, что я помню, это ее болезнь. Я так любила ее, но в каждом счастливом воспоминании царила тьма. Набравшись смелости встать с крошечной кровати, я выползаю из спальни и задерживаюсь перед навязчиво знакомой лестницей.

Леденящие кровь крики здесь громче, идеальное представление прошлого, представленное как бесценное искусство. Их голоса теперь яснее, раскрывая правду.

— Пожалуйста остановись! Это нереально! Давай я тебе помогу.

— Отойди от меня, демон! — яростно кричит она. — Я тебя порежу! Убирайся нахер.

— Нет… п-пожалуйста… Бруклин наверху!

Грохот разбитого стекла заставляет меня подпрыгнуть, и я обнимаю свой ноющий живот, желая избежать этого кошмара. Я в ловушке собственного прошлого, скованная неподвластными мне силами.

Огастус опускается на верхнюю ступеньку, подзывая меня присоединиться к нему. Вместе мы слушаем саундтрек смерти под нами.

— Когда вы впервые поняли, что она нездорова?

— Она всегда забирала меня после школы, — шепчу я дрожащим от ужаса голосом. — Однажды она опоздала, и я пошла домой одна. Я не хотела пропустить начало любимого шоу. Я наткнулась на нее в переулке. Соседская кошка умерла у ее ног.

Огастус записывает это. Даже в этом запутанном фантастическом пейзаже моего воображения он все еще делает свои чертовы заметки. Я знаю, что это ненастоящее, но я все еще хочу засунуть бумагу ему в глотку так глубоко, что он задохнется.

— Что она там делает?

— Вы не можете сказать? — шиплю я.

— Это ваш разум, мисс Уэст. Все это контролируете вы.

— Значит ли это, что я могу убить вас?

Его улыбка мрачная, даже гордая. — Если это доставит вам удовольствие, то да.

Я не могу сдержать слезы, катящиеся по моим щекам кислотным дождем. Каждая капля прожигает меня до костей, и я плачу, когда по лестнице эхом разносятся еще более ужасные крики.

Мама не кричит. Звук более глубокий, более мужской. Я затыкаю уши и борюсь с воспоминаниями, всплывающими на поверхность, окутанными капающей тенью.

Кто-то касается моего плеча, и я отпрыгиваю, ожидая, что меня поджидает какая-то ужасающая галлюцинация. Лазло и его улыбка, или, может быть, Вик и его отвратительные прикосновения.

Кто-то еще ждет рядом со мной, где раньше сидел Огастус, плод моего воображения, который выглядит настолько реальным, что мое сердце распадается на непоправимые куски.

— Эй, детка, все в порядке, — бормочет он.

— Папочка?

— Иди сюда, Брук. Я понял тебя.

Улыбка, излучающая чистую любовь, манит меня в свои объятия. Перспектива кошмара внезапно меняется, и теперь я стою рядом с Огастусом и наблюдаю, как ребенок-я бросается в объятия своего отца.

Я практически чувствую его до боли знакомый запах в нескольких дюймах от меня, но в ловушке прошлого, где я не могу до него добраться. Я смотрю на эту галлюцинаторную сцену с такой сильной тоской, что воспоминания грозят разорвать меня на части атом за атомом, пока не останется ничего, кроме бездушной пыли.

— Я н-не могу больше этого делать.

— Мы еще не закончили, — отчитывает Огастус.

— К черту ваши вопросы. Я задолбалась.

Кружась по комнате, я ищу выход. Я заперта здесь, нет дверей, чтобы убежать от моего прошлого. Я не могу вырваться из постоянного крика и нежного бормотания папиного голоса, от которого мне хочется содрать с себя чертову кожу.

— Если он с тобой наверху… кто внизу?

Вопрос Огастуса — это слишком много. Ментальные двери захлопываются, и меня наполняет внезапная боль, мой разум трещит по швам. Это слишком много. Есть причина, по которой я заперла этот материал.

Зажмурив глаза, я с грохотом возвращаюсь в реальность и оказываюсь в мрачном кабинете Огастуса, окруженном книгами вместо смерти. Он все еще наблюдает за мной из-за стола, все это время не двигаясь, с ручкой наготове.

— Очаровательно. — Он сияет.

Я начинаю отрывать его дурацкие провода от своего лица.

— Я задолбалась.

— Нет, пока я не скажу.

Его слова воспламеняют свежие раны, разрывающие меня на части, и я подхожу прямо к камере, все еще записывающей нашу сессию, и изо всех сил бью ее кулаком. Объектив трескается о деревянный пол, и я следую за ним, разбивая его на куски, не осознавая, что тоже кричу, проклиная всю вселенную.

Я поворачиваюсь к Огастусу, рыча в ответ.

— Мы закончим, когда я скажу, что мы закончили, а не вы. Это моя голова, мои воспоминания, моя чертова жизнь, взорвавшаяся гребаным мегатонным взрывом. Считайте, что вам повезло, что я вообще впускаю вас, даже если это только для того, чтобы защитить своих друзей.

Сумасшедший со слишком большой силой просто улыбается, как будто он гордится тем, что я, наконец, сломалась, и все это часть его генерального плана. Медленно разрушая меня, слой за слоем, открывая секреты и информацию, которые я заставила себя забыть.

Он закрывает свой блокнот, страницы наполнены болью, о которой я никогда не хочу вспоминать. — Вы боитесь правды, мисс Уэст?

— Я не боюсь правды. — Я сжимаю кровоточащие кулаки, выбирая застрявшее стекло. — Я в ужасе от реальности, когда такие люди, как вы, могут манипулировать ею во что угодно.

— Боритесь со всем, о чем хотите. Это ваша правда. — Он ухмыляется.

— Черт возьми.

Август что-то записывает, все еще улыбаясь. — Мисс Уэст, ваше прошлое сделало вас тем, кто вы есть сегодня. Это сделало вас сильнее.

Хлопнув моими руками по его столу, он на самом деле немного вздрагивает и отодвигается назад, в его глазах мелькнула краткая вспышка страха. Я очень хочу протянуть руку и проломить ему голову, слишком разъяренная, чтобы здраво мыслить.

— Я была чертовым ребенком, — бурчу я низким и опасным голосом. — Мне не нужно было быть сильнее; Мне нужно было быть в безопасности.

Совершенно не заботясь о последствиях, я выбегаю из комнаты, прежде чем убить его и получить себе еще один пожизненный срок. Каждый шаг ослабляет тяжесть на моей груди, все дальше от монстра в подвале и его ловких игр.

Я не перестаю бежать изо всех сил, пока не достигаю периметра института, где высокий забор безопасности решит мою судьбу. Задыхаясь, я падаю на твердую землю и закрываю лицо руками.

Месяц этой пытки - больше, чем я могу вынести, и мы до сих пор не достигли худших мест. Я чертовски боюсь того, как далеко он зайдет, чтобы получить свои драгоценные ответы.

На меня падает высокая тень, хруст листьев выдает его присутствие. Я поднимаю глаза и вижу Логана, стоящего на безопасном расстоянии с поднятыми руками в знак капитуляции.

Он всегда рядом, каждую неделю. Постоянный свидетель и тень, невидимая в его углу. Иногда он шутит или разговаривает со мной, пока мы ждем Огастуса. Пытается как-то уменьшить боль, по-своему.

— Скажи Огастусу, чтобы он отсосал мне. Я закончила, — рычу я.

Вместо того, чтобы вернуться к своему боссу-садисту, он предлагает мне руку помощи. Я смотрю на него так, словно он ядовитая змея, готовая влить в меня свой яд. Закатив глаза, Логан присоединяется ко мне на земле, снег тает, когда наступает зима.

— Бегство от него тебе не поможет, — говорит он.

— Больше мне никто не поможет. Даже ты.

— Ты единственная, кто способен остановить это сейчас, детка.

— Прекрати, блядь, называть меня так.

Это прозвище появилось в самом начале, в те краткие мгновения, прежде чем Огастус прибыл или задержался, чтобы закончить телефонный разговор. Логан мне не друг. Я не знаю, кто мы друг другу. Но тем не менее, мы в этом вместе, в ловушке обстоятельств.

— Чего Огастус хочет от меня?

— Тебе действительно нужно спрашивать меня об этом? Я думал, ты умная.

— А я думала, что ты сука Блэквуда, но теперь я не уверен. Кто ты, черт возьми, такой?

У меня есть секунда, чтобы рассмотреть его стальные серые глаза, смотрящие на меня с отчаянной защитой. Мы должны быть естественными врагами. Он в союзе с Джефферсоном и его приспешниками. Почему-то Логан не чувствует себя моим врагом, но он и не мой союзник.

— Ты настоящий? — выпалила я.

Улыбка у него кривая, даже насмешливая.

— А ты что думаешь?

Учитывая, я нахожу логичное объяснение. — Я думаю, ты — еще одна игра разума Огастуса. Он послал тебя подобраться ко мне поближе, снять мою бдительность на случай, что будет дальше. Я думаю, что ты бомба замедленного действия, и я идиотка, раз сижу здесь с тобой.

— Нужно отдать тебе должное за твоё воображение. — Он фыркает.

— Ты чертов мудак.

— А ты несговорчивая сука.

Внезапный резкий крик заставил меня выпрыгнуть из кожи. Я кружусь на месте, осматривая деревья вокруг себя по периметру. Мы одни в хмуром дневном свете, гонимые ледяным воздухом. Мои демоны не могут последовать за мной сюда, в реальный мир, их территория лежит под землей, в подвале ужасов Огастуса.

— Как долго, по-твоему, ты можешь откладывать? — спрашивает Логан.

— Что отложить?

— Огастус достигает своей цели.

— Я не знаю, какая у него гребаная цель, — рявкаю я, вскидывая руки. — Я просто пытаюсь выжить, ясно? Вот и все.

— Никто не выживает, Брук. Не в этом месте.

Я с ужасом наблюдаю, как лицо Логана… меняется. Поглощенный темными тенями, поглощающими его тело и начинающими расти, плавя плоть и кости. Я все еще стою одной ногой в прошлом, и крики усиливаются, пока я не затыкаю уши и не сдерживаю рыданий.

— Пожалуйста… п-помогите мне, остановите это, — плачу я.

Но Логан ушел, поглощенный злыми обитателями моих самых темных галлюцинаций. На его месте, шагая от линии деревьев уверенными шагами, похожее на вурдалака присутствие Вика находит меня сломленной и одинокой.

“Я могу следовать за тобой куда угодно, малышка.

Помни это.”

— Отойди от меня к черту. Уходи!

Он протягивает руку, скелетные пальцы в нескольких дюймах от моего лица.

— Ты не можешь обогнать то, что живет внутри тебя.

Я всегда буду здесь, несмотря ни на что.”

Зажав руками уши, я копаю глубоко и выплескиваю весь страх в рев отчаянного, всепоглощающего ужаса. Просьба ко всем, кто в силах освободить меня от контроля, которым заразил меня Огастус.

— Бруклин! Вставай!

Доносится отдаленный голос, высокий и испуганный.

— Тиган?

— Черт возьми, дыши. Открой свои глаза.

Внезапная боль пронзает мою щеку, я распахиваю глаза и обнаруживаю, что… рухнула в туалетную кабинку.

“Что, черт возьми, только что произошло?”

Забор по периметру и густой мрачный лес исчезли, оставив полированную плитку и золотую фурнитуру. Я свернулась клубочком на полу, забившись в самый дальний угол. Тиган смотрит на меня, стоя на коленях.

— Черт возьми, это было страшно, — бормочет она.

— Как я сюда попала?

— Ты только что застыла в библиотеке и начала нести полную чушь. Я последовала за тобой сюда до того, как кто-то вызвал охрану и сказал, что я прослежу, чтобы с тобой все было в порядке.

Она заметно дрожит всем телом, ее глаза широко раскрыты, а на лбу блестит тревожный пот. Дверь за нами заперта, запирая нас в относительной безопасности кабинки.

— Я… я думала… — я заикаюсь.

— Надо позвать ребят, я не знаю, что делать, — возмущается она.

— Нет! Не зови им. Они не могут знать.

— Что ты больна? Давай же девчонка.

Заставляя свое измученное тело развернуться, я прижимаюсь спиной к стене и прижимаю колени к груди для защиты. — Нет, что я теряю свое дерьмо. Пожалуйста, Ти. Не говори им.

Она качает головой, глядя на меня, ее глаза бегают по узкому пространству, явно ища что-то, что можно было бы выпрямить и контролировать. Не имея возможности отвлечься, Тиган ругается себе под нос и достает из кармана пачку сигарет. Я думаю, что мои брови исчезают в линии роста волос, я так потрясена.

— Ладно. Ты напугала меня до чертиков.

— Ты не куришь. — Я слабо смеюсь.

— Они принадлежат Тодду, но теперь они есть у меня.

Закуривая трясущимися руками, Тиган сначала передает мне сигарету, прежде чем взять свою. Я не могу сдержать хихиканья, когда она кашляет и задыхается от первой затяжки, хмурясь на маленькую палочку смерти, как на динамит, который вот-вот взорвется.

— Это так отвратительно.

Я выдыхаю, позволяя глазам закрыться. — Ты привыкнешь.

Она машет рукой, чтобы рассеять дым, помня, что мы все еще в общественном туалете. Я почти уверена, что охранники не осудят курение, но на данный момент они мало что могут мне сделать. Меня уже не спасти.

— Бруклин… поговори со мной.

— Я не могу. Мне жаль.

— Мы друзья, не так ли? Я была так одинока, пока не встретила тебя. Ты была первой, кто посмотрела на меня больше, чем на уродца. — Она улыбается, делая еще одну неловкую затяжку. — Я знаю, что здесь происходит что-то плохое. Все делают, но никто об этом не говорит. Думаю, мы все просто обманываем себя.

— Иногда мир, в котором мы притворяемся что существуем, лучше реальной жизни.

— Но сны не длятся вечно, всегда нужно просыпаться, — мягко говорит она.

Молча докуривая сигарету, я бросаю ее в унитаз и поднимаюсь на ноги. Предлагая Тиган руку, я заключаю ее в самое крепкое объятие, какое только можно вообразить, сокрушительное и чертовски идеальное.

— Спасибо за то, что ты моя подруга, Ти. Я знаю, что не всегда показываю это, но я тоже была одна. Это ты делаешь мне одолжение, находясь здесь.

Ее глаза блестят от слез. — Черт возьми, Б.

— Ни слова ребятам, поняла?

Она неохотно кивает. Отпустив ее первой, я задерживаюсь и смотрю на себя в зеркало в ванной. Яркие огни освещают мое зомби-подобное состояние, глаза слипаются от усталости и слез. Волосы ломкие и сухие из-за того, что я мало ем, сколько бы Хадсон ни угрожал мне за обеденным столом.

Я теряю контроль.

Я чувствую, что каждый день приближает меня к смерти, но на этот раз это не на моих условиях. Я на самом деле решила жить, впервые в жизни, и мир сказал «нет». Не в этот раз.

Жизнь предназначена для хороших людей, а не для таких монстров, как я. Логан прав, выхода нет. Я, черт возьми, умру здесь.

Огастус хочет от меня одного — моего разума и его научной ценности. Я не сомневаюсь, что он не остановится, пока не будет владеть каждым дюймом меня.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Хадсон

Violent Pictures by Dream On Dreamer

— Сдавайся уже. Ты тратишь мое время.

Снова вонзая кулак Тайлеру в живот, я садистски ухмыляюсь, когда он сгибается пополам, хватая ртом воздух. Еще один удар по голове, и он приземляется на землю, при этом врезаясь в ближайшее дерево.

Я смотрю, как кровь течет из пореза на его лбу, стекает по обвисшему лицу. От этого зрелища у меня текут слюнки от предвкушения.

— Я н-не знаю… — всхлипывает он.

— Я видел, как ты его нюхал, придурок. Кто твой источник?

— Пожалуйста… это был не я…

Ударив его под ребра, он вскрикивает и приземляется на спину, теперь обнимая свой сломанный живот. Я вытираю руки о джинсы, рваная черная джинсовая ткань впитывает кровь. Я мог бы делать это весь день. Приятно что-то делать, хотя и более жестоко, чем инструктировал Кейд.

— Не думай, что только потому, что ты трахалался Феникса, я не убью тебя, — предупреждаю я, приседая рядом с жалким существом. — У меня очень мало терпения, Тайлер.

— Спроси… Феникса… он дал мне это!

Глядя на него, мой гнев вспыхивает, и мне приходится сдерживать себя, чтобы не задушить его. Кейд и я допросили Феникса несколько недель назад, когда он вернулся из одиночной камеры.

Он перевернул свой источник — какой-то подонок из общежития Пэйнхилла. Засранца утащили по анонимной наводке на следующий день благодаря нам. А прошлой ночью мы нашли еще одну обертку от кокаина в брошенных джинсах Феникса. Это еще не конец.

— Перестань врать сквозь зубы, пока я их не сломал, — предупреждаю я.

Тайлер пытается подняться, но я упираюсь ногой ему в грудь и прижимаю его к земле. Он сейчас свободно плачет, его не долго сломать.

— Ты сейчас трахаешься с этим наркоманом, не так ли? — Я усиливаю давление на его грудь. — Заде, да? Может быть, мне тоже стоит нанести ему визит, он может быть более услужливым.

— Не вмешивай его в это, — бормочет Тайлер.

— Тогда дай мне то, что я хочу.

Вытирая сопли и слезы, Тайлер наконец ломается. — Это Джек.

Я проклинаю свою глупость. Конечно, это он. Ходили слухи, что Леон был правой рукой Рио до того, как его затащили в одиночную камеру и он больше не вернулся. Говорят, его перевели в другую часть, он не может здесь оставаться после потери друга.

“Чертовски весело.” Я должен был сам убить его за то, что он сделал с Илаем, они могли бы разделить чертову могилу.

— Скажи об этом кому-нибудь, и я нанесу тебе визит во сне. Никто и никогда не найдет твоего тела, даже здесь. Понимаешь меня? — Я угрожаю.

Тайлер выглядит так, словно собирается обосраться, вытирая кровь с глаз. Я убираю ногу, оставляя его подбирать свою жалкую задницу и возвращаться к накачиванию себя до смерти. Если Феникс снова покупает, то ему нужно вмешательство. У нас не будет повторения Рождества.

— Да? — Кейд отвечает, когда я набираю его номер.

— Я получил источник. Я разберусь с этим.

— Тайлер?

Я убираю волосы с глаз. — Он не будет проблемой.

— Господи, Хад. Тебе действительно нужно было причинить ему боль?

— Ты не получишь ответы, играя чертовски мило.

Повесив трубку, я убираю телефон и топаю сквозь деревья, пригибаясь, чтобы избежать патрулирующих охранников. Не то чтобы им уже насрать.

Даже если бы они нашли меня с руками, обхватившими горло Тайлера, они, вероятно, рассмеялись бы и взяли немного попкорна. Наше безумие развлекает их. Огастус переносит всех нас, брыкающихся и кричащих, в очень темную главу правления Блэквуда.

Выследить Джека не требуется много времени. Я точно знаю, где искать, иду по следам, по которым не ходил уже несколько месяцев. Эта позорная прогулка раньше была моей повседневной рутиной, теперь это далекое воспоминание о том, как я был отчаянно одинок, прежде чем мой дрозд вернулся ко мне.

Дверь в художественную комнату закрыта, но я все еще слышу преувеличенные стоны, от которых у меня сжимаются зубы. Врываясь внутрь, я внутренне сжимаюсь при виде Бритт, распластавшегося поперек стола, которого забивают сваями, а бледная задница Джека стоит передо мной. Сначала она меня не замечает, но когда замечает, у нее вылезают глаза.

— Хадсон! Какого хрена?

Джек не останавливается, бросая на меня краткий взгляд, но продолжая безжалостно врезаться в нее. — Сейчас буду, приятель. Дай мне секунду.

— Не торопись. — Я вздыхаю.

Прислонившись к шкафу, я смотрю в окно. Это почти слишком знакомо, чтобы с ним справиться. Тогда я делал все необходимое, чтобы выжить. Час за часом, день за днем. Утопая в нищете и пороках, готовясь на всю жизнь к этому дерьму.

Теперь… все по-другому. Я провожу ночи, гладя голую спину Бруклин и мечтая о жизни за пределами этих стен, вдали от Блэквуда. Фантазируя о том, какое будущее у нас может быть вместе, когда все будет сказано и сделано.

Крякнув, Джек снова натягивает джинсы и отталкивает Бритт в сторону. Она спрыгивает со стола, поднимая с пола свои трусики и сверля меня кинжалами.

— Ревнуешь? — с надеждой спрашивает она.

— Не так уж много поводов для ревности, Бритт.

— Конечно же. Джек настоящий мужчина, он относится ко мне с уважением. Гораздо больше, чем ты когда-либо делал.

Оглядывая комнату, я насмехаюсь над Бритто.

— Это уважение?

Ее щеки пылают ярко-красным цветом, и она поправляет одежду, прежде чем схватить сумку с пола.

— Надеюсь, вы с Бруклин умрёте. Я ухожу.

— Подожди, — кричит Джек, подсовывая ей прозрачный пакет.

Бритт берет таблетки и запихивает их глубоко в карман, бросив на меня последний тоскливый взгляд, прежде чем сбежать. Меня тошнит, когда я смотрю, как она скачет из комнаты, это напоминание о моей самой низкой точке за два года, что я здесь. Иногда требуется изменение точки зрения, чтобы вы могли оценить, как далеко вы продвинулись.

— Что это будет? У меня есть лучшее дерьмо, — спрашивает Джек.

— Я здесь не для того, чтобы покупать.

— Есть особый запрос или что-то в этом роде?

Сломав окровавленные костяшки пальцев, я натягиваю на место голодную улыбку. Я ничего не хотел бы больше, чем сломать этому засранцу ноги и оставить его гнить. Должно быть, он был там в тот день, избивая Илая для развлечения.

— Ага. Хватит продавать Фениксу Кенту.

Джек смеется. — Ты не его проклятый сторож.

— Чертовски хорошо. Оставь его в покое, понял?

Когда он разводит руки, все признаки юмора испаряются. Джек лезет в карман и машет смертоносным заостренным лезвием. Вместо того, чтобы произвести желаемый эффект, я смеюсь ему в ожидающее лицо.

— Ты действительно думаешь, что это меня пугает, здоровяк?

— Я здесь новый большой человек, придурок. Лучшая очередь.

— Ты ничто. — Я усмехаюсь.

— Это так?

Стоя перед ним, я не замечаю, что дверь открылась, и в комнату пробрались еще двое. От резкого удара по ногам я спотыкаюсь и падаю на стол, покрытый холстами, не готовый к следующему удару по голове.

— Вечерние мальчики. — Халберт усмехается.

Меня запихнули в стопку мокрых картин, и двое охранников зажали меня. Ожидая, что они арестуют Джека, я с недоверием наблюдаю, как он протискивается между ними, как дома. Джек смотрит на меня сверху вниз с чертовски раздражающей улыбкой, выставив свой контрабандный стержень на всеобщее обозрение.

— Тебе действительно следует быть повнимательнее, Хадсон. Бросать свой вес больше не значит дерьмо. В конце концов, ты у меня в долгу. Некоторые были бы не против бросить тебя на съедение волкам, но я думаю, что с тобой весело. Развлекает, а?

— Что, черт возьми, ты несешь? — Я рычу.

Халберт среагировал первым, подтянув меня, прежде чем заломить мне руки за спину. Он удивительно сильный, становится милым и близким, когда его горячее дыхание касается моего уха.

— Встань в очередь, сынок. Пока все не запуталось.

— Почему ты защищаешь его?

— Мы просто защищаем тебя, это наша работа. — Его фырканье полно уверенности, когда он берет голяшку у Джека и прижимает ее к моему боку. — Хочешь совершить приятную поездку в медицинское крыло? Потому что это то, что произойдет, если ты продолжишь создавать проблемы.

— Это он продает наркотики и контрабанду всему институту. Ты месяцами разрывал это место на части в поисках этого сукина сына. Но я тот, кто прижат к чертовому столу?

— Если бы ты не был защищен, ты бы уже был мертв. — Халберт смеется.

— Кем защищен? — Я кричу.

Давление лезвия исчезает, и они пятятся назад, забавляясь моим явным замешательством. Джек принимает свою голень обратно и убирает ее, все еще глядя на меня. Трио говнюков работает вместе, что бы, черт возьми, это ни значило для остальных из нас.

— Посмотрим, как долго продлится эта защита, — добавляет Джек.

— Я понятия не имею, о чем вы все говорите, черт возьми.

— Возможно, тебе следует проверить новости. Увидимся, Хадсон.

Оставшись один в художественной комнате, я смотрю на их удаляющиеся спины. Халберт и Джек шутят, как старые друзья, а другой охранник замыкает шеренгу, чтобы я не последовал за ними.

Я чертовски сбит с толку, я кружусь по комнате и ищу кого-нибудь еще, уверенный, что все это выдумал. Я один. Нет свидетелей, подтверждающих только что случившуюся херню. Через несколько секунд камеры видеонаблюдения снова включаются, начиная запись снова.

“Что за хрень?”

Открывая свой телефон, я нахожу несколько пропущенных звонков от Кейда. Его текстовые сообщения становятся все более безумными, требуя, чтобы я перезвонил ему. Я игнорирую их всех. Он все еще мудак из-за того дерьма, которое он натворил в прошлом месяце.

“Защита.

Уже мертв.

Новости.”

Охваченный паникой, я нажимаю красную кнопку при очередном звонке от Кейда и открываю национальную станцию новостей, пролистывая бесчисленные обыденные заголовки. Как только я собираюсь выпустить затаившееся дыхание, удар наносится.

Я смотрю на фотографию своего чертового лица, покрытого синяками и бледного, вверху статьи. Фотография из полицейского участка два года назад, когда меня арестовали по подозрению в убийстве. На каждом веб-сайте, который я посещаю, одно и то же, мое лицо выставлено на всеобщее обозрение — прямо рядом с предвыборной фотографией отца Кейда.

«Семью политика обвинили в лжесвидетельстве.»

«Коррупция и скандалы подрывают местное самоуправление.»

«Свидетель делает шаг вперед, заявляет о шантаже и заговоре.»

Телефон хрустит у меня в руках, когда я перечитываю десятки историй, каждая из которых еще более жестока, чем предыдущая. Отец Кейда — национальный герой и любимый местный политик, помимо других своих деловых предприятий.

Блэквуд заставил меня замолчать два года назад, когда он вложил в это достаточно денег, гарантируя, что осуждение не повлияет на его драгоценную репутацию или переизбрание. Но явно денег не хватило, чтобы отрезать язык моей сучьей матери.

— Хватит звонить, — отвечаю я.

— Да пошел ты, Хадсон. Ты уже видел?

— Да, я, черт возьми, видел это.

Вздох Кейда разносится по линии. — Мы влипли.

— Пронесет, Ма полна дерьма. Деньги, должно быть, закончились, поэтому она снова попытает счастья.

Выйдя из художественной комнаты, я высматриваю Халберта или Джека, ожидающих, чтобы снова напасть на меня, но обнаруживаю, что коридор, к счастью, пуст.

— Не паникуй, брат. Мы с этим разберемся.

— Он позвал меня домой, Хад.

Мои ноги останавливаются, и я ругаюсь. — Когда?

— Незамедлительно.

Мой желудок переворачивается от волнения. Суть идеальных семей в том, что все это лишь осторожный мираж, как иллюзорное озеро с водой в высохшей до костей пустыне, которое исчезает, когда вы подходите достаточно близко.

Джанет Найт — святая, этого нельзя отрицать. Но ей не повезло выйти замуж за человека, который прикрывается ложью и деньгами, чтобы скрыть что-то гораздо более темное.

— Не уходи. Просто останься тут.

— Я должен. Мама тоже звонила, я не могу оставить ее разбираться с этим.

— Что он может сделать? Это все наживка, пресса в конце концов отступит.

— Стефани не перестанет болтать своим проклятым ртом. — Наступает долгая пауза, прежде чем Кейд снова заговорил, его голос стал испуганным. — Нет, пока он ее не заставит.

Несмотря ни на что, на все дерьмо и страдания, которые она заставила меня пройти, я не могу не чувствовать тошноту при мысли о том, что что-то происходит с моим дерьмовым, единственным оставшимся родителем.

Это то, что затащило меня обратно в тот ад два года назад, оставив мою идеальную жизнь позади — какое-то ошибочное, непоколебимое чувство, что я тоже должен дать ей шанс на лучшую жизнь. И посмотрите, куда это, блядь, меня завело.

— Ты нужен нам здесь, — возражаю я.

— Я ненадолго. Достаточно, чтобы посредничать и убедиться, что это не выйдет из-под контроля. У Бруклин есть ты, у Феникса есть Илай. Все у вас будет хорошо.

— И у тебя есть мы. Мы делаем дерьмо вместе, а не порознь.

— Не в этот раз. Я должен сделать это один.

Он заканчивает разговор, и я проклинаю бурю, пытаясь найти способ удержать его здесь. Дело не в том, что я не доверяю Кейду справиться с собой, а в том, что я боюсь того, на что способен его отец, когда ему угрожают и злят.

Я до сих пор помню одну из своих первых ночей в этом доме, синяк под глазом, с которым он вернулся в нашу комнату за то, что осмелился заступиться за свою мать. Лерой никогда не хотел детей, не говоря уже о приемном ублюдке с чипом на плече. Выгода для его публичного имиджа была решающим фактором.

Если Кейду придется уйти, то я буду тем, кто сделает шаг вперед.

Я могу сохранить нашу семью вместе в его отсутствие.

И убить его мудака-отца, если понадобится, после.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Бруклин

Save Me by Omri

Выпрямившись в постели Хадсона, я сжимаю свою бьющуюся грудь. Воздух отказывается поступать в мои легкие, которые постоянно горят, как будто меня душат невидимые руки.

Все, что я вижу, — это темная, душераздирающая лестница, ведущая вниз, прерываемая криками и теплом отца, который гладит меня по волосам и говорит мне оставаться в моей комнате, где безопасно.

Я должна была послушать его. Я должна был бежать из этого дома и всех его обитателей, когда у меня была возможность. Глупая Брук. Теперь посмотрите на меня.

— Это третий ночной кошмар.

Мягкий голос пугает меня, и я обнаруживаю, что Кейд курит сигарету из окна Хадсона. Наконечник светится в темноте комнаты, освещая его нарисованное лицо. Кряхтя во сне, Хадсон крепче сжимает меня в объятиях, пытаясь втянуть обратно в теплые простыни.

— Я в порядке, — шепчу я, вытирая слезы с лица.

— Ты не в порядке.

— Отойди от меня, Кейд.

— Когда ты собираешься рассказать мне, что происходит?

Мне удается оторвать руки Хадсона и встать, присоединившись к Кейду в окне. Он предлагает мне последнюю сигарету, и я беру ее, затягиваясь дымом, пока он смотрит.

— Почему ты уезжаешь? — возражаю я.

— Ты знаешь почему.

— Тебе не нужно уходить, пусть твои родители разберутся со Стефани. Оставайся здесь с нами. Знаешь, я не могу в одиночку присматривать за всеми этими придурками.

Кейд пытается не засмеяться. — Ты справишься.

— Это не правда.

Я кладу свою руку на его, наши пальцы переплетаются, и он встречается со мной взглядом. В его взгляде есть что-то скрытое, страх, которого я никогда раньше в нем не видела. Кейд – наша непоколебимая гора. Без него я в ужасе от того, как мы будем держаться на плаву.

— Мы не сможем без тебя, — умоляю я.

Его большой палец скользит по моим костяшкам, нежное прикосновение, от которого хочется большего. Кейд изучает мои руки, слишком рассеянный, чтобы заметить силу моего желания швырнуть его к стене и содрать серые поты с его плавательного тела.

— Мне нужно, чтобы ты доверяла мне, Брук. Я снова приду.

— Я никогда не доверяла тебе.

Его губы изогнулись в сухой улыбке. — Я не знаю об этом. Ты месяцами чертовски упорно боролась за то, чтобы держаться от нас как можно дальше. Ты бежала так быстро, что не остановилась, чтобы понять, что это никогда не было нужно.

Сокращая оставшееся расстояние между нами, я становлюсь между ног Кейда и упираюсь лбом в его обнаженную грудь, мои губы скользят по его теплой коже. Спать между ним и Хадсоном все еще относительно новая вещь, негласная договоренность, поскольку со временем мы естественным образом скользили вместе.

— Кейд?

— Хм?

Я наклоняюсь, чтобы коснуться его губ своими. — Ты все еще должен мне эту награду. Не думай, что я забыла. Возьми меня где-нибудь.

Его рука подкрадывается, чтобы убаюкать мою голову, удерживая меня на месте, пока его губы ласкают мои, его язык ищет доступ. Я кладу руку ему на сердце, позволяя ему овладеть мной и поглотить меня, несмотря на то, что Хадсон спит всего в нескольких дюймах от меня.

Этот ревнивый ублюдок наверняка вытолкнет Кейда из окна, если поймает нас. Спать вместе в постели — это одно; но это совсем другое. Я не могу не фантазировать о том, каково было бы быть с ними обоими… одновременно. “Блядь.”

— Где? — Кейд дышит.

— Где угодно, только не здесь. Я… я хочу тебя.

Его глаза темнеют от потребности, настроение меняется. — Сейчас?

— Сейчас, Кейд. Прежде чем ты оставишь меня одну в этом аду.

Когда он снова целует меня, элемент контроля исчезает. Его зубы прикусывают мою челюсть, прежде чем он целует меня с пылкой потребностью, кончики пальцев невероятно крепко сжимают мои руки.

Кейд слезает с окна и ведет меня обратно к кровати, притягивая к себе на колени. Как только я оседлала его, я чувствую каждый дюйм его твердого члена, прижимающегося ко мне через его спортивные штаны.

— Черт, любимая. Я тоже хочу тебя.

— Итак, возьми меня.

Я втираюсь в него, наслаждаясь ощущением силы. Его руки скользят под мою футболку и скользят по бедрам, находя обнаженную грудь. Взяв по одному в каждую руку, он сильно сжимает и дергает мои соски, пока я не задыхаюсь вслух. Звук будоражит Хадсона, который бормочет во сне мое имя, прежде чем перевернуться.

— Да ладно, у меня есть идея, — шепчет Кейд.

Ставя меня на ноги, он накидывает рубашку, прежде чем взять меня за руку. Я иду босиком, слишком взволнованная, чтобы думать о чем-то еще. Месяцы сексуального напряжения ослабили мои колени, а сердце готово взорваться.

Мы пробираемся наверх глубокой ночью, в общежитии относительно тихо, учитывая поздний час. Охранники патрулируют каждый уровень, но Кейд ведет себя скрытно, ожидая, пока они перейдут на другую сторону, прежде чем мчаться вверх по лестнице. Нам удается незаметно подняться на верхний этаж, но я замираю, когда вижу, куда он меня ведет.

— Ни в коем случае, — шепчу я.

— Думал, ты мне доверяешь?

Глядя то на него, то на последнюю лестницу, ведущую на крышу, я борюсь со страхом, заставляющим меня дрожать. Я не была там с ночи грозы.

Парни сохранили ключ-карту Рио; Я нашла его, когда мы искали тайник Феникса, и пообещала себе, что больше не вернусь. Не так скоро.

— Я всегда буду защищать тебя, любимая, — предлагает Кейд.

— Я беспокоюсь не о тебе.

Прижимая меня к стене, Кейд просовывает колено между моих ног, пока я не оказываюсь в ловушке, вынужденной смотреть на него. Его указательный палец проводит по моей нижней губе, словно запоминая каждый дюйм меня, чтобы потом вспомнить.

— Здесь мы тебя потеряли, — говорит он, мягко целуя уголок моего рта. — Я хочу впервые трахнуть тебя там, наверху, и доказать, что ничто и никогда больше нас не разлучит.

От его слов я почти растворяюсь в луже нужды. Я отчаянно киваю, обвивая руками его шею. Кейд берет меня на руки и прижимает к своей груди, поднимая на несколько коротких ступенек на крышу.

При быстром сканировании дверь со щелчком открывается, и нас встречает ледяной воздух. Я оглядываюсь на камеру видеонаблюдения, записывающую все, и представляю, как Огастус наблюдает за мной и делает свои записи. Он сказал, что здесь ничего не происходит без его ведома. Я поднимаю средний палец вверх и улыбаюсь.

“Ты не можешь контролировать меня, придурок.”

Крыша такая темная, я ничего не вижу. Только слабое сияние звезд и полумесяца дают какое-то облегчение от удушающей тяжести ночи. Кейд крепко держит меня, дергая за волосы, чтобы обнажить мое горло, чтобы он мог спуститься вниз.

Он прижимает меня к кирпичной стене, холод проникает в мои кости, но это не гасит жар, собирающийся между моими скользкими ногами.

Я взъерошиваю его идеальные светлые волосы, когда мои ноги обвивают его талию, чтобы оставаться в вертикальном положении. Между ним и стеной я в его власти. Это чертовски идеально.

— Я не хочу ни медленного, ни нежного, Кейд.

— Возможно, в следующий раз, — размышляет он.

Я сильно прикусываю мочку его уха, пока он не прижимается ко мне, его член прижимается к моим пижамным шортам. — Может быть. Прямо сейчас я хочу, чтобы ты показал мне все, о чем ты думал в течение нескольких месяцев.

Кейд сжимает мою задницу, все еще поддерживая меня. — Да, мэм.

Он ловко стягивает с меня шорты для сна, удерживая меня одной рукой и стягивая их с моего тела. На мне нет трусиков, только футболка большого размера, которую я украла у Хадсона, чтобы спать в ней.

Язык Кейда исследует мой рот, а его рука скользит между нами, легко находя мою влажную киску. Я прижимаюсь к его руке, пока он покрывает свои пальцы моими соками.

Затем он чертовски удивляет меня, толкая один палец внутрь моей щели и медленно проникая в мой анус другим.

— Блядь, — стону я, наслаждаясь чувством наполненности.

— Ты такая чертовски грязная, любимый.

Когда меня трахают пальцами в обе дырки, я слабая и готова взорваться через несколько минут. Но Кейд не очень хочет, вырывает руку и ставит меня на ноги.

Его самоуверенная ухмылка не дрогнула, когда он схватил меня за бедра и закрутил, взяв мои распущенные волосы, как поводья. Я кладу руки на кирпичную стену, готовая и ожидающая.

Сзади он шепчет мне на ухо: — Я хотел сделать это с того дня, как мы встретились.

— Так сделай это.

Вместо этого он снова шокирует меня, шлепая по заднице достаточно сильно, чтобы я застонала. Он успокаивает боль нежной лаской, затем снова ударяет меня и дергает за волосы, все еще обмотанные его кулаком. Я ожидала этого от Хадсона, но не от моего нежного Кейда.

— Наклонись, маленькая шлюшка.

“Святые угодники.” Грязные разговоры Кейда — это следующий уровень. Я выгибаю спину под идеальным углом и жду, когда придет облегчение. Милый, очаровательный Кейд не заставит меня работать. Он не заставит меня ждать и умолять, как это делают другие… верно?

— Скажи мне, как сильно ты хочешь мой член.

Оглянувшись через плечо, я встречаюсь с ним взглядом. Казалось бы, люди всегда могут удивить. Мой сияющий рыцарь наблюдает за мной с необузданной одержимостью, так далеко от невинного человека, которого я знаю.

Я хочу, чтобы этот сильный человек, окрашенный кровью и смертью, погружался во тьму, которую мы все так хорошо знаем.

— Пожалуйста, Кейд.

— Мне нравится, когда ты так произносишь мое имя.

Проведя пальцами по моим складкам, я задыхаюсь, когда его влажный большой палец на этот раз касается моего ануса, вжимаясь внутрь. Кейд улыбается мне, как хищник, наконец поймавший свою долгожданную добычу.

Снова резко дергая меня за волосы, я шиплю от боли, и он прижимается губами к моему горлу. Я не понимаю, что его спортивные штаны сдвинуты до тех пор, пока его эрекция не коснется моей киски, так близко к тому месту, где я этого хочу. Не заставляя меня ждать ни секунды, Кейд врывается в меня одним плавным толчком, и, клянусь, я вижу звезды.

— Иисус. Ты такая чертовски тесная.

Посасывая мою шею, я знаю, что завтра будет адская отметина. Мне было все равно, я тяжело дышала, пока Кейд трахал меня у стены. Открытый воздух и камеры только делают его жарче.

Любой может подойти и поймать нас, может быть, Огастус пошлет своих людей посмотреть и посмеяться. У них не будет шанса. Я бы перерезала их проклятые глотки и позволила бы Кейду трахнуть меня в их крови.

После того, как я достигла кульминации один раз, Кейд вытягивается и побуждает мои ноги вернуться к его талии. Он толкается внутрь меня под еще более глубоким углом, моя спина снова касается стены.

— Держись детка.

Цепляясь за его широкие плечи, я утыкаюсь лицом в его шею, пока он поклоняется моему телу. Вонзаясь в меня с прерывистым дыханием, рука зарылась в мои волосы, а сильные ноги поддерживали меня. Свернутая пружина внизу живота снова сжимается, готовая развернуться в еще одном всемогущем взрыве.

— Ты близко? — бормочет он.

— Да, не останавливайся.

— Не смог бы, даже если бы я, блядь, попытался.

Отстраняясь, чтобы посмотреть на него, я снимаю очки с его лица и кладу наши лбы друг на друга. Вид Кейда, теряющего каждую унцию своего драгоценного контроля, останется со мной навсегда. Отказ от своей силы, возможно, в первый раз.

— Иди ко мне, Брук, — приказывает он.

Я заставляю его замолчать яростным поцелуем, посасывая его нижнюю губу. Кейд врезается в меня с новой скоростью, как будто он преследует своих демонов, завладевая каждым моим дюймом. Я ловлю себя на том, что задаюсь вопросом, кто именно этот человек. К концу этого моя спина будет черно-синей, но я бы ни за что на свете не променяла бы это.

В итоге мы рухнули на крышу, а я оседлала Кейда и скакала на его члене, как будто это моя повседневная работа. Он целует каждый дюйм меня, преследуя собственное освобождение. Я вытягиваю из него удовольствие, беря его ножны под глубоким углом, пока я тоже не готова развалиться.

Когда мы оба кончаем, это не тихо и не смирно. Невозможно сдержать это после месяцев танцев друг вокруг друга. Я хочу, чтобы весь институт услышал, как я объявляю его своим. Кейд падает, борясь за глоток воздуха, пока я переживаю толчки собственного оргазма.

— Это…

— Давно назрело, — заканчиваю я, надевая ему очки.

Его смешок подобен теплому меду на расшатанных нервах. Мы дышим в тандеме, близость душит, но я не хочу бежать. Он под моей кожей и обернулся вокруг моих костей, как паразит. Кейд и его ебанутая семья изгоев владеют мной. Я принадлежу к четырем из них, к лучшему или к худшему.

Отпустив меня, чтобы найти его одежду, я натягиваю шорты для сна и бросаю взгляд на крышу. Воспоминания о той ночи подкрадываются ко мне, как дым на ветру, облизывая мою кожу. В моем беззащитном постсексуальном тумане я не могу их заблокировать.

Я думаю, что Кейд произносит мое имя, но звук заглушается, когда я всматриваюсь в темноту, и мое сердцебиение учащается. Шаги заполняют мои уши, медленно приближаясь. Они пришли нас наказать.

Нет.

Пришли для чего-то хуже.

— Оставь меня в покое, — хнычу я.

Волоча свой высохший скелет, Вик ухмыляется мне сквозь кровь, стекающую с его изуродованного лица. Он останавливается всего в нескольких метрах от меня, его взгляд скользит по моим голым ногам, пока я стягиваю рубашку, ненавидя то, как он смотрит на меня, даже в моем воображении.

“Ты чертова шлюха.

Тебя никто не трогает, кроме меня.

Ты все еще моя, малышка Брук.”

— Это нереально, — повторяю я, глядя на него.

“Конечно, это нереально.

Я живу в твоей голове.

Я владею тобой, малышка.”

— Нет. Ты покойник. Ты блядь мертв!

Вик подходит еще ближе, оттягивая ремень, все еще обернутый вокруг его талии. Я знаю, что грядет. Боль. Кровь. Потеря всех ощущений и контроля. Оставив меня разбитой на осколки разбитого стекла и остатки его изнасилования.

Вдалеке я чувствую, как кто-то еще трясет меня, умоляя вернуться, но я не могу оторвать глаз от Вика. Он неизбежен.

“Я никогда не оставлю тебя одну.

Нет, пока ты не убьешь себя.

Вернись ко мне.”

— Я не могу вернуться. Пожалуйста… блядь, этого не может быть.

“Если я умру, то и ты тоже.

Как и хотел Рио.

Ты должна был закончить работу.”

Все становится незначительным, когда его шепчущие слова тянут за собой распутывающуюся нить в моем сознании. Я падаю на колени, боль разрывает меня. Воспоминания обрушиваются на меня, как тонна кирпичей, и я кричу теням, отчаянно отталкивая их. Я не хочу признавать, что здесь произошло. Я не хочу этого чувствовать.

— Останавись! Просто перестань!

“Давай, малышка.

В конце концов тебе придется сломаться.”

Давление нарастает до предела, и я думаю, что теряю сознание из-за того, что не дышу слишком долго. Следующее, что я помню, это то, что я качаюсь на чьих-то теплых коленях, защищенная от ветра, хлещущего крышу. Вик ушел, прокрался обратно в свою неглубокую могилу.

— Дрозд?

— Любимая?

Схватившись за пульсирующую голову, я всхлипываю от боли. Два знакомых запаха регистрируются, и я цепляюсь за них, отбрасывая образ Рио, мучающего меня, с широкой ухмылкой удовлетворения. Я смотрю, как его губы двигаются со словами, но ничего не выходит.

“Нет.”

Я отказываюсь помнить. Еще нет.

Мне удается с трудом открыть глаза, и я встречаю два голубых камня тревоги и страха. Пальцы Хадсона болезненно сжимают мой подбородок, не давая мне отвести взгляд, пока слезы катятся по моим щекам.

Я должна вернуть этого монстра на место, но их слишком много. Вик. Рио. Лазло. Мама. Даже Огастус. Меня задушат чертовы призраки.

— Н-не могу д-дышать, — заикаюсь я.

— Повторяй за мной, — приказывает Хадсон.

Он имитирует медленный вдох и выдох, заставляя меня следовать его примеру. Кейд стоит позади него, позволяя своему брату взять на себя управление. Когда это не удается, я не готова к резкому уколу ладони Хадсона по моей щеке, и удар вырывает меня из нее. Я глубоко вдыхаю сладкий, великолепный воздух.

— Какого черта ты с ней сделал? — Хадсон рычит.

Кейд выглядит таким виноватым, держась от меня на расстоянии.

— Ничего такого. Мы были просто… а она… блядь. Это была плохая идея.

— Ты думаешь? Здесь? Господи Иисусе, Кейд.

— Я не подумал, ясно?

Они ссорятся, пока я не нахожу свой голос, тихий и слабый.

— Пожалуйста… перестаньте ругаться.

Хадсон сгибает руки вокруг меня, поднимая меня, как будто я чуть больше ребенка. В моем хрупком состоянии я прижимаюсь ближе к нему и на этот раз позволяю себе утешиться. Даже им.

— Что случилось, Брук? — мягко спрашивает Хадсон.

— Именно то, чего они хотят, — шепчу я.

— Кто? О чем ты говоришь?

Не в силах больше держать глаза открытыми или объясняться, я снова поддаюсь темноте. Это долгожданное облегчение.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Кейд

Saint by Echos

Упаковав последние несколько вещей в сумку для ночлега, я неохотно бросаю ее у двери. Феникс все еще спит в своей постели, обняв Илая, демонстрируя свою обнаженную грудь.

Мы здесь одни, Хадсон забрал Бруклин обратно в свою комнату после того, как она вырубилась. Он был слишком зол, чтобы доверить ее мне после того, что случилось на крыше.

— Ты должен следить за ними, — умоляю я.

Илай моргает, приподняв одну бровь.

— Я, черт возьми, не знаю, разберись. Просто иди в класс и веди себя нормально, не выпускай Бруклин из виду, пока мы не узнаем, что с ней происходит. Я вернусь завтра.

Он указывает на Феникса, все еще спящего.

— Его тоже. Джека предупредили, но я ему не доверяю.

Я много прошу. У Илая есть свои дела, но у нас катастрофически не хватает хороших вариантов. Такое ощущение, что все наши цыплята одновременно вернулись домой на насест. Я должен выровнять ситуацию и снова взять ситуацию под контроль.

— Все будет хорошо, — сонно стонет Феникс.

Я закатываю глаза. — Что ж, извини меня за то, что я не доверяю тебе прямо сейчас.

— Смирись уже с этим, Кейд. Я собрал свое дерьмо.

— Ты? Серьёзно?

Феникс сбрасывает одеяло, его голубые волосы торчат в миллион направлений. Рядом с ним Илай все еще кусает губу и смотрит между нами обоими, опасаясь новой ссоры.

Защищать его от вреда становится все труднее, а его постоянное раздражение входит в длинный список беспокойств, которые не дают мне спать по ночам.

— Просто иди, мы сделаем это, — повторяет Феникс.

Одетый только в боксеры, он исчезает в ванной. Я борюсь с желанием вывести его из себя, снова встречаясь взглядом с Илаем. Он кивает, показывая мне, чтобы уйти.

Я чувствую себя гребаным засранцем, но в просьбе моего отца нельзя отказать — я не сомневаюсь, что у него есть сила, чтобы вытащить меня из Блэквуда силой, если это необходимо. Все, что хочет папа, он получает.

Оставив их вдвоем, я захожу в комнату Хадсона, но не могу заставить себя постучать. Лучшая ночь в моей жизни превратилась в кошмар, и это все по моей вине. Я никогда не должен был брать ее туда. Не прощаясь, я выбегаю из общежития и расписываюсь на стойке регистрации.

Бегая по извилистой мощеной дороге, которая приветствует вас в раю, я оставляю позади надвигающийся институт. Каждый шаг между мной и остальными увеличивает тяжесть в моем животе.

Отряхнувшись, я направляюсь к ярко-красному спортивному автомобилю, припаркованному у обочины. Я ожидал маму или, может быть, шофера.

— Смотри, что притащила кошка, — кричит Сеси.

Скользя в ее тупо дорогую машину, я крепко обнимаю сестру. — Тогда ты наконец-то прошла тест. В четвертый раз прелесть. Хорошая поездка.

— Это меня заводит. — Она смеется.

Едва я успеваю пристегнуть ремень безопасности, как она снова вылетает на дорогу, ведя машину как маньяк на скорости. Блэквуд исчезает в зеркале заднего вида, и я тяжело сглатываю, заставляя себя сосредоточиться на текущей задаче. Мне нужно, чтобы мое игривое лицо было готово, чтобы ничего не отвлекало.

— Так, почему ты тоже едешь домой?

Сиси пожимает плечами. — Папа тоже мне перезвонил.

— Что? Почему?

Она закусила губу, не желая отвечать.

— Просто скажи мне, Сеси.

— Просто… в школе стало немного грязно. Все видели новости, я получила кое-что от других девушек о Хадсоне. Они называли его психопатом, Кейд. Насколько это пиздец? Они даже не знают его так, как мы.

— Я не совсем уверен, что он не психопат. — Я вздыхаю, переворачивая зеркало вниз, чтобы осмотреть свою внешность на предмет недостатков. — Но он член семьи. Это на первом месте.

— Не уверен, что папа воспримет это так же.

— Тогда мы заставим его видеть это таким образом. Ради Хадсона.

Кивая, Сеси нажимает на педаль газа, и мы погружаемся в напряженную тишину, мили тикают. Никто из нас не рад возвращению домой, вряд ли это повод для празднования.

К тому времени, когда мы подъезжаем к ультрасовременным воротам безопасности, открывающим доступ к раскинувшемуся вдалеке особняку, я чувствую, что воротник рубашки душит меня до смерти. Мой телефон вибрирует от текстового сообщения, и я рад, что отвлекусь.

Бруклин: Спасибо, что попрощался.

Я: Прости, любимая. Будь в безопасности.

Бруклин: Будь осторожен, придурок.

Я: Я буду. Не веселись без меня.

Бруклин: Вряд ли. Приходи домой в ближайшее время.

Сеси подъезжает на своей машине к сверкающему «Порше 911» отца, тяжело вздыхая. Она смотрит на особняк с тем же страхом, что и я. Перегнувшись через приставку, я беру ее руку в свою.

— Оставь это мне, хорошо?

— Я не заставлю тебя встретиться с ним наедине, — бормочет она.

— Я буду в порядке. Держите маму занятой и подальше от этого.

— Она сильнее, чем ты думаешь.

Я вылезаю из машины, разглаживая рубашку. — И я тоже.

Оказавшись в вестибюле, Сеси слегка сжимает меня, прежде чем нести свою сумку вверх по парадной двойной лестнице, делая шаги намеренно легкими.

Я еще раз смотрю на свое отражение в ближайшем позолоченном зеркале. Не имея больше оправданий, чтобы медлить, я отмахиваюсь от экономки, которая подошла поприветствовать меня, и направляюсь в кабинет, постучав один раз.

— Входи.

Внутри шторы задернуты от моросящего дня, а в углу горит ревущий огонь. Огромный стол из красного дерева, заваленный аккуратными стопками бумаг, пуст, а два кожаных кресла с высокими спинками у камина заняты.

Я неловко задерживаюсь в дверях, пока чокаются и опрокидываются стаканы с виски. Папа не торопится, чтобы измерить меру, прежде чем махнуть мне рукой, чтобы я вышел вперед.

— Так так. Блудный сын вернулся, — заявляет он.

Лерой Найт — внушительный мужчина — всегда безукоризненно одетый в костюм-тройку и запонки, которые стоят дороже, чем большинство домов, его лысая голова начищена до совершенства.

У меня его глаза, хотя карие в его глазах компенсируются большим количеством зеленых пятнышек и сияют расчетливым умом. Не торопясь посмотреть на меня, папа тушит сигару.

— Твой галстук кривой, сынок. Исправь.

Глядя вниз, я не вижу никакой ошибки, но все равно исправлю ее.

— Простите, сэр.

— Что ты так долго сюда добирался?

— Вчера мне нужно было закончить занятия. Я приношу извинения.

— Когда я звоню, я ожидаю, что ты ответишь.

Сглотнув, я смотрю на другое кресло. Если возможно, мое беспокойство усиливается еще больше, и я делаю осторожный шаг назад. Одетый в темно-серую рубашку и брюки, с фальшивой улыбкой на лице, Тони поднимает на меня свой стакан, прежде чем открывает полный рот.

— Рад снова тебя видеть, Кейд.

У папы много деловых партнеров, больше, чем я могу уследить. Никто не вызывает у меня больше тошноты, чем Тони. Он имеет дело с несколько более сомнительными аспектами проведения политической кампании и нескольких успешных деловых предприятий.

