Джессика Гаджиала РЕННИ Серия: "МК Приспешники" - 6

Любое копирование и размещение материала без указания группы-переводчика ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Переводчик: Вера Васюнина

Редактор: Екатерина Камченкова

Обложка: Вера Васюнина

Глава 1

Мина

— Это не Грасси.

В самом деле, о чем они вообще думали, подозревая их? Я имею в виду, что было легко делать поспешные выводы, когда у вас был очевидец, который их опознал. Вы знаете, особенно когда вы — кучка упрямых, наполненных тестостероном байкеров, бегущих на всех парах после разрушительного удара по их организации и в ярости от того, что вы не можете повесить это на кого-нибудь.

Но это, по моему скромному мнению, не было оправданием для того, чтобы идти с войной по ослиной теории.

Это, однако, не помешало мужчинам разглагольствовать, бредить и строить планы по уничтожению того, кто, как я знала, был в основном неопасной семьей мафии, с которой у них был мир задолго до того, как Рейн даже пришел к власти.

Я прислонилась спиной к стене, скрестив руки на груди, позволяя игнорировать себя. Я была почти уверена, что никто даже не слышал от меня о том, что это не Грасси. Но они были на взводе, а я была посторонней, так что они все равно не собирались слушать меня, пока не успокоятся.

Я не была уверена, о чем думала Ло, когда она оторвала меня от другой работы, в которой я действительно преуспевала, и вернула меня на побережье Навесинк, чтобы наблюдать за чертовыми улучшениями комплекса Приспешников и посмотреть, что я могу сделать, чтобы помочь им создать профиль для людей, которые за ними охотились.

На самом деле, она знала лучше.

Дело не в том, что я плохо справлялась со своей работой. Было не так много профайлеров, работающих вне правоохранительных органов, которые были лучше меня. Но, как бы то ни было, она знала, что у меня есть предпочтения. Она знала, что я люблю работать на расстоянии. Мне нравилось наблюдать за ситуацией и видеть все с высоты птичьего полета. Это помогало мне оставаться объективной. Это уберегало меня от той дерьмовой лжи, которой большинство людей так или иначе кормили бы меня. И, в конце концов, это избавляло меня от многих разочарований.

Но я была посреди хаоса в общей комнате их комплекса, все это недавно переделали, потому что, ну, все было покрыто кровью. Я сама не видела этой части, видя, как ребята убирали ее, но я могла только представить, что это была полная и абсолютная кровавая баня, учитывая, сколько людей они потеряли в ночь засады.

Не то чтобы я избегала крови. Честно говоря, того, что я видела на фотографиях жестоких изнасилований, пыток и убийств, да, этого было достаточно, чтобы свести с ума любого. Но они всегда были в таком стерильном виде — я всегда видела это на фотографиях.

Снова, давая мне дистанцию.

Мне нравилось, чтобы моя жизнь, насколько это возможно, была чистой и разделенной на части.

Это было то, что Ло делала в прошлом. В то время как остальная часть команды большую часть времени была погружена в темные вещи, я наблюдала за ними издалека.

Как мне это нравилось.

Это было не потому, что я плохо срабатывалась с другими; я просто лучше сосредотачивалась на работе, когда у меня не было кучки сильных личностей, дышащих мне в затылок или подвергающих сомнению каждую мою теорию.

— Это не Грасси, да? — спросил голос рядом со мной, принося с собой слабый намек на сигаретный дым и идеальное количество одеколона.

Конечно, он был единственным из них, кто слышал меня, слушал меня. С другой стороны, он всегда слушал меня.

Это должно было быть лестно. На самом деле, если бы это был кто-то другой, это, вероятно, было бы так. Но Ренни не был тем, кого я хотела бы постоянно слушать. Потому что Ренни, как и я, никогда просто не прислушивался к словам. Ренни улавливал интонацию, размышлял о мотивах, стоящих за словами, извлекал кусочки твоей души из того, что выходило у тебя изо рта.

Ренни профилировал.

И точно так же, как врачи поднимают болезненные темы пациентов, так и профайлеры поднимают такие же темы.

Мне не нравилось, что он мог прочесть в моих словах больше, чем то, что я хотела сказать. Что было лицемерием с моей стороны, я знаю, будучи в той области, в которой я была, но так оно и было.

Так что пограничный навязчивый флирт Ренни со мной в течение последних нескольких недель, в то же время очаровательный, милый, а иногда и очень соблазнительный, ни к чему не приведет.

Потому что, давайте посмотрим правде в глаза, тому, кто составлял профиль людей, было достаточно трудно поддерживать отношения с обычным человеком. А когда два профайлера становятся горячими и потными или все становится серьезным? Ох, нет.

Это было бы взрывоопасно как в хорошем, так и в плохом смысле.

Но в основном в плохом.

Если бы я захотела увидеть, как взорвется дерьмо, я бы позволила Ло снова отправить меня за границу.

Кроме того, как и моя профессиональная жизнь, я любила, чтобы моя личная жизнь была чистой и разделенной.

Значит, Ренни не будет частью моей жизни.

Дело закрыто.

— Это не Грасси, — повторила я, кивая и отводя взгляд от Дюка и Пенни, чувствуя, что слишком увлечена их маленькой историей любви. Ну, знаете, с профессиональной точки зрения. Или, по крайней мере, я говорила себе эту ложь.

— Почему ты так считаешь? — настаивал он, заставляя меня повернуться и посмотреть на него, обнаружив, что он гораздо ближе, чем я ожидала, его плечо почти касалось моего.

Итак, я никогда раньше не увлекалась рыжими. Да, это было немного предвзято с моей стороны, но что я могу сказать, политкорректно признавать это или нет, этого просто никогда не было. Мне нравились более темные черты лица — темные волосы, темные глаза, загорелая кожа. Это было просто мое личное предпочтение.

Тем не менее, Ренни был слишком хорош для своей или любой другой женщины в радиусе двадцати футов от него.

Он был высоким, стройным и сильным. Вы могли бы даже сказать, что он тощий, если бы видели его без рубашки. Я видела. Несколько раз. И, что ж, иногда худощавый крепыш был таким же горячим, как и толстый крепыш. Потому что у него был пресс из восьми кубиков. Да, восьми. И у него был самый глубокий пояс Адониса, который я когда-либо видела в своей жизни. Учитывая, что я прожила полжизни в Хейлшторме в окружении тонны подтянутых и часто ходивших без рубашек мужчин, это о чем-то говорило. Он также был покрыт татуировками. Они были на его груди, спине, руках.

У него было фантастическое лицо. Я была помешана на хорошей костной структуре, а у него ее было в избытке. У него было несколько худощавое, но сильное лицо с пропорциональными чертами, высокими и сильными скулами, привлекательными губами и поразительными светло-голубыми глазами.

Он был тем, чем был мужской эквивалент великолепия.

Так что, несмотря на то, что я впервые столкнулась с его особой медной горячностью, я утонула в ней.

Поэтому я все время старалась держать между нами, как можно большую дистанцию. Это была нелегкая задача, учитывая, как он был решительно настроен залезть ко мне в штаны. Поэтому всякий раз, когда это было возможно, он прижимался ко мне, находил причины остаться со мной наедине, невзначай прикасаясь ко мне.

Точно так же, как он делал прямо сейчас, придвигаясь ближе, когда не было причин почти касаться меня.

— Потому что так не может быть. Если бы они прекратили разглагольствовать и бредить в течение пяти секунд и подумали об этом, они пришли бы к тем же выводам. Грасси занимаются темными делами, но они не бьют женщин. Они не ведут войну с другими организациями здесь. Во всех смыслах и целях это мирная маленькая преступная организация. Единственные люди, к которым они прикасаются, это люди, которые обманывают их или угрожают им. Они занимаются перевозками. Вы, ребята, не представляете для них никакой угрозы. Черт возьми, иногда они даже перевозили для вас это чертово оружие. Почему они решили сделать это сейчас? Зачем им нарушать традицию трех поколений не вовлекать семьи, не причинять вреда женщинам сейчас?

— Они бы этого не сделали, — сказал он, пожимая плечами. — Но с остальными нельзя разговаривать, пока они не выпустят пар. Мы потеряли много гребаных мужчин; они злятся и не будут сидеть сложа руки. Им нужно пережить это в течение нескольких минут, прежде чем ты попытаешься их урезонить.

— Вы уверены, что видели именно Грасси? — настаивала я, наконец-то имея возможность получить от кого-то спокойный, рациональный ответ.

— О, это были гребаные Грасси, все в порядке. Лука и Энтони. Маттео там не было. Дело в том, что, когда Пенни рассказывала эту историю, она ни хрена не сказала о том, что кто-то из них старше, седой, как Энтони. Лука, возможно, подошел бы под это описание. Но помимо того, что она знала, что они просто из тех, кто избивает женщин без какой-либо гребаной причины или даже если бы у них была причина, ее рассказ очевидца о нападении был не замечен, потому что она была либо слишком травмирована, либо плохо видела, или ее сегодняшнее заявление тоже не замечают. Мы были в движущейся машине. Она не смогла бы хорошо рассмотреть их.

— Почему вы…

— Мы это сделали, — оборвал он меня.

— Но к тому времени, как вы вернулись, — начала я.

— Они уже ушли.

Заканчивать предложения друг друга было мило только в кино и на телевидении. В реальной жизни это раздражало. На всякий случай, если вам это интересно. Раздражающий.

Я выдохнула и оглянулась на группу, ту, что осталась от Приспешников — Рейн, Кэш, Репо, Дюк и Ренни рядом со мной. И Волк в больнице.

Я не могла себе представить, что их численность будет уничтожена таким образом.

Хейлшторм был масштабной организацией. Но когда мы кого-то теряли, в течение добрых двух недель наблюдался заметный сдвиг в энергетике. В стенах царила торжественность. Все были на взводе. Я думаю, что только дважды мы теряли больше одного человека за раз.

Потерять более дюжины, я не могла себе представить, через что они все проходят.

Все они справлялись по-своему. Рейн, что наиболее заметно, предпринял единственное действие, которое он мог предпринять в данной ситуации. Он охранял территорию. Он сделал ее непроницаемой, чтобы защитить то, что осталось от его людей и их семей.

Кэш немного утратил свое легкое, беззаботное, кокетливое обаяние и немного крепче прижался к Ло, был немного более защищающим, чем когда-либо прежде.

Репо было в основном бесшумной бомбой замедленного действия. Его жизнь была клубом. Правда, теперь у него были беременная Мейз и их сын, и это дало ему что-то, за что он мог цепляться вне своего братства, но это не меняло того факта, что в течение многих, многих лет все, что у него было — это братство и верность. Он все отдаст за клуб. Он был на взводе и готов был пролить кровь.

Дюк есть Дюк. Он был молчалив и держал себя в руках. Но он тоже кипел от злости. Он был готов действовать, чтобы сравнять счет. Особенно потому, что его женщина подверглась жестокому избиению, а затем была выброшена, как мусор.

Ренни был… ну, это зависело от обстоятельств.

Видите ли, дело в том, что по Ренни видно, что у него были шрамы. Не физические, хотя и они у него были, и я находила их странно сексуальными, но у него были эмоциональные. Те, что были с детства. Из тех, что никогда по-настоящему не заживали. Дело в том, что я не знала, что это такое. Потому что, хотя у меня были досье на всех остальных членов Приспешников, у меня не было досье Ренни.

Было ли оно вообще у Ло, было за пределами моей компетенции.

Все, что я знала, это то, что у меня не было ничего про него.

Поэтому я понятия не имела, что это за шрамы, но, судя по тому, что я видела за последние несколько недель, они были глубокими.

Потому что Ренни может стать совершенно другим человеком в любой момент.

Не то чтобы он был шизофреником или чем-то в этом роде.

Но если бы мне пришлось поставить свои деньги на что-нибудь, я бы сказала, что там были определенные пограничные проблемы с личностью.

Он был слишком взвинчен и подавлен, слишком горяч и хладнокровен, слишком суров в своих колебаниях, чтобы просто сказать, что он угрюмый парень.

Потому что в целом он был легким, жизнерадостным, веселым, обаятельным и рациональным. Но когда он менялся, он менялся сильно. Он был темным. Он был одержим, холоден и даже иногда жесток. Он не мог ясно мыслить. Он реагировал импульсивно и делал вещи, которые, как он знал, не были нормальными.

В подавляющем большинстве случаев он был самим собой. Он шутил, старался поддерживать бодрость духа в лагере после всей этой темноты. Он играл в мяч с мальчиками и позволял девочкам делать ему прическу или даже, однажды, когда Феррин была особенно настойчива, макияж. Он, казалось, хорошо справлялся с делами.

Но были времена, когда у него с Дюком, или с Репо были словесные перепалки, которые почти переходили в драку, было даже несколько раз, когда он и Кэш вступали в ругань, а Кэша почти невозможно было разозлить, но в те времена было видно, что он все еще справляется. Дело в том, что именно он ворвался в здание клуба и обнаружил, что мужчины умирают или мертвы. И он был тем, кто заставил Дюка вытащить Пенни оттуда в безопасное место, в то время как он остался позади, окруженный смертью, сидя рядом с человеком, которого он любил как брата, когда тот испускал последний вздох.

Затем, когда тела убрали, он был там с ведром и отбеливателем, очищая кровь своих павших братьев.

Правда, они были однопроцентниками и, возможно, немного больше привыкли к крови и смерти, чем обычный гражданин, но он все еще был человеком. Он все еще должен был иметь дело с последствиями этого опыта.

И тот факт, что он проводил большую часть своего времени, пытаясь удержать всех остальных от развала, как правило, указывал на то, что он сам однажды взорвется.

Я не хотела представлять себе последствия от этого.

Я потянулась к телефону, когда спор начал медленно угасать, когда Рейн взял себя в руки и потребовал, чтобы остальные сделали то же самое, чтобы они могли поговорить об этом рационально.

Я просмотрела свои файлы и открыла две фотографии, отойдя от Ренни, ничего не сказав, но я чувствовала его взгляд на себе всю дорогу через комнату, где я села рядом с Пенни и вложила свой телефон в ее руки.

— Кто они? — спросила она, глядя на меня, сдвинув брови.

Это привлекло внимание Дюка, остановившегося на полуслове, заставив всех остальных тоже посмотреть на нас.

— Детка, это Грасси, — сказал он ей, его голос был настороженным. — Вот кто был сегодня на улице.

— Ах, нет, — сказала она, качая головой. Она снова посмотрела на мой телефон, затем вернула его мне. — Я имею в виду, может быть, они тоже были там, но это не те, о ком я говорила.

По причинам, которые я не хотела анализировать, я подняла голову и мой взгляд нашел Ренни в другом конце комнаты. Он смотрел на меня в течение секунды, прежде чем медленная улыбка приподняла одну сторону его губ. И если я не совсем ошибалась, а каковы были шансы на это, он казался почти… гордым.

Но это было смешно.

— А с кем еще, черт возьми, тогда были Грасси? — потребовал Рейн, переводя взгляд с Дюка на Ренни.

Ренни поднял руки, — Все, что я видел, это Лука, Энтони и спины других мужчин. Я думал, они тоже просто стоят там. Не знал, что они не с Грасси.

— Так что блядь вернемся назад туда? — Репо зарычал.

— Не совсем, — возразила я. — Если один или двое из вас немного успокоятся и, возможно, нанесут визит семье Грасси и спросят, с кем они были сегодня днем, когда Пенни указала на своих нападавших, вы сможете получить ответ. Они порядочные люди. Они захотят помочь.

— Ну, — сказал Кэш, улыбка играла на его губах, которой я не доверяла, — это звучало так, как будто ты только что добровольно вызвалась на задание. Разве это не звучало так, Рейн? — спросил он, когда рот Рейна расплылся в почти такой же маленькой улыбке.

— Для меня это звучало именно так, — согласился он.

Я выдохнула, качая головой. — Я не Приспешник, ребята. Я не могу появиться там и сказать, что говорю от вашего имени. У них не будет никакого уважения к этому.

— Вот почему Ренни должен сопровождать тебя, — добавил Кэш, выглядя совершенно легкомысленным от этой идеи.

— Ты не можешь… — начала я.

— Звучит как план, — оборвал меня Рейн. — «Фамилья» должна открыться через пару часов, так что Энтони и Лука, по крайней мере, уже должны быть там. Вы, ребята, можете идти, и мы, наконец, сможем получить некоторые ответы.

— На самом деле, я думаю, что было бы лучше, если бы это исходило от тебя, Рейн, — настаивала я. — Не обижайся, но Ренни не президент, не вице-президент и даже не дорожный капитан. Почему они захотят поговорить с ним, а не с тобой?

— Потому что они умные люди, и когда дерьмо происходит в их собственном бизнесе, они держат себя в безопасности. Это то, что делают лидеры. Они ни хрена не могут сделать для своих людей, если они мертвы. Они поймут, почему мне нужно остаться здесь. И Кэшу тоже, если уж на то пошло, и поскольку Волк цепляется за жизнь на гребаной больничной койке, им придется смириться с тем, что Ренни — это тот, кто пришел.

— Тогда ладно, — вздохнула я, понимая эту логику. — Но почему мне приказывают идти?

Я не работала на них в традиционном смысле этого слова.

Я работала на Ло. Я работала на Хейлшторм.

Но до тех пор, пока по заданию вышестоящего начальства я находилась в лагере Приспешников, Рейн в некотором смысле отвечал за меня.

— Честно говоря, детка, — сказал Рейн, подергивая губами, — просто для гребаного развлечения.

Ублюдок. 

Глава 2

Ренни

Я изматывал ее до глубины души.

Ладно, это была чушь собачья.

Но это была приятная мысль для развлечения.

Я не велся на всю эту романтическую чушь. Я наблюдал, как мужчины, гораздо лучшие мужчины, чем я, медленно влюблялись в женщин в течение последних нескольких лет. Все это время я сидел там, веря, что все это дерьмо всего лишь уловка мозга, пьянящая смесь половых гормонов и окситоцина, которая в конце концов выгорает.

Затем эта гребаная женщина вошла в заднюю дверь комплекса и прервала драку между мной и Дюком — сексуальный голос сказал нам, что, по ее мнению, драка была «интересной», и я повернулся и увидел ее и черт меня дери, если я не был хотя бы наполовину влюблен в нее прямо тогда.

И большая часть этой любви было то, что думал мой член.

Я не был гребаным болваном.

Хотя, возможно, она была самой великолепной женщиной, которую я когда-либо видел. Она была высокой и длинноногой, с определенными, но сдержанными изгибами бедер, груди и задницы. Но это лицо, блядь, стало тем, что поставило меня на колени.

Я всегда питал слабость к экзотике, особенно к той, которая намекала на смешанное происхождение, которое было трудно определить. А округлое лицо Мины, карие глаза и длинные блестящие каштановые волосы намекали на что-то европейское и что-то азиатское.

Голландцы и японцы, как оказалось.

Затем, конечно, был тот факт, что она была из Хейлшторма — армейские штаны цвета хаки и белая майка, которая никоим образом не скрывала, насколько чертовски идеально она была сложена.

Видите ли, в прошлом я думал, что люблю мягкость в девушках. В моей жизни было много тяжелого и хладнокровного, когда я повзрослел и начала гоняться за юбками, я хотел мягкости, я хотел нежности. По большей части, это было то, что у меня было.

Я очень уважал таких крутых женщин, как Ло, Джейни и Мейз. Я знал, что нужно мужчине в этом мире, чтобы заслужить уважение, и я знал, что для женщин это примерно в три раза труднее, и работа над этим была бесконечной. Тебе всегда нужно было бороться за это.

Но хотя я любил и уважал их как коллег и старух моих братьев, они просто не были тем, чего я хотел. Мне нравились чашечки чая. А они были стаканами виски.

Потом появилась Мина.

И Мина работала в Хейлшторме.

И Мина была жесткой.

Сначала вы этого не замечаете. Это был скрытый вид жесткости. Она не была агрессивной в вашем лице, и ее навыки не были похожи на создание бомб или надирание задницы. Она не была физически крепкой. Она была эмоционально напряженной.

Может быть, именно это и имело для меня значение. Видите ли, когда люди оборонялись, когда они одержимо поддерживали свою жизнь в порядке, когда они прилагали реальные усилия, чтобы оставаться спокойными и отстраненными, обычно из этого следовало, что все это было маской. Под ней царил хаос, а не порядок. Под ней было тепло и слишком много заботы, а не холод и сдержанность.

Это могло быть так же просто, как то, что я был одержим, слишком увлечен наблюдением за тем, как тикают чертовы часы, поэтому мне нравилось разбирать их на части и видеть внутренности. Мне было бы просто интересно увидеть ее теплой и нежной, понять, почему она так боялась показать это.

Но по прошествии нескольких недель какая-то часть меня думала, что, возможно, это было нечто большее.

Я также был впечатлен ее безумной самодисциплиной. Видите ли, я не был слишком самоуверенным, но я знал, что я чертовски обаятелен, когда хотел этого. И я делал это. Постоянно. И она продолжала не замечать этого. Я не особо жаждал провала, но с ней ничего не мог поделать. Я не хотел сдаваться.

Это было то, что ребята находили забавным, когда они не переживали из-за угроз.

Так вот почему я оттолкнулся от стены и поймал ключи в воздухе, когда Рейн бросил их мне.

— Я поведу, — сказала Мина, подходя ко мне и засовывая телефон в один из объемистых карманов своих брюк цвета шалфея (прим.перев.: серый с зеленым подтоном). Они не должны были быть сексуальными. Они были предназначены для практичности, а не для сексуальности. Но независимо от намерений дизайнера, они выглядели чертовски сексуально на ее стройных, длинных ногах. Черная майка, которая была на ней, не совсем скрывала ее несколько маленькие, но идеальные сиськи.

— Ангельское личико, чем бы дитя не тешилось, — сказал я, покачивая брелок на пальце. Ее глаза вспыхнули, зная, что я прикалываюсь над ней, потому что я знал, что она знала, что ей не нравится, когда к ней прикасаются. Или, может быть, точнее, ей не нравилось, когда я прикасался к ней. И как бы осторожно она ни снимала этот брелок, ей придется немного прикоснуться ко мне.

— Не называй меня ангельским личиком, — сказала она пустым тоном, как всегда, когда просила кого-то не называть ее ласково. Это был коленный рефлекс. Она говорила мужчинам, чтобы они не делали этого все время. Почему, я не был уверен. Но это была лишь одна из многих вещей, которые я хотел выяснить о ней.

Она удивила меня, протянув руку, забрав связку ключей и отвернувшись. Это произошло так быстро, что я едва почувствовал ее прикосновение. Очевидно, она была из тех женщин, которые «срывают пластырь».

Мне это понравилось.

— Ты идешь? — Спросила она, не глядя на меня, когда повернулась к двери в новый гараж, где мы припарковали пуленепробиваемый внедорожник, чтобы нам не пришлось выходить на открытое место и рисковать быть застреленными, прежде чем мы сядем в безопасную машину.

— Конфетка, я бы последовал за тобой на пасеку, покрытую медом, — сказал я, идя в ногу за ней. — Я знаю, знаю, — сказал я, когда она замолчала, направляясь к водительскому сиденью, — тебя поразил мысленный образ меня без рубашки и покрытого сладким, липким…

— Ренни, — оборвала она меня, поворачиваясь лицом ко мне на пассажирском сиденье.

— Да? — спросил я, когда она ничего не сказала.

Она замолчала на секунду, как будто потеряла ход своих мыслей. И я знал, что она либо должна была, либо не хотела признаваться в том, о чем думала, потому что она неуклюже споткнулась: — Не называй меня конфеткой, — прежде чем щелкнула ремнем безопасности, развернув машину и нажав кнопку гаражной двери.

— Я могу это сделать, — признался я. У меня заканчивались прозвища для нее. Каждый раз, когда она отвергала одно из них, я соглашался не называть ее так. И я больше этого не делал. Ей нравились ее границы. И если я собирался узнать ее более плотским способом, я должен был уважать их. Даже если моя конечная игра состояла в том, чтобы, наконец, узнать ее достаточно хорошо, чтобы вырвать преграждающие знаки и выбросить их. — Итак, — сказал я, когда мы ехали по городу в полной и абсолютной тишине, — какую музыку ты любишь?

— Просто сдайся, Ренни, — сказала она почти грустным тоном.

— Если ты искала какого-нибудь легкомысленного бету, Мина, то вхождение в комплекс МК, вероятно, было не самым умным твоим шагом.

— Я не искала никакого мужчину, — сказала она, на долю секунды скосив на меня свои чертовы гипнотические карие глаза. — Я выполняла работу. Я пытаюсь выполнить работу. Ты просто пытаешься…

— Сделать тебя горячей, потной и голой подо мной?