В то время как руки папы остаются безупречно чистыми, в крови его подчиненных достаточно крови, чтобы оправдать допуск в Блэквуд. Успех невозможен без высокой цены в этом мире.

— Мы скоро к тебе присоединимся, — рявкает папа, жестом говоря Тони уйти. — Садись, сынок. Нам нужно многое обсудить.

Ухмыляясь мне, Тони разглаживает брюки и выходит из комнаты. Оставшись один, я устраиваюсь в кожаном кресле рядом с папой и пристально смотрю в ямы огня.

— Где мама?

— Отдыхает. У нее мигрень.

Папа наливает себе еще порцию, не предлагая мне. Я мог бы использовать ликер, чтобы укрепить свои нервы, и без того изнашивающиеся по краям. Я не ожидал увидеть здесь Тони, а папа был таким убийственно тихим. Это никогда не бывает хорошим знаком.

— Скажи, кому из вас пришла в голову идея пригласить Стефани в Блэквуд на личную встречу? Тебе или твоей глупой матери? — Папа рявкает

Я вздрагиваю. — Мне.

— Естественно. Я думал, что заплатил за твое модное образование не просто так. Возможно, ты не так умен, как хотел бы, чтобы мы все думали. Эта уличная крыса размягчила тебя, Кейд?

— Хадсон не уличная крыса, — шепчу я.

Я не вижу грядущего удара. Я дурак. От силы этого я падаю с кресла, распластавшись на спине перед потрескивающим огнем. Лицо отца багрово от ярости, когда он возвышается надо мной, его искусно начищенный ботинок хрустит моим запястьем, пока я не закричу.

— От этого гребаного мальчика одни неприятности. Я одел его, принял в наш дом. Провёл его через колледж и школу. Какую благодарность я получаю?

Хрустальный стакан для виски падает в дымоход над камином, разлетаясь на осколки, которые падают на меня дождем. Я прикрываю глаза одной рукой, все еще прижатой папиной ногой, прижимающейся ко мне.

— Ты не только пошел за моей спиной и проигнорировал риск, связанный с переговорами с этой никчемной шлюхой, но ты привел ее в то самое место, которое мы договорились с Хадсоном, чтобы обеспечить его конфиденциальность, — кипит папа, глядя на меня с полнейшим презрением. — Ты опозорил эту семью, Кейд.

Перемещая его ногу так, чтобы она упиралась мне в шею, раздавливая дыхательное горло, я заставляю себя обмякнуть и сдаться. Отпор только усугубит ситуацию.

— Я всего лишь пытался помочь, — выдавливаю я.

— Ты ослушался меня. Ты и твоя мать.

— Мама н-не принимала участия, это все я.

— Ее чертово имя фигурирует в документах. Но это не о ней, она уже усвоила урок. — Мое сердце подпрыгивает от его слов, но папа еще не закончил. — Теперь пришло время тебе заслужить свое место в этой семье. Мы разберемся с этим вопросом раз и навсегда. Моим методом.

Папа поднимает меня, его хватка на моей шее угрожает сломать кость, когда он провожает меня в глубины особняка. Через древние помещения для прислуги, которые больше не используются, проход ведет на подземный уровень времен сухого закона.

Сейчас эта частная часть дома используется для его ночных игр в покер и деловых встреч. Я до сих пор помню, как любопытным ребенком прокрался вниз и был избит чуть ли не до полусмерти за неподчинение правилам.

Тони ждет у подножия лестницы, курит трубку, небрежно засунув одну руку в карман. Я смотрю на выпуклость кобуры под его пиджаком. Он пакуется как всегда.

Папа грубо толкает меня в приемную, и они оба блокируют выход, оставляя меня лицом к темному уровню, освещенному мерцающим светом свечи.

— Не нужно представлений, — цедит папа.

Отступая назад, пока не сталкиваюсь с сырой стеной, я смотрю в испуганные глаза мамы Хадсона. Стефани выглядит еще хуже, чем в прошлый раз, когда мы встречались, теперь только кожа да кости.

Губа у нее разбита, а все лицо распухло от синяков, но больше всего смущает то, как ее руки скованы наручниками над головой и подключены к водопроводной трубе.

— Что это? — Я задыхаюсь.

— Урок, сынок.

Сняв дизайнерский пиджак, папа прячет запонки в карманы и начинает закатывать рукава рубашки. Тони следует его примеру, обнажая пистолет, спрятанный в кожаной кобуре. Я смотрю на выход и обнаруживаю, что дверь заперта на засов. Побег невозможен.

— Значит на двадцати тысячах далеко не уедешь, а? — Папа усмехается.

— Пожалуйста… я о-остановлюсь, я не скажу ни слова, — всхлипывает Стефани.

— Несомненно, ты быстро поняла это. Итак, ты решила, что поднимешь шум и выдашь из меня все мои чертовы деньги? Меня тошнит от таких людей, как ты.

Следуя его словам быстрым и жестоким ударом по лицу, Стефани издает крик, когда ее голова резко падает. Кровь капает на каменный пол, сливаясь с уже высохшей лужей.

— Ты угрожал целостности этой семьи, — рычит папа.

— Какая целостность? — кричит Стефани.

Он наносит еще один удар, на этот раз в живот. Я отвожу взгляд, когда ее рвет, больше крови, чем рвоты. Тони наблюдает из-за угла с болезненным удовольствием, смеясь себе под нос.

— Вся моя карьера построена на этом фундаменте. — Папа поворачивается ко мне, вытирая костяшки пальцев носовым платком. — Разве не так, сынок?

Я не отвечаю. Я не могу говорить. Это рушащийся фундамент, пропитанный страхом и негодованием, разъедающий изнутри. Мы — увековеченный фасад домашнего счастья, скрывающий гораздо более темную реальность.

— Пожалуйста… я возьму свое заявление обратно, скажу прессе, что я все выдумала, — умоляет Стефани, всем своим весом на наручниках, когда ее колени подгибаются. — Вы больше никогда меня не увидите. Клянусь.

Не обращая внимания на ее мольбы, папа поворачивается ко мне. Я побледнел, когда увидел, что он сейчас держит пистолет Тони, протянув руку, чтобы предложить его мне.

— Возьми, Кейд.

— Не могу, — смущенно бормочу я.

Зажав меня, папа хватает меня за галстук, чтобы свести нас нос к носу. Я чувствую запах спиртного и сигарного дыма в его дыхании, и у меня сворачивает желудок.

Внезапно пистолет ужасающей тяжестью давит мне на висок. Что пугает меня еще больше, так это вспышка отчаяния внутри меня, которая хочет, чтобы он просто нажал на курок и покончил с этим.

— Возьми пистолет, или ты больше никогда не увидишь Хадсона.

Я смотрю папе в глаза, понимая, что у меня нет выбора. Нет управления. Ничего такого. Я обманывал себя годами. Эми и наш ребенок умерли, чтобы защитить мой так называемый драгоценный образ — человека, которым папа хотел, чтобы я был, когда все это время путь заканчивается здесь. В этот немыслимый момент.

Как трус, я беру пистолет.

Крепко схватив меня за плечо, папа ведет меня вперед, пока я не оказываюсь в нескольких метрах от Стефани. Она умоляет меня глазами, все еще кашляя большими каплями крови.

— Такая трата. Самоубийство — это действительно трагедия. — Папа вздыхает.

Тони хихикает. — Ясно, что не могла жить с собой и ложью.

— Тебе это не сойдет с рук, — плачет она, беспомощная и одинокая. — Мир узнает, что здесь произошло. Меня не заставят замолчать.

— Мы контролируем повествование, — вмешивается папа. — Ты должна был взять деньги и бежать, дура. Теперь мы дискредитируем каждое напечатанное тобой ядовитое слово. Каждая ложь. Ты пришла ко мне домой и угрожала мне и моей жене. Без сомнения, под действием наркотиков.

Стефани кричит о своем разочаровании, и я чувствую, как мои отчаянные слезы льются наружу, пистолет яростно дрожит в моих руках. Папа не ослабляет хватку, удерживая меня на месте.

— Ты призналась, что обманывала весь мир только для того, чтобы получить последнюю дозу перед тем, как пустить пулю в свой собственный череп, — заканчивает папа. — Мой блестящий сын, приехавший домой после усердной учебы для получения степени, стал свидетелем всего этого испытания. К счастью, он был здесь, чтобы защитить своего старика.

Подмигнув мне, папа отступает. Я остаюсь в центре сцены, и становится ясно, кто именно всадит пулю в череп Стефани. Что он ожидает от меня, чтобы защитить тех, кто мне небезразличен. Это последнее испытание моей клятвы защитить мою семью — Хадсона и всех остальных.

— Сделай это, Кейд.

Мой палец танцует над спусковым крючком. Внутренне я вижу себя десятилетним, дрожащим и испуганным, когда папа впервые взял меня на охоту. Заставлял меня учиться каждому шагу, пока я не застрелил своего первого оленя и не увидел, как жизнь утекает из его прекрасных шоколадных глаз. Только это не олень. Это реальная жизнь, дышащий человек.

— Пожалуйста, Кейд… Помоги мне, — вздыхает Стефани.

Я ее не вижу.

Уже нет.

Все, что я вижу, это Хадсон, в наручниках и уязвимый вместо нее, умоляющий сохранить ему жизнь. Потом Бруклин. Илай. Феникс. Сеси. Мама. Все, о ком я забочусь, приколоты и отданы на милость папы. Никто не застрахован от него. Я должен играть в эту игру, чего бы это ни стоило.

Гортанный крик срывается с моих губ, когда я наконец нажимаю на курок. В одно мгновение череп Стефани разбивается. Горячие медные брызги падают на мои губы, и я замираю, залитый ее кровью.

— Это было не так уж сложно, не так ли? — Папа хихикает.

Не в силах смотреть на свое изломанное тело ни на мгновение дольше; Я спотыкаюсь в угол комнаты и меня постоянно тошнит, пока в желудке ничего не остается.

— Вспомни, что здесь произошло, Кейд, — предупреждает папа. — Больше я тебе не скажу.

Его угроза — последняя капля, и я бегу. Они оба смеются надо мной, выкрикивая свои похвалы. Я не оглядываюсь назад. Убегая на онемевших ногах, я оставляю их избавиться от мамы Хадсона, еще одной устраненной угрозы этой империи коррупции.

Я не сомневаюсь, что Стефани и наша маленькая проблема исчезнут, когда у нас будет достаточно денег. Ее история умирает вместе с ней. Как и все они. Люди, которые угрожают папиному трону или каким-либо образом бросают ему вызов.

Вырвавшись еще раз в прихожую, я вижу себя в зеркале. Человека, вошедшего в этот особняк, больше нет.

Глядя на свое отражение, с которого тоже капает кровь от странного фрагмента кости, я оцепенел. Если бы во мне что-то осталось, меня бы снова вырвало.

— Кейд?

Обхватив руками свои дрожащие колени, Сеси наблюдает за мной с вершины лестницы. Я вытираю кровь и слезы с глаз, пытаясь собрать для нее свои осколки. Это не работает. Вместо этого я падаю на колени, пока она не слетает по лестнице и не держит меня.

— Что он тебе сделал? — Она хнычет.

— Мы уходим.

— А мама?

Сеси помогает мне подняться на ноги, смертельно бледная, когда она смотрит на мою когда-то белую рубашку, теперь расцветающую глубокими малиновыми завитками. Я осторожно отталкиваю ее к входной двери.

— Забирайся в машину. Я пойду.

— Нет, подожди…

— Сделай это, Сеси!

Оставив ее бежать, я заставляю себя подняться по лестнице. Каждый шаг кажется последним, что я сделаю, невыносимая тяжесть давит на меня. Я захожу в свою старую комнату и сдираю с себя окровавленную одежду, все время борясь с тошнотой. Я должен снять их.

К тому времени, как я быстро переоделся и добрался до комнаты мамы, я уже чувствовал себя мертвым. Это мое покаяние, цена, которую я должен заплатить за все, что я сделал, чтобы помочь монстру, курящему его сигару.

Меня послали в Блэквуд не просто так.

Ведь инвестиции нуждаются в мониторинге.

Мой отец за долгие годы вложил в институт небольшое состояние, один из неуловимых частных спонсоров. Заплатив властям за допуск Хадсона и сделав свою жизнь чертовски комфортной, я вскоре понял, что должен… следить за “некоторыми вещами.”

Папа не сентиментальный человек, правда гораздо бессердечнее.

Я его чертова родинка.

Месяцы врать всем, копаться в информации, которая меня не касается, наблюдать за политикой клиницистов и пациентов, которых они разбирают на части… Я сообщил обо всем этом. Вроде бы невинная информация, но попала не в те руки, смертельное оружие, если понадобится.

— Мам? Ты не спишь? — шепчу я.

Заглянув в ее темную комнату, меня целиком поглотил страх. Под простынями лежит комок, похожий на человека и тихий, как могила. Она всегда держала при себе запас снотворного, что позволяло ей сбежать из этого ада, когда это необходимо.

Медленно откидываю простыни и готовлюсь к неизбежному удару. Каждый дюйм пятнистой кожи подтверждает мои худшие опасения.

Она черно-синяя.

Избита до полусмерти.

— К-Кейд?

Ее голос — прерывистый шепот, который пронзает меня в самое сердце. Я пытаюсь успокоить ее, мои собственные глаза горят гневными слезами, но она отмахивается от моих пытливых рук.

— Иди домой. Здесь для тебя небезопасно.

— Я не оставлю тебя!

Повернувшись, чтобы показать свое покрытое синяками лицо с опухшим глазом, мама беспомощно улыбается мне. — Он м-может причинить мне боль, но не тебе. Со мной все будет в порядке, пока я знаю, что ты в безопасности.

— Нет… Мы можем уйти куда-нибудь подальше отсюда. В любое месте.

— Кто-то должен остаться. — Она обхватывает мои щеки, откидывая волосы в сторону. — Я знаю, т-ты мне не веришь, но ты всегда заставлял меня гордиться. Твоим б-брату и сестре повезло с тобой. Береги их, Кейд. Пожалуйста.

Ее слова ранили так чертовски глубоко, что я боюсь, что никогда не оправлюсь. Не после того, что я только что сделал. Никогда не было никого менее достойного, чем я. Мама из последних сил отталкивает меня, изо всех сил стараясь сдержать улыбку, обнажая сколотый зуб.

Мне нужно все, чтобы оставить ее позади. Я заставляю себя думать о других людях, зависящих от меня, находящихся в опасности без меня, чтобы защитить их. Сила отца простирается повсюду, включая Блэквуд. Я должен вернуться домой. Что бы ни случилось дальше, это будет некрасиво.

— Что ты делаешь? — Я рявкаю на Сеси.

Она до сих пор стоит в доме, не укрывшись в машине. Безудержно плача, она смотрит туда, где лежит мамина дверь. Я вытаскиваю ее, независимо от того, чего она хочет.

— Как вы думаете, куда именно вы направляетесь?

Его голос гремит, как гром, погружая страх в мои кости. Входная дверь открыта, и дождь хлещет по земле снаружи, но еще большее зло скрывается внутри. Сеси крепко сжимает мою руку, когда мы оба поворачиваемся лицом к отцу.

— Мы уходим, папа.

— Вряд ли. Нам еще многое предстоит обсудить.

Очистив горло от переполнявших его эмоций, я собираю всю свою храбрость, чтобы выпрямиться и без страха встретиться с ним лицом к лицу.

— Сеси возвращается в школу, а я возвращаюсь в Блэквуд, к Хадсону и своим друзьям. Мы не вернемся сюда.

— Ты дурак, если думаешь, что я позволю тебе уйти из этой семьи, — предупреждает папа, небрежно закуривая очередную сигару. — Вернись наверх, Сеси. Пусть взрослые поговорят наедине.

Прежде чем я успеваю ее остановить, Сеси опускает мою руку. Она подходит прямо к отцу, и его улыбка источает уверенность, когда она встает в очередь.

— Хорошая девочка, — хвалит он.

Скси прихорашивается под его прикосновением, ее глаза плотно закрыты. Меня тошнит от того, что я смотрю на ту власть, которую он имеет над ней. Когда я готовлюсь сделать все необходимое, чтобы спасти ее глупую жизнь, даже если мне придется тащить ее за волосы, Сеси удивляет меня.

— Мне стыдно быть твоей дочерью.

Ударив нашего отца по лицу достаточно сильно, чтобы вызвать резкий треск, Сиси уходит, не оглянувшись. Папа выглядит искренне потрясенным, касаясь своей красной щеки, прежде чем он превращается в ярость.

— Ты заплатишь за это, Кейд.

Я смотрю на него сверху вниз. — Я уже заплатил.

Не теряя времени, я гонюсь за Сеси, бросаясь в машину, пока она ее поливает. Мы взлетаем в брызгах гравия, мчась назад по длинной дороге.

Взглянув на папу в зеркало заднего вида, он стоит на пороге и с яростью смотрит нам вслед. Это еще не конец.

Далеко, далеко не так.

— Тебе не следовало этого делать, — кричу я.

Сеси преодолевает ограничение скорости, чтобы сбежать с территории особняка, из ее глаз текут слезы.

— Я знаю.

Отвернувшись от дороги, она одаривает меня водянистой ухмылкой.

— Но оно того стоило.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Бруклин

15 Missed Calls by Mouth Culture

— Успокоиться! Помните о правилах группы!

Сэди читает лекцию аудитории, пока она рисует на доске. Мы должны составить список так называемых позитивных механизмов преодоления трудностей, но он превращается в состязание по писсингу, когда придурки в комнате сравнивают подвиги.

Бритт делает все, что в ее силах, чтобы вывести меня из себя, и, проведя всю ночь с расспросами Хадсона о том, что, черт возьми, произошло на крыше, я изо всех сил пытаюсь не реагировать.

Кейд здесь не для того, чтобы помешать мне убить тощую суку и закопать ее гребаное тело там, где его никто не найдет. Поэтому я не несу ответственности за то, что произойдет, если она не заткнется.

— Это пустая трата времени, — бормочет Тиган.

— Сколько еще?

— Еще пятнадцать минут.

— Ты меня разыгрываешь? — Я стону.

Сэди бросает на меня равнодушный взгляд через всю комнату, все еще пытаясь управлять остальной группой. Я мило улыбаюсь, указательным пальцем рисуя над головой небольшой ореол. Ее закатывание глаз говорит мне, как сильно она это ценит.

— Ты еще ничего не слышала от Кейда?

— Неа. Он должен вернуться сегодня.

Тиган толкает меня своим плечом. — Не волнуйся, он большой мальчик. Как насчет того, чтобы закончить обед и вернуться в мою комнату. Папа прислал несколько новых пластинок, ты сойдешь с ума, когда увидишь их.

— Какие?

Ее улыбка полна озорства. — Нирвана, ограниченное издание.

— Ты говоришь на моем языке. Я в деле.

Бросив нетерпеливый взгляд вокруг, я совершаю ошибку, встречаясь взглядом с Джеком на противоположной стороне круга. Он скользнул прямо на свободное место Леона в группе, как будто его никогда не существовало.

Похоже, никого не беспокоит тот факт, что Леон исчез после того, как задал слишком много вопросов и устроил сцену. Эти невежественные овцы чертовски глупы.

— Иногда в жизни случаются вещи, которые мы не можем контролировать, — бубнит Сэди, ее почерк заполняет доску. — Все, что мы можем контролировать, — это наша реакция на эти события и то, позволяем ли мы эмоциям определять наши действия.

— Но все мы разные, — возражает кто-то.

Сэди кивает, закрывая ручку. — Конечно. Но это не значит, что мы не можем учиться друг у друга. То, что работает для одного человека, может также работать для другого. Эта группа — возможность поделиться идеями и развить свои собственные навыки.

Бритт поднимает руку, и Сэди кивает, бросая на меня умиротворяющий взгляд.

— Мы ведь не все равны, не так ли? — говорит Бритт пронзительным и приводящим в бешенство голосом. — Я имею в виду, что у нас в группе есть настоящие убийцы. Я никогда не убивала человека и не распиливала его на легко утилизируемые куски.

Наступает гробовая тишина. Я сжимаю руки в кулаки, переводя дыхание, чтобы сохранить хоть какое-то подобие спокойствия. Тиган бросает на меня нервный взгляд, заполняя пробелы, которые я не хотела обсуждать. “Чертова Бритт.” Я не попадусь на это, она просто в бешенстве, потому что Хадсон не признавал ее несколько месяцев.

— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать личную информацию, — отчитывает Сэди.

— Едва ли это можно назвать личным, Интернет наполнен новостями и всеми кровавыми подробностями. Кто еще чувствует себя комфортно в одной комнате с печально известным убийцей парней? Она чертов психопат.

Короткий лающий смех нашей резидентской жесткой задницы Ланы вскоре стирает улыбку с лица Бритт. Она была в моем углу с самой первой нашей совместной сессии и никогда не уклонялась от холодной, суровой правды. Моя любопытная девчонка.

— Свежие новости, принцесса. Мы все психопаты, — растягивает Лана. — Я убила больше людей, чем кто-либо другой здесь. В первый раз мой отчим пробрался в мою комнату, чтобы прикоснуться к моей младшей сестре так же, как он прикасался ко мне. Хочешь знать, что я сделала?

Бритт бледнеет, опираясь на край сиденья, словно хочет убежать от Ланы как можно дальше. Я не вмешиваюсь, получая слишком большое удовольствие от шоу.

— Возможно, сейчас не лучшее время для… — Сэди начинает.

— Я отрезала его чертов член и заставила его есть его, как леденец на палочке, — прерывает Лана.

Вся группа смотрит на нее с разными выражениями шока, недоверия и… “веселья?” Возможно, они не все здесь ханжи, как я думала раньше.

— А теперь беги. — Лана мрачно смеется. — Я уверена, что папа залижет твои раны, когда придет, чтобы принести еще слабительного, засунутого ему в задницу. Он заставляет тебя отсасывать ему за это? Или ты просто наклоняешься прямо, как добрая маленькая принцесса?

Бритт вспыхивает уродливым румянцем, словно хочет, чтобы земля проглотила ее. Это чертовски бесценно. Я ожидаю, что она выбежит из комнаты, как трусиха, которой она и является, но внезапно появляется размытое движение, когда она бросается через круг и швыряет Лану на пол.

— Чертова шлюха! Как ты смеешь?

Обхватив руками горло Ланы, Бритт испускает яростный вопль. Я почти впечатлена. Сэди бесполезна, она кричит им, чтобы они остановились. В то время как Лана могла легко справиться с собой, я решаю вмешаться и схватить Бритт за волосы. Она кричит, когда я швыряю ее через комнату, горсть остается зажатой в кулаке.

— Ты сумасшедшая сука, — вопит она.

— Оставь Лану в покое, шлюха. Ты здесь в меньшинстве.

Бритт пытается отомстить и хватает меня за лодыжку, размахивая руками, как идиотка. Воспользовавшись нерешительностью Сэди, я ударяю ногой по пальцам Бритт и жду приятного хруста сломанных костей. К черту мою решимость, я приму наказание, если потребуется.

— Впредь держи рот на замке, иначе в следующий раз будут твои ноги, — предупреждаю я.

Бросив распущенные пряди волос к ее ногам, я оставляю Бритт всхлипывать и протягиваю Лане руку, разделяя ухмылку. Она права в одном; Бритт здесь не место. Уже нет. Трон королевы давно свергнут, пусть начнется царствование сумасшедших.

— Вот и все! Группа распущена, немедленно все на выход, — кричит Сэди, уперев руки в бока. — Бруклин, останься, — добавляет она.

Хромая, схватившись за голову, хвастаясь впечатляющей новой лысиной, Бритт больше не смотрит на меня. Тиган изображает, что я зову ее, и следует за остальными, оставляя меня одну в пустом кругу стульев.

Как только дверь захлопывается, Сэди бросается на меня.

— Во что, черт возьми, ты думаешь, ты играешь?

— Она, блядь, начала это, — огрызаюсь я.

— Ты не можешь делать такие вещи, Брук. Это неприемлемо.

— Ты говоришь это как мой друг? Или клиницист?

— А как насчет человека?

Я хватаю свою сумку и иду к ней, подбираясь очень близко. Весь гнев и истощение перерастают в раскаленную докрасна ярость, и Сэди отступает назад, по-видимому, боясь меня.

— Перестань обманывать себя, что ты здесь делаешь что-то хорошее. — Я ухмыляюсь, желая причинить ей боль. — Ты идешь по мертвой тропе, ведущей обратно к призраку, в то время как остальные из нас страдают и терпят ад, который обрушивает на нас Огастус. Расследуй это, гребаная трусиха. В противном случае, убирайся к черту с моего лица.

Очутившись от траха, я выбегаю из комнаты групповой терапии, прежде чем сделать что-то похуже, например, усыпить ее. Сэди ни разу не кричит мне вслед, а когда я оглядываюсь, то вижу, что она сгорбилась, закрыв лицо руками.

Я должна чувствовать себя виноватой, но я больше не могу позволить себе роскошь заботиться о чужих чувствах. Она заслужила это.

— Это было не очень приятно, знаешь ли.

Я прохожу мимо Логана, ожидающего в коридоре, и он закатывает глаза, вскоре преследуя меня.

— Игнорируешь меня. Очень зрело.

Бросаю на него испепеляющий взгляд и продолжаю идти. Сегодня я не в настроении подыгрывать его маленьким играм. — Оставь меня в покое.

— Не могу, — отвечает он, шагая рядом со мной. — Продолжай привлекать к себе внимание, и посмотри, что произойдет. Эти люди тебе не друзья. Они не защитят тебя от этого места.

— Судя по всему, ты тоже.

— Я здесь на твоей стороне.

— Это фигня. Достойная оплата, не так ли? — Я качаю головой. — Огастус — долбаная работа, я не знаю, как ты спишь по ночам.

— А как ты спишь, а?

Он смотрит на меня с интересом, ожидая моего ответа.

— Я не сплю. Уже нет.

Оставив его в коридоре, я выбегаю на двор и закуриваю, руки все еще трясутся. Огастус может трахнуть себя, Логан тоже. Если он собирается ковыряться в моих мозгах, чтобы заработать на жизнь, я блядь курю.

Не в силах даже подумать о том, чтобы встретиться с Тиган после того, как Бритт обрушила эту бомбу на тех, кто еще не знал, я прячусь в библиотеке до обеда, нуждаясь в уединении, чтобы расслабиться.

Это, пожалуй, самое тихое место во всем институте, удаленное от постоянного состояния настороженности и страха. Высокие полки из красного дерева, плотно заставленные книгами, обеспечивают защиту от внешнего мира, и на мгновение я почти убеждаю себя, что я далеко отсюда и живу обычной жизнью. Это длится недолго.

— Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе?

Подняв взгляд от страницы, которую я наполовину притворяюсь, что читаю, я вижу Джека, прислонившегося к стопке книг и наблюдающего за мной.

— Свободная страна, — бормочу я.

Он бросает свою сумку и садится напротив меня, беря наугад книгу, чтобы положить ее на колени. Как будто ему нужно прикрытие, мы все знаем, кто он сейчас. Новая сучка Блэквуда.

— Что ты хочешь?

Улыбка у него кривая. — Просто поговорить. Это все.

— Мне абсолютно нечего тебе сказать.

— Твоему парню было что сказать на днях.

Я бросила на него взгляд. — Хадсон не мой парень.

— Разве?

Веселье на его лице заставляет меня дергаться от гнева. Это человек, который снабжал Феникса неделями, помогал выбить дерьмо из Илая и защищал Рио от наказания за все его проступки. Если кто и заслуживает избиения, так это он.

— Ты должен уйти, прежде чем я сделаю что-то, о чем буду сожалеть, — предупреждаю я.

— Я не сомневаюсь, что ты не пожалеешь об этом. — Джек смеется. — Но в интересах продвижения вперед я здесь, чтобы предложить перемирие. Мне сказали держаться подальше от вашей группы мальчишеских игрушек, и как бы я ни хотел, чтобы Хадсон гнил в аду, я человек слова.

Глядя на Джека, я понимаю, что он говорит серьезно.

— Кто сказал тебе держаться подальше?

Он хмурится, затем смеется. — Ты не знаешь? О чувак. Это будет чертовски хорошо.

— Ответь на вопрос, прежде чем я тебя заставлю.

Джек вскакивает на ноги, сдерживая новый смех. Он отбрасывает книгу в сторону и хватает свою сумку, останавливаясь, чтобы бросить на меня последний веселый взгляд.

— А я тут подумал, что ты умная. Всемогущая Бруклин, любимая шлюха Огастуса. Следи за спиной, сука. Он не может держать тебя в безопасности вечно.

Поднявшись на ноги, я следую за ним из библиотеки как раз вовремя, чтобы поймать Халберта, ожидающего у входа. Вместе они уходят и возвращаются в квадроцикл. Скромному наблюдателю могло показаться, что его сопровождает Халберт.

Я могу видеть правду. Охранники смотрят на Джека так же, как смотрели на Рио, — с почтением и грёбаным уважением.

“Все еще не можешь вспомнить, да, детка?”

Я зажмуриваюсь и трясу головой, чтобы разобрать голос.

“Ты скоро догонишь.

Время уходит, Брук.”

Даже в моих галлюцинациях запах сигаретного дыма безошибочен. Зажатый между жесткими мертвыми пальцами, Рио неторопливо затягивается, наблюдая за мной с расстояния в несколько метров.

— Не реальный. Ненастоящий, — повторяю я.

Он подходит прямо ко мне, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах его гниющей плоти. Я оглядываюсь на горстку пациентов поблизости, но никто не издает ни звука. Я единственная, кто может видеть Рио, вернее, его разлагающийся труп.

“Я такой же настоящий, как и все остальные.”

Рио постукивает пальцем по моему виску, соприкасаясь с костями, и мой желудок бунтует.

“Реальность может быть какой угодно.

Это все здесь.”

Мой телефон в сумке вибрирует, и я вздрагиваю от напоминания о том, что на самом деле не сплю. Это не какой-то извращенный кошмар. К тому времени, как я его вытащила, Рио исчез из поля зрения. Только слабейший завиток теней лежит на его месте.

— Привет?

— Дрозд. Где ты?

Я вздохнула с облегчением. — Хадсон.

— Ты в порядке? Что случилось?

— Ничего я в порядке. Просто нужно было немного почитать.

Он издает низкое ворчание, не похожее на убеждение. Когда я когда-либо беспокоилась о том, чтобы не отставать от учебной программы Блэквуда? Я убегаю из библиотеки, выбираясь на свежий воздух, где я могу попытаться вздохнуть немного легче.

— Мы снова в комнате. Кейд здесь.

— Блядь, я иду.

— Оставайся на месте. Я приду и заберу тебя, — требует он.

— Господи, Хад. Я вполне способна ходить одна.

Я вешаю трубку, пряча телефон в карман прежде, чем он успевает сказать хоть слово. Мои отношения с Хадсоном до сих пор напоминают прогулку по смертоносному минному полю с уверенностью, что в любой момент одно из них взорвется. Дело не в том, если, а в том, когда.

К тому времени, когда я возвращаюсь в комнату Кейда и Феникса, наше назначенное пристанище, я уже почти собралась. “Почти.” Сглаживая, как я надеюсь, нормальное выражение лица, я вхожу и обнаруживаю, что все ждут в напряженной тишине.

Глаза Илая сначала встречаются с моими, когда он упивает меня, усердно выискивая все секреты, которые я изо всех сил пытаюсь скрыть.

— Ты пропустила урок, — умничает Феникс.

Он сидит, прислонившись к стене, не обращая внимания на окружающие его стопки работ, над которыми Илай постепенно работает. Я не отвечаю ему, бросаю сумку и пальто и направляюсь к пустой кровати Кейда.

Хадсон сидит за столом, подперев ноги, и смотрит на него, как обычно. — Я думал, мы договорились, что никто не выходит один.

— Мы договорились, что ты контролирующий мудак, и этого никогда не произойдет, — отвечаю я, подтягивая ноги к груди. — Иногда мне нужно пространство.

— Чушь. Мы все слышали о том, что произошло в группе.

Я опускаю лоб на колени. — Чертова Тиган.

— Она беспокоится о тебе, — рассуждает Хадсон.

— Я сказал, что я в порядке. У Бритт это получилось, она охотится за мной с тех пор, как вы перестали трахаться, как кролики. Я позаботилась о проблеме. Вот и все.

Феникс фыркает, зарабатывая себе обойму вокруг головы от Илая. Пара ведет молчаливую беседу, и я отворачиваюсь, ища комнату в поисках Кейда. Гул работающего душа отвечает на мой вопрос.

— Знаешь, рано или поздно оправдание “я в порядке” закончится.

Я замечаю, что Феникс смотрит на меня, игнорируя предостерегающий взгляд Илая.

— Ты хороший собеседник. Как дела с трезвостью? — Я спрашиваю.

Он ищет другое слово. — Хорошо.

— Хорошо? Действительно?

— Чертовски потрясающе. Это лучшее.

Я закатываю глаза. — Не надо сарказма, Никс.

— Вы оба полны дерьма. — Хадсон качает головой.

— Отвали, Хад, — говорим мы оба в тандеме.

Феникс не может сдержать ухмылку, впервые за такое чертовски долгое время. Мой желудок переворачивается, и я улыбаюсь в ответ. Наши перепалки прекращаются, когда дверь в ванную открывается, и из нее вырывается пар.

Появляется Кейд с полотенцем, обернутым вокруг бедер, и соскребает с лица влажные светлые локоны. Мое волнение быстро гасит темно-фиолетовый синяк на его шее, по форме напоминающий носок чьего-то ботинка. Другой раздувает левую щеку, обрамленную тяжелыми мешками под глазами под очками. Он явно не спал.

— Кейд?

Я смотрю на его кадык, когда он находит нас в ожидании, и в его усталом взгляде застыл страх. Кейд ничего не боится в этом мире. Для него это всего лишь еще одна загадка, которую нужно понять и решить. Этот человек… не похож на моего Кейда.

— Позвольте мне одеться, — бормочет он.

Я обмениваюсь встревоженными взглядами с Хадсоном, пока Кейд одевается, не прибегая к своим обычным элегантным вещам, чтобы надеть пару выцветших спортивных штанов, оставив обнаженной точеную грудь.

Вместо того, чтобы присоединиться ко мне на кровати, он прячется в углу, подальше от всех нас. Открыв окно, он закуривает сигарету.

— Что случилось? — требует Хадсон.

“Чертовски тонко.” Кейд молча курит, глядя на падающий дождь. Как только сигарета будет докурена, он больше не сможет избегать нас. Нерв в его челюсти работает сверхурочно, когда он заламывает руки, теперь уставившись на толстый ковер.

— Я пошел домой. Сеси тоже.

Хадсон бледнеет. — Она в порядке?

— Сеси в порядке. Я убедился, что она вернулась в школу. Я переночевал там, а утром взял такси обратно в Блэквуд. — Кейд поднимает взгляд, его глаза ненадолго встречаются с моими, прежде чем вернуться к Хадсону. — Я не могу… блядь. Я не знаю, что тебе сказать.

Меня физически тошнит, когда я смотрю, как он размышляет, уверенная, что его следующие слова изменят все.

— Папа инвестировал в Блэквуд десять лет назад и много раз с тех пор. У него везде есть глаза и уши. Последние два года я передавал ему информацию. Еженедельные отчеты о происходящем, как о персонале, так и о пациентов. Все, что он может использовать в случае необходимости.

— Для чего? — спрашивает Феникс.

Кейд пожимает плечами. — Использовать. Папа в совете директоров.

— Чего ждать? — выпалил я.

— Прошло уже несколько лет. Я не сказал вам, ребята, потому что решил, что чем меньше вы знаете, тем лучше. Он не любит свободные концы. Я пытался уберечь вас всех.

Хадсон стоит, уперев руки в бока. Я подхожу к краю кровати, готовая прыгнуть, если понадобится. Мне не нравится, куда идет этот разговор. Кейд, хранящий секреты все это время, совсем не пойдет на пользу.

— А как же Ма?

Плечи Кейда поникли. — Прости, Хад.

Руки Хадсона сжимаются в кулаки, и я нежно кладу руку ему на плечо, пытаясь приземлиться.

— Где она? Что он с ней сделал?

— Я никогда не хотел, чтобы все это произошло…

Оттолкнув меня, Хадсон подходит к приемному брату. Феникс и Илай со страхом наблюдают, одинаково поглощенные надвигающейся автомобильной аварией. Все, что мы можем сделать, это подготовиться к удару сейчас.

— Где она? — повторяет Хадсон.

Кейд, кажется, рушится, проваливаясь внутрь от видимого горя. Он не чувствовал ничего, кроме презрения к Стефани, поэтому он не оплакивал ее потерю. Это нечто другое. Что-то хуже.

— Я должен быть хорошим парнем, — шепчет Кейд, снимая очки, чтобы протереть покрасневшие глаза. — Мне чертовски жаль, Хад. У меня не было другого выбора. Он угрожал вам всем, маме тоже. Это был единственный путь.

Связь между родителем и ребенком странная вещь. У них есть сила дюйм за дюймом мучительно разорвать нас; оскорблять нас, ломать нас, травмировать нас до тех пор, пока не останется ничего, кроме осколков.

Я слишком хорошо это знаю. Черт, мы все это знаем. Но каким-то образом наш внутренний ребенок всегда будет любить монстров, которые привели нас в этот мир. Он укоренился слишком глубоко, чтобы его выкопать.

— Нет, — умоляет Хадсон.

Кейд полностью ломается. Я никогда не видел, чтобы он плакал или выглядел иначе, чем сильным и надежным. Он опускается на колени перед Хадсоном, предлагая свою жизнь в качестве компенсации, умоляя о казни.

— Я у-убил ее. Я убил твою маму.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Илай

Higher by Sleep Token

Ввалившись в класс, я крепко держу Феникса за руку и позволяю ему перетащить меня на наши обычные места. Бруклин цепляется за меня, зажав меня между собой.

Мы трое липнем друг к другу, как клей; безопасность в цифрах и все такое. Хотел бы я сказать, что так было и с остальной частью нашей группы, но жизнь так или иначе любит трахать нас всех.

Когда я забрал Феникса из его комнаты, Кейда уже не было — он запирался, чтобы заняться своими делами, поскольку Майк берет на себя работу бывшего надзирателя за Огастуса.

Это явный бред. Он избегает нас всех, даже не появляется, чтобы поужинать. Хадсон тоже. Пара из них упала на дно и не проявляет никаких признаков выхода в ближайшее время.

Феникс отодвигает для меня стул, и я сажусь в него, сбрасывая с плеча сумку Бруклин. Она делает эту девичью улыбку, когда я несу ее для нее, как будто мы обычная пара. Не этот сложный треугольник с еще более сложной паутиной наверху.

Может быть, нам лучше не маркировать его. Я и Бруклин. Я и Феникс. Другие тоже. Что мы вместе, и что мы врозь, нет слов, чтобы описать это. Может и не надо. Я не хочу заставлять нас вписываться в одну из тесных узких рамок общества, потому что это только уменьшит то, что у нас есть.

— Вы слышали что-то от Хадсона? — спрашивает Феникс.

Бруклин роняет блокнот и ручку на стол, проводя рукой по распущенной косе. — Сегодня утром у него была терапия с Мариам. Очевидно, он не мог говорить о том, что произошло, но я надеюсь, что это помогло. Он меня не пускает, даже в комнату не пускает.

— Он придет.

— Кажется, я всегда жду, когда кто-нибудь придет.

Сжав губы, Феникс возится с телефоном, чтобы отвлечься, вместо того, чтобы ответить. Их временное перемирие дало некоторую передышку, но мы далеки от того, чтобы выйти из леса.

После того, как у меня случился приступ паники, когда они снова начали спорить, они согласились сохранять дружеские отношения со мной. По крайней мере, на данный момент, пока остальная часть нашей группы разобщена.

Как только комната наполняется, Кроули начинает лекцию, и по крайней мере половина пациентов засыпает в первые десять минут. Охранники начали проводить выборочные проверки, выбрасывая людей глубокой ночью, чтобы обыскать их комнаты.

— Ребята? — Бруклин кивает в сторону двери. — Смотрите.

Двое охранников проскользнули в комнату, обогнув периметр. Ее рука ложится мне на ногу и сжимает, призывая меня сохранять спокойствие. Я стал постоянной жертвой их издевательств, объектом насмешек.

— Через мой труп, — ворчит Феникс.

Бруклин изучает их обоих. — Согласна.

— Вы двое держитесь подальше от этого. Позвольте мне справиться с этим.

— Чёрта с два! Они надерут тебе задницу, красавчик.

Феникс смотрит на нее. — Кого ты называешь красавчиком?

— Мы оба знаем, что я бью лучше тебя.

— Хочешь поспорить, фейерверк?

— Ставлю свою чертову жизнь, — хвастается она.

— Ты..

Бруклин пододвигает свой стул ближе, так что наши тела соприкасаются во всех возможных точках. Ее тепло успокаивает меня, и я позволяю ее запаху окутать меня.

“Дом. Безопасность. Защищённость.”

Я беру руку Феникса под столом, пытаясь удержать его под контролем. Раньше я удивлялся, почему люди так боятся быть разделенными. Эти места существуют в царстве за пределами норм общества. Ничего не происходит среди мертвых и потревоженных, запертых в состоянии.

Но в этой новой, улучшенной версии Блэквуда… это настоящее шоу ужасов. Я, наконец, понимаю, что означает страх перед системой.

— Есть проблема? — восклицает Кроули.

Двое охранников молчат, ожидая, когда дверь с грохотом откроется и отскочит от стены. Бруклин ругается себе под нос, когда входит Халберт, одетый в выглаженную униформу и в большем количестве вещей, не подпадающих под действие правил, чем я могу сосчитать.

— Никому не двигаться, — приказывает он.

Феникс кладет руку на спинку стула Бруклин и смотрит на меня. Он полон решимости защитить нас обоих, но меня больше беспокоит, какое наказание приготовят охранники, если он устроит сцену.

— Что за чертовщина? — требует Кроули.

— Не вмешивайтесь.

— Это неприемлемо. Я пытаюсь провести здесь урок.

Халберт предлагает ему опасную улыбку. — Если у вас есть проблема, не стесняйтесь обсудить ее с доктором Огастусом. Он всегда открыт для… “обратной связи.”

Кроули отступает, бесхребетный засранец.

Мы должны защитить себя.

Халберт прислоняется к нашему столу, как ни в чем не бывало. Я хотел бы стереть самодовольное выражение с его лица и сломать ему нос. Феникс ловит мой взгляд, и я знаю, что мы полностью согласны.

— Ах, мисс Уэст. Удовольствие, как всегда.

— У меня сегодня нет сеанса. — Бруклин вздыхает.

— Иди, куда я скажу, заключенная.

— Отъебись, Халберт.

— Вы, придурки, не имеете права нас терроризировать, — добавляет Феникс.

Халберт смотрит на него, положив руку на дубинку. — Мы просто делаем свою работу. Отстань, малыш. Мне не нравится твой тон.

— Вот так делаете свою работу? — Бруклин указывает на одну из самых хрупких пациенток, которая рыдает, поправляя одежду после того, как ее обыскали.

— Вы потеряли свое право на неприкосновенность частной жизни в ту минуту, когда ступили сюда, — отвечает Халберт, воспользовавшись отвлечением, чтобы заставить Феникса схватиться за голову. — На дерзость ответят силой.

Мы оба пятимся в угол, я пытаюсь прикрыть Бруклин своим телом. Они могут делать со мной все, что захотят, но не с ней. Кроули отводит взгляд, никакой помощи. Даже не делает простой протест против того факта, что его класс преследуют, как животных.

Халберт пытается схватить Бруклин, но вместо этого схватывает меня. Меня швыряют на твердый пол, колено давит мне на спину так, что я не могу дышать. Охранники сдерживают остальных под предлогом обыска, но мы все знаем, что это фарс.

— Мы чисты! Убери от меня руки, — кричит Бруклин.

После тщательного обыска и освобождения мы все съеживаемся и наблюдаем, как остальные пациенты в классе подвергаются такому же унижению. Одного человека выводят, когда охранники вытаскивают из его кармана заостренный кусок пластика. Кто ходит с самодельной рулькой? “Любитель.”

— Вудс. Ты пойдешь со мной, — зовет Халберт.

Феникс тут же прижимает руку к моей груди, отказываясь отпускать. — Никаких шансов. Вы ничего не нашли у нас.

— У него посетитель, любопытный ты засранец. Отойди назад, или я брошу тебя в одиночку, — угрожает Халберт.

Они оба смотрят на меня с одинаковым замешательством, и мое сердце резко падает. Есть только один человек, который посетит меня здесь, я ожидал этого уже какое-то время. Я качаю головой, показывая, что все в порядке, затем хватаю свой рюкзак и следую за охранниками.

Халберт сжимает железной хваткой мой бицепс и тянет меня за собой для дополнительной меры. Хлопающая дверь за нами заглушает протесты Феникса, и меня вытаскивают наружу, через двор на глазах у всех слоняющихся вокруг.

— Он тот немой, о котором я тебе говорил. — Халберт хихикает.

Все окружающие охранники смотрят на меня, как на чертов экспонат, и смеются надо мной. Халберт отказывается ослабить хватку, несмотря на то, что вся моя рука излучает боль.

— Ты чертовски медленный, малыш?

— Папа его хорошо и правильно затрахал, держу пари.

— Посмотрите на маленького урода, он дрожит.

— Я слышал, что он не выходил на улицу уже десять лет.

Подавив желание вышибить им всем мозги, я смотрю прямо перед собой. Охранники-садисты хотят реакции, и я скорее умру, чем дам им ее. Я привык к ненависти и отвращению.

Наконец мы подходим к стойке регистрации, и меня сажают в зону ожидания, грубо пихая на сиденье. Майк стоит, хмурясь, глядя на пустой стол Кейда, но вскоре подходит и замечает меня в ожидании.

— Привет, Илай. Прости за все это.

Я хватаюсь за рюкзак, тревога настигает меня. Я боялся этого момента, но нельзя откладывать неизбежное. Лучше всего просто покончить с этим.

Разглаживая рубашку Blind Channel, я следую за Майком в бэк-офис. Он уступил свой стол адвокату, мистеру Фримену. Я узнаю его по разным судебным заседаниям. Он ждет меня в своем причудливом чертовом костюме, с брошенным портфелем на столе. Каким бы ни было содержание, это для меня.

— Илай, рад снова тебя видеть.

Кивая, я крепко обнимаю свое дрожащее тело. Мне плевать, что мой отец сделал со своей волей, этот человек не заслуживает памяти.

Я бы предпочел стереть все отвратительные воспоминания до последнего, но как бы глубоко я ни разрезал себе кожу, сколько бы крови я ни пролил в уплату, его призрак отказывается сдвинуться с места.

— Я здесь, чтобы обсудить имущество мистера Кеннета Вудса.

Желание взорваться тянет мою кожу, и я смотрю на свои сложенные руки, ожидая, когда закончится пытка.

— Боюсь, в плане денежных пожертвований не так много, большая часть его активов была уничтожена в… инциденте. Остальное было потрачено на юридические счета или во время его тюремного заключения.

Часть меня хочет рассмеяться над его выбором слов, но вместо этого я сосредотачиваюсь на том, чтобы вдыхать ужасный вкус ненависти.

Горький пепел.

Кислота.

Кровь.

Пламя.

Я схожу с ума и не хочу ничего, кроме как бежать на полной скорости, подальше от этого места и воспоминаний, которые оно вызывает на поверхность, о времени, которое я бы предпочел забыть.

— Это моя юридическая обязанность исполнить волю моего клиента, поэтому у меня есть предмет, который я должен передать вам сегодня, как указано. Учитывая ваши личные обстоятельства, это кажется неуместным, но, к сожалению, завещание имеет юридическую силу. Вы понимаете? —, Выражение лица мистера Фримена сочувственное.

Дотянувшись до своего портфеля, он открывает его и достает какие-то бумаги. Я быстро подписываю, пока он готовит то, что внутри, скрыто от глаз. Требуются огромные усилия, чтобы заставить себя положить авторучку, острое как бритва перо насмехается надо мной.

— Превосходно. — Мистер Фримен кивает. — Ну, вот ты где.

Окружающее меня растворяется во тьме, когда я смотрю на захламленный стол Майка, весь мир вращается вокруг этого чертового портфеля. Среди бумаг лежит пластиковый пакет для улик. Мистер Фриман неохотно кладет его передо мной, нервно поглядывая на Майка в углу.

“Знаешь, почему мы молимся, Илай?

Для покаяния. Чтобы Бог простил наши грехи.

Встань на колени и поцелуй Библию, сынок.”

Почерневшая и поврежденная огнем, книга в нескольких дюймах от кончиков моих пальцев преследовала меня во сне с тех пор, как у меня появились шрамы. Через каждую больницу, переводы и повторные секции он следовал за мной. Я зажмуриваюсь, на меня нахлынуло слишком много воспоминаний, чтобы отделить их от реальности.

Бесконечные ночи, проведенные в мерзком и голодном чулане. Утром меня тащили за волосы, заставляли встать на колени и просить прощения. Мои губы коснулись Библии на мгновение, прежде чем мой отец поднял ее высоко и избил меня до крови.

На меня опускается холодная, отстраненная дымка, и я беру предмет, засовывая его в рюкзак. Майк выглядит ошеломленным, как будто ожидал, что я распадусь на рыдающую развалину.

Я слишком сосредоточен для этого. Когда адвокат удовлетворен, встреча заканчивается, и я могу идти. Я выбегаю, ничего больше не слыша, озабоченный тяжелым грузом в моей сумке. В коротком сообщении, отправленном Фениксу, я сообщаю, где меня найти.

Есть только одно место, где это можно сделать. Где-то спрятан, вне досягаемости остальной части Блэквуда. Мы обнаружили его в прошлом году, когда искали место, где можно было бы пообщаться. Я продираюсь через густой лес за главным зданием, уворачиваясь от охранников и обычных камер видеонаблюдения, которые знаю наизусть.

Если пройти по заднему периметру забора достаточно далеко в самый темный угол института, там есть секция, достаточно свободная, чтобы под нее можно было проскользнуть. Он отрывается от земли, позволяя мне проскользнуть в мир за его пределами.

У Блэквуда много секретов.

Я обнаружил одну случайно.

Среди мрачных лесов, окружающих собственность, расположилась заброшенная часовня. Рассыпавшись в руины, витражи давно треснули и распались, а шипованная металлическая ограда местами полуразрушена.

Отодвинув гнилую дверь в сторону, я проскальзываю внутрь древнего помещения и жду, пригнувшись к последнему уцелевшему предмету мебели — как ни странно, алтарю.

Они быстро меня найдут, Феникс дорогу тоже знает наизусть. Дверь распахивается, пропуская их в руины.

— Что, черт возьми, это за место? — восклицает Бруклин.

Закрыв дверь от холода, Феникс следует за ней по проходу. — Он был заброшен еще до того, как институт открылся. Это охраняемая земля, поэтому они не могли ее снести.

Оба спешат присоединиться ко мне, они, кажется, одинаково рады видеть меня в целости и сохранности. Феникс заключает меня в крепкие объятия, а Бруклин смотрит.

— Что случилось? У тебя все нормально? — требует она.

Я пожимаю плечами, опуская рюкзак, чтобы поискать внутри.

— Что мы здесь делаем, Илай?

Вытащив пакет с уликами, мне приходится физически сдерживать себя, чтобы не швырнуть его подальше от себя. Я беру хрупкую Библию внутри, стараясь не повредить почерневшие страницы, кладя ее в центр алтаря.

— Вот дерьмо, — выдыхает Бруклин.

— В том, что…

Я киваю и беру протянутую Фениксом руку. Бруклин присоединяется к нам, и с их силой с обеих сторон я могу взглянуть на последний оставшийся кусочек моего детства. Это выглядит так скромно, но поврежденные огнем страницы рассказывают истории, которые никто никогда не услышит.

— Тогда воля твоего папы была исполнена, — догадывается Феникс.

Бруклин смотрит на меня. — Что ты собираешься с этим делать?

Яростная потребность кипит во мне, чистое отчаяние, которое блокирует все страхи и тревоги. Я чертовски ненавижу человека, которым мой отец сделал меня. Слабый. Повреждённый. Непоправимый. Эта книга представляет все, что со мной не так; оно не заслуживает существования.

Находя припрятанные сигареты, мы берем по одной и закуриваем, молча смакуя дым. Мне требуется несколько минут, чтобы собраться с духом; то немногое, что мне осталось.

— Нет б-больше, — заикаюсь я.

Шагнув вперед, я покидаю безопасность их объятий, чтобы встать на ноги. Вся моя жизнь была определена той ночью. Больной человек, увидевший зло, где не было ничего, кроме голодного ребенка, умоляющего о пощаде.

Я не видел реального мира, кроме стационарных отделений, в… блядь. Это было так давно, я уже не знаю. Больше половины моей жизни назад. Я в ужасе от этого.

— Ты можешь сделать это, Илай, — подбадривает Бруклин.

Впитав уверенность в ее голосе, взрыв успокаивающих ароматов, которые приносит одно ее присутствие, я точу сигарету о сухие, горючие страницы и жду.

Угли быстро распространяются, как болезнь. Мы наблюдаем, как Библия сгорает дотла, обугленная оболочка превращается в прекрасное ничто.

Когда не остается ничего, кроме пепла, я закрываю глаза. Всю мою жизнь этот вес сковывал меня. Заразил каждую возможность счастья и держал меня в ловушке прошлого.

Все напоминания о моем отце теперь стерты с этого плана существования, не оставив после себя ничего, кроме воспоминаний. Его смерть была похожа на болезненную насмешку, но это… Думаю, я смогу с этим смириться. Он ушел, а я все еще здесь. Непобедимый. Непрерывный. Я чертовски выиграл.

— Мы должны отпраздновать, — заявляет Феникс.

Бруклин усмехается. — Что у тебя было на уме?

— О, я могу придумать несколько вещей.

Его пылающий взгляд прыгает между нами двумя, Феникс тащит Бруклин в середину. Я позволил своим рукам опуститься на ее бедра, ее задница прижалась прямо к моей промежности. Феникс смотрит на меня через плечо.

— Илай… черт, я чертовски горжусь тобой.

Его слова обвивают мое сердце, как шнурок от ботинок, и я тянусь к Бруклин, чтобы взять её за щеку. Держа ее крепко зажатой, наши губы встречаются. Феникс целует меня в яростном столкновении зубов и языка, протягивая тонкую грань между болью и удовольствием.

Меня бы здесь не было без них обоих.

Что-то связывает нас вместе; неразрывная связь.

Бруклин тает между нами, прижимаясь ко мне и отчаянно нуждаясь во внимании. Это чертовски правильно, что они здесь, чтобы стать свидетелями этого момента.