Она на самом деле немного фыркнула на это, вероятно, не ожидая этого, и я увидел, как ее редкая улыбка осветила ее профиль. — Я хотела сказать, смешать бизнес и удовольствие.

— Я тоже так сказал. Но в лучшей версии, — сказал я, тоже улыбаясь, когда мы свернули на тропинку к пристани, где находилась «Фалилья» — темно-синее здание, стоящее на сваях в воде, с гигантской террасой, на которой мне еще только предстояло сидеть и есть или пить. Прожил в городе много лет и до сих пор почти не видел достопримечательностей.

Из всех парней в лагере я, вероятно, меньше всего знал семью Грасси. Я знал о них. Я знал, как работает их бизнес. Но, может быть, за все те годы, что я прожил рядом, я обменялся с ними всего несколькими словами. Мы просто не часто соприкасались локтями.

Существовала иерархия преступников, как и в любом обществе. Наркоторговцы, банды, сутенеры — все это дерьмо было на самом дне. Затем, где-то посередине, у вас были свои торговцы оружием, картели, подпольные азартные игры и все такое. Выше у вас были свои устоявшиеся синдикаты: мафия во всех ее разновидностях — итальянская, русская, ирландская и т.д.

Таким образом, семья Грасси с их доками и их ценностями итальянской мафии старой школы была на пару ступеней выше нас, байкеров, торгующих оружием. Они одевались, вели себя и общались как таковые. Ты точно не наткнешься на Луку или Маттео у Чаза в пятницу вечером.

Черт, когда мы вылезли из машины и я огляделся, я действительно почувствовал немалый дискомфорт, войдя в «Фамилью» в джинсах, ботинках, белой футболке и кожаном жилете. Мина, чертовски шокированная, выглядела так же неловко, когда мы шли к дверям. Это было такое место, где вы носили костюм или, по крайней мере, рубашку или маленькое черное платье.

Но мы не ужинали. А ресторан еще даже не открылся.

— Приспешники? — спросил швейцар, сдвинув брови.

— Ренни, — кивнул я. — А это Мина из Хейлшторма. Нам нужно поговорить с Энтони и Лукой.

— Знаешь, — сказала Мина, когда он кивнул и вошел внутрь, чтобы найти своих боссов, — я думаю, что этот парень был важной фигурой в Нотр-Дам (прим.перев.: Нотр-Дам была американская футбольная команда, которая представляла Университет Нотр–Дам в футбольном сезоне 1892 колледжа. Вехой сезона стала первая игра с 50 очками в истории Северной Америки и первая ничья).

— Большой любитель футбола в колледже? — удивленно спросил я.

— Разве я похожа на большую футбольную фанатку колледжа? — ответила она с ухмылкой. — Нет. Я не очень люблю спорт, но я живу в месте, полном мужчин. Я никуда не могу пойти, не подслушав какой-нибудь спортивный разговор. Но я говорю тебе, что этот парень был Бойцовским Ирландцем (прим.перев.: спортивная команда университета Нотр-Дам).

— Проходите, — сказал швейцар, возвращаясь на свой пост.

Я потянулся к двери и придержал ее для нее. Она шагнула внутрь, затем остановилась и повернулась к парню. — Тебе повредило колено или тебя пнули за наркотики?

Парень медленно приподнял бровь, на его губах появилась улыбка. — Колено. Разрушило мои шансы на профлигу. Я бы тоже прошел весь этот путь.

Мина посмотрела на меня, приподняв бровь в очень «я же тебе говорила» изгибе, прежде чем войти внутрь.

— Большое спасибо, чувак, — сказал я, посмеиваясь. — Как будто ей нужно было больше эго, чем у нее уже есть.

— Нет, она как зефир внутри, — удивил он меня, сказав. — Пройди через жесткий внешний слой, и все там тошнотворно сладкое. Энтони не любит, когда его заставляют ждать, чувак, — напомнил он мне, и я кивнул и вошел внутрь.

— Ренни! — позвал Энтони, когда я подошел к тому месту, где Мина уже стояла с двумя мужчинами. Энтони, либо благодаря тому, что у него был ресторан, и поэтому ему нужно было проявлять гостеприимство, либо потому, что он был таким естественным, приветствовал большинство людей, как будто они были старыми друзьями. Очевидно, это относилось и ко мне. — Как все держатся? — спросил он с серьезными глазами, понимая такую большую потерю, как наша.

— Мы готовы это остановить, — сказал я, и он кивнул. —Лука, — поздоровался я, кивнув.

От меня не ускользнуло, что глаза Мины тоже задержались на нем на долгую минуту. Если у нее был любимый типаж, а у большинства людей он был, очевидно, Лука с его ростом, темноволосый и красивый был ее типом.

— Так что привело тебя сюда сегодня? — Энтони продолжил, указывая на стол, возле которого мы все стояли, и отодвигая стул для Мины. Если и было что-то, что у семьи Грасси было, помимо огромных денег, отличной репутации в обществе, несмотря на их незаконные дела, и хорошей внешности, так это безупречные манеры.

— Ты слышал о Пенни, девушке, которую избили и бросили в нашем лагере. С чего все началось…

— Да, — сказал Лука, слегка поморщившись.

— Ну, она хорошо рассмотрела нападавших, прежде чем ее вырубили. А сегодня утром мы с ней гуляли, и она их увидела. Перепугалась до чертиков. — Я сделал паузу, глядя между ними на любую реакцию. Не увидев ничего, я пошел дальше. — Сначала мы подумали, что это вы.

— Мы? — Энтони усмехнулся, разинув рот, явно обиженный.

— Ренни, ты же не серьезно, — добавил Лука, качая головой. — Разве у нас когда-нибудь была репутация людей, причиняющих боль невинным?

— Никогда, — вставила Мина. — Вот почему мы здесь. Когда я показала ей ваши фотографии, она сказала, что видела не вас, ребята. Итак, мы полагаем, что это были те, с кем вы сегодня завтракали. И нам понадобятся эти имена, — добавила она, когда они обменялись долгим, тяжелым взглядом.

— Мы здесь никому не пытаемся наступить на пятки, — добавил я. — Но эти ублюдки избили невинную женщину, чуть не убили нашего дорожного капитана и уничтожили остальных наших людей. Мне все равно, с кем у вас, блядь, дела, даже вы, ребята, знаете, что за это нужно платить.

Лука кивнул отцу, и Энтони вздохнул. — Мы пытались заключить с ними мир. Они были занозой в нашей заднице в течение многих лет, пытаясь переехать. Я думаю, они поняли, что в конце концов не смогут добраться до доков, и нацелились на вас. Может быть, они думали, что смогут взять на себя торговлю оружием в этом районе и что с нашим семейством нужно будет ладить, так как мы импортируем…

— Семейством? — Мина вмешалась в тот самый момент, когда я собирался задать тот же вопрос. 

— Как в… семье? — Добавил я для точности.

Мы не связывались с мафией. На протяжении многих лет мы боролись с кучей небольших организаций, но нам никогда не приходилось иметь дело с действительно организованной стороной организованной преступности.

Лука кивнул. — Они медленно пытались покинуть Остров и двинуться в этом направлении. Семья Абруццо.

Все тело Мины напряглось при этом имени, ее глаза стали активными в течение долгой секунды, прежде чем она внезапно встала, стул сильно царапнул пол.

— Нам нужно идти, — сказала она, серьезно глядя на меня сверху вниз. Затем она повернулась и пошла прочь.

Я встал медленнее, не зная, что, черт возьми, только что произошло, но полагая, что Абруццо, должно быть, плохие новости, чтобы заставить ее так сильно отреагировать. — Думаю, это намек для меня, ребята, — сказал я, пожимая плечами. — Спасибо за имя.

— Если вам нужна еще какая-то информация, — сказал Энтони, махнув рукой, и я был впечатлен тем, как тщательно он это сформулировал. Не если вам что-то нужно, а если вам нужна еще какая-то информация. С его стороны было разумно не выбирать сторону, когда шла война, зная, что он выиграет от победы любой из сторон.

— Мы ценим это. Рейн будет на связи, — добавил я, поворачиваясь и направляясь к двери.

Мина уже ушла, расположившись в работающей машине.

— Что-то ее напугало. Она выбежала сюда, крича в телефон. Сказала, что им нужно предупредить Малликов.

— Маллики? — спросил я, сдвинув брови, зная, что пропустил большую часть картины, и мне это не понравилось. — Это отстойно для человека с травмой колена, но Грасси позаботятся о тебе, — сказал я, положив руку ему на плечо, прежде чем двинуться к лестнице.

— Ты ее до смерти доведешь, — крикнул он мне, когда я направилась к машине, увидев, что Мина быстро разговаривает по мобильному.

Даже напуганная, она была чертовски идеальна.

Я собирался ее получить.

Но не раньше, чем я выясню, кто, блядь, такая семья Абруццо, какого хрена они от нас хотят и какое, блядь, это имеет отношение к гребаной семье Маллик.

Приоритеты, в данном случае, состояли в том, чтобы убедиться, что моя задница все еще дышит достаточно долго, чтобы затащить ее красивую задницу в мою постель. 

Глава 3

Мина

Абруццо?

В какой долбаной вселенной был тот, кто шел к Приспешникам?

— Я сейчас позвоню Чарли Маллику, — сказала Ло спокойно, хотя я знаю, что она, вероятно, была так же напугана, как и я. — Он должен предупредить Илая.

— Разве Илай еще…

— Не с сегодняшнего утра, — оборвала она меня. — Ты сейчас возвращаешься?

— Да, Ренни только что сел в машину. Мы будем там через пять минут.

— Я буду там через двадцать минут. Джейни в больнице, но я не хочу впутывать ее в это. Вместо этого я позвоню Алекс. Нам нужны все рабочие руки на палубе, если мы собираемся выяснить, как, черт возьми, какие-то ничтожества с долбаного острова уничтожают одну из старейших организаций на побережье Навесинк.

Она закончила разговор, и я бросила свой телефон Ренни, когда я дала задний ход и выехала с пристани. — Так ты позволишь мне…

— Я хочу рассказать это только один раз, и это короткая поездка. Тебе просто придется подождать.

Я знала, что он хочет что-то сказать на это; я чувствовала, как воздух в машине становится гуще и я знала, что веселый Ренни взял короткий отпуск, и появился темный Ренни. Но на самом деле не было времени нянчиться с ним.

Мы въехали в гараж и одновременно выскочили из машины, одновременно добравшись до двери, но Ренни, несмотря на свое настроение, придержал ее для меня.

Все были в общей комнате, включая детей.

Когда дверь закрылась, голова Рейна дернулась вверх. Он смотрел на меня долгую минуту, прежде чем повернуться к Саммер и одарить ее взглядом, который сумел дать понять, что детям нужно исчезнуть.

— Давайте, ребята, пойдем посмотрим стеклянную комнату! — весело заявила Саммер, но я слышала в ее голосе напряжение. Она нервничала. И учитывая, что она была беременна, все должны были успокоиться, чтобы она и Мейз, которая также ожидала ребенка, могли закончить свою беременность с минимальным стрессом и беспокойством, насколько это возможно.

Дети вскочили, взволнованные, зная, что им обычно не разрешают подниматься туда, и это было ново. Несмотря на то, что Феррин была достаточно взрослой, чтобы одарить всех взглядом, который предполагал, что она знала, что ее прогоняют, чтобы взрослые могли поговорить, и что ей это ни капельки не нравилось.

В подростковом возрасте она собиралась стать сущим наказанием. Я надеялась, что Рейн и Саммер знают об этом.

— Хорошо, — сказал Рейн, когда остались только мужчины, а Пенни пошла с женщинами и детьми, потому что она была единственной, кто мог подняться по лестнице вместе с ними. — Что они сказали?

Я с трудом сглотнула, мне не особенно нравилось, что именно я сообщаю им эту информацию. Опять же, это было грязно. Мне никогда не приходилось иметь дело с возмущением, допросами и всем подобным. Я надеялась, что Ло притащит свою задницу, так что мне придется разбираться с этим всего несколько минут.

— Семья Абруццо.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной, — кипятился Рейн, внезапно вставая, чтобы пройти несколько футов, проводя рукой по волосам.

— Кто, черт возьми, такая семья Абруццо? — спросил Дюк, глядя на братьев.

— Помните, как Волка посадили в тюрьму? — спросил Рейн у всей группы.

— В какой именно раз? — Дюк фыркнул. Неконтролируемый характер Волка ни для кого не был секретом.

— В тот раз, когда он разорвал в клочья мать твою Лекса Кита, — сказал Рейн, внезапно прекратив расхаживать и стоя почти до умопомрачения неподвижно.

— Знаю, что Лекс Кит был подонком-насильником… — продолжил Дюк, качая головой.

— Да, был. И однажды, давным-давно, черт возьми, он связался с Джейни. Задолго до того, как они с Волком стали встречаться, но, когда она сказала ему, он потерял свою голову и был заперт за это. Но по пути Джейни вроде как слетела с катушек…

— Джейни все время слетает с катушек, — сказал Ренни, невинно улыбаясь.

— Да, нет. Она зациклилась. Приказывала нам и все такое. Это было безумие. И полицейский по этому делу, Марко, был не подкупаемый. Она была чертовски твердолобой. Никого не получалось подкупить. Джейни взяла Илая, надрала задницу Марко и выяснила, что с ним что-то не так, покопалась и поняла, что он Абруццо.

— И это плохо, потому что… — продолжал Дюк.

— Джейни просто хотела, чтобы Волк вышел из тюрьмы. Она пошла к Грасси и сказала им, что Абруццо в городе, полагая, что она создаст некоторый хаос. Вполне понятно, что Грасси не хотят, чтобы другие итальянцы вторгались на их территорию. О Марко больше никто не слышал, хотя у нас нет доказательств, что они его убили. Мы думали, что это конец.

— Вы никогда не задумывались, не охотятся ли они за торговлей оружием? — спросил Ренни. — Устранение Волка казалось довольно спланированным. Особенно из-за чего-то вроде убийства Лекса Кита. Копы хотели его устранить так же сильно, как и всех остальных…

— Мы подумали об этом, — сказал Кэш, проводя рукой по бритой части головы. — Но это был конец всего. Волк вышел из тюрьмы. Все вернулось на круги своя. С тех пор никто из нас не слышал этого гребаного имени Абруццо.

— До сих пор, — сказал Ренни, тяжело выдыхая.

— Значит, у них была встреча с Грасси, — сказал Рейн обманчиво спокойным тоном. — Они предпринимали тактические шаги, пытаясь наладить хорошие отношения с импортерами, прежде чем они полностью захватят власть. Налаживали связи.

— Они, блядь, прославленные чертовы сутенеры на Лонг-Айленде, — внезапно сказал Репо, крепко сжав челюсти. — Какого хрена они думают, что смогут заполучить торговлю оружием в Джерси?

— А как тот факт, что они, очевидно, почти уже достигли этой цели? — спросила я, осознав свою ошибку, когда все их сердитые взгляды устремились на меня. Все, кроме Ренни, который сжал губы, как будто пытался сдержать улыбку.

Я не была болтуном. Я не позволяла своему рту бежать впереди меня. Все, что я говорила, было тщательно продумано и отфильтровано, чтобы вызвать нужную мне реакцию. И то, что четверо разъяренных байкеров злились на меня, а один забавлялся мной, было абсолютно не той реакцией, которую я хотела.

Что со мной было не так?

— Я хочу сказать, — попыталась я, переводя дыхание, — что они, очевидно, переросли свою проституцию. И у них должно быть новое руководство, которое жаждет большего и лучшего для себя. Это было тщательно спланировано. Я имею в виду, что та история с Волком была много лет назад. Не думаю, что мне нужно говорить вам, что иметь такого терпеливого и настойчивого противника действительно опасно. Они в этом деле надолго. И я знаю, что это не то, что вы хотите услышать, но сейчас вы слабы. У вас осталось всего пять способных членов. Даже если вы сможете найти их и отправиться за ними… вы не сможете сделать это с помощью грубой силы. Вам придется…

Меня прервал рев клаксона снаружи. Я перевела взгляд на Кэша, и он натянуто улыбнулся мне. — Это, должно быть, моя женщина, — сказал он, вставая и направляясь к двери, нажимая кнопку ворот.

Через две минуты ворвались Ло, Малкольм и Эл. Если Ло была нашей крутой матерью в Хейлшторме, то Малкольм был нашим крутым отцом. Бывший военный, опытный, способный, спокойный, заботливый и сосредоточенный, он заботился о каждом из нас, как о семье. Что, учитывая, что у него не было своей, было, вероятно, тем, что он чувствовал.

Эл был, ну, загадкой.

Он провел в Хейлшторме почти два года, и мое досье на него было почти пустым. У меня была фотография, на которой он был так же неприлично хорош собой на откровенном снимке, где он пил свой «Большой Глоток» (прим.перев.: разновидность кофе) кофе, как и в жизни — лет двадцати пяти, темные, лохматые волосы, темные глаза, идеальная фигура. У меня была пара каракулей о том, что он, скорее всего, был самым умным человеком, с которым я когда-либо сталкивалась. Он был также резок, саркастичен и замкнут.

Что он тут делал, я понятия не имела. Он, как и я, обычно предпочитал работать на расстоянии. Хотя я понятия не имела, какая у него специализация.

— Вы, ребята, знаете Малкольма, — сказала Ло, махнув на него рукой. — Это Эл. Они здесь, чтобы помочь нам составить план.

Малкольм был прав. Будучи бывшим военным, он знал все о тайных операциях, подкрадывался к врагу, составлял план, который не взорвался бы у всех на глазах, даже если бы у них осталось всего пять здоровых мужчин. Целые армии были уничтожены меньшими силами.

Я откинулась назад, прислонившись к стене, чтобы посмотреть, как Эл вышел на середину комнаты, вытаскивая стопку папок из своей черной, разорванной армейской сумки. — Семья Абруццо, — сказал он, раздавая папки. — Десять лет назад они были никем. Затем Рикки-старший внезапно умер, и Рикки-младший вмешался. Маленький Рикки, названный по иронии судьбы, потому что он весит около гребаной тысячи фунтов, больше не был счастлив торговать бедными женщинами и щедро использовать их, когда ему, черт возьми, заблагорассудится. Он нацелился выше. А поскольку в Нью-Йорке слишком много авторитетных синдикатов, они нацелились на Джерси.

Рейн отошел от группы, пока они листали страницы, на секунду взглянув на фотографии, но уделив Элу большую часть своего внимания. — Маленький Рикки даже заставил своего кузена Марко пройти чертову академию и поступить в полицию. Сначала не для того, чтобы запереть вас всех, а для того, чтобы кто-то внутри спрятал улики, когда они в конце концов получат власть. Хотя он пропал с тех пор, как Джейни отправила его в больницу. Та история с Волком, это был просто умный ход, чтобы привлечь его.

— Почему мы? — спросил Дюк. — Здесь полно криминальных организаций. Маллики, Брейкер и Шотер с их наемными мускулами и заказными убийствами, Лионе и его кокаин, Третья улица и их героин и дерьмо, Грасси и их доки. Почему мы? Почему торговля оружием?

— Легко, блядь, догадаться, — сказал Эл, пожимая плечами, — это проще всего.

— Проще? — Рейн усмехнулся, сдвинув брови.

Эл поднял руки, будучи не из тех мужчин, которые мирятся с явными проявлениями гнева, вызванного тестостероном. — Так проще. Это не так уж много ежедневных усилий. Тебе не нужно каждый день выходить на улицу и выбивать дерьмо из таких людей, как семья Маллик. Вам не нужно проверять транспортные контейнеры, как семья Грасси. Вам не нужно искать надежные контакты в Южной Америке, как Лионе, которые могут достать кокаин в этой стране. Вам не нужно путешествовать, как Шотер, или иметь дело с отбросами Земли, как Брейкер. Что касается Третьей улицы, ну, в наши дни они жалкая сила. Пейн и Энцо держали их вместе. С тех пор они бьются. Там сейчас нечего брать на себя.

— Мы же не сидим весь день сложа руки, — сказал Рейн, качая головой. — Семья Абруццо думает, что хочет все время встречаться с русскими, ирландцами, мексиканцами и китайцами? Они хоть представляют, блядь, насколько они все непредсказуемы?

— Я полагаю, они считают, что, поскольку вы так долго жили в мире, все ваши отношения прочны. Кого, черт возьми, я должен трахнуть, чтобы выпить здесь кофе? — внезапно выпалил он, заставив меня удивленно рассмеяться, прежде чем оттолкнуться от стены и пойти на кухню.

— Не беспокойся об оплате, — сказала я, проходя мимо него, — ты не в моем вкусе, Эл.

На самом деле он был. Только он был слишком молод.

— Ты тоже не в моем вкусе, — небрежно сказал он, не утруждая себя приукрашиванием, как это было в его характере.

Я двинулась на кухню, радуясь, что выбралась оттуда, подальше от почти ошеломляющих бурлящих эмоций в другой комнате. Тишина, мне казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как я ее слышала.

По крайней мере, там, в Хейлшторме, всегда было место, куда я могла улизнуть, чтобы немного успокоиться. В лагере Приспешников было не так уж много мест, куда можно было сбежать, особенно когда вокруг бегали дети.

— Что за история с этим ребенком? — спросил Ренни, пока я мыла кофейник.

— У него нет того, чем он готов поделиться, — пожала я плечами.

— И ты это приняла? — удивленно спросил Ренни.

— Люди иногда заслуживают того, чтобы у них были свои секреты.

— Чушь собачья, — выпалил он в ответ, заставив мою голову повернуться к нему, обнаружив, что он наблюдает за мной.

— Это не чушь собачья.

— Это полная и абсолютная чушь, — сказал он, качая головой. — Ты в это совсем не веришь. Держу пари, у тебя есть досье на всех остальных гребаных людей в Хейлшторме. И, если уж на то пошло, на всех, кто является крупными игроками в этом городе. — Он не ошибся, поэтому я просто повернулась и ополоснула кофейник, наполнив его свежей водой. Я подошла, чтобы поставить его в машину, обнаружив, что Ренни стоит прямо рядом с ней и слишком упрям, чтобы двигаться, поэтому мое плечо и рука коснулись его груди, когда я ставила его. — Что написано в моем досье, солнышко?

Я почувствовала, как мой живот задрожал от низкого, интимного тона, которым он спросил, его теплое дыхание на моем ухе, заставляя дрожь двигаться по моим внутренностям.

Где-то внутри раздавался знакомый тревожный сигнал, но он казался более приглушенным, затерянным под тяжелым одеялом желания.

Я пробыла тут слишком долго. Я слишком долго была рядом с Ренни и его флиртом. Он изматывал меня. И это было нехорошо.

Я подняла руку, нажала на кнопку аппарата и глубоко вздохнула, когда он начал капать.

И именно в этот момент его рука переместилась к моему бедру, а затем скользнула по моей спине, приземлившись на другое бедро и используя его, чтобы повернуть меня. Уже стоя так близко, моя грудь прижалась к его и забыла, что мы должны были сопротивляться ему, и набухла от желания.

— Ты теряешь свою защиту… — сказал он, его рука крепче обхватила мою поясницу. — Ты еще не признаешь, что хочешь меня? — спросил он, понизив голос.

— Ренни, я…

— Где, черт возьми, кофе для Эла? — произнес голос Ло. — Он собирается подраться с Репо с такой скоростью… о… — сказала она, когда я отскочила от Ренни, мое лицо вспыхнуло.

— Капает, — легко сказал Ренни, очевидно, не так смущенный тем, что его поймали, как я. — Если он хочет, он может прийти сюда, сунуть голову под нее и попить. Хотя я не думаю, что страховка, в этом случае, покрывает ожоги третьей степени от идиотов, пьющих кофе.

— Идиот, — задумчиво произнесла Ло, сжав губы, и ее карие глаза заплясали. — Думаю, я могу просто сказать ему, что ты его так назвал. — Затем она посмотрела на меня, склонив голову набок. — Мина, пойдем прогуляемся со мной, — пригласила она, кивнув в сторону двери.

Те, что остались от Приспешников, обычно не проводили много времени на своей территории. Их было слишком мало. Но мы с Ло могли свободно гулять, так как семья Абруццо, казалось, не слишком стремилась уничтожить кого-либо из нас. Что было разумным шагом с их стороны. Независимо от того, насколько масштабной стала их операция, они не хотели связываться с Хейлштормом.

 — Итак, Ренни, да? — спросила она, как только мы вышли на улицу, повернувшись и помахав детям, которые были в стеклянном ограждении АПОИП (прим.перев.: пуленепробиваемое стекло сделанное Агентством перспективных оборонных исследовательских проектов) на крыше — ничто, никакое огнестрельное оружие в мире, не могло пробить это стекло. Там, наверху, они были в полной безопасности.