— Проблемы, фейерверк? — Феникс ухмыляется.

— Неа.

— Ты ревнуешь?

Закусив губу, она не отрицает этого. Я позволяю своим губам скользить по раковине ее уха, вниз к ее шее. Впиваясь моими зубами, она издает стон, когда я терзаю ее бледную кожу.

— Ты хочешь, чтобы мы прикоснулись к тебе?

— Ты же знаешь, что хочу, — стонет она.

— Тогда тебе придется потрудиться, детка. Покажи нам, как сильно ты хочешь, чтобы мы тебя трахнули, и, может быть, мы это сделаем.

С раздраженным рычанием Бруклин поворачивается ко мне лицом. Феникс хватает меня за рубашку и притягивает ближе, побуждая ее поцеловать меня.

Когда ее губы встречаются с моими, он одобрительно мычит. Она такая вкусная, как ниспосланное небом чудо, смягченное болезнью и отчаянием.

— На колени, фейерверк.

Ее язык касается моей нижней губы, прежде чем мы расстаемся, и на ее лице написано жгучее желание. Бруклин послушно падает передо мной на колени, глядя на меня сквозь ресницы.

— Что ты хочешь, чтобы я с ним сделала?

Феникс смотрит на меня. — Используй свой рот.

Потянувшись к моему поясу, ее рука проскальзывает под мои боксеры, ладонями касаясь моего твердого, как камень, члена. Феникс облизывает губы, с волнением наблюдая, как Бруклин берет меня глубоко в горло, надувая щеки. Я хватаю горстями ее волосы, направляя ее подпрыгивающий рот на свою эрекцию. Она чертова профи.

Феникс хватает меня и снова целует, его язык занимает каждый дюйм моего рта, в то время как Бруклин доводит меня до отчаяния. Прежде чем я успеваю закончить в ее красивое горло, Феникс хватает ее за волосы и замедляет ее движения, возвращая себе контроль. Она смотрит на меня с голодом.

— Дай мне закончить работу.

— Еще нет, — отрезает Феникс.

Подняв ее, он оглядывает разрушенную часовню, словно ища идеальное место. Когда его взгляд снова останавливается на алтаре, все еще покрытом тлеющим пеплом, он кивает.

— Идеально. Двигайтесь, вы оба.

Бруклин берет мою протянутую руку, и мы сходимся вокруг алтаря. Идея трахнуть нашу девушку вместе, поверх горящих остатков наследия моего отца… “черт возьми.” Я почти кончаю, просто думая об этом.

— На нём.

Она смотрит на Феникса. — Серьезно?

— Я что, похоже, шучу?

Надлежащим образом, Бруклин запрыгивает на алтарь, едва уворачиваясь от дымящихся останков Библии. Феникс хватает ее за лодыжки, дергая в нужное положение, пока она не распластывается по поверхности.

— Ложись, — командует он.

— Я сожгу себя.

— А также?

Мрачно ухмыляясь, Бруклин бросает на меня многозначительный взгляд, прежде чем откинуться на алтарь, отдаваясь дымящимся углям моего дерьмового детства. Она шипит, обжигая при этом спину, но все же делает, как велено. Я впечатлен.

Феникс отбрасывает туфли в сторону, стягивая джинсы, пока ее не трясет. Проведя языком от ее лодыжки до лобка, я наблюдаю, как он нежно целует ее обтянутую хлопком киску.

— Ты должна быть благодарна, — бормочет он.

— Как так?

Маня меня вперед, мы стоим бок о бок, пока Бруклин корчится. Ее трусики медленно сползают с ее ног, обнажая ее блестящую розовую киску на воздухе часовни.

— Я давно хотел трахнуть маленького Илая здесь. Но поскольку мы джентльмены, мы не сделали этого без твоего присутствия. Разве это не мило, фейерверк?

Я борюсь с желанием закатить глаза. «Джентльмены» — это преувеличение, скорее, мы оба хотели, чтобы наша девушка смотрела здесь, когда мы пересекаем последнюю соблазнительную черту. Слова Феникса возымели желаемый эффект, и Бруклин приподняла бедра, умоляя, чтобы к ней прикоснулись.

— Я хочу вас обоих, — умоляет она.

— Заткнись, шлюха. Мы здесь главные.

Схватив ее футболку, Феникс натягивает ее на глаза и закрепляет там, эффективно завязывая ей глаза. Все тело Бруклин дрожит от желания, и мы оба наслаждаемся трепетом от того, что она попала в ловушку и находится в нашей власти.

— Хочешь пойти первым?

Я пожимаю плечами, жестом приглашая его идти вперед.

Широко раздвинув ее ноги, он проводит языком между ее мокрыми складками, освобождая свою эрекцию. Я с восхищением наблюдаю, как Феникс играет с ее клитором, делая ее приятной и влажной, прежде чем прижаться головой члена к ее гладкому отверстию.

— Скажи слово, фейерверк.

— Пожалуйста, — сразу отвечает она.

Феникс ухмыляется мне, прежде чем ворваться внутрь, вызвав хриплый стон Бруклин, когда она корчится на алтаре. Найдя свой ритм, он держит ее за бедра, врезаясь в нее, прежде чем обернуться на меня.

— У нее пустой рот, Илай.

Следуя примеру, я подхожу к алтарю, поглаживая себя. Склонив голову Бруклин набок, я засовываю свой член в ее приветливый рот под импровизированной повязкой на глазах.

— Хороший мальчик, — хвалит он.

Бруклин принимает нас обоих без жалоб, Феникс врезается в нее, когда она задыхается от моей длины, все еще умудряясь сводить меня с ума. Это кажется таким правильным, делить ее вот так, вместе требовать ее душу грешницы.

Прежде чем он успевает закончить, Феникс вырывается и дергает головой, показывая мне занять его место. Мы быстро меняемся местами, и он помогает Бруклин встать на четвереньки, так что ее идеальная задница поднимается высоко в воздух, чтобы ее мог увидеть весь мир.

Красивые красные рубцы покрывают ее спину от ожогов от останков отцовской Библии, и у меня слюнки текут от этого зрелища. Вид ее израненной и окровавленной, отражающей мою собственную искривленную плоть, успокаивает что-то глубоко внутри меня.

Я хлопаю ладонью по ее ягодице, наслаждаясь ее вздохом удовольствия, затем скользну одним пальцем через ее промокшую киску до ее ануса.

— Черт возьми, — ругается она.

Ослабляя скользкий палец внутри, я играю с ее узкой дырочкой, расширяя ее другим пальцем. Прижимаясь к ее киске, я поддаюсь желанию трахнуть ее до потери сознания. У нее нет возможности узнать, кто у нее внутри, и она охотно берет член Феникса в рот, когда я вхожу в нее.

— Тебе нравится, когда мы тебя трахаем? — Феникс усмехается.

Она неразборчиво бормочет вокруг его члена, но жар между ее ног вполне отвечает. Удерживая одной рукой ее бедро, я толкнул ее, изучая свежие рубцы, покрывающие ее спину, и это зрелище подстегивало меня, пока Феникс не остановился.

— Я думаю, она сможет взять нас обоих, Илай.

Я смотрю на него, заинтригованный этой мыслью.

— Давай, не стесняйся сейчас.

Оба вытягиваются, Феникс продолжает работать своим стволом, снимая повязку с глаз Бруклин, направляя ее вниз от алтаря. Она встает на дрожащие ноги, когда он указывает мне сесть на каменные ступени.

Помогая ей забраться к себе на колени, я проскальзываю обратно в ее узкую киску, наслаждаясь более глубоким углом. Как будто она чертовски создана для меня. Феникс наблюдает за шоу, его лицо светится от предвкушения.

— У тебя когда-нибудь было два члена внутри тебя? — он спросил.

Бруклин кусает губу. — Нет.

— Все в первый раз.

Обхватив рукой ее горло, я прижимаюсь губами к ее губам и прикусываю, нуждаясь в вкусе ее сладкой медно-красной крови. Бруклин хнычет, чувствуя жар Феникса на своей спине. Впиваясь зубами в ее плечо, он прерывает наш поцелуй и прижимается кончиками пальцев к ее губам.

— Соси, детка.

Бруклин увлажняет свои два пальца, все еще жестко скача на мне, выполняя приказы. Я смотрю, как ее глаза расширяются от удивления, когда Феникс подносит пальцы к ее анусу, скользя одним внутрь. Она стонет, ее киска сжимается вокруг меня.

— Так туго, — бормочет Феникс. — Позволь мне добавить еще один.

Я зачарованно наблюдаю, как он растягивает ее еще больше, заставляя Бруклин содрогнуться от желания. — Еще, Никс.

— Не будь нетерпеливой.

— Вы оба мои, не так ли?

Мы смотрим друг на друга, и Феникс усмехается. — Чёрт возьми, мы твои. Так же, как ты наша, чтобы делиться.

Делая паузу, чтобы капнуть слюной на свой член, он наносит смазку на всю длину, прежде чем передать еще больше влаги в задний вход Бруклин. Она практически дрожит, подчиняясь его приготовлениям, пока я продолжаю накачивать ее.

— Феникс, — неуверенно выдыхает она.

— Заткнись, Брук. Если я хочу трахнуть твою жопу, то, черт возьми, я это сделаю. А теперь поцелуй Илая, как хорошая маленькая пациентка, и, может быть, мы позволим тебе кончить, хорошо?

Все еще держа ее за горло, я притягиваю губы Бруклин к своим. Она задыхается мне в рот, и я знаю момент, когда Феникс начинает толкаться в ее черный ход. Господи, это должно быть незаконно.

— Хорошо? — бормочу я.

Бруклин рычит. — Да.

— Здесь претензий нет, — шутит Феникс.

Задержавшись у меня на коленях, пока она привыкает к постепенному вторжению, Бруклин передвигается, пока не находит правильное положение. Феникс делает это медленно, позволяя ей извиваться, пока он на несколько дюймов глубже проникает внутрь, пока мы не трахаем нашу красивую девушку вместе.

“Я, должно быть, умер.

Это чертов рай.”

Охваченный бесконечными волнами обжигающего удовольствия, я должен бороться, чтобы продолжать идти. Я чувствую, как Феникс внутри нее трется прямо о мою длину, все еще глубоко погруженную в ее киску. Мы обмениваемся улыбками, оба наслаждаясь этим чувством.

Работая вместе как идеальная команда, мы обслуживаем нашу девочку до тех пор, пока она не начинает молить о пощаде, делая паузы для случайных поцелуев над ее корчащимся телом. Феникс поначалу ведет себя нежно, подталкивая ее к этому, прежде чем он начинает увеличивать темп.

Между нами крики Бруклин эхом разносятся по часовне, когда она отказывается от контроля. Это великолепное зрелище; смотреть, как она разлетается на миллионы осколков. Найдя себе выход, я пристально смотрю в озорной взгляд Феникса. Я тоже хочу посмотреть, как он потеряет контроль.

Когда его губы касаются моих, его толчки становятся более рваными, пока он не хрюкает, достигая своей кульминации. Мы неловко падаем в переплетении конечностей, смеясь, когда Феникс спотыкается по ступенькам и показывает свою голую задницу. В конце концов он распластывается на полу, проклиная бурю.

— Изящно. — Бруклин фыркает.

— Заткнись, фейерверк.

— Смотрите, это голая балерина!

— Эй, я чертовски хорошо танцую. Вот увидишь.

— Обещания, обещания.

Подавив смех, я прижимаю ее к груди, а Феникс падает рядом с нами, улыбаясь от уха до уха. Когда Бруклин смотрит на меня, ее улыбка тает.

— Я не хочу возвращаться.

Феникс убирает волосы со лба, а затем неожиданно нежно целует меня в висок. С нами обоими на руках он выглядит целым. Счастливым впервые за несколько месяцев.

— Я тоже, — признается он.

— Мы можем остаться здесь ненадолго?

Я киваю, крепче обнимая ее. Прижавшись друг к другу, чтобы согреться, мы отдыхаем в мирной тишине, не обращая внимания на садящееся снаружи солнце. Я хочу остаться так навсегда. Мне плевать, куда мы идем или что нас ждет в будущем, пока они оба в нем.

— Нам следует вернуться. — Феникс вздыхает.

Бруклин бросает на меня взгляд. — Ты готов?

Кивнув, я отпускаю ее на поиски выброшенной одежды, а сам собираюсь. Что-то во мне по-другому чувствуется. Легче как-то. Глубоко вздохнув, я нахожу ответ.

Никаких вкусов.

Никакого беспокойства.

Ничего такого.

Голос отца пропал.

Впервые я могу почувствовать вкус реального мира.

Илай Вудс мертв. Остается только Илай.

“Я чертовски свободен.”

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Бруклин

If I Say by Mumford & Sons

— Пожалуйста, Кейд. Впусти меня.

Снова хлопнув дверью, я не получаю никакой реакции. Кейд заперся, отказываясь выходить из комнаты на занятия или даже работать. Он стал призраком.

Никто из нас не видел его больше недели. Феникс остался с Илаем, чтобы дать ему возможность уединиться, хотя я сказала, что оставлять его одного было плохой идеей.

Мы позволили этому продолжаться слишком долго, потакая его потребности в самоуничтожении. Нет никого более квалифицированного, чем я, чтобы точно понять, через что он проходит, поэтому я выслал Феникса и Илая в класс, оставаясь, чтобы разобраться с этим дерьмом раз и навсегда.

— Кейд! Я не уйду, пока ты не поговоришь со мной.

Тишина.

“К черту это.”

— Не заставляй меня ломать дверь!

Рука болит от стука в его дверь, я сползаю спиной к дереву. Он там; одинокий и больной. Я понимаю. Моя жизнь изменилась навсегда, когда Вик сделал последний вздох; теперь Кейд должен нести такое же бремя. Но он не должен делать это в одиночку.

— Это не твоя вина, Кейд.

Внутри что-то шаркает, как будто он приваливается к двери, чтобы быть поближе ко мне, потом снова тишина. Я почти чувствую его через дверь.

— Пожалуйста, поговори со мной.

Я сижу там часами, ожидая ответа, который так и не приходит. Пациенты проходят мимо меня, избегая странных взглядов, но оставляя свое мнение при себе. Теперь у меня есть репутация, и никто не хочет, чтобы их пальцы ломались или того хуже.

— Это еще не конец. Я вернусь.

Стоя на онемевших ногах, я неохотно оставляю Кейда на его молчаливое обращение и иду по коридору, презирая изобилие и богатство вокруг меня, от которых когда-то у меня перехватывало дыхание.

Меня сейчас тошнит от того, что за блестящей внешностью скрывается система, предназначенная для того, чтобы сломать его обитателей. Я теряю людей, которых люблю, и я ни черта не могу сделать, чтобы остановить это.

Колотить в дверь Хадсона, как одержимая, я готова сломать себе гребаные руки, если понадобится. Кто-нибудь поговорит со мной. Я отказываюсь терпеть это ни на секунду дольше. Когда дверь со щелчком открывается, я чуть не падаю внутрь, но умудряюсь поймать себя.

— Хадсон?

— Уходи, Брук.

Медленно пробираясь внутрь, я замечаю, как он снова исчезает в постели, а лучи раннего весеннего солнца бросают свет на место взрыва в его комнате. Одежда, книги и рваная бумага валяются на ковре, странная бутылка пива глупо выставлена на обозрение.

Когда я нахожу несколько пустых пакетиков, присыпанных остатками белого порошка, я теряюсь. Он должен был остановить поставки Феникса, а не оставлять себе конфискованные наркотики.

— Чего ты хочешь, дрозд?

Я задерживаюсь в конце кровати. — Поговорить.

— Тогда тебе лучше уйти, потому что этого не произойдет.

Скрывая потребность злиться и кричать, я вместо этого сдерживаюсь. Когда я проснулась после бури, Хадсон был там. Это всегда он. Мальчик, который обидел меня самым ужасным образом, сделал все возможное, чтобы исправить свои ошибки, стать лучше.

Я могу быть для него больше.

Я чертовски “должна быть.”

Сбрасывая с себя Doc Martens, я натягиваю через голову рубашку Феникса Deftones и сбрасываю рваные джинсы. Одетая только в лифчик и трусики, я пробираюсь к кровати и проскальзываю под одеяло, обнаружив Хадсона, растянувшегося в углу. Закинув одну ногу ему на талию, я зарываюсь в тепло его тела.

— Я ни хрена не уйду.

— Ты должна, — бормочет он.

— Не в этот раз. Я прямо здесь.

Ему не требуется много времени, чтобы сдаться, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи. Я поглощена его широкими, покрытыми чернилами руками, крепко прижимающими меня к его обнаженной груди. Мы лежим в тяжелой тишине, вдыхая друг друга, как в детстве.

— Ты его видела? — шепчет Хадсон.

— Никто не видел. Ты ему нужен.

— Я не могу смотреть на него, дрозд. Я люблю его, но каждый раз, когда я закрываю глаза, каждую чертову ночь… — Его горячее дыхание окутывает мою кожу мучительным вздохом. — Все, что я вижу, это лицо Ма. В синяках и избиениях, как раз перед тем, как я убил ее парня и оказался здесь. На секунду ей стало легче. Она все еще была мамой, несмотря на все это.

— Прости, Хад.

Подняв голову, его налитые кровью глаза встречаются с моими. — Я больше никогда ее не увижу. Она была стервой, но она была семьей.

Обхватив его покрытую щетиной щеку, я провожу большим пальцем по его скулам, запоминая каждый дюйм. Он по-прежнему похож на человека, которого я знала, — немного грубее, закаленного временем и обстоятельствами. Но мой сломленный, искривленный мальчик там, под бравадой и яростью.

— Она сделала свой выбор. Это не вина Кейда.

— Он взял ее выбор у нее.

— Его забрал отец, — напоминаю я ему.

Убрав мою руку со своей щеки, он нежно целует мою ладонь. — Ты никогда не была прощающей. Как ты можешь так легко защищать его после всего?

— Потому что я знаю, каково это — нести ответственность за самое худшее, что ты когда-либо делал, и жить с осознанием того, что ты взял без разрешения, — стыдливо признаюсь я. — Это самая сокровенная форма ада — остаться наедине со своей виной.

Крошечная, почти невидимая слезинка скатывается по щеке Хадсона прежде, чем он успевает ее остановить; мерцание человечности, когда он так часто хоронит ее глубоко, пока не останется ничего, кроме его чудовищной стороны.

Мужчины тоже плачут, даже когда глупое общество говорит им, что этого делать не следует. “К черту эту чушь.” Я поймаю все слезы, которые ему нужно пролить.

— Ты знаешь, каково это — ненавидеть себя.

— Черт, Брук. Ты знаешь, что я знаю.

— А ты знаешь, насколько разрушительной может быть вина.

— Ну, очевидно. Какова твоя точка зрения?

— Тогда, пожалуйста, просто выслушай меня. Кейд — твой брат, теперь он твоя семья. — Я вытираю слезу, целуя уголок его рта. — Ради него ты должен это исправить. У тебя есть шанс спасти его, пока не стало слишком поздно. Ни у кого из нас не было такой роскоши.

Хадсон вздыхает с едва заметным намеком на улыбку. — Христос. Я уже говорил тебе о том, что взываю к своей человечности.

— И я сказала тебе, что мы оба знаем… ты более человечен, чем хочешь признать. Это неплохо.

Захватив меня своим мускулистым телом, нос Хадсона касается моего. — Перестань быть взрослой и всяким дерьмом, это меня бесит.

— Что я могу сказать, это личностный рост.

— Ты изменилась, Брук.

— Нет, я только закончила бегать.

Прижавшись губами к его губам, я не чувствую необходимости скрывать от него правду. Наши дни борьбы с этим закончились. Он так же неотвратим, как ночь, поглощающая солнце каждый день, бросая всех нас в успокаивающее тепло теней.

— Дрозд?

Я смотрю в его аквамариновые глаза. — Да?

— Я хочу, чтобы ты знала, черт возьми. Мне нужно, чтобы ты знала…

Лоб Хадсона встречается с моим, наше дыхание смешивается.

— Правда в том, что я любил тебя с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать, и ты меня ругала за то, что меня избили, — шепчет он. — Я любил тебя, когда уходил, потому что не мог смотреть на тебя, не видя того, что я сделал. И я полюбил тебя, когда ты взглянула на меня и ударил меня ножом в столовой. Черт, если бы это меня немного не завело.

Я не могу сдержать смех, и его улыбка сокрушительна.

— Я все еще чертовски люблю тебя. Я никогда не останавливался.

— Хадсон…

Он качает головой, прижимая палец к моим губам. — Я знаю, ты ненавидишь меня. Я не жду, что ты ответишь; не сейчас… блядь, никогда. То, что я сделал, было непростительно, и я никогда не прощу себя, не говоря уже о том, чтобы ожидать этого от тебя. Это место чертовски отстой, но я рад, что из всего этого получилось хоть что-то. Блэквуд вернул тебя мне.

Теперь, когда все барьеры убраны, я ясно вижу его. Черноволосый монстр, в которого я влюбилась много лет назад.

Измученный и несчастный, с улыбкой, которая сияла только для меня. Достаточно собственнический, чтобы убить раненую птицу, чтобы я полюбила его. Достаточно сломленный, чтобы уйти, когда я нуждалась в нем больше всего. Достаточно хороший, чтобы удержать меня в самый тяжелый момент и сказать, что все будет хорошо.

Слой за слоем несовершенное человеческое существо, очень похожее на всех нас. Почему-то он все еще для меня. Начало и конец.

— Я ненавижу тебя, Хадсон Найт.

Его улыбка не дрогнула, цепляясь за каждое мое слово.

— Но правда в том, что я полюбила тебя в тот момент, когда увидела тебя в этой проклятой школе. И прямо сейчас, даже несмотря на то, что мы обречены на плохой конец, я все еще твоя. Я была твоей все это время.

— Тебе не обязательно это говорить, — вмешивается он.

— Дай мне закончить, мудак.

Ухмыляясь, он закусывает губу и ждет.

— Хадсон, я люблю тебя.

— Ты сказала это. — Он сияет.

— Не будь со мной мягким сейчас.

— Боюсь, что могу. Никому не говори.

Мы сталкиваемся, как близнецовые пламена, которым суждено погибнуть, зубы и язык, и полное отчаяние, чтобы стать одним целым. Хадсон прижимает меня к кровати и накрывает своим татуированным телом, каждый дюйм кожи рассказывает истории его прошлого, которыми мы обменивались в темноте нашего приемного дома.

Я отдаюсь ему, сдаюсь неизбежности нашего падения вместе, как всегда было и всегда будет.

— Подожди, — прерываюсь я, чтобы сказать.

— Не вернуть его сейчас, детка.

Закатывая глаза, я кладу руку ему на грудь, чтобы оттолкнуть его. — Мы не можем сделать это прямо сейчас. Кейд заперт в своей комнате и никому не отвечает. Тебе нужно пойти к нему.

— Прямо сейчас? Серьезно?

— Серьезно. Исправь ситуацию, я все еще буду здесь.

Застонав в подушку, Хадсон выползает из постели, показывая мне свои сильные бедра и грудь. Я с удовлетворением наблюдаю, между ног разливается жар.

— Перестань смотреть на меня, как на дерево, на которое ты хочешь залезть.

— Нет, не могу. — Я ухмыляюсь.

Он снова надевает свои обычные рваные джинсы и выброшенную рубашку и с тоской смотрит на меня. — Я вернусь в эту кровать и заставлю тебя кричать, если ты продолжишь меня дразнить.

Откинув одеяло, я заставляю его смотреть, как я провожу пальцами по животу, прежде чем скользнуть в трусики. Я уже промокла, тем более под его наблюдением. Погружая палец в свою киску, я раздвигаю ноги, чтобы он мог наблюдать, как я играю сама с собой.

— Дрозд, — рычит он.

Поднося влажный палец к губам, я пробую себя на вкус и стону, делая вид, что сосу палец, прежде чем подмигнуть ему.

— Иди. Возвращайся скорее.

— Ты злая.

— Но ты любишь меня.

Хадсон ухмыляется. — Черт возьми, я знаю.

Когда он уходит, я снова падаю на кровать. В груди странное легкое чувство. Я понятия не имею, что это такое, но, возможно… это то, на что это похоже. Я не скажу этого слова, это проклятие. Но однажды, я надеюсь, мы сможем его найти. Неуловимая вещь, которую ищут все люди.

Хлопок двери заставил меня сесть, нахмурившись.

— Так скоро?

Я не ожидаю увидеть темную, голодную улыбку Джефферсона, освещающую комнату. Он поворачивает за угол, держа в одной руке дубинку, в другой сжимая знакомые наручники, от которых у меня перехватывает легкие.

— Убирайся отсюда, — кричу я, пятясь в угол.

— Тоже рад видеть тебя. Поднимай свою задницу, ты пропустила сеанс.

— Я занята. Скажи Огастусу, чтобы трахнул себя.

— Ты не выбираешь, когда идти, — предупреждает он, приближаясь в опасной близости. — Если ты не оденешься и не пойдешь со мной, я вытащу твою бледную задницу наружу. Весь институт может видеть тебя такой, какая ты есть на самом деле, маленькая чертова уродка.

Я скрещиваю руки, прикрывая израненную кожу напоказ.

— В качестве альтернативы я могу пойти и схватить Илая, — предлагает Джефферсон. — Я видел его снаружи, курящего с этим синеволосым ублюдком там, где, как они думают, мы их не видим. Может, вместо этого он сможет прикрыть тебя, а? Это займет Огастуса.

Мое сердце подскакивает к горлу, но я не позволяю этому показать себя, а вместо этого рычу на Джефферсона.

— Повернись, чтобы я могла одеться, извращенец. Я иду.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Бруклин

My Body Is A Cage by Arcade Fire

Втолкнувшись в кабинет Огастуса, я останавливаюсь перед тем, как упасть на задницу и вместо этого споткнуться о книжные полки. Джефферсон фыркает, машет мне рукой и захлопывает дверь.

Он даже не позволил мне оставить записку для Хадсона, так что позже мне надерут задницу за весь акт исчезновения. Отлично.

— Твоя рубашка надета задом наперед.

Обернувшись, я нахожу Логана в его углу. — Твой приятель дал мне десять секунд, чтобы одеться, прежде чем пригрозил наручниками, так что извини, если мой наряд не идеален.

— Почему ты была голой перед Джефферсоном?

Глядя на него, я быстро просовываю руки сквозь футболку и выпрямляюсь, бормоча себе под нос ругательства.

— Он не понимает значения запертой двери.

Логан усмехается, отводя глаза, чтобы дать мне некоторое подобие уединения, пока я приспосабливаюсь. Закончив, я оглядываю кабинет Огастуса и нахожу его еще более беспорядочным, чем обычно.

Стол из красного дерева завален несколькими газетами и грудами неупорядоченных заметок, загромождающих полированную поверхность. Бросив быстрый взгляд на дверь, я подкрадываюсь и хватаю первую газету, просматривая заголовки.

«Местный политик оправдан после ложных обвинений.»

«Обвинитель заговора и наркоман заканчивает самоубийством.»

«Меценат благодарит институт за лечение проблемного сына.»

Невероятно.

Они завязали всю историю в аккуратные бантики. Стефани, неуравновешенная и высокомерная, придумала историю, нацеленную на одну из самых влиятельных семей в стране. Когда ее план быстро рухнул, она покончила с собой в ярости, подпитываемой наркотиками.

Согласно документам, уважаемая семья Найт осталась невредимой и сильнее, чем когда-либо, поклявшись поддержать своего невинного маленького ягненка и приемного сына.

“Чертов ад.”

Думаю, меня стошнит.

— Здесь даже нет упоминания о том, что сделал Хадсон, — шиплю я, перечитывая статью. — Отец Кейда исказил весь рассказ, чтобы он подходил ему и приносил пользу его карьере. Черт, он с этим, вероятно, только выиграет на следующих выборах. Черт побери.

— Деньги плетут паутину лжи, детка.

— Я думала, мы обсуждали прозвище, ублюдок.

Он ухмыляется. — Что? Мне это нравится.

— А я бы хотела, чтобы ты отвалил.

Отбросив газету, я заняла свое обычное место. Огастус будет на седьмом небе от счастья, все это фиаско — одна гигантская реклама Блэквуда. У него будут новые пациенты, вытекающие из его позолоченной жопы, умоляющие о сделке о признании вины, чтобы уменьшить их срок.

Логан наблюдает за мной из-за угла, пока мы ждем Огастуса, его знакомое присутствие немного утешает. Когда появляется сам злой ублюдок, дверь с грохотом захлопывается от ярости, я не могу не вздрагивать.

Огастус снимает свое роскошное шерстяное пальто и шарф, проводя рукой по зачесанным назад волосам. Он замечает меня и смотрит.

— Вы пропустили нашу сессию, мисс Уэст.

— Да… кое-что случилось.

— Валяние в постели со своим бойфрендом-заключенным — не достаточное оправдание, чтобы пропускать наше время вместе. Или вы забыли сделку? Я рад освежить вашу память, если это необходимо, принесите одну из них сюда для живой демонстрации.

Я отвожу взгляд. — В этом не будет необходимости.

— Хорошо. Не допустите, чтобы это повторилось.

Позади меня что-то шаркает, и я вздрагиваю от еще одного присутствия в комнате, зависшего у открытого камина. Призрачное существо высотой более шести футов ждет дальнейших инструкций. Под лохматыми каштановыми волосами, давно пора подстричься, два навязчивых карамельных глаз бросают на меня взгляд.

Это он.

Монстр из подвала.

Я борюсь с желанием бежать, спасая свою гребаную жизнь. Я почти не узнала его, потому что с его подбородка не капала кровь, он рычал, как бешеный зверь, которому прервали трапезу.

— Вы помните Седьмого Пациента. Он присоединится к нам сегодня.

Сглотнув, я киваю ему. — Привет.

Нет ответа, кроме его пустого, нервирующего взгляда. Как будто под его кожей ничего нет, кроме крови и костей, пустой пустоты там, где раньше был человек. Он подчиняется Огастусу, как дрессированная собака, понурив подбородок.

— Седьмой пациент работает со мной уже несколько лет в другом учреждении», — хвастается Огастус, гордясь своим творением. — Ум — забавная штука, такой податливый и находчивый. Его можно вылепить, как глину, превратить во что-то новое.

Подойдя к другой стороне стола, Огастус опирается на плиту из красного дерева и смотрит на своего пациента.

— Но вы не можете сделать омлет, не разбив несколько яиц.

Моя кожа покрывается мурашками от ощущения силы, исходящей от демона, одетого во власть и почести. В то время как газеты печатают ту чушь, за распространение которой им платят, правда лежит в наших живых могилах.

— Почему бы нам не показать нашему гостю, какого прогресса вы добились?

Огастус заправляет прядь волос за ухо Седьмого, наклоняясь, чтобы прошептать команду.

— Давай посмотрим, сколько времени тебе потребуется, чтобы просунуть голову сквозь эту стену.

Я глотаю жгучую кислоту, поднимающуюся к горлу, когда Седьмой кивает, делая размеренные шаги к стене. Он сталкивается с бетоном, останавливаясь на напряженный момент.

Должно быть, это какая-то игра или больная шутка, тактика запугивания. Огастус бросает на меня взгляд, убеждаясь, что я смотрю шоу.

— Давай, у тебя есть приказ.

Хруст костей заставляет меня вздрогнуть, разносясь по комнате. Ударившись лбом о стену, Седьмой не останавливается. Даже когда его череп трескается, а кожа трескается, оставляя малиновые следы на обоях.

— Еще раз, — командует Август.

Раз, два, три раза.

Каждый удар разбрызгивает все больше крови, и мой желудок болезненно скручивается, угрожая взбунтоваться в любой момент.

— Пожалуйста… остановись, — умоляю я.

— Еще, Седьмой.

Огастус без малейших угрызений совести наблюдает, как его пациент медленно прогибает голову. Когда Седьмой спотыкается на грани потери сознания, доктор наконец приказывает ему остановиться. Никогда в жизни я не испытывала такого ужаса и облегчения.

— Отличная работа. Вы можете сесть прямо сейчас.

Падая на свое место рядом со мной, Седьмой изо всех сил пытается держать глаза открытыми. Я смотрю на бесконечную реку крови, хлещущую из нанесенных им самим ран в его голове.

— Что вы знаете об истории Блэквуда, мисс Уэст?

Вопрос застает меня врасплох, и я отвожу взгляд от существа рядом со мной.

— Я… я не понимаю. Ничего такого.

Огастус снова занимает свое место, теребя свои бриллиантовые запонки. — Видите ли, психология переживала бум в шестидесятые и семидесятые годы. Так много многообещающих экспериментов и областей исследований, раздвигающих границы научных знаний. Захватывающие времена. Компания Блэквуд была куплена в начале восьмидесятых годов и перепрофилирована для использования с целью обеспечения передового ухода.

— Кем куплено?

Ухмыляясь на мой вопрос, Огастус не обращает на него внимания и указывает на фотографию в рамке на стене. Я никогда раньше этого не замечала, слишком отвлекаюсь, когда нахожусь в этой комнате.

Я подхожу, чтобы рассмотреть его поближе, замечая знакомое здание, заполненное персоналом, одетым в старомодные костюмы медсестер и белые халаты.

«Институт Блэквуда». Я отслеживаю этикетку. «1984 год».

— Вскоре это место стало пристанищем для опасных и беспокойных. Альтернативный путь, выходящий за рамки уголовного правосудия и наказания, — объясняет Огастус, когда я снова занимаю свое место. — Знаете, что самое лучшее в преступниках, мисс Уэст? Люди, у которых нет другого выбора, кроме как принять свою судьбу здесь?

Я ломаю потные руки. — Им нечего терять.

— Правильно. Но также… они расходные материалы. Сменные. Изгои общества и, в конце концов, забытые. Когда вы покинете это место, вас никто не будет ждать. Никто не будет скучать по вам или приветствовать вас дома. Вы один в мире, и это… “выгодно.”

Огастус снова переводит взгляд на Пациента Семь, отдавая еще одну молчаливую команду. Прежде чем я успеваю бежать, его скелетное тело обвивается вокруг меня, как свернувшаяся змея.

У меня нет времени кричать или сопротивляться, цепляясь за его руки, раздавившие мое горло. В его бездушных глазах дикий огонь, горящий ад, который поглотит меня целиком.

Покорив меня, Огастус вонзает в острую иглу дозу жидкости более темного цвета, чем обычная смесь. Я пытаюсь сбросить Седьмого, но комната расплывается от нехватки воздуха.

Все, что я чувствую, это боль в легких, а затем резкое царапанье, когда Огастус вводит укол прямо в вену на моей шее.

— Я не лечу пациентов, мисс Уэст. Я осторожно, дотошно… ломаю их.

Мир ускользает, и я плыву по озеру бессознательности, падая обратно в глубины своего разума.

Запрограммированное бесконечными мучительными сессиями, оно идеально следует приказам.

Я тащусь обратно к этой воображаемой лестнице без всяких указаний, каждая кропотливо построенная стена рушится. Крики эхом разносятся вокруг меня; просить и умолять.

Ужасный саундтрек оживает, подавляя все оставшиеся чувства. Я наслаждаюсь теплом папиных рук вокруг меня, его дыханием, шепчущим мне волосы.

— Прости меня, Брук. Все будет хорошо.

Мольба.

Рыдание.

Плач.

Ничто не сравнится с отчаянной мольбой умирающего. Я думала, что научилась этому у Вика в его последние минуты, торгуясь за свою жизнь. Это сделало убийство о-о-очень сладким, наблюдая, как свет покидает его тело, когда я глубже вонзаю свой нож ему в живот.

— Она делает ему больно, папа.

— Ш-ш-ш, все в порядке. Возвращайся в свою комнату.

Оставив эту напуганную девочку и ее отчаявшегося отца в глубинах моей памяти, мой кошмар изменился, вырвавшись наружу, как пролитые чернила.

На этот раз я направляюсь на крышу, в полном ужасе, но не в силах остановиться. Рио ухмыляется мне, ожидая, когда свет камеры видеонаблюдения погаснет по команде. Его губы двигаются, и на этот раз я слышу слова.

“В этом месте нет ничего реального.

Это все просто… иллюзия.”

Втягивая мучительный вдох, мои глаза снова распахиваются. Комната кружится вокруг меня, тикая и жужжа. Я гляжу в потолок кабинета Огастуса, а он снова сидит за своим столом, как будто ничего не произошло, просматривая какие-то бумаги.

Седьмого пациента нигде не нет. Стена… чистая. Ни единого пятнышка крови, простого пятна или вмятины, которые свидетельствовали бы о том, что что-то вообще произошло.

— Добро пожаловать обратно. Вы потеряли сознание, мисс Уэст, — сообщает мне Огастус. — Укол может быть неприятным, пожалуйста, не торопитесь. Мы не торопимся начинать нашу сессию.

Головокруженная и дезориентированная, я лежала сломанная на его ковре, не находя утешения в его довольной улыбке. Мне требуется целая вечность, чтобы втащить свое сопротивляющееся тело обратно на свое место, где Огастус, как обычно, настраивает машину. Голос Рио отказывается покидать меня.

“Я рад, что Огастус решил включить тебя в программу.

Мне дадут грёбаное повышение.”

Я не могу бежать или кричать, когда правда раскрывается. От нее теперь не убежать — от программы. Я кормила себя иллюзией по своему желанию, но месяцы отрицания ничему не помешали. Я все еще оказывалась здесь, уставившись в чистую стену, мой рассудок раскалывался на части.

Рио победил.

Огастус победил.

Блэквуд, черт возьми, победил.

— Я хочу сосредоточиться на конкретном воспоминании, — начинает Огастус.

Я сглатываю, слишком напуганная, чтобы даже пошевелиться.

— Я думаю, что это воспоминание выиграет от дальнейшего изучения. Травма может творить с нашим сознанием невероятные вещи. Искривляя, размывая время… удаляя реальность. Правда может стать совершенно неузнаваемой. Мы найдем его вместе.

Огастус открывает свой блокнот, толстые страницы заполнены заметками. Аппарат ЭЭГ взрывается с шумом, десятки проводов, отслеживающих торнадо, разрывают меня. Я лихорадочно оглядываю комнату, ища что-то.

Седьмого пациента нет.

Нет Логана. Ничего такого.

Я одна, танцую с дьяволом и теряю его.

— Расскажите мне о кошке, мисс Уэст.

— Кошка? — Я бормочу, мой голос чужой.

Перелистывая страницу своих заметок, Огастус усмехается.

— Бедная маленькая Бруклин, одинокая в мире и умоляющая о любви, которую она никогда не получит. Отчаявшись вернуться на свое любимое шоу, она натыкается на то, что ее пугает. Ее мать смеется и бредит, сжимая в руках задушенную кошку.

Его слова рисуют картину, и тут же я снова та маленькая девочка, дрожащая, как лист, и бегущая так быстро, как мои ноги могут нести меня. Мама следует за ней, крича, привлекая внимание всей округи. Папе придется позже извиниться перед ними и объяснить, что она подавлена материнством.

— Что произошло дальше?

Облизывая пересохшие губы, я нахожу свой голос. — Ей стало хуже. Боялась собственной тени. Разговаривала с вещами, которых н-не было, п-петь невидимым детям поздно ночью.

— И вот тогда начались побои?

Я киваю, чувствуя, как слезы заливают мои щеки. — Папа вызвал врача, умолял его помочь. Он сказал, что она больна, что ей нужно уехать на некоторое время, чтобы поправиться. На это ушли месяцы, но она вернулась домой. Она уже никогда не была прежней. Холодно… п-пусто.

Огастус покидает назначенное ему место за столом и вместо этого занимает пустой стул рядом со мной. Сесть в первом ряду, чтобы смотреть, как я разваливаюсь. Воспоминания не утихают теперь, когда они освобождены. В глубине души я все еще та напуганная маленькая девочка, убегающая от собственной матери.

— Что дальше? — подсказывает Август.

— Так много м-много крика. Снова и снова…

— Кто кричал?

Агония стирает все рациональные мысли, и я хватаюсь за лоб, умоляя прекратить. Я не хочу вспоминать. Я умоляю воспоминания оставить меня в покое, невежественной и спокойной.

Но как бы я ни запирала эти плотно упакованные коробки, время пришло. У меня больше нет сил держать все это в страхе. Правда идет за мной.

— Спуститесь по лестнице. Возьмите меня с собой, — приказывает он.

Голос Огастуса возвращает меня в кошмар. Мои маленькие детские ножки упираются в ковер, когда я крадусь вниз. Папа ушел за несколько минут до этого, заставив меня пообещать остаться в своей комнате. Но крик прекратился, так что теперь должно быть безопасно.

“Не о чем беспокоиться.

Папа позаботится обо мне.

Взрослые всегда имеют в виду то, что говорят, верно?”

С Огастусом, спешащим за мной по пятам в этом запутанном мире снов, я медленно двигаюсь по затемненному дому, пока впереди не оказывается кухня. Изнутри доносится сдавленный, прерывистый всхлип, не похожий на человеческий. Как раненый дрозд, раздавленный насмерть разъяренными руками.

— Мой бедный мальчик… Что ты наделала, Мелани?

— Его послали сюда шпионить за мной. Мне пришлось!

Вздрагивая от маминого голоса, я останавливаюсь в дверях. Мои глаза скользят по полированным плиткам, белым и чистым… но по ним растекается что-то темное.

Задыхаясь от рыданий, я иду по расширяющейся луже к ее источнику и нахожу папу на коленях, умоляющего Господа о прощении. На его коленях что-то лежит. Нет, кто-то.

— И вот мы здесь, — празднует Август.

Папа издает ужасный причитающий звук, прижимая обмякшее тело к груди. Я не вижу его лица, но теперь я знаю, кто это.

Впервые за более чем десятилетие я вспоминаю, кто стоял между мамой и мной, снова и снова, избавляя меня от еще одного удара. Кто крепко держал меня ночью и укачивал, обещая жизнь вдали от этого места. Кто отдал свою жизнь, чтобы защитить меня от ее безумия.

У меня есть старший брат. “Был.”

— Папочка? — шепчу я.

Он резко поднимает голову, широко раскрытые глаза встречаются с моими. — О нет, Бруклин… не смотри, милая. — Голос капает с опустошением, слезы текут по его бледному лицу. — Иди спать, я почитаю тебе сказку. Мне просто нужно присматривать за мамой.

Я хорошая девочка, поэтому делаю то, что мне говорят.

Уши моего пушистого кролика бьются, когда я пережевываю ткань, слушая крики внизу. Они спорят о том, что делать, кому звонить. Одно слово врезается в мой мозг, слишком травмирующее, чтобы когда-либо забыть, прокрадывающееся в глубины моей психики.

“Ручная пила.”

— Я не позволю им забрать тебя у меня, дорогая… — заявляет папа.

Он был слишком чист для этого мира, слаб и зависим. Пристрастившийся к своей любви, ослепленный болезнью, решившей поглотить всех нас. Попав в ловушку кошмара, я кричу себе, чтобы уснуть, когда мой разум разбивается на куски, которые уже никогда не исправить.

Их действия были началом конца. Голоса и тени вскоре последовали в последующие месяцы после роковой автокатастрофы, которая оставила меня одну и осиротевшей.

Без родителей. Без брата. Сломанная.

— Мы должны переместить его. Мало по малу. Возьми пилу.

— Нет! Он мой сын, я хочу его похоронить.

— Не позволяй им забрать меня, Ян. Пожалуйста, я умоляю тебя…

— Успокойся, Мел. Я исправлю это. Обещаю.

Сжавшись в углу кабинета Огастуса, я оставляю видение ребенка-я позади, прошлое тает, когда я возвращаюсь в реальный мир. Последнее воспоминание было разблокировано.

Яростные рыдания разрывают меня на части, и я прижимаю колени к груди, надеясь, что если смогу стать достаточно маленькой, то демоны оставят меня в покое. Даже тот, что сидел в кресле, изучал меня.

“Не реальный.

Настоящий.

Не реальный.

Настоящий.”

— Я у-убила его, — кричу я себе в руки.

— Кого? Твоего брата?

Тряхнув головой, я пытаюсь выдавить из себя хоть слово. — Вик. Я убила е-его и… распилила на куски. Просто к-как велели мне голоса. Как и мой о-отец. Как я, блядь, научилась этому, когда он зарезал моего брата, чтобы защитить м-монстра, которого он любил вместо меня.

Огастус улыбается мне, как будто все это время он ждал именно этих слов. Грязная убийственная жемчужина в основе этой трагедии. Месяцы работы и у него есть ответ.

Он смотрит на меня с ожиданием, профессиональная персона снова ускользает. Что-то зловещее занимает его место.

— Видите ли, правда в том, что Институт Блэквуда никогда не предназначался для лечения душевнобольных, — говорит он в разговоре.

— Что? — Я хнычу.

— Некоторые здесь, чтобы реабилитироваться и вернуться домой, но никто не покидает это место без моего одобрения. Мы лечим тех, у кого есть семьи, и создаем себе хорошую репутацию, чтобы одурачить внешний мир, в то время как я оставляю самые многообещающие плоды для своих собственных целей.

Положив твердую руку мне на макушку, он нежно погладил меня по волосам. Я пытаюсь уклониться и убежать от того, что, как я знаю, грядет. От него не убежать. Ни скрыться, ни умолять, ни шанса на искупление.

Моя душа принадлежит Блэквуду.

Так было всегда.

Огастус приседает до моего уровня, его палец поднимает мой подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Мы здесь, чтобы учиться и быть первооткрывателями за пределами ограничений цивилизованных времен. Как и мои предшественники, я изучаю зло во всех его формах. А ты, Бруклин Уэст… идеальный объект. Не только жертва, но и преступница. Незапятнанный продукт чистого зла. Ты будешь моим величайшим творением.

Он целует меня в лоб, как любой отец.

— Ты будешь… Пациенткой Восьмой.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Феникс

Adrenaline by Zero 9:36

Меня будит звук умирающего животного.

Просит, хнычет… как-то пытается со мной заговорить. Отчаянно желающий быть понятым, но обреченный умереть в одиночестве.

Я переворачиваюсь в постели, сжимая пустые простыни, где предположительно спит Бруклин, на безопасном расстоянии и под нашим постоянным наблюдением. Вместо этого она, черт возьми, ушла.

— Кейд? Просыпайся, чувак.

Он стонет, постукивая по телефону, чтобы осветить темную комнату. Я ненадолго вернулся в свою постель с тех пор, как он решил снова присоединиться к миру живых.

Мы меняли Бруклин между всеми нами, по очереди присматривая за ней после обострения ситуации. Прошлой ночью мы обнаружили, что она врезала себе ногу достаточно глубоко, чтобы наложить восемь швов, в полном бреду и не контролируя себя.

Я не думаю, что кто-то из нас с тех пор не спал.

— Лучше бы это было хорошо, — бормочет Кейд.

Я оглядываю комнату, по спине пробегает тревога.

— Ты слышишь это?

Мы погружаемся в тишину, прислушиваясь к звуку.

— Это из ванной.

Я вскакиваю с кровати и шагаю по комнате на легких ногах. Оптимистичная сторона меня хочет верить, что она пошла в туалет, но я не идиот. Здесь нет места надежде, это самое опасное из всех чувств для заключенных и сумасшедших. Именно по этой причине мы спрятали все острые предметы.

Открывая дверь в ванную, я заглядываю внутрь.

Мое сердце останавливается.

Я в ужасе от того, что узнаю, что она истекает кровью, как раньше, остаточная травма грозит сокрушить меня. Я не думаю, что переживу это снова.

Вместо этого крови не видно. Я думаю, что она в порядке. Включив свет, я понимаю, насколько я чертовски наивен. В этой сцене нет ничего даже отдаленно нормального.

Бруклин стоит, уперевшись руками в раковину, глядя на свое отражение в зеркале. Взгляд ее пуст, лишен узнавания. Я даже не думаю, что она проснулась. Густая завеса слез заливает ее щеки, льясь свободно.

Мой фейерверк выглядит непоправимо сломанной.

— Детка? Что такое?

Притянув ее к себе, я провожу круговыми движениями ее спину, отмечая гусиную кожу, покрывающую все ее тело. Она все еще голая после того, как мы трахались ранее, и сильно дрожит.

— Она у-убивает его, папа. Спаси е-его.

Я слишком напуган, чтобы даже дышать. — О чем ты говоришь?

— Ты должен с-спасти его. Останови ее, она убивает его.

Грубо встряхнув ее, она не смотрит на меня, ее глаза все еще прикованы к зеркалу. Машет рукой прямо перед ее пустым лицом, все еще ничего. Бруклин нигде нет, она в плену своих кошмаров или чем-то похуже. Воспоминания.

Крича Кейду, я крепко обнимаю ее и жду помощи, потому что я тут схожу с ума. Он бросает взгляд на хаос и берет на себя управление, откидывая потные волосы с ее лица, чтобы заглянуть в ее расфокусированные глаза.

— Бруклин? Это Кейд, проснись, дорогая.

Он щелкает пальцами, также не находя никакой реакции.

— Давай, фейерверк, — умоляю я.

Кейд переводит взгляд с зеркала на дрожащую нижнюю губу Бруклин и снова исчезает в комнате. Я точно знаю, что Сэди оставила запас лекарств на случай непредвиденных обстоятельств, но остальные пока не доверяют мне, чтобы знать, где они.

— Не причиняй боль е-ему… — стонет она, покачиваясь на ногах.

— Ш-ш-ш, все в порядке. Со мной ты в безопасности.

Целуя ее спутанные волосы, Бруклин издает еще один мучительный звук. Я делаю шаг назад, надеясь, что больше места успокоит ее. Вместо этого выражение ее лица трансформируется во что-то другое. Она отводит кулак назад и, прежде чем я успеваю ее остановить, с яростным криком ударяет им в зеркало.

— Я не принадлежу тебе, Вик. Никогда не принадлежала тебе!

Осколки стекла летят в воздухе, и я хватаю ее, пока мы не растянемся на полу в ванной, усеянном острыми осколками. Она продолжает корчиться подо мной, терзаемая невидимым врагом.

— Кейд! Поторопись, черт возьми.

— Иду!

Снова появившись в дверях, он берет Бруклин из моих рук и прижимает к своей груди, издавая успокаивающие звуки. Я с трудом встаю на ноги, истекая кровью из нескольких небольших порезов, но боль почти не ощущается, я слишком сосредоточен на ее бормотании.

После того, как нам удалось одеть ее в спортивные штаны и брошенную футболку, мы запихнули ее в кровать Кейда, заправив одеяло в тугие складки, от которых любой военный упал бы в обморок.

Бруклин борется с ограничениями, пот капает с ее раскрасневшегося лица. Ее губы приоткрываются от вздоха, пронизанного такой болью, что мое сердце разрывается на еще большие куски.

— Что мы делаем? — спрашиваю я в панике.

— Подожди. Любимая, выпей для меня немного воды. Давай.

Каким-то чудом Кейду удается опрокинуть ей стакан. Я не скучаю по безошибочно узнаваемому водовороту растворенного порошка в напитке, наркотическом коктейле, который должен дать нам немного времени, чтобы понять, что делать дальше.

Эти эпизоды происходят каждый день уже какое-то время, ухудшаясь с каждым часом. Мы не можем ни у кого просить о помощи, пока не узнаем, почему она так быстро испортилась. Что-то подтолкнуло ее к краю. Или… “кто-то.”

Рухнув на одеяло рядом с ней, Кейд крепко держит нашу девочку, пока она, наконец, не падает. Ее глаза продолжают двигаться за закрытыми веками, но ужасные хриплые звуки исчезли. Он сжимает ее руки, как смирительную рубашку.

— Есть блестящие идеи? — отчаянно спрашиваю я.

— Я ничего не получил. В последнее время все пошло наперекосяк, должно быть, это ее дестабилизировало.

— Это ерунда, Кейд.

Я знаю, что это такое.

“Институт Блэквуда.

Управляется сумасшедшими, для сумасшедших.”

Кейд выключает свет, и я заставляю себя снова лечь в постель, одолев усталость. Нам нравится обманывать себя ложью о том, что любой из нас здесь в безопасности, распоряжаясь своей судьбой.

Правда — это горькая пилюля, которую нужно проглотить — мы никогда не будем в безопасности. Ни здесь, ни где-либо. И особенно не тогда, когда угроза исходит изнутри и не может быть так легко побеждена.

Снова засыпая, я сосредотачиваюсь на тихом звуке дыхания Бруклин. Любая надежда на спокойный ночной сон становится тщетной из-за пронзительного крика всего через час, когда рассвет начинает заглядывать в окно.

— Блядь! Где она?

Кейд падает с кровати, хватаясь за пустые простыни. Накидываем одежду и выбегаем в коридор. Несколько других пациентов вышли из своих палат в поисках источника волнения.

Вниз по лестнице находим преступника. Нулевой позор, я чертовски рад видеть кого-то, кроме Бруклин, растянувшейся на дне, истекающей кровью и разбитой.

Один из ночных охранников ухаживает за знакомой медсестрой, ее нога вывернута под неестественным углом, а из головы течет кровь. Какое славное зрелище.

— Она упала? — Я смеюсь.

Она сука, которая всегда сует палец мне в горло, мешая моим попыткам спрятать таблетки. Черт, она заслуживает того, чтобы ее столкнули с лестницы.

— Ты думаешь…

Я не заканчиваю эту мысль, Кейд знает, на что я намекаю. Он выглядит взволнованным, в последний раз взглянув на медсестру, прежде чем объявить, что нам следует расстаться.

Я бегу обратно наверх, чтобы схватить Хадсона, пока он идет за Илаем. Нам нужно найти нашу девушку, и быстро. Хадсону требуется несколько минут, чтобы ответить, с рычанием хлопнув дверью.

— Феникс, чувак. Серьезно… отвали.

— У нас есть проблемы.

— Черт побери. Дай-ка я возьму туфли.

Разорвав пустую комнату Бруклин, мы впадаем в отчаяние. Ее нигде нет, я даже проверил под чертовой кроватью.

Пока Кейд призывает всех сохранять спокойствие, Хадсон теряет рассудок и бьет кулаками в дверь ванной, а Илай наблюдает за безумием с едва сдерживаемым ужасом.

— Есть какие-нибудь идеи, прежде чем нам придется задействовать службу безопасности? — Кейд вздыхает.

Я начинаю возражать, когда Хадсон тоже шипит о своем несогласии. Мы ссоримся и обмениваемся идеями, но Илай решительно молчит. И только когда он напрягается, выбегая из комнаты со странным писком, мы обращаем внимание и преследуем его.

Каждый шаг вверх отдается эхом, как раскат грома, страх сжимает мое сердце. Он ведет нас прямо на верхний этаж. Здесь тихо, окутанная тьмой, нарушаемой восходящим солнцем.

Направляясь к выходу, у меня пересохло во рту при воспоминании о том, как мы в последний раз оказывались на крыше. Он преследует меня каждую ночь без исключения. Выходная дверь слегка приоткрыта, достаточно открыта, чтобы никто не заметил, если не смотреть.

— Ты сказал мне, что бросил ключ после той ночи, — обвиняет Кейд.

Хадсон краснеет. — Я хотел… чёрт!

Мы выбегаем на мрачную крышу и находим Илай застывшим, смотрящим вдаль. Дежавю врезается в меня с такой силой, что у меня кружится голова. Там, на выступе, свесив ноги, сидит Бруклин.

— Останавись!

— Бруклин!

— Фейерверк!

С визгом останавливаясь позади нее, она оглядывается через плечо и хмурится, как будто мы сумасшедшие, которые подняли шум.

— Почему ты кричишь?

Я делаю неуверенные шаги, чтобы сократить расстояние между нами, протягивая руки, готовые схватить ее при первой же возможности.

— Просто отойди от края, — уговариваю я.

Она криво улыбается мне. — Я просто сижу здесь.

Сгрудившись вокруг нее, я обмениваюсь обеспокоенными взглядами с ребятами. Ее голос совершенно неправильный, легкий и незнакомый, как будто кто-то еще вторгся в ее тело и смотрит на меня в ответ. На этот раз она выглядит проснувшейся, болтая ногами взад-вперед через край.

— Что ты делаешь? — с тревогой спрашивает Кейд.

— Разговориваю.

— С кем?

Бросив взгляд в сторону, она хмурится, глядя на разреженный воздух, но вскоре снова натягивает улыбку. —Сама с собой. Мне нравится здесь. Тихо и громко одновременно, ветер заглушает все остальное.

Кейд изучает ее. — Ты толкнула медсестру?

Она не отвечает, широко улыбаясь. Пока Хадсон фыркает, Кейд выглядит смущенным — как будто он не может примирить эту версию Бруклин с той, что существует в его голове.

— Она меня не видела. — Бруклин хихикает.

Красочно ругаясь, Кейд делает шаг назад и сжимает в кулаке волосы. Воспользовавшись отвлечением, Илай удается подобраться к Бруклин, не пугая ее, садясь рядом с ней.

Она неохотно принимает его руку на своих плечах, и он что-то шепчет ей на ухо, заставляя ее смеяться, прежде чем снова посмотреть на Хадсона.

— Ты сломал дверь в мою ванную?

— Ты пропала, — рявкает он.

— Я думаю, не промахнулся. Я в порядке.

Мы все располагаемся в разных точках уступа. У Кейда самый успокаивающий вид, но он не может заставить себя заговорить. Я знаю, что он думает о медсестре и ее сломанной ноге, которую без сожаления столкнули с лестницы.

В последнее время его совесть терзала сильные мучения, но он по-прежнему любит говорить себе, что мы хорошие люди, а не монстры, которых видит весь остальной мир.

Бруклин смотрит в небо, выражение ее лица колеблется между довольным и… убитым горем. Как будто она не может решить, что чувствовать или что, черт возьми, происходит в ее мозгу.

— Ребята, вы всегда меня находите, не так ли?

Хадсон фыркает. — Даже когда ты убегаешь от нас.

— Но ты не всегда был со мной. Я так долго была одна. — Ее голос прерывается, глаза наполняются слезами. — Ты знал, что у меня был брат? Очень очень давно.

Пока мы втроем ждем, когда она расширится, Хадсон ловит мой взгляд через ее плечо, и там чувствуется настоящий страх.

— Дрозд… у тебя никогда не было брата.

— Ты не все обо мне знаешь, Хад.

Глядя на него в поисках подтверждения, Хадсон снова качает головой. У нас есть краткое изложение ее детства, космических родителей, которые погибли в загадочной автокатастрофе, оставив Бруклин сиротой и одинокой, как и все мы.

— Он был высоким, как мой отец. Добрый, но ворчливый. Защищал меня. Он всегда задавал мне эти глубокие вопросы, словно был голосом совести в моей голове. Полагаю, пытается научить меня быть больше, чем наша мать. Она не подавала лучший пример.

— Как его звали, фейерверк? — я подтолкнул.

Бруклин смотрит вдаль, ее руки трясутся на коленях. Хадсон берет одну и крепко сжимает ее, явно чувствуя, что здесь что-то не так. Физически она выглядит так же. Но меня не покидает ощущение, что мы больше не разговариваем с нашей Бруклин.

— Я не знаю. Не могу вспомнить.

Никто не знает, как реагировать на ее явное замешательство. Она явно несет чушь и не хочет нас слушать. Итак, мы наблюдаем, как солнце медленно поднимается над горизонтом, заливая всех нас ярким светом.

Охранники переходят с ночной смены, обмениваясь приветствиями и отчетами о происшествии. Медицинская бригада уносит медсестру, плачущую и сбитую с толку тем, что произошло. Кухни начинают работать в течение дня, готовясь накормить безумные массы. Мир продолжает вращаться, даже когда реальность рушится вокруг нас.

— Позволь нам помочь тебе, — наконец говорит Кейд.

— Вы не можете помочь.

— Мы хотим попробовать, — добавляю я.

Бруклин бросает на меня взгляд, в ее взгляде что-то очень похожее на ужас. Все, что ей нужно, я сделаю. Я перестал ее ненавидеть. Это место хочет разлучить нас, одинокого волка легче сломить. Не в моё дежурство.

— Нам нужно войти, — выдавливает Хадсон.

Я помогаю Илаю встать и предложить Бруклин руку, прежде чем передать ее Хадсону, прежде чем он сойдет с ума. Как только она сворачивается в его объятиях, он делает столь необходимый вдох, ненадолго прижимает ее к своей груди, а затем передает мне. Нам всем нужно утешение после того фиаско.

— Ты замерзаешь.

— Я ничего не чувствую, — бормочет она.

Ее слова пугают меня. Она слишком тонкая, слишком хрупкая. Я единственный человек, которому позволено причинять ей боль. Она моя до синяков и шрамов, моя любовь до тех пор, пока смерть не разлучит нас. И даже тогда я буду преследовать ее чертову задницу до края земли.

— Не поднимайся сюда одна. Просто скажи мне или кому-нибудь другому, — умоляю я.

— Иногда мне нужно побыть одной.

Мои губы касаются ее, ища утешения. — Ты не одинока. Тебе никогда не нужно быть одной. Мы твоя семья, Брук. Все мы.

Она отвечает взаимностью на поцелуй, но все еще не может скрыть муки в глазах. Не от меня. Другие могут верить ее дерьму, но я знаю правду.

У меня достаточно собственных секретов, чтобы знать, как это выглядит, какие потери приносит ношение такого тяжелого груза. Невозможно разделить бремя или искать облегчения.

Бруклин лжет нам.

Она лжет сквозь зубы.

И я собираюсь выяснить, почему.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Бруклин

Destroyer by Of Monsters and Men

Домино было моей любимой игрой в детстве.

Легкое развлечение, когда мои родители кричали на весь дом, готовые убить друг друга. Мой папа всегда говорил, что чем больше мы любим, тем сильнее мы боремся.

Когда я была моложе, я никогда не понимала, что он имел в виду — как любовь может быть чем-то гораздо более несовершенным и ядовитым, чем истории, рассказанные в диснеевских фильмах.

Выстраивая крошечные пластины из слоновой кости в идеальные круги, я жаждала получить острые ощущения от нажатия всего на одну одиночную костяшку домино и наблюдения за тем, как все это выходит из-под контроля. Как бабочка, которая машет крыльями за тысячу миль, но тем не менее вызывает торнадо.

Действия имеют последствия.

Я понимаю это сейчас.

Я думала, что, убив себя, я смогу искупить свою вину. Глупо, да? В ловушке здесь нет прощения. Только зло. Теперь я должна узнать, насколько глубока тьма.

Сегодня, когда Логан не играет телохранителя, Огастус смотрит на меня из-за стола, стряхивая пепел с сигареты в серебряный поднос. Он никогда раньше не курил при мне, но теперь мы больше не притворяемся.

— Каково было смотреть, как она падает? — он спросил.

Я помню волнение, охватившее мою грудь, когда я подкралась к медсестре. Это было моим домашним заданием — найти кого-нибудь, достойного наказания, и заставить его страдать. Я месяцами наблюдала, как она обращалась с пациентами как с грязью, используя свою власть, чтобы причинять страдания. Когда я увидела ее сломанной и страдающей от боли, что-то внутри меня встало на место.

— Хорошо, — признаю я.

— Я смотрел по камерам. Впечатляющая работа.

— Ты смотрел?

— Естественно.

Все, что происходит в Блэквуде, находится под его контролем. Даже когда мы думаем, что свободны, все это ложь. Огастус хочет, чтобы случилось что-то плохое. Он хочет, чтобы пациенты принимали наркотики и торговали контрабандой, дрались и трахались, причиняли себе вред и сеяли хаос.

Все это бесценные данные для его расчетов, неиспользованный кладезь знаний и силы. Рио работал на Блэквуд, чтобы подпитывать коррупцию, обеспечивать поток информации. Включите безумие и наблюдайте, как все выходит из-под контроля ради эксперимента.

— Давай поговорим о твоем брате, — предлагает Огастус.

— Нет.

— Ты здесь не главная, мисс Уэст. Тебе не кажется странным, что ты стерла его из своей памяти? Целый человек, который просто ушел, — Огастус щелкает пальцами. — Человеческий разум никогда не перестанет меня поражать.

— Если ты закончил дрочить мне на мозги, я хотела бы двигаться дальше.

Не обращая внимания на мое отношение, Огастус берет пачку сигарет и подсовывает их мне, приподняв брови. Я колеблюсь, уверенная, что это ловушка. Он просто улыбается, побуждая меня помочь себе.

— Нам еще предстоит много работы.

Вдыхая знакомый комфорт никотина, я сдерживаю дрожь от его слов. Часть меня все еще отказывается верить в ужасающую правду, которую мы раскопали. Тайна десятилетней давности затерялась в самых темных уголках моего разума.

— Больше нечего рассказывать, — бубню я.

— Меня больше не интересует твоя история.

— Тогда что?

— Я рассказал тебе, почему существует Блэквуд. Теперь ты должна убедиться сама.

Открывая ящик стола, Огастус размахивает блестящей парой наручников. Мое сердце замирает, когда он приближается. Я должна бежать как можно дальше от этой богом забытой комнаты. Рискнуть в дикой природе, за забором из колючей проволоки. Переохлаждение было бы лучше, чем еще один день, проведенный в роли его лабораторной крысы, танцующей по команде, как балерина в своей музыкальной шкатулке.

— Я говорил тебе о непослушании. Все может стать намного хуже для тебя, — предупреждает он.

У меня нет другого выбора, кроме как позволить ему надеть на меня наручники, металл впивается в мою плоть. Мы выходим из офиса и находим в коридоре моего любимого садиста, его похотливые взгляды царапают меня.

— Добрый вечер, босс, — приветствует Джефферсон.

— О договоренностях позаботились?

— Да сэр. Мы закончили с Пациентом Семь час назад.

Я держу рот на замке, пока меня уводят, оставляя относительную безопасность офиса позади. Никогда не думала, что доживу до того дня, когда назову это место знакомым или утешительным, но пронизанная сыростью тьма раскинувшихся за ним комнат — совсем другое царство ада.

— Крыло Зимбардо было построено вскоре после открытия, чтобы разделить две цели Блэквуда, — объясняет Огастус, провожая меня по еще одному бесконечному коридору.

Каждый шаг кажется равноценным.

Как будто я буксирую грань между жизнью и смертью.

— Зимбардо… “Крыло Z”, — бормочу я.

—Последний настоящий пионер в области психологии зла, — подтверждает Огастус. — Он стремился понять порочность человеческого разума, что заставляло некоторых людей идти по менее проторенной дороге от хорошего к плохому. Генетическая предрасположенность или влияние факторов окружающей среды.

Мы проходим запертые и запертые двери, никаких указаний на то, какой ужас скрывается за ними. Припасы, пустые камеры содержания под стражей… или что-то похуже, о чем даже думать не стоит.

— В наши дни исследования связаны этическими ограничениями, которые не позволяют исследовать что-либо, представляющее подлинный интерес, — продолжает Огастус, разглаживая свою шелковую рубашку.

Мои ноги медленно заглядывают в открытую дверь, и я смотрю на гигантскую стальную ванну, расположенную точно в центре. Рвота подступает к моему горлу, каждый новый ужас нападает на меня.

Темные полосы на полу.

Красные завитки на ржавом металле.

Манжеты, встроенные в ванну, ограничивают ее обитателя.

— Почему я здесь? — осмеливаюсь спросить.

Огастус заглядывает мне через плечо. — Ах, ванна. Немного старомодно, я знаю. Иногда лучшая тактика - старая, мисс Уэст. Не волнуйся, я приготовил для тебя кое-что особенное.

Чистое ликование отражается на лице Огастуса, когда мы останавливаемся перед последней дверью. Переняв контроль над Джефферсоном, он снимает с меня наручники и ведет меня в ожидающую темноту. Я шарю вокруг, цепляясь за разреженный воздух, пока не щелкает выключатель, и яркий свет не заливает пространство.

— Добро пожаловать в изолятор.

Я пытаюсь убежать, но Джефферсон замахивается кулаком и вонзает его мне в живот. Он следует за ним быстрым ударом ногой по ребрам, прежде чем покинуть комнату.

— Я думал, ты уже знаешь лучше, чем бежать. — Огастус вздыхает.

— Ты… больной ублюдок, — я кашляю.

Он цокает, вертя наручники в руках. — Я ученый, исследователь. Однажды весь мир узнает мое имя. Это будет записано в учебниках истории за все, что я внес в науку, просто немного испачкав руки. Нет награды без тяжелой работы, верно?

— Я не твой гребаный научный проект.

Со стоном я подтягиваюсь и ловлю его веселую улыбку.

— Ты будешь той, кем я хочу, чтобы ты была. Мы исследовали твое прошлое, генетическую предрасположенность ко злу. Теперь время для небольшого толчка. Эти важные факторы окружающей среды часто оказываются эффективными.

Повернувшись на каблуках, я выкрикиваю оскорбления и проклятия, когда дверь захлопывается. Оставшись одна в камере, я ищу выход. Стены из гладкого бетона вытягивают из комнаты все тепло. Ни окон, ни дверей. Некуда бежать. Мне приходится обманывать себя, что пятна на полу — это просто сырость.

Интересно, сколько людей здесь погибло.

Интересно, умру ли я здесь?

Интересно, если… после всего, это станет облегчением.

Со странным потрескивающим звуком свет тускнеет, все, кроме единственного луча, который проецируется на ближайшую стену. Затуманенная частицами пыли, висящими в воздухе, я обхватываю себя руками, пока на бетоне рисуется зернистое видео.

— Улыбнись в камеру, Брук! Покажи нам свои большие зубы.

“Нет.

Этого не может быть.”

Я смотрю домашнее видео, где мама обнимает меня сзади, ероша мои платиновые косички. Она небрежно целует меня в щеку, прежде чем схватить камеру и повернуть ее лицом к отцу. Линии улыбки и теплые глаза, смотрящие на нее с такой гребаной любовью, что у меня переворачивается живот.

— Моя прекрасная жена. — Он счастливо вздыхает.

— Не льсти мне сейчас, Ян. Давай, отвезем ее к морю.

Передавая камеру кому-то другому, я захлопываю руками рот, чтобы сдержать отвратительные рыдания. Должно быть, это он — мой брат. Его смех высокий и предпубертатный, когда он смотрит, как наши родители водят меня по песчаному пляжу. Они качают меня между собой, как настоящая семья.

— Я уверен, что сейчас ты, должно быть, задаешься вопросом, где я взял эту кассету.

Голос Огастуса шепчет через громкоговоритель, спрятанный в углу. Я роюсь в поисках чего-нибудь, чем можно было бы разбить эту чертову штуковину и смыть с этого места его злое пятно. Видео продолжает воспроизводиться, уничтожая остатки моего контроля.

— Есть очень много вещей, которых ты не знаешь, мисс Уэст.

— Я не буду играть с тобой в эту игру!

Долгая пауза, прежде чем придет мое наказание. Я падаю на пол, затыкая уши, когда сотрясающий землю взрыв звука наполняет комнату. Интенсивный звон отражается от стен, отражаясь вокруг меня, пока я не чувствую, что моя голова взорвется.

Я не знаю, как долго это продолжается. Но когда я наконец отпускаю уши, все еще звенящие, несмотря на тишину, мои руки становятся окровавленными.

— Следующее в нашем маленьком путешествии по переулку памяти, — напевает Огастус.

Глядя затуманенными глазами, я не готова к следующему нападению. Новое видео еще старше, размыто по краям и погружено в оттенки серого. Я замечаю отметку времени начала девяностых, когда репортер показывает на институт позади себя.

— Как видите, Блэквуд — это будущее психиатрической помощи в Англии. Первоклассные врачи и оборудование, он стал убежищем для тех, кто слишком плохо себя чувствует для внешнего мира. Смотрите, вот одна!

Словно зверь из зоопарка, замаскированный перед плененной публикой, я с ужасом наблюдаю, как распахиваются белые дверцы фургона, двое охранников вытаскивают женщину.

В ту минуту, когда камера приближается достаточно близко, они запечатлевают ее лицо. Спрятанная за спутанной светлой занавеской, но безошибочно знакомая.

“Святое дерьмо.”

Она не дерется и не кричит, не швыряет ненавистные проклятия и не угрожает смертью. Эта женщина моложе моих воспоминаний, не тронутая жестокостью болезней и необратимых повреждений. Обнадеживающая. Нерушимая. Живая.

“Мама.”

— Заметила кого-нибудь из знакомых? — Огастус насмехается.

Я смотрю в ее робкие глаза, а репортеры следуют за ней, как стервятники. Видео датировано за несколько лет до моего рождения, но это, несомненно, она. Прилив шока вскоре растворяется в ярости. Он у меня под кожей, вонзает свои когти глубоко в мой мозг и пытается развлечь его.

— Мелани Уэст, двадцать девять лет. Поступила в больницу с послеродовым психозом и через три года признана успешной кандидаткой.

Слушая, как Огастус рассказывает ее информацию, я провожу ногтями по голове, как будто могу отодрать кожу и привести в порядок все, что так искривляется внутри меня.

“Послеродовой.”

В тот момент у меня даже не было идеи, ведь до моего рождения еще несколько лет. Это неопровержимое доказательство того, что то, что мы обнаружили, правда. У меня был брат. Семья. Я потеряла все это.

Заставляя себя просмотреть пленку, я смотрю, как охранники провожают маму до ворот института. Небольшая команда ждет, собравшись для прессы, чтобы сделать фотографии и распространить информацию, привлекая еще больше инвесторов, чтобы расширить ужас Блэквуд.

Осознание стекает по моему позвоночнику, когда я подтягиваюсь ближе к изображениям, достаточно близко, чтобы разглядеть зернистые лица. Зажатый между двумя медсестрами, я сразу узнаю его.

Молодой и менее морщинистый, в тех же проклятых очках и зловещей улыбке. Мой кулак врезается в стену, и я кричу от боли в сломанных суставах, горячая кровь скользит по моей коже. Как бы сильно я ни била, я не могу повредить изображения, проецируемые далеко за пределы моей досягаемости.

— Профессор Лазло руководил программой Блэквуда почти тридцать лет, — размышляет Огастус.

— Этого не может быть… это не реально.

Огастус увеличивает видео, так что лицо мамы неоспоримо.

— Перестань врать себе, Бруклин.

Видео обрывается, и я снова сворачиваюсь в защитный клубок, когда звук снова врывается в комнату. Кажется, что миру приходит конец, каждое сейсмическое осознание подчеркивается болью и замешательством сенсорной перегрузки. Они пытаются разбить меня.

Я понимаю, что это работает.

Я понимаю, что я не могу, черт возьми, убежать от этого.

Рыдая в костлявые колени, прижатые к животу, мне кажется, что проходит вечность, прежде чем звук прекращается. Боль, пронизывающая каждую часть меня, заполняет мои поры, как рак, не оставляя места ни для чего другого. Даже не мне. Я чувствую, как он скользит между моими пальцами; обрывки ясности, которые остаются.

— Мелани оказалась одной из наших лучших пациенток, — рассказывает Огастус. — В ней была такая дикость, великолепная тьма, которую Лазло вытащил на поверхность с небольшой поддержкой. Я заинтригован, чтобы увидеть, будешь ли ты соответствовать ее стандартам.

— Никогда, — выдыхаю я, вытирая слезы с лица. — Она была моей мамой, а не твоей любимой психопаткой. Вы сделали это. Это вы сделали ее больной.

Огастус кудахчет, наслаждаясь моим ужасом.

— Мелани была любимым экспериментом Лазло. За три года, которые она провела здесь, он добился поистине невероятных вещей. У меня есть целая папка обо всех убийствах, совершенных ее руками. Он создал идеального монстра.

Втянув обжигающе вздохнув, я нахожу страшный ответ на свой вопрос. — Прежде чем выпустить ее на волю.

— Как дрессированный тигр, возвращающийся в свою естественную среду обитания, — предполагает Огастус. — Какой смысл лепить человеческий разум, если он не сохраняет новую форму? Работу Лазло нужно было проверить на эффективность. Естественно, когда много лет спустя твой отец вызвал на нее власти, Мелани вернулась в Блэквуд.

Это был он. “Лазло.”

Он все это время был ее врачом.

Ударяясь головой о стену, надеясь потерять сознание, мое тело снова погружается в утешение от боли. Вся моя жизнь была ложью. Все эти годы, потраченные на то, чтобы винить мою проклятую кровь, «семейную болезнь», разрушившую мою жизнь, потрачены впустую.

Я помню день, когда они забрали ее у нас, мне было так страшно. Но когда она вернулась… любой взгляд моей матери был погашен. Спустя несколько недель случилась та роковая ночь.

— Она убила моего брата, — рыдаю я.

— Мелани поступила так, как ее учили. Правда в том, мисс Уэст… Блэквуд — твой дом. Он течет по твоим венам, даже когда ты сражаешься с нами на каждом шагу. Ты всегда принадлежала к этому институту. Твоя жизнь была рождена, чтобы служить этой программе, как и твоя мать. Это твоя судьба.

Я отступаю в самый дальний угол комнаты, свернувшись в беззащитный клубок. Хлопок двери поднимает мою голову, где меня ждет безучастное лицо Седьмого Пациента.

— Давайте поиграем в игру. — Огастус усмехается. — Седьмой — мой самый успешный проект. Не совсем твоя мать, но он чертовски хорош. Добавьте достаточное давление на кусок угля, и вы создадите алмаз. Великолепный малиновый кровавый алмаз.

Семь авансов, его взгляд твердо прикован ко мне. Бежать больше некуда, я прижата к стене. Он останавливается всего в нескольких дюймах от меня, его ноздри раздуваются при каждом вдохе. Мне страшно осознавать, что я надеюсь, что он разобьет мой череп о стену.

Я бы приветствовала облегчение.

— Вот сделка. Докажи, что ты достойна дальнейших вложений, и ты выйдешь из этой комнаты. Не произведешь на меня впечатление, и я приведу Илая вместе с тобой сюда, во тьму, — объясняет Август. — Подумай, как хорошо он себя почувствует во время путешествия по переулку памяти. К счастью, есть много кадров, связанных с его небольшой огненной аварией. Сломать его не составит большого труда.

— Ты обещал оставить их в покое, — хнычу я.

— Поторгуйтесь с дьяволом и окажетесь прокляты, мисс Уэст.

Без дальнейших предупреждений Седьмой грубо хватает меня и швыряет через комнату. Я упала на землю, боль пронзила мой позвоночник. Он приближается без эмоций, пиная меня по лицу с такой силой, что я сломаю нос.

Пока я задыхаюсь в бесконечной реке крови, он оседлал меня и обхватил меня своими большими сильными руками за горло. Вот когда начинается сдавливание.

Я молча умоляю о пощаде.

На смерть или на спасение, я не знаю.

Комната сужается до тех пор, пока не остаемся только мы вдвоем, оба заключенные в этом взаимном аду. Никто из нас не свободен. Он сжимает хватку, оскалив зубы, и медленно сдавливает мое горло. Как только я смирилась со своей судьбой, готовясь закрыть глаза, что-то вспыхнуло в его взгляде.

Короткая полоска узнавания.

Возможно, человек внутри животного.

Когда я наклоняюсь достаточно близко, чтобы его губы коснулись моего уха, я впервые слышу его голос, и это выводит меня из ступора.

— Отбивайся, или ты умрешь. Ударь меня. Сделай мне больно. Заставь меня остановиться, потому что я не хочу тебя убивать.

Отстраняясь, он слегка кивает мне и ослабляет хватку ровно настолько, чтобы я могла вдохнуть столь необходимый мне воздух. Затем я высвобождаю зверя внутри себя и атакую, используя каждую унцию силы, которая у меня осталась.

Его череп разбивается об пол, когда я набрасываюсь, мои кулаки разбиваются и разбиваются о его изуродованное лицо. Кровожадность берет верх. Чистый инстинкт выживания.

Если я должна отдать себя Блэквуду, чтобы Илай не попал в этот подвал, я напишу свое имя кровью и добровольно приму свою судьбу. Хруст раздробленных костей и мокрой, хлюпающей плоти даже не слышен. Я кричу, неустанно бью Седьмого, первобытном звуке снисходительности.

Когда я закончила, Джефферсону приходится утащить его тело. Хромой, истекающий кровью и сломанный. Человека уже не узнать. Я даже не уверена, жив ли он под алым водопадом.

Моя голова висит в изнеможении, мои мускулы протестующе кричат. Я не понимаю, что Огастус вошел в комнату, пока его рука не касается моих окровавленных волос; заботливый, нежный жест.

— Молодец, Пациентка Восьмая

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Хадсон

Deathbeds by Bring Me The Horizon

Делая долгую затяжку из косяка, я задерживаю дым в легких и купаюсь в порыве спокойствия. Выдув его, я передаю его Кейду. Мы делимся молча, изучая институт под нами.

— Ты ей веришь?

Он пожимает плечами, затыкая косяк. — Я проверил записи, другую девушку по книгам поместили в одиночную камеру. У нас нет оснований полагать, что она лжет.

Вернувшись несколько дней назад, черная и синяя, Бруклин отказалась говорить с кем-либо из нас. Она заперлась в своей комнате, и никто из нас не знает, что произошло, только то, что она утверждает, что подралась.

Хотя другие могут быть доверчивыми идиотами, я знаю, что она лжет. Моя девушка никогда бы никому не позволила вот так вручить ей свою задницу.

— У тебя уже есть что-нибудь на Огастуса?

— Он кристально чист. — Кейд вздыхает. — Все его квалификации и предыстория проверены, я был тщательным. Похоже, он работал в другом месте на севере, прежде чем переехать в Блэквуд. Ничто не указывает на то, что он… я не знаю. Участвовал как-то. Мы знаем, что Бруклин не в порядке. Посмотри, где мы, черт возьми.

— Мне на это плевать, — огрызаюсь я. — Я знаю ее лучше, чем она знает себя. Это не она. Говорю тебе, Огастус — плохие новости. Мы что-то здесь упускаем.

Я не говорю, что верю своим словам только наполовину. Все мы знаем, на что способна Бруклин. Кейд колеблется, но я жестом прошу его выплюнуть.

— При всем уважении, она здесь, потому что кого-то убила. Может быть, мы знаем ее не так хорошо, как нам кажется. Бруклин нестабильна. Она психически нездорова, и мы только поощряем ее.

Я бросаю на него предупреждающий взгляд. — Осторожно, брат. Стеклянные дома и все такое. Твои руки не так чисты, как тебе кажется. Мне напомнить тебе?

Он вздрагивает, краска стекает с его лица.

— Это то, о чем я думал.

— Дай мне перерыв, Хад. Я просто говорю то, что мы все думаем.

— Никто так не думает, — возражаю я.

— Она без задней мысли столкнула эту медсестру с лестницы. Она сломала Бритт пальцы, зарезала тебя в столовой, убила человека без малейших угрызений совести. Я не думаю, что мне нужно продолжать. Мы защищаем животное.

— Наше гребаное животное!

— Я тоже забочусь о ней, — защищается Кейд.

— Мне так не кажется.

— Не искажай мои слова. — Отбросив готовый косяк в сторону, Кейд сдулся. — Все, что я хочу сказать, это то, что мы можем держать ее в безопасности только так долго. Если она продолжит двигаться по спирали, рано или поздно в дело вмешается институт. Мы мало что можем сделать, чтобы этого не произошло.

— Институт этим занимается!

— Трахаться с головой и мучить пациентов ради забавы? Да, конечно. Но ты говоришь о полномасштабном заговоре. Ты хоть представляешь себе последствия? Это фигня.

Его слова воспламенили мою непрекращающуюся ярость. Стою, хожу по крыше. Мне так надоело постоянно быть на два шага позади всех. Все кусочки на месте, эта сломанная головоломка, которая, кажется, живет своей собственной жизнью, но отказывается совмещаться.

— Это ты сказал, что здесь что-то не так, — указываю я.

— Ты пытаешься свалить это на клиницистов, чтобы избежать правды, — грустно отвечает он. — Мы все влюблены в нестабильного, сломленного человека, который не может себя контролировать. Она здесь не просто так, а мы закрыли глаза на этот факт из сентиментальности.

Схватив Кейда за идеально выглаженную рубашку, я прижимаю его к кирпичной стене. Его глаза вылезают из орбит, и он хватает меня за запястья, пытаясь ослабить давление.

Если бы он не был моим братом, он был бы уже мертв. Как он метко выразился, сентиментальность — чертовски сука, но это единственное, что удерживает его в безопасности прямо сейчас.

— Что случилось с семьей навсегда?

— Бегство от реальности никому из нас не поможет, — хрипит Кейд.

— Ты хочешь поговорить о бегстве от реальности? Хорошо, давай тогда сделаем это. Ты убил мою чертову маму. “Ты.” Никто другой.

— Хадсон… пожалуйста…

“Нет! Хватит значит хватит. Мне плевать, что произошло, фактов это не меняет. Она мертва из-за тебя. Я был готов позволить тебе утонуть в своей вине, и именно Бруклин убедила меня протянуть руку и помочь тебе.

Боль переполняет выражение лица Кейда, и он молча умоляет меня остановиться. Я еще не закончил. Далек от этого.

— Ты убегаешь от своих демонов и отчитываешь остальных за то же самое, — кричу я ему в лицо.

— Отстань от меня, Хад.

Вместо этого я врезаю его в стену с такой силой, что выбиваю воздух из его легких. Кейд задыхается и пытается дать отпор, но я сильнее его. Он не может больше убегать от правды, я не позволю.

— Признай это. Ты убил ее.

— Она пыталась похоронить нашу семью за то, что помогла тебе.

— Она все еще была моей чертовой мамой! Теперь она мертва.

Я оплакивал призрака, потому что независимо от ее недостатков, она была из плоти и крови. Семья. Женщина, ради которой я убил, чтобы защитить, а сам попал в ад на земле. Дети сломлены, потому что они не могут не любить монстров, которые их порождают.

— Прости, — умоляет Кейд.

— Это ничего для меня не значит.

— Пожалуйста, Хад. Мне чертовски жаль.

— Если бы ты позволил мне сдаться, она была бы еще жива. Джанет будет в порядке. Твой отец не станет владеть нашими чертовыми задницами. Сеси не станет прятаться в своей школе из-за страха, что ей некуда вернуться. Ты должен был спасти меня и пожертвовать всеми остальными.

Слезы катятся по щекам Кейда. — Потому что ты мой брат.

— Нет. Я никогда не был. Тебе просто нужно было спасти еще одну жертву, еще одно безнадежное дело, которое можно было бы добавить к твоему репертуару неудач. — Я фыркаю, как будто все это смешно. — Ты компенсируешь свои собственные недостатки, повышая свое эго, действуя как спаситель. Никто из нас не нуждается в твоем спасении, Кейд. Тебе нужно привести себя в порядок.

Когда я оттолкнул его в сторону, он в страхе отползает от меня. Я никогда раньше не видел его таким испуганным. Но, глядя мне в глаза, неопровержимая правда, брошенная ему в лицо, чтобы мир увидел, он напуган. Нет ничего страшнее, чем столкнуться лицом к лицу со своими недостатками.

Я делаю прощальный выстрел. — Ты называешь себя хорошим человеком, но ты эгоистичный придурок. Мы пообещали защитить Бруклин от того, что будет дальше, будь то она сама или кто-то еще. Ты отказался от нее. Правда в том, что ты полон дерьма. Мне чертовски стыдно за тебя.

Он падает, свободно плача.

Кейда, которого мы знали, больше нет.

С насмешкой оставляю его на крыше валяться. Он может делать все, что, черт возьми, он хочет. Однажды я ушёл от Бруклин, и это была худшая ошибка в моей жизни. Я так много раз подводил ее и отказываюсь добавить еще одну в длинный список.

Никто из них всех не ожидал, что я стану ее защитником, но я единственный, кто достаточно силен, чтобы сделать это.

Топая обратно в ее комнату, я вошел с пропуском, который украл у Кейда. Я нахожу Илая спящим в своей постели, свернувшись калачиком вокруг нее для защиты, пока она без сознания. Бруклин не спит, глядя в потолок, пока думает.

— Дрозд?

Она вздрагивает, глядя на меня. Черные пятна под ее глазами ранили меня на атомном уровне. Мы подвели ее и друг друга. Блэквуд сломал нас всех.

— Что ты здесь делаешь? — шепчет она.

— Я пришел за тобой.

— Почему?

— Потому что это моя чертова работа, детка.

Она осторожно убирает руку Илая из-под себя. Он выглядит таким юным, спрятавшимся в ее постели, невинным и уязвимым. Я потрясен, осознав, что на нем нет рубашки, обнажая кожу, которую я никогда не видел сам.

Толстые скопления перекрученной плоти покрывают каждый дюйм, натянутые и болезненные. Бруклин ловит мой взгляд и натягивает одеяло до подбородка, скрывая шрамы от глаз.

— Ты никогда их раньше не видел?

— Он частное лицо, — рассуждаю я.

— Разве ты не был бы таким же, если бы кто-то сделал это с тобой?

Она слезает с кровати, хватает сигареты и подходит к окну. Ее руки дрожат, когда она загорается. На данный момент правила излишни. Никто из нас даже не делает вид, что боится наказания.

— Что тебе нужно, Хад?

Я смотрю на нее с бессловесной потребностью. — Ты.

— Я прямо здесь.

— Нет, это не так. Тебя давно не было.

Ее серые, как бронза, глаза встречаются с моими, опутанные тайнами, которые я больше не могу выносить. Хотел бы я проникнуть в ее разум и вытащить правду голыми руками.

— Ты скажешь мне, кто тебя обидел?

— Я уже говорила тебе, — слишком быстро отвечает она. — Эта тупая сука, Меган. Она одна из лакеев Бритт. Ты уверен, что не окунул в нее свой член?

— Хватит менять тему. Дело не в Бритт.

Бросив сигарету, она смотрит на меня с таким сарказмом, что я отступаю от нее. Под ее уязвимой внешностью прячется животное в клетке, слюнявый зверь, похожий на мой.

Решив стоять на своем, я позволил ей подкрасться прямо ко мне. Ее кулаки сжимаются в моей футболке, радужки мерцают пламенем, которое я узнаю внутри себя.

— Скажи мне, что тебе нужно, — умоляю я.

— Мне нужно, чтобы ты оставил меня в покое.

— Перестань врать мне в лицо.

Она наклоняется в моем прикосновении, когда я касаюсь ее щеки костяшками пальцев, очерчивая темные синяки, которые можно нанести только кулаками. Кто-то коснулся того, что принадлежит мне. Это не может остаться безнаказанным.

— Ты не можешь дать мне то, что мне нужно, — шепчет она.

— Испытай меня. Бери все, что есть, не сдерживайся.

Бруклин вздыхает, ее нос касается моего. — Мы не можем оба злиться. Я не хочу причинять тебе боль, я хочу причинить боль всему гребаному миру. Всему.

Зажав рукой ее ушибленное горло, я прижимаю ее к стене, раздвигая коленом ее ноги. Что бы она ни говорила, я знаю ее лучше, чем кто-либо. Она наслаждается острыми ощущениями погони, балансируя на грани между болью и удовольствием.

Кто еще влюбляется в четырех поврежденных неудачников, у которых багажа больше, чем в чертовом аэропорту? Сломленные люди всегда объединяются, надеясь найти недостающие части себя в ком-то еще.

— Почему мы не можем сжечь весь мир? Кто, черт возьми, сказал, что у нас нет этого права? — Я прижимаюсь губами к точке ее пульса, наслаждаясь тем, как она у меня замирает. — Если это то, что тебе нужно, мы выйдем туда и убьем каждого ублюдка до последнего, кто посмеет посмотреть на нас неправильно.

— Мы не можем.

— Черт возьми, мы можем. Я буду судьей, присяжными и палачом для тебя, дрозд. Я буду плохим парнем, если это то, что тебе нужно. Я буду монстром. Пока это даёт мне твою любовь.

Ее затравленные глаза закрываются, уступая мне. Я целую склон ее шеи, ненавидя синяки, нанесенные чужими руками. Она умоляет меня, умирая от сладкого освобождения, которое может принести только мое прикосновение.

Мне нравится, что я так на нее влияю, что ее тело так же зависимо от меня, как и я от нее. Она — проклятый воздух, которым я дышу, свет в конце туннеля и тьма одновременно.

— Мы здесь умрем, — бормочет она.

— Возможно.

— Я не думаю, что мы заслужили счастливый конец.

Я зарываюсь пальцами в ее распущенные волосы и резко дергаю, наслаждаясь ее вдохом. — Может, и нет. Черт, я знаю, что нет. Но одно я знаю точно.

— Что?

Я одариваю ее жестокой ухмылкой.

— По крайней мере, мы умрем вместе.

Наш поцелуй — ад бешеной потребности. Я пожираю ее губы, пока она не начинает стонать и тереться о мое тело, ища большего трения. Я любил невинную девушку, которую знал, но это сексуально уверенное животное — нечто иное.

Бруклин раздвигает ноги, приглашая меня ближе, пока я не прижимаюсь своим членом прямо к ее промежности. Отсюда я чувствую ее жар, умоляющий дать волю. Как только я готовлюсь наклонить ее, комнату наполняет рев тревоги.

Она подпрыгивает от страха от шума, и я прижимаю ее к груди, ненавидя ее реакцию. Это просто пожарная сигнализация, наверное, очередная тренировка. “Почему она так боится?”

— Давай выйдем наружу, пока охранники не выломали дверь.

— Я… я не думаю, что нам следует.

Я хмурюсь. — Мы не можем оставаться здесь.

Ее глаза пытаются умолять меня, но я хватаю ее за запястье, чтобы она не могла сопротивляться. Схватив с кровати Илая с затуманенными глазами, тоже находящегося на грани нервного срыва из-за непреодолимого шума, мы натыкаемся на Кейда в коридоре, когда он спускался с крыши.

Он отказывается смотреть на меня, сбегая по лестнице с опухшими и красными глазами. На секунду мне становится почти плохо. Ощущение быстро гаснет. Этот глупый член заслужил хоть раз несколько домашних истин.

— Где Феникс? — Бруклин ищет вокруг.

— Блядь. Он в своей комнате.

— Мы должны пойти за ним!

— Он большой мальчик. Мне нужно вытащить тебя, — настаиваю я.

— Нет, мы не можем оставить его!

— Ты мой приоритет, дрозд.

Видя, как Бруклин сходит с ума, Илай принимает решение. Я смотрю, как он борется со своим страхом, неохотно выпуская мертвую хватку из Бруклин, чтобы закрыть уши. Кивнув нам обоим, он мчится обратно вверх по лестнице. Думаю, это самый смелый поступок, который я когда-либо видел от него.

Пропуская поток пациентов, мы присоединяемся к хвосту очереди, направляющейся вниз. Кейд уже ушел, ускользнул, чтобы не разговаривать с нами. “Чертов трус.”

Толпа охранников выгоняет пациентов наружу, а пожарная сигнализация продолжает реветь, выстраивая их в очередь для подсчета.

— Мы должны дождаться их, — умоляет Бруклин.

Обнаружив, что ее полные слез глаза смотрят на меня, я выругался. — Отлично. Пару минут.

Мы держимся на лестнице, общежития пустеют вокруг нас. Под криком тревоги доносится эхо крика снаружи. Я считаю в голове, готовый вытащить ее, как только истекут две минуты. Илай, наверное, сходит с ума, но у него есть Феникс.

— Пора идти, — объявляю я.

— Нет! Я возвращаюсь.

Бруклин вырывается из моей хватки и мчится вверх по лестнице. Черт побери. Прежде чем мы успеваем добраться до нашего уровня, она замирает на дорогом ковре, как вкопанная. Путь нам преграждает фигура, явно поджидающая нас.

— Не двигайтесь, иначе у нас будут проблемы, — кричит Джек поверх будильника с ножом в руке. — В том числе и ты, Бруклин.

Он смотрит на камеру видеонаблюдения, расположенную в углу лестницы, и коротко кивает. Через мгновение будильник отключается. Я знал это. Они все называли меня сумасшедшим, но я, черт возьми, знал это. Бруклин сжимает мою руку, призывая сохранять спокойствие.

— Нам нужно свести счеты, Хадсон. Я не люблю неуважения, — хрипит Джек.

Я толкаю Бруклин за собой, прикрывая ее своим телом. — И мне не нравятся мудаки, снабжающие моих друзей наркотиками, чтобы убить себя. И все же мы здесь.

Он щелкает ужасно острым ножом в руке, ловя его с наработанной ловкостью. Я слишком хорошо понимаю, что он может похоронить это во мне в любой момент. Каким-то образом мне нужно подобраться достаточно близко, чтобы разоружить его.

— Ты избил здесь каждого человека и все испортил. Ты оставил себе украденные наркотики, придурок? Никто больше не будет покупать у меня, — ругается он.

— Какой чертов позор.

— Несмотря на все предупреждения, ты забыл свое место. Не думай, что это не осталось незамеченным. Мы все знаем, что ты сделал с Рио.

Я перестаю дышать.

Бруклин смотрит, не мигая.

— Ты действительно думаешь, что мы не знали? — Джек смеется.

— Мы? — Я повторяю.

Спотыкаясь, я пытаюсь сохранять спокойствие. Он следует, клюет на приманку и приближается. Еще несколько шагов, и я могу вонзить его собственный нож ему в живот.

— Он под моей защитой. Ты не можешь этого сделать, — выпаливает Бруклин.

Я смотрю на нее, не понимая, как Джек продолжает улыбаться, наслаждаясь развлечением. — К черту защиту. Огастус может найти нового питомца, с которым можно поиграть.

— Ты не хочешь этого делать, — пытается она.

— О, я думаю, да.

Выйдя из-за меня, Бруклин отказывается оставаться в тени. Страх, сотрясавший ее кости, исчез, сменившись спокойствием. Я пытаюсь удержать ее на месте, но она отталкивает меня в сторону, решив встретиться лицом к лицу с Джеком наедине.

— Он заставит тебя заплатить за его предательство.

“О чем, черт возьми, она говорит?”

Джек весело качает головой. — Скажи мне одну вещь. Что Рио сказал тебе той ночью? Я уверен, что он наслаждался убийством, прежде чем оставить тебя на произвол судьбы.

— Кто-нибудь лучше скажите мне, что, черт возьми, происходит, — рычу я.

— Ты уже довольно давно спотыкаешься об этом, — говорит Джек, заставляя меня злиться еще больше. — Я думал, ты умный, но, может быть, я ошибался.

Бросив обеспокоенный взгляд на Бруклин, я обнаружил, что ее лицо обмякло. Она дрожит от его слов, как будто одно упоминание о последнем акте Рио приводит ее в ужас.

— Он сказал, что все это иллюзия, — бормочет она.

От смеха Джека у меня мурашки по коже. — Ты убила нашего шафера, чертовски потрясла нас всех, признаюсь. Это не было планом. Но, оказывается, живой ты гораздо интереснее, чем мертвой. Лазло так и не получил свою фотографию, не так ли? Этот идиот просчитался, но он заплатил за эту ошибку.

Теряя терпение, я бросаюсь на Джека и в крайнем случае пытаюсь сбить его с лестницы. Он быстро обращается со своим клинком, взмахивая им в воздухе и разрезая мою тонкую футболку.

Я стискиваю зубы, пряча боль и отталкивая его. Он спотыкается, прежде чем восстановить равновесие, предупреждающе размахивая оружием.

— Еще одно движение, и я выпотрошу тебя.

— Попытайся. Я вызываю тебя, — подначиваю я.

— Ты все еще не понимаешь, не так ли? Я здесь главный!

— Ты чертовски сумасшедший.

Бруклин прижимает руку к моей кровоточащей груди, наполненный убийственной яростью. Прежде чем я успеваю помешать ей вмешиваться, над нами эхом раздаются шаги. Я боюсь, что это будут Илай и Феникс. Я не могу защитить их всех. С отключенной тревогой, надеюсь, они остались на месте.

Это не они.

Кто-то намного хуже.

Мешок из кожи и костей присоединяется к Джеку, обвивая рукой его бицепс и прижимаясь поцелуем к его губам. Как только они расходятся, Бритт с ненавистью смотрит на меня.

— Вам знакомо понятие марионетки? — спрашивает Джек.

Никто из нас не отвечает.

Бритт перебрасывает волосы через плечо, улыбаясь от радости. — Марионетка — это фальшивый участник. Обладатель реальной власти в эксперименте.

Бруклин делает шаг вперед, уворачиваясь от моих хватающих рук. Я чувствую, что падаю в свободном падении, когда последствия поражают меня, каждое осознание становится еще одним сейсмическим толчком.

— Ты работаешь на него, — выплевывает Бруклин.

Бритт хихикает. — Не волнуйся, мы здесь не для того, чтобы тебя убивать. Он слишком влюблен в свою драгоценную морскую свинку. — Она протягивает руку, чтобы Джек вонзил в нее лезвие. — Но мы всегда были так хороши, так что немного угощения в порядке. Отойди, сука.

Бруклин стоит твердо. — Прикоснись к нему, и ты умрешь.

— Ты собираешься столкнуть нас с лестницы, как ту медсестру? — Джек насмехается.

Прежде чем Бруклин успевает выключить свет, Джек уворачивается от нее и бросается на меня. Я падаю с первых нескольких ступеней, пытаясь встать на ноги.

Бруклин прыгает на Джека сзади, но тот переворачивает столы и шлепает ее о стену. Мое зрение краснеет, когда он оседлал ее тело, прижимая ее запястья к ее голове.

— Ты выглядишь лучше всего слабой и уязвимой, — ухмыляется он.

Намереваясь свернуть ему гребаную шею за прикосновение к ней, я не готов к тому, что Бритт воспользуется следующим шансом и набросится на меня с ножом Джека. Я пытаюсь блокировать удар, но в последнюю секунду она выскальзывает из моей хватки, глубоко вонзая лезвие в мою левую руку.

Застигнутый врасплох, я снова спотыкаюсь и пытаюсь остановить кровь, текущую между моими пальцами. Она вырезала что-то плохое из-за сильного потока. У меня нет времени терять..

— Илай? — сбивчиво шепчу я.

— Он останется свободным, как и остальные. Но за их свободу приходится платить.

— Ты должен был любить меня, — кричит Бритт, нанося еще один удар — на этот раз по моей правой руке, так что я теряю руки. — Ты трахнул меня и бросил, обращался со мной как с бесполезной игрушкой. Я взяла все, что тебе было нужно, потому что любила тебя. Через неделю после ее приезда ты отбросил меня в сторону.

Багровый цвет хлынул из моей хватки, окрашивая ковер в красный цвет. У меня кружится голова от потери крови, я не могу пошевелиться или защитить Бруклин от удара, который Джек наносит ей в висок, в результате чего она падает без сознания на лестнице.

— Бритт, п-пожалуйста, — говорю я, поднимая окровавленную руку.

Она проводит лезвием прямо по моей ладони, разрезая так глубоко, что оно царапает кость, и я почти теряю содержимое желудка.

— Ты недооценил меня, Хадсон. Другие видят мой потенциал. Когда они подошли ко мне, я знала, что это будет моей местью. Я не могла сказать нет.

Ее тело сталкивается с моим, нависая надо мной с безумной улыбкой. Бритт снова замахивается лезвием, готовясь к смертельному удару. Я полностью разоблачен и не могу защитить себя.

— Все, что мне нужно было делать, это играть в игру, выполнять приказы. Очень просто.

Целуя кончики пальцев и прижимая их к моим губам, она улыбается.

— До свидания, Хадсон.

Застряв под ней, ожидая последнего удара ножа, я начинаю терять сознание. Я не вижу Бритт. Я не вижу знакомых стен Блэквуда. Я не вижу мокнущих ран, изнуряющих меня. Один навязчивый образ занимает центральное место.

“Бруклин.”

Она вскакивает на ноги, неустойчивая и слабая, ее лоб кровоточит от недавнего удара. Она хватает ближайший огнетушитель и умудряется поднять его высоко, испуская крик, прежде чем он попадает в голову ничего не подозревающего Джека.

Мир снова расплывается, быстро исчезая.

Следующее, что я помню, — брызги горячей крови на моем лице.

Я моргаю сквозь красную завесу, задыхаясь от медно-красной смерти. Там, где всего несколько секунд назад стояла Бритт, вместо этого меня ждет ужас. Она смотрит на меня пустыми глазами, пока Бруклин заканчивает водить ножом по ее горлу, соединительной ткани и мышцам, обнаженным от разреза.

Бритт падает в замедленной съемке, рухнув на пустую лестницу с окончательным стуком. Бруклин все еще сжимает окровавленный нож, тяжело дыша. Вытирая покрасневшие руки о джинсы, она решительно кивает мне.

— Ты был прав. Давай сожжем весь гребаный мир.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Бруклин

Through Ash by Moon Tooth

“Тьма. Крик. Страх.

Наша ночная рутина ужаса начинается.

— Ш-ш-ш, все в порядке. Я понял тебя.

— Я б-боюсь, — хнычу я, прижимая к себе своего кролика.

— Не надо, я здесь. Я всегда буду здесь. Закрой глаза и послушай мой голос. Ничего больше.

Успокаивающий вес моего брата опускается позади меня на кровать, его руки обнимают мое тело. Он гладит мои потные волосы, напевая себе под нос. Я уверена, что ни один восемнадцатилетний парень не захочет провести вечер пятницы в постели со своей младшей сестренкой, но он все равно делает это.

— Я все еще слышу ее, — признаюсь я.

— Она не тронет тебя, я не позволю ей. Попробуй заснуть.

— Как?

— Считай овец, помнишь? Давай сделаем это вместе.

Ее яростный крик продолжается, пока мы вместе приглушенным голосом считаем воображаемых овец, едва помещающихся в моей двуспальной кровати с детскими розовыми простынями. Мама вернулась домой пару недель назад.

Сейчас она снова болеет.

Хуже, чем когда-либо прежде.

Мы сбежали наверх, когда она начала крушить все фотографии, обвиняя нас в ужасных вещах. Она думает, что мы украли ее детей и заняли их место. Я спряталась под кухонным столом, когда она второй раз за неделю разбила мне губу кулаком.

— Я думала, доктор собирается сделать ее лучше, — кричу я.

— Я тоже, детка. Может быть, это займет какое-то время.

— Но она ушла навсегда. Почему это не сработало?

Сжимая меня в объятиях, я слышу, как мой брат вздыхает. — Постарайся не волноваться. Все будет хорошо. В конце концов, она вернется к нам.

Это не мешает течь слезам. Горя и боли, ужаса и неуверенности. Что будет, когда он уедет в колледж? Кто меня тогда защитит? Я так боюсь остаться с ней наедине в этом доме. Мама ушла, возможно навсегда. Я не знаю, кто этот оставшийся человек.

— Она когда-нибудь поправится?

— Не знаю, Брук. Но что бы ни случилось, мы остаемся семьей. Мы всегда будем такими, несмотря ни на что. — Его дыхание шевелит мои волосы, смешанные с запахом мармеладок, которые он курит из окна своей спальни.

— Что произойдет, когда ты уйдешь?

— Не думай об этом.

Почему-то мои веки тяжелеют. Благодаря силе и защите моего брата, оберегающего меня, я могу осмелиться заснуть. Он не позволит ей снова добраться до меня, по крайней мере, сегодня вечером. Пока он у меня есть, все будет хорошо.

Я не могу представить мир без него в нем.

*

Мечта и реальность стали одним целым.

После бесчисленных сеансов этой пытки неумолимый стук шланга перестает звучать. Вода замерзает, обрушивается на меня с такой яростью, что крадет все разумные мысли и оставляет меня в оцепенении. Я не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовала свое тело.

Поначалу я с готовностью приняла свою судьбу — чистую агонию быть приклеенной к стене безжалостными брызгами воды, пока охранники смеются. Я впала в полубессознательное состояние, терзаема снами и раскопанными воспоминаниями. Было облегчением мысленно проверить.

— Достаточно, Джефферсон.

— Сэр?

— Выключи это. Мы хотим, чтобы она была в сознании к этому вечеру.

Вода резко останавливается, вздутый шланг опускается, когда он опорожняется. Я падаю на ушибленные колени, хватая ртом воздух и выплевывая всю воду, которую проглотила. Мое тело истощается от напряжения бодрствования, несмотря на последнюю жестокую игру Огастуса.

Пара дорогих лоферов подошла ко мне боком, и Огастус опустился на корточки, тонкий палец скользнул мне под подбородок. Он похож на ангела-мстителя, такого красивого и смертоносного одновременно.

— Ты знаешь, за что тебя наказывают, мисс Уэст?

— Да пошел ты, — выплюнул я.

— Посмотри. Неукротимых зверей уничтожают независимо от их ценности.

Отпустив его хватку на моем подбородке, я без костей сползаю на пол. Губы Огастуса скривились, заметив мое ослабленное состояние. Даже когда мое тело подводит меня, мой разум остается сильным. Меня больше не пугают темные углы, я знаю, кем я стала.

Я перерезал Бритт горло и с удовольствием купалась в ее крови. Неважно, как долго он мучает меня за то, что я сделала это и рискнула всем, я отказываюсь извиняться за то, что стала монстром, которого он создал.

— Наша работа здесь важна, но не менее важен и контроль. Ты нарушила правила, — сообщает он мне.

— В этом месте есть еще много отчаянных шлюх, которых ты можешь завербовать в свой садистский режим. — Я убираю с лица мокрые волосы. — Еще много марионеток, верно? У тебя есть выбор слабых и уязвимых, чтобы манипулировать ими.

— Не у всех есть соответствующая… стойкость, чтобы противостоять правде.

Я смеюсь, мое горло першит и болит.

— И что это за правда?

Огастус какое-то время смотрит на меня, по обыкновению теребя свои бриллиантовые запонки. Я понимаю, что у самого доктора есть тревожная привычка, не зависящая от него. Мы все рабы своего разума, даже он.