— Нет, Ло, — тут же возразила я, качая головой.

— На кухне это не было похоже на «нет», — добавила она.

— Ренни — кокетка, — отмахнулась я.

— Он такой, — кивнув, согласилась она. — Но я видела, как ты разбиваешь мужское эго несколькими тщательно подобранными словами, когда раньше они не отступали.

Это была чистая правда. — Ренни не такой, как большинство парней.

— Потому что он похож на тебя, — кивнула она. — Знаешь, я бы подумала, что было бы почти освежающе найти кого-то, кто понимает, как ты. Но я не вижу в тебе никакого облегчения. Во всяком случае, ты напряжена. Чего ты здесь так боишься? Что ты не сможешь соблюсти приличия? Что, если он приблизится, он увидит, что твоя жизнь не так чиста, как кажется, что ты не так хорошо контролируешь себя, как хочешь, чтобы люди думали?

Это было именно так.

Существовала законная причина, по которой очень немногие люди хотели подвергаться эмоциональному воздействию. Это делало тебя уязвимой. Это давало людям с плохими намерениями возможность причинить тебе боль более жестоким образом.

Никто не хотел раскрывать кому-то свои скрытые части, если не знал, что этот человек заслуживает доверия.

Я не испытывала таких чувств к Ренни.

Он был слишком непредсказуем, слишком.

И в прошлом он использовал против своих людей информацию, полученную от них же. Мне не нужна была такая неопределенность в моей жизни.

— Я не могу доверять ему, Ло, — призналась я. — Это не похоже на тебя и Кэша. Это не…

— Я знаю, что мы так глупо влюблены, что это отвратительно, — оборвала она меня. — Но так было не всегда. Конечно, все начиналось не так. Я ему не нравилась, потому что он не одобрял то, что мы делали в Хейлшторме. У меня не было никакого интереса быть зарубкой на его очень, очень длинном косяке. И мы бодались головами, и мы стреляли друг в друга, и мы не ладили. Но он проявил себя. Иногда нужно давать мужчинам такой шанс.

— Чтобы проявить себя? — спросила я, качая головой. — Я думаю, что их действия и образ жизни должны…

— Но они этого не делают, — снова оборвала она меня. — Они этого не делают. Иногда мужчины застревают в спирали спортивного секса без обязательств и тусуются со своими приятелями, которые делают то же самое, не понимая, что хотят большего. Пока не появится другое.

— Верно, но мы не говорим о его похождениях. Меня это не волнует. Было бы странно, если бы он этого не делал, честно говоря. Я говорю о том, что он обманчив, непредсказуем и он… — Я махнула рукой, не зная, что еще сказать. Для меня этого было достаточно.

— Знаешь, Мина, — сказала она, внезапно остановившись, когда мы оказались под большим деревом в дальнем конце двора, в поле, где Репо снова разместил несколько своих машин с тех пор, как сгорел гараж. — Иногда хорошо не уметь читать кого-то, не уметь копаться в его мозгах. Ты так долго была такой, какая ты есть, что, я думаю, ты забыла, что отношения между людьми строятся не так. Ты видишь, что происходит внутри кого-то, потому что он решил рассказать тебе. Потому, что доверяет тебе. Потому, что может доверить тебе бережное обращение с этой информацией. Может быть, если бы ты дала Ренни шанс дать тебе немного себя, он бы это сделал.

— Но это не меняет того факта, что я не думаю, что могу доверять ему.

— Ты никогда не узнаешь, пока не дашь ему шанс доказать, что можешь, детка.

Она не совсем ошиблась. И я не была в восторге от этого.

— Кроме того, — сказала я, пожимая плечами, — отношения не для меня.

— Почему? Потому что ты много путешествуешь? Мина, я тоже много путешествую. Кэш — большой мальчик, он справляется без меня, когда мне нужно уходить. Кроме того, секс с возвращением домой всегда горячий, — добавила она с ухмылкой. — Не позволяй работе отвлекать тебя от более важных вещей в жизни, дорогая.

Я не была уверена, когда в последний раз была с мужчиной, которого я бы назвала бойфрендом, партнером или чем-то большим, чем интрижка или друг с привилегией. Должно быть, прошел год. Несколько, если честно.

Большая часть этого, я была уверена, была моей собственной чертовой виной. Мне всегда было слишком трудно открыться, ослабить бдительность, быть с кем-то настоящей. И это было эгоистично — пытаться сказать парню, чтобы он болтался рядом, позволить мне потратить год, чтобы справиться с моими проблемами. Это было просто нереально. Было легче полностью игнорировать реальность.

Иногда я ходила на одно-два свидания.

И время от времени я брала мужчину в постель, хотя и довольно редко, потому что это только усложняло ситуацию.

Но в целом я избегала сложностей.

Это облегчало всем жизнь.

Почему, внезапно, это было так важно, ну, я собиралась пойти дальше и обвинить в этом тот факт, что я никогда не была в одном и том же месте так долго с парнем, который не мог понять намека.

Это не имело никакого, абсолютно никакого отношения к Ренни.

Это мог быть любой парень в любом городе, в любой стране мира. Просто так случилось, что именно с ним я так долго находилась рядом.

— Это твоя жизнь, и ты взрослая женщина, Мина, и я буду первой женщиной, которая скажет тебе, что тебе нужен мужчина, чтобы иметь хорошую, полноценную жизнь. Я просто не хочу, чтобы ты была настолько закрыта от такой возможности из-за какого-то дерьмового принципа. Наличие мужчины не лишит тебя твоей уникальности или твоих навыков, детка. Мне все равно, насколько хорош его член, он не сможет украсть твою искру с его помощью, — сказала она, подмигнув. — Кроме того, — продолжала она, отходя от меня, — твоя работа здесь почти закончена. Прокатись на этом парне, прежде чем отправишься в гребаный Чикаго, Бойсе или куда там еще, черт возьми, ты направишься.

При этом заявлении, при осознании того, что мое время в лагере Приспешников подходит к концу, я не почувствовала облегчения, как должна была бы. Я почти всегда была рада завершить работу, иметь возможность двигаться дальше, вернуться в лагерь или увидеть новый город.

Это было у меня в крови.

Так меня воспитывали — никогда не пускать корни.

Со временем это дошло до того, что я не была уверена, что смогу вырастить их, если захочу.

Я вздохнула, села у подножия дерева и долго смотрела на комплекс, стараясь не слишком расстраиваться из-за чего-то, в чем не было моей вины.

У всех нас были свои повреждения, свои травмы, свои истории происхождения.

Мое, к счастью, не было трагичным, как у многих людей, которые оказались в Хейлшторме. Моя только включала в себя сдержанную мать и отца-трудоголика, чья работа в мгновение ока уносила его по всему миру. Поэтому мне так и не удалось научиться налаживать связи, открываться новым людям. В моей жизни, это всегда было напрасным усилием. Как только я попыталась добраться до этой точки, приходило время двигаться дальше.

Зачем беспокоиться?

Но впервые мысль о том, чтобы никогда не беспокоиться, показалась мне по-настоящему грустной и пустой.

Глава 4

Ренни

Парень Эл был как энциклопедия криминальных семей. Спросите его, о чем угодно, начиная с размера обуви гребаного Счастливчика Лучиано и заканчивая тем, кто руководит мафией в Новересвилле, США, и у него будет ответ для вас. Поэтому, когда все уняли свое замешательство и возмущение, он сел со своей гигантской чашкой кофе и выложил нам всю грязь, которая у него была на семью Абруццо. И он многое знал.

Как будто Маленький Рикки был жаждущим власти, и, хотя он не часто вовлекал себя в практический аспект вещей, по словам Эла, потому что он буквально не мог пройти по своей подъездной дорожке, не испытывая почти сердечного приступа, его люди становились все более жестокими с тех пор, как он взял на себя управление. Их проституток били гораздо чаще, они получали меньше денег. И, судя по всему, они перешли к хладнокровному убийству.

Самое страшное было то, что, насколько я знал, а он знал чертовски много, он понятия не имел, где они были. Ну, Маленький Рикки прекрасно сидел в своем мини-особняке на Лонг-Айленде, но не было никакого представления о том, кто были эти люди на побережье Навесинк и где они находились.

Он рекомендовал нанять кого-нибудь, чтобы сделать набросок людей, которых видела Пенни, чтобы у нас с Хейлштормом, по крайней мере, было несколько лиц, за которыми нужно было следить.

Малкольм сел со всеми и составлял планы, все они были бесполезны, пока не было места, но было хорошо иметь представление о том, что мы будем делать в любом случае.

Где-то во время ужина, когда женщины вернулись, потому что дети начали плакать из-за еды, Малкольм и Эл отправились обратно в Хейлшторм, Ло задержалась, чтобы провести ночь с Кэшем.

А Мина все еще отсутствовала.

Она вошла примерно за полчаса до того, как еда закончилась, и снова исчезла.

— Она любит тишину, — сказала Ло, когда мы оба сложили еду на тарелки. — Здесь ее трудно найти.

— Ей это нравится, — согласился я, ставя одну тарелку и хватая другую, — но это последнее, что ей нужно.

Ло повернулась ко мне, склонив голову набок, глядя на меня так, как будто никогда раньше не видела. — Ты пугаешь ее, Ренни, — сказав это, она меня удивила. Я был чертовски уверен, что Мина никогда не признается и в том, что она разглашает такую информацию, хотя это было то, что я уже знал.

— Хорошо, — сказал я, заставив ее поднять брови, когда я схватил две бутылки пива и засунул их в карманы, чтобы мои руки были свободны, чтобы схватить тарелки. — Знаю, что она твоя девушка, и ты ее любишь, но ей нужно бояться. Она должна быть напугана. Ей нужно, чтобы кто-то немного встряхнул ее идеальный маленький мир.

— И ты тот человек, который это сделает? — спросила она, слегка приподняв губы.

— Может быть, единственный человек, который способен. Кроме того, — добавил я с усмешкой, —я имею в виду… просто посмотри на меня…

Она рассмеялась, ее лицо просияло. — Хорошо, — кивнула она. — На самом деле я не из тех друзей, которые говорят: «Не трогай мою девочку, или я отрублю тебе яйца», но ты же знаешь, что я могу это сделать…

Настала моя очередь смеяться. — Понял, Ло, — сказал я, отсалютовав ей тарелкой, направляясь в коридор и спускаясь по лестнице.

Дело в том, что в эти дни в клубе было довольно пусто. Даже с женщинами и детьми вокруг было тише. Это было жутко. Я не был уверен, что когда-нибудь привыкну к этому. Большинство дверей в коридоре, двери, за которыми раньше жили наши павшие братья, были закрыты, были постоянным напоминанием о том, что мы потеряли. И из-за постоянной угрозы, мы даже не смогли устроить настоящий гребаные похороны для любого из них. Для мужчин, у которых не было семьи, мы похоронили или кремировали останки в соответствии с их пожеланиями. И мы уговорили Шотера и Брейкера пойти на службу, когда мы не могли.

Это было неправильно.

Они были нашими братьями.

Мы должны были быть там, чтобы говорить слова, проливать спиртное, проявлять к ним уважение, которого они заслуживали за свою преданность и конечную жертву.

Какая-то часть меня, хотя и совершенно ничтожная, почти сочувствовала тому, что должно было случиться с этими жалкими сукиными детьми, которые пришли и убили наших людей.

В моей голове промелькнула картинка: клуб полностью, блядь, пропитан кровью — на стенах, полу, столе, телевизоре, диване, на гребаных бутылках с ликером, некоторых кроватях, ванных комнатах.

Я крепко зажмурился, делая медленный, глубокий вдох, отталкивая это. Это было все, что я мог делать — отталкивать это. Я еще не сталкивался с этим. Я не справлялся с чувствами, в которых отказывал себе. Я знал, что это нездорово, это нехорошо. Это сделало бы меня еще более непредсказуемым, чем обычно. Это разъедало мой сон. Это держало меня на грани.

Но я все еще не мог заставить себя пережить это снова.

Поэтому это вернулось в ящик, чтобы разобраться с этим в более подходящее время.

Я спустился по лестнице в подвал, где Дюк провел большую часть реконструкции, превратив его в чертовски прекрасное убежище. Исходя из его прошлого, это имело смысл. Эти расистские ублюдки судного дня.

— Чувствуешь себя здесь как дома, да? — спросил я ее, спускаясь вниз и обнаружив, что она лежит на нижней койке, распластавшись на спине и тупо уставившись на койку над ней.

Ее голова повернулась ко мне, лицо ничего не выражало. — Я пришла сюда, чтобы побыть одной.

Я пожал плечами, поставил ее тарелку рядом с ее бедром, вытащил пиво и бросил его на матрас, затем сел рядом с ее ногами, прислонившись спиной к изножью, чтобы я мог смотреть ей в лицо.

— В каком смысле это было приглашение? — спросила она, пододвигаясь, стараясь не прикасаться ко мне. Она всегда была такой. Как будто она знала, что, если мы прикоснемся друг к другу, дерьмо обострится.

— Твой рот может говорить «иди нахуй», но твои глаза говорят «пожалуйста, трахай меня, пока я больше не смогу нормально видеть». Я свободно владею языком глаз, — добавил я с ухмылкой, когда она закатила свои великолепные карие глаза и потянулась за тарелкой.

— Вы, ребята, составили план?

— Не очень-то хороший план, пока у нас не будет номера или, по крайней мере, адреса.

— О Боже, — вдруг простонала она, вынимая вилку изо рта и на секунду закрывая глаза.

Я вдруг пожалел, что не умею готовить, как чертов Репо.

— Да, милая. Сделай это снова, но, может быть, выгни спину и… — начал я и оборвал смех, когда она пнула меня ногой.

— Заткнись, — сказала она, покачав головой и воткнув вилку в кусок брокколи. — Повара в Хейлшторме, э-э, вполне адекватные. Но это прославленная военная еда. Это, — сказала она, указывая вилкой на начиненную яблоками свиную корейку, — практически деликатес.

Я кивнул, признавая это. Репо мог настроить двигатель и нанести реальный урон из пистолета, но его кулинарные навыки были легендарными в нашем кругу.

— Так мы действительно не собираемся обсуждать носки с Покемонами? Типа, ты будешь сидеть здесь и притворяться, что их здесь нет, глядя мне в лицо? Гребаный Покемон, — добавил я с улыбкой, глядя на ее ноги, понимая, насколько чертовски маленькими они на самом деле были без ее неуклюжих военных ботинок. И ее носки были с Покемонами — электрический синий фон с красно-белым Покеболом на них.

К моему удивлению, она не огрызнулась, что это не мое дело, не велела мне убираться или не заявила, что это какой-то дурацкий подарок. Она слегка пожала плечами и на секунду опустила взгляд на свою тарелку. — Мы много путешествовали, когда я была ребенком. Я очень привязалась к своему Геймбою. Полет за полетом, поезд или поездка на машине после поезда, у меня всегда был Чармандер или Бульбазавр, чтобы занять меня.

— Ты не ерзаешь, — сказал я, и она вскинула голову, сдвинув брови. — Дети, которые растут в играх все время, они склонны ерзать. Они привыкли к тому, что их руки всегда активны, поэтому, когда они неподвижны, они постукивают пальцами, дергают свои украшения или возятся с волосами. Ты не ерзаешь.

— Ты знаешь, как в покере все говорят? — спросила она, но продолжила без ответа. — Когда ты ерзаешь, люди считывают это.

— И боже упаси, черт возьми, чтобы кто-нибудь раскрыл твой блеф, а?

— Эй, Чайник, это Горшок, — сказала она, качая головой. — Ты черный (прим.перев.: Английская поговорка «The pot calls the kettle black» — горшок обзывает чайник черным, русский эквивалент «чья бы корова мычала, а твоя бы молчала»).

— Хорошо, — сказал я, кивая, принимая это. Я не мог ожидать, что она пойдет дальше, если я тоже не дам ей что-нибудь. — Услуга за услугу, агент Старлинг (прим.перев.: Кларисса Старлинг — специальный агент ФБР, молодая девушка, карьера которой неразрывно связана с людоедом Ганнибалом Лектором, весьма к ней неравнодушным)…

— Значит, в этом маленьком сценарии ты людоед? — спросила она, приподняв бровь.

— Подыграй мне, заноза в заднице.

Она фыркнула, не в силах сдержать улыбку. Я ей чертовски нравился. Если бы она только перестала быть такой чертовой трусливой все время.

— Хорошо, Ренни — твое настоящее имя?

— Да, — согласился я, уже чувствуя себя неловко от такого вопроса. Но если я ожидал, что она снимет слой, мне тоже нужно было это сделать. — Это девичья фамилия моей матери. Ренни Ренолдс Уэст. — Это было больше, чем я дал кому-либо, кроме Рейна и других высокопоставленных парней. Это было больше, чем я хотел, чтобы кто-нибудь знал. Потому что был только один Ренни Ренолдс Уэст, и поиск Ренни Ренолдса Уэста привел бы к имени двух докторов по имени Кэтрин Ренни-Уэст и Роланд Уэст. Оттуда возникло бы много предположений о том, как сын двух чрезвычайно известных и уважаемых психиатров из штата Мэн оказался байкером. И Мина, да, она была чертовски хороша, как и думала. В конце концов, она выкопает мою грязь.

Почему-то это было не так чертовски страшно, как обычно казалось.

— Ренни Ренолдс Уэст, — она прокрутила мое имя на языке, звуча чертовски хорошо с ее странным акцентом. — Как… громко звучит. Что к этому не прилагается ни третий, ни четвертый?

— Мои родители были немного претенциозны. Им нравилась их внешность. Достаточно того, что у меня были гребаные медные волосы. Они не могли допустить, чтобы вокруг бегал ребенок по имени Билли, Бобби или что-то в этом роде.

— Были?

— Да. — Она ловила все подряд. Это было странно сексуально. Что, вероятно, многое говорило обо мне и моих странных наклонностях. — Хорошо, ты следующая, — сказал я и заметил, как сильно она старалась не напрягаться, но она это сделала. — Джоуи или Чендлер?

Она дернулась в ответ, ее идеальные чертовы губы приоткрылись. — Извини… что?

— Джоуи или Чендлер. Из друзей.

— Я не уверена, что понимаю вопрос, — сказала она, сдвинув брови, и между ними пролегла небольшая морщинка.

— Кто тебе больше нравится?

— Ты не можешь быть серьезным, — сказала она, качая головой. — Тебе дали бесплатный пропуск, чтобы спросить меня, о чем угодно, но ты хочешь знать мои предпочтения в каком-то ситкоме?

— Ты можешь многое рассказать о девушке, если знаешь ее предпочтения в отношении вымышленных персонажей ситкома. Выбери одного.

Она посмотрела на верхнюю койку на секунду, ее голова покачалась. — Наверное… Чендлер.

— Почему?

— Это второй вопрос.

— Да, но мой — банальный. Банальные вопросы должны иметь последующий вопрос, чтобы сохранить его актуальность. 

— Эти правила где-то записаны? — она выстрелила в ответ. — Могу я получить копию этой книги правил?

— Не нужно, у меня все здесь, — сказал я, постукивая себя по виску. — Отвечай.

Она облизнула губы. — Его сарказм используется для маскировки его глубоко укоренившейся неуверенности и уязвимости, вызванных запутанным и нетрадиционным воспитанием.

— Почему не Джоуи? Он более простой персонаж.

— Кому нравятся простые? — она выстрелила в ответ, и это был правильный гребаный ответ. — Хорошо. Ты присоединился к Приспешникам, когда тебе было около двадцати. Но до этого ты много лет крутился вокруг побережья Навесинк. Почему ты убежал из дома?

— Почему крыса отгрызает себе ноги, чтобы избежать липкой ленты?

— О, — сказала она, явно удивленная такой прямотой. Честно говоря, я и сам был немного удивлен.

— Почему твоя мать не любила тебя? — спросил я, застав ее врасплох, и ее глаза на секунду расширились. — Она этого не делала, это ясно. Но почему?

Она с трудом сглотнула и медленно выдохнула. — Потому что я не была мальчиком и не могла заставить отца полюбить ее.

— Дети никогда не спасают неудачный брак, — согласился я.

— Твои родители били тебя?

— Нет, — сказал я, прищелкнув языком. Это было не в их стиле. — Когда у тебя в последний раз был оргазм?

— Что? — взвизгнула она, явно сбитая с толку.

— Оргазм, — повторил я, изо всех сил стараясь не ухмыльнуться. — Ты знаешь… когда у тебя перехватывает дыхание, и твое тело напрягается, и твоя киска…

— Я знаю, что такое оргазм, — оборвала она меня.

— Я просто уточнил. Знаешь, на случай, если прошло так много времени, что ты забыла.

Она слегка приподняла подбородок, не желая показаться ханжой в вопросе. — Доставленный самой себе или от партнера?

— И то и другое.

— Это не банальный вопрос, ты не получишь запасной вопрос. Выбери один.

— Отлично. Сама себе, — сказал я, на самом деле, не заботясь о ее сексуальной истории, но искренне любопытствуя, как часто она это делала.

— Не знаю… Месяц…

— Месяц? — спросил я, приподняв бровь.

— Я живу в Хейлшторме! — защищалась она. — Я сплю в казарме.

— Не зря, милая, но я не думаю, что у какого-нибудь чертова мужчины в этой комнате возникнут проблемы с тем, чтобы ты занялась этим прямо здесь и сейчас.

Она рассмеялась, слегка улыбнувшись мне и не прося не называть ее так. Я называл ее так раньше, и она возражала. Так оно и было. И, так или иначе, это была действительно красноречивая мелочь.

— Почему вы с Дюком ненавидите друг друга?

Теперь возник интересный вопрос, на который не было простого ответа. Я не испытывал ненависти к Дюку. На самом деле я очень уважал его, пока не понял, что он скрывает неонацистское воспитание. Ты не можешь исправить то, в чем ты родился. Я знал это лучше, чем кто-либо другой. Но когда я нажал на эту кнопку, чтобы убедиться, что она не вызовет искры, она взорвала то, что было бомбой замедленного действия.

— У нас у всех есть свои скелеты, — начал я, хватая пиво и открывая крышку. — Я нажимаю на кнопки, чтобы посмотреть, что после этого будет. Это не та привычка, которая заводит друзей. Особенно когда ты нажимаешь на кнопки такого человека, как Дюк, и он, блядь, взрывается. Это не та привычка, от которой я могу или даже хочу избавиться, и это не то, что я могу забыть или простить. Мы ссоримся и выводим друг друга из себя, но он мой брат. Это много значит для меня. Особенно сейчас.

— Как бы то ни было, ты нравишься Пенни. Я думаю, что в конце концов она приведет его в чувство, если ты, возможно, попытаешься перестать быть придурком.

— Да, но каковы шансы на это? — спросил я с ухмылкой. — Почему ты так упорно борешься с этим? — спросил я, так как была моя очередь.

— Борюсь с чем? — спросила она, прекрасно понимая, что я имею в виду.

Я взял свою тарелку, все еще почти полную, и потянулся, чтобы поставить ее на верхнюю койку, и поставил свое пиво на пол, двигаясь вперед по матрасу, пока наши бедра не выровнялись. Моя рука поднялась, скользя по ее подбородку, пока не коснулась ее лица. — Этого, — уточнил я. — И не оскорбляй нас обоих, говоря, что этого нет, потому что мы оба, черт возьми, знаем, что это есть.

— Ренни, это…

— Не сложно, — вмешался я. — Так что это? Страх? Я тебя пугаю. — Она отвела глаза, не в силах признать, что это правда. — Потому что ты не можешь позволить себе открыть себя. Потому что я могу видеть сквозь щиты.

— Дело не в этом…

— Ты же видишь, что для меня это то же самое, верно? Ты и я, мы две стороны одной гребаной монеты. Никто не сможет залезть мне под кожу и посмотреть, что там. Но я позволяю тебе. Мне это сделать ничуть не легче, чем тебе. Но я готов рискнуть и посмотреть, что произойдет. Я просто прошу тебя сделать то же самое здесь. Я не прошу тебя делать то, чего бы я не захотел делать.

Я поймал ее на этом.

Ее глаза поднялись на меня, чуть менее настороженные, чуть более уязвимые. За десять минут она дала мне больше, чем за несколько недель.

Дело в том, что я хотел большего. Я хотел всего этого.

И судя по тому, что ее веки стали тяжелее, когда мой палец провел по ее щеке, да, она тоже хотела большего.

Я склонил голову к ее лицу, наблюдая за любым признаком отстранения. Не найдя ничего, я прижался губами к ее губам.