— Для проведения операции такого масштаба требуется помощь на всех уровнях, — отвечает он. — Хотя мои проекты являются моим приоритетом, те, кто обеспечивает бесперебойную работу этого процесса, имеют решающее значение. Придурки отвечают мне. Ты убила одного из моих без разрешения, так что есть последствия.

— Может быть, тогда тебе стоило дать мне разрешение, — возражаю я.

Нанеся стремительный удар слева, глаза Огастуса вспыхивают гневом. Я падаю на спину, истерически смеясь над болью. Это долгожданное утешение после нескольких дней онемения.

— Тебе повезло, что всех не было дома, — рычит он, как будто я должна быть ему благодарна. — Никто не станет искать Бриттани Мэтьюз. Она исчезнет, и ты заплатишь за неудобства, которых мне это стоило.

— Положи это на мой гребаный счет.

Да какая ему еще одна бесполезная марионетка? Есть еще много мест, откуда она пришла. Правда всегда была рядом, просто я не хотела смотреть ей в глаза. Заблокировала, спрятала воспоминания и солгала себе для удобства. Рио был всего лишь пешкой, симптомом сломанной системы. Как и Джек, и Бритт тоже.

Выплевывая кровь, я без страха смотрю на Огастуса. — Почему ты послал Рио убить меня? Он был еще одним из твоих марионеток, как и Лазло. Черт, мудак хвастался своим проклятым повышением.

— Рио сделал, как ему сказали.

Я качаю головой. — Мы оба знаем, что Лазло вышел из строя, стал слишком дерзким. Ты наказал его за это? Досрочный выход на пенсию, моя задница. Продолжайте убивать своих сотрудников, и у вас закончатся верные подданные.

Огастус насмехается надо мной. — С Лазло разобрались за его наглость. С Мисс Уайт тоже, глупая сука. Я не терплю предательства. Тебе было бы лучше усвоить этот урок.

Умудряясь прижать свое изломанное тело к стене, я борюсь с сильной дрожью. Каждая унция тепла высасывается из этой комнаты, лишая всякого чувства комфорта. Это умная игра разума, еще одна тактика.

— Я до сих пор не понимаю, для чего все это.

— Это самая масштабная и сложная научная работа в истории человечества, — хвастается Огастус. — Каждая минута отснятого материала, который мы собираем, имеет решающее значение. Каждый пациент принадлежит мне. Вы живете своей жалкой жизнью, а мы изучаем вас, вмешиваясь, когда это необходимо… подталкивая и поощряя, где это необходимо.

— С какой целью?

Его губы изгибаются в довольной улыбке, как будто он наслаждается тем, как его любимая обезьянка прыгает через обручи и наконец приходит в себя.

— Чтобы найти тех, кто подходит для знакомства с Крылом Z . Устраните бесполезное и найдите потенциал. Мы обязаны предоставить, Блэквуд - это просто система сортировки. Мы даем вам цель, превращаем вас во что-то новое. Ценный товар, за который многие хорошо заплатят.

— Кто? Заплатят за что? — Я требую.

Не обращая на меня внимания, он выходит из комнаты, несмотря на мой крик. Теперь шлюзы открыты, я хочу знать все это. Мы были чертовски глупы. Это было там все время, каждый предупреждающий знак и красный флаг. Ощущение, что что-то невероятно неправильно.

Я просто не понимала, как неправильно.

Рио был прав — все это иллюзия.

— О, мисс Уэст. — Огастус останавливается в дверях. — Сегодня вечером мы будем присутствовать на важном мероприятии. Не подчинишься мне снова, и на этот раз я пролью кровь, хотя я позволю тебе выбрать, какого мальчика сдать мне. Звучит честно?

Я побледнела от его угрозы, и он ухмыльнулся.

— Не подведи меня снова.

Несмотря ни на что, отчаянная, зависимая часть меня хочет доставить ему удовольствие. Он хочет следовать приказам и пожинать плоды. Месяцы тщательного планирования, и он захватил контроль над предательской частью моего разума посредством запугивания и контроля.

Хлопок двери эхом разносится по комнате, и я резко падаю. Все инстинкты хотят бросить вызов Огастусу, но угроза моим парням делает меня незащищенной. Он утверждает, что Хадсон жив, выздоравливает в медицинском крыле. Я хочу ему верить, но этот человек — змея, единственная цель которой — служить себе.

В гнетущей тишине я понимаю, что слышу странный вздох боли. Оглядев пустую комнату, я никого там не нахожу. Даже Логана. Я скучаю по его присутствию, забавным комментариям и его защитному взгляду.

Пока звук не стихает, я ползу по испачканному полу, пока не нахожу крошечную металлическую решетку, встроенную в стену.

— Хей?

Тишина.

— Кто-то там? Пожалуйста… — я замолкаю.

“Мне так чертовски страшно”, я хочу добавить. Я не могу закрыть глаза, не услышав голос брата, весь искривленный комок травмы, поднимающийся на поверхность в моем бесконечном одиночестве.

— Ты должна слушать его. Больше он тебя не предупредит, — шепчет кто-то.

Вцепившись пальцами в ржавый металл, я сильно дергаю, но он не поддается. На другой стороне нет ничего, кроме тьмы, пропитанной резким медным запахом. Свежепролитая кровь.

— Кто ты?

— Ты выбила из меня все дерьмо, так что должна знать.

— Седьмой? — Я задыхаюсь.

— Бинго.

Привалившись к стене, я настраиваюсь на звук его дыхания. Интересно, с кем из Седьмого я разговариваю — с пустой, жестокой машиной, созданной Огастусом, или с глубоко погребенным внутри человеком, жаждущим сбежать.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как дерьмо. Для новой принцессы Огастуса у тебя подлый ход.

— Я не его проклятая принцесса.

Седьмой фыркает, прежде чем зашипеть от боли.

— Конечно, нет… “принцесса.”

Отжав мокрые волосы, я на мгновение собираюсь с силами. Разговаривать с Седьмым — все равно, что смотреться в страшное зеркало, отражающее неизбежное. Я боюсь стать им, несмотря на растущее с каждым днем сходство.

— Как тебя зовут? — Я вздыхаю.

— Седьмой.

— Нет. Твоё настоящее имя.

— Седьмой.

— Это не твое имя.

— Это единственное имя, которое у меня осталось.

Воздух пронзает внезапный вопль, доносящийся из-за пределов камеры. Это звучит как раненое животное, пытающееся вырваться, и я стиснула зубы. Мы здесь не одни.

— Это кто?

Голос Седьмого раздражен. — Наверное, Пятая. Она крикуня.

Я чувствую внезапное желание заболеть и удалить инфекцию, которую Огастус внедрил во мне, хотя я так долго не ела.

— Есть еще? — шепчу я.

— Только двое других все еще живы, — отвечает Седьмой почти эмоциональным голосом. — Первый, Третий, Четвёртый и Шестой мертвы.

Не в силах остановить себя на этот раз, я выплевываю воду и желудочную желчь, пока ничего не остается, мое горло пересохло. Седьмой молчит, пока я рыдаю, не обращая внимания на мой ментальный взрыв. Он бессердечен, как и предполагал Огастус.

— Нет смысла плакать об этом, ты тоже скоро умрешь.

— Господи Иисусе… заткнись.

— Просто затеваю разговор, принцесса. Я должен был убить тебя, когда у меня был шанс. — Он понизил свой голос, я едва улавливаю его следующие пробормотанные слова. — Был бы добрее.

Прежде чем я успеваю возразить, лязг поворачивающегося дверного замка вызывает страх, пробегающий по моей спине. Я вытираю рот как раз вовремя, чтобы Джефферсон вошел, крутя мои любимые наручники. “Нет.”

Он хмуро смотрит на меня у металлической решетки, и я бросаюсь вставать, чувствуя эту инопланетную потребность защитить Седьмого от наказания после того, как чуть не убила его сама.

— Пойдем, заключенная. У нас есть, где побывать.

— Где? — Я спрашиваю.

Схватив меня за волосы, Джефферсон бьет меня черепом о стену, пока я не вижу звезды. Дезориентированной, он туго застегивает наручники и вытаскивает меня из комнаты.

— Ну давай же. Выходим через десять минут.

— Куда идти?

Его ухмылка искрится злобой. — Вот увидишь. Это время для вечеринки.

Таща меня обратно по мрачному коридору, я отчетливее слышу вой из-за другой запертой двери. Это гортанно, бесчеловечно. Я лучше снова перережу себе вены, чем стану таким человеком.

— Что это? — успеваю спросить.

Джефферсон останавливается перед дверью, приоткрывая небольшой люк. Что-то кричит мне не смотреть, но я не могу подавить потребность узнать, какая судьба меня ждет.

— Познакомься с пациенткой Второй. Ей стало слишком уютно с другим пациентом. Видишь, что происходит, когда ты плохо себя ведешь? — Его дыхание горячее и липкое к моему уху. — Лучше извлеки из этого уроки, иначе ты закончишь так же.

В углу тюремной камеры, запертая и закованная в смирительную рубашку, сидит девушка. Или то, что осталось от нее, не оставив после себя ничего, кроме пустого призрака. Толстая окровавленная повязка обвивает ее голову, закрывая глаза.

— Боже мой, — шепчу я в ужасе.

— Нельзя отвлекаться на удовольствия плоти без глаз. — Джефферсон усмехается. — Пациентка Вторая забыла, кому она принадлежит. Она влюбилась. Жалкая. Прими к сведению, Бруклин. Ты будешь следующей.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Бруклин

Shed My Skin by Within Temptation

— Ты, должно быть, шутишь, — бормочу я.

Глядя на черное шелковое платье, утопающее в папиросной бумаге, я борюсь с желанием разорвать тонкий материал в клочья. Дорогой гостиничный туалет кажется таким неправильным, как будто я каким-то образом вторгаюсь.

Я никогда раньше не была в гостиничном номере; Я не принадлежу этому миру нормальности и соблюдения правил. Для этого безразличного общества я не более чем неудобство налогоплательщика.

Раздается стук в дверь ванной, и я подпрыгиваю, а Джефферсон задерживается снаружи, ожидая меня.

— Поторопись, заключенная. У меня нет целого дня.

Я не ожидала, что моя ночь пройдет таким образом. Как только меня выпроводили из Блэквуда под покровом ночи, запихнув в ожидающий лимузин, я поняла, что облажалась.

Поездка в город заняла пару часов, и двое охранников впереди отказались отвечать на мои вопросы. Мы припарковались возле блестящего бутик-отеля, битком набитого дорогими автомобилями и гламуром, только для того, чтобы найти Джефферсона, ожидающего моего прибытия.

Видимо, у меня есть работа.

Я слишком боюсь спросить, что за работа.

Вздохнув, я вытаскиваю платье из упаковки, с отвращением разглядывая его. Бретельки почти отсутствуют, и каждый сантиметр моих шрамов будет виден напоказ. Я не сомневаюсь, что это осознанный выбор; еще одна игра Огастуса, чтобы я чувствовала себя более уязвимой.

Раздевшись до нижнего белья, я поворачиваюсь к зеркалу, не узнавая человека, смотрящего на меня. Избегание зеркал на данном этапе является самосохранением.

“Кто я?

Кем я буду, когда Огастусу придёт конец?”

Мое тело тонкое, как палка, лишено какого-либо веса, который мне удалось набрать после прибытия в Блэквуд шесть месяцев назад. Обе мои руки искривлены и изуродованы бесконечными отметинами, толстые шрамы накладываются друг на друга и кричат безумие во внешний мир.

Стиснув зубы, я надеваю платье и смотрю на свое отражение. Материал цепляется за мои торчащие кости, но я благодарна за длину в пол. По крайней мере, я выгляжу соответствующе.

Еще один стук в дверь заставляет меня вздрогнуть, и я обуваю такие же туфли на каблуках, оставляя пепельно-белые волосы рассыпавшимися по плечам. Это мало утешает, но я возьму то, что смогу.

Мои мысли переносятся на парней.

“Они в порядке?

Скучают ли они по мне так же сильно, как я скучаю по ним?

Увижу ли я их когда-нибудь снова?”

— Поторопись, Бруклин. Не заставляй меня входить туда.

Борясь с рычанием, я выхожу в гостиничный номер. Джефферсон окинул меня взглядом, удовлетворенно кивнув, прежде чем указать на мои запястья. Как только я надеваю наручники, он обматывает мое тело прозрачным шарфом, чтобы скрыть их от глаз.

— Давай двигаться. Огастус ждет.

— Ты собираешься сказать мне, какого черта я здесь?

Он фыркает, бросая на меня холодный взгляд. — Закрой свой рот, и, может быть, ты переживешь эту ночь. Причинишь какие-нибудь неприятности, и я превращу изолятор в чертову сказку. Мы поняли друг друга?

Подавив дрожь, я киваю. Пожалуй, впервые в жизни мне следует сохранить свое отношение к себе. Что-то подсказывает мне, что на этот раз Огастус не простит и не забудет, если я переступлю порог.

Джефферсон радостно принимает мое согласие, прижимая меня к стене. Его рука проскальзывает сквозь разрез моего платья, неторопливо касаясь моих трусиков.

— Прикоснись ко мне, и ты потеряешь пальцы, — предупреждаю я.

— Прикрой это. Тебе это понадобится.

Размахивая картой-ключом от комнаты, я с трудом сглатываю, когда он засовывает ее в резинку моих трусиков, прежде чем отступить, подмигнув.

Я все еще чувствую головокружение от страха, когда мы выходим и появляемся в шумном фойе внизу, окруженном сверкающими люстрами и нарядами. Непрерывный поток гостей суетится вокруг, попивая шампанское и разговаривая вполголоса.

Через минуту изучения я понимаю, что каждый выход охраняется вооруженной охраной. Они даже не удосуживаются спрятать на себе оружие, наблюдая за всеми нами в профессиональных масках.

Тем не менее, кажется, никто не боится.

На самом деле, большинство гостей тоже собирают вещи.

Пройдя в большой бальный зал, мы направляемся к круглому столу в верхнем углу. Два места уже заняты, и я колеблюсь, когда вижу, кто сидит рядом с Огастусом в подходящем смокинге.

“Чертов ад.”

Седьмой выглядит так по-другому, что я его почти не узнала. Его растрепанные волосы были приручены и коротко подстрижены, обнажая его избитое лицо в синяках, но оставляя мертвые глаза спереди и по центру. Я слишком долго смотрю на его губы, в конце концов отводя взгляд.

Огастус выглядит как обычно ухоженным, сбрасывая с себя черную шелковую рубашку, которая идеально сочетается с моим платьем. Когда он видит, что мы приближаемся, он опрокидывает порцию янтарной жидкости, довольно ухмыляясь мне.

— Ты, прелестно выглядишь мисс Уэст.

Борясь с желанием сломать ему чертов нос, я держу рот на замке. Огастус поднимает бровь, готовый к нахальному ответу, которого так и не последовало. Я ненавижу, как он доволен моей новообретенной уступчивостью.

Джефферсон пропускает меня, отступая на свое место. Болезненные наручники на запястьях притягивают меня к Огастусу, и он размахивает ключом.

— Ты будешь вести себя прилично?

Я подумываю плюнуть ему в лицо, но воздерживаюсь.

— Почему я здесь?

— По-прежнему полно вопросов, как я вижу. Ты никогда не учишься?

— Неа. Боюсь, что нет.

Расстегнув наручники, Огастус засовывает их в карман и прикасается губами к моему уху. — На этом собрании собрался целый список потенциальных инвесторов, заинтересованных в работе с Блэквудом. Несколько членов правления также участвуют в сети и берут новых клиентов.

— Клиенты?

Огастус помещает меня прямо рядом с Седьмым. Лучше я проведу ночь под пытками со шлангом, чем между этими двумя садистами. Заняв свое место, Огастус осматривает комнату и изучает обитателей на предмет потенциальной эксплуатации.

— Какой смысл в создании идеального предложения безжалостных, жестоких машин для убийства, если нет очереди покупателей, чтобы купить эти машины? — Он усмехается. — Я же говорил тебе… ценный товар.

“Твою мать.”

Меня блядь продадут.

По мере того, как все больше гостей начинают занимать свои места, нежная ласка скрипок на заднем плане заглушается интенсивным звоном в моей голове. Я теряю контроль над дыханием, и когда мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание, на голую кожу левой ноги, выглядывающую из разреза платья, внезапно ложится тяжесть.

Теплый, устойчивый… успокаивающий.

Потом я понимаю, кто ко мне прикасается.

Краем глаза я вижу, как глаза Седьмого прожигают дыру в моей голове. Вместо обычного вакуума эмоций появляется проблеск узнавания.

Надежда вернулась, погребенная личность в закаленной оболочке. Он легонько качает головой, его большой палец скользит по внутренней стороне бедра, и я вздрагиваю.

Потом руки нет.

Вместо этого его мягкие губы касаются моего уха.

— Держись, я не хочу тебя убивать. Он меня заставит, если ты облажаешься, принцесса.

— Возможно тебе следует.

— Это действительно то, чего ты хочешь?

— Ты не можешь дать мне то, что я действительно хочу.

Седьмой хмурится, прежде чем вытереть лицо, вернув привычную пустоту. Я смотрю на Огастуса, который отводит взгляд ровно настолько, чтобы я успела вытащить со стола серебряный обеденный нож. Я засуну его ему в шею и дам себя арестовать, если это потребуется. Меня не продадут, как животное.

Прежде чем я успеваю что-то предпринять, рука заставляет меня выпустить нож, который падает на пол. Я поднимаю глаза и вижу, что Логан ждет меня, молча переговариваясь, а потом прячется на свое место в углу, наблюдая за комнатой.

Я ошеломлена, чтобы замолчать от его неожиданного присутствия, но, конечно, этому нет никакого объяснения. Огастус, кажется, не замечает этого, поправляя смокинг и приглаживая волосы назад, готовясь вступить в бой.

— Теперь пойдем, мисс Уэст. Покажи нам эту милую улыбку.

Его рука сжимает мою руку, и мы оставляем Седьмого и Джефферсона позади. Огастус отказывается меня отпускать, даже когда мы располагаемся в конце соседнего бара, вдали от наблюдающих взглядов. Он понижает голос, его поведение преднамеренно расслаблено.

— Сегодня вечером присутствует джентльмен, который создал серьезные проблемы для нашей операции. Он занимает руководящую должность в корпорации и остается под защитой своих пристрастий, поэтому ты должна выполнить свою задачу… тихо. Я не могу допустить, чтобы об этом узнали другие члены правления.

Поймав бокал шампанского до того, как официант уйдет, я игнорирую неодобрительный взгляд Огастуса и выпиваю его в три глотка. Черт возьми, я все равно выпью крепкую текилу поверх этого модного дерьма.

— Вряд ли это место похоже на тихое место, — комментирую я.

— Это единственное публичное мероприятие, которое посещает Мартин.

— А в чем конкретно заключается моя работа?

Огастус смотрит на меня, так что я не могу ошибиться в его приказе. — Я хочу, чтобы ты устранила угрозу любыми средствами. Докажи мне свою ценность, и, возможно, я оставлю твоих друзей в живых. —Как я должна сделать это так, чтобы никто не заметил?

Огастус ухмыляется. — Поверь мне, он тебя найдет.

Закусив губу, я обдумываю его приказы. Он не дал мне никаких оснований полагать, что он не причинит вреда Хадсону, Кейду, Фениксу или Илаю. Возможно, он все равно это сделает, просто назло мне.

— Почему я должна верить всему, что ты говоришь?

Огастус вытаскивает свой телефон и стучит по экрану, прежде чем передать его мне. Моя кровь стынет в жилах, когда я смотрю видео с камеры наблюдения из медицинского крыла в Блэквуде.

Хадсон лежит без сознания в постели, закутанный в одеяла и провода. Он подключен к мешку с жидкостью, пока восстанавливается после переливания. Слева от него на страже стоит Халберт.

— Если ты не подчинишься, у Халберта есть указание разорвать швы Хадсона и дать ему истечь кровью. Это будет медленно и болезненно, и я заставлю тебя смотреть каждую секунду, — спокойно заявляет Огастус.

— Ты не посмеешь.

С горящими глазами Огастус поворачивается и кивает Джефферсону, который звонит. На экране, сжатый моей мертвой хваткой, Халберт неторопливо подходит к Хадсону и хватает его за руку, срывая толстые бинты. Он вытаскивает перочинный нож из штанов карго и вонзает его прямо в плоть Хадсона.

Даже без звука я слышу его крики.

Широкая, мучительная форма его рта в форме буквы «О» говорит мне все, что мне нужно знать, когда он кричит в бессознательном состоянии, борясь со своим успокоительным. Халберт срывает швы, словно играет на чёртовой скрипке, разрезая первую и разделяя плоть. Я бросаю трубку и отказываюсь смотреть дальше.

— Я сделаю это, — уступаю я.

— Хорошо. Начнем.

Взяв меня за руку, меня проводят к другому столу. Я очищаю свое лицо от всех эмоций и надеваю на место холодную маску, которая могла бы соперничать даже с мертвым взглядом Седьмого. Огастус приветствует несколько нарядно одетых мужчин рукопожатиями, прежде чем отодвинуть для меня стул.

— А кто эта прекрасная красавица, которая у тебя на руке?

— Мое последнее приобретение, — отвечает Огастус.

— Конечно, я ждал, чтобы увидеть ее своими глазами. Какой прекрасный образец.

Вынуждая улыбнуться жутким мужчинам средних лет, изучающим меня, я надежно сжимаю губы. Они разговаривают и выпивают, оставляя меня молча наблюдать. Все, о чем я могу думать, это Халберт, сидящий в нескольких дюймах от Хадсона, который не может защитить себя.

Огастус поворачивается ко мне со своей очаровательной улыбкой. — Ты выглядишь немного бледной, дорогая. Почему бы тебе не вернуться в свою комнату? Пусть мужчины поговорят о делах.

Как только я собираюсь вежливо отказаться, я замечаю предупреждение в его глазах и киваю. Убегая из бального зала, я игнорирую Логана, который отталкивается от стены и тащится за мной. У Джефферсона полно дел с Седьмым, которыйй, кажется, топит себя в бесплатном алкоголе.

Не в силах переварить Логана прямо сейчас, я бросаюсь в лифт и нажимаю кнопку, прежде чем он успевает последовать за мной. Поездка проходит в благословенной тишине, и я делаю несколько успокаивающих вдохов, теперь, когда я свободна от львиного логова.

Мое облегчение недолговечно.

Когда я выхожу, меня ждет мужчина.

— Это заняло у тебя достаточно времени, — кричит он.

Я замираю на месте, когда он приближается. Он тоже среднего возраста и полный, но носит прекрасный дизайнерский костюм, скрывающий его щедрый живот. Но в его улыбке сплошь зубы и хищный голод. Когда он хватает меня за волосы и тащит к двери, я понимаю, с кем имею дело. Моя цель.

— Да ладно, перестань тратить мое время. Я заплатил за тебя солидный гонорар, — предупреждает Мартин, до боли дергая меня за волосы. — Конечно, не официально. С моей стороны было бы неэтично копаться в поставках компании, но ты была слишком соблазнительна, чтобы сопротивляться.

Это уже случилось.

Огастус, блять, продал меня.

— Будь лапочкой и открой дверь. Я теряю терпение, — приказывает он.

Подавляя свой страх, я вытаскиваю ключ-карту из-под ног и игнорирую резкий выдох рядом со мной, от его испорченного виски дыхания, от которого у меня мурашки по коже.

Оказавшись внутри, дверь за нами закрывается, и я остаюсь танцевать с дьяволом наедине. Мало ли он знает, я не лапочка.

— Для психа ты хорошо моешься. Что ты делаешь, лепесток?

— Хотели бы вы знать, — отвечаю я, вызывая глубокий смех.

— Я слышал, что ты вспыльчивая. Моё любимое.

Моя первая ошибка - повернуться спиной. Я была совершенно не готова к резкому удару по голове. Споткнувшись, Мартин бьет меня кулаком в живот, позволяя мне рухнуть на ближайшую кровать.

— Думаешь, я глупый, малыш? Огастус просто разрешил мне купить его нового домашнего психопата без каких-либо жалоб. Чертов дурак.

Мартин сбрасывает пиджак, закатывая рукава рубашки.

— Ему плевать на людей, с которыми я работаю, продавая свои проекты ради прибыли. Он сидит в своей башне из слоновой кости, правит всеми нами, словно знает, что нужно, чтобы стать частью Инсендии. Жалкий.

“Инсендия.”

Я хватаюсь за знание обеими руками.

Взяв меня за волосы, Мартин снова и снова бьет меня. Я не сопротивляюсь, охотно принимаю побои. Он должен думать, что побеждает. Кровь течет изо рта и носа, размазываясь по чистым простыням, что, кажется, еще больше возбуждает его.

Набрасываясь на меня, Мартин широко раздвигает мои ноги своим значительным весом. Я почти кричу вслух, когда он проводит языком вверх по левой стороне моего лица, слизывая каждую каплю крови с моей кожи.

— Вкусно. Ничто не сравнится со вкусом безумца.

Одним движением он разрывает тонкие лямки моего платья, обнажая мою грудь. Я заставляю себя обмякнуть, притворяясь уступчивой, когда его губы обхватывают мой сосок.

— Кричи, лепесток. Мне нравится, как это звучит.

— Пожалуйста, прекрати, — умоляю я отчаянным голосом.

— Я все еще заплатил за тебя, так что я получу свои деньги. Ты не убьешь меня.

Мой разум начинает отключаться, онемев, пытаясь справиться с неизбежным. Я чувствую его пульсирующую эрекцию между моими ногами, прижимающуюся ко мне. Мне хочется содрать с себя кожу ножом, чтобы избавиться от него.

Я сосредотачиваюсь на его плече, пытаясь заглушить его стоны. Он попался на крючок. Все, что мне нужно, это открытие, и то, что я вижу, дает мне шанс.

Кобура на плечах.

Он вооружен. “Бинго, придурок.”

Я заставляю себя приподнять бедра, чтобы потереться о него, с хриплым вздохом, который, надеюсь, звучит убедительно. Мартин отпускает мой сосок, останавливаясь, чтобы взглянуть на меня.

— Чертова шлюха. Вы любите это. Хочешь попробовать мой член, псих?

Прикусив щеку изнутри, я киваю.

Его ноздри раздуваются, и он отпускает мои руки достаточно долго, чтобы потянуться к своей молнии, уже поглаживая свою эрекцию.

Горстью своего крошечного члена он бессилен остановить мои следующие движения.

Я подтягиваю колено, ударяя его прямо ему в лицо и ожидая хруста. К тому времени, как он плюхнулся на бок на кровать, я уже украла его пистолет. Вес чертовски приятно лежит в моих руках.

Я прижимаю ее к его лбу, ухмыляясь.

— Честно говоря, не так уж и много члена на вкус.

— Дай сейчас же, милая. Я просто дурачился.

— Избавь меня от чуши, — шиплю я, смакуя ощущение силы. — Это ничего не меняет. Ты извращенец.

Его глаза блестят буквально слезами, здоровяк трясется в сапогах от присутствия пистолета у его головы. Я с удовольствием разбрызгаю его мозги по стене.

— Я отец, у меня есть дети. Ты не можешь этого сделать, — беспомощно умоляет он.

Фыркнув, я отключаю предохранитель. — Ты думаешь, я забочусь о твоих детях? Им будет лучше без тебя.

— Все, что хочет Огастус, я сделаю. Я никому не скажу, что здесь произошло, даже остальной части доски. Пожалуйста.

Его жизнь в моих руках, и тяжесть момента грозит раздавить меня. Оказавшись на пути между двумя движущимися поездами, у меня нет вариантов. Принести себя в жертву этому нечестивому делу — последний шаг, который у меня остался.

За моим плечом дует холодный воздух, и я знаю, что найду. Быстро расширяющаяся тень, обвивающая мои конечности. Предельное лицо всех моих демонов склонилось рядом с съежившимся телом Мартина, залитым кровью и разложением.

Его кожа слезла с костей, глаза все еще заражают меня ядовитым гневом. Он всегда находит меня в самые тяжелые моменты. Вик мертв, но память о нем всегда будет преследовать меня.

“Давай же, Брук.

Не стесняйся. Закончи работу.”

— Снова ты? Оставь меня в покое, — кричу я.

Мартин вздрагивает, его глаза бегают по комнате в поисках кого-то еще. Когда он понимает, что мы одни, его лицо еще больше бледнеет.

— С кем ты разговариваешь?

“Спусти курок.

Он чистый, без беспорядка. Легко.”

Вик исчезает перед тем, как снова перестроиться на другой стороне кровати, окутанный тьмой. Я тяжело сглатываю, избегая смотреть прямо на него. Даже в моих галлюцинациях я вижу ткань мозга, обнажающуюся сквозь его сломанный череп.

“Он хотел тебя изнасиловать.

Как и я. Заставь его заплатить.

Ты не одинока. Давай сделаем это вместе.”

Я перешла точку невозврата. Людей, которых я люблю, могут убить в любой момент, и память о человеке, которого я убила, насмехается надо мной. Я больше не могу заниматься этим дерьмом.

Вик неторопливо подходит ко мне, его окровавленные руки сцепляются с моими на пистолете. Я знаю, что это в моем воображении. Он не настоящий, но его контроль всемогущ.

Он делает меня монстром, которой я действительно являюсь.

Вместе мы развернем ад.

Мой гортанный крик эхом разносится вокруг нас, пули пронзают плоть Мартина и разбрызгивают красную смерть по стенам. Его глаза широко распахнуты, в них нет никакого присутствия, когда его вялое безжизненное тело падает на пол, прежде чем я успеваю разрядить пистолет.

После этого я прикрываю свое разорванное платье грудью и прячусь в угол, схватившись за ноющую голову. Смех Вика эхом отзывается во мне, превращаясь в ужасные крики, которые никогда не кажутся далекими.

Я почти чувствую, как призрак моей матери смотрит на меня сверху вниз, гордясь созданной ею мерзостью. Теперь мы оба дети Блэквуда. Потерянный для моего собственного разума, время перестает существовать, и я выпадаю из мира, пока шум не возвращает меня обратно.

— Ты был прав. Она определенно стоила вложений.

— Я говорил тебе. Нам повезло, что планы изменились к лучшему.

— Я разберусь с уборкой, но тебе нужно избавиться от тела.

— Это не будет проблемой. Мы в Блэквуде готовы к таким вещам. Оставь это мне.

Два переговаривающихся голоса выводят меня из оцепенения, полубессознательного состояния, и я обнаруживаю, что Огастус появился в спальне и с гордостью осматривает остывающий труп Мартина. Я прошел его умный маленький тест.

Позади него другой мужчина из-за стола стоит, пристально глядя на меня. Он опускается на одно колено, его дорогой одеколон вызывает у меня тошноту. Проведя рукой по моей руке, его губы изогнулись в довольной улыбке.

— Я понимаю, почему мой сын так сильно влюбился в тебя.

Определенно я ослышалась, я смотрю в его бездушные глаза.

— Ч-что ты мне только что сказал?

Сжимая мой подбородок так сильно, что я не могу отстраниться, он смеется.

— Или, говоря технически, сыновья. Лерой Найт, приятно познакомиться.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Кейд

The Lighthouse by Halsey

Разорвав комнату на части, я почти наугад запихиваю одежду в сумку. Я не обращаю внимания на смерч разрушения вокруг меня, выдвинутые ящики и перевернутые стопки книг.

Последние несколько месяцев были адом. Чистый, незапятнанный ад. Я не думал, что может быть хуже. Затем поступил звонок, Сеси кричала и плакала в трубку, крича мне, чтобы я убрал свою задницу отсюда.

Я чертов идиот.

Я никогда не принадлежал Блэквуду.

Дверь в спальню распахивается, и Хадсон врывается, шатаясь на ногах. Он едва одет, на нем все еще больничный жетон и бинты, но он полон решимости остановить меня.

— Я слышал, как ты разговаривал по телефону, — рычит он.

— Господи, Хад. Возвращайся в постель.

Перебежав через комнату, он пытается вырвать сумку из моих рук. — Ты не уйдешь. Мы понятия не имеем, где находится Бруклин, дерьмо творится, и здесь твоё место.

— Отвали. Я не могу остаться, и ты это знаешь.

Он толкает меня в стену с удивительной силой, учитывая, что шел за мной всю дорогу от медицинского крыла, где находится уже больше недели. Я ответил на звонок в углу комнаты, думая, что он спит. Понятно, я дебил.

Хадсон сверлит взглядом, бледный, как привидение. — Ты нужен нам здесь.

Я горько смеюсь, покончив со всем.

— Почему? Бритт мертва, Бруклин больше нет. Феникс и Илай вне опасности. Ты жив. Я нужен в другом месте прямо сейчас, и ты не можешь помешать мне уйти.

Хадсон спотыкается, когда я отталкиваю его, подавляя его в его ослабленном состоянии. Моя настоящая семья нуждается во мне сейчас. Я знал, что оставлять маму было плохо, но я никогда не думал, что угроза будет исходить от нее. Она всегда была такой сильной.

— Что случилось? — требует он.

Опускаясь на кровать, я закрываю лицо руками. — Мама приняла передозировку. Сеси с ней в больнице, но она напугана и одинока. Папа уехал на деловое мероприятие, но когда он вернется…

Я замолкаю, мне не нужно заполнять пробелы. Несомненно, нашу мать ждет дальнейшее наказание.

— Блядь! Она… в порядке?

Я тупо пожимаю плечами. — Я понятия не имею. Я должен идти.

— Ты не можешь уйти. — Хадсон качает головой. — Они оставят Бруклин гнить в дыре, если мы ничего не предпримем. Ты единственный, кто может вытащить ее, Кейд. Не отказывайся от нее.

— Она без сожаления перерезала Бритт горло на глазах у свидетелей. Я ни хрена с этим не поделаю.

— Фигня! — кричит Феникс, вбегая вслед за Илаем.

Дверь захлопывается за ними, и они оба смотрят на нас с одинаковым выражением усталости.

— Весь институт считает, что Бритт перевели, — спешит объяснить Феникс. — Мы все знаем, что руководство скрыло это. Джек тоже ушел. Черт, они даже разорвали проклятый ковер. Она в чистоте.

— Я, блядь, сказал тебе, — шипит Хадсон. — Джек и Бритт работали на Огастуса, как и Рио. Они все замешаны в этом, поэтому это было скрыто. Он сумасшедший, и наша девушка в его лапах.

— Ты был полумертвым от потери крови и в бреду! — Я настаиваю.

Это место может задеть вас и заставить усомниться во всем, но весь институт не может быть ложью. Я не могу этого принять. В конце концов, я отказался от того, чтобы быть здесь, рядом с ним. Вся моя жизнь была поставлена на паузу. Я отказываюсь верить, что все это было зря.

— Открой свои гребаные глаза, — кричит Хадсон.

Не обращая на него внимания, я запихиваю свои последние вещи в сумку. Старый «я» бросился бы на самое дно, уладил бы это для них и принял бы все соответствующие подтверждения. Все ради шанса найти хоть немного самоуважения. “Жалкий.”

Я уже не тот человек с тех пор, как Хадсон заставил меня осознать, насколько поверхностным я был. Последние два года были огромной тратой времени; Я так же бесполезен, как и прежде, а люди, о которых я забочусь, тем временем пострадали.

— Подожди, — умоляет Феникс, загораживая дверной проем. — Мы нашли кое-что, что вам обоим нужно увидеть. — Он бросает на Илая неуверенный взгляд. — В лесу.

— У меня нет времени на это! — восклицаю я.

— Поверь мне, найди время. Серьезно.

С раздражением я жестом приглашаю его взять на себя инициативу. Хадсон все еще сердито смотрит на мой багаж, но даже он не может меня переубедить. Я пытался исправить самых сломленных людей, пренебрегая теми самыми людьми, которые больше всего во мне нуждались. Я задолбался.

Мы следуем за Фениксом на свежий утренний воздух, минуя толпу, идущую на завтрак, и направляемся к периметру. Когда мы крадемся по территории, я понимаю, куда мы направляемся, и останавливаюсь.

— Я уже видел эту чертову часовню. Ты тратишь мое время.

— Это не часовня, — бормочет Феникс.

Мы направляемся к свободному участку забора и все проскальзываем под ним один за другим, по очереди остерегаясь патрулирующих охранников, прежде чем слиться с зеленью.

Я колеблюсь, когда мы проходим мимо часовни, направляясь в пустыню за ней. Это слишком далеко, чтобы быть в безопасности. Если нас поймают здесь, это будет конец. Попытки побега приравниваются к самым серьезным правонарушениям.

Это билет в одну сторону в соседнюю камеру с Бруклин.

“Если она еще в Блэквуде.”

Эта мысль причиняет мне боль, и я забиваю ее. За этой девушкой гонятся четверо мужчин, и ни к кому из них нет никакого отношения. Как бы мне ни не хотелось это признавать, я больше не могу – быть ее сияющим рыцарем в доспехах. Теперь я знаю правду. Ее нельзя исправить.

— Куда мы идем? — Хадсон рычит.

— Это все частная земля, — отвечает Феникс, ныряя под густую иву. — Прошлой ночью мы были на крыше подышать свежим воздухом и заметили дым вдалеке, едва заметный. Он исходил отсюда, поэтому мы последовали за ним.

— Частная земля, принадлежащая Блэквуду, — добавляю я. — И какого хрена ты здесь шляешься? Ты пытаешься навлечь на себя неприятности?

Оба по-прежнему игнорируют меня, мы выходим на поляну. Едкий запах дыма проникает в мои легкие, и я кашляю, вглядываясь в мутную дымку. Мы окружены таким количеством деревьев, что внешний мир полностью закрыт, что делает его идеальным местом для укрытия. Перед тем, что кажется гаражом, остался пепел того, что, должно быть, было огромным костром.

— Прошлой ночью мы обнаружили здесь охранников, — объясняет Феникс.

— И что они делали?

Его кадык покачивается, когда он жестом показывает мне, чтобы я приблизился к возвышающейся куче пепла и обломков. Я тычу в него ногой, помешивая еще тлеющие угли. В воздухе висит приторно-сладкий, приторный запах, и я не могу понять, что это такое, в отличие от всего, что я когда-либо нюхал раньше.

— Они приехали на фургонах, разгружая эти… сумки. Длинные, толстые сумки. — Феникс вздрагивает, протягивая руку Илаю. — Мы решили, что они просто сжигают мусор. Стандартно, да?

Я уклончиво мычу, а Хадсон молчит. Феникс приседает, роясь в дымящемся пепле. Мы все, кажется, делаем коллективный вдох, когда он обхватывает пальцами длинный изогнутый предмет.

Я понятия не имею, что это такое, пока он не предлагает это мне, мой желудок внезапно скручивается. Хадсон хлопает меня по спине, когда я пытаюсь не блевать, но его реплика обрывается, когда он также смотрит на то, что находится в руке Феникса.

Кости.

Чертова “человеческая кость.”

— Мы видели, кто был в мешке, до того, как его скормили огню.

Никто из нас не говорит несколько секунд, слишком потрясенные.

— Кто? — успеваю спросить.

С мягким хрипом Илай отвечает на мой вопрос. — Л-Леон.

Мир останавливается, когда мы все смотрим на обугленную кость, не находя слов. Хадсон поворачивается и уходит, сжимая волосы в кулаке, прежде чем повернуться лицом к нам. Он кажется совершенно потерянным, не в силах оторвать взгляд от кости, которую Феникс все еще держит.

— Леона перевели.

— Официально, — комментирую я.

— Так же, как и Бритт, — заканчивает он.

На этот раз меня тошнит до тех пор, пока во мне не остаётся ничего, кроме сожаления. Я позволил себе поверить, что Рио работал один, а наркотики ввозились контрабандой, как и везде, по тайным каналам. Не могу признать, что помог отцу инвестировать в заговор, убивающий самых больных людей в обществе за последние два года.

“Чертов дурак.”

— Они убивают пациентов и сжигают тела. Леон задал слишком много вопросов и исчез. Стечение обстоятельств? — Феникс смотрит между всеми нами. — Думаю, нет. Время пробуждения.

Хадсон озвучивает мой худший страх.

— Думаешь… ее убили?

Никто из нас не может ответить на это. Феникс выглядит опустошенным, в то время как руки Илая сжимаются в кулаки, вероятно, ему не терпится порезаться. Хадсон бьет дерево, и я едва держусь за свою чертову голову.

Мы сделали это.

Мы не защитили ее.

— Она жива, — умоляет Феникс вселенную.

— Она должна быть, — добавляет Хадсон.

Прежде чем мы успеваем сойти с ума, тишину нарушает гул приближающегося двигателя. Я тащу Хадсона обратно в лес, а Феникс тащит Илая в безопасное место, и мы вчетвером наблюдаем, как колонна затемненных внедорожников выезжает из грунтовой дороги и останавливается перед гаражом.

Все затаили дыхание, никто из нас не обращает внимания на то, что нас окружает. Щелчок пистолета прямо позади нас звучит как пуля. Я с трудом сглатываю, готовясь атаковать охранника, если потребуется, но вместо этого оборачиваюсь и вижу знакомый хмурый взгляд.

— Кто-нибудь хочет рассказать мне, что вы все здесь делаете?

Сэди взводит курок, еще не опуская его. Одетая в темную незаметную одежду, она ждет нашего ответа, пока я поднимаю руки.

— Хочешь сама ответить на этот вопрос, а?

— Вы те, кто вне границ, — возражает она. — Я имею полное право быть здесь, хотите верьте, хотите нет.

— Ты имеешь право угрожать пациентам этой штукой?

— Тебе не следует быть здесь. — Сэди бросает на меня предупреждающий взгляд. — Это за пределами ваших возможностей. Возвращайся в институт и забудь все, что ты здесь видел. Ты меня слышишь?

— Этого не произойдет. Объяснись, — огрызается Феникс.

Как только она начинает придумывать очередное наполовину оправдание, крик заставляет нас всех вернуться к разворачивающейся сцене. Двери машин захлопываются, из них вываливаются различные вооруженные охранники.

Мы все с недоверием наблюдаем, как открывается багажник и что-то с глухим стуком выбрасывается наружу. Еще одна толстая сумка в форме тела, которая мало что оставляет воображению.

— Какого хрена? — шиплю я.

— Заткнись, или мы все умрем, — шепчет Сэди.

Когда ботинки Джефферсона касаются земли, я вижу красный цвет. Этот скользкий чёрт был плохой новостью с самого первого дня. Он расстегивает сумку, открывая нам всем ужас.

Мужчина внутри весь в окровавленных пулевых отверстиях, его грудь практически в клочьях. Я изучаю его вялое лицо, что-то подталкивает меня в глубине сознания.

Я знаю его.

Я думаю… он работает с моим отцом.

“Двойной чёрт.”

— Избавься от тела. Мы не можем допустить, чтобы об этом стало известно.

Голос Огастуса предшествует тому, как он выскальзывает из багажника внедорожника, стряхивая невидимые ворсинки со своего пальто. Джефферсон кивает, подзывая своих ребят подойти и утащить труп на сожжение.

— Что касается совета директоров, Мартин ушел на пенсию и переехал в Южную Америку, — заявляет Джефферсон.

— Сделайте все законным. Никаких незавершенных концов, — инструктирует Огастус.

— Да сэр. Что насчет нее?

Другая задняя дверь открывается, и когда из нее выпадает бледная, покрытая шрамами рука, я напуган до полусмерти. Хадсон проклинает шторм и получает предупредительный удар от Феникса, заставляющий его замолчать.

Мы все смотрим, затаив дыхание, как остальную часть окровавленную Бруклин выталкивают из машины. В поисках признаков жизни я изучаю вздымание и опускание ее груди.

Она жива.

Явное облегчение нашей группы ощутимо.

—Верните ее в Крыло Z, пока действие наркотиков не закончилось, — говорит Огастус, изучая ее распростертое тело. — Возьми и Седьмого тоже. Мне нужно сделать кое-какой ремонт, настроить машины. Он стал… эмоциональным. Скомпрометировано.

Одновременно с его словами из машины выходит еще один человек, на этот раз стоящий без посторонней помощи. Я хмуро смотрю на неуклюжего мужчину, его смокинг не может скрыть его явное недоедание и недавнее избиение.

Его лицо скрыто, и никто из нас не может определить его личность. Вероятно, еще один несчастный ублюдок под всемогущей лапой Огастуса. Он становится на колени рядом с нашей чертовой девчонкой, прижимая ее к своей груди.

— Я убью его за то, что он прикоснулся к ней, — клянется Хадсон.

— Скажи своему внутреннему альфа-отверстию, чтобы он уже успокоился.

— Заткнись, Кейд. Иначе я сверну и тебе шею.

— Взгляни. Он не тот, кто причиняет ей боль.

Мы все наблюдаем, как костлявый мужчина почти нежно заправляет распущенные волосы Бруклин за ухо. Их обоих запихивают в другую машину, на этот раз не запачканную кровью мертвеца, и везут обратно в институт.

Оставшимся охранникам нужно некоторое время, чтобы закончить, и как только все ушли, трупы и все такое, мы сталкиваемся друг с другом. Немигающие и удивленные.

— Мне нужно идти, — заявляет Сэди.

— Задержись. Ты должна объясниться.

Она смотрит на меня. — Не сейчас. Возвращайтесь в общежитие и хоть раз опустите свои дурацкие головы. Держитесь подальше от неприятностей и предоставьте это мне.

Засунув свое оружие в карман, она мчится обратно сквозь деревья, прежде чем я успеваю спросить, о чем, черт возьми, она говорит. Остальные даже не удосуживаются посмотреть, как она уходит, уставившись на то место, где израненное тело Бруклин упало на землю.

— Что они с ней сделали? — Феникс рычит.

Я застигнут врасплох внезапным ударом, когда Хадсон наносит один из своих классических правых хуков, сбивая мои очки. На всякий случай он бьет меня под ребра, и я падаю на лесную подстилку, сжимая живот.

— Я говорил тебе! он кричит. — Ты рассмеялся мне в лицо и назвал меня сумасшедшим. “Бред.” Я уже несколько месяцев говорю тебе, что Огастус — плохие новости. Он дергал за ниточки позади Рио, Джека, чертов Лазло. Все это.

Предлагая мне руку, Феникс бросает на него раздраженный взгляд. — Неужели сейчас самое время начать нападать друг на друга? Мы все совершали ошибки, включая тебя.

Прежде чем Хадсон успевает нанести ему такой же синяк под глазом, как у меня, я вскакиваю на ноги и вытираю кровь со рта.

— Ты прав. Я был неправ. Черт, я был таким глупым.

— Музыка для моих грёбаных ушей, — гремит Хадсон.

Оглядывая пустынную поляну, Илай молчит. Почему-то он кажется менее шокированным всем этим. Как будто он каким-то образом знал, что тьма Блэквуда простирается гораздо глубже, чем кто-либо из нас мог предположить. Он научился видеть самое худшее в людях после всего, через что он прошел.

Феникс закусывает губу. — Что же нам теперь делать?

Столкнувшись с семьей, которую всего час назад я собирался бросить и оставить, я понимаю, что нужно делать. Это будет нелегко. Это будет не законно. Я даже не уверен, что это возможно.

Но мне и тем, кого я люблю, необходимо выжить, какой бы кошмар ни приготовил это место. Хадсон был прав — я не могу уйти. Работа не сделана. Я не готов идти.

Не без них.

— Мы должна подготовиться, — убежденно заявляю я.

Все поворачиваются, чтобы посмотреть на меня.

— Для чего?

Встретившись с каждым из них взглядом, я принял решение.

— Покинуть Институт Блэквуд. Все мы. На пользу.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Бруклин

What You Need by Bring Me The Horizon

Звук хлопающей двери камеры заставляет меня проснуться. Моя голова раскалывается от наркотического похмелья от того, что они использовали, чтобы вырубить меня, горькая кислота давит на мой язык.

Прояснив зрение, я щурюсь и понимаю, что снова в изоляторе. Свернувшись калачиком в самом дальнем углу, каждый дюйм моей кожи напоказ, весь в синяках и запекшейся крови. Я моргаю и обнаруживаю, что Джефферсон улыбается мне.

— Вот она.

— Что… как… как я сюда попала?

Он фыркает. — Тяжелая ночь? У тебя хорошо получилось. Я видел, что они привезли, ты, должно быть, все патроны спустила в этого засранца. Впечатляющая работа.

Его слова пробуждают понимание, наплыв воспоминаний вызывает у меня еще большее головокружение. Мартин прижимает меня к себе. Синяки в форме пальцев на внутренней стороне бедер. Его ухмылка, когда он ласкал свой член. Слезы и мольбы. Кровь, пули и сломанные кости. Два клоуна ждут, улыбаясь с гордостью родителей-садистов.

Боже мой.

Отец Кейда.

“Чертов отец Кейда.”

— Меня сейчас стошнит, — заявляю я.

Джефферсон закатывает глаза, ожидая, пока я закончу кашлять. Мой желудок сильно сводит от того, что я так долго ничего не ела, и когда я схожу с ума, он исчезает, прежде чем вернуться с тарелкой супа. Я жадно глотаю его, принимая заодно и бутылку воды.

— Тебе будет приятно узнать, что это твой счастливый день.

Я потираю виски. — Скажи это моей голове.

— Хватит ныть. Я сам проверил твою дозу. Ты в порядке.

Бесстрастное лицо Джефферсона, бросившего мне наугад сверток одежды, ничего не выдает. Пока я смотрю и жду, когда он отвернется, он продолжает смотреть на меня с этой проклятой ухмылкой.

Окровавленное шелковое платье свисает с моего тела, и я отказываюсь отвести взгляд, стягивая его, отбрасывая скомканную ткань в сторону. Мне бросают еще одну бутылку с водой, и я использую ее, чтобы очистить как можно больше кожи, следы от воды становятся ярко-красными.

— Было бы неплохо принять душ, — бормочу я.

— Я не буду ждать, пока ты придешь в себя, заключенная.

— Да пошел ты, Джефферсон. Даже заключенные получают основные права человека.

— Ты не заключенная.

— Тогда кто я?

Он проводит своим грязным взглядом по моему телу. — Ты ничто. Тебя не существует.

Сдергивая через голову огромную рубашку, мне удается подвести ноги под себя и подтянуть линялые джинсы, слипшиеся вокруг лодыжек. Я уверена, что могла бы соперничать с Седьмым с моим скелетным телом в этот момент, но я чувствую себя физически плохо после того, как съела только тарелку супа.

Как только я встаю, мои ноги подгибаются, и я чуть не падаю лицом вниз. Джефферсону приходится держать меня за талию, чтобы удержать, к его большому удовольствию. Вся комната изогнута и шатается, последствия наркотиков еще не прошли.

— Ты ошибаешься, — выдыхаю я.

— Как это?

— Я существую. Ты не можешь отнять это у меня.

Еще немного посмеявшись, Джефферсон вытаскивает меня из изолятора в коридор Крыла Z. — Ты принадлежишь Блэквуду. Собственность — это все, чем тебе сейчас позволено быть.

Прежде чем я успеваю собраться с силами, чтобы возразить, самый душераздирающий крик сотрясает двери каждой камеры в коридоре. Уровень боли и страданий в этом крике о помощи не стоит даже думать.

— Видишь, что происходит, когда вы позволяете чувствам взять над вами верх? — Джефферсон усмехается.

— Вы забрали глаза Пациентки Второй. Что еще вы могли бы с ней сделать? — спрашиваю я, почти боясь услышать ответ.

— Это не она кричит.

— Что?

— Закрой рот. Больше никаких разговоров.

Меня провожают по извилистым коридорам и возвращают на главный подвальный этаж. Помещенная в пустой офис Огастуса, крик до сих пор эхом отдается в моей голове. Я шагаю по толстому ковру, моя сила медленно возвращается ко мне, и мне не терпится сбежать подальше от этого адского места.

Это Седьмой кричал. Я хочу выбраться отсюда и взять его с собой. Мысль о том, что они причинят боль Седьмому… причиняет мне боль.

“Я чертовски облажалась.”

Остановившись возле фотографии в рамке на стене, я смотрю на зернистую версию Лазло, окруженного его верными медсестрами. Видеть его во плоти, а не какую-то извращенную галлюцинацию… это сюрреалистично.

Я помню тот день, когда выбежала из этого самого офиса, убежденная, что наколдовала весь этот кошмар. Он нашел время, чтобы дестабилизировать меня. Лгать мне. Направить мой разум на то, что он сочтет нужным. Я надеюсь, что бы Огастус с ним ни сделал, это было больно.

— Мисс Уэст?

Огастус прислоняется к своему столу, внимательно наблюдая за мной. Я не возвращаюсь на свое обычное место, нуждаясь в расстоянии, пока он садится. Его когти так глубоко в моей голове, что я больше не контролирую ситуацию.

— Я просто хотел поблагодарить тебя за твою работу, прежде чем ты вернёшься наверх.

Мои глаза в шоке останавливаются на нём нет. — Ты отпускаешь меня?

Он внимательно смотрит на меня, переплетя пальцы. — Ты сделала, как требовалось. Это заслуживает награды, тебе не кажется? Ты можешь вернуться наверх и снова увидеть своих друзей.

— В чем подвох?

— Нет никакого подвоха, мисс Уэст.

Обняв себя, я жду, когда он засмеется и бросит меня обратно в камеру. Это игра. Он делает это снова; трахал мою голову, лелея ложную надежду еще немного сломить мой дух. Он ждет, наблюдая и улыбаясь, чтобы я поблагодарила его. Я скорее умру. Я знаю, что это такое — отвлечение.

— Почему отец Кейда работает с тобой?

Огастус вздыхает, откидываясь на спинку сиденья. — Не задавай вопросов, если не готова к ответам. Убирайся с глаз моих, пока я не передумал. Ты же не хочешь оскорбить мою щедрость сейчас, не так ли?

Несмотря на искушение бороться до безобразного конца, требовать правды, чего бы мне это ни стоило… Я чертовски устала. Я хочу видеть солнце и спать в настоящей кровати. Надеть собственную одежду и принять горячий непрерывный душ.

Но больше всего я хочу увидеть ребят. Даже если им нужно будет кричать на меня за все, что я сделала, скачать мне, что они ненавидят меня и никогда больше не захотят видеть мое лицо. Я возьму это. Я возьму все, что, черт возьми, я могу получить.

— Излишне говорить, что я рассчитываю на твоё благоразумие, — добавляет Огастус.

— Что это значит?

— Наша работа должна рассматриваться с максимальной конфиденциальностью. Ты никому не должна говорить ни слова о событиях последних нескольких месяцев, вплоть до прошлой ночи.

— Ты хочешь, чтобы я солгала людям, которых люблю, — добавляю я.

— В качестве альтернативы они могут занять твоё место в Крыле Z, если ты предпочитаешь. В камере Седьмого есть лишнее место, пока он… — спохватившись, Огастус усмехается. — Снова на лечении.

Не в силах разобраться в этом утверждении, я смотрю на дверь, слишком нервная, чтобы двигаться. Огастус наблюдает, не осмелюсь ли я взять его подвешенный подарок.

— Давай, — подбадривает он.

Неохотно кладу руку на ручку двери и пытаюсь набраться смелости. Открыв дверь, я выглядываю в коридор, мое сердце бьется о грудную клетку. Свобода рядом.

— Мисс Уэст, — зовет Огастус.

“Вот оно.” Неизбежный смех, тащащий меня обратно в камеру и переворачивающий шланг. Больше голодания и игр разума. Видео из моего детства и злые насмешки.

— Приятного дня, — заканчивает он.

Моргая, я жду кульминации. Это никогда не приходит. Ухватившись за единственный оставшийся клочок надежды, я бегу. Ноги стучали по полу, сопровождаемые моим эскортом обратно в мир живых.

Когда я выхожу в приемную, Джефферсон спешит за мной по пятам, мне приходится щуриться от яркого солнечного света. Это пустая победа.

Все, о чем я могу думать, это то, как Лазло выпускает мою мать обратно в мир после того, как «починил ее», проверяет свою работу и то, насколько сильно он контролирует ее издалека. Посмотрите, как это получилось. Это не награда. Я морская свинка, бомба замедленного действия.

— Тогда пошли. — Джефферсон вздыхает, явно разочарованный потерей игрушки.

— Какой сегодня день недели?

— Воскресенье. Твои друзья завтракают.

Глядя на свою одолженную одежду, окровавленную кожу и запястья с очевидными синяками, я чувствую себя совершенно незащищенной.

— Я не могу войти туда в таком виде.

Джефферсон впивается пальцами в мою руку. — Мы позаботились о твоей аварии с Бритт. Ты будешь подыгрывать и вести себя как обычно. Просто помни, у нас везде есть глаза. Один шаг от линии, и я узнаю.

Ненавижу даже думать об этом, но я чувствую себя совершенно одинокой, когда Джефферсон оставляет меня наедине с музыкой. Есть утешение в повторяющихся жестоких пытках и унижениях. Вы учитесь закрываться, делать себя маленьким и незначительным, чтобы выжить. Иметь дело с последствиями моих действий гораздо страшнее.

Я не могу с ними столкнуться.

Они никогда не узнают, кем я стала.

Застряв на пороге столовой, я заставляю себя заглянуть в толпу пациентов, заправляющихся в течение дня. Охранники наблюдают за всеми, теперь они более зловещие, чем когда-либо прежде.

Многие ли знают, что здесь происходит? Кто еще попал под пристальное внимание Огастуса, готовый к допуску в Крыло Z? Есть ли еще марионетки, обеспечивающие бесперебойное продолжение его эксперимента?

Я дрожу всем телом и полностью подавлена, по моим щекам начинают течь слезы. Смотреть на наш стол — худшая пытка, чем комната. Мое сердце сжимается при виде всех четырех парней, которые едят и разговаривают, как будто их мир продолжает существовать без меня — а я без них ничто.

Я не могу двигаться.

Я застряла. В ловушке за стеклом.

Они едят. Дышат. Живут.

— Тебе следует пойти к ним.

Выпрыгивая из кожи, я хватаюсь за грудь и нахожу там Логана, как всегда, готового сказать еще несколько мудрых слов. Как будто он и не уходил.

— Я н-не могу.

— Пожалуйста, Брук. Не оставайся одна, семья важна. Стань частью этого.

Я качаю головой. — Я больше не участвую в этом.

Он смотрит на меня с такой грустью, словно хочет сказать больше, но не может. Я выдавливаю ужасную улыбку, оглядываясь на стол. Меня не было черт знает сколько времени. Конечно, им нужно было продолжать жить. Так почему же так чертовски больно?

Оставив меня в покое, Логан растворяется в толпе, когда пациенты покидают столовую, направляясь на занятия. Эта иллюзия кажется почти реальной. Умело построенный, чтобы скрыть правду. Я не могу лгать им всем четверым, защищая Огастуса и его безумие.

Внезапно меня охватывает жар, когда я понимаю, что меня заметили. Сумев встретиться с его затравленным изумрудным взглядом, я наблюдаю, как Илай проходит через стадии шока. Он чертовски красив. Скулы достаточно острые, чтобы порезать мою плоть, и губы, умоляющие очистить мои окровавленные раны.

Его рот слегка приоткрывается, как будто он не уверен, что я не призрак. Неуверенно я поднимаю руку и удрученно машу ему рукой.

Это все, что ему нужно.

Мой разум всегда был его страной чудес.

Не мешая остальным, Илай ставит свой поднос и направляется ко мне. Я поворачиваюсь и убегаю, прежде чем кто-либо успевает последовать за мной, не готовая встретиться со всеми сразу. Я дожидаюсь снаружи, пока он догонит меня. Мягкие шаги присоединяются ко мне.

Я жду его отказа.

Этого не происходит.

Его пальцы сплетаются с моими, как будто они были созданы для этого.

— Тебе не обязательно было следовать, — сокрушенно говорю я.

Легкое сжатие руки Илая сигнализирует о его несогласии.

— Я не должна был возвращаться. Вдали от меня ты в большей безопасности.

Илай обнимает меня так крепко, что у меня скрипят ребра. Это все, что мне нужно. Приветствие и прощание, заключенные в один трагический момент. Его мягкие кудри трутся о мою щеку, и я купаюсь в его аромате, который пахнет домом больше, чем любое здание. Он мое безопасное место. Мое близнецовое пламя. Мой чертов партнер в темноте.

Интересно, кто я для него?

Интересно, какое у него на вкус мое безумие.

— Скучал… по тебе, — умудряется прошептать он.

— Черт, Илай. Я тоже скучала по тебе, — хрипло говорю я.

Впиваясь в меня глазами, он улыбается. Меня тащат через квадроцикл, не глядя, куда мы едем. Мне не нужно знать. Илай - моя путеводная звезда. Он был им всегда.

Миновав опустевшие общежития и охранников, которые, похоже, теперь точно знают, кто я, мы достигаем периметра. Илай борется со старой, гниющей частью забора безопасности, создавая новую дыру.

Я не беспокоюсь о камерах.

Огастус не может сделать мне ничего хуже.

Пробираясь сквозь кусты и вздымающиеся деревья, мы промокли до нитки из-за моросящих облаков. Я жадно втягиваю запах свежего дождя, впервые в жизни благодарная за такую мелочь.

В конце концов мы добираемся до кладбища, заросшего и заброшенного, каким я его помню. Кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как мы впервые поднялись по этим ступеням, нас прервали охранники, которые точно знали, где мы находимся.

“Это Огастус.

Верните объект в зону действия или соберите чемоданы.”

Это было его первое появление в моей жизни, прежде чем я даже узнала об этом, приказав охранникам выследить нас. Дьявол все это время стоял у дверей.

Мы рушимся перед мавзолеем.

Я пытаюсь подобрать слова и терплю неудачу.

Оба наших языка были украдены.

Позволив моей голове упасть ему на плечо, рука Илая отказывается оставить мою. Мы цепляемся друг за друга в целях безопасности, и ужасы подвала ускользают. Это просто мы — две сломленные души, находящие подобие мира друг в друге.

Илай снова сжимает мои пальцы, и я знаю, что он хочет объяснений. Мне нечего предложить. Даже если Огастус скрыл мои действия, ребята знают. Хадсон все видел. Они сами увидели, кто я на самом деле.

— Мне чертовски жаль, — запинаюсь я.

Илай делает долгий выдох. — Нет.

— Не оправдывайся передо мной.

— Нет.

— Перестань говорить нет. Господи, я не должна быть здесь.

Схватив меня за подбородок, Илай заставляет меня посмотреть на него. Так много слов в его лесно-зеленых глазах; фонтан эмоций ждет, чтобы вырваться из его замерзших губ.

Вместо этого я целую его. Чистый, простой поцелуй. Извинение. Он опускает мою голову к себе на колени, позволяя мне лечь на него, прижимая меня к себе. Мои глаза закрываются, а слезы продолжают обжигать мою кожу.

— Иногда я задаюсь вопросом, действительно ли существует мир за пределами Блэквуда, — говорю я, не утруждая себя больше прятать свои осколки. — В жизни должно быть что-то большее, чем это. Иначе какой смысл жить? Я не хочу, если это все.

— Мы… не ж-живём, — вырывается из Илая, его тело трясется от беспокойства. — Но… в один д-день… — низко наклонив голову, чтобы встретиться со мной взглядами, он снова направляет мои губы на свои. — Мы б-будем.

Не открывая глаз, мы упиваем друг друга, как отчаянные влюбленные, разделенные пропастью смерти. Его язык захватывает каждый дюйм моего рта, и я дергаю его за волосы, принимая каждую унцию его разума, тела и души за свою. Я закапываю украденные кусочки его глубоко внутри, запираю наглухо, чтобы никто никогда не смог их забрать.

Открыв глаза, я жалко улыбаюсь. — Ты сможешь. Я никогда не покину это место. Не сейчас.

Нежно целуя кончик моего носа, Илай качает головой. — В-вместе… или в-вообще нет. — Его хватка на моем подбородке крепче, когда его губы скользят по моим щекам, целуя слезы. — Н-не оставлю т-тебя позади. Л-лучше умереть… чем жить… без т-тебя.

Я не могу сдержать водянистый смех.

— Я слишком чертовски люблю тебя, чтобы тащить тебя за собой.

— Не… н-не волнуйся. Вместе… с-совсем нет.

Упрямый, невероятный сукин сын упирается своим лбом в мой. Дыша воздухом друг друга, мы делаем две половинки одного поврежденного целого.

Я смотрю глубоко в его радужные оболочки. — Поклянись.

Он вопросительно приподнимает бровь.

— Поклянись, что ты всегда будешь моим, и ты никогда меня не забудешь. Поклянись, что, что бы ни случилось, ты все еще будешь моим монстром. Я люблю тебя, и мне нужно, чтобы ты поклялся своей чертовой жизнью, что любишь также как я, потому что я неуравновешенная, ебанутая убийца, которая не может жить без тебя.

Признание утомляет меня.

Я готовлюсь к тому, что он уйдет.

Вместо этого лицо Илая озаряется душераздирающей ухмылкой.

— Да, — шепчет он.

— Да?

— Я клянусь.

— Тогда это сделка.

Не имея ничего, кроме шепота обещаний, которые связывают нас, я могла бы умереть счастливой без сожалений. Улыбка Илая не исчезает, и я знаю, что последует за этим. Его перочинный нож блестит на весеннем солнце, и я закусываю губу, ожидая его следующих действий.

Вот как мы начали.

Запечатанный в крови и болезни.

Это уместно, это должен быть наш конец.

Я покидаю комфортные его колени, лежа на холодном камне мавзолея, где шесть месяцев назад он разрезал меня, когда я не могла порезаться. На этот раз все по-другому. Я предлагаю свое тело на бойню.

Илай поднимает одолженную рубашку, не обращая внимания на кровь и синяки, целуя покрытый шрамами участок моего живота. Он закатывает джинсы достаточно низко, чтобы обнажить мое бедро, бросая на меня последний взгляд в поисках подтверждения.

— Доверяешь… м-мне?

Я киваю, смакуя его хриплый голос. — Всегда.

Держа перочинный нож в его натренированной хватке, я подавляю шипение боли, когда лезвие касается моей кожи. Сначала я думаю, что он просто режет меня, но кончик его ножа скользит дальше по моей плоти. Мне не нужно искать, я доверяю ему всю свою жизнь.

Закончив свою тщательную работу, Илай садится на корточки и подносит окровавленный клинок к губам. На этот раз я зачарованно наблюдаю, как он осторожно облизывает край, слизывая каждую каплю моей теплой крови.

Его джинсы выпирают из-за явного давления его эрекции, и он снова смотрит на меня с неописуемой потребностью. Я смотрю вниз на свое тело, горя любопытством.

Когда я нахожу работу его рук, я не могу не улыбнуться этому жуткому заявлению о любви. Идеально. Илай усаживается на спину рядом со мной, протягивая мне перочинный нож.

Он поднимает рубашку, обнажая пресс и аппетитную прядь волос, спускающуюся прямо вниз. Я с легкостью оседлала его тело и приняла клинок, готовая повторить его замысел.

Когда я закончила, мы идеально подходим друг другу.

Donec mors nos separavit. (В переводе с латинского: Пока смерть не разлучит нас)

Оба претендовали друг на друга, каждое предложение врезалось достаточно глубоко, чтобы нанести ровный шрам, просачиваясь сладкими малиновыми каплями на оскверненный камень под нами.

— Что это значит?

— Пока с-смерть… не разлучит нас, — шепчет он.

Я улыбаюсь, качая головой. Достаточно. Илаю всегда будет достаточно. Неважно, какой ценой или какой частью себя мне придется разорвать на куски и чем пожертвовать, чтобы обеспечить его постоянную безопасность.

Я буду защищать сердце, которое он был достаточно смелым, чтобы подарить мне, до моего последнего вздоха. Чего бы это ни стоило, он увидит восход солнца за пределами этого проклятого места. Он увидит мир и “будет жить.”

Я гарантирую это.

Даже если это последнее, что я сделаю.

— Иди сюда и трахни меня, — бесстыдно умоляю я. — Заставь меня забыть, хотя бы на минуту. Я слишком напугана, чтобы встретиться с ними лицом к лицу.

Без возражений Илай полностью срывает с себя рубашку, на мгновение останавливаясь, чтобы полюбоваться своим новым, окровавленным клеймом. Слова немного шатаются из-за моей трясущейся руки, но он все равно улыбается.

— Малышка, — выдавливает он.

— Да?

Раздвинув мои ноги и устроившись между ними, он прижимается губами к моим, крадет воздух прямо из моих легких. Когда мы расстаемся, в его голосе звучит мужество.

— Я люблю тебя.

Я смахиваю слезы. — Я тоже люблю тебя, Илай.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Хадсон

Fuck It by Glass Tides

Мне нужна каждая унция контроля, чтобы не выломать ее дверь. Саморазвитие, я знаю. Эта девушка делает меня чертовски мягким.

Легкие сводит с ума после того, как я бежал обратно в Окридж, единственное текстовое сообщение прожигало дыру в моем мозгу, и я наконец добрался до места назначения. Феникс и Кейд не отстают, это досталось всем нам.

Наш маяк манит нас домой.

Она вернулась.

Илай находит меня первым, скрестив ноги и куря у ее окна. Подняв руку, чтобы предостеречь меня от срыва двери ванной с петель, он жестом предлагает мне сесть. Я слышу, как внутри работает душ. Мой дрозд в нескольких дюймах от меня, она ближе всего за чертово долгое время.

— Когда? — Я требую.

Он пожимает плечами.

— Почему она пришла к тебе первой?

Илай снова жестом приглашает меня сесть.

— Ты должен был позвонить раньше.

— Садись, — хрипло шепчет он.

Слишком потрясенный, чтобы кричать дальше, я опускаюсь на матрас Бруклин. Вскоре дверь снова открывается, и Феникс чуть не сваливается с порога, стремясь попасть внутрь. Кейд следует за ним гораздо более подавленным, его лицо выдает его нервозность.

Он чувствует ответственность.

Никто из нас не был готов к правде.

Есть много вины, чтобы ходить вокруг.

— Где она? — Феникс щелкает.

Илай указывает на ванную, предупреждая его взглядом. Это говорит о том, как сильно мы изменились, увидев, как Илай раздает заказы. Она изменила нас. Сделала нас больше, чем мы были, мягче по краям. Из всей этой боли что-то вышло.

Надежда.

“Чертова надежда.”

Кейд упирается в стену, скрестив руки на груди. Он по-прежнему не смотрит на меня полностью. Джанет жива, выписана из больницы и неохотно остается со своей сестрой, пока отец Кейда уезжает по делам.

Ему было трудно отказаться от контроля, я это знаю. Но сейчас между нами слишком много неприязни, чтобы я мог хоть как-то себя утешить.

Я не могу думать о нем или его отце без необходимости ударить что-нибудь.

— Как она? — спрашивает Феникс.

Принимая Илая в свои объятия, я смотрю, как они обмениваются поцелуями.

— Есть идеи, как она выбралась? — Я добавляю.

Илай не отвечает ни одному из нас, снова пожимая плечами. Нам придется подождать и узнать. Душ, кажется, течет вечно, саундтрек к нашему тревожному ожиданию.

Кейд покачивает ногой, а Феникс выкуривает две сигареты, физически дергаясь от предвкушения. Когда он выключается, мы все встаем немного выше — готовые, наконец, взять на себя ответственность, раз и навсегда.

Дверь открывается, и я теряю всякую разумную способность сохранять спокойствие. Она появляется, как кролик в снежной буре, почти невидимая кожа на скелете, такая далекая от прекрасного существа, которую я любил почти шесть гребаных лет.

Выжимая воду из всклокоченных пепельных волос, Бруклин замирает, завернувшись в полотенце, которое не может скрыть всего, что ей пришлось пережить.

— Дрозд, — благоговейно шепчу я.

Серые точки опустошения находят меня.

— Хадсон.

Когда все остальные застыли на месте, я приближаюсь на дюйм. Мы все упиваемся ею, не зная, что ответить. Свет Бруклин на ногах, готовая бежать в любой момент. Я изучаю ее синяк под глазом, лицо и руки в синяках, призрачный цвет лица и заметную потерю веса.

Они забрали у нее все.

Но нас не взяли.

— Могу я… — я прочищаю горло. — Прикоснуться к тебе?

Достав из гардероба штаны для йоги и белую рубашку — одну из моих, от которой мое сердце трепещет, как у девственницы с влажными глазами, — она кивает.

Я пересекаю комнату, стараясь двигаться медленно. За всю свою жизнь я никогда не делал ничего медленного, но для нее… да.

Раскрыв объятия, я позволил ей закрыть последний метр, разделяющий нас. Сначала она сопротивляется, прежде чем врезаться в меня так сильно, что я почти теряю равновесие. Сбивая меня с ног, уткнувшись лицом в мою шею, я чувствую, что наконец сдулся.

— Ты так чертовски хорошо ощущаешься в моих объятиях, — признаюсь я.

— Не отпускай. Пожалуйста… блядь. Просто не надо.

Ее голос прерывается, когда она замолкает. Издалека я понимаю, что она плачет. Ужасные, безобразные рыдания, совершенно не похожие на человека, которого я знаю. Эмоции потрясают меня до чертиков, но я цепляюсь крепче, каким-то образом надеясь, что она проскользнет под мою кожу, как призрак, и останется там, где я смогу защитить ее.

Феникс кашляет позади нас. — Фейерверк?

Бруклин поднимает голову, и я знаю момент, когда она встречается с ним глазами, осмеливаясь улыбнуться. — Хей, проблема.

— Могу я принять участие в акции?

Я отпускаю её и она подходит к Фениксу и заключает его в отчаянные объятия. Кейд решает перестать быть бесхребетным дерьмом и отталкивается от стены, ожидая своей очереди. Последнее напряжение покидает ее, когда он успокаивает ее.

Я ее защитник.

Феникс, ее причина улыбаться.

Кейд – это ее уверенность.

И Илай… ей равный в темноте.

— Снова вместе. — Она вздыхает.

— И ничто больше не изменит этого, — клянусь я.

*

Среди боли, разлуки и бойни есть последний день чего-то, напоминающего настоящую жизнь.

Мы не говорим об Огастусе или о окровавленном, простреленном теле. Смерть Бритт или сгоревшие останки бесчисленных тел в лесу. Мы даже не осознаем, что земля готовится разверзнуться и поглотить нас целиком.

Мы все чувствуем, что наше время в Блэквуде так или иначе скоро подойдет к концу. Поэтому вместо этого мы делаем одну логическую вещь перед лицом надвигающейся гибели.

Мы идем плавать.

Каким-то чудом охранники заняты грязной дракой, развернувшейся возле кафетерия, в результате чего мы впятером направляемся в спортзал. Выбираем время, чтобы проникнуть внутрь, когда на час будет пусто, пока остальные в институте обедают.

Бассейн в типичном для Блэквуда стиле представляет собой сверкающую жемчужину из полированного мрамора. Олимпийского размера, с высокими готическими окнами и витражами, он, несомненно, фигурирует в блестящей маркетинговой кампании, предназначенной для руководителей, желающих инвестировать в безумие Огастуса.

На всякий случай забаррикадируем дверь.

К черту Блэквуд.

Теперь мы им ничего не должны.

Феникс быстро раздевается до своих боксеров и бросается в воду, издавая крик, когда он нас всех пропитывает.

— Последний прыгнул — проиграл! — он кричит.

— Ты здесь единственный неудачник, Никс, — кричу я в ответ.

Отступив в безопасное место на скамье в углу, Илай держит свою одежду на месте и вместо этого наблюдает за всеми нами, широкая ухмылка раскрывает его рот.

Я держу Бруклин за руку, когда она тяжело опирается на меня, умоляя меня глазами не преследовать ее с миллионами вопросов, ожидающих ответа.

Все это может подождать.

На данный момент мы живы.

— Давай?

Закусив губу, она кивает. — Через минуту.

Еще больше проверяя свой вновь обретенный контроль, я оставляю ее у бассейна и снимаю с себя футболку и джинсы. Ее глаза поглощают меня целиком, задерживаясь на татуированной птице, которой я так гордо хвастаюсь под сердцем.

Я до сих пор помню, как получил его через три года после нашего последнего разговора. Даже тогда она владела моим сердцем. Я думал о ней каждый чертов день, и независимо от того, во что она верила, я искал ее.

“Наша девочка.

Мой чертов дрозд.”

— Ты так и будешь стоять? — Феникс издевается.

— Будь осторожен, следи за своими желаниями, ублюдок.

Я выстрелил в бассейн, чуть не утопив его намеренно. Скользя по дну, он не замечает меня, пока я не прыгаю ему на спину и не хватаю его обратно под воду. Мы боремся, кашляя и отплевываясь, оба соревнуемся друг с другом.

Естественно, я выигрываю.

— Хорошо, хорошо. Перемирие! — бормочет он.

Я ухмыляюсь, вытирая воду с глаз. — Киска.

— Некоторые из нас сложены не как чертов грузовик.

— Хорошо, выбери игру. Я все равно надеру твою тощую задницу.

Феникс прищуривается, выбираясь на суши в поисках мяча для игры. Ожидая, я оглядываюсь на край бассейна. Кейд осмелился сесть рядом с Бруклин, и после получаса неловкого молчания он наконец заговорил.

Судя по тому, как их руки сжимают друг друга во время обмена шепотом, это извинение. Возможно, теперь он сможет исцелиться. Разве мы все не заслуживаем прощения? Возможно нет. Я не уверен, что знаю. Но Кейд… да.

Однажды я сам ему скажу.

После удара глупого идиота.

Много, много раз.

Феникс прыгает обратно, вовлекая меня в игру в волейбол, а Кейд раздевается и присоединяется к нам. Впервые за несколько недель он улыбается, и я не могу не ответить ему взаимностью, даже слишком сильно целясь мячом ему в голову.

— Извини, не видел тебя там. — Я ухмыляюсь.

Он выхватывает мяч из воды, напрягая бицепсы. — Все, игра началась. Ты знаешь, что я был школьным чемпионом, верно?

— Ага-ага. Я помню чертовы медали.

Феникс подплывает ко мне, объединяясь против Кейда. — Я думаю, мы можем взять его, Хад. К черту медали.

— Ну, конечно. —Кейд смеется.

Мы играем до тех пор, пока едва можем двигаться, в синяках и побоях от самой агрессивной в мире игры в волейбол. Феникс неохотно объявляет Кейда победителем, вылезая, чтобы найти Илая и покрыть его водой, прижимая его до смерти.

Даже я признаю, что они милые.

Бруклин смотрит на них с удовлетворением, и они смотрят в ответ, оба чертовски влюблены в нее, как и все мы.

— Дрозд? — Я кричу.

Она сидит на краю, штаны для йоги подвернуты высоко на икрах, чтобы она могла опускать ноги в воду. Взглянув на меня, уголок ее рта изгибается в короткой улыбке.

— Как дела?

— Ты так и будешь сидеть?

— Я не войду. Слишком холодно.

— Не будь слабачкой, скоро потеплеет.

Закатив глаза, Бруклин сбивает меня с толку.

— Довольно холодно, — вмешивается Кейд.

— Заткнись, чемпион. Я хочу матч-реванш.

Ныряя обратно под воду, я дергаю его в воду, когда прохожу мимо, плывя к Бруклин. Ее ноги раздвигаются, пропуская меня между собой, и, прежде чем она успевает возразить, я хватаю ее за талию и поднимаю внутрь, наслаждаясь ее восхитительным визгом.

С зачесанными назад неземными белыми волосами Бруклин смотрит на меня со своим обычным огнем. — Ты мудак.

Я чуть не задыхаюсь от облегчения.

— Скажи это снова.

— Хадсон Найт. Ты чертов мудак.

“Черт возьми, это моя девушка.” Я прижимаю ее к краю бассейна, позволяя ей почувствовать мой твердый член, который вскоре становится по стойке смирно. Она немного задыхается, глядя на меня сквозь ресницы, как проклятый ангел-мститель.

Я никогда не был поклонником этого обмена дерьмом. Мы устроили из этого адский беспорядок, слишком сломанные, чтобы управлять чем-то таким сложным, не совершая ошибок. Но прямо сейчас я не хотел бы ничего больше, чем трахнуть ее киску на глазах у всех моих братьев - пусть они услышат ее крик для меня лично.

— Хадсон, — с придыханием повторяет она.

— Я люблю, когда ты произносишь мое имя.

— Это потому, что ты эгоист.

— Ой. Ну, док. Какое лечение вы бы посоветовали такому одержимому собой ублюдку, как я?

Обхватив ногами мою талию, ее футболка полностью просвечивает в воде, Бруклин надувает губы. — У меня много предложений. Ни один из них не имеет рейтинга PG (Прим.:Рейтинг PG — Parental guidance suggested; Детям рекомендуется смотреть фильм с родителями. Некоторые материалы могут не подходить для детей) и не является безопасным для публики.

Оглядев комнату, я обнаружил, что Кейд пристально наблюдает за нами с другой стороны бассейна, а Илай и Феникс болтают в углу. Я хочу ее. Все мы хотим. Мой дрозд и все ее уродливые осколки достойны того, чтобы ими поделиться.

— Что-то мне подсказывает, что они не будут возражать, — заговорщически шепчу я.

— А ты?

— Скажу так, мне любопытно.

Позволив моим губам скользнуть к мочке ее уха, Бруклин может свободно заглянуть мне через плечо и убедиться в этом самой. Все очарованы. Она откидывает голову назад, позволяя мне обхватить рукой ее горло. Пока все смотрят, я ясно даю понять, что она все еще моя.

Проводя рукой по ее промокшей футболке, я сжимаю ее сосок, виднеющийся сквозь ткань, и перекатываю бутон между пальцами. Бруклин прижимается ко мне, мучая мой твердый, как камень, член, который не хочет ничего, кроме как быть похороненным внутри нее. Но если мы собираемся это сделать, то я чертовски уверен, что сделаю это правильно.

Прижимая ее к груди, я выбираюсь из бассейна, хватаю одно из полотенец парней и расстилаю его на полу. Бруклин позволяет мне уложить ее, снимая футболку с ее тела.

Я нахожу ее губы и терзаю ее, оставляя после себя все следы прежней нежности. Она принимает все это, кусая в ответ зубы и бедра, теряя всякий контроль.

Когда мы расходимся, я обнаруживаю, что Кейд вылез на дюйм ближе. Он наблюдает — очарованный, заинтригованный… голодный.

— Хочешь попробовать, брат?

Кейд откидывает свои золотистые волосы назад, тяжело сглатывая. Феникс и Илай не сдвинулись со своего места, все еще обняв друг друга, и оба смотрят на распростертую подо мной Бруклина. Я ухмыляюсь, и Феникс усмехается, хватая Илая за волосы и прижимаясь губами к его губам.

— Кейд, — хнычет Бруклин. — Подойди.

Раздумывая на долю секунды, Кейд опускается рядом с ней, избегая нервного взгляда.

— Не волнуйся, на этот раз я не убью тебя.

— Как обнадеживает. — Он вздыхает.

Верный своему слову, я даю ему достаточно места, чтобы собрать Бруклин в вихревой поцелуй. Все это время мои руки остаются прижатыми к ее бедрам. Пока Кейд восхищается нашей девушкой, я медленно стягиваю мокрые штаны для йоги с ее ног, обнаруживая, что она промокла до нитки без трусов.

Оставляя нежные поцелуи на внутренней стороне ее бедра, игнорируя свежие порезы, к которым, я уверен, причастен Илай, еще одна метка заставляет меня замереть. Черные синяки. “Чертовы отпечатки пальцев.”

— Какого хрена? — ору я.

Кейд оглядывается и бледнеет, а Бруклин пытается оттолкнуть мои взволнованные руки. Нет оправдания увиденному. Кто-то держал ее чертовы руки.

— Все в порядке, — предлагает она.

— В этом нет ничего нормального. Я хочу имя.

— Нет ни одного. Тебе не нужно беспокоиться об этом.

Схватив ее за волосы, я притягиваю ее губы к своим и прикусываю, ожидая, пока потечет кровь. Она корчится в моих объятиях, скуля, когда я слизываю медный поток прямо из ее рта. Как будто я могу найти правду, которую она так отчаянно хочет скрыть, переплетенную в ее крови.

— Хадсон… — начинает Кейд.

Я заставляю его замолчать одним взглядом.

Раздвинув ноги Бруклин, я провожу указательным пальцем между губами ее киски, промокшей и умоляющей о моем члене. Пощипывая её клитор перед тем, как ввести в нее палец, она стонет от удовольствия.

— Тебе это нравится, детка?

— Да.

Я выбью из нее ответ, если придется. Добавляя еще один палец, я наблюдаю, как она трется о мою руку, так быстро очарованная одним прикосновением. Затем я отрываю свою руку прямо перед тем, как она успевает кончить.

— Блядь! — шипит она.

— Я сказал, ответь на чертов вопрос.

— Мы не играем в эту игру, Хадсон.

— Тогда ответь. Проще простого.

Бруклин сверлит взглядом, поворачиваясь к Кейду. Наказывая меня, она притягивает его губы к своим. “Сука.” Затем ногой она отталкивает меня в сторону и забирается на колени Кейда, оседлав его мокрые боксеры.

Я должен убить их обоих.

Меня никто не игнорирует.

Дотянувшись до его боксеров, она освобождает член Кейда и поглаживает его, заставляя его шипеть. Даже если она прикасается к нему, так горячо наблюдать, как она берет на себя управление. Кейд вскоре освоится, независимо от его аудитории. Она перемещает себя, выравнивая его к ее входу.

— Подожди…

Не обращая внимания на Кейда, она опускается на него прежде, чем кто-либо из нас успевает вставить хоть слово. Мы все наблюдаем, как он стонет, его голова откидывается назад, когда он хватает ее за бедра. Феникс и Илай остановились, чтобы понаблюдать, оба загипнотизированы, прикасаясь друг к другу.

— Ты хотел, чтобы я подождала?

— Черт возьми, — хмыкает Кейд.

— Я тоже могу играть в игры, — бросает она мне.

Посмеиваясь, Кейд стреляет в меня самодовольной улыбкой. Он встречает Бруклин тягу за тягой, находя свой ритм. Ему это нравится — смотреть, как она ставит меня на чертовы колени на всеобщее обозрение.

Я покажу им. Увидев свой шанс, я отбрасываю все сомнения, мне нужно чувствовать ее рядом со мной, прежде чем я сойду с ума.

— Отлично. Давай поиграем, — объявляю я.

Вырисовываясь позади Бруклин, я провожу рукой по мягкому изгибу ее задницы. Кейд замедляется, чтобы бросить на меня взгляд, в его глазах застыл вопрос. Я ожидаю, что он отступит, когда поймет, что я планирую, но он просто продолжает трахать моего дрозда прямо передо мной.

Прижав пальцы к губам Бруклин, я шепчу ей на ухо.

— Соси, сейчас.

Ее улыбка темнеет. — Да… “Папочка.”

— Скажи это еще раз, и я ни хрена не поделюсь.

Притворяясь совершенно невинной, она послушно проводит языком по моим пальцам. Как только они смазываются, я целую ее позвоночник вниз, дотрагиваясь пальцами до ее тугой попки.

Она напрягается, все еще оседлав член Кейда, пока я осторожно ввожу один палец внутрь. Выдохнув, она еще крепче прижимается к Кейду.

— Ты все еще хочешь моего брата больше, чем меня? — Я требую.

— Придурок, — выдыхает она.

Поработав над этим, чтобы подготовить ее, я добавляю еще один скользкий палец, расширяя ее задний проход. Она не борется со мной, что заставляет меня задаться вопросом, что она и два придурка в углу затеяли.

Точно по сигналу Феникс улыбается мне.

“Ублюдок.”

Я стараюсь не ревновать при этой мысли, вместо этого ловлю себя на том, что фантазирую о том, каково было бы передать ее всей группе. Очевидно, та игра в волейбол вызвала у меня сотрясение мозга.

Бруклин начинает дрожать, когда Кейд входит в нее, а я продолжаю играть с ее попкой. Знание того, что она сделала это, уже помогает, даже если это было с самодовольной парой в углу.

Сжимая свой ноющий член, я выплескиваю на себя еще больше слюны и работаю своим стволом, распределяя влагу. Я никогда не делал этого ни с кем другим, не говоря уже о моем приемном брате, который уже был внутри ее идеальной розовой киски.

Высвобождая пальцы теперь, когда она мила и расслаблена, я предупреждающе прижимаю головку своего члена к ее анусу.

— Хадсон… — хнычет она.

— Шшшш. Просто расслабься, я сделаю легко.

Кейд притягивает ее к себе для поцелуя с открытым ртом, давая мне время распределить больше влаги по моей длине и ее заднему входу, чтобы она капала и была готова.

Мне нужно все самообладание, чтобы двигаться медленно, дюйм за дюймом вдавливаясь в нее, даже когда она чувствует себя такой божественной рядом со мной. Она задыхается и крепко держится за Кейда, постепенно привыкая к полноте.

Это чертовски невероятно.

“Кто знал, что поделиться ею будет так чертовски горячо?”

— Хорошо? — Я проверяю.

Оглянувшись через плечо, ее прикрытые глаза встречаются с моими.

— Ты тоже собираешься трахнуть меня сейчас?

— Черт возьми, да. Держись детка.

Размеренными взмахами начинаю двигаться. Держите его под контролем, давая ей время перестроиться, если это необходимо. Кейд находит свой ритм, и мы работаем друг с другом в потном, безумном клубке. Бруклин не требуется много времени, чтобы найти то, что работает.

“Чертовы Феникс и Илай.”

Я убью их, когда закончу здесь.

Сдвигая бедрами, чтобы встретиться с нами обоими, она вскоре разваливается в интенсивном, обжигающем оргазме. Я наслаждаюсь невероятным зрелищем, кусая ее шею, посасывая мягкую плоть, чтобы оставить собственный след.

— Ты чертовски моя, дрозд.

Кейд прерывает поцелуй, чтобы сказать: — И моя.

— Не забывайте о нас! — кричит Феникс.

Она искажает ответ, слишком возбужденная, пока мы оба трахаем ее до забвения. Феникс и Илай смотрят выступление, и я думаю, что они тоже касаются друг друга. Оба возбудились от вида нашей девушки, наполненной до краев.

Меня снова охватывает фантазия, и я думаю, каково это было бы, если бы мы все трахнули ее — один за другим. Я с удивлением понимаю, что эта мысль чертовски меня заводит.

Кейд заканчивает первым, хватая Бруклин за горло, когда достигает кульминации. Она не может сдержать крик, все еще держась за него для равновесия, пока я ускоряю шаг, вонзаясь в нее с большей скоростью. Я не могу продержаться долго, ее анус такой тугой.

— Скажи мне, кто оставил синяки, — командую я, щелкнув рукой по ягодице. Она с шипением выдыхает.

— Никто…

— Ты лжешь мне.

Бруклин бросает на меня грязный взгляд через плечо, задыхаясь, когда я снова шлепаю ее, тряся своим членом, все еще глубоко внутри нее.

— Ответь мне.

— Я пытаюсь… защитить тебя, — стонет она.

— Нам не нужна твоя защита, дрозд.

Не в силах больше сдерживаться, я кричу во время освобождения, и она сжимается вокруг меня, кончая в третий раз.

Мы все падаем вместе, между нами разливается тепло. Бруклин оказывается наполовину лежащей на груди Кейда, а наполовину лежит у меня на коленях, хватая ртом воздух.

Феникс улюлюкает, заставляя нас всех смеяться.

— Отъебись, чувак. — Я улыбаюсь ему.

— Это было горячо, ребята. И более чем неожиданно.

— И это ты мне говоришь, — ворчит Бруклин.

Кейд высвобождается из ее объятий, краснея, теперь момент упущен. Он снова уходит внутрь, прячется от нас. Схватив его за бицепс, Бруклин заставляет его посмотреть на нее.

— Кейд… пожалуйста. Тебе не нужно идти.

Он выглядит таким неуверенным, мельком взглянув на меня.

“Так вот из-за чего всё это.”

— Все в порядке, — бормочет он.

Бруклин стреляет в меня взглядом, кричащим, исправь это. Я почти не разговаривал с Кейдом уже несколько недель, слишком зол после нашей кричащей перепалки на крыше. Возможно, пришло время мне повзрослеть.

— Слушай, мне чертовски жаль, — уступаю я, ненавидя эту чертову боль в его глазах. — Я не должен был говорить то, что сказал. Это было жестоко, но я был так зол на тебя за то, что произошло. Но я думаю… это не твоя вина.

— Но это так, — грустно отвечает он.

— Мы все чертовски виноваты. Давай назовем это равным?

Бруклин улыбается мне, гордясь моим дерьмовым, но искренним извинением. До встречи с ней я не знал значения слова «извини». Теперь я распределяю его слева, справа и по центру. Она чертова лисица.

— Мне тоже жаль, — предлагает Кейд.

— Это было не так уж сложно, не так ли? говорит Бруклин.

Натягивая нашу одежду на место и оставляя ее на полотенце, мы стоим лицом друг к другу. Кейд хлопает меня по спине, и я притягиваю его для мужского объятия, крепко сжимая.

Это то, что нам нужно. Кто-то, кто вернет нас вместе. Это не первый раз, когда мы ссоримся, и не последний, но Бруклин склеивает нас, даже когда мы не можем сделать это сами.

Она изучает нас обоих, выражение ее лица становится грустным, когда она переводит взгляд между всеми нами, в том числе там, где Феникс и Илай остаются в углу.

Она как будто запоминает эту сцену, как будто любой момент может стать для нее последним на этой богом забытой земле.

Я не позволю этому случиться.

Не в этот раз.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Бруклин

NOT JUST BREATHING by The Plot In You

Стук в дверь заставляет меня проснуться.

Я знала, что это произойдет. Ничто хорошее не длится вечно.

Запутавшись в руках Феникса, с головой Илая на моей груди, я в ловушке. Оба все еще спят на общем матрасе, который мы создали, как обычно, сдвинув вместе две кровати.

Мы все собрались в спальне после ужина прошлой ночью, создав теплое гнездышко, в котором мы могли смотреть фильмы и обниматься.

Феникс и Илай были очень обидчивы после моего небольшого выступления с братьями Найт, нуждаясь в собственной части действия. Не то чтобы я жалуюсь. Я могла бы привыкнуть к этому сэндвичу с человеческим мясом.

— Дверь, — стонет Хадсон из-под одеяла.

Феникс крепче сжимает мое бедро, которое тянется через его тело, трется прямо о его утреннюю эрекцию. Я осматриваю оставшуюся часть темной комнаты и нахожу Кейда в постели.

— Который сейчас час?

— Семь часов, — стонет он.

— Блядь. Я сделаю это.

Выпутавшись из рук парней, я падаю с кровати и сажусь лицом к лицу, к большому удовольствию Кейда. Игнорируя его, я натягиваю одолженную рубашку ниже, чтобы прикрыть свои голые ноги, и топаю, чтобы распахнуть дверь.

— Мисс Уэст, — ухмыляется Джефферсон.

Я подумываю захлопнуть его, но вместо этого останавливаюсь на ярком взгляде.

— Отвали, Джефферсон.

— Боже мой, разве мы не смелы перед нашими маленькими друзьями? — Его улыбка становится серьезной. — Ты знаешь, что делать. Я говорю быстрее, сука. Бери свое дерьмо и двигайся.

— Дрозд? В чем дело?

Хадсон присоединяется ко мне в дверях, едва сдерживая рычание. Одетый в обтягивающие боксеры, не оставляющие ничего для воображения, его волосы напоминают место атомной бомбы, которое слишком много говорит о том, чем мы провели ночь.

— Какого хрена ты хочешь? — рычит он.

Положив руку на дубинку, Джефферсон делает угрожающий шаг вперед. — Отойди, заключенный. Мы с твоей девушкой собираемся прогуляться.

— Она никуда с тобой не пойдет. Мы знаем свои права, придурок. Вы больше не можете ее удерживать.

Это еще больше забавляет Джефферсона, его почти истерический смех слишком громок для такого раннего времени. — Ваши права? Слушай, приятель. Ты имеешь право заткнуться, пока я отвожу твою девчонку туда, где ей и место, — если ты закончил трахаться с ней, как с дымком, а?

Мне должно быть стыдно, я знала, что Огастус должен был наблюдать за нами в бассейне, высматривая любые признаки того, что я собираюсь нарушить нашу сделку. Но каким-то образом знание того, что он смотрит, сделало его еще слаще. Надеюсь, этот сукин сын досмотрел до самого конца и увидел, как мне нравится нарушать его дурацкие правила.

Прежде чем Хадсон успевает выключить свет, Джефферсон прижимает его к стене, заломив руку за спину, показывая мне холодный взгляд, кричащий от скуки.

— Ты готова? Я могу привести и этого неудачника, если хочешь. Составь ему компанию, пока босс разбирается с твоей провинившейся задницей.

Когда я не отвечаю, Джефферсон дергает Хадсона за руку выше, пока тот не застонает от боли. Чтобы причинить боль моему голубоглазому психопату, нужно много усилий, поэтому я быстро отступаю.

— Иисус, остановись. Дай мне две минуты, хорошо?

— У тебя есть тридцать секунд.

Отпустив Хадсона, Джефферсон ухмыляется мне и отступает, чтобы подождать снаружи. Я пользуюсь этим и захлопываю дверь перед его носом, охваченная приливом страха. Я не хочу возвращаться в подвал и встречаться с дьяволом в его дизайнерском костюме.

— Мы этого не сделаем, — кричит Хадсон, оборачиваясь на меня. — Я устал потворствовать этим людям, как будто у нас нет выбора. Мы еще можем дать отпор, они еще этого у нас не отняли.

— Я не могу просто игнорировать его. Огастус этого не потерпит.

— Мне плевать, что он будет терпеть. Посмотри на себя! Смотри, что он с тобой сделал! — Хадсон прижимает меня к стене, сжимая мои руки так сильно, что становится больно. — Я больше не позволю тебе делать это с собой. Мы можем справиться с его угрозами.

— Думаешь, я хочу уйти? — Я кричу.

Надев пару спортивных штанов, Кейд кладет руку на плечо Хадсона, как всегда миротворец.

— Она права. Пока мы не уберемся отсюда к черту, мы должны подыгрывать. Если они начнут что-то подозревать, мы все в беде.

Я смотрю на него. — Что? Уйти отсюда?

Оба игнорируя меня, братья застыли в напряженном взгляде. Сама мысль о том, чтобы покинуть Блэквуд, слишком потрясла меня, чтобы подвергать сомнению их молчаливую беседу.

“Побег.

Жизнь вне этого места.”

Я беру краткий, глупый трепет надежды и блокирую его, отбрасывая эту идею. Не получится, от этого кошмара не убежать. Слишком поздно.

Куда бы мы ни пошли, Огастус всегда найдет меня. У него слишком хорошие связи, а я слишком ценна для него, чтобы просто отпустить. Он причинит боль тем, кто мне небезразличен, просто чтобы добраться до меня, и я не могу этого допустить.

Вырвавшись из хватки Хадсона, я начинаю одеваться. Феникс и Илай проснулись, наблюдая за мной с одинаковым выражением страха. Я улыбаюсь им обоим, зная, что больше нет смысла пытаться скрывать правду.

Хотя я свела детали к тщательному минимуму, когда они допрашивали меня прошлой ночью, они неизбежно заполнили множество пробелов.

Взяв их за обе руки, я позволила им привлечь меня к себе. Феникс вдыхает меня, его сердцебиение достаточно быстрое, чтобы я могла его почувствовать, а Илай трясется всем телом. Теперь мне кажется невероятным, что я решила уйти от них раньше.

По крайней мере, это научило меня одной вещи: когда находишь что-то, за что стоит бороться, держись и не отпускай. Если мне придется пожертвовать собой, чтобы защитить этих четырех мужчин, кусочки моего сердца, о пропаже которых я даже не подозревала, то так тому и быть.

Я уйду, даже если это убьет меня изнутри.

У меня нет гребаного выбора.

Я не могу защитить их с шести футов под землей.

— Берегите друг друга, — бормочу я.

Феникс держит меня крепче. — Ты вернёшься.

— Я знаю. Но все равно смотрите друг другу в спину. Пожалуйста.

Я сжимаю Феникса в последний раз, прежде чем отпустить его и повернуться к Илаю. Он выглядит напуганным, полным неуверенности и ярости. Испуганный мальчик, прячущийся от мира, с которым я познакомилась много месяцев назад, возвращается.

— Перестань беспокоиться. Я дала обещание, помнишь? — Глядя на свое бедро, на пульсирующую гравировку, скрытую джинсами, я дразню улыбку на губах Илай. — Пока смерть не разлучит нас. Я вернусь, держи мою сторону кровати в тепле.

Он кивает.

Мы скрепили наше обещание кровью.

Этого не сломаешь.

Прежде чем сойти с ума, я выхожу следом за Джефферсоном в коридор. Я не могу смотреть на Хадсона или Кейда, оба яростно шепчутся о том, что делать дальше. Они пытаются последовать за нами, но Джефферсон захлопывает дверь перед их сердитыми лицами.

Вместо того, чтобы позволить ему надеть на меня наручники и насладиться моим унижением, я охотно спускаюсь вниз. Голова высоко поднята, спина прямая с решимостью.

Все, что сейчас имеет значение, это сохранить их в безопасности. И если они каким-то образом смогут выбраться, то мне нужно выиграть для них достаточно времени, чтобы сжечь эту адскую дыру дотла и сбежать.

Даже если я все еще буду внутри.

Я с радостью сгорю… за них.

*

Знакомое царапанье иглы вызывает резкий приступ боли, когда ледяные наркотики устремляются в мой кровоток в гораздо большей дозе, чем обычно. Глядя на меня сверху вниз, Огастус вытаскивает иглу из моей вены и улыбается.

— Развлекалась, а?

Когда онемение распространяется, как пролитая кровь, лишая все чувства моего дрожащего тела, мне удается бросить на него грязный взгляд, прежде чем мои лицевые мышцы поддаются.

— Пошел вон.

— Неплохая производительность. — Он усмехается. — Признаюсь, мне это интересно. Вы пятеро объединились за последние шесть месяцев так, как я никогда раньше не видел. Создание псевдосемейной ячейки со всеми ее необходимыми составляющими. Возможно, это то, что мне следует исследовать дальше.

Я не могу угрожать ему, слишком занятая, цепляясь за остатки ясности. Вместо того, чтобы оставаться в своем кабинете, Огастус ведет меня в глубины Крыла Z, проходя мимо бесчисленных камер и их безымянных обитателей.

Мое прежнее мужество вскоре испаряется, и Джефферсон перекидывает меня через плечо, когда я пытаюсь бежать. Вместо того, чтобы бросить меня обратно в камеру смерти, мы доходим до конца последнего коридора и входим в пещерообразную комнату, из которой сочится тьма.

Влажные стены пронизывают воздух плесенью и гнилью, а два отдельных стула стоят точно по центру. Прикованный наручниками, я медленно теряю связь с реальностью, глядя на другое пустое место.

Огастус смотрит на часы. — Введите их.

Джефферсон оставляет свой пост в углу, не бросая на меня похотливого взгляда. Я обнаруживаю Логана в другом углу, как обычно наблюдающего за своим боссом, он испытующе смотрит на меня. Напоминает мне держать свое дерьмо вместе, но это бесполезно. Я зашла слишком далеко, голоса пронзают меня против моей воли.

“Ты всегда была одна.

Непривлекательная.

Сломанная.

Монстр.”

Собираясь вокруг лодыжек Огастуса, тени извиваются и кружатся в тусклом свете, набирая скорость. Я качаю головой, пытаясь разогнать образы, грозящие утопить меня. Наркотики подпитывают любую болезнь, готовую и ожидающую во мне, жаждущую повиноваться.

— Пришло время тебе доказать, что ты достойна продолжения моей программы, — заявляет Огастус. — Ты показала большой потенциал, но “Бруклин” не может продолжать работать со мной. Она слишком… человек.

— Я человек, — бормочу я.

— Не обязательно, — поправляет он. — Я пока не убью тебя. Докажи мне себя, и я гарантирую безопасность твоей семьи. Постоянно. Им не причинят вреда, пока ты остаешься под моей опекой… как Пациентка Восьмая.

Омерзительная фигура выходит из теней, словно порожденная безумием Огастуса. Его волосы скользкие от свежей крови, тело изрезано яростным движением лезвия, которое я слишком хорошо знаю. Вик пересекает подземелье, приседая рядом с моим стулом с садистской улыбкой на месте.

“Разве ты не видишь, детка?

Мы неизбежны.

Твоя жизнь ничего не стоит без меня.”

— Отойди от меня, — умоляю я, наручники врезаются в мои запястья.

“Тогда позволь ему убить тебя.

Будь моей навсегда.”

Раздвигая тени, охватившие меня ужасом, Огастус подходит ближе, чтобы рассмотреть меня. Он выглядит таким отчаянным, что хочет залезть в самые глубокие ямы моего разума и изучить каждую крупицу нанесенного им ущерба. Они сливаются воедино — Вик и Огастус, один настоящий, а другой ужасающий призрак.

— Ты будешь подчиняться, Пациентка Восьмая. У тебя нет другого выбора.

Оторвав взгляд от бури теней, заполнившей каждый дюйм этой тюрьмы, я смотрю мимо злой улыбки Вика на Огастуса.

Он хочет, чтобы я сломалась. Изогнулась. Разбилась и взорвалась. Чтобы я стала кем-то другим. Чем-то новым. Чем-то бесчеловечным.

Вместо этого я плюю прямо в его красивое лицо.

— Я не принадлежу тебе. Я никогда не буду.

Вик ухмыляется, словно гордится мной.

“Это моя девушка.

Все еще моя.”

Вытирая липкие шарики с глаз с выражением отвращения, Огастус бьет меня тыльной стороной руки достаточно сильно, чтобы разбить мне губу.

— Непослушное дитя. Нет, это не вариант.

Дверь в комнату открывается и снова закрывается через несколько секунд. С опущенной головой и кровью, стекающей по подбородку, я борюсь с туманом в голове, пытающимся затянуть меня под воду. Скрип стула напротив заставляет меня поднять голову.

То, что я вижу, меняет все.

Весь мир, черт возьми, останавливается.

— Я полагаю, что вы двое знаете друг друга. — Огастус ухмыляется.

Также прикованная наручниками, выглядящая слишком реальной, чтобы быть еще одной извращенной галлюцинацией, ее каштановые волосы свисают и спутались. Одежда местами разорвана, что свидетельствует о недавней борьбе. Костяшки пальцев скрежещут, а в глазах столько страха, что это поглощает гнев и горе, которых я ожидала.

— Господи… Бруклин?!

— Эллисон, — шепчу я в ужасе.

Она здесь. Плоть и кровь. Это козырная карта Огастуса. Я смотрю на чертову чертову сестру Вика. Автор бесчисленных писем, которыми я мучила себя на крыше. Она смотрит на меня так, будто я демон из ада, который пробрался когтями, чтобы обеспечить ее вечное проклятие.

— Пожалуйста… отпусти меня, — умоляет она Огастуса. — У меня есть деньги, назовите свою цену. Я не знаю, что это… но, пожалуйста, я умоляю тебя.

Упиваясь ее уязвимостью, Огастус ухмыляется и щелкает пальцами в воздухе. Седьмой выползает из самого темного угла комнаты, почти неузнаваемый из-за еще одного удара, из-за которого он сильно хромает.

Наши взгляды соединяются, и окно в его душу пусто.

Лишенный.

Совершенно бесчеловечый.

— Расстегни ее наручники, — приказывает Огастус.

В глазах Эллисон вспыхивает надежда, но она начинает рыдать, когда Седьмой проковыляет прямо мимо нее, вместо этого опустившись на колени рядом с моим стулом. Его пальцы задерживаются на моих кровоточащих запястьях, как он и велел, так быстро, что я думаю, мне это показалось. Освободившись, я спотыкаюсь и встаю на ноги, которые на ощупь напоминают жидкое желе.

— Эллисон вела кампанию ненависти против тебя последние восемнадцать месяцев, — сообщает мне Огастус, кружа вокруг своего стула, как хищник, которым он и является. — Она протащила твоё имя через все газеты страны, гарантируя, что весь мир узнает о том, что ты сделала. Даже после того, как мы стерли твоё присутствие в социальных сетях, когда тебя приняли в программу. Из-за нее тебе очень трудно исчезнуть.

Его признание едва ли проникает в мой мозг. Я слишком занята, глядя в глаза Эллисон, полные слез и молча умоляющие меня. За что, не знаю. Я не могу ей помочь. Я не могу помочь себе.

— Завтра утром Эллисон Брюнель найдут мертвой. Горе, кажется, было неизбежным. Газеты будут оплакивать потерю такой молодой жизни, прежде чем похоронить ее имя — и твоё, соответственно — в глубинах архивов, где моя команда позаботится о том, чтобы все следы этой истории исчезли навсегда.

Эллисон рыдает еще сильнее, и я смотрю за ее спину на Огастуса, гордо хвастающегося своим генеральным планом и острой, как бритва, улыбкой. Каждый дюйм монстра, каким я его знаю.

— Настал твой момент, Пациентка Восьмая. Мы оба знаем, что ее брат сделал с тобой. Ущерб, который он оставил после себя. Он сделал тебе больно. Унизил тебя. “Изнасиловал тебя.” Разве он не заслуживал смерти?

— Мой брат был невиновен. Она убила его! — Эллисон кричит.

Прежде чем я поняла, что делаю, я ударила кулаком прямо ей в лицо, чтобы заставить замолчать ее злобную ложь. Кровь хлещет из ее носа, скользкая по моей коже. Я смотрю на него с восхищением, смех эхом отдается в моих ушах, как лезвие по черепу. Конечно, Вик ждет меня.