— У ворот кто-то есть, — крикнул Кэш вниз по лестнице. — Тащите свои задницы сюда.

Мина отшатнулась от меня, ее губы приоткрылись, глаза расширились, она поняла, что мы собирались сделать.

— Двигайся, — потребовала она, прижимая руку к моей груди, и, когда я не сразу пошевелился, чтобы подчиниться, она отскочила с другой стороны кровати, метнулась и сунула ноги в ботинки, очевидно, желая снова создать некоторую дистанцию.

Но она действительно чертовски недооценивала меня, если думала, что мы собираемся сделать шаг назад теперь, когда мы наконец-то продвинулись вперед.

Я встал с кровати, схватил свое пиво и направился наверх, чтобы найти всех, кто стоял вокруг, за исключением Саммер, Мейз и детей, вероятно, все были отправлены в одну из комнат.

— Кто это?

— Мои ребята у ворот сказали, что не знают его. Представился как Лаз, — пояснила Ло, пожимая плечами. — Он хочет поговорить с Рейном. Они его обыскали и сейчас приведут.

Репо распахнул дверь, и вошли вооруженные до зубов парни Ло, которые были одолжены у Хейлшторма до тех пор, пока мы снова не сможем охранять наши собственные ворота. Между ними стоял высокий парень с короткими темными волосами, темными глазами, в которых, казалось, было много глубины, и телом пловца в джинсах и черной футболке.

Он, казалось, тоже чувствовал себя совершенно непринужденно между двумя вооруженными сопровождающими, стоявшими по бокам от него.

Что было интересно.

— Кто ты, черт возьми? — спросил Рейн, приподняв бровь и напрягшись всем телом, готовый отреагировать, если понадобится.

— Лазарус Александр, — сказал он, его голос был глубже, чем можно было ожидать.

— Хорошо, Лазарус Александр, — сказал Рейн, слегка кивнув. Это было доказательством того, насколько он был на грани, что он не потратил ни секунды, чтобы подразнить его таким именем. — Какого хрена ты здесь делаешь?

— Просто решил предупредить вас всех, что какие-то парни вломились в ваш спортзал.

— Какого хрена? — спросил Рейн, запрокинув голову. — Когда?

— Буквально прямо сейчас, — сказал Лазарус, небрежно пожимая плечами. — Знаю, что у вас, ребята, в последнее время были некоторые, э-э, проблемы. Подумал, что тебе, возможно, захочется узнать об этом. Я прогуливался, увидел их у бокового входа в переулок, поэтому направился сюда.

— Не думал, что, может быть, будет быстрее позвонить? — предположил Дюк, качая головой. От спортзала до комплекса было добрых десять минут ходьбы.

— Вау, чертовски глупо с моей стороны, да? Я должен был взять желтый справочник и заглянуть туда, чтобы найти кого? Торговцев оружием? Байкеров? Неблагодарных придурков? — добавил он, слегка ухмыляясь.

Не каждый день мужчина входил в байкерский лагерь и оскорблял мужчин, которые там жили. Тот факт, что этот парень сделал это, был интересным. И, может быть, немного впечатляющим.

Я мог сказать, что Рейн чувствовал то же самое, судя по ухмылке, растянувшейся на его губах. — Хорошо, умник. Сколько их?

— Я видел только двоих, но их могло быть и больше.

— Хорошо. Дюк, отведи нашего нового друга в подвал, пока мы с этим не разберемся. Ренни, Мина, ты, — сказал он, указывая на одного из парней у ворот. Они менялись каждый день. Запомнить имена было невозможно. — Пойдешь со мной.

— Рейн, — попыталась вмешаться Ло, ее голос был рассудительным.

— Надоело сидеть за укрепленными стенами, пока наша гребаная жизнь летит в тартарары, Ло. Я собираюсь. И я возьму Ренни. Остальные могут остаться и присматривать за здешними делами. И я хочу, чтобы кто-нибудь был с ним, — сказал он, кивнув подбородком в сторону Лазаруса, — пока мы не вернемся. Давайте двигаться, — объявил он, и мы все бросились за дело.

Дюк повел Лазаруса в холл и подвал, на мужчину, казалось, совершенно не повлияло то, что он стал, по крайней мере временно, заключенным в байкерском лагере. Мы с Рейном вытащили из-за стойки пистолеты. Мина сняла один с Ло. Затем, как единое целое, мы все направились к машине.

За рулем сидел Рейн, другой парень с Хейлшторма впереди. Мы с Миной забрались на заднее сиденье, оба напряженные.

И хотя она была напряжена в целом, тогда она была вдвойне напряжена, все ее тело было выпрямлено, руки лежали на бедрах, а взгляд сосредоточился на окне.

У меня сложилось отчетливое впечатление, что, если бы Рейн не потребовал, чтобы она поехала, у нее было бы гораздо больше шансов остаться в лагере. Хотя я был уверен, что у нее была подготовка, как и у всех людей Ло, она казалась менее склонной к тому, чтобы быть в гуще событий.

И, честно говоря, мне тоже не нравилась мысль о том, что она оказалась в центре опасной ситуации. По своей природе я не был чрезмерным защитником. Я был воспитан с большим количеством гребаных идей, но истинное гендерное равенство было одной из достойных вещей, которые мои родители привили мне. И подлинное гендерное равенство признает тот факт, что женщины так же способны справляться с собой, как и мужчины. Возможно, большинство женщин не обладали такой же грубой силой, как мужчины, но при правильном обучении это можно было сделать так, чтобы это не имело значения.

Так что не то чтобы я не знал, что ей придется хуже, чем всем нам. Я просто предпочел бы, чтобы она вернулась в лагерь, вот и все.

— Ублюдок, — прорычал Рейн, когда мы остановились на другой стороне улицы, чтобы увидеть красные и синие огни, мигающие за пределами спортзала, и двух мужчин, которых выводили в наручниках.

Вот и все наши рычаги воздействия. 

Глава 5

Мина

Последнее место в мире, где я хотела бы оказаться, было в машине с парой горячих байкеров. Наше обучение, как правило, учило нас, что операции были искалечены эмоциями. Вот так ты облажалась, стала небрежной, допустила ошибки, из-за которых тебя могли убить.

Вдобавок ко всему, у меня была обширная подготовка, как требовала Ло, но я и близко не была таким прирожденным в этом, как Ло. Она должна была пойти с ними, быть их голосом разума.

Вероятно, я была единственной в машине, кто почувствовал облегчение, когда мы впервые увидели мигающие полицейские огни.

Конечно, я также поняла, что это означало, что Приспешники вернулись на исходную позицию. Если они не смогут добраться до людей, они не смогут получить информацию, и они не смогут найти, где находятся остальные, чтобы их можно было убрать.

— Вы, ребята, отойдите, — начал Рейн, потянувшись к своей ручке, и Митч тоже потянулся к своей.

— Ты пойдешь не один. Приказ Ло, — сказал Митч, и Рейн издал низкий рычащий звук в груди, явно не привыкший к тому, что его не слушают.

— Отлично. Посмотрим, сколько нам даст этот ублюдок, — сказал Рейн, указывая на высокого темноволосого темноглазого детектива.

— Ллойд, — сказал Ренни, тяжело выдыхая.

— Он жаждет проявить себя, — предположила я.

— Да, но каковы шансы, что он хочет сделать это, поймав людей, которые убивают другую организацию в этом районе? — Он выстрелил в ответ.

— Он хочет, чтобы его дела были раскрыты. Но эти ребята, скорее всего, признаются во взломе и проникновении и, возможно, в некоторых обвинениях с оружием, если у них есть оружие. Они, вероятно, получат немного больше, чем отсидят. И они снова будут на улице.

— Да, через полгода, — усмехнулся он. — К тому времени мы все можем быть мертвы.

Я почувствовала, как мой желудок сильно сжался от этих слов, впервые осознав, что меня это волнует. Смерть была такой же важной частью моей жизни, как и все остальное. Через некоторое время вы почти становитесь невосприимчивы к потере. Это перестает быть таким потрясением. Это не делает ситуацию менее трагичной, но я уже давно перестала плакать каждый раз, когда мы кого-то теряли.

Но когда Ренни сказал, что они могут умереть через шесть месяцев, это меня задело. Этого не должно было быть. Хотя мне искренне нравились все люди, которых я встречала в пределах лагеря Приспешников, они не были друзьями. Если я не плакала из-за потери людей в Хейлшторме, как я могла так волноваться из-за настоящих незнакомцев.

У меня было внутреннее чувство, что ответ имел меньше отношения к MК в целом и гораздо больше к некоему рыжеволосому, покрытому татуировками, голубоглазому байкеру.

Что было безумием.

Действительно.

Я едва знала его.

Я знала о нем меньше, чем кто-либо другой в лагере Приспешников. Конечно, теперь, когда у меня было полное имя, я собиралась узнать намного больше.

Но почему-то мне казалось неправильным и навязчивым заглядывать в него сейчас.

Конечно, это меня не остановит. Мое стремление узнать было, возможно, просто навязчивым, как и его собственное стремление узнать что-то. Это сведет меня с ума, если я попытаюсь заснуть ночью, не имея хотя бы каких-то ответов.

Например, кто были его родители?

Что они с ним сделали, что заставило его убежать?

Эта маленькая строчка о крысе и липкой ленте говорила сама за себя. Хотя они, возможно, и не били его, они, очевидно, нанесли какой-то непоправимый ущерб, они оставили раны, которые, возможно, никогда не заживут.

— Что ты думаешь об этом парне Лазарусе? — внезапно спросил он, когда мы оба просто смотрели в окно, наблюдая, как Рейн разговаривает с детективами, время от времени бросая взгляд на полицейские машины, как будто он пытался запомнить лица парней, которых они поймали.

— Что ты имеешь в виду?

— Как ты думаешь, его история оправдается? Он просто прогуливался и случайно увидел, как происходит взлом? — спросил он, его голос был более сдержанным, чем обычно, непринужденным, каким обычно был Ренни.

— Что? Ты думаешь, он просто пытался проникнуть внутрь? Собрать больше информации?

— Просто думаю, что время интересное. И я думаю, что отсутствие страха от оружия и от того, что его на какое-то время взяли в плен. выглядит…

— Подозрительно? — подсказала я. — Может быть. Или, может быть, он действительно просто делал доброе дело и просто так получилось, что он имеет опыт работы в армии или в криминале, что делает его невосприимчивым к угрозам, которые вы, ребята, ему скармливали. Мы узнаем больше, когда вернемся.

— Мы? — спросил он, и я почувствовала на себе его пристальный взгляд.

Я знала, что не должна была этого делать. Правда, я так и сделала. Но я все равно повернула голову, чтобы посмотреть ему в лицо, и обнаружила, что его глаза просияли, а губы приподнялись.

— Да. Вот так ты говоришь больше чем один человек, не так ли?

— Нет. Ты хочешь, чтобы мы были «мы». Ты только что это сказала. Никаких предположений.

— Сколько нас, пятеро?

— Я думаю, нам лучше держаться за руки, — продолжал он, игнорируя меня. — Если мы «мы», я почти уверен, что мы должны быть на стадии рукопожатия.

И с этими словами скользкий ублюдок просунул свои пальцы между моими и сжал меня, и я просто… не могла заставить себя отстраниться.

— Почему ты не сдаешься? — Мне удалось заставить себя спросить.

— Ну же, — сказал он, слегка склонив голову набок. — Мы с тобой оба знаем, что, когда это произойдет, не если, а когда, это будет чертовски эпично.

Он не ошибся.

Это было самое печальное для меня. Я отказывала себе в том, что, как я знала, было бы потрясающе. Я имею в виду, в общем, у меня почти всегда был хороший секс. Какой смысл делать это, если вы не собираетесь делать это с партнером, который знает, что делает? Но у меня было чувство, что, как он сказал мне при нашей первой встрече, что два таких человека, как мы, люди с интуицией и способные многое понять даже в самых незначительных вещах, мы будем взрывоопасны в постели.

Я начала задаваться вопросом, может быть, я должна была испытать это на себе, прежде чем двигаться дальше.

Но в то же время этот тихий, почти неслышный голос говорил мне, что одного раза будет недостаточно.

— Ты знаешь, что я прав, дорогая.

— Не надо… — начала я, но меня прервал звук открывающихся дверей спереди. Рейн и Митч втащились внутрь и захлопнули дверь.

— Чертов Ллойд, — выдохнул Рейн, качая головой. — Как будто разговариваешь с чертовой стеной.

— Как только они будут оформлены, Алекс сможет найти их имена, и как только у нас будут их имена, мы сможем попытаться проверить их финансовый след, — продолжила я, пытаясь незаметно вытащить свою руку из руки Ренни, чтобы парни впереди не видели. Но он только крепче вцепился в меня, ухмыляясь, как идиот, пока я пыталась мягко сопротивляться. — Тогда оттуда, — продолжила я, бросив на Ренни убийственный взгляд, на который он только усмехнулся, — мы сможем узнать, пользовались ли они кредитными картами в здешних отелях или ресторанах, и, возможно, найти их соучастников. Ладно, хватит, — огрызнулась я, потянувшись через свое тело и вонзив большой палец в точку давления на сгибе локтя Ренни, заставив его зашипеть и отпрянуть, отпуская мою руку.

— Черт возьми, — сказал он, качая головой, но его чертовы губы все еще были приподняты.

Я видела в зеркале заднего вида веселые глаза Рейна, и я знала, что он, вероятно, тоже ухмыляется. Как будто он знал, что только что произошло. Может, и так.

— Но я хочу сказать, что у нас есть немного больше, чем было. Возможно, это не то, на что все надеялись, но и не неудача.

— Хорошо, — сказал Рейн, заводя машину задним ходом. — Ну, вам с Ренни все равно нужно поговорить с этим парнем Лазарусом. Так что, пока мы ждем оформления и Алекс, мы можем, по крайней мере, что-то сделать.

— Копы будут рыскать здесь еще по меньшей мере полчаса, — вставил Митч. — А потом нам нужно, чтобы несколько человек тоже вошли внутрь, чтобы все проверить; убедиться, что они ничего не пропустили; проверить на наличие жучков. Как обычно.

— Ло разозлится, — добавил Ренни, привлекая мое внимание, склонив голову набок. — Они с Джейни совладельцы спортзала. На самом деле, у них есть контрольный пакет акций с Кэшем. Это была первая атака, целью которой были не только Приспешники, но и их союзники. И это дерьмо не совсем держалось в секрете; они не могли быть слепы к этому. Им просто было наплевать. Это не будет простым совпадением с Ло и Хейлштормом. Они просто облажались.

Он не ошибся.

Хейлшторм был гордостью и радостью Ло. Это было то, что она построила из руин своей прежней жизни. Это было то, что было постоянным для нее, всегда рядом с ней, всегда безопасное убежище для нее самой и всех ее маленьких потерянных щенков. И меня, в некотором смысле, в том числе.

Угрозы вначале не были редкостью. Она была новичком в этой игре; другие, более авторитетные организации хотели убрать ее, пока она не стала слишком большой. Она быстро и безжалостно справилась с этими угрозами вместе со своей небольшой, но хорошо обученной командой бывших военных и узкоспециализированных преступников. И как только она получила имя на улице «простого старого сумасшедшего ублюдка мать его», она разветвилась, расширилась, создала империю, которая была настолько большой, что очень немногие могли или хотели бы поиметь ее. Конечно, мы теряли мужчин и женщин на заданиях. Но нас никто не преследовал. Уже нет.

На самом деле это была самоубийственная миссия.

Все это знали.

Значит, Абруццо должны были это знать. Они были либо настолько велики, что думали, что смогут одолеть всех Приспешников и Хейлшторм одновременно, либо, возможно, думали, что Ло теряет свою остроту, смягчается.

Что, ну, да, это было бы ей не по душе.

Никто не стал бы обвинять Ло в мягкотелости. В то время как в ее сердцевине была абсолютная мягкость, заботливый дух — это было для ее людей в Хейлшторме и ее друзей. Когда дело доходило до врагов, она все еще была тем молодым, голодным, злым человеком, которому нужно было что-то доказать, с миссией, с которой никогда больше не будут связываться.

Она собиралась сорваться.

— И, черт возьми, когда Джейни узнает об этом… — добавил Митч, качая головой.

Ты не связывался с Ло, потому что она была умной, способной и имела контроль над целой армией беззаконников.

Ты не связывался с Джейни, потому что она, в буквальном смысле, взорвала бы твое дерьмо.

И хотя ей было больно, хотя она искренне страдала, живя у постели своего бессознательного мужа, она все еще была Джейни. Она все еще была самой упрямой, жизнерадостной, крутой женщиной, которую я когда-либо встречала. Она не могла спокойно воспринять новость о том, что в то время как человек, которого она любила больше, чем воздух в ее легких, лежал, оправляясь от многочисленных огнестрельных ранений и травмы головы, кто-то шел за ней. Даже если это было непреднамеренно.

Я бы не исключила, что она начнет мастерить бомбу в личной ванной в палате Волка.

Она была на таком уровне безумия, когда злилась.

— Мы не скажем Джейни, — удивил меня Рейн, нарушив тишину в машине.

— Почему, черт возьми, нет? — спросил Митч, явно оскорбленный тем, что Рейн считает, что он в любом случае имеет право принимать решение за Хейлшторм.

— Сейчас Джейни нужно беспокоиться о Волке и ее сыне. Вдобавок ко всему ей не нужно больше стресса. Если ты не заметил, она не очень хорошо справляется с этим. Она худеет, и с самого начала она была гребаной рельсиной. Каждый раз, когда я вижу ее, ее глаза краснеют от слез. Мы говорим о гребаной Джейшторм, самой крутой сучке в штате, и она все время плачет. Ей это не нужно. И мы не собираемся обременять ее этим.

— Ты же понимаешь, — вмешался Ренни, приподняв бровь, — что, когда все это закончится, Волк проснется и ее проинструктируют об этом дерьме, она потеряет свой вечно любящий разум из-за того, что ее не включили в курс дела.

— И я буду чертовски счастлив, когда увижу, как она возвращается к своему нормальному состоянию, — согласился Рейн, въезжая в гараж на территории комплекса и заглушая двигатель. — Потому что это будет означать, что у меня вернулся мой лучший гребаный друг, и что Малкольм вернул своего отца, а Джейни — своего защитника. Так что все будут держать свои чертовы рты на замке, если увидят Джейни, поняли? — спросил он, бросив на нас тяжелый взгляд, прежде чем вылезти из машины, захлопнув дверцу и направляясь внутрь.

— Ты и я, — начал Ренни, когда Митч вышел, чтобы последовать за ним.

— Нет ни тебя, ни меня, — оборвала я его, защищаясь, глупо сбитая с толку всем этим рукопожатием.

— О, у нас с тобой все в порядке, — сказал он, ухмыляясь. —Но я говорил не об этом. Хотя, если ты хочешь поговорить об этом… — сказал он, кивнув головой на сиденье, на котором мы сидели, — этот ряд сидений ложится, и у нас есть весь багажник, чтобы доказать, насколько ты и я на самом деле есть.

Неожиданный толчок желания пронзил меня до глубины души, и мои бедра инстинктивно сжались, чтобы облегчить боль, когда я с трудом сглотнула, прежде чем заговорить. — О чем ты тогда говорил? — спросила я, решив, что безопаснее всего обойти весь другой комментарий. Если и было что-то, чему я научилась за последние пару недель, так это то, что Ренни был способен на то, на что не многие были способны — он мог сбить меня с толку, удивить, держать в напряжении. И когда я встала на цыпочки, то обнаружила, что споткнулась. Я теряла почву под ногами. Я уступала Ренни.

Я не могла позволить этому случиться.

Не успею я опомниться, как окажусь спиной к стене, и спасения не будет.

— Что я хотел сказать, милая, так это то, что у нас свидание с тем парнем, от которого ты обычно пускала бы слюни, если бы в данный момент не испытывала несколько неловкого влечения к одному чертовски сексуальному, очаровательному, как дьявол, рыжеволосому байкеру, — сказал он, широко улыбаясь.

— Это эго, — сказала я, потянувшись к дверной ручке, — как-то связано с твоим жестоким воспитанием? — спросила я и увидела, как его глаза стали настороженными, как его улыбка исчезла, а челюсти сжались. Я была уверена, что большинство людей ничего не знали о его прошлом, и я была также уверена, что те, кто знал, не были так жестоки, чтобы использовать это против него. Я не была жестокой по натуре. И, в отличие от Ренни, я не получала удовольствия, нажимая на кнопки, чтобы посмотреть, что они делают. Но я, по-видимому, была способна на это, когда защищалась и отчаянно пыталась не проиграть игру.

Я обнаружила, что мне действительно не нравится эта сторона меня, когда я вышла из машины и направилась внутрь, сопровождаемая всю дорогу молчаливым, маячащим, сердитым Ренни.

Спускаясь по лестнице, я решила, что это еще одна причина, по которой мне нужно отстраниться от ситуации, мне нужно немного пространства. В общем, я старалась использовать свои навыки профилирования как на себе, так и на других. Я хотела знать свои мотивы. Я думала, что знаю, на что способна. И после стольких лет я думала, что знаю о себе все. Так внезапно обнаружив, что я способна на жестокость.

Так что внезапное осознание того, что я способна на жестокость, не устраивало меня.

Дело в том, что мне нужно было уехать.

И как только мы закончим разговор с парнем Лазарусом, я собираюсь уйти.

У меня не было абсолютно никаких причин быть тут каждый день. Я не была самой опытной в Хейлшторме. Другие парни гораздо лучше подошли бы для работы по защите Приспешников. Мне больше не нужно было следить за ремонтом, в котором, опять же, я не была самой осведомленной с самого начала.

Моя специальность была специфической. Мои навыки были нишевыми. И хотя я могла бы достаточно хорошо справляться с другими вещами, почему бы не отойти в сторону и не позволить кому-то более способному взять их на себя. Ло хотела, чтобы я в лагере прощупала парней, чтобы понять, были ли они такими личностями, чтобы нажить себе врагов, которые нападут на них так, как сейчас. Затем, когда я закончила это, я была там, чтобы попытаться создать слепой профиль нападавших по их действиям.

Теперь, когда у нас было имя или, так сказать, список имен, мне не нужно было там находиться. Не было никакой причины. Я, вероятно, смогла бы составить лучший, более полный профиль в Хейлшторме, работая бок о бок с Элом, который, по-видимому, был энциклопедией преступников. И, может быть, Алекс, которой в настоящее время запретил въезд в лагерь Приспешников ее муж, против чего она бесконечно протестовала до такой степени, что мне почти стало жаль ее. Но, с другой стороны, он сам навлек это на себя. Но она сможет приехать в Хейлшторм и работать со мной.

Издалека я работала лучше.

И я чертовски уверена, что работала лучше, когда не думала постоянно об одном рыжеволосом, очаровательном, впечатляющем байкере. Я потратила больше времени, пытаясь придумать, как сбить его с ног и скрыть свое постоянно растущее влечение к нему, чем на самом деле занималась какой-либо работой.

Я спустилась на нижнюю площадку и увидела Лазаруса, сидящего на стальном стуле, лодыжки прикованы к передним ножкам, руки скованы за спиной, отчего его грудь расширилась. Но он сидел, откинувшись назад, и казался настолько удобным, насколько вам заблагорассудится, несмотря на очень неудобное положение.

Репо коротко кивнул нам, когда мы подошли к ним.

— Они не взорвали его или что-то в этом роде, не так ли? — спросил Лазарус, как только увидел нас.

— Копы добрались до них первыми, — подсказал Ренни, и Репо издал разочарованный звук. — Иди наверх и поговори с Рейном. Нам нужно перекинуться парой слов с нашим новым другом.

Репо кивнул, положив руку на плечо Ренни, прежде чем направиться вверх по лестнице.

— Если вы, ребята, пришли сюда, чтобы залезть в мои мозги, — начал он небрежным тоном, — позвольте мне сэкономить вам немного времени. Меня зовут Лазарус Александр. Мне тридцать один. Я живу в многоквартирном доме Шейна Маллика, потому что мне нравится, когда люди не лезут не в свое дело. Я живу на побережье Навесинк уже два года.

— Почему ты переехал именно туда? — спросила я, приподняв бровь. В то время как у побережья Навесинк были очень хорошие районы, уровень преступности был, ну, сдерживающим фактором для большинства людей.

Он пожал плечами. — Я был в городе. У меня было столько проблем и мне нужно было уйти.

— Облажался, имею в виду наркотики, — вставил Ренни, наблюдая за мужчиной с невозмутимостью, которую я не должна была, но абсолютно точно нашла невероятно привлекательной.

— Спиртное до тридцати с небольшим.