“Ты убийца, детка.

Заслуживал ли Мартин смерти?

Бритт?

Я был только началом.”

Огастус дышит мне в шею, закидывая волосы мне на плечо, чтобы его губы встретились с моим ухом. — Сделай это. Она этого заслуживает, не так ли? Защищая этот кусок мрази, превращая тебя в плохого парня. Мир думает, что ты чудовище из-за нее. Отомсти.

Расстегивая наручники, Седьмой хватает Эллисон за волосы и бросает через комнату. Она врезается в каменную стену, хруст сломанных костей прерывает ее крики. Я делаю шаг к ней, и тени следуют за мной, мои спутники в этом аду.

“Убей ее.

Заставь ее заплатить.

Сделай ей больно.

Она чудовище.”

Прикоснувшись к затылку, пальцами, испачканными кровью, Эллисон шаркает ногами так далеко от меня, насколько позволяет ее вялое тело. Я следую каждому шагу; угрожающий, одолеваемый первобытной потребностью. Огастус внимательно наблюдает, практически подпрыгивая от волнения.

Каждая часть меня, которую я ненавижу… все это ведет к ней. Она настроила мир против меня. Отравила повествование и защитила зло, лежащее в основе того, что привело меня в Блэквуд. Продала ложь, что ее брат был невинной жертвой, а не демоном, каким я его знала.

— Пожалуйста… Бруклин. Не делай этого, — плачет она.

— Почему? — холодно замечаю я.

— Я знаю, что тебе больно, но от этого не станет лучше. Я умоляю тебя о милосердии.

Я смеюсь в ее окаменевшее лицо. — Милосердие? Твой брат не проявил милосердия, когда навязался мне, хотя я умоляла его не делать этого. Как и полицейские, которые остановили меня от самоубийства. Или врачи, которые надели на меня смирительную рубашку и назвали хладнокровным убийцей. Газеты тоже, хотя, полагаю, за это я должна поблагодарить тебя.

Когда я ударила ее ногой в живот, она задыхается, прежде чем закашляться кровью. Затем я пинаю ее по лицу, с удовлетворением наблюдая, как она выплевывает рваный зуб, вырванный прямо из десны. Этого недостаточно.

Я не могу наказать тех, кто причинил мне боль. Я не могу заставить их взять его обратно. Но я могу причинить ей боль, как мне причинили боль. Она будет знать, что значит чертовски “болеть.”

— На колени, — приказываю я.

Эллисон плачет еще сильнее, теряя контроль над собой, изо всех сил пытаясь встать на колени. Вытирая сопли, слезы и кровь, ее преследующие глаза встречаются с моими. Наполненная сожалением и болью, гноящаяся рана, которая связывает нас вместе.

— П-пожалуйста…

— Твой брат разрушил мою жизнь. Я уже не тот человек, которым была раньше. — Руки сжимаются в кулаки, я сдерживаю себя с помощью шнурка самоконтроля. — Убив тебя, ты не вернешь эту девушку. Она ушла навсегда.

Мои собственные слезы текут, когда я смотрю в ее испуганные глаза. Это было бы так просто. За считанные секунды, чуть больше, чем срез лезвия. Я могла требовать ее жизни для себя.

— Но пощадить твою жизнь… не позволит мне стать еще хуже, — прерывисто шепчу я, позволяя рукам безвольно опуститься по бокам.

В углу, как всегда наблюдая за происходящим, Логан один раз кивает — его улыбка означает что он гордится моим решением.

Эллисон задыхается, глубоко вдыхая. Стук ботинок Огастуса выдает его прежде, чем он ударяет меня, отчего я спотыкаюсь. Я хватаюсь за пульсирующую голову и громко смеюсь.

— Ты меня разочаровываешь, — хрипит он.

— Хорошо. Лучше, чем угождать тебе, придурок.

Снова щелкнув пальцами, Седьмой следует за ним, как дрессированная собака. Идеальный монстр, более послушный, чем я когда-либо буду. Его взгляд скользит по мне, что-то похожее на узнавание в его холодном взгляде, прежде чем он быстро гаснет.

— Заканчивай работу, — требует Огастус.

Я смотрю на Седьмого, заставляя его посмотреть на меня. Его пустая маска была отработана до совершенства, скрывая все, что осталось под ней. Но я знаю, что он там. Где-то существует человек. Мир отказался от него, но не я.

— Не надо этого делать, — умоляю я.

Его ноздри раздуваются — единственный признак того, что он меня слышит. Огастус выглядит чертовски пылающим, он хватает меня за горло и бьет кулаком в челюсть.

— Заткнись, мисс Уэст. Последнее предупреждение. Седьмой, давай.

Я падаю на грани потери сознания, мой рот полон горячей крови. Я вижу смертельное пятно, когда Седьмой прижимает Эллисон к стене за горло. Он начинает душить ее, и она мечется, дергаясь, как умирающее животное.

— Седьмой! — кричу я, отчаянно пытаясь встать. — Тебе не обязательно этого делать, ты можешь быть больше, чем человек, которым он тебя сделал. Никто не может вернуть тебе твою жизнь, ты должен ее забрать!

Эти разрушительные глаза снова встречаются с моими, и он там. Я позволяю себе мимолетный момент облегчения, когда осознание наполняет выражение лица Седьмого, и его хватка ослабевает, давая Эллисон ее первый глоток воздуха.

Мы чертовы дураки.

Смерть — единственная уверенность в жизни.

Оглушительный взрыв выстрела прорезает комнату, и в последнюю секунду окаменевшие глаза Эллисон встречаются с моими в поисках чего-то.

“Прощение?

Спасение?”

Это не имеет значения.

Пуля пронзает ее череп и разбрызгивает на стену липкое вещество. Ее обмякшее тело падает в объятия Седьмого, и он прижимает ее к себе, грозовые тучи катятся по его лицу.

— Видишь, как это делается? — Огастус усмехается.

Позади него Джефферсон присоединяется к смеху, выпуская дым из своего револьвера, засовывая его обратно за пояс. Я позволила своему лбу рухнуть на пол, истощенная всякой борьбой.

— Бедная, беспомощная Бруклин.

Прикосновение руки Огастуса к моей голове заставляет меня вздрогнуть, когда он гладит мои окровавленные волосы.

— Знаешь, в чем твоя проблема? Ты превращаешь злодеев в героев и удивляешься, почему они тебя разочаровывают. Игра окончена, дитя.

Отбивая его руку, я поднимаю голову и позволяю Огастусу видеть каждую каплю ярости, сковавшую мой позвоночник. Он хмурится, медленно отступая назад, пока я поднимаюсь на ноги. Седьмой роняет труп Эллисон, надевая свою ледяную маску на место.

— А ты берешь сломленных, невинных детей и превращаешь их в монстров, — плюю я ему. — Мы все знаем, кто здесь настоящий злодей, доктор. Не обманывай себя.

Бесшумный и жестокий Седьмой летит через комнату, врезаясь прямо в Джефферсона. Пара борется и выбивает дерьмо друг из друга смазанными кулаками, пока пистолет не вылетает за пределы досягаемости. Схватив ближайший стул и швырнув его в Огастуса, я проскальзываю по полу и беру в руки пистолет как раз в тот момент, когда Джефферсон бросает Седьмого.

— Дай мне чертов пистолет, — шипит он.

Вместо этого я указываю прямо на его уродливое лицо.

— Почему бы мне не снести тебе гребаную голову, а?

Когда мой палец танцует на спусковом крючке, готовый стереть с лица земли жалкое существование этого ублюдка, я вздрагиваю от укола иглой глубоко в шею.

Огастус вводит еще одну огромную дозу прямо мне в вену и вырывает пистолет из моей руки, разбивая его о висок.

“Бессильная маленькая Брук.

Всегда на шаг позади.”

Наркотикам не требуется много времени, чтобы убрать последние слои жалкого контроля, оставшиеся внутри меня. Я лежала в луже собственной крови, тени плясали по запятнанной камере, чтобы похоронить меня в гробу, который я закопала для себя сама. Вик становится на колени рядом со мной, проводя галлюцинаторным пальцем по моей линии подбородка.

“Больше никакого бега.

Просто сдайся.

Твоя битва окончена.”

— Нет, — бормочу я, закрывая глаза.

Все, что я вижу, это они. Их лица. Их улыбки. Мужчины, которых я люблю и которые любят меня в ответ. Мое тело почти бьется в конвульсиях от силы наркотиков, наводнивших мой организм, и я ставлю ноги под себя.

Логан стоит рядом со мной, некое присутствие перед лицом такого безумия. По крайней мере, с ним я никогда не остаюсь одна. Он заботится обо мне единственным возможным способом в этой стране невозможного выбора.

Следующие несколько секунд проходят в замедленной съемке, пока я отвожу взгляд от ободряющей улыбки Логана и обнаруживаю, что Седьмой тоже поднимается на ноги. Он вытирает кровь со лба и из оставшихся сил бросается на Огастуса, захватывая пистолет.

Еще один выстрел разрывает мои барабанные перепонки, и я с восторгом наблюдаю, как Джефферсон спотыкается, крича от дикой боли.

Одно слово следует за последним ходом Седьмого.

— БЕГИ!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Бруклин

Heart of Glass (Crabtree Remix) by Blondie, Philip Glass и Jonas Crabtree

Не поверите, но я много читала. Не смейтесь блядь. До того, как таблетки и уколы сделали это невозможным по прибытии в Клирвью, и я стала сломанной версией самой себя.

Я где-то читала, что настоящее — не более чем фантазия, иллюзия, которой нас кормят, чтобы мы верили, что жизнь когда-нибудь может стать чем-то большим. Забавно, насколько правдоподобным это кажется сейчас, когда меня преследуют призраки собственного разума.

“Лучше беги, девочка.

Я хочу услышать, как ты кричишь.”

Армия проклятых следует за моими бешеными шлепками, стуча по полированным паркетным полам и толстым персидским коврам. Все, что мне нужно сделать, это вернуться к парням. Итак, я бегу за свою жизнь.

Так же, как я сбежала от мамы.

От Вика.

От дилера Хадсона.

От приемных опекунов.

От Лазло.

От “самой себя.”

Я слышу, как звенит сигнализация, предупреждая охранников, чтобы они оделись и погнались за мной со своим оружием, утащив меня обратно в темноту. Я не колебалась, когда оставила Седьмого позади. Что бы Огастус с нами ни сделал… уже слишком поздно. Мы вне искупления.

Логан следует за каждым моим шагом, подбадривает меня и ни разу не отходит от меня. — Продолжай, Брук. Не останавливайся.

Врываясь в приемную, я пугаю нескольких пациентов и охранников, которые глазеют на мое окровавленное состояние в синяках. Мои ноги вот-вот подведут, поэтому я прислоняюсь к дверному косяку и хлопаю себя, пытаясь восстановить контроль. Они преследуют меня.

Тени.

Монстры.

Призраки, которые слишком много говорят.

— Ты должна бежать, — приказывает Логан.

— Я н-не могу…

— Ты можешь. Беги и не оглядывайся, сделай это!

Спотыкаясь на онемевших ногах, я оставляю комфорт его присутствия позади и следую приказу. Прежде чем броситься наружу, я совершаю роковую ошибку, оглядываясь назад, в адское жерло.

За Логаном, кричащим на меня, где раньше меня преследовал Вик, его место занимает новая галлюцинация. Первородный грех, прорывающийся в ужасающее настоящее. Мое прошлое давно настало, и дьявол стучится в мою чертову дверь.

— Мама? — Я хнычу.

Ее изможденное скелетное лицо ухмыляется мне под брызгами крови и костей, оставшихся от разрушенного тела моего брата. Тени несут ее на сокрушительной волне горя, подпитывая каждый ее шаг.

Споткнувшись наружу и прямо на свои ободранные колени, я раздробила руки в отчаянии, чтобы встать. Когда я снова оглядываюсь назад, галлюцинация моей матери исчезла.

На ее месте знакомая болезненная ухмылка под тонкими проволочными очками вызывает у меня страх. Лазло машет мне тремя пальцами.

“Ты не хочешь снова увидеть свою семью?

Скажи мне, как ты это сделаешь.”

Хлопая его по плечу, обмениваясь одинаковыми усмешками, мой желудок бунтует при виде Рио с провалившейся головой. Он подмигивает мне, и мой мозг представляет каждую отвратительную деталь того, как мог бы выглядеть его забрызганный труп.

“В этом месте нет ничего реального.

Разве ты еще этого не видишь?

Это все иллюзия.”

Когда на меня палит солнечный свет, я не останавливаюсь на криках вокруг меня. Еще больше охранников выбегает из соседнего здания, крича в свои рации, глядя на меня.

Прыгая через здания и пустые коридоры, я бегу от угрозы, которую никто не видит. Их электрошокеры и дубинки для меня ничего не значат. Я больше боюсь того, что произойдет, когда мои демоны настигнут меня.

Каким-то образом я оказываюсь за пределами Окриджа. Врезавшись в ничего не подозревающего пациента, мы оба растянулись на траве, хватая ртом воздух. Я сжимаю в кулаке горсти грязи и поднимаю свое избитое тело в поисках спасения.

Собравшись вокруг ближайшей скамейки, я нахожу это. Мои причины существования. Сложив головы, они все оборачиваются, чтобы увидеть источник шума, и бледнеют при виде меня.

— Бруклин? — кричит Кейд.

Хадсон перепрыгивает через скамью, готовый броситься ко мне. Я поднимаю окровавленную руку и кричу изо всех сил, чтобы он остановился. Выражение его лица распахнулось от страха, он остановился.

— Дрозд? Что… ты в порядке?

— Отойди!

Боль пронзает мою голову, как удар хлыста, и он шатается, расплываясь по краям. Когда мое зрение проясняется, я больше не вижу Хадсона. Его предшественник стоит на своем месте, хрустя костяшками пальцев в ожидании моего наказания.

“Конец пути, детка.

Мы все здесь для тебя.

Никакого побега.”

Вик приседает в траве, все еще уверенный в своей бессмертной власти над моей душой. Я не могу жить, пока он преследует меня. Я никогда не освобожусь от человека, который взял последнюю часть меня и разбил ее на неузнаваемые куски. Стиснув зубы на крик, я хватаю его за горло и атакую.

Убить или быть убитой.

Я убью его снова, если придется.

Кулаки расплываются, костяшки пальцев ломаются от ярости моего отчаяния, и я швыряю Вика на землю. Настоящая или нет, но его кровь теплая и победоносная. Я позволяю себе танцевать в нем, выдавливая из него живую смерть.

Когда мое тело отказывается больше сопротивляться, я обхватываю руками его шею и сжимаю все, что у меня осталось. Меня пронзает хор криков и шепотов; смертельный ураган подливает масла в огонь.

“Убей его. Убей его. Убей его.

Убей его. Убей его. Убей его.”

Прошлое играет в бесконечной, неизбежной петле. Я снова в той квартире, между моих бедер скользит кровь, а в руке я сжимаю нож. Остальное не важно. Парни не смотрят. Не пациенты. Не охранники. Даже не Огастус и что-то это значит.

Бруклин, Пациентка Восьмая.

Мы одно и то же.

Человеческое и нечеловеческое.

Жертва и обидчик.

— Оставь меня в покое, Вик! — Я кричу.

Ударив его по черепу камнем, я во второй раз наблюдаю, как жизнь утекает из его глаз. На этот раз удовлетворение еще слаще. Победа моя. Он не может преследовать меня сейчас, и никогда больше. Я убила призрака, звенящего цепями у меня в голове.

Нет.

Не так уж и легко.

Не в этом мире.

Медленно, безвозвратно… мир просачивается обратно. Вопли, панические голоса и мольбы. Руки обхватывают меня, словно стальные ленты, и тянут меня назад, прижимая к холодной земле. Угрозы и плач, боль и страдания.

По мере того, как тени отступают, отступая в уголки моего разума, реальный мир, наконец, раскрывается. Я нахожу истину ожидающей. Вик не умер. Он не настоящий. Это все было в моей голове.

— Фейерверк… — плачет Феникс, прижимая мое лицо к своей груди. — Малыш, что ты сделала? О, гребаный Христос…

Хадсона удерживает охранник, скованный наручниками, чтобы держать его подальше от меня. Его глаза встречаются с моими, и я не могу понять, что там.

За пределами страха.

Помимо беспокойства.

Бездна смотрит на меня.

Я должна благодарить всех оставшихся богов за то, что Илий скрыт позади нас. Его отвращение разорвало бы меня. Я не выдержала бы этого последнего сокрушительного удара.

— Я н-не… я думала… я…

Феникс держит меня еще крепче. — Не говори. Не сейчас.

Растянувшись на окрашенной в багряный цвет траве, сжимая руками безжизненную грудь, я с недоверием наблюдаю, как Кейд прижимается губами к избитой мякоти лица, крича о помощи от застывших охранников. Он держит безжизненное тело на руках, его рубашка быстро превращается из белой в красную.

“Ты думала, что сможешь так легко избавиться от меня?

Я внутри тебя.

Меня не выкопать.”

Смех Вика обрывает нити контроля, удерживающие меня в сознании, и наворачиваются слезы. Всемогущее цунами перед лицом бессмысленной кровавой бани.

Пока Феникс держит меня в вертикальном положении, я смотрю на невинную жизнь, добавленную к моей и без того тяжелой совести. Пациент, с которым я столкнулась, был слишком не в себе, чтобы его узнать. Все, что я видела, были тени.

Не реальность.

Не ее лицо.

Не моя подруга.

Не… “Тиган.”

— Что я сделала?! — Я бесцельно кричу.

Никто не может мне ответить.

Не в этот раз.

К тому моменту, когда меня утаскивают с места происшествия, вводят успокоительное и бьют по телу несколько охранников, во мне уже не осталось никакой борьбы. Все, что я вижу, это окровавленная оболочка моей первой настоящей подруги, разбросанная по траве и не реагирующая на неотложную помощь.

Я позволила им увести меня от ее трупа, не заботясь о том, где я окажусь. Тьма ждет, и я вхожу в нее с распростертыми объятиями. Это то место, куда я принадлежу. Что я заслуживаю. Даже ребята не протестуют.

Они все смотрят, как я ухожу.

Пустой и с разбитым сердцем.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Кейд

Chemical by The Devil Wears Prada

Жаркое безжалостное летнее солнце палит на меня, пока я курю возле библиотеки. Давя докуренную сигарету ботинком, я наблюдаю, как из мира исчезают тлеющие угольки.

Я должен что-то чувствовать, зная, что всего в нескольких метрах от меня Халберт и его приятели охраняют мои грязные дела. Вина, даже стыд. Но больше я этого не чувствую. Я ничего не чувствую.

— Могу ли я заплатить остаток на следующей неделе? Я жду, когда придет мой комиссар, — торгуется Тодд, его лицо осунулось после месяцев тяжелого употребления наркотиков. — Пожалуйста, мужик.

— Ты знаешь, как обстоят дела.

— Пожалуйста… Мне н-нужно это. Я н-не могу… Я не могу уснуть. Каждую ночь я вижу ее лицо. Она чертовски преследует меня, я не могу спать!

От его слов меня тошнит, но я не показываю этого. Я тоже вижу лицо Тиган каждую ночь, когда закрываю глаза. Избитая и вялая, когда я качал ее грудь, умоляя чтобы её сердцебиение восстановилось.

Но я не могу быть слабым. Уже нет. Институт теперь должен меня бояться, везде я пользуюсь уважением и авторитетом. Это роль марионетки, и я играю свою роль чертовски идеально.

Сжимая обертку с таблетками, я слегка отклоняюсь назад, чтобы увернуться от наблюдающих камер видеонаблюдения, показывая Тодду следовать за мной. Пока никто не смотрит, я передаю ему дозу.

— Ни слова.

Он благодарно кивает. “Спасибо.”

— Будь готов. Жди сигнала, как мы и обсуждали.

— Понятно. До скорого?

Я сжимаю его руку. — До скорого. Мы уйдем далеко отсюда.

Надежда, расцветающая в его налитых кровью глазах, сводит меня с ума. Я отвожу взгляд, отключаясь. Он знает, что нас ждет — я уже давно кладу следы, привлекая других, чтобы организовать наш грандиозный побег.

Убедившись, что он готов, я делаю глубокий вдох и отдергиваю кулак, вонзая его ему в лицо. Это должно быть реалистично, никто не может заподозрить, что мое сердце не к этому. Мы все сейчас играем в игру.

— Ты слышал меня, заключенный. Нет оплаты — нет сделки! — ору я.

Оттолкнув его так, чтобы его могла видеть камера, Тодд изображает страдальческое выражение, сжимая окровавленное лицо. Фальшивые слезы впечатляют. Я позволяю ему бежать, запирая любое чувство вины в глубинах своего разума, где оно может заткнуться и оставить меня в покое.

Я не Рио, но я делаю свою работу.

Это все, что хотел Огастус.

Вынырнув обратно в палящий полдень, я нахожу Халберта, изучающего группы пациентов, загорающих и обедающих на улице, без сомнения, рассчитывая, что его следующая жертва будет беспокоить ради развлечения. Когда он видит меня, то замечает, что у меня исцарапаны костяшки пальцев, и усмехается, как садист, которым он и является.

— Знаешь, я никогда бы не подумал, что у тебя хватит смелости на это, Кейд.

— Люди могут тебя удивить.

— Мистер Прямолинейный, папин питомец. На самом деле забавно, как далеко ты упал. Я почти горжусь.

Я борюсь с желанием задушить живого дневного света из этого мудака, в то время как Халберт усмехается мне в лицо.

— Маленькая мисс Бруклин была бы чертовски горда, если бы она все еще была здесь. Черт, я даже сомневаюсь, что она жива. Наверное, перерезали ей запястья, как только ее вернули в Клирвью.

Я чуть не спотыкаюсь, быстро подавляя любые эмоции, прежде чем он успевает воспользоваться этим. Этому трюку я научился по необходимости в последние месяцы. Ее имя как проклятие, воплощение зла, которое нельзя произносить вслух. Уже нет. Не без последствий.

— Когда следующая поставка? — Я бубню.

Халберт выглядит раздраженным, что его слова не достигли своей цели.

— Завтра вечером.

— Тогда до завтра. Не стесняйся отвалить в то же время.

Он пытается схватить мою накрахмаленную белую рубашку, но вместо этого я толкаю его, с удовлетворением наблюдая, как он падает на ближайшую скамейку. Халберт вскакивает на ноги, положив руку на дубинку в явном предупреждении.

— Смотри, рыцарь. То, что ты новый раб босса, не означает, что я не могу надрать тебе задницу за неподчинение, — шипит он.

— Обсуди это с Огастусом. Мне есть, где быть.

Отпустив его, я поправляю очки и топаю прочь, оставляя Халберта злиться. Он не более чем безмозглый пехотинец, он ни хрена мне не сделает. Не после всей моей тщательной работы, чтобы добраться до этого момента и заслужить доверие института.

Стать сукой Блэквуда — самое трудное, что я когда-либо делал, и это стоило мне всего.

Мои друзья.

Моя семья.

Вся мою чертова жизнь.

Я должен был оставить человека, которым я был. Стать кем-то другим. Кто-то, кого я ненавижу, и от кого меня тошнит, когда я смотрюсь в зеркало каждую ночь. Но оно того стоит.

Я буду смотреть, как это место горит.

Пробираясь обратно через толпу, пациенты отводят глаза и убираются с моего пути. Большинство смотрит на меня в равной степени со страхом и замешательством. Я вызываю уважение у всех, кто меня окружает, как у пациентов, так и у охранников. Как и Рио.

Чтобы заработать себе новую репутацию, потребовалось много труда, кропотливая работа и полный отказ от морали. Это была задача, на которой нужно было сосредоточиться в душераздирающей пустоте, оставшейся после нее.

Ее нет уже четыре месяца.

Четыре бесконечных мучительных месяца.

Вернувшись в Окридж, я захожу в свою комнату и готовлюсь к тому состоянию, в котором найду Феникса. Я отказываюсь продавать ему, поэтому его теперь регулярные маниакальные эпизоды лечатся одними лекарствами — никаких лекарств или выпивки, которые могли бы оказать ему милосердие.

Я отказываюсь сделать это с ним, как бы он ни кричал и не угрожал мне смертью. Она здесь не для того, чтобы вернуть его с края пропасти, и ни у кого из нас не осталось сил сделать это.

— Феникс?

— Так скоро? — возражает он.

Обнаружив его, свернувшегося в углу кровати, с сигаретой, свисающей изо рта, Феникс хмуро смотрит на меня. Я снимаю обувь и прячу свой второй телефон в тайник.

Это только по деловым вопросам, парням не о чем беспокоиться. Только один из нас должен пачкать руки.

— Ты собираешься вставать сегодня? — Я вздыхаю.

— Почему я должен? И с каких это пор тебя это вообще волнует?

— Заткнись, Никс. Я тот, кто не пустил тебя в одиночку, когда ты на днях выбил дерьмо из того качка. Просто прими свои гребаные лекарства и делай то, что говорят терапевты, хорошо? Это должно прекратиться.

Плюхнувшись на спину, Феникс давит сигарету о стену и смеется; холодный, пустой звук так далеко от друга, которого я когда-то знал.

— Лекарства больше не действуют. Ничего не действует.

Я тяжело сглатываю, пытаясь ослабить щупальца стыда, которые душит во мне жизнь. Это все моя вина. Обыскивая безжизненную комнату, мой взгляд задерживается на сумке с вещами, спрятанной под моей кроватью. Я заставляю себя отвести взгляд. Никто не может открыть его и посмотреть, что осталось от девушки, которую мы потеряли.

— Где Илай? — устало спрашиваю я.

Если возможно, его голос становится еще холоднее.

— Ты прекрасно знаешь, что он отказывается видеться с кем-либо, даже со мной. Теперь до него не добраться. — Феникс кусает губу, ясно видя его боль. — Он никогда к нам не вернется.

Закрыв лицо руками, я потираю виски, чтобы облегчить постоянную боль. Я думал, что мы были сломаны раньше. Она вернула нас вместе; наш дрозд, наш фейерверк. Чертов свет во тьме, который появился из ниоткуда и стал всем нашим чертовым миром, сама того не осознавая.

Теперь… мы ничто.

Без нее я потерял единственную семью, которая у меня была.

— Я пытаюсь это исправить, — бормочу я, случайно взглянув на него. — Я вытащу нас отсюда, Никс. Все мы. Детали есть, мы готовы. Я жду подходящего момента.

Феникс с ненавистью усмехается. — И чего тебе это стоило, а?

Терпение на исходе, я бью кулаком в стену.

— Я сделал это для нашей гребаной семьи. Думаешь, я хотел продать свою чертову душу Блэквуду? Стать тем, кого я ненавижу? — Я кричу. — Убедить Огастуса и его банду психопатов в том, что я на их стороне, — это наш билет отсюда. Я сделаю все, что, черт возьми, будет стоить, чтобы довести это дело до конца.

Встав со своей кровати, Феникс проводит рукой по своим вымытым каштановым волосам. Голубизна давно потускнела, и он так и не удосужился ее восполнить. Не для этого полураспада, застрявшего между жизнью и смертью. Он не хочет смириться с тем, что она ушла, но мы должны двигаться дальше. Даже если это означает оставить ее призрак позади.

— От тебя меня тошнит, — обвиняет он.

— Я делаю то, что необходимо. Кто-то должен.

— Скажи себе это, если от этого станет легче. Тем временем люди, которых ты продаешь, страдают от твоих рук, а Блэквуд получает прибыль.

Вскакивая на ноги, мы оказываемся нос к носу.

— Я пытаюсь спасти всех нас. — Я рычу.

Феникс теряет контроль, его кулак врезается мне в лицо.

— Это место — гребаный рак! Охотятся на больных и делают их хуже ради их собственной проклятой выгоды. Ничего не стоит им помогать. “Ничего такого.”

Оставив меня снимать очки и вытирать кровоточащий нос, он хватает свою кожаную куртку, бросив на меня последний взгляд с отвращением, прежде чем выйти из комнаты. Я смотрю на дверь, которая захлопывается за ним, отчаянно пытаясь догнать его и все исправить.

Я не могу остановиться, пока нет. Неважно, как сильно они меня за это ненавидят, я должен вытащить парней. Это то, чего хотела бы Бруклин. Это то, что я ей обещал. И это то, что я чертовски хорошо собираюсь сделать, независимо от того, сколько себя я потеряю в процессе.

*

Неся последнюю коробку из погрузочной площадки, я мотаю головой в сторону черного входа. Таггерт следует за ним, бросая свои коробки на тележку, прежде чем расписаться в доставке.

Тони убирает бумаги и поворачивается ко мне, ухмыляясь от удовольствия. Я уверен, что мой отец получает удовольствие от того, что поручает ему эти поставки; дни, когда я сообщал о простых повседневных делах, давно прошли. Теперь я знаю правду, настоящую причину его инвестиций и интереса к Институту Блэквуда.

Отец в деле.

Все они — в совете директоров.

Темная, безымянная корпорация, финансирующая Огастуса и его безумие, скармливающая наркотики и контрабанду обратно в систему и наблюдающая за всем этим в режиме реального времени ради научного любопытства. Самостоятельный социальный эксперимент на самых нестабильных и кровожадных преступниках страны.

И я помогаю им.

“Ох, как сильно я пал, черт возьми.”

— Добрый вечер, Кейд. Твоя мама передает привет, — здоровается Тони.

Я стараюсь не сосредотачиваться на очевидной припухлости на его ушибленных суставах и на том, что это может повлечь за собой. Дыша через нос, я приклеиваю невозмутимую улыбку.

— Скажи отцу, что к ночи деньги будут у него.

— Отличная работа. Он доволен твоей работой.

У меня мурашки по коже от этих инсинуаций (Прим.: ( insinuatio — вкрадчивость, заискивание) — злостный вымысел, внушение негативных мыслей, тайное подстрекательство) Поговорите о том, чтобы сохранить это в семье. Зачем манипулировать и финансировать случайных пациентов, когда ваш собственный сын может делать грязные дела, необходимые для поддержания этого эксперимента?

— Перевести на оффшорный счет. Я напишу тебе подробности, — инструктирует Тони, глядя на свой телефон. — Он тоже хочет получить новости о Хадсоне. Лучше держать его в узде, малыш.

Я смотрю в ответ. — Хадсон под контролем. Скажи моему гребаному отцу, чтобы он перестал о нем беспокоиться, и предоставь это мне, я в состоянии позаботиться о своем глупом брате.

— Только за последний месяц он сидел в одиночке шесть раз.

“Блядь.” Я старался держать это как можно тише, но Огастус, должно быть, нас сдал. Хадсон сейчас нестабилен, как извергающийся вулкан, и не говоря уже о непредсказуемости.

— У меня все под контролем, — повторяю я.

Тони выглядит неубежденным, откидывая куртку, чтобы направить на меня пистолет. — Лучше чтобы это было правдой. В противном случае мне придется вмешаться и разобраться с ним самому. Твой отец не хочет больше неприятностей, меньше всего от этой уличной крысы.

Забравшись обратно в свой грузовик, Тони предлагает мне последний мах перед тем, как уехать на закатное солнце. Я стою со сжатыми кулаками, дрожа от гнева.

После всего, что я сделал, чтобы проявить себя, кусок дерьма, который называет себя моим отцом, все еще держит жизнь Хадсона над моей головой в качестве приманки.

Мне так надоело терять людей, которых я люблю. Я ненавижу быть плохим парнем и не хочу ничего, кроме как вернуться на правильную сторону этого беспорядка.

Все мои планы заложены, пешки на месте и проплачены. Мы готовы дать Блэквуду попробовать собственное лекарство. Если я собираюсь действовать, то сейчас самое время. Прежде чем я потеряю своих братьев навсегда.

Поднеся телефон к уху, я набрал имя Хадсона. Он поднимает трубку после первого звонка, по линии разносится болезненное ворчание и отчетливая потасовка.

— Я немного занят, — огрызается он.

— Заканчивай. Возьми остальных и встретимся в разрушенной часовне.

Звук последнего, карающего удара заставил меня стиснуть зубы. Там, где я работаю изнутри, Хадсон пошел в другом направлении. Он ведет собственную войну против Огастуса, нарушая все правила книги и сея хаос в своем горе.

— О чем ты? — Хадсон рычит.

— Пора. Я блядь закончил.

Тишина.

— Хад?

— Сегодня ночью? — Произносит он.

Клочок надежды в его голосе словно лезвие в моем животе, скручивающееся и режущее, пока я почти не сгибаюсь пополам от эмоциональной боли.

— Прости, что так поздно, — стыдливо шепчу я.

— Мы не можем уйти, Кейд. Не без нее.

Запрокинув голову, чтобы выругаться на закате, я теряю терпение. — Иисус Христос, сколько раз мы будем перефразировать один и тот же аргумент? Она ушла. Бруклин не вернется. Мы не можем оставаться здесь и ждать призрака, Хад. Пришло время позаботиться о себе.

— Они не отправили ее обратно в Клирвью, — горячо возражает он.

С того дня мы ходили кругами месяцами. Официальная версия заключалась в том, что она перешла обратно в Клирвью, потеряв место в Блэквуде. Наша девушка затерялась в системе, сейчас далеко от нас. Но я единственный, кто это признает.

— Она, наверное, мертва. — Я вздыхаю, ненавидя говорить это вслух. — Вытащи голову из задницы и хоть раз оглянись вокруг. Мы закончили, наша жизнь здесь не стоит того, чтобы жить. Я уже потерял Бруклин и не потеряю вас троих.

Мой голос срывается, задыхаясь от эмоций.

— Мы не можем уйти, — бормочет он.

— Остановись, Хад. Просто перестань. Подумай о других.

Поколебавшись, он издает болезненный звук. — Каков план?

— Возьми ребят, мне все равно, что ты должее сделать, чтобы убедить их. Встретимся у часовни со своими сумками через час.

Делая паузу, я позволяю себе каплю предвкушения.

— Мы покидаем Институт Блэквуд. Сегодня ночью.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Бруклин

Numb by Linkin Park

Это не жизнь.

Может быть… Существование.

Но даже это кажется натяжкой для этого вечного состояния чистилища. Я полагаю, это все, чего я заслуживаю, после всего, что я сделала, чтобы попасть сюда. Невинная кровь окрашивает мои руки.

Присев в углу комнаты, я наблюдаю, как Седьмой бьет по мишени-мужчине. Он уже сломал несчастному ублюдку руку, которая безвольно свисает и искривлена под неестественным углом.

— Я спрошу тебя еще раз, — бубнит Джефферсон.

Идя с явной хромотой, мудак больше не пачкает руки, с тех пор, как Седьмой сломал ему ногу меткой пулей и заслужил себе ужасное наказание. Пациентка Вторая думала, что у нее все плохо, она слепая и сломленная.

Отдавая предпочтение левому боку, Седьмой снова бьет кулаком по лицу мужчины, разбивая ему челюсть. Ублюдок чуть не обоссался от страха, еле говоря.

Это не останавливает Седьмого, на данный момент ничего не останавливает. Даже после того, как доктора с серыми лицами удалили руку, которая сделала выстрел Огастусу, он по-прежнему безжалостен.

— Кто слил данные, Робертс?

Безудержно плача, мужчина качает головой.

— Это был не я!

Джефферсон смеется, указывая Седьмому ударить его еще раз. — Утечка содержала многолетний материал. Достаточно, чтобы поставить всю эту операцию на колени в чужих руках. Кто-то стер чертову камеру видеонаблюдения и заместил следы. Мне нужно, чтобы ты сказал больше.

— Я клянусь… я н-не знаю, — всхлипывает он.

— Отойди, — инструктирует Седьмого Джефферсон.

Бросив умирающего в лужу собственной мочи, Седьмой с отвращением скривил губу и вытер оставшуюся руку, покрытую кровью. После почти часа этого он все еще не кажется насыщенным.

— Ты вставай, Восьмая.

Делая шаг вперед, я бросаю взгляд на Джефферсона, и он кивает, показывая мне, что нужно попробовать. Я поворачиваю шею, готовясь к тому, что нужно сделать.

Мы смертельный дуэт. Седьмой ломает их, и я беру на себя убийство любыми средствами. Драгоценное оружие Огастуса массового уничтожения.

Встав на колени рядом с жалким червем, я провожу пальцем ему под подбородок, чтобы поднять его глаза на мои. Широкие, напуганные и пронизанные тайнами. Он знает правду. Я вижу его ложь, ощущаю на языке отчаяние.

— Правду, — говорю я.

— Пожалуйста… я н-не знаю!

Вынув острый нож из карманов брюк-карго, я подношу его к единственной лампочке, свисающей с потолка. На глазах у Робертса я провожу языком прямо по краю, пробуя холодную сталь и смерть.

— Правду, — повторяю я.

— Я же говорил тебе… я, блядь, не знаю!

Я прикасаюсь губами к его уху, сохраняя легкость голоса. — Каждый раз, когда ты лжешь, я что-то отрезаю. Мы будем продолжать, пока ничего не останется. Есть предпочтения, с чего начать?

Я пью чувство силы, позволяю ему наполнять мои вены, впитываться под кожу и восстанавливать боль, которая терзает меня с каждой минутой бодрствования.

Проведя кончиком лезвия вдоль его подбородка, обведя глазницу, я вонзаю его достаточно глубоко, чтобы вызвать тонкую струйку крови.

— Время вышло. Я хочу получить ответ.

Я держу лезвие всего в нескольких дюймах от его глазного яблока и Робертс наконец кричит, чтобы я подождала. Скользкий червяк выдержал лучше, чем я думала, я отдаю ему должное.

— Это был не я… но я знаю, кто это сделал. Какая-то женщина. Она вошла в офис с удостоверением посетителя, сказала, что находится под руководством самого Огастуса. У нее были нужные документы! Все, что я делал, это выполнял приказы, я н-не знал… Я думал, что она законная!

— Я хочу имя. — Я ухмыляюсь, готовая порезать его. — Или твой глаз. Выбирай.

— Я н-не знал ее… Я умоляю тебя…

Я люблю, когда они просят. Мне становится еще приятнее, когда я навсегда затыкаю их жалкие предательские языки. Эти люди - личинки. Низшие из низших, работающие на Огастуса и безупречные в своем предприятии. Они не заслуживают жизни после всего, что они сделали.

Джефферсон издает нетерпеливый звук, топая через комнату, чтобы ответить на телефонный звонок. Я не двигаюсь, все еще держа жизнь Робертса в своей ладони. Поскольку Джефферсон находится вне пределов слышимости, я снова наклоняюсь, чтобы прошептать.

— Скажи мне, и я клянусь, я заставлю Огастуса заплатить за то, что он сделал с тобой.

Я расширяю глаза, умоляя этого идиота замолчать. Он может работать на дьявола, но его преданность слишком глубока. Смертельное избиение очень быстро изменит приоритеты людей.

— Клянусь тебе, я н-не знаю ее имени, — бормочет он, изо рта у него течет кровь. — Но… у нее были розовые волосы и одежда хиппи. Г-громкая и всё такое.

Его дыхание становится влажным и хриплым, верный признак того, что его легкие разрушились. Сломанные ребра сделают это с тобой. Быстро кивнув, я отпускаю его рубашку и позволяю Робертсу упасть.

Пока он выглядит с облегчением, как будто его каким-то образом пощадят, я хватаю свой нож и одним движением перерезаю ему горло. Сияющая, кровавая улыбка обнажает мускулы и нервы, оборвав его жизнь за долю секунды.

— Ничего такого? — шипит Джефферсон.

Оглядев комнату, я обнаруживаю, что он закончил свой телефонный звонок. Я поднимаюсь на ноги, убираю нож и вытираю испачканные руки об одежду.

— Он толкает какую-то чушь. Он ни хрена не знал.

— Черт побери. Огастус меня достанет.

Я смотрю на Джефферсона. — Как и ты.

Он вспыхивает и бросается через всю комнату, даже со своей дерьмовой больной ногой. Прижав меня к стене сокрушительной хваткой за горло, Джефферсон бьет меня кулаком в живот, выбивая воздух из моих легких.

— Смотри, Восьмая. Я все еще могу причинить тебе боль.

— И я все еще могу застрелить тебя. О, подожди. Уже сделано.

Используя колено, чтобы раздвинуть мои ноги, всем своим отвратительным весом тела прижимая меня к стене, Джефферсон касается языком моего уха, проводя им вдоль всей линии подбородка.

— Я предпочитаю, чтобы ты была такой, шлюха. Пустой и лишенной. Ты хоть помнишь, что ты сделала, а? Чья кровь окрасила твои грязные руки?

Его слова расширяют черную дыру, гноящуюся внутри меня, зияющую пропасть, которая углубляется с каждым днем. Я не могу думать о ней. Я отказываюсь.

Выжить в этом аду означает зарыть голову в песок и заблокировать человека, которой я была раньше, не оставив на своем месте ничего, кроме животного. Если она не выжила, то и я тоже.

— А как насчет тех, кого ты оставила?

— Отстань от меня, — предупреждаю я.

Болезненный смех Джефферсона эхом разносится вокруг меня, проскальзывая под мою кожу и снова притягивая к себе эти проклятые воспоминания.

— Бедная Восьмая, одна в целом мире. Они разделили твою киску, как чертову еду. Но кто тебя сейчас трахает, девчонка?

Я позволяю своим глазам закрыться, резкие обжигающие слезы удивляют меня. Я больше не плачу, я не делала этого очень давно. Тем не менее каким-то образом он освобождает нежелательные эмоции.

Я даже не знаю, почему я плачу, и я не узнаю лица, которые всплывают в моем подсознании и требуют признания. Они мне теперь чужие. Далекое воспоминание, вне моей досягаемости.

— Я уверен, что они все забыли о тебе. Ты просто еще одна бесполезная кусок хлама, который нужно выбросить. И однажды, когда Огастусу придёт конец… Я буду тем, кто будет трахать тебя, пока ты не закричишь и не будешь умолять о пощаде, — шепчет Джефферсон. — Только тогда тебе позволено умереть.

Его рука все еще сжимает мое горло, он врезается моим черепом в стену, пока я не теряю контроль над миром и не теряю сознание, благодарная за облегчение.

Когда я наконец прихожу в себя, мне кажется, что прошла вечность. На мне смирительная рубашка, прикованная к койке, и я смотрю в потолок. Потрескавшийся, выцветший, едва освещенный светом, просачивающимся из-под двери в мою камеру. Ни единого другого предмета мебели, кроме металлического унитаза в углу.

— Седьмой? — Я хнычу.

Его молчание давит мне на череп слишком сильно, чтобы я могла сдержаться внутри. Огастус знает, что я ненавижу, когда меня прижимают к земле, поэтому сейчас он надевает на меня смирительную рубашку. Держит меня в подчинении и страхе, под его контролем.

— Седьмой? Ты там? — отчаянно повторяю я.

— Я здесь, принцесса.

Я смотрю на металлическую решетку, спрятанную в ближайшем углу. С другой стороны, мой единственный кусочек человеческого комфорта в этом адском плане существования. Одна в своем безумии, но для одного монстра, который понимает, что значит потерять все.

— Как долго меня не было?

— Несколько часов.

Я откидываюсь на прочную, как скала, койку.

— Ты в порядке?

Нет ответа.

— Пожалуйста… поговори со мной, Седьмой.

Моя жалобная просьба звучит жалко, но я не могу позволить себе быть сильной перед ним. Поддерживать его на глазах у всех достаточно истощает метки, которые Огастус посылает нам бить и убивать.

Седьмой — единственный, кто знает, что значит быть несотворенным; весь ваш разум разобрали по кирпичикам, переложили в новую конструкцию. Один из выборов Огастуса, новый человек и личность, удаляющий все напоминания о том, что было раньше.

“Как меня звали?

Кем я была?

Кто-нибудь… Хоть кто-то меня любил?

По мне скучают?

Кто-нибудь, черт возьми, заботится?”

Еще больше слез заливает мое израненное лицо. Я уже давно не позволяю себе роскошь плакать, это только вызывает еще большую боль, снимая замки со всех ящиков в моей голове, чтобы тьма могла вырваться на свободу.

Что-то всколыхнуло его.

Слова, которые шептал умирающий, и описание, которое звучало так знакомо, но я не могу вспомнить человека, которого когда-то знала.

— Тебе следует отдохнуть, — в конце концов отвечает Седьмой.

— Я не хочу. Скажи мне что-нибудь хорошее.

— Нет ничего хорошего.

Мы разделяем молчание, наслаждаясь передышкой безжалостных оскорблений Огастуса. Он называет это Обработкой. Когда мы ошибаемся, нас бьют. Безжалостно. Это минимум. Я возьму кнут и стальной башмак за психологические мучения в любой день.

— Что тебе сказал Робертс? — спрашивает Седьмой.

Сильно закусив губу, чтобы истерзать кожу, я цепляюсь за боль и использую ее, чтобы сфокусировать свой разум, отгоняя тени и призраков, угрожающих снова забраться на водительское сиденье.

— Ничего такого.

— Я думал, что между нами нет секретов, — грустно говорит он.

— А я думала, что мы не говорили о правде.

Отсюда я слышу вздох Седьмого, даже несмотря на то, что между нами несколько дюймов бетона. — Выхода нет, принцесса. Можно и мне сказать. Прямо сейчас я — все, что у тебя осталось.

— Он… кого-то описал, — признаюсь я. — Женщина, укравшая информацию. Я не знаю, кто она, но она звучала знакомо.

— Как так?

Создавая образ, пробивающийся сквозь мои ментальные барьеры, я вижу лицо женщины. Мягкие и округлые, линии улыбки и яркая незапятнанная надежда. Волосы цвета сладкой розовой ваты, одетая в разноцветное белье, каждый дюйм успокаивает терапевта.

— Я думаю, что она была из… “прошлого.”

Седьмой понимает, что я имею в виду, даже не объясняя — мы оба обходим эту глубокую, тревожную пропасть, которая соединяет нас вместе. Бесконечная пустота бездна.

Когда-то у нас были жизни. Я в этом уверена. Об этом мне говорит боль в груди, которая не хочет утихать.

— Ты помнишь свою жизнь? — мягко спрашиваю я.

— Вспышки. Я помню, как помогал людям. Остальное… это как смотреть, как на горизонте бушует буря, — рассказывает Седьмой.

У него сегодня хороший день. Большую часть времени Седьмой не существует. После переделки или особенно плохой работы он не что иное, как пустая машина. Человек, которого я знаю, приходит и уходит, как прилив, проблески человечества, которые вскоре снова исчезают.

— А ты?

— Ничего. Просто люди, чувства. Запахи, которые я не могу определить, и лица без имен. Я думаю, что мы сломлены, Седьмой.

— Принцесса… мы никогда не были целыми.

Звук приближающихся шагов заставляет мое сердце взорваться, знакомая походка и универсальный признак страха. Я жду, ожидая, что дверь моей собственной камеры распахнется. Вместо этого раздается щелчок замка в соседней камере.

— Приведи машину, — приказывает Огастус издалека.

Я борюсь со смирительной рубашкой, даже если это бесполезно. — Оставь его, блядь, в покое! Эй, придурок. Иди сюда и сразись со мной сам!

Огастус игнорирует мою травлю, он уже привык к моему дерьму. Я стала защищать Седьмого, человека, который потерял руку, чтобы дать мне шанс бежать.

Я не помню, чем это закончилось в тот день. Все, что осталось, это запах смерти и звук крика. Я знаю, что это плохо закончилось. Она все еще приходит ко мне, когда я теряю сознание, безымянная девушка, истекающая кровью на траве.

От одной мысли о ней меня пронзает агония, такая сильная душевная боль, что я запихиваю ее обратно в коробку и игнорирую всякую надежду когда-либо вспомнить.

— Ты следующая, Восьмая. — Огастус хихикает.

Я кричу и неистовствую, требуя свободы от ограничений, сковывающих меня беспомощной. Когда они начинают причинять Седьмому боль, Логан входит в мою камеру, чтобы регулярно появляться снова. Моя единственная другая компания в этом месте, еще одна аномалия, которую я не хочу подвергать сомнению.

— Успокойся. Ты не можешь ему помочь.

— Седьмой! — Я кричу.

Он кричит в ответ, но не на меня. Боль такая ужасная, что он не может не реагировать. Его чудовищная сторона меркнет по сравнению с теми, кто держит нас здесь, сломленных и избитых. Я бьюсь и брыкаюсь на койке, игнорируя постоянные просьбы Логана расслабиться.

Я здесь одна. Я потеряла всех и все, что когда-то имело для меня значение. Седьмой — это все, что у меня осталось. Без него или даже без его бестелесного голоса через решетку, я с таким же успехом могла бы умереть.

Возможно, я уже.

Я должна была знать, что попаду в ад.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Илай

I Feel It Too by Dream State

Сидя на алтаре, скрестив ноги под собой, я смотрю сквозь разбитое витражное стекло. Горячие, липкие ручейки крови стекают по моей внутренней стороне руки от глубоких порезов, которые я наносил, оскалив зубы и бешено двигаясь.

Порезы всегда были для меня контролем. Вернуть то, что украли другие; мое тело, мой язык, мой разум. Я всегда контролировал ситуацию, а не лезвие.

Весь прогресс, которого я добился, исчез. Бесполезно и неактуально. Теперь я обязан силе большей, чем я сам. Укоренившаяся потребность в самоуничтожении. Он всегда был там, даже когда я был ребенком.

Она помогла мне приручить его.

Запереть его, стать чем-то большим, чем жертва.

Я не могу без Бруклин. Раньше я играл в эту игру под названием жизнь. Влюбился в одного из своих лучших друзей, когда не планировал следующую попытку самоубийства. Она дала мне что-то — признание. Понимание. Компания в моей личной форме ада.

Впервые в жизни я почувствовал себя увиденным.

Мысль о том, что она одна в Клирвью, заперта от человечества до конца своих дней… причиняет мне больше боли, чем я могу выразить словами. Но нет ароматов, чтобы утопить меня в тревоге и отчаянии.

Уже нет.

Вот какова жизнь без Бруклин. Чертовски ничего. Бесконечное, неизмеримое, бесчеловечное ничто. С тех пор, как нам сказали о переводе, я вижу мир в безвкусных оттенках серого и чертовски ненавижу его.

Звук шагов снаружи заставляет меня закатать рукав худи, пряча перочинный нож подальше от глаз. Я не проводил время с парнями, да и вообще с кем-либо, уже несколько месяцев.

Я надеялся, что в одиночку смогу исчезнуть без помех. Но отчаянное текстовое сообщение Феникса привело меня сюда, с единственной упакованной сумкой и неуверенным спасательным кругом, болтающимся в воздухе.

— Илай?

Подняв глаза, я обнаруживаю, что все трое членов нашей раздробленной семьи идут ко мне, задвигая прогнившую дверь на место. Хадсон и Кейд выглядят одинаково, но измождены и явно истощены.

Я почти не узнаю человека рядом с ними. Губы, которые я пробовал на вкус, и линии мышц, которые я исследовал языком. Феникс останавливается в нескольких метрах. — Ты пришел.

Я вижу его лохматые каштановые волосы, закрывшие глаза и болезненно острые скулы, свидетельствующие о постоянном приступе мании, который я наблюдал издалека. Мы оба плывем по течению и теряем контроль без нашего якоря, который утяжеляет нас. Синеволосый мужчина, которого я люблю, сейчас далеко, может быть, ушел навсегда.

Я киваю.

— Я рад что ты здесь. Спасибо… что пришел, — предлагает он.

Пожав плечами, я оборачиваюсь и вижу, что Кейд улыбается мне. Обмениваясь неловкими приветствиями, как будто мы не более чем незнакомцы, я спрыгиваю с алтаря, и мы все толпимся вокруг, пока Кейд раскладывает стопку бумаг. Я стою на расстоянии, чувствуя себя настороженно. Я знаю, кто он теперь — марионетка Огастуса и сука Блэквуда.

“Можно ли ему доверять?

Есть ли у меня выбор?”

— Четыре месяца назад я обещал всем вам, что вытащу нас отсюда, — начинает Кейд с грустью в голосе. — Мне жаль, что мы потеряли все, чтобы добраться сюда. У меня есть план, но нам всем потребуется, чтобы осуществить это.

— Какой план? — Феникс подсказывает.

Хадсон закуривает сигарету, морщась и разминая руки в синяках. Я удивлен, увидев, что он выбрался из дыры, он уже давно не выживал ни дня без боев. Я слышал шепот и слухи даже в своем одиночестве.

— Все на месте. Мои клиенты готовы, мы приступим к ужину, — подтверждает Кейд.

Хадсон смотрит. — Наш ход?

Улыбка Кейда торжествующая, даже немного гордая. — Мы не единственные, кто покончил с ерундой Огастуса. На планирование и притворство его гребаного питомца ушли месяцы, но теперь весь институт на нашей стороне. Все, кому я продал контрабанду, готовы уйти. Сегодня вечером, джентльмены… мы бунтуем.

Бросив свой рюкзак на алтарь, он запрокидывает его вверх, и из него падает целая куча острых ножей, на два каждого. Феникс издает удивленный смех, но быстро становится серьезным, когда осматривает одно из оружий, медленная ухмылка расползается по его губам.

— Серьезно?

Кейд хлопает его по плечу. — Серьезно. Мы рванем отсюда к чертям собачьим и прикончим столько ублюдков, сколько сможем. Черт, их всех. У нас достаточно людей, чтобы иметь реальный шанс. В худшем случае мы сожжем эту адскую дыру дотла.

Обмениваясь шлепками по спине и объятиями, пара практически подпрыгивает от волнения. Я встречаюсь глазами с Хадсоном, ожидая, что он сделает то же самое. Но вместо этого он торжественен, глядя на ножи.

— Что такое? — Кейд хмурится.

Хадсон берет один, взвешивая его в руках. — Мы не можем уйти, не очистив подвал. Каждый бедный ублюдок разрушил свою жизнь из-за Огастуса. Мы не оставим их умирать в одиночестве, мир должен знать, что здесь произошло.

— Нет времени…

— Найди время, — рявкает Хадсон. — Если только ты не хочешь нести ответственность за гибель многих невинных жизней, лежащих у нас под ногами. Нам нужны доказательства.

Феникс выглядит удрученным. — Слушай, Хад… ее там нет.

Отказываясь смотреть кому-либо в глаза, Хадсон качает головой. — Верьте во что хотите, я не теряю надежды. Та передача была ерундой. Убери охранников, дай мне пациентов, которые умеют наносить удары, и я зачищу подвал.

— Охранников слишком много, — возражает Феникс.

— Мы превосходим их численностью в три раза, — добавляет Кейд, как будто действительно обдумывая это. — Если мы будем сопротивляться достаточному количеству людей, это приживется и распространится. Мы можем зажечь всю популяцию пациентов, если сделаем это правильно. Этого достаточно, чтобы отвлечь… это может выиграть тебе немного времени.