— И ты решил, что побережье Навесинк — хорошее место для восстановления? — продолжал Ренни. — Ты ведь понимаешь, что у нас здесь впечатляющая проблема с наркотиками, верно?

Лаз пожал плечами. — У меня есть время. Не могу спрятаться от своих триггеров. Надо встретиться с ними лицом к лицу. Поэтому, когда у меня плохая ночь, я иду пешком.

— Вот так ты и наткнулся на парней, вломившихся в спортзал, — заключила я.

— Да, детка. Иногда по ночам я гуляю часами. Видел много дерьма.

— Она ненавидит, когда ее называют деткой, — вставил Ренни, не потрудившись посмотреть в мою сторону, и я знала, что он все еще злится на меня. Но, возможно, это и к лучшему. — Если ты видишь много дерьма, зачем утруждать себя сообщая об этом? И почему к нам, а не в полицию?

— Дело в том, что, когда ты зависимый, у тебя другой взгляд на мир. Это не так просто, поскольку полицейские — хорошие парни, а преступники — плохие парни. Это чертовски намного сложнее, чем кажется. И я здесь достаточно долго, чтобы знать, что вы, ребята, не связываетесь с невинными. Вы держите это дерьмо между собой и теми, с кем у вас проблемы. Если вас свергнут и к власти придет новая власть, нет никакой гарантии, что так будет с ними. Меньшее из двух зол, если хотите.

Я посмотрела на Ренни, желая увидеть, пришел ли он к тому же выводу, что и я — он был честен с нами.

Но он упрямо отводил от меня взгляд.

— Чем ты занимаешься, Лаз? — спросил Ренни, когда я почувствовала, как что-то похожее на сожаление закралось в мой живот.

Почему? Я не была уверена. Потому что расстояние — это то, чего я, как мне казалось, хотела. Я достигла этой цели, будучи стервой. Но, столкнувшись с расстоянием, да, я обнаружила, что не была довольна.

— Зачем? — Лазарус удивил меня, спросив, вернув мое внимание к нему. До сих пор он был только откровенен. Молчание о своей работе казалось странным.

— Руки покрыты синяками и струпьями, — сказал Ренни, и я почувствовала, как напряглась. Я слегка отодвинулась в сторону, чтобы посмотреть на его руки и убедиться, что он прав Лаз был покрыт ранами на разных стадиях заживления. Действительно, его наблюдательность была непревзойденной. В то время как все остальные сходили с ума из-за его заявления ранее, Ренни каталогизировал мелкие, казалось бы, незначительные детали о нем.

Лазарус вздохнул и покачал головой. — Не так много работодателей наймут кого-то с моим послужным списком.

— Значит, ты проявил изобретательность, — согласился Ренни. — На кого ты работаешь?

— Росс, — подсказал он немного глухим голосом.

— Росс Уорд? — спросила я, сложив два и два.

Росс Уорд был преступником другого рода. Гениальность его бизнеса заключалась в том, что он буквально нанял трех человек — охранников. И они работали по контракту, на не полный рабочий день. Его накладные расходы были низкими, и поэтому ему никогда не приходилось беспокоиться о несогласии в своих рядах. Он был умен, холоден, расчетлив и сделал то, чего не делал никто другой в этом районе.

Росс Уорд возглавлял подпольный бойцовский клуб.

— Охранник или боец? — Ренни продолжил.

— Зависит от ночи, — легко ответил Лаз. — Если кто-то сорвется или будет слишком ранен, чтобы драться, один из нас вмешается. В любом случае, это хорошие деньги.

Это были очень хорошие деньги. В то время как Росс брал огромную долю за предоставление места и аудитории, чтобы делать ставки на такие вещи, спрос на это был настолько велик, что даже бойцы загребали большие деньги.

Ренни кивнул ему и направился к лестнице, не сказав мне ни слова.

Я посмотрела на Лаза, который ухмылялся мне. — Любовники поссорились? — спросил он, и в его темных глазах появилось удивление.

— Он хотел бы, — ответила я, тоже направляясь к лестнице.

— Держу пари, что так оно и есть, — услышала я бормотание Лазаруса, прежде чем поднялась наверх, направляясь в главную комнату, чтобы послушать, как Ренни прерывает разговор, происходящий там.

— Мы можем отпустить его, — сказал он, пожимая плечами. — Он работает на Росса Уорда. Росс ни за что не позволил бы ему работать с мафией и при этом работать на него. Она согласна со мной, — добавил он, когда глаза переместились на меня, когда я вошла.

— Я не говорила, что я… — начала было возражать я, хотя и согласилась с ним. Росс Уорд, насколько это было кому-либо известно, был предельно осторожен. Он даже придирчиво относился к товарищам своих бойцов. Он не хотел рисковать. Он ни с кем не связывался, потому что знал, что, решив оставаться нейтральным, все местные плохие парни могут прийти в его маленький подпольный клуб и разбрасываться деньгами, что было бы невозможно, если бы, скажем, он решил общаться с русскими и тем самым разозлил итальянцев.

— Она согласна со мной, — снова резко оборвал он меня. — Отпусти его, пока Росс не разозлился. Сейчас нам нужно сосредоточиться на более важных вещах.

Я почувствовала, как моя спина выпрямилась, плечи расправились.

Прямо сейчас.

Я повернула голову и обнаружила, что Ло наблюдает за мной, слегка склонив голову набок. Я двинулась к ней, направляясь в холл, потому что у меня были кое-какие вещи, спрятанные в новой пристройке в задней части, которая использовалась в основном как игровая для детей. — Я здесь закончила, — сказала я себе под нос, проходя мимо, чувствуя, как мои внутренности слегка скручиваются, и изо всех сил стараясь не обращать на это внимания.

Я не собиралась оставаться здесь, чтобы Ренни заставлял меня замолчать.

И я не собиралась оставаться, чтобы узнать о себе еще больше гадостей.

Я собиралась сделать то, что было лучше для меня.

Я собиралась уйти.

В дополнительной комнате, как обычно, царил беспорядок. Куклы, грузовики-монстры, блоки, велосипеды и головоломки были повсюду. Я не проводила много времени с детьми, пока не попала в лагерь Приспешников, но быстро поняла, что поддерживать чистоту в игровой комнате — несбыточная мечта. Таким образом, я держала свои вещи на книжной полке на расстоянии вытянутой руки даже для Феррин.

Я протянула руку и сняла свой рюкзак, который был заполнен файлами и сменой одежды на случай, если мне придется переночевать в комплексе. Я только что опустилась на стопу, когда поняла, что я не одна.

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто это был, но я все равно обернулась и увидела Ренни, стоящего там — слишком близко.

Его светлые глаза были проницательными и непроницаемыми, когда он смотрел на меня в течение долгой минуты.

Все произошло так быстро, слишком быстро, чтобы я успела подумать, не говоря уже о том, чтобы отреагировать.

Одна рука переместилась и приземлилась в центре моей поясницы, прижимая мою грудь к его, заставляя мое дыхание вырываться из меня, когда моя шея вытянулась, чтобы посмотреть на него. Его другая рука легла мне на шею, крепко удерживая меня так.

Затем его губы обрушились на мои.

Не было другого пути, не за все эти недели неудовлетворенного желания, огрызаний друг на друга, флирта.

Это была катастрофа.

В результате будет нанесен урон.

Но внезапно я не смогла найти в себе силы позаботиться о последствиях, когда мой рюкзак выпал из моей руки и приземлился с глухим стуком, когда мои руки поднялись — одна схватила его за бицепс, другая впилась в футболку на его груди.

И я растворилась в нем.

Чувствуя это, его голова наклонилась, углубляя поцелуй, пока я не поклялась, что чувствовала его повсюду, пока все, что было в мире, не было нами и в этот момент, пока мои губы не почувствовали покалывание, а голова не стала легкой. Пока я не издала тихий стон, и он не воспользовался возможностью, чтобы его язык двинулся вперед и проник в мой рот, чтобы завладеть моим. Его тело изогнулось вперед, заставляя меня слегка выгнуться назад, чтобы сохранить контакт, оставляя меня полностью в его власти, потому что, если бы он не держал меня, я бы упала назад.

Он издал низкий, рокочущий звук в своей груди, который выстрелил в мою сердцевину, вызвав прилив влаги к моим трусикам, когда мои бедра прижались к его, чувствуя его твердый член у моего живота.

Как раз в тот момент, когда желание потереться о него, чтобы облегчить боль, растущую внутри, стало почти непреодолимым, его губы отпустили мои, и он позволил мне полностью встать на ноги, его лоб прижался к моему.

— Ты такая чертова трусиха, — сказал он низким, но глубоким голосом.

Затем, так же внезапно, как все началось, его руки отпустили меня, он повернулся и исчез, прежде чем я смогла даже подумать сквозь туман желания в моем мозгу.

Я откинулась назад, прислонилась к стене и медленно, глубоко вздохнула.

Честно говоря, меня много целовали в моей жизни. Они варьировались от абсолютного отсутствия искр до фейерверков. Но поцелуй с Ренни, да, это было больше похоже на чертов взрыв.

Я должна была это знать. На самом деле, химия была сильной с первого знакомства, даже с кровью на его зубах после драки с Дюком, даже с глазом, который быстро чернел, даже тогда я это почувствовала. Это не делало ничего, кроме того, что становилось сильнее, чем дольше я была рядом с ним, чем больше он производил на меня впечатление, тем больше я страдала от его обаяния.

Было бы смешно, если бы после всего этого поцелуй не привел в восторг.

Но это было не так.

Это был, ну, такой поцелуй, которого ждешь всю жизнь. И я даже не была таким романтиком. Это был просто факт. Он схватил меня в стиле альфы и глупо поцеловал.

Затем, как будто этого было недостаточно, он пошел дальше, бросил эту фразу и умчался.

Но хуже всего было то, что он был прав. Я была трусихой. Я убегала, потому что знала, что бы ни происходило между мной и Ренни, это было что-то большое, что-то грандиозное. Дело в том, что я не была готова к этому. Главная причина заключалась в том, что я знала, что это будет безумно, непредсказуемо и беспорядочно.

Я просто не была готова к этому.

Уйти было легче.

Трусливо? Абсолютно.

Но умно? Да. По крайней мере, я так думала.

На самом деле, это был единственный выход.

Так почему же в животе у меня было дрожащее, неуверенное чувство, когда я взяла свой рюкзак и направилась к воротам, где на улице была припаркована моя машина, да, я притворялась, что это было просто чувство, что я оставила работу наполовину законченной, а не разочарование от упущенной прекрасной возможности. 

Глава 6

Мина

— Ты дышишь на меня, — раздраженно прорычал Эл.

Он не ошибся. Я нависала над его плечом, пока он печатал еще какую-то информацию, которую он раскопал о парнях, которых поймали за взломом в спортзале три дня назад.

Я не могла утверждать, что ему было приятно работать со мной, потому что это было бы откровенной ложью. Я была почти уверена, что он почти хотел дать мне пощечину, когда я допила остаток кофе, не сразу поставив новый кофейник. Очевидно, в его рабочем пространстве существовали правила. Но поскольку он был примерно таким же общительным, как Волк в плохой день, эти правила я усвоила в основном методом проб и ошибок.

Например, мне не разрешалось прикасаться к его ноутбуку.

Я также не могла расставить по алфавиту его досье на Абруццо, потому что у него была какая-то идиотская система, которая имела смысл только для него.

Но ни одно преступление не было таким ужасным, как преступление с кофе.

— Где я могу устроиться? — спросила Алекс, войдя за две минуты до того, как объявила, что ей «чертовски надоело сидеть взаперти», поэтому она решила оставить Брейкера с их сыном Джуниором и направилась в Хейлшторм на целый день в качестве формы небольшого восстания. Брейкер, похоже, не был слишком убежден в том, что отдача от войны Приспешников не доберется до его маленького домика на холме. На самом деле, это был общий консенсус вокруг союзников Приспешников с тех пор, как Хейлшторм вошел в спортзал и обнаружил не только жучки, но и маленькую, плохо сделанную самодельную бомбу. Достаточно плохую, что она, вероятно, не причинила бы большого вреда, кроме запертого офиса, в который они её поместили.

Джейни посмеялась бы над этим. Знаете, если бы мы делились этим с ней. А мы не делились. Ло, к моему удивлению, встала на сторону Рейна, и она получила радиомолчание обо всей ситуации.

— Возвращайся в свой чертов дом, — прорычал Эл, явно менее командный игрок, чем даже я.

Честно говоря, я была рада компании Алекс.

Для меня Алекс была простым коллегой и другом. Это было в основном благодаря тому, что мне никогда не приходилось анализировать ее. Она была прямолинейна и бесстрашна в своих мыслях и мнениях. Если ей было что сказать, она это говорила. Не было никаких догадок. Что было хорошо по двум причинам. Во-первых, мне не нужно было ее анализировать. Во-вторых, ей не нужно было обижаться на меня за то, что я ее профилировала.

— Я принесла тебе кофе на двадцать четыре унции на шесть порций, — напомнила ему Алекс, распахивая свой ноутбук прямо рядом с ним, несмотря на то, что рядом со мной было много места на столе, где я устроилась на расстоянии вытянутой руки от Эла, чтобы не раздражать его больше, чем я уже сделала своим присутствием. Алекс была не из тех, кто готов смириться только потому, что кто-то зарычал на нее. Вероятно, это было благодаря тому, что она годами терпела ворчание, рычание и требования Брейкера. — Так что давай, вытащи эти скомканные трусики из своей задницы и расслабься, Эл. Мы с Миной сейчас точно набросимся на тебя. Верно, Мина?

— Я… — начала я, сбитая с толку.

— Видишь? Она согласилась. Теперь Абруццо…

— Я не знаю, зачем ты здесь, — сказал Эл, поворачиваясь на стуле к ней. Хотя у меня сложилось впечатление, что это было не столько для того, чтобы встретиться с ней лицом к лицу, а скорее потому, что это оттолкнуло его немного дальше от нее. — На самом деле, я вообще не понимаю, почему ты занимаешься этим делом. Я знаю все, что нужно знать о преступной семье Абруццо.

— У меня есть твои файлы, — согласилась Алекс, кивнув, когда она подняла свой ноутбук.

— И? — Он подсказал, когда это было все, что она сказала.

Поскольку ее лицо было чуть-чуть повернуто ко мне, я увидела, как легкая улыбка тронула ее губы, прежде чем она заставила их вытянуться в прямую линию. Но мне было достаточно знать, что у нее что-то припрятано в рукаве.

— И я обнаружила, что этого недостаточно.

— Недостаточно? — Спросил он обманчиво тихим голосом. Но по напряжению в его челюсти я могла сказать, что он едва сдерживал свой гнев.

Будучи таким умным, как он, ему было трудно смириться с тем, что у него не было ответов на все вопросы, особенно с его специальностью.

— Видишь ли, мне действительно понравилось знать, как Мак пьет свой кофе и все такое, не пойми меня неправильно, — сухо сказала Алекс. — Но меня гораздо больше интересовал тот факт, что он питает слабость к девочкам. В смысле, маленьким.

— Что? — Взорвался Эл, едва не отшвырнув свой стул, он так резко выпрямился. –Маленькие девочки? Об этом не было никаких записей.

— В записях, — кивнула она, —ты прав. Черт возьми, ты даже не сможешь найти ни одного слова о таких вещах. Но затем ты находишь его в даркнете (прим.перев.:Даркнет (DarkNet, «темный интернет») — скрытая сеть интернет-соединений, существующая параллельно обычному Интернету.) и видишь, что у него есть этот СУ (прим.перев.:сервисный узел), и что этот СУ был использован для просмотра детского порно на веб-сайте, который только что получил очень вредоносную форму ПО, которое будет направлять деньги со счетов подписчиков в некоммерческую организацию, которая помогает жертвам сексуального насилия над детьми.

И Алекс, с тех пор как много лет назад она объединила свои усилия с Джейни, значительно выросла в своих навыках. И поскольку у этих двоих была своя связь с говнюком, который разрушил часть их жизней, человеком, которого Волк в конце концов убил после неудачного плана Джейни взорвать его и отправить в царствие небесное, они объединили усилия, чтобы стать чем-то вроде полиции в даркнете. Они отслеживали худшие сайты и нападали на участников, уничтожали сами сайты. Они были дуэтом бдительных кибер-благодетелей. Где-то в даркнете даже была их фан-страница. Они обе притворялись, что не знали о существовании этой фан-страницы, но они обе точно знали о ней.

Так что Алекс воровала у богатых педофилов и раздавала жертвам, это была просто работа любого вторника.

— Этого даже не было в твоем профиле, — бросил Эл, желая обвинить всех, хотя для дела не имело особого значения, что он был больным психом.

— Я не могу уловить все, Эл, — сказала я, пожимая плечами.

— Если в мире есть хоть какая-то справедливость, — продолжала Алекс, печатая что-то на своем ноутбуке, — пока он в тюрьме, он немного почувствует, каково это — быть жертвой.

Как человек, который не разделял распространенную в психологическом сообществе веру в то, что сексуальные преступники могут быть исправлены, я должна была согласиться с Алекс. Не было никакой возможности вылечить такого больного. Сексуальный рецидив составлял около сорока процентов. И это было только то, о чем сообщалось. Особенность сексуальных хищников в том, что они нацелены на детей, они могут манипулировать ими и запугивать их, заставляя замолчать. Большинство экспертов оценили бы это число в шестьдесят-семьдесят процентов.

И все же они продолжали выпускать этих гребаных психов обратно на улицы.

— Знаешь, я поддерживаю Джорджа Карлина, — сказала Алекс. Когда мы все посмотрели на нее пустыми взглядами, она пожала плечами. — В одном из своих выступлений он сказал что-то о том, что все преступники должны быть изолированы в заброшенных штатах на основе их преступлений. Убийцы здесь, сексуальные преступники там. Загружайте их оружием и наркотиками и каждый месяц открывайте дверь между каждым из лагерей, чтобы люди могли проскользнуть внутрь. Пусть они сосут, трахаются, стреляют, мучают и убивают, пока никого из них не останется. И да, я знаю, что это странно слышать от преступницы, которая замужем за преступником и дружит в основном с преступниками. Но ты знаешь, что я имею в виду. Это полный пиздец, что эти ублюдки гуляют на свободе.

— У кого-нибудь из других есть его особая разновидность дерьма? — спросил Эл, и я могла сказать, что это убивало его.

— Насколько я могу судить, нет. Я имею в виду, сам Эль Шеф, Маленький Рикки, конечно, любит свою девочку-подростка из порно. Но все девушки легальны. Могу я называть его Эль Шэф? — спросила она, глядя между нами. — Я имею в виду, что они итальянская мафия, а это испанский термин…

— Иль Капо, — подсказал Эл, удивив меня. — Это был бы итальянский способ сказать «шеф».

— Верно, ну, Иль Капо любит тешить себя мыслью, что любая симпатичная молодая девочка будет готова сосать и трахать его отвратительную задницу, несмотря на то, что девочки делают это в порно только ради денег. Но, знаешь, парни в этом смысле глупы. Они и их извращенное порно… — она замолчала, качая головой. Затем она крутанулась на стуле, склонив голову набок и глядя на Эла. — Что за извращенное порно тебе нравится, Эл? — спросила она, а затем пошла прямо вперед и рассмеялась. — Держу пари, что это женщины отсасывают тебе, пока ты пьешь галлоны кофе или что-то в этом роде. В любом случае, да, я не могу найти место пребывания этих парней. Их покупки и прочее дерьмо были разбросаны по всей карте. Добилась ли Джейни какого-нибудь прогресса в этом… что? — она замолчала, когда мы с Элом переглянулись.

— Джейшторм не занимается этим делом, — осторожно сказал Эл.

— Что значит, Джейни не занимается этим делом? — спросила она, сдвинув брови. — Это те люди, которые посадили Волка в тюрьму и много лет назад доставили ей массу беспокойства. И это те же самые ублюдки, которые всадили несколько пуль в его тело и заставили его разбить голову о машину падая, что привело его в чертову кому. Конечно, она в этом участвует.

— Ло и Рейн решили, — начала я, но она оборвала меня.

— О, черт, — сказала она, качая головой. — Рейн может идти в магазин за новыми шарами, когда она это узнает. И, Ло, ну, я знаю, что у них с Джейни есть отношения матери и дочери, но я не уверена, что это не остановит Джейни от того, чтобы облить ее дерьмом.

— В любом случае, — вмешалась я, соглашаясь, но зная, что лучше не вмешиваться, — мы все согласились не вмешивать ее в это, потому что ей не нужен стресс.

— Верно, — кивнула она. — Конечно, вы, ребята, сделали это.

Видите ли, я не увидела это тогда.

Я должна была. Это было прямо у меня перед носом, вспыхивая, как неоновый предупреждающий знак.

Но я была вне игры. Я была в тумане, который, как я притворялась, не имел ничего общего с сексуальными снами, которые у меня были о Ренни, из-за которых я отказывалась спать и, следовательно, чувствовала глубокую усталость.

Иначе я бы никогда этого не пропустила.

Потому что Алекс не сказала, что она согласна.

Она сказала, что, конечно, мы все это знаем.

Эта маленькая оплошность с моей стороны приведет к кульминации, которую никто из нас не предвидел.

Но в то время я понятия не имела. Так что мы все просто сели и принялись за работу, пока пару часов спустя не вошла Ло с добавкой для Эла и Алекс, которая была таким же наркоманом, как и Эл, хотя она и придиралась к нему по этому поводу.

— Мина, пойдем прогуляемся со мной, — предложила она тоном, который был не предложением, а приказом.

— В любом случае, я здесь практически бесполезна, — сказала я, глядя на Эла и Алекс, когда они щелкали-щелкали-щелкали на своих ноутбуках, как они делали в течение нескольких часов, время от времени бормоча что-то друг другу, но в основном оставляя меня в стороне. Три человека, привыкшие работать в одиночку, были вынуждены работать вместе, и это была интересная динамика.

— Ты не спала, — заметила она, когда мы шли по коридорам, которые в конечном итоге выведут наружу.

— У меня были плохие сны, — сказала я, не давая ей понять, что они были плохими, потому что они были чертовски хорошими. И Ло, у которой были свои собственные кошмары, имевшая дело с совершенно изуродованными кошмарами Джейни и с кошмарами половины мужчин и женщин в казармах, не задавала вопросы. Мы все видели какие-то жуткие, ужасные вещи в нашей работе. Было бы ненормально, если бы мы всегда могли спокойно отдыхать.

— И я почти каждый день ловила тебя за этим Геймбоем, — добавила она.

У всех нас были свои привычки, свои привычки, которые указывали на тяжелые времена. Малкольм расхаживал по комнате. Ло бросалась в яростные действия, даже если у нее не было способа решить проблему. Эшли напевала песенку из своего детства. Что касается меня, то я играл в свой Геймбой — оставшаяся с детства привычка, от которой я никогда не могла избавиться. Я пробовала другие способы отвлечься — музыку, чтение, медитацию. Ничто не работало и вполовину так хорошо, как мои старые видеоигры.

— Ло, это просто…

— Я знаю, что ты не из тех, кто легко делится своими чувствами, Мина. Я уважаю это. Но ты должна уметь противостоять им, а не отвлекаться от них.

Всю свою жизнь я успешно отвлекала себя от различных чувств. Здорово? Нет. Но я всегда справлялась.

— Я в порядке, Ло.

— Ты всегда в порядке, — согласилась она, кивая. — Дело в том, что я хочу для тебя большего, чем просто хорошо. В порядке, отстой. Никто не хочет умирать, зная, что прожил жизнь в порядке.

Она не ошиблась. Она редко это делала. Поэтому, не зная, что на это ответить, я промолчала.

— Хорошо, — вздохнула она, когда мы вышли на территорию, заставив двух новых собак на тренировке подбежать, радостно виляя хвостами, зная, кто был боссом. Она протянула руку и погладила их, а затем отослала обратно к другим собакам, охранявшим периметр. — У меня есть для тебя новая работа.

Слава Богу.

Действительно, я сходила с ума.

Я обнаружила, что мне действительно нравится Эл, эксцентричность не в счет, потому что я нахожу его интригующим, даже несмотря на то, что он возмущался моим присутствием и ясно дал понять, что я нежеланный гость. Но я была в замешательстве. Я ничего не приносила. Им было бы лучше, если бы этим занимались только Эл и Алекс.

Для меня было бы хорошо двигаться дальше, собрать сумку и отправиться в новом направлении, чтобы иметь возможность потеряться в новом профиле. Может быть, я смогу снова заснуть, когда между нами будет некоторое расстояние.

Видите ли, в тот момент я недооценила Ло.

Опять же, я должна была знать ее лучше.

— Куда ты меня посылаешь?

— Недалеко, — уклончиво ответила она, отказываясь смотреть мне в глаза, когда осматривала территорию. — Видишь ли, вчера вечером кое-что произошло. Одному из наших союзников нужны профили на трех парней.

— Трех? — спросила я, волнуясь. Поговорим о хорошем отвлечении.

— Хм, — сказала она, засунув руки в задние карманы, когда, наконец, остановилась и повернулась ко мне лицом.

— Куда я направляюсь?

— Возвращаемся в лагерь Приспешников.

Слова приземлились с ударом, заставив меня почувствовать, как мои плечи опустились под тяжестью. — Что? Нет. Абсолютно нет, Ло.

— Мина, произошли некоторые новые события, и им нужны профили.

— Так пришлите мне имена. Я буду делать их отсюда. Или, знаешь ли, у них там тоже есть свой собственный профайлер.

Ло кивнула. — Так и есть. И Ренни хорош, но он тоже хочет тебя. Он думает, что ты более объективна в этой ситуации, и он думает, что вы оба, кажется, улавливаете разные вещи о людях. У тебя другой профиль, и это действительно важная работа, которую он не может испортить. Рейн хочет тебя и готов заплатить за это втрое больше твоей обычной зарплаты.

Втрое больше

Втрое больше?

Дело в том, что таких как я было не так уж много, и определенно не было многих с таким положительным послужным списком, как у меня. Так что из-за этого я готова была убить. Действительно, это было показное зрелище. Конечно, я работала на Хейлшторм, так что для меня это была сделка на шестьдесят на сорок, с большим куском. Но даже без сорока процентов это было больше денег, чем мне нужно. Особенно учитывая, что я жила в Хейлшторме. Мы могли, и часто делали это, двигались дальше и получали свои собственные дома за пределами комплекса. Но поскольку я так много путешествовала, это было непрактично. Вместо этого я потратила слишком много денег на хорошие отели и полеты первым классом, полагая, что нет причин немного не наслаждаться своим доходом.

Но в три раза моя зарплата была, честно говоря, немного завышена.

— Он что, с ума сошел? — спросила я. — Я спрашиваю об этом искренне. Он сошел с ума? Неужели стресс так подействовал на него?

— Он просто осторожен, Мина. Он не может позволить себе быть беспечным прямо сейчас, совершать ошибки. Таким образом, он платит достаточно, чтобы ты не могла с чистой совестью отказаться от этой работы.

Правда, за трехкратную зарплату, могла ли я? Как бы мне ни хотелось сказать «нет», чтобы избавить себя от путаницы и стресса, я действительно не думала, что можно отказаться от таких денег. Черт, я могла бы купить на них дом, если бы захотела.

— Но есть одна загвоздка, — добавила она, привлекая мое внимание.

— Конечно, есть, — фыркнула я. Я должна была догадаться, что так оно и есть. — В чем дело?

— Ты вроде как работаешь под прикрытием, — уклончиво ответила она.

— Под прикрытием, в смысле в лагере МК? Я люблю тебя и Хейлшторм, Ло, — сказала я с ухмылкой, — но мне все равно, сколько он мне платит, я не собираюсь быть клубной шлюхой.

Она рассмеялась. — Можешь себя представить? — спросила она, качая головой. — Я думаю, что клубные шлюхи сейчас находятся в полубессознательном состоянии. Нет, я бы никогда не стала буквально сводничать с тобой, детка.

— Что тогда? Я думаю, что Мейз была ярким примером того, что они немного отстали в вопросе равенства женщин среди членов клуба.

— Вот в чем дело, — сказала она, наконец приступая к делу. — У Приспешников появились новые планы. Они хотят начать принимать кандидатов и снова увеличить свою численность. Но они хотят быть осторожными. Им нужен кто-то внутри, чтобы обратить пристальное, но ненавязчивое внимание на новых парней. И быть там постоянно, так что…

— Нет, — сказала я, качая головой.

— Тебе нужно быть чьей-то старухой. И так как все уже заняты…

— Нет. Ни единого шанса. Не за миллион долларов, Ло.

— Никто не говорит, что вы должны быть парой. Ты будешь играть свою роль. Ты бы просто играла.

Нет, мы бы не играли.

Дело в том, что, если мы с Ренни начнем притворяться байкером и старушкой, что ж, произойдет неизбежное.

— Этого не произойдет. Мне жаль. Я не могу.

— Почему? — спросила она, и я поняла, что ее взгляд насторожил меня. — Потому что ты не доверяешь себе рядом с Ренни? Правда, детка, я думала, что мы обучили тебя лучше, чем это.

Это был удар ниже пояса, и она это знала.

Но я не ответила.

Конечно, у меня была гордость, и это замечание задело ее. Но я не собиралась разрушать свое эго. Я была умнее этого.

— Хорошая попытка. Но нет.

— Мина, — сказала она, ее голос стал мягче, более разумным, — что, если один из них подставной? Что, если они собираются их убрать? Ты знаешь этих парней, женщин и детей. Ты хочешь, чтобы это было на твоей совести, если все пойдет наперекосяк?

Она была права: я провела там достаточно времени, чтобы познакомиться со всеми лично. Рейн с его грубостью и способностью ставить себя выше всех. Кэш с его нежностью, его хорошим настроением, его способностью любить. Репо с его глубокой преданностью. Дюк и его стойкость. И Ренни, ну, с его различными положительными качествами, о которых я даже не хотела думать.

Потом была Саммер с ее милой жесткостью. Там была Мейз с ее задирством. И была Пенни с ее невинной добротой.

Дети, ну, само собой разумеется, что я никогда не хотела, чтобы с ними что-то случилось. Они были настолько невинны, насколько это вообще возможно.

— Зачем делать это сейчас? Зачем делать это в комплексе? Пусть ребята будут за пределами, пока профили не будут сделаны, чтобы никто не подвергался риску.

— Потому что, несмотря на то, что дерьмо попадает в вентилятор, есть традиции. Вот как это делается, как это всегда делалось, как это будет продолжаться в будущем. Это, прежде всего, братство. Кандидаты должны быть привлечены и обучены в соответствии с этим менталитетом. И, может быть, отчасти это связано с тем, что ребята хотят мучить новых парней стрёмными заданиями. Им не помешало бы немного развлечься после всех стрессов.

— Ты не понимаешь, о чем просишь меня, Ло, — сказала я, эмоции проскальзывали в мои слова.

— Детка, это не пытка. Ты сидишь на заднице в клубе большую часть дня. Ты притворишься…

— Влюбленной в Ренни, — вставила я. — В похоти к Ренни.

— Надень свои большие девчачьи трусики, Мина, — предложила она немного грубовато. Затем, чтобы смягчить удар, потому что, хотя мы обе знали, что она босс, и я в конечном счете должна была делать то, что она сказала, или рисковать своей задницей, мы все еще были друзьями, и ей не нравилось вытаскивать карту босса, если ей не нужно было, она добавила, — И, возможно, Ренни снимет их с тебя. А может, и нет. Ваша личная жизнь — это ваша личная жизнь. То, что вы делаете или не хотите делать, пока находитесь там, зависит от вас. Никто не заставляет вас делать то, чего вы не хотите.

Она была права.

Никто меня не заставлял.

Однако у меня было предчувствие, что в конечном итоге я сделаю что-то, что здравый смысл скажет мне, что я абсолютно не хочу делать.

Разрываясь, я оглянулась на Ло, и она нанесла смертельный удар. Конечно, она сделала это, поморщившись, и ее голос был далеко не таким сильным, как обычно, когда она говорила, но она все равно сказала это — слова, которые все изменят.

— Это приказ, Мина. Сделай эту работу или собирай свои вещи и покинь Хейлшторм. 

Глава 7

Ренни

Лазарус просто не ушел.

После встречи с ребятами и разговоре о происшествии в спортзале и что это значит, а затем противостояния с Миной, которая решила стать трусихой и убежать, мы спустились и сняли с него наручники. Мы не извинились, так как не сожалели о том, что пытались защитить своих, но он, казалось, не беспокоился обо всем этом испытании в любом случае.

Рейн предложил ему выпить, так как мы все выпили по одной из-за дерьмового дня. Он отказался, показывая, что чист, но все равно остался. Репо и Дюк, казалось, мгновенно прониклись к нему симпатией, и я должен был признать, что его несколько непринужденная непринужденность по поводу пребывания в байкерском комплексе в разгар подпольной войны была интригующей и нужной, учитывая, что никто другой не осмелился бы ступить рядом с нами прямо сейчас — даже близкие друзья. Мы тоже не могли их винить. У них были женщины и дети, о которых нужно было беспокоиться.

Когда все были готовы ложиться спать, а он, казалось, не понял намека на то, чтобы уйти, Рейн пожал плечами и решил пустить его в дополнительную комнату, которая была построена во время ремонта с единственной целью размещения новых потенциальных кандидатов. Численность клуба уменьшилась, и Рейн знал, что мы не сможем и не выживем в следующем году, даже если война закончится, с такой низкой численностью, какой она была. И хотя это было слишком рано, наши братья еще даже не остыли в земле, это было необходимое зло.

Начиная с утра, все детские вещи должны были переместиться в подвал, и мы приступили к строительству коек в новой казарменной комнате. Причина, по которой они будут там, а не в подвале, где спали все потенциальные кандидаты, включая меня, заключалась в том, что в казарме были стены из контейнеров для перевозки грузов и сильно запираемая дверь безопасности. Рейн буквально планировал запирать парней, когда все будут спать и никого не будет рядом, чтобы присмотреть за ними.

Он не хотел рисковать.

А потом, блядь клянусь, черт возьми, это было прямо как из Поля его мечты (прим.перев.: «Поле его мечты» («Поле чудес») (1989) — мистическая семейная драма, экранизация романа Уильяма Патрика Кинселла «Босоногий Джо» (Shoeless Joe) 1982 года). На следующий вечер ребята у ворот пришли сказать нам, когда мы сидели и болтали с Лазом, что у ворот было два парня… с вещевыми сумками.

— Какого хрена ты имеешь в виду, говоря, что у них есть вещевые мешки? — Рейн усмехнулся.

— У каждого из них есть сумка, набитая одеждой и личным дерьмом, — добавил Митч. — Мы обыскали их. Оружия нет. У каждого из них есть складной нож, но они с готовностью рассказали нам о них, в своих ботинках.

— Что? У нас что, теперь гребаный отель? — Кэш рассмеялся.

— Они сказали, что ты захочешь их увидеть.

Рейн оглядел нас, зная, что каждый из нас несет, и зная, что мы на взводе и настороже. Затем он кивнул. — Хорошо. Пришлите их сюда.

Потом он это сделал.

И вошли двое парней. Оба были блондинами. У одного были длинные волосы и густая светлая борода. Другой был чисто выбрит. Бородатый был худее, но сильный. Чисто выбритый был более солидным. У обоих были голубые глаза и такие же широкие плечи, ленивая походка.

— И какого хрена мне хотеть вас видеть, ребята? Никогда в жизни вас не видел.

— Вот видишь, — ухмыльнулся бородатый, — вот тут ты ошибаешься. Ты нас видел. На самом деле, ты научил меня, как сделать кривую в моем фастболе (прим.перев.: разновидность броска в бейсболе).

Все, казалось, разом выпрямились, охваченные любопытством.

Брови Рейна сошлись на переносице. — Кто вы, черт возьми, такие, ребята?

— Сайрус, — сказал бородатый, имея в виду себя. — И Рив Харрис. Наш папа был…

— Гас, — сказал Рейн, внезапно вспомнив, хотя остальные из нас были в неведение.

— Ага, — кивнул Сайрус. — Погиб в той дерьмовой сделке с ирландцами лет десять назад.

— И после этого твоя мама не хотела иметь с нами ничего общего. Отказалась от денег вдовы и всего остального, — кивнул Кэш.

— Так какого хрена ты здесь делаешь? — спросил Рейн, как всегда прямо.

— Знаешь это дерьмо, когда ты должен идти в колледж, чтобы учится, и они должны взять тебя, потому что ты наследник? — спросил Сайрус, подергивая губами.

— Ты хочешь, чтобы я позволил тебе быть проспектом, потому что твой отец был членом клуба, — понимающе кивнул Рейн. — Зачем?

— Папа всегда хотел, чтобы мы присоединились. Он все твердил и твердил о братстве и верности, — впервые вмешался Рив.

— Мы видели все дерьмо, происходящее в последние несколько месяцев. А потом услышали, что ты потерял почти всех своих людей. Папаша перевернулся бы в своей гребаной могиле, если бы узнал, что мы сидели сложа руки и поступали неправильно, в память о нем.

— А как насчет твоей матери? — спросил я.

— Инсульт пять лет назад, — ответил Рив так же прямо, как я спросил, вызвав мой интерес. Он был старшим братом — более серьезным, если судить по его манерам. Его брат казался немного более открытым и общительным.

— Профессии? — спросил Репо.

— Рив — электрик. А я разочаровал свою семью, играя на гитаре в том новом кафе, которое они открыли дальше по улице.

Рейн оглядел нас, пытаясь прочесть наше мнение. Дело в том, что нам нужны были люди. Конечно, эти парни не были закоренелыми преступниками, но они выросли среди Приспешников. Они понимали, как все работает. Их можно было бы закалить.

Найдя взаимопонимание между всеми нами, Рейн оглянулся на братьев. — На этот раз все немного по-другому. Сейчас мы должны быть осторожны. Поэтому, когда вы, ребята, не на работе или рядом нет никого, кто мог бы присмотреть за вами, вы будете заперты в казарменной комнате с Лазом, — сказал он, махнув рукой в сторону парня, сидящего рядом с Дюком, которому оба мужчины кивнули, — и любыми другими новыми кандидатами, которых мы сможем привлечь. Это проблема?

— Чего бы это ни стоило, — пожал плечами Рив.

Рейн кивнул. — Те же правила, которые всегда были при моем руководстве, все еще остались. Пей, трахайся, дерись, мне все равно. Но в этом здании нет наркотиков, и вы проявляете уважение к нашим женщинам и детям. Ты принимаешь любой приказ, который передается тебе от нас, и делаешь это, черт возьми, без жалоб. Даже если это означает, что ты натираешь наши гребаные байки воском, снятой футболкой со спины.

— Так ты хочешь сказать, что я должен все время быть без футболки? — спросил Сайрус, заставив только что вошедшую Ло рассмеяться.

— Не могу сказать, что это ужасная идея, — согласилась она, улыбнувшись ему, проходя мимо него и садясь на колени Кэша.

— Это Ло, — сказал Рейн, кивнув подбородком в ее сторону. — Она руководит Хейлштормом. Это некоторые из ее людей, которых вы видите вокруг, они помогают держать периметр, пока мы не сможем нейтрализовать угрозу, и вы, ребята, потом сделаете это для нас. Женщина Волка тоже из Хейлшторма. Джейни. Она с Волком в больнице, но в конце концов вернется и попытается командовать вами. На самом деле, — продолжал он, глядя на Ло взглядом, который, казалось, говорил «подыграй». — Женщина Ренни тоже из Хейлшторма, — сказал он, скользнув взглядом по мне, когда я почувствовал, как у меня свело живот.

Тогда я это понял. Я знал, в чем заключался план. И я не могу сказать, что это меня отпугнуло. Нет, на самом деле, внутри я танцевал гребаный танец победы. Она возвращалась. Она не только вернется, но и будет играть роль моей женщины? Да, черт возьми. Не будет никакого бегства назад в Хейлшторм, никакого возведения профессионального барьера. На самом деле, ей придется позволить мне прикоснуться к ней, и ей придется притвориться, что ей это нравится. На самом деле, не будет никакого чертова притворства. Это будет искренняя реакция.

Потому что эта женщина хотела меня, черт возьми.

Она была слишком напугана, чтобы почувствовать это.

Я имею в виду, конечно, тут будет какая-то работа, но по большей части это доказывало, что у нас будут отношения. И, ну, я планировал устроить убедительное шоу.

Знаете, для приличия.

Мои глаза переместились на Ло, обнаружив, что она уже наблюдает за мной, вероятно, принимая во внимание мое волнение и веселье, а может быть, даже решимость.

Почему я был так чертовски одержим Миной? Да, это был хороший вопрос. И у меня не было ответа, который показался бы мне удовлетворительным. Может быть, это было потому, что она была похожа на меня — она могла анализировать себя, свои поступки и мотивы, стоящие за ними, до посинения, и все же она все еще не могла себя исправить. Точно так же, как я тоже не мог себя исправить. Или, может быть, это было потому, что я хотел увидеть ее настоящую, ту, которую она скрывала под внешним видом холодной, спокойной, собранной и способной. Под этой непринужденностью.

Я хотел снять слои и найти то, что было внутри.

Судя по взгляду, который бросила на меня Ло, она точно знала, что я планировал. И, может быть, потому, что Ло была безнадежным романтиком, а может быть, потому, что она знала, что ее девочке нужна какая-то неразбериха в ее жизни, казалось, полностью поддерживала план.

— Значит, они союзники, — кивнул Сайрус.

— На самом деле у нас нет никаких врагов, кроме нынешней угрозы. Так что не начинайте никакого дерьма в свое личное время с любой из местных групп от 3-й улицы до Шотера, Грасси и Лионе. Последнее, что нам нужно, это еще один враг, потому что некоторые гребаные новички не могли держать рот на замке или руки при себе.

— У меня нет врагов, чувак, — сказал Сайрус, одарив его веселой улыбкой. — Никто не захочет испортить такое милое лицо, как у меня.

— Ло, Ренни, — сказал Рейн, вставая и кивнув головой в сторону двери в гараж.

Ло хлопнула рукой по бедру Кэша, затем встал с его колен, чтобы последовать за ним. Войдя в гараж, я услышал, как Ло разговаривает.

— Согласна, — кивнула она.

— Просто чтобы прикрыть базы.

— Вот именно.

— Они видят вещи по-другому, — добавил он.

— И это единственный способ объяснить ее присутствие здесь, — добавила Ло. — Теперь ты, — сказала она, когда дверь за мной закрылась.

— Я? — спросил я, покачиваясь на каблуках. — А что я?

— Ты не будешь с ней придурком, — сказала она мне, бросив на меня тяжелый взгляд. — Я знаю, что ты хочешь ее, и я знаю, что это прекрасная возможность для тебя сделать шаг, но ты должен иметь в виду, что она не подписывается на это. Это ее работа. Она должна это сделать. Не заставляй ее чувствовать себя неловко. Не загоняй ее в угол. Не заставляй ее…

— Ло, — оборвал я ее, качая головой. — Я знаю, ты хочешь защитить свою девушку, но не оскорбляй меня. У меня нет никаких намерений пытаться заставить ее трахаться с кем-либо.

— Хорошо, — кивнула Ло. — Я знаю, что ты хороший парень, Ренни. Но я также знаю, что у тебя есть стремление проникнуть кому-то под кожу. Я просто хочу убедиться, что ты не сдерешь с нее шкуру, ладно?

— Понял, — согласился я.

— Сейчас меня больше всего интересует Рив, — сказал Рейн. — Сайрус довольно откровенен. Мы уже провели некоторое время с Лазом, так что у нас есть немного доверия к нему. Рив молчалив, поэтому я хочу сосредоточиться на нем. Но все они в приоритете. Ты можешь трахаться с Миной, пока твое сердце не остановится, но это должно быть твоим главным приоритетом.

— Понял, — сказал я, кивая. — А теперь, если вы меня извините, мне нужно кое-что привести в порядок в номере для новобрачных, — усмехнулся я, поворачиваясь и направляясь обратно в клуб, а затем по коридору в свою комнату.

Это было не совсем уютное пространство. Ни в одной из комнат его не было. Но это был дом. У меня было четыре темно-зеленых стены и отдельная ванная комната с душем, ванной и двойным туалетным столиком. Моя кровать была королевской, потому что мне нравилось иметь немного места по бокам, как и у большинства других парней. Простыни были сброшены, и все нуждалось в свежей стирке, если она собиралась остаться, поэтому я разобрал кровать.

Затем я сделал то, что сделал бы любой член МК.

Я вызвал кандидатов и заставил их постирать белье, вымыть ванную, подмести полы и протереть все поверхности.

Я забыл, как приятно, когда рядом есть кандидаты. Конечно, не так давно я забыл, каково это — быть самым низким человеком на тотемном столбе. Но я сделал это еще тогда, когда вокруг было с полдюжины гребаных придурков еще со времен отца Рейна в качестве президента, которые придумывали самые дерьмовые, самые унизительные задачи, чтобы попытаться сломить нас. Эти новые ребята, им было легче. И трудная работа напомнила бы им, что у них есть люди, перед которыми они должны отчитываться, что они больше не являются личностями, полностью ответственными за свою собственную жизнь. Они были частью братства, и существовала иерархия, и они должны были уважать это. Нет лучшего способа узнать это, чем стирать гребаное нижнее белье своего начальника.

Через пару минут в мою дверь негромко постучали. — Заходи, блондиночка, — позвал я, зная, что во всем комплексе был только один человек, который стучал в дверь, как родитель, знающий, что у их дочери-подростка есть мальчик без разрешения. Или, так же часто, входил вообще без стука.

— Привет, Ренни, — сказала Пенни, одарив меня улыбкой, когда заглянула в ванную и увидела Сайруса, стоящего в моей душевой кабинке с бутылкой отбеливателя и щеткой. — Ты уже заставил их работать? — спросила она, качая головой. — Знаешь, я могла бы помочь тебе привести комнату в порядок…

— Это их работа, — пожал я плечами, присаживаясь в изножье кровати.

— Им за это не платят, — возразила она. — И с ними обращаются как с собаками, которые не могут перестать грызть мебель, будучи запертыми, когда хозяев нет дома.

— Они знали, на что подписываются, Пен. Кроме того, мы с Дюком и Мейз прошли через гораздо худшее, чем им предстоит. Все хорошо. Что привело тебя в мою глушь?

Она направилась к ванной, закрыв дверь. — Мне нравится Мина, — странно начала она.

— Мне тоже нравится Мина, — согласился я, улыбаясь, похлопывая по кровати, чтобы она села, и мы могли поговорить более спокойно.

— Итак, я хотела сказать — не отпугивай ее.

— Стараюсь этого не делать. Учитывая, что это работает против моей конечной цели, дорогая.

— А какая у тебя конечная цель? — спросила она. — Только переспать с ней? Или просто посмотреть, что заводит ее, а затем выбросить ее в мусорное ведро, разорванную на части? Ты хочешь, чтобы из этого вышло что-то серьезное?

Это были хорошие вопросы. Особенно учитывая, что в прошлом я точно не был Мистером Отношения. Что я мог сказать? Я был моложе большинства парней в клубе, и мне все еще нравилось выходить и сеять свой овес. Я не был придурком и не давал обещаний, но мне нравилось общество многих женщин на временной основе.

Но большинство женщин просто не вызывали у меня интереса. Я обнаружил, что их легко читать, понимать, указывать пальцем. И, честно говоря, мне слишком быстро стало скучно, чтобы думать о чем-то большем, чем короткая интрижка.

Мина не была скучной. Она была далека от реальности. И крошечные кусочки, которые я выудил из нее, только заставили меня захотеть узнать больше. Но настанет день, когда искать будет нечего. Что тогда? Будет ли мне скучно и захочется ли двигаться дальше? Или к тому времени я так глубоко увязну, что пути назад уже не будет?

Я был не из тех, кого пугает эта идея. Отношения могут и должны быть здоровой частью опыта большинства людей. Они были важны. Вы узнавали кое-что о себе в отношениях. Значит, идея отказаться от блуда и наслаждаться возвращением домой к одной и той же женщине? Да, это было привлекательно во многих отношениях. Но это должна быть правильная женщина.

— Не могу сказать, что у меня есть кольцо на депозите и я собираюсь жениться на ней, Пенни. Но и поиметь ее я тоже не собираюсь.

— Хорошо. Это лучшее, что ты можешь предложить прямо сейчас, — сказала она, улыбнувшись мне. — О, освободи для нее ящик и примерно две трети своего шкафа, — сказала она мне, направляясь к двери. — И ящика, три или четыре в ванной. Поверь мне, — добавила она, выходя.

И тогда я так и сделал.

И я пошел спать.

А потом я стал ждать, когда приедет моя старушка.

Улыбаясь все это гребаное время.

Глава 8

Мина

— Я не одеваюсь как шлюха, Эш, — усмехнулась я, когда она села на свою койку, стоявшую в одном ряду от моей, и отвергла всю одежду, которую я достала из своего сундука.

— Я не говорила «шлюха». Я просто говорю, что ты не можешь болтаться на территории комплекса, одетая так, будто собираешься копать колодец или проводить секретные операции.

— Ло все время тусуется там в брюках-карго и майках, — возразила я.

— Да, но Ло есть Ло, — она пожала плечами. — Ты — это ты. Тебе это не идет.

— Ну и дела, спасибо, — сказала я, закатывая глаза. — Я одеваюсь так почти каждый день в течение многих лет. Приятно теперь узнать, что это мне не подходит, — я плюхнулась на свою койку поверх огромной кучи одежды и тяжело выдохнула. — Это вся моя одежда, Эш. Поскольку ты уже сказала, что я не могу носить одежду, которую ношу в командировках.

— Никто не поверит Приспешнику, живущему с женщиной в гребаном брючном костюме, Мина, — рассмеялась она, качая головой. — У тебя что, нет джинсов, девчачьих футболок или маек?

У меня была одна пара джинсов. На поясе все еще висела бирка из магазина.

Словно почувствовав мой ответ, она вскочила. — Хорошо, хорошо, мы довольно близки по размеру. У тебя задница немного больше, чем у меня, но у меня есть леггинсы, которые тянуться.

— Леггинсы — это не брюки, — тут же возразила я.

— Они и есть брюки, если материал толстый, и ты не можете видеть сквозь них, когда наклоняешься, — парировала она. — Вот — черный, серый и галактический принт. Теперь все, что тебе нужно это несколько основных маек и футболок. И у тебя их до хрена. Как насчет свитеров и болеро или… хорошо, — она улыбнулась, когда я бросила на нее пустой взгляд.

Что, черт возьми, означало болеро?

Я никогда особо не задумывалась о своей одежде. Не то чтобы я была несведущей. Я просто была не в курсе. Я выросла с матерью, которая одевала меня очень женственно и очень скромно. Потом я наткнулась на Ло, которая одела меня в армейские штаны, маки и армейские ботинки, и я просто редко оглядывалась назад. В этом не было необходимости. Большинство людей, с которыми я общалась, ассоциировали меня с Хейлштормом. Не было никаких причин одеваться по-другому.

— Хорошо, вот, у меня есть вересковый серый свитер, жакет винного цвета и… о, балетки. Ты не можешь все время носить армейские ботинки.

Эшли была моей любимицей, если честно. Многие женщины в Хейлшторме были настолько невероятно обучены и опытны, что это было страшно и пугающе, и я почувствовала себя потерянной, когда они начали говорить об операциях, создании бомб и о том, как быстрее собрать оружие. Эшли была бывшей военной и медсестрой, которая умудрялась быть более… мягкой, чем большинство других.

Я не была уверена, что рядом есть другая женщина, которая даст мне совет по моде. — Вообще-то, оставь себе эту. Сэнди дала его мне, — сказала она, бросая мне винного цвета «болеро».

Сэнди была ее последней девушкой. — Что уже пошло не так? — спросила я, осознав, что произнесла «сочувствующим голосом», когда она подняла на меня бровь.

— Очевидно, это было нарушение сделки, что я не люблю кошек, — сказала она, закатывая глаза.

— Ну, в этом я с тобой согласна. Я ненавижу быть покрытой шерстью.

— Верно. — Она согласилась, опускаясь на койку. — Итак, я на секунду перейду в режим медсестры. Ты принимаешь таблетки?

— Что? Ах, нет, — сказала я, качая головой, немного сбитая с толку резкой переменой в разговоре.

— Уколы? ВМК (прим.перев.: внутриматочный контрацептив)? — продолжала она.

Я покачала головой. — Нет, мне в прошлом году вставили имплантат, — сказала я, закатывая рукав, чтобы показать ей кусок пластика размером со спичку прямо под поверхностью моей кожи.

— Почему этого нет в твоем досье? — Спросила она, и я могла сказать, что она была искренне недовольна тем, что я не предоставила эту информацию. В ее обязанности, помимо прочего, входило следить за нашими медицинскими записями. — Я делала твой последний мазок, — продолжала она.

— Я сделал это в Канаде прошлой зимой. Я должна была пройти обследование, и врач порекомендовал мне это, так как я не могу принимать таблетки.

— Ты должна была сказать мне. Это немного меняет ситуацию, когда ты находишься на гормональных препаратах.

— Ну, ты можешь занести в мое досье, что в течение следующих пяти лет во мне будут достаточно гормонов.

— Хорошо, ну, у меня нет таких осмотров, потому что я не увлекаюсь членами, — сказала она, слегка улыбнувшись мне. — Но я знаю репутацию этих Приспешников. Если вы планируете переспать или, — она оборвала меня, когда я начал возражать, — даже если вы не планируете переспать, пожалуйста, купите коробку презервативов и держи их в своей сумке. Лучше быть готовым.

— Хорошо, мам, — улыбнулась я. Я не сказал ей, что у меня всегда были презервативы, потому что, если отбросить имплантаты, я дожила до двадцати пяти лет, ни разу не занимаясь сексом без презерватива. Я хотела бы сказать, что это было просто искреннее проявление чрезмерной осторожности, и это было так, но я была уверена, что большая часть этого была связана с таким уровнем близости и тем фактом, что я никогда не чувствовала себя полностью комфортно с этим.

— Хорошо, я думаю, что все готово, — внезапно сказала она, вскакивая и запихивая кучу вещей в мою сумку так быстро, что я даже не могла разобрать, что это были за предметы, и прежде чем я смогла сделать полный вдох, она застегнула сумку и подняла ее. — Давай отведем тебя к твоему рыжеволосому байкеру.

Я почувствовала, как мой желудок сделал сальто, которое, я не была полностью уверена, было ужасом. На самом деле, честно говоря, это было очень похоже на волнение. Но когда я бросила сумку на заднее сиденье машины и поехала вниз по холму в сторону города, я изо всех сил пыталась убедить себя в обратном.

Если я собиралась выжить на этой работе, мне нужно было собраться с мыслями и быть настороже. Даже если на мне будут леггинсы с принтом галактика и болеро. Даже если я не чувствовала себя полностью самой собой, потому что играла роль. Мне все еще нужно было быть осторожной.

Потому что часть меня понимала, что Ренни опасен для меня. Не потому, что он мог причинить мне боль, а потому, что у него была эта сила. Ни у кого не было такой силы. С тех пор, как я была ребенком.

Я вошла в комплекс с комком нервов, каждый дюйм кожи, казалось, искрился, мой живот был в тугих узлах. В общей комнате появились два новых лица, которых я не узнала, очевидно, братья, если судить по глазам и носам. У того, что был без бороды, тоже была красивая челюсть, чтобы похвастаться.

— Итак, кто у нас здесь? — спросил бородатый, медленно поднимаясь со своего места с очаровательной улыбкой.

— Сядь, — небрежно потребовал Лазарус, глядя на меня. — Она занята.

Словно по сигналу, я почувствовала, как сильные руки обхватили мой живот сзади, а теплая грудь обвилась вокруг моей спины, лицо уткнулось в мою шею. — Она занята, — произнес голос Ренни рядом с моим ухом, его дыхание было теплым, посылая дрожь по моей коже, когда мои внутренности неожиданно напряглись. — Добро пожаловать домой, кексик, — сказал он, и мне пришлось прикусить нижнюю губу, чтобы не сказать ему, чтобы он не называл меня так. Я должна была быть влюбленной женщиной, которой нужны ласкательные имена, какими бы нелепыми они ни были. — О, ты вся напряжена после работы, — сказал он, сжимая мой живот. — Ну, почему бы нам не пойти в нашу комнату, и я смогу… расслабить тебя? — предложил он, и бородатый парень присвистнул, Лаз хихикнул, а другой изо всех сил старался сделать вид, что не услышал, хотя совершенно точно услышал.

С этими словами его руки соскользнули с моего живота и обхватили мою поясницу, когда он потянул меня по коридору к своей двери.

— Дом, милый дом, милая, — сказал Ренни за моей спиной, закрывая дверь.

Это была хорошая комната. Личная. После стольких лет в Хейлшторме было легко забыть, что такое обычная спальня. У него была гигантская (для меня, привыкшей к двуярусной койке) двуспальная кровать, покрытая зеленым и коричневым одеялом, с белыми простынями, свежими и заправленными сверху. Стены были темно-зеленого цвета с различными рисунками в графитовых или даже полноцветных рамах. За дверью стоял темно-коричневый комод с телевизором наверху и дверью в ванную.

На самом деле, если бы не присутствующая фигура Ренни, это был практически отпуск.

— Не называй меня милой, — напомнила я ему, когда он попытался вырвать сумку у меня из рук.

Он проигнорировал это, постучав по комоду позади меня. — Я убрал здесь ящик, половину шкафа и два ящика в ванной.

— Зачем? — спросила я, повернувшись, чтобы посмотреть на него, сдвинув брови.

— Потому что ты должна быть моей женщиной, а это значит, что ты должна выглядеть так, как будто живешь здесь. Они купились на то, что ты уехала в командировку, но тебе нужно устроиться.

— Хорошо, — согласилась я, и подошла к шкафу и положила сумку на дно. Я не была готова к тому, чтобы устроиться. Часть меня была уверена, что я могу убежать в любую минуту. — Итак, я знаю Лаза…

— Бородатый — это Сайрус. Он играет на гитаре в кафе. Очаровательный. Вальяжный. Рив — его старший брат. Он электрик. Более сдержанный.

— И они здесь потому, что…

— Их отец был членом клуба до того, как его убили.

— Значит, по наследству? — спросила я, сдвинув брови.

— Сайрус привел тот же аргумент, — кивнул он.

Наступило неловкое молчание, когда мы оба просто стояли там, я у шкафа, он у двери. — Позволь мне прояснить это прямо сейчас, Ренни. Я здесь, чтобы работать.

— Давай, сделай это, Мина. И я буду работать над разрушением этих твоих стен.

— Ренни, — вздохнула я, качая головой. — Сдайся.

— Не могу, милая. Но что я могу сделать, так это сказать, что я сплю на левой стороне кровати, и мне нужно включить телевизор, иначе меня разбудит каждая чертова вещь.

— Я сплю в наушниках в Хейлшторме, — посочувствовала я.

— Я не забуду опустить сиденье, но я буду оставлять свои ботинки везде, черт возьми.

— Зачем ты…

— Я не храплю, но иногда во сне веду целые разговоры. Это чертовски странно. О, и воровство одеял не будет терпимо.

Черт бы его побрал. Я почувствовала, как мои губы изогнулись в конце его маленькой речи. — Приятно знать, — сказала я, впервые осознав, что мне придется делить с ним постель. Я подумала, что он будет достаточно тактичен, чтобы принести раскладушку или что-то в этом роде. Но, конечно, нет. Зачем ему это делать, если все, чего он хотел в течение нескольких месяцев, это затащить меня в постель?

— Твоя очередь, — подсказал он.

— Моя очередь?

— Расскажи мне свои маленькие жизненные секреты. Ты мои знаешь, так что я хочу знать твои, чего ожидать. Ты оставляешь зубную пасту в раковине? Потому что это чертовски отвратительно.

— Я не оставляю зубную пасту в раковине. И я не храплю и не разговариваю во сне. Я убираю за собой, потому что именно этого Ло ожидает Хейлшторме. Я люблю спать в основном потому, что плохо сплю.

— Хорошо, мы с этим разобрались, — сказал он, когда я направилась к двери, решив, что сейчас самое лучшее время приступить к работе. Чем скорее, тем лучше. — Ах, я думаю нет, — сказал он, хлопнув рукой по двери, когда я потянулась за ней.

— Что? Почему нет? Они все там. Это идеальное время, чтобы поймать их, когда они все расслаблены.

— Да, детка, но мы здесь всего пять минут.

— Не называй меня деткой. И что с того?

— Так что, может, я и не против пятнадцатиминутного быстрого секса, но ты не уйдешь от меня через пять, выглядя так, будто я даже не взъерошил твои гребаные волосы. На самом деле, — сказал он, лукаво улыбнувшись, — может быть, ты можешь добавить несколько гортанных «да, да, дааа» или «вот так», или, если ты чувствуете себя игривой, «да, трахни мою киску»!

О господи.

Я не очень стеснялась секса. И ничто из того, что он на самом деле сказал, не обидело меня, но я почувствовала, как мое лицо потеплело, когда я стояла там.

— Ты краснеешь? Ни хрена себе, — сказал он, широко улыбаясь. — Посмотри на это, оно становится краснее, когда ты привлекаешь к нему внимание! — добавил он, явно обрадованный моим дискомфортом. — Как ты думаешь, они превратятся в свеклу, если я, может быть, — начал он, поднимая руки и обхватывая мое лицо, — скажу, что мне интересно, какая ты на вкус. Сладкая? Держу пари, у тебя самая сладкая гребаная киска. Вот, — сказал он, но его голос больше не дразнил; он был горячим; он был низким, сексуальным и многообещающим, когда его большие пальцы двинулись, чтобы погладить мои щеки.

— Ты вся краснеешь, когда тебя заводят? — спросил он, в основном себя, когда одна из его рук покинула мою челюсть и скользнула вниз по моей шее, схватив воротник моей футболки и потянув его вниз, чтобы обнажить часть моей груди, ища доказательства своей теории. — Я могу только представить, — продолжал он, наклоняясь вперед, его нос двигался вверх по моей челюсти к уху, заставляя меня снова непроизвольно вздрогнуть, — раздетую догола на моей кровати — твоя грудь, живот, бедра, все теплое и красное, когда я провожу языком по внутренней стороне твоих бедер, один раз сильно укусив, — сказал он, и его зубы неожиданно зацепили мочку моего уха, заставив меня издать удивленный стон, звук громкий даже для моих собственных ушей. — Затем почувствую, как все твое тело дрожит, когда мой язык скользит по твоей влажной киске, а мои губы смыкаются вокруг твоего клитора и сильно сосут.

Желание пульсировало, переполняя все мое тело. Он был достаточно громким и сильным, чтобы оттолкнуть рациональный голос в глубине моего сознания, говорящий мне поднять руки и оттолкнуть его.

Мои руки действительно поднялись, но они приземлились на него — одна низко у его бедра, другая на его руке прямо под плечом, и они изогнулись и впились, когда мои бедра прижались к его, когда мое тело попыталось приблизиться, получить облегчение от потребности, охватившей меня.

Моя спина прогнулась назад, когда его губы поцеловали мою шею и грудь, где он все еще держал мою футболку на несколько дюймов ниже.

— Я бы позволил тебе кончить, — сказал он мне, его язык скользнул под мою ключицу. — Но потом, прежде чем твоя киска перестанет дергаться, я ворвусь глубоко в тебя и трахну тебя жестко и быстро, заставлю один оргазм перерасти в другой. Тогда, только потому, что ты заставила меня так долго ждать этого, я бы дал тебе еще один. Пока ты не опьянеешь до такой степени, что потом не сможешь даже пошевелиться.

Мой воздух вышел из меня, когда его язык прошелся по моему горлу, пока его рот снова не оказался у моего уха. 

— Но не сейчас, — сказал он мне, внезапно отстраняясь, оставляя меня смущенно шаткой, крепче сжимая его на секунду, когда мои тяжелые веки распахнулись, чтобы обнаружить, что его светлые глаза пристально наблюдают за мной. Как только мой взгляд встретился с его, он отпустил меня, потянулся к моим волосам, скользнул в них руками и взъерошил их. — Ну вот, так-то лучше, — сказал он, сексуальный, как грех, чтобы поддразнить и зажечь в мгновение ока. Я бы нашла это впечатляющим, если бы не была так сбита с толку. — Пошли, — сказал он, потянувшись, схватил меня за руку, открыл дверь и вытащил меня наружу.

Я застенчиво потянулась, чтобы пригладить волосы, когда мы вышли в главную комнату, чувствуя, как снова вспыхивает румянец, когда Ренни бросился в кресло, а я подошла, чтобы сесть на подлокотник дивана рядом с парнями.

— Тыквенные щечки, — позвал Ренни, заставив меня вытаращить глаза. Тыквенные щечки? — У меня есть твое место, прямо здесь, — сказал он, похлопывая себя по бедру.

И, ну, мы предположительно были после соития. Для меня имело смысл посидеть с ним. Придурок.

— Хорошо, — сказала я, заставляя себя улыбнуться, когда вернулась к нему, осторожно садясь прямо над его коленями.

Я должна была знать лучше. Он никогда не позволит мне остаться так. Он потянулся к моим бедрам, погрузился и потянул меня вверх, пока я не оказалась у него на коленях. И именно тогда я поняла, что он не смог полностью охладить свое желание так быстро, как притворялся. Потому что его стояк давил на мою задницу, когда я сидела там.

Я незаметно перевела взгляд на его лицо и обнаружила, что он уже наблюдает за мной, его глаза немного пылали. Он протянул руку, заправляя прядь моих волос за ухо. — Держу пари, ты такая же мокрая, как и я, — сказал он низким, слышным только нам, рокотом.

Он выиграет это пари.

Но мне нужно было сосредоточиться.

Это была работа.

И я знала, что он собирался что-то предпринять. Я думала, что была готова. Я явно недооценила Ренни. Я считала его милым, очаровательным и по-мальчишески кокетливым.

Но Ренни был мужчиной.

И Ренни мог вести грязные разговорчики.

И я была женщиной, и я реагировала.

Теперь, когда я знала, на что он способен, я могла лучше подготовится.

По крайней мере, так я себе говорила.

Потому что, если бы я действительно думала об этом, а не делала бы необоснованные заявления, я бы поняла, что к этому невозможно было подготовиться. Каждый раз, когда он подходил ко мне так близко, говорил со мной такие грязные вещи, касался меня руками, ртом и языком, я таяла.

— Итак, это Мина, — объявил Ренни, заставляя меня помотать головой, понимая, что я полностью погрузилась в него. Почувствовав, как я подпрыгнула и подавила все мои надежды на то, что он, возможно, не заметил, его пальцы впились в мою бедренную кость, а губы приподнялись. Я повернулась к остальным в комнате и улыбнулась им. — Мина, это Рив и Сайрус, и, конечно, ты уже знаешь Лаза.

— Приятно видеть тебя без наручников, Лаз, — сказала я, и он улыбнулся мне. Он был довольно серьезным человеком. Видеть его улыбку было почти непривычно.

— Наручники? — Сайрус оживился, подняв брови. — Ангел, ты надела наручники на этого парня и грязно с ним поступила?

Я уже начала смеяться, когда голос Ренни прервал меня. — Просто чтобы нам было ясно — когда у нас есть старушка, это означает, что мы, черт возьми, не делимся. Мина моя. Смотри на нее сколько хочешь. Не могу винить тебя, черт возьми, и это комплимент для меня, учитывая, что я тот, с кем она заползает в постель по ночам. Но держи свои руки подальше и не намекай, что она совсем не преданна.

Пристыженный, Сайрус слегка осел. Он не привык к твердому мужскому присутствию, которое, вероятно, было во многом связано с потерей отца в молодости. — Понял, — сказал он, его голос немного утратил легкомыслие.

— Приятно познакомиться, Сайрус, — сказала я, делая свой голос немного мягче, немного слаще, чем обычно. — Не обращай внимания на Ренни. Он неандерталец, — добавила я, решив, что было бы неплохо создать с ребятами другую динамику, чем у Ренни. Если бы он был боссом, человеком, от которого можно получать приказы, кем-то, кто, возможно, не мог понять шутку, потому что она говорила, что он не был авторитетным, тогда я могла бы быть тем, кто поддерживал это. Потому что, как старушка, это было в моей власти. И, может быть, это заставит парней, особенно Сайруса, приблизиться и открыться мне. — Я слышала, ты играешь на гитаре.

— Играю, потому что казалось, что музыканты получают все киски, — сказал он, ухмыляясь.

— Он опускает тот факт, что впервые взял гитару в одиннадцать, — добавил Рив, слегка улыбаясь.

— Что я могу сказать? Я рано преуспел в соблазнении. Не выводи свой член из строя, потому что я всегда получаю всех цыпочек. — Он смягчил комментарий подмигиванием, которое было бы нелепо для любого другого, но ему удалось это сделать.

— И Рив, ты…

— Электрик. Пока некоторые из нас пели гребаные песни Джона Майера, остальные занимались настоящей работой.

— Всего однажды я играл песню Джона Майера. Блядь, один раз, — защищался Сайрус. — И это была просьба. «Твое тело — это Страна чудес», — объяснил он мне. — И, ну, ее тело было гребаной страной чудес, которую я испытал, потому что я пел эту песню, ты придурок.

— Ты все еще помнишь эту гребаную песню, чувак, — сказал Рив, качая головой.

Они были близки.

Если я была права, они, вероятно, съехались вместе, когда стали достаточно взрослыми. Рив, будучи более ответственным и серьезным, получил работу, которая компенсировала бы тот факт, что его брат был немного бездельником.

На самом деле, ничего из этого не было новаторским. И все это могло быть установлено Ренни и только Ренни. Он знал, что делает. Я тут была не нужна.

— У него четырехдюймовый шрам поперек горла, — сказал Ренни достаточно громко, чтобы я услышала.

— Что? У кого?

— Рив, — предложил он, и я повернулась к Риву, слегка прищурившись, и, конечно же, это было так. Я совершенно упустил это из виду.

Шрам поперек горла?

— Суицид? — спросила я, едва шевеля губами.

— Без вариантов, — ответил он в ответ, потянувшись, чтобы притянуть меня так, чтобы моя голова оказалась у него на плече.

— Откуда ты это знаешь? — Я выстрелила в ответ, изо всех сил стараясь не уткнуться носом в него. От него хорошо пахло. Как я раньше этого не замечала? Это было что-то чистое и ненавязчивое. Так что вряд ли одеколон. Может быть, это было просто его мыло.

— Просто знаю, — сказал он, его рука рассеянно скользнула вниз по моей руке, отчего кожа восхитительно покрылась мурашками.

— Так что же он скрывает? — пробормотала я.

— Именно, — согласился он, наклоняясь и целуя меня в лоб. И это было так неожиданно и так сладко, что мой живот сделал странное маленькое сальто.

— И если он что-то скрывает, то и Сайрус тоже.

— Ага, видишь? — спросил он, протягивая руку, чтобы потрепать меня по носу. — Мы хорошая команда.

Пока я сидела и вполуха слушал разговоры парней, зная, что Рейн платит мне несносную сумму, чтобы я уделила им все свое внимание, я не могла не начать сомневаться в себе, впервые в своей карьере. Я упустила костяшки пальцев Лаза. Я промахнулась мимо горла Рива. Конечно, я никогда не претендовала на сверхнаблюдательность; моей специальностью было выяснение того, что говорилось между реальными линиями диалога, что мотивировало людей, что делало их теми, кто они есть. Но все же, это были довольно серьезные вещи, которые я полностью пропустила.

— Сахарные губки, — сказал Ренни, его голос звучал весело.

Сахарные губки?

Он просто издевался надо мной.

— Да? — все равно ответила я, наклонив голову, чтобы посмотреть на него.

— Спросил, не приготовить ли нам что-нибудь поесть, — сказал он, явно наслаждаясь собой.

— Я, э-э… — была довольно ужасным поваром.

— Все, что угодно, спрыгивай, — потребовал он, спихивая меня с колен, и я встала на ноги в странном маленьком оцепенении.

Спрыгивай?

Спрыгивай?

Он заплатит за это позже. Я бросила на него взгляд, который сказал ему именно это. — Отлично, — отрезала я, направляясь на кухню.

— Натренировал ее довольно хорошо, — сказал Ренни, просто чтобы подразнить меня. — Она не могла следовать чертовым приказам, когда пришла.

Я была почти уверена, что у меня вырвалось настоящее рычание, когда я повернула на кухню и пошла к холодильнику, который Репо всегда держал хорошо укомплектованным. Конечно, он был полон, но я не знала никаких рецептов.

Но я все равно схватила примерно половину содержимого холодильника и бросила их на столешницу. Я наклонилась, пытаясь вытащить гигантскую кастрюлю из шкафа, когда услышала мужской голос из-за спины. — Не очень хороший повар, да? — спросил голос Лаза, заставив меня выпрямиться, держа кастрюлю в руках.

Я поставила ее на плиту. — Почему ты так говоришь?

— Дорогая, ты достала бутылку кленового сиропа вместе с маслом, острым соусом и всё мясо, и фрукты в холодильнике.

Ладно, может быть, я подумала, что, может быть, когда ты делаешь блюда немного сладкими, тогда добавляешь немного сиропа. И, очевидно, это было совершенно неправильно.

— Он знает, что я не готовлю, — впустила я его в разговор. — Он просто сверкает своими павлиньими перьями, чтобы выглядеть крутым рядом с вами, ребята.

Лазарус усмехнулся, убирая острый соус, масло и кленовый сироп. — Итак, кастрюля, — сказал он, указывая на нее подбородком. — Ты думала о супе, тушеном мясе или чили?

— Я подумывала о том, чтобы бросить в него все и посмотреть, что произойдет.

— Скорее всего, пожар, — улыбнулся он, отчего рядом с его глазами образовались маленькие вороньи лапки. Они показались мне милыми. — Моя мама, когда мы росли, у нас не было чертовски много денег, даже на еду. Поэтому она обычно готовила то, что она называла Супом из Кухонной Раковины (прим.перев.: суп из остатков всего что есть на кухне, вроде тушеных овощей), когда у нас оставались только маленькие кусочки от кучи продуктов. Она ненавидела тратить что-либо впустую.

— Суп из Кухонной Раковины?

— Да, имея в виду все, кроме кухонной раковины, — ответил он мне, потянувшись за шпинатом, разорвал его руками и бросил в кастрюлю. — Забавно, что бы она ни добавляла, это всегда было хорошо. Даже ты не можешь все испортить, — сказал он с ухмылкой, которая мне очень понравилась.

— Так что я могу сделать? — спросила я, глядя на груду еды.

— Почисти морковь, а затем нарежь ее ломтиками.

— Я справлюсь с этим, — согласилась я, просматривая все ящики, прежде чем, наконец, нашла овощечистку.

Затем мы принялись за работу, время от времени разговаривая.

— Твоя мама не готовила? — спросил он, когда я бросила несколько луковиц, которые нарезала, в кастрюлю.

— Моя мама увлекалась внешностью. Поэтому она заказывала и раскладывала еду по тарелкам, а затем выбрасывала контейнеры с едой навынос и притворялась, что готовит.

— Какого хрена она это делала?

— Потому что она искала любой способ заставить своего мужа полюбить ее, — вставил Ренни, заставив меня подпрыгнуть, дернув головой, чтобы найти его, прислонившегося к дверному проему, выглядящего так, как будто он был там очень долго.

Он был прав, черт бы его побрал.

И это было личное.

— Не волнуйся, Мина, — сказал Лаз, словно почувствовав напряжение между мной и Ренни, — есть и другие пути к сердцу мужчины, кроме как через желудок.

— Лаз, задний бар нужно почистить, — пренебрежительно сказал Ренни.

Лазарус напрягся одновременно со мной. Потому что Лаз выздоравливал. Ренни это знал. И он заставлял его чистить задний бар? Без причины?

— Это не проблема, не так ли? — он продолжал, его тон был мертвым.

И вот он — холодный, непредсказуемый Ренни.

Я начала забывать о его существовании.

— Нет, не проблема, — сказал Лаз, качая головой, когда подошел к раковине, чтобы вымыть руки. — Просто дай ему закипеть и не прикасайся к нему, — сказал он мне, слегка улыбнувшись. — Все должно пройти нормально.

— Спасибо за помощь, — крикнула я его удаляющейся фигуре, когда Ренни оттолкнулся от дверного проема и вошел. Я немедленно двинулась на него, ткнув пальцем ему в грудь. Мой голос, когда я заговорила, был низким и мертвенно-бледным. — Что, черт возьми, это было? — прошипела я.

— Он делает то, что ему говорят. Я велел ему почистить задний бар.

— Он выздоравливающий алкоголик, ты, осёл!

— А теперь посмотрим, сможет ли он держать себя в руках, когда дело касается этих бутылок, — пожал он плечами.

Я тяжело выдохнула. Гнев не сработает на этой версии Ренни. Я несколько раз видела, как они с Дюком занимались этим, и это ничего не меняло. Лучше подойти к нему спокойно.

— Почему ты сейчас ведешь себя как придурок? — спросила я ровным тоном.

— Я делаю свою работу. Ты тоже должна делать свою работу. Или ты забыла об этом?

— По-моему, я просто стояла здесь и слушала длинную часть предыстории Лаза. Так что нет, я, черт возьми, не забыла делать свою работу. Что это за поведение?

— Никакого поведения. Просто хочу убедиться, что ты отрабатываешь свою зарплату.

Моя кровь кипела. Кипела. Я не часто испытывала гнев, поэтому, когда он проходил через меня, я была плохо подготовлена, чтобы справиться с ним должным образом.

Поэтому я набросилась на него.

— Я не знаю, с кем, черт возьми, ты сейчас разговариваешь, — начала я, приближаясь к нему, довольная, когда он на самом деле отступил на шаг. — Но я не являюсь одним из ваших членов. Я не ниже тебя. У меня есть работа, и я должна ее делать, пока ты хватаешь меня за задницу, оскорбляешь и унижаешь перед здешними мужчинами. Я не собираюсь мириться с тем, что ты превращаешься в чертова придурка в придачу. Следи за своим поведением, когда говоришь со мной.

— Осторожнее, Мина, — предупредил он еще более холодным голосом.

— Осторожнее или… что, Ренни? Ты можешь быть настоящей задницей, когда у тебя такое настроение, но ты не дотронешься до меня. Ну и что? Ты будешь комментировать мое несчастливое детство? О, подожди, ты уже это сделал. У тебя на меня ничего нет. Так что держи свои угрозы при себе, делай свою чертову работу и оставь меня в покое. 

— Ты права. У меня на тебя мало что есть. Забавно. Учитывая, что я знаю тебя уже несколько месяцев, пытаюсь узнать тебя получше в течение нескольких месяцев, и ты не даешь мне ни хрена. Ты даже почти не улыбаешься мне. Но пять минут на кухне с каким-то никчемным бойцом, и ты вываливаешь все дерьмо перед ним.

— Серьезно? — спросила я, слегка приоткрыв рот. — Ты не можешь сейчас говорить серьезно. Ты… ревнуешь?

— Ты перешла от того, чтобы намочить свои трусики для меня в моей комнате, к тому, чтобы раствориться во мне, когда мы сидели в главной комнате, и ты отключилась, чтобы выложить все свои секреты парню, которого ты не знаешь? Ну и что? Я хорош для траха, но не для какой-то личной информации?

— Значит, это и есть неуверенность, — заключила я. — Это интересно. — Если он хотел играть холодно, что ж, он был не в себе. Потому что женщины, да, мы могли бы отморозить тебе член, когда захотим.

— О, отъебись с этим, — сказал он, когда я повернулась, чтобы размешать суп.

— Отъебись с чем? Попробуешь свой собственный яд? Это горько, не так ли? И я держу пари, что никто другой не захочет засунуть его себе в глотку. Я буду счастлива заткнуть тебе этим рот.

— Ты ведешь себя…

— Как задница? — уточнила я, приподняв бровь. — Холодно? Отстраненно? Оскорбительно? Эй, Чайник, это снова Горшок… и ты все еще чертовски черный.

К моему удивлению, он замер на долгую секунду, наблюдая за мной. Это происходило постепенно. Я бы пропустила это, если бы не наблюдала за ним так пристально. Но кожа вокруг его глаз смягчилась. Его челюсти перестали так сильно сжиматься. Затем медленная, знакомая ухмылка тронула его губы.

— Ты еще больше ругаешься, когда злишься, — заметил он, явно наслаждаясь этим маленьким лакомым кусочком.

Действительно, было пугающе, как он переключался между двумя версиями самого себя. И поскольку я не привыкла к этому, мне было трудно избавиться от гнева, который я чувствовала, от обиды, которую я принимала из-за всего, что он говорил. Это было не совсем честно с моей стороны. Я знала, что у него были какие-то проблемы, и я знала, что в некотором смысле его настроение было не совсем таким, как казалось. Это были его монстры, его повреждения, его шрамы, которые были его лицом и говорили его ртом.

Но это знание не облегчало принятие жестокости, на которую он был способен.

Дело в том, что однажды днем, когда я сидела с Элом, чувствуя себя бесполезной, я наконец-то заглянула в его прошлое.

И поиски Ренни Ренолдса Уэста почти сразу же привели меня к Роланду Уэсту и Кэтрин Ренни-Уэст. И самое страшное в этом, зная, что он сбежал и столкнулся с некоторыми психологическими проблемами, было то, что Роланд Уэст и Кэтрин Ренни-Уэст оба были психиатрами.

Вы могли бы подумать, что два человека в области психического здоровья могут легко произвести на свет очень хорошо сложенного и стабильного ребенка. Но чаще всего в своей карьере я обнаруживала прямо противоположное. Особенно когда оба родителя работали в области психического здоровья.

Когда я прочитала все статьи и похвалы для властной пары, у меня появилось тошнотворное, скручивающее, ужасное чувство страха в животе. Я не могла найти никаких доказательств этого, но я знала, что они каким-то образом использовали своего невинного маленького мальчика в качестве подопытного кролика. Они мучили его, чтобы посмотреть, кричит ли он, смеется, бесится или обмочился.

И они создали монстра, который делал то же самое.

Круги, порочные, ужасные круги.

Казалось, мы все были обречены на них.

Даже такие люди, как я и Ренни, которые создали нашу жизнь, выясняя, почему люди такие, какие они есть, которые понимали человеческую слабость, которые знали, как взять эти предрасположенности и использовать их против людей или использовать их, чтобы попытаться помочь людям понять их тоже.

Мы все еще были пойманы в своих собственных кругах.

— Видишь, теперь ты кое-что знаешь обо мне, — сказала я, снова отворачиваясь к супу, зная, что не хочу с ним связываться, и помешивая его, чтобы отвлечься.

— Так что же ты о нем узнала? — спросил он, снова весь в легком обаянии, прислонившись к столу с другой стороны плиты.

Я вздохнула и повернула к нему голову. — Тебе позволено иметь свои мрачные настроения, Ренни. И мне позволено обижаться на то, что ты сказал, когда был в одном из них.

— Милая… — сказал он, и глаза его стали немного грустными, и я поняла, что мне не нравится этот взгляд, но это тоже ничего не изменило.

— Нет, — сказала я, качая головой. — Я понимаю, что ты, возможно, ничего не можешь с этим по делать, Ренни, но это не делает твое поведение нормальным. Я знаю, что ты можешь выключить его, как выключатель, но я так не работаю.

— Так ты хочешь сказать… — осторожно подсказал он. Волнуясь, он волновался.

Может, это и к лучшему.

— Я говорю, что тебе нужно уйти и оставить меня в покое, и я поговорю с тобой снова, когда захочу поговорить с тобой.

— Мина, я не хотел…

— Очень жаль, — оборвала я его. — Ты не можешь получить то, что хочешь, когда хочешь этого все время. И прямо сейчас ты не получишь моего прощения. В конце концов ты его получишь. Когда я буду готова. До тех пор было бы желательно держаться подальше.

Я сказала это.

Мне даже показалось, что я сказала это серьезно.

Но последнее, чего я действительно хотела это держаться подальше.

На самом деле, странная, заметная часть меня хотела подойти к нему, прижаться к его груди и почувствовать, как его руки обнимают меня.

Но это не сработает.

Потому что, если у нас с ним все будет развиваться так, как сейчас, несмотря на мое лучшее суждение, тогда должны быть основные правила и должно быть понимание того, что приемлемо, а что нет. Тогда должны быть последствия для действий за пределами этих границ.

Если бы я сдалась, если бы я простила его, как будто это не имело большого значения из-за чего-то незначительного, как противостояние, которое у нас только что было, тогда это дало бы ему разрешение продолжать делать это, позволить этому обостриться.

И это было не в порядке вещей.

Поэтому, как бы мне ни казалось, что я задыхаюсь от собственного языка, когда я это сказала, я выдавила из себя слова.

Ренни наблюдал за мной в течение долгой минуты, ища трещину, в которую он мог бы вонзиться и использовать, чтобы ослабить мой гнев.

Но он ничего не нашел.

Поэтому он кивнул, и глаза его стали еще печальнее. И его тон, когда он заговорил, был почти побежденным. — Все что захочешь, милая.

С этими словами он ушел.

И я пыталась убедить себя, что именно этого я и хотела. 

Глава 9

Мина

Я рано легла спать.

Но только в буквальном смысле.

Я вошла в комнату и рано забралась в постель.

Я не спала.

Конечно, я этого не сделала. Потому что после того, как Ренни ушел, а Лазарус вернулся на кухню и заявил, что я не испортила Суп из Кухонной Раковины, мы позвали всех на ужин, и все разнесли свои миски по разным местам, чтобы поесть.

Ренни уважал мои желания. Он взял свою миску и сел с Ривом и Лазарусом на диван, смотря какое-то шоу по выживанию по телевизору, и у всех было твердое мнение о методах выживания, используемых участниками.

Я сидела с Сайрусом, который, как и следовало ожидать, был легким собеседником. Он все говорил и говорил о новой кофейне, о том, что она где-то рядом, и о «сумасшедших цыпочках», которым она принадлежала. Он рассказал мне несколько историй о том, как рос в лагере Приспешников, хотя, в отличие от матерей Рейна, Кэша и Волка, мать Сайруса и Рива старалась держать их как можно дальше от этого места. Из того, что я слышала о том, как отец Рейна управлял делами в свое время, я не винила ее. И как только ее муж ушел, она увезла их так далеко, как только смогла.

— Почему вы, ребята, не вернулись в лагерь раньше? — спросила я, взяв последнюю ложку супа и решив, что это мой любимый рецепт. И я даже была почти уверена, что смогу сделать это снова.

— Ну, ты же знаешь, как это бывает. Рив съехал, когда ему было восемнадцать, снял квартиру, начал учиться и работать. Как только я повзрослел, я просто появился у его двери. Мы были молоды, и нам нравилась независимость и отсутствие правил. Наша мама была настоящим тираном. У нас был десятичасовой комендантский час даже в пятницу вечером в выпускном классе. Мы просто развлекались. Время от времени мы встречались с ребятами и говорили о «может быть, когда-нибудь», но это никогда не казалось правильным.

— Но кажется сейчас? Когда есть реальная опасность? И когда, во всех смыслах и целях, у вас, ребята, будет хорошая, свободная от преступности жизнь?

Это было ненормально для взрослых мужчин с приличной работой, которые выросли с сильной и законопослушной матерью, чтобы просто внезапно решить стать торговцами оружием.

— Наша маленькая сестренка только что уехала сама около года назад, так что нам больше не нужно было беспокоиться о ней. Это просто показалось знаком, понимаешь? И мы провели некоторую информацию и выяснили, что у Рейна случилось дерьмо и все перевернулось на голову. Решили, что сейчас или никогда. Что-то вроде предсмертного списка, я думаю? Кроме того, я работаю в чертовом кафе. Не то чтобы я от многого отказываюсь, становясь здесь проспектом.

— У вас, ребята, есть сестра? — спросила я, удивленная, что впервые слышу об этом.

— Да, Васп она младшая…

— Васп? — Я прервала его, улыбаясь. Конечно, Рив и Сайрус не были обычными именами, но они тоже не были необычными (прим.перев.: Wasp — оса).

— Прозвище, — объяснил он. — Она чертовка. Моя мама однажды сказала ей, что она вела себя как пчелиная матка, а она возразила и сказала, что она не пчела, потому что пчелы умирают после того, как ужалили тебя, и что вместо этого она была осой, потому что они просто продолжали жалить всех, кого хотели. Оно просто прицепилось.

— Это звучит как характеристика.

— Да, она пошла в папашу раньше, чем мы.

— В смысле?

— Это означает, что она купила себе гребаный переделанный школьный автобус с несколькими подружками, и она гоняет как гребаный преступник по всей стране. Она, вероятно, когда-нибудь заглянет, когда узнает, что мы наконец-то стали проспектами. Она поощряла это с тех пор, как мы были подростками, сказала, что, если бы это не было сексистским местом, она бы сама себя приняла. Она этого тоже хотела. И ее задница попала бы внутрь. Странным образом, она будет гордиться нами.

Учитывая, что я работала в преступной организации, я могла это понять. Всегда было очень важно, чтобы тебя приняли. Особенно когда организация была такой же старой, как и МК Приспешники.

— Вы когда-нибудь делали что-нибудь хотя бы отдаленно незаконное? Или ты просто решил попробовать?

— Все типичное подростковое дерьмо считается?

— Что за типичное подростковое дерьмо?

— Курение, драки, незаконная скачивание дерьма, выпивка, может быть, даже одно B&П (прим.перев.:Сокращение: взлом и проникновение (breaking & entering) или два, но ничего не было взято. Это было просто для того, чтобы поиметь этих придурков, которые всегда кричали на нас, чтобы мы перестали болтаться на улице.

— Нет приводов, нет преступлений, — продолжила я.

— Тогда я обычный гребаный бойскаут. Думаешь, это сработает против меня?

— Я думаю, что важно, чтобы закон не смотрел на вас слишком пристально. Если бы у вас уже была куча приводов и судимостей, они бы начали присматриваться к вам поближе. Чистый лист может быть именно тем, что им здесь нужно.

— Приятно знать. Где все? — спросил он, указывая на почти пустую комнату.

— Рейн поехал навестить Волка и Джейни. Кэш и Репо развлекают детей какой-то штуковиной на воздушной подушке, которую они заказали. Женщины, скорее всего, спят, это им сейчас нужно.

— А Дюк?

Я почувствовала, как мои губы немного злобно изогнулись. — Они с Пенни познакомились всего пару месяцев назад, так что при первой же возможности…

— Понятно, — сказал Сайрус с улыбкой, которая была еще более дьявольской, чем моя. — Итак, вы с Ренни. Это интересное сочетание.

— Почему это?

— Потому что у вас обоих есть эта штука с переключателем.

Я почувствовала, как напряглась. У Ренни был переключатель. Но не у меня.

— Как это?

— Вы оба становитесь горячими и холодными в мгновение ока. Когда ему тепло, тебе обычно холодно. Ему холодно, тебе тепло. Вы оба недавно вышли из кухни, и здесь было как на гребаном Северном полюсе. Но, я думаю, это должно означать, что когда вам обоим тепло, то вам вместе чертовски жарко, верно?

— Верно, — согласилась я, немного ошарашенная его заявлением.

Я никогда не считала себя горячим и холодным человеком. В основном потому, что я обычно признавала, что большую часть времени я была в основном крутой.

Но либо я ошибалась в себе всю свою жизнь, либо временами мне вдруг становилось теплее.

И, действительно, я точно знала, что и кто это вызвал.

Что заставило меня извиниться, сославшись на предполагаемую головную боль, и вернуться в нашу комнату, сразу вспомнив, что мне придется делить с ним постель. Но в тот момент я ничего не могла с этим поделать. Поэтому я схватила свою спортивную сумку и направилась в ванную, чтобы понять, что была причина, по которой Эшли так спешила собрать мою сумку.

Потому что она забыла кое-что важное.

А именно, все, что можно носить как пижаму.

У меня вдруг сложилось впечатление, что все в моей жизни были на какой-то миссии, чтобы столкнуть меня и Ренни вместе. Когда, черт возьми, я стала тем жалким другом, которого все хотели свисти?

Вздохнув, я вернулась в спальню и вытащила из ящика одну из футболок Ренни. Он был выше меня, но не настолько. Так что футболка на мне не была платьем; она спускалась примерно на два дюйма ниже моей промежности, прикрывая мою ярко-розовую задницу в трусиках. В любом случае это не имело значения; я буду лежать под одеялом, притворяясь спящей.

Поэтому я почистила зубы, смыла макияж, выключила свет и забралась в кровать, легла как можно ближе к краю, но так чтобы не упасть, свернулась калачиком, закрыла глаза и провела следующие два часа в раздумьях.

Где-то около полуночи дверь тихо открылась и закрылась, и Ренни подошел к своей стороне кровати, взял пульт и включил телевизор, прежде чем взять кое-какие вещи из комода и пойти в ванную, чтобы принять душ.

Он вернулся, пахнущий еще сильнее тем запахом, который всегда прилипал к его коже. Я не осмеливалась посмотреть. В комнате горел свет от телевизора, при котором я могла видеть даже с закрытыми глазами. Он поймет, что я не сплю. Поэтому я лежала как можно неподвижнее, пока он залезал под одеяло, пару минут ворочался, а потом заснул.

И я знала, что он спит, потому что он был прав, он разговаривал во сне.

Я медленно двинулась, села, наблюдая за ним в течение долгой минуты, его лицо почти казалось более суровым во сне — вероятно, потому, что ему не хватало его частой легкой улыбки. Тот факт, что его сон, должно быть, был темным, не помогало этому. Его голос был низким и мрачным, большинство слов выходили невнятными, но я могла разобрать проклятия здесь и там и иногда глубокое, болезненное рычание «нет».

Я потянулась к тумбочке и вытащила свой старый Геймбой, забралась под одеяло, как в палатку, чтобы приглушить звук, и играла, пока Ренни ворочался и ворочался.

— Ты поймала кого-нибудь хорошего? — спросил его сонный голос, заставив меня вздрогнуть так сильно, что я уронила Геймбоя себе на колени. Моя голова дернулась, чтобы найти его под одеялом рядом со мной, его светлые глаза сияли даже в темноте.

Чувствуя себя странно пойманной, я стянула одеяло вниз, пока оно не упало мне на бедра. Ренни тоже появился в свете телевизора, все еще наблюдая за мной.

— Кое-что забыла, — пробормотал он за секунду до того, как я почувствовала, как его пальцы обводят внутреннюю часть моего колена и медленно начинают скользить вверх, заставляя мой живот немедленно наполниться жаждой.

— Я, ах, да, Эш собирала меня. Очевидно, она забыла положить… Ренни, — предупредила я, когда его кончики пальцев прошептали вверх и скользнули к внутренней стороне моих бедер.

— Не то, что я имел в виду, но это чертовски приятный бонус, — сказал он, когда его палец коснулся края моих трусиков там, где он соприкасался с моим бедром, затем скользнул по поясу, а затем немного вниз. Я ожидала, что он прижмется к моим губам, погладит пальцем вверх, найдет мой клитор и положит конец пульсирующему ощущению там. Вместо этого он схватил Геймбоя, о котором я совершенно забыла, поднял его и выключил.

— О, верно, — сказала я, мой голос был немного беззаботным.

Он выгнулся дугой, балансируя на одной руке и двигаясь по моей груди, чтобы положить эту штуку на мой прикроватный столик, не торопясь. Я легла. Затем, так же медленно, он повернул голову, чтобы посмотреть на меня, ища, я была уверена, каких-либо признаков возражения.

Как бы мне ни хотелось немного прийти в себя, я не могла.

— Еще не простила меня? — спросил он низким рокочущим голосом.

— Я… — начала я, с трудом сглотнув пересохшим ртом.

— Еще нет, да? — спросил он, слегка подергивая губами, когда он снова придвинулся ко мне, но ближе, всем своим телом прижимаясь ко мне всем боком. — Давай посмотрим, что я могу с этим сделать, — сказал он, обещание было в его глазах.

Его рука протянулась и откинула мои волосы в сторону, коснувшись логотипа на футболке спереди. — Ты мне нравишься в моей футболке, — сказал он мне, когда его рука распрямилась и переместилась в сторону, полностью накрыв мою грудь и сжимая с идеальным давлением, заставляя меня слегка выгнуться, когда мой воздух вырвался из меня.

Боже, как давно ко мне никто не прикасался. И я хотела его с того самого первого раза, когда он улыбнулся мне с кровью во рту, как бы безумно это ни было.

Его большой и указательный пальцы нашли мягко затвердевший бутон моего соска и прошлись по нему, посылая такой сильный толчок желания между моих ног, что мне пришлось сжать бедра вместе, чтобы попытаться ослабить желание.

— Чувствительная, — пробормотал он, когда его пальцы слегка ущипнули остриё, прежде чем его рука переместилась по моей груди, чтобы уделить моей другой груди такое же внимание.

К тому времени, как его рука скользнула вниз по моему животу, я была почти уверена, что никогда в жизни не была так возбуждена. Каждое нервное окончание было в напряжении, было восприимчиво даже к малейшему прикосновению. Его рука сильно надавила на мою нижнюю часть живота, которая уже казалась странно тяжелой.

— Посмотри на меня, — потребовал он, и моя голова повернулась на подушке, чтобы найти его лицо.

Это произошло одновременно.

Его губы прижались к моим.

И его рука легла мне между ног.

Я простонала ему в губы, звук был приглушен его ртом, когда мои бедра слегка подвинулись к нему. Не было никакого поддразнивания. Его пальцы опустились на мой клитор и сразу же начали двигаться жесткими, медленными кругами.

— Как теперь? — спросил он, слегка приподнимая голову, веки отяжелели.

Но слова были не совсем тем, на что я была способна в тот момент.

— Нет? — спросил он, лукаво улыбнувшись. Я на секунду оторвалась от его пальцев