— Я с вами, — раздается голос.

Все повернулись, чтобы посмотреть на теперь открытую дверь, Сэди стоит в полуразрушенном проходе, одетая во все черное. Она лезет в карман пальто и достает два пистолета, брошенных на алтарь. Хадсон сразу же берет одну, а Кейд — другую.

— Значит, ты получила мое сообщение.

Она бросает на Кейда оценивающий взгляд. — Не думала, что ты действительно справишься с этим. Я впечатлена. Я говорила с твоими снаружи, они готовы и ждут с планом побега. Не пропусти свое окно, слышишь меня? Я прикрою твой выход.

Кейд кивает, предлагая Сэди руку для рукопожатия. Кусочки головоломки встают на свои места, и я понимаю, что был прав с самого начала, она на нашей стороне. Больше, чем мы знали.

— Я пойду с тобой, — говорит она Хадсону.

— Почему?

— Потому что я здесь, чтобы убедиться, что Блэквуд побежден. Подвал является ключом к достижению этого. На прошлой неделе я украла данные с защищенного сервера, связанного с материнской компанией Блэквуда.

— Ты сделала что? — восклицает Кейд.

Она ненадолго встречается с его взглядом. — Я пришла сюда не просто так. Хадсон прав, мы не можем оставить их там. Это гораздо глубже, чем кто-либо из нас когда-либо осознавал.

— Она там внизу? — шипит Хадсон.

Мы все стоим по стойке смирно, отчаянно ожидая ее ответа.

— Не знаю, — признается Сэди, хотя я замечаю сомнение на ее лице. — Я видела файлы о том, что делал Огастус, кому бы там ни было, нужна наша помощь. Вы делаете свою работу, а я свою. Это место готово взорваться… нам просто нужно зажечь пламя.

Феникс обнимает меня за плечи, прикасаясь ко мне впервые за долгие месяцы, как будто между нами ничего не изменилось. Он не торопится, чтобы осмотреть нашу группу разношерстных, подпитываемый чистой решимостью поставить это место на колени.

— Идёмте, поимеем уродов. — Он усмехается.

Хадсон уверенно ухмыляется. — Аминь.

Взяв наше оружие и спрятав его в потайные места, Кейд прячет наши сумки с скудными вещами в кустах за пределами часовни, в пределах легкой досягаемости.

Когда наша работа будет сделана, мы побежим в лес, чтобы встретиться с его контактом. Тогда мы сбежим в реальность. Мир, который отверг меня и выбросил десять лет назад. Я чертовски напуган, но ничто не могло убедить меня остаться здесь.

Проходя под покровом ночи, пока мы возвращаемся в институт, готовясь избавиться от жизни, какой мы ее знаем, и шагнуть в неизвестность, я хватаю Феникса за руку и дергаю его, чтобы он остановился.

— С тобой всё в порядке?

Я смотрю ему в глаза. — Н-нет.

Сокращая расстояние между нами, он обхватывает меня за щеку и притягивает к своему телу. Это чертовски хорошо. Слишком хорошо для меня, чтобы отказаться, несмотря на то, что в последнее время он отдалился от него. Я не мог быть с ним без нее. Это было неправильно, просто напоминание обо всем, что мы потеряли.

Облизывая губы, я выдавливаю слова.

— Я… и-извини.

Лицо Феникса сморщивается от боли, и он прижимается своим лбом к моему, удерживая меня на месте. Наше дыхание смешивается, когда мы впитываем друг друга, находя момент, чтобы воссоединиться.

— Тебе не нужно извиняться передо мной.

— Д-да, — запинаюсь я.

— Нет. Ты не знаешь. Потерять Бруклин… — Его голос срывается, и он вздрагивает. — Это изменило всех нас. Я не знаю, что нас ждет в будущем, Илай. Будь она еще жива или в пределах досягаемости. Но я, черт возьми, клянусь тебе, я никуда не уйду. Друзья, любовники, мне все равно. Ты мой, а я твой.

Наши губы встречаются в сладком, нежном поцелуе, который облегчает раны, разделявшие нас. Скептически я или нет, но я знаю, что Феникс все еще надеется, что она там. Молится, чтобы наш фейерверк, наша малышка, вернулась к нам.

Возможно, у нас снова будет будущее.

Но не без нее в нем.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Хадсон

Anarchy by Lilith Czar

Атмосфера в столовой наполнена густым, ощутимым напряжением. Даже охранники выглядят напуганными, словно чувствуют, что что-то приближается. Падение гребаной империи.

По очереди каждый из союзников Кейда встречается с нами взглядом, тонко кивая. Это добрая треть комнаты, откупленная наркотиками, контрабандой и обещанием мести.

Признаю, на этот раз Кейд сделал это.

Я невольно впечатлен.

Феникс сидит напряженный и готовый, его рука обнимает за плечи Илая, которого он, кажется, полон решимости защитить. У меня есть смутное подозрение, что Илай удивит всех нас своей жаждой насилия. В его радужках мелькают опасность, гнев и непревзойденная ярость.

— Тридцать секунд, — бормочет Кейд.

Глядя на его часы, мы задерживаем дыхание, пока серебряные стрелки отсчитывают час. В эти последние мгновения стук столовых приборов и тихое бормотание отходят на задний план; затишье перед бурей.

Ровно в шесть часов с грохотом взрывается пожарная сигнализация. Несколько пациентов кричат и вскакивают, уже в панике. Охранники в шоке оглядываются, не готовые к внезапному шуму. Быстро понимая, что это не тренировка.

Густой, пьянящий дым начинает просачиваться по коридору из-за угла, препятствуя распространению великолепного пламени, которое вызовет достаточно хаоса, чтобы мы могли инсценировать побег.

— Тодд сделал это. — Я смеюсь, столь же удивленный.

— Чтобы сжечь библиотеку, многого не нужно, — отвечает Кейд.

При виде поднимающейся дымки, заражающей коридор, тревога в комнате возрастает десятикратно. Это опасный коктейль, который мы используем в своих интересах. Кейд разглаживает рубашку, во многом подражая отцу, прежде чем взобраться на стол.

Это оно. Его момент.

Бесчисленные лица смотрят вверх, готовые на его цель.

— В течение нескольких месяцев нас толкали и обращались как с животными, — кричит он сквозь тревогу. — Мы люди, а не скоты, которых нужно пасти и забивать. Это уже не больница, это тюрьма. Итак, я говорю, “хватит!”

Засунув руку в карман, Кейд вытаскивает пистолет Сэди и держит его в воздухе. Десятки охранников быстро встают по стойке смирно, кричат о подкреплении и маршируют к нашему столику.

Вооружившись собственным оружием, мы толпимся вокруг Кейда, давая всем знак следовать за нами. В свою очередь, каждый стол представляет свою дань уважения. Рассредоточьтесь по комнате, вооружившись той самой системой контрабанды, которую Блэквуд использовала для манипулирования своими жертвами.

Самодельные черенки, ножи, даже рассыпные кирпичи. Любое творческое оружие, какое только можно вообразить. Мы вооружены как дикари и более чем достаточно злы.

Ворвавшись в комнату, Халберт резко останавливается и замечает Кейда, выражение его лица становится жестким. Он возвращает свою дубинку и электрошокер, как если бы они могли соперничать с нашей украденной огневой мощью.

— Все на землю! — он приказывает.

Никто не двигается ни на дюйм.

Там, где раньше пациенты съеживались и отказывались от контроля, теперь они колеблются. Что-то изменилось. Уполномочьте некоторых, и остальные последуют за вами.

Мы все смотрим на Халберта с вызовом, как бы громко он ни кричал, чтобы все ему поклонились. Кейд следит за тем, чтобы вся комната смотрела, как он поднимает пистолет и направляет его прямо на Халберта.

— Ты первый! — кричит он.

Оглушительный звук его выстрела прорезает ревущую тревогу, и мы все наблюдаем, как пуля влетает в открытую грудь Халберта, идеальный выстрел в яблочко. Кейд всегда был лучшим охотником. Безжалостный и точный в равной мере.

Когда Халберт падает в лужу крови, начинается предсказуемый ад. Десятки охранников, окруживших периметр, вооружаются и бросаются в атаку, готовые в случае необходимости покорить всех нас.

Каждый пациент, которому заплатили с помощью системы Кейда, бросается в рукопашную; пронзая, рубя и крича, пробивая себе дорогу сквозь черную стену власти, намереваясь свернуть нас всех.

Прежде чем Феникс успевает сделать первый ход с ножом, зажатым в кулаке, Илай проносится мимо него, бросая весь свой вес на ближайшего охранника в сгустке кулаков и зазубренной стали. Кровь брызгает на линолеум, и они оба падают, но один выходит победителем.

Илай поднимается на ноги, весь покрытый алым, с чертовски широкой улыбкой на лице. Он хватает Феникса и грубо целует его, прежде чем снова оттолкнуть.

Феникс свистит. — Давайте повеселимся.

Оставив парочку смиряться с их развратом, я в последний раз киваю Кейду, и он прикрывает меня, пока я мчусь сквозь безумие, сбивая всех, кто не на нашей стороне, быстрым ударом или ногой, сохраняя свой пистолет для последующего использования.

Прорыв не занимает много времени — как и предсказывалось, не выбежавшие в прокуренный коридор пациенты были одолены толпой, втянутой в бунтующий дух. Я прохожу мимо двух бывших приятелей Рио, которые душат особо жестокого охранника и размазывают его по лицу в месиво.

— Хадсон! Сюда!

Сэди кричит мне сквозь зону боевых действий, едва узнаваемая в дыму, который с каждой секундой становится все жарче. В дело вступают десятки разбрызгивателей, заливая кафетерий и приемную водой, что только увеличивает безумие смятения и ярости.

Воспользовавшись отвлечением, мы беремся за руки и перепрыгиваем через стойку приветствия, направляясь в коридор за ней. Оба вытягивая оружие, мы сбрасываем трех охранников, мчащихся вверх по лестнице, прежде чем они успевают среагировать.

Выстрелы Сэди с хорошо отработанной точностью попадают точно в центр их лбов, и она ненадолго останавливается, чтобы украсть их карты безопасности, передавая одну мне.

— Кто ты, черт возьми? — кричу я.

Она улыбается мне. — Твой ангел-хранитель.

Поднимаясь по лестнице по две за раз, встречая еще больше охранников, спешащих на помощь, мы оба потные и залитые кровью к тому моменту, когда входим в ужасный подвал Огастуса.

Передо мной расстилается гулкий коридор со знакомыми одиночными камерами, отмеченными табличками «занято». Две медсестры ждут в углу с… Мариам? Она предлагает мне короткую улыбку в приветствии.

— Какого хрена?

Сэди останавливает меня. — Они со мной. Мы вытащим этих пациентов.

Не имея времени задавать вопросы, я киваю. — А как насчет остальных?

— Я догоню, иди прочесывай следующий уровень! — Сэди приказывает.

Оставив их ломать камеры, я иду по указателям к печально известному крылу Z. Я был здесь достаточно, чтобы слышать слухи, после того, как провел месяцы, преднамеренно нарушая правила, чтобы запереть себя в поисках любых признаков Бруклин.

Держа ружье в вертикальном положении, как учил меня на охоте отец Кейда, я легкими шагами пробираюсь сквозь замерзший подвал.

Слишком тихо, что-то не так. Чем глубже я погружаюсь, тем темнее становится. Старый бетон превращается в скользкий камень, а клетки становятся пустыми, залитыми кровью камерами.

Первые несколько дверей, которые я распахиваю, — это крах, хотя и сводит с ума. Ржавая, пропитанная малиновым цветом ванна с кандалами ярости почти ослепляет меня, но я подавляю ее. В следующей комнате нет ничего, кроме деревянного стула в центре, отмеченного шрамами от ударов кнутом.

Проклятые улики здесь.

Этого достаточно, чтобы сбить Блэквуда.

Делаю паузу, чтобы сделать несколько торопливых снимков на телефон, от криков у меня по спине пробегает мурашки.

Многочисленные голоса и плач доносятся издалека, с последнего уровня Крыла Z. Глубоко вздохнув, я направляюсь в темноту, готовясь встретиться с самим дьяволом, если потребуется. Чего бы это ни стоило, чтобы найти мою девушку. Я отказываюсь уходить без нее, не в этот раз.

“Я иду, детка.

На этот раз я, черт возьми, спасу тебя.”

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Бруклин

Worst Part of Me by I Prevail

— Ну давай же. Поговори со мной.

Я игнорирую отчаянные мольбы Логана и вместо этого сосредотачиваюсь на криках, доносящихся из соседней камеры Седьмого. Они пробыли там больше часа, воздействуя на моего друга своей магией. Все потому, что я осмелилась заговорить с ним и раскрыть его человечность.

Огастус купил мое молчание, согласившись снять смирительную рубашку, так что теперь я должна послушно слушать, как Седьмой терпит пытки и держит свой трусливый рот на замке.

— С ним все будет в порядке, — заверяет Логан.

— Ты уже заткнешься? Ты не помогаешь.

— Паника ничего не решит.

— Спасибо. Как будто я этого еще не знала.

Его сочувствующие глаза раздирают меня до глубины души. Несмотря ни на что, его присутствие в моей камере успокаивает. Логан был единственным постоянным, ни разу не причинившим мне вреда, хранившим молчание.

Я доверяю ему так, как не могу объяснить одними словами, и он всегда появляется в нужный момент, именно тогда, когда мне нужен голос разума, чтобы вселить надежду.

— Это не твоя вина.

— Во всем виновата я, — рыдаю я, сжимая волосы кулаком.

Пересекая камеру, он чертовски шокирует меня, заключая в свои объятия. Простое объятие стирает всякий оставшийся контроль, и я рассыпаюсь, цепляясь за его странно знакомый запах.

Логан гладит меня по волосам. — Ты всегда делала все возможное. Мы не виним жертву за то, что она стала жертвой хищника.

— Это моя ошибка. — Я ломаюсь. — Все, что случилось, вся моя гребаная жизнь… Я все на себя навлекла. Я заслуживаю наказания, а не Седьмой.

— Ты не права. Ты была просто ребенком, а она монстром. Ты ничего не могла сделать. Я знаю это. Перестань винить себя за весь мир и все его зло.

— Подожди, что?

Его голос просачивается в мой разум, притягивая к чему-то непостижимому. Этот запутанный клубок пряжи, уходящий в прошлое, залитый слезами и пролитой кровью.

Я смотрю в стальные, как бронза, глаза Логана, его зрачки отливают грозовыми тучами, так похожими на мои. Он предлагает мне улыбку, которая нервирует меня еще больше. Это улыбка, о которой я мечтаю каждую ночь.

— Кто был монстром? — шепчу я.

Мои слова прерываются ударами кулаков по плоти, за которыми следует новый крик из соседней двери, пока Седьмой принимает наказание. Я не могу ему помочь, пол подо мной тоже проваливается.

Когда камера вокруг меня тает, рушится под тяжестью сгущающихся теней и тьмы, я смотрю на Логана.

Мой друг.

Мой похититель.

Защитник моего обидчика.

— Ты была всего лишь ребенком, — повторяет он.

Схватившись за пульсирующие виски, я издала вопль, когда образы поразили меня, как мой мозг был приучен к этому. Огастус раздул пламя безумия, способствуя проникновению прошлого и настоящего. Крики Седьмого спустили курок, заставив меня вернуться в тиски своих воспоминаний.

И Логан здесь.

Как и всегда.

Теряясь под натиском галлюцинаций, темная лестница простирается передо мной. Как обычно, я сползаю вниз, медленно приближаясь к неизбежному открытию того, насколько проклята моя семейная кровь.

Только на этот раз вопит Седьмой, когда мама безжалостно бьет его. Он заразил мой сон, заняв место моего брата в искаженной памяти.

Два знакомых голоса изгибаются и сливаются, когда я толкаю кухонную дверь на несколько дюймов, чтобы заглянуть внутрь. Через мое плечо, следуя за мной, Логан наблюдает.

— Не смотри, — умоляет он.

— Почему?

Багровый калейдоскоп расползается по белым плиткам, вокруг нас эхом разносится влажный стук пилы, разрезающей плоть и кости. Они расчленяют тело на легко утилизируемые части. Мама и папа работают в гармонии, связанные самой болезненной любовью.

— Ты ничего не могла сделать, — шепчет Логан.

— Я должна была их остановить.

— Никто тебя не винит.

— Я, черт возьми, виню себя, хорошо? — Я щелкаю.

Тяжело вздохнув, с большей болью, чем это имеет смысл, Логан отходит от кухни. Как будто он уже знает, какой ужас таится внутри, и не нуждается в напоминании.

— Тебе нужно простить себя. Это единственный выход отсюда.

Глядя на него, это, наконец, чертовски щелкает. Часть этой поврежденной головоломки, которая так долго ускользала от меня. Огастус, возможно, размотал этот клубок пряжи, использовал его, чтобы связать меня узлами и задушить до смерти, но он не мог контролировать все.

Позволяя слезам ужаса намочить мои щеки, я отступаю, прикрывая рот руками. Логан не идет за мной, с болью наблюдая, как я отдаляюсь от него на дюйм.

— Нет. Не может быть!

— Пора просыпаться, — умоляет он.

Повернувшись на каблуках, я бегу за свою жизнь. Вверх по лестнице, в мою спальню, полную плюшевых мишек. Под одеялом двуспальной кровати и с криком возвращаясь в настоящее, появляясь, как возродившийся феникс из руин и проклятий.

Меня нет в том доме, пропитанном смертью. Уже нет. Вместо этого меня окружает моя камера, теперь лишенная теней. Там, где запертая дверь была заперта, заточив меня в аду, теперь она открыта. Замок был выбит чем-то вроде выстрела.

Есть голос.

Прошептанный молитвой с надеждой.

— Давай, дрозд.

“Это кто?

Это сон?

Я чертовски настоящая?”

Заставляя свой затуманенный разум сосредоточиться, я моргаю и обнаруживаю, что кто-то стоит рядом со мной на коленях в углу, где я сжалась в тесноте.

— Вот оно, детка. Открой эти глаза.

Острая боль пронзает мою щеку, когда человек ударяет меня, вырывая меня из этого состояния. Мое зрение проясняется, я сосредотачиваюсь на их очертаниях, ожидая, когда детали прояснятся.

Опустошающие, аквамариновые глаза.

Грязные черные волосы.

Недели небритой щетины.

Завитки бесчисленных темных татуировок.

— Пожалуйста, вернись ко мне, — умоляет он.

Мужчина хватает меня за тело, прижимая к своей бьющейся груди. Я ловлю звук его бешеного сердцебиения, блокируя все остальное. Равномерный ритм кажется ударной волной, пронизывающей мой череп, отголосками катастрофического землетрясения.

— Ты у меня, и я клянусь своей проклятой жизнью, я никогда не отпущу тебя. Я нашел тебя… Я знал, что ты здесь, и, черт возьми, нашел тебя. Как я и сказал, не отпущу, — заявляет он.

Осознание приходит медленно и болезненно. Словно застывшая кровь, счищенная с испачканного кухонного пола, промытая отбеливателем и ложью, чтобы скрыть ужасы, о которых большинство даже не мечтает.

Я знаю его.

Это реальность, а не сон.

Впервые за столь долгое время тени не затуманивают мой взор и шепчут мне на ухо свои буйные восторги — я держусь в его сильных, очень настоящих руках.

— Хадсон? — Я проверяю его имя.

— Блядь… это я, дрозд.

Дотронувшись до его щеки кончиками пальцев, грубыми на ощупь, я ищу его знакомое лицо. Позволить каждой мелочи окутать меня, позволить невидимым нитям, с которыми я так упорно боролась, вести меня домой. Мерцающая Полярная звезда в темноте.

— Ты меня знаешь. Вспомни меня.

Ржавые замки на их ментальных ящиках разлетелись вдребезги, и все возвращается обратно, все, что я разделила на части и позволила Огастусу превратиться в ничто.

“Хадсон.

Илай

Феникс.

Кейд.

Я… Бруклин.”

— Ты не забыл обо мне, — хнычу я.

— Однажды я бросил тебя и дал клятву исправить это. Я не спас тебя тогда, детка. Но теперь я, черт возьми, буду. — Он прижимается своими губами к моим, в отчаянии и бешенстве. — Всегда и навсегда.

Подняв мое истощенное тело на руки, Хадсон пытается встать, намереваясь поднять меня из камеры смерти с высоко поднятой головой. Я кричу ему, чтобы он остановился, невидимые кандалы возвращаются на место.

— Что такое?

— Ты не можешь взять меня с собой.

— Черт возьми! Мы уходим отсюда.

Глядя в его хрустальный взгляд, я качаю головой. — Я не могу покинуть это место, мне очень жаль. Эта ячейка - мое место. То, что я сделала…

Мой голос покидает меня, слишком подавленный, чтобы продолжать. Крепко схватив меня за челюсть и заставив посмотреть на него, решительный взгляд Хадсона захватывает меня и отказывается отпускать.

— Ты больше, чем то, что ты сделала.

— Нет, — настаиваю я. — Я причиняю боль людям.

— Ты чертов человек. Мы все пострадали. Это называется жизнь.

В самый тяжелый момент “она” возвращается ко мне. Память о ней. Вялое, безжизненное лицо, залитое кровью того же ярко-рыжего оттенка, что и ее волосы. Все признаки радости и надежды исчезли, оставив после себя только потраченную впустую жизнь. Сияющий свет и невинность, которую я погасила голыми руками.

— Я у-убила ее. Тиган!

Из всех реакций я не ожидаю, что Хадсон будет смеяться.

— Ты глупая, красивая чертова сумасшедшая. — Наклонив мой подбородок, чтобы я не могла отвести взгляд, он усмехается. — Тиган жива.

— Что?

— Она жива, Брук. Провела недели в реанимации, три операции и адское восстановление. Огастус дал ей досрочное освобождение, чтобы избежать судебного процесса. Она вернулась домой, собирает пластинки и красит волосы в сумасшедшие цвета. Я разговаривал с ней на прошлой неделе.

Выпуская сдерживаемый вдох, который, как мне кажется, я сдерживала много-много месяцев… Мне удается улыбнуться. — Она жива?

— Черт возьми, да, она жива.

— Боже мой. Она жива.

Хадсон кивает. — Мы можем выбраться отсюда прямо сейчас?

Это ничего не меняет и не компенсирует все зло, которое я причинила по приказу Огастуса. Но этого скудного, крошечного клочка надежды достаточно. Есть за что держаться в стране страданий.

Я позволяю Хадсону вынести меня из камеры, останавливаясь в дверях, чтобы я могла соскользнуть с его тела и встать на ноги. Повернувшись, я смотрю в темный угол позади себя, ища его.

Логан ждет.

Гордо улыбаясь.

Готовый к тому, что я оставлю его позади.

— Пожалуйста, пойдем со мной, — умоляю я.

Хадсон с беспокойством смотрит на меня, оглядывая пустую камеру. Я игнорирую его, делая несколько заикающихся шагов обратно внутрь, замирая, когда Логан поднимает руку, чтобы предупредить меня.

— Тебе здесь не место. Пора уходить.

Он приглаживает свой светло-русый хвост, точно такого же оттенка, как и мои волосы. Совсем как наша мать. И наши глаза, глубокие серые ямы безысходности, унаследованные от нашего отца.

Логан никогда не принадлежал Блэквуду. Он не охранник Огастуса, не часть игры и не патруль, посланный присматривать за мной. Все эти месяцы… он жил во мне.

Логан не настоящий.

Он мой брат.

— Все это время это был ты, — шепчу я в воздух.

Воспоминание о том, как он выглядел десять лет назад, смотрит на меня, гордо улыбаясь хитрожопой ухмылкой. Он никогда не вмешивался и не говорил. Он никогда не существовал. Но все это время со мной был мой брат. Я была не одна. Он был рядом, чтобы держать меня за руку, как он всегда делал в самые мрачные моменты моей жизни.

— Я обещал тебе, что останусь рядом с тобой, — объясняет он.

— Это было много лет назад, до того, как она убила тебя.

— Не имеет значения. Я же говорил тебе, реальность может быть такой, какой ты захочешь.

Хадсон смотрит на меня самым ошеломленным взглядом, пока я разговариваю сама с собой. Я, должно быть, выгляжу сумасшедшей, обращаясь к пустой камере и рыдая навзрыд. Это отлично. «Сумасшедшая» все равно мне подходит.

— Спасибо, что оставался со мной.

Логан подмигивает. — Ты поняла, детка.

Я подношу пальцы к губам, оставляя нежный поцелуй, прежде чем выпустить его в воздух. Через камеру Логан ловит его и прижимает пальцы к губам.

— Пожалуйста, не оставляй меня снова.

— Прости меня, Брук. Пора.

Тени собираются у его лодыжек и ползут по его телу, затягивая мою галлюцинацию обратно в темноту, из которой он появился. Там, где когда-то стоял Логан, осталась только пустая камера пыток. Его работа завершена.

“Я здесь, детка.

Я никогда тебя не оставлю.

Я так горжусь тобой, Брук.”

Прикрывая бьющееся сердце рукой, я поворачиваюсь спиной к тому аду, который стала считать своим домом. Хадсон ждет меня, нервничая, но соглашаясь, с оружием наготове, чтобы защищать нас до последнего вздоха.

С его силой я оставляю прошлое позади. Мы вырываемся в мрачный коридор и бесконечные крики наконец стихают.

— Бруклин?

Ожидая нас, точная копия описания, которое я получила от Робертса, но не смогла определить, Сэди улыбается, прежде чем обнять меня.

— Мы тебя нашли, девочка. Я знала, что так и будет, — торжествующе говорит она.

Прежде чем они успевают вытащить меня из Крыла Z, я жестом указываю на три запертые двери вокруг себя. Каждый с большим количеством ужасов ждет.

— Мы должны взять их с собой. Их всех.

— Кого? — Хадсон хмурится.

— Проекты Огастуса. Мы единственные, кто остался.

Сэди кивает, глядя на две камеры напротив нас. Я никогда раньше не видела Пациента Пятого, только мельком видела Вторую. Хотя я слышала их ужасные истории через насмешки Джефферсона.

— Я открою их, — предлагает Сэди.

— Мы должны взять Седьмого. — Я указываю на следующую камеру.

Хадсон поднимает пистолет, толкая меня за собой. Точно прицелившись, он сбивает замок одним плавным ударом и открывает тяжелую металлическую дверь.

Я следую за ним, ловя его вихрь движения, устремляющийся к тому, кто ждет внутри. Когда пыль уляжется, Хадсон захватывает голову Джефферсона, прижимая пистолет прямо к его виску.

— Сдвинешься, и ты мертв, — шипит он.

— Ты идиот! — рычит Джефферсон.

В отместку Хадсон бьет его пистолетом на землю. Я пользуюсь случаем, чтобы войти внутрь, ожидая найти Огастуса, но вместо этого не нахожу ничего, кроме сломанного тела без сознания.

Седьмой привязан к своей койке, к его голой груди прикреплены десятки проводов, пропускающих болезненный электрический ток. Он окончательно потерял сознание, не в силах больше терпеть.

— Это Седьмой. Он с нами, — быстро объясняю я.

Хадсон кажется неубежденным. — Почему?

Отказываясь отступать или стыдиться нашей связи, я начинаю вырывать провода и бороться с ограничениями Седьмого.

— Он друг. Я не оставлю его!

Нотки бреда в моем голосе подталкивают Хадсона к действию, и он бьет Джефферсона между глаз, сбивая его задницу с пола. Оставив его захлебываться собственной кровью, Хадсон берет верх и освобождает Седьмого за считанные секунды.

— У него только одна рука, — рычит он, заметив обрубок.

— Огастус отрезал его.

— Ты издеваешься надо мной?

— Нет. Пойдем!

Перекинув скелетное тело Седьмого через плечо, Хадсон пытается подтолкнуть меня к двери, но я не двигаюсь. Джефферсон еще дышит. Этот садист частично ответственен за все, что я пережила.

Прежде чем я успела спросить, Хадсон даёт нож мне в руку. — Все твое, малыш.

Я краду умопомрачительный поцелуй, крепко сжимая оружие. С покалыванием губ я пригибаюсь и встречаюсь с ослабленным взглядом Джефферсона.

— Ты сказал мне, что мне не позволено быть человеком.

Пытаясь отползти от меня, я прижимаю колено к его груди, удерживая его на месте, пока он задыхается.

— Срочные новости, Джефферсон. “Тебе не позволено быть живым.”

Помня об отчаянных криках Пациентки Второй, я высоко поднимаю нож и, прежде чем он успевает среагировать, вонзаю его прямо в левую глазницу Джефферсона.

Кровь и жидкость брызгают на мое лицо, но я не вздрагиваю. Резать его плоть — грязная задача, но я наслаждаюсь каждой последней секундой, заканчивая левое гнездо и двигаясь вправо.

Когда я закончил, Джефферсон наконец лежит неподвижно. Даже не дергается. От его глаз ничего не осталось, ловко вырванных моим клинком, прежде чем я перерезал ему горло на всякий случай. Я оставляю кровавые шишки у его головы в качестве предупреждения.

“Мы никогда не будем ослеплены правдой.”

— Это было чертовски горячо, — стонет Хадсон.

— Серьезно?

— Не играй со мной, дрозд. У меня нет времени трахать тебя рядом с трупом этого придурка. Двигай своей сексуальной задницей, пока я не передумал.

Его взгляд горит желанием, несмотря на то, что все мое тело залило кровью. Восхищаясь смертельно острым ножом, я оставляю его себе, спрятав в рукаве.

— Ты чертов психопат, Хад.

— Говорит девушка, вырезающая глаза. — Он смеется.

Мы разделяем быстрый, интенсивный поцелуй, который заставляет нас обоих задыхаться и просить большего. Я заставляю себя отойти от него, в последний раз взглянув на останки Джефферсона, прежде чем оставить его гнить в аду. Он больше никогда не покинет это место; место всей боли и страданий, которые он причинил, теперь его последнее пристанище.

Сэди ждет нас в коридоре, не подозревая, почему мы так долго. Ее глаза вылезают из орбит, когда она замечает меня, но она не сомневается в сильном заливании кровью. Сомневаюсь, что она одобрит мою месть, как бы она ни была зла.

За спиной Сэди друг у друга висят два пациента, обе женщины и тоньше голодающих детей, покрытые грязью и кровью. Одна, я полагаю, Пациентка Пятая, крепко обнимает другого. Пациентка Вторая выглядит не так, как в последний раз, когда я ее видела, ослепла и корчится от боли. Толстая рубцовая ткань лежит там, где раньше были ее глаза.

Прежде чем мы успеваем что-то сказать, вздох Сэди заставляет меня крутиться на месте. Она стоит, как вкопанная, с открытым ртом и поднятыми руками в полном шоке. Как будто она видела привидение в реальной жизни и не может понять, сходит ли она с ума или нет.

— Джуд? — она зовет.

Переводя взгляд с Хадсона на Сэди, я понимаю, что она обращается к бессознательному телу, сгорбившемуся у него на плече. Сэди делает два неуверенных шага вперед и обхватывает обмякшее лицо Седьмого, вглядываясь в его черты, как будто он чертов святой Грааль.

— Это он. Господи Иисусе, это действительно он.

Внезапно передо мной всплывает ее история, рассказанная несколько месяцев назад в торопливом обмене горем. Брата, которого она потеряла из-за жестокости Блэквуда и считала мертвым, что привело к нераскрытому делу и преследованию диких гусей на протяжении десятилетий.

“Джуд. Седьмой.”

Одно и то же.

— Ты уверена?

Слезы окрашивают ее щеки в розовый цвет. — Он жив. После всех этих лет… Я просто предположил, что ищу тело. Но клянусь Богом, Брук, это он. Это Джуд.

Хадсон поддерживает вес Седьмого, подпрыгивая на ногах. — Послушайте, мне насрать, чёртов Санта-Клаус он или чертова зубная фея. Мы можем двигаться?

Соответственно наказанные, мы бросаемся бежать, чтобы сбежать из Крыла Z, прежде чем наша удача иссякнет. Хадсон берет на себя инициативу, ныряя в коридоры и пустые дверные проемы, в то время как Сэди прикрывает его и драгоценный груз из собственного высоко поднятого пистолета.

Нас подстегивает далекий сигнал тревоги, и чем ближе мы подходим к поверхностным уровням, тем громче он становится. Я иду сзади, толкая Вторую и Пятую вперед, подгоняя их, несмотря на их ужас.

Пятая должна направлять каждый шаг, который Вторая делает в неизвестность, цепляясь за нее в поисках безопасности и руководства. Я не знаю, как долго они были заперты здесь, внизу, но оставаться там рискованнее, чем оставить эту жизнь позади.

— Пациентка Вторая! Держите его прямо здесь!

Наша окровавленная, измученная группа останавливается на основном уровне подвала. Загораживая нам выход, неизбежное стоит.

Сам мой заклятый враг, владелец ключей, заключающих в тюрьму мой сломленный разум. Он ждет с ружьем в руке, направленным на меня, вместе с тремя другими, сжатыми в руках охранников.

— Огастус.

— Пациентка Восьмая. Я должен был знать, — гремит он.

Хадсон предупреждающе взводит курок, привлекая внимание Огастуса и зля его еще больше.

— Твои друзья махнули рукой на самый дорогой социальный эксперимент в истории человечества. Я заставлю тебя заплатить за это.

Хадсон не может не смеяться. — Бедный док. Вот в чем проблема, когда ты трахаешься с так называемыми преступниками. Мы общеизвестно вспыльчивы и не любим, когда нас обманывают. Ты еще не понял этого, гений? Уйди с дороги, иначе они будут вскрывать твой труп.

Его оружие угрожающе болтается в воздухе, мы слишком медленно реагируем, когда Огастус направляет его прямо на Хадсона. Время замедляется, пока его палец танцует на спусковом крючке. Затем, с пулей, отражающей оглушительный треск кнута, Огастус удивляет всех нас, производя выстрел.

Грохот пистолета Хадсона, упавшего на пол, не позволяет ему упасть на колени, кровь течет между кончиками его пальцев, зажатых через левое плечо. Я выкрикиваю его имя, но замираю на месте, не в силах сдвинуться ни на дюйм, когда Огастус направляет на меня свой пистолет.

— Слушай меня очень внимательно, Пациентка Восьмая.

Хадсон остается в сознании, корчась от боли, пытаясь остановить кровотечение. Стоя перед Огастусом, я замечаю ненавистную ухмылку, скривившую его губы, и мысленно клянусь стереть ее с его чертового лица.

— Я не накажу тебя за непослушание, если ты подойдешь ко мне, — командует он. — Оставь этих правонарушителей на произвол судьбы. Вернись ко мне, и все будет прощено. Даю слово, Восьмая.

— Твое слово? — я произношу.

— Разве я когда-нибудь давал тебе повод сомневаться во мне? Разве твои друзья не живы и не здоровы, как предполагалось в нашей сделке?

Шипение Хадсона от боли подчеркивает слова Огастуса. Он качается на грани потери сознания, багровая лужица растекается по земле под ним.

Горячая ярость бежит по моим венам, стирая все оставшиеся эмоции. Приняв желанную пустоту, я позволила себе соскользнуть обратно в кожу Пациентки Восьмой, надев ее образ, словно волк в овечьей шкуре.

— Бруклин… стой, — стонет Хадсон.

Я игнорирую его мольбы, предпринимая осторожные шаги, чтобы вернуться к моему хозяину. Огастус лениво улыбается мне, наблюдая, как я приближаюсь, полный уверенности. Как будто он никогда не сомневался в своей способности восстановить контроль над моим разумом.

Хадсон снова выкрикивает мое имя, пытаясь отвлечь меня, но я блокирую его. Здесь нет места чувствам и эмоциям. Не в этом мире.

Я быстро научилась этому в темноте, закрываясь от слабости своих чувств, чтобы пережить каждый день пыток. Но я вижу это сейчас, неопровержимую истину. Пока Огастус жив, я никогда не буду свободна. Его контроль останется абсолютным, восстановленным только словами.

Я останавливаюсь всего в нескольких дюймах от того места, где он ждет, позволяя ему провести рукой по моему лицу, его удовлетворение ощутимо.

— Назад, где тебе место, — прихорашивается он.

— Доктор Огастус?

— Да, Восьмая?

Желание подчиниться ему всепоглощающе, словно его голос вплелся в ткань моей души. Мне потребовалась вся оставшаяся сила воли, чтобы сунуть нож в рукав, все еще скользкий от крови Джефферсона.

— Меня зовут Бруклин Уэст.

Глаза Огастуса вспыхивают восхитительным шоком прямо перед тем, как я втыкаю нож прямо ему в грудь. Прилив горячей крови заливает мою руку, и я наклоняюсь ближе, прижавшись губами к его уху.

— “Не” Пациентка Восьмая.

Смакуя крик, сорвавшийся с его губ, Огастус спотыкается и падает. Его вес врезается в меня, и я для верности поворачиваю нож, вонзая его еще глубже.

Стрельба Сэди в оставшихся охранников не отвлекает меня от наслаждения моментом, о котором я мечтала несколько месяцев.

— Ты могла бы быть… г-гораздо большим, — булькает Огастус.

Глядя на алые ручейки, пропитавшие его рубашку, я позволила безутешной улыбке расплыться по моим губам.

— Мне достаточно.

Насколько неизбежна хрупкость человеческой жизни, даже для тех, кто выкручивает ее во что-то неузнаваемое, создавая внутри тела человека паразитического монстра.

Огастус рухнул безжизненной грудой, его пустые глаза уставились на меня. Пригнувшись, я вытаскиваю нож из его груди на память. Сэди сбивает последнего охранника меткой пулей, и в коридоре воцаряется тишина.

— Дрозд?

Его голос возвращает меня назад, снимая слои оцепенения и жестокости. Хадсон с трудом поднялся на ноги, все еще сжимая плечо, чтобы остановить кровотечение. Когда он смотрит на меня, выражение его лица полно искаженной гордости.

— Вернись к нам, маленький язычник.

Я вытесняю голос Пациентки Восьмой, заковывая ее в самом темном уголке своего разума. Хадсон делает осторожные шаги ко мне, пока я не оказываюсь в его объятиях, неустойчивый рев его сердцебиения привязывает меня к настоящему.

— Он мертв и больше не может причинить тебе вреда.

Не в силах говорить, я киваю ему в грудь.

— Давай, пошли домой.

— Дом? — Я повторяю.

— Парни. Они все ждут.

Когда мы расходимся, Сэди исчезает в ближайшем офисе Огастуса. Через несколько секунд она появляется с ноутбуком под мышкой и торжествующе улыбается.

— Доказательство. Мы собираемся разобрать эти токсичные отходы.

Хромая и сильно раненые, но все еще живые, мы всей группой покидаем Крыло Зимбардо. Мы возвращаемся к стойке регистрации, едва видя сквозь густое облако дыма и удушающее пламя.

— Мы должны добраться до леса, — кричит Сэди.

Хадсон морщится. — За мной!

Прыгая через тлеющее здание, мы бежим от дикого яростного пламени. Повсюду вокруг нас остаются неподвижные тела охранников и пациентов, сгоревшие дотла. Произошло полное кровопролитие.

“Что, черт возьми, здесь произошло?”

Бойня возле главного здания скрывает наши следы, а немногие оставшиеся охранники не в состоянии поддерживать порядок. Пациенты толпятся вокруг них, вооруженные голенями и украденными дубинками, избивая их в месиво, даже когда вой приближающихся сирен предупреждает об их надвигающейся гибели.

Хадсон кричит мне, чтобы я бежала, и мы взлетаем. Отчаяние и чистая решимость выжить преследуют нас сквозь тьму. Я едва могу поставить одну ногу перед другой, подпитываемая адреналином.

Оглянувшись через плечо, я вижу, как Институт Блэквуда рассыпается в руины позади нас, неузнаваемая громада пылающего ада. Это зрелище побуждает меня продолжать бежать, даже когда мое тело подводит меня.

Дыра в заборе превратилась в сплошной пролом, вырезанный кусачками и разорванный на части. Пропустив Сэди и девочек вперед, Хадсон занимает тыл с Седьмым на спине, вся его рубашка пропитана кровью из пулевого ранения. Он отмахивается от меня, когда я хмурюсь, глядя на беспорядок, подталкивая меня вперед.

Мы мчимся через лес, следуя за лучом света, вспыхивающим в небе ритмичным узором. Вдалеке я замечаю часовню, снаружи собралась небольшая группа.

Опасная надежда душит меня.

Несколько фигур стоят по стойке смирно, когда замечают нас, потрясенно таращащих глаза, прежде чем один из них бросается бежать.

Я понимаю, кто это.

Ноги качают, как паровой двигатель.

Руки вытянуты и бешеные.

— Илай! — Я кричу во все горло.

Остальные колеблются в недоумении, прежде чем встряхнуться и побежать за ними. Окруженный густым лесом и тьмой, далекий свет неконтролируемого пламени освещает путь нашего воссоединения.

— Кейд! Феникс!

Когда Блэквуд падает, я нахожу дорогу домой.

— Бруклин!

— Фейерверк!

Человек, которой я была раньше, перестает существовать, пока я снова не оказываюсь в их объятиях, зажатая между четырьмя знакомыми телами. Пациентка Восьмая ускользает, и ее место занимает Бруклин Уэст. Все кричат и рыдают, потерявшись в резне.

Но один голос возвышается над другими.

Сильный и непоколебимый, впервые в жизни.

— Ты настоящая? — отчаянно спрашивает Илай.

Я колеблюсь, прежде чем ухмыльнуться ему.

— Ага. Я чертовски настоящая.

ЭПИЛОГ

Кейд

If I Were You by Nothing But Thieves

Глядя на спокойный безветренный океан, я глубоко вдыхаю соленый морской воздух. Позволяю ему омыть меня, сняв хватку каждого темного момента, которые повлекли за собой последние четыре месяца.

“Отбрось это, прошлый год.”

Столько страданий и ненужной боли. Все это было вынесено только для того, чтобы добраться до этой точки — свободы. Не только с моими братьями, но и со всей моей семьей. Наша девочка тоже жива и дышит.

Это еще не конец.

Но это начало новой главы.

— Кейд?

Повернувшись спиной к Ла-Маншу (Прим.: Ла-Ма́нш, или Английский канал, — пролив между побережьем Франции и островом Великобритания), я вижу, что меня ждет мама. Я иду в ее объятия, принимая теплые объятия. Я благодарен, что она выжила в своей собственной форме ада. Мы так давно не обнимались.

— Ты сделал это, сынок. Ты сделал это.

— Не без твоей помощи.

— Бред какой то. Это твоя победа, Кейд.

Она смотрит мне в глаза с такой гордостью, исходящей от нее, что я сшибаюсь с ног. После того, как мы сбежали из Блэквуда, используя хаос зоны боевых действий позади нас в качестве укрытия, добраться до места встречи было относительно легко.

Мама ждала с машиной и припасами на буксире, как мы и планировали после стольких месяцев разлуки, чтобы избежать папиных подозрений. Спустя восемнадцать часов изнурительного вождения мы стоим на самом дальнем краю Северной Шотландии, вдали от цивилизации.

— Как Хадсон?

Зубы тревожат губу. — Мы вытащили пулю, он будет в порядке. Хотя я уверена, что какое-то время нам придется слушать его нытье.

Я фыркаю. — С которыми я могу жить.

Мама толкает меня в плечо. — Заходи, Сэди хочет нам кое-что показать.

— Конечно. Нам нужно составить план.

— Все готово для тебя, сынок. Как мы и договаривались. Я подброшу тебя и вернусь домой, я все еще нужна Сеси.

— А как же отец? Я не могу позволить ему снова причинить тебе боль.

Она щиплет меня за щеки, ее фирменная материнская улыбка остается на месте. — Он слишком занят, разбираясь с последствиями сжигания Блэквуда дотла. Даже не знает, что я ушла. Я буду дома и соберусь раньше, чем он узнает. Я не могу бежать с тобой, Кейд. Мне жаль.

Я притягиваю ее ближе для еще одного объятия. — Я знаю. Однажды нам больше не придется сбегать. Тогда мы сможем снова стать семьей, все вместе.

Мама вытирает слезы, улыбаясь.

— Конечно. А пока пользуйтесь одноразовым телефоном. Я буду держать вас в курсе нашего местоположения. Завтра я подпишу бумаги о разводе и перееду с Сеси, не по документам. Он не сможет нас найти.

Удовлетворенные планом, мы бредем обратно по мощеной дорожке, взявшись за руки. Завтра мы тоже отправимся. Отступим в назначенное безопасное место, вне сети и за наличные.

Где-нибудь, чтобы наша измученная группа могла отдохнуть, подлечиться и восстановить силы. План наших следующих действий: Находим себя снова. Все, что нужно сделать, чтобы исправить ущерб, нанесенный Блэквудом.

Вернувшись в крошечный арендованный дом, в котором мы забились на ночь, я обнаружил, что пустая кухня набита битком, пока Хадсон и Феникс поглощают бутерброды. Очевидно, что он не на пороге смерти, судя по тому, как он практически вдыхает еду.

— Рад видеть, что ты чувствуешь себя лучше. — Я смеюсь.

Он пожимает плечами и морщится от боли.

— Извини брат. От меня так просто не отделаешься.

— Черт возьми. Мне придется застрелить тебя самому.

Мама обнимает его, помня о перевязанном плече. Ей нравилось снова быть родителем, хоть и ненадолго. И я никогда не видел, чтобы Хадсон так улыбался, как в прошлый день, даже если мы бежим, спасая наши жизни.

В тесной гостиной, обмякшие и свернувшись калачиком, как ленивцы, Бруклин и Илай соединены бедром. Он еще не отделился от нее, но это нормально.

Наш Илай вернулся к нам из одиночества за последние несколько часов, живой и здоровый после нескольких месяцев молчания. Он даже говорил со мной, чтобы выразить свою благодарность.

Я это сделал.

Продав душу дьяволу, я сделал это.

Мы свободны.

Вытащив стул, чтобы присоединиться к Сэди за кухонным столом, она окружена украденными документами и рыщет в ноутбуке Огастуса. Она едва шевелится, опрокидывая чашку холодного кофе и вздрагивая от отвращения.

— Как… Седьмой? Джуд? — неловко спрашиваю я.

Ее затравленные глаза встречаются с моими. — Мне пришлось привязать его простынями. Успокоительных, которые мне удалось украсть, хватит ненадолго, но пока это временное решение.

Кивнув, я откладываю это для последующего обсуждения. Начало длинного списка насущных проблем, а также дополнительных пассажиров, которых мы не ожидали. Девочки, которых Бруклин называет Вторая и Пятая, тоже не разговаривали, они отсиживались в ванной и спали вместе в пустой ванне.

— Мне нужно показать вам кое-что, — объявляет Сэди.

Разбудив Илая и Бруклин, мы все толпимся вокруг кухонного стола. Хадсон заключает Бруклин в здоровую руку, уткнувшись лицом в ее волосы. Она поднимает на меня взгляд, и я не могу не улыбнуться от ощущения, что она с нами, после того как я так долго думал, что она ушла навсегда.

По моим губам, надеюсь, она может прочитать мои слова.

“Ты прекрасна.”

Очаровательный румянец окрашивает ее щеки, и она подмигивает мне, обещая отомстить. Мне удается отвести взгляд от нее, жар уже струится по моим венам, и я снова фокусируюсь на ноутбуке, стоящем перед Сэди.

Он содержит бесчисленное количество секретных документов. Сокровищница информации и запутанная кроличья нора, которая, несомненно, затянет нас всех в совершенно новую поездку на американских горках.

— Что это? — подсказываю я.

— Взгляните на это.

Сэди вытаскивает странную карту страны, залитую оттенками черного и белого, почти в стиле милитари. Перекрещенные линии образуют сетку с несколькими красными маркерами, разбросанными по всей Великобритании. В нижнем углу карта имеет водяной знак с логотипом, гордо провозглашающим название компании.

“Корпорация Инсендия.”

— В чем дело? — спрашивает Хадсон.

Открыв блокнот, Сэди прочищает горло.

— Дом Хейзелторн, Комптон-холл, Кирквуд-лодж, Прайори-лейн, поместье Харроудин, Институт Блэквуд.

Заканчивая перечислять список, она смотрит на нас широко раскрытыми от ужаса глазами. — Это шесть психиатрических стационаров, находящихся под юрисдикцией «Инсендии» — материнской компании, на которую работал Огастус. Все работает и по сей день.

Наступает ошеломленная тишина, в которой слышно, как падает булавка, несмотря на то, что нас семеро втиснуто в считанные метры тесноты.

Я хватаю ее блокнот, снова просматриваю список и сравниваю его со спутниковыми снимками на ноутбуке Огастуса.

Шесть маркеров. Шесть институтов.

“Что это значит?” — шепчет Бруклин.

Глядя на нашу оборванную группу, совпадающие выражения ужаса и осознания, когда мы все смотрим на неопровержимый список, я озвучиваю страх, который все чувствуют.

— Это означает, что Блэквуд был только началом.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ В… ИБ #3

PLAYLIST

Secrets by Written By Wolves

Nightmare by The Veer Union

Face Me by The Plot In You

Why you gotta kick me when I’m down? by Bring Me The Horizon

Lonely by Palaye Royale

Careful What You Wish For by Bad Omens

I Think I’m OKAY by Machine Gun Kelly, YUNGBLUD & Travis Barker

Montreal by The White Noise

No Answers by Amber Run

Animal In Me by Solence

Carry On by Falling In Reverse

Hospital For Souls by Bring Me The Horizon

Thousand Eyes by Of Monsters And Men

Designer Drugs by FNKHOUSER

Impersona by What Haunts You

Smells Like Teen Spirit by Malia J

High Water by Sleep Token

Madness by Ruelle

Violent Pictures by Dream On Dreamer

Save Me by Omri

Saint by Echos

15 Missed Calls by Mouth Culture

Higher by Sleep Token

If I Say by Mumford & Sons

My Body Is A Cage by Arcade Fire

Adrenaline by Zero 9:36

Destroyer by Of Monsters and Men

Deathbeds by Bring Me The Horizon

Through Ash by Moon Tooth

Shed My Skin by Within Temptation

The Lighthouse by Halsey

What You Need by Bring Me The Horizon

Fuck It by Glass Tides

NOT JUST BREATHING by The Plot In You

Heart of Glass (Crabtree Remix) by Blondie, Philip Glass & Jonas Crabtree

Chemical by The Devil Wears Prada

Numb by Linkin Park

I Feel It Too by Dream State

Anarchy by Lilith Czar

Worst Part Of Me by I Prevail

If I Were You by Nothing But Thieves

БЛАГОДАРНОСТИ

На эту книгу ушли месяцы работы, переписывания, сомнений в себе и миллиона различных исправлений, пока мне не захотелось кричать. Это история об уроках, тяжелых уроках, с которыми никто не хочет столкнуться. Многими из которых я боролась с собой.

Пока я писала, я поняла, что все мы заслуживаем прощения, и иногда нужно начать с того, чтобы простить себя. Это в равной степени пугает и преображает, но я надеюсь, что вы найдете в себе смелость сделать это. Независимо от того, что говорит вам ваш мозг.

Как обычно, за мной стоит армия людей, которые сделали эту книгу реальностью и каждый день держат мою сумасшедшую задницу в узде.

Во-первых, мой невероятный партнер Эдди остается самым терпеливым человеком в мире, когда я хочу выбросить свой ноутбук в окно. Я люблю тебя больше, чем могу выразить. Спасибо, что разделил меня с четырьмя мужчинами, которых не существует, и любишь меня, несмотря ни на что.

Доведя его до бешенства, я всегда обращаюсь к Кристен, которая назовет меня дурой и скажет вернуться к работе. Нет ни единого шанса, что я буду здесь без тебя рядом со мной. Вся эта чертова серия — твое детище, никаких «если», ладно?

Я хочу сказать огромное спасибо моему ассистенту и помощнику мамы Джулии за то, что она была рядом с первого дня, чтобы выслушать меня, а также за то, что она была лучшей группой поддержки. Я бесконечно люблю тебя.

И моя близняшка Зои за то, что кричала со мной о фильмах Marvel, фанатела обо всем, что связано с Томом Хиддлстоном, и заставляла меня улыбаться, когда дела шли плохо. Я чертовски рада, что встретила тебя.

Конечно, мои зоркие бета-читатели тоже нуждаются в огромной похвале за то, что они абсолютно лучшие — Керри, Меган, Сара и Роза. Вы, ребята, гребаный рок.

И огромное спасибо Лорен, которая прошерстила эту книгу как профессионал и разделяет взаимную ненависть ко всему праздничному. Я люблю тебя, красавица.

Огромный респект всем членам моей команды Street и ARC за их помощь в продвижении этой книги и за то, что они являются лучшей армией миньонов во всем чертовом мире. Честно говоря, я не могу отблагодарить вас всех.

Далее, я хочу поблагодарить Зэйнаб, моего сквернословящего редактора, за то, что она своим волшебством справилась с хаосом, исходящим из моего мозга!

Наконец, я должна поблагодарить моих читателей, которые продолжают сводить меня с ума каждый день. Благодаря вам, ребята, я здесь, живу своей мечтой и готовлюсь стать писателем на полную ставку. Кто-нибудь, ущипните меня.

Спасибо всем вам за то, что дали мне возможность быть собой, за то, что читаете и поддерживаете мою работу, кричите на меня в моих личных сообщениях, чтобы получить ответы, и все еще возвращаетесь, чтобы получить больше, когда я растопчу ваши сердца.

Институт Блэквуд — не из веселых историй, я это знаю. Но вы все застряли со мной, несмотря ни на что. Эта история требовала, чтобы ее рассказали, и я никогда не представляла, сколько любви она получит.

Мораль этой истории в том, что у всех нас есть мозговые обезьяны (спасибо К. за очень точное обозначение), которые устраивают нам ад и говорят нам, что мы недостаточно хороши, но у нас также есть выбор, что с ними делать.

Конец связи.

С любовью сонный автора,

Джей Роуз ХХХ

*

*

*

ОБ АВТОРЕ

Джей Роуз — независимый автор мрачных романов из Великобритании. Она пробует себя как в современных, так и в паранормальных жанрах, пишет эмоционально впечатляющие истории, затрагивающие проблемы реального мира. В душе она книжный червь-интроверт, с зависимостью от кофеина, склонностью к ругательствам и нездоровой привязанностью к вымышленным персонажам.

Не стесняйтесь обращаться в социальные сети, Джей Роуз любит общаться со своими читателями!

Для получения эксклюзивной информации, обновлений и общего хаоса присоединяйтесь к группе читателей J Rose на Facebook.

Запросы: j_roseauthor@yahoo.com

Присоединяйтесь к хаосу. Преследуй Джей Роуз здесь…

j_roseauthor@yahoo.com

*

*

*

ПЕРЕВОД: https://t.me/niki1234567890 (ЭЛЬ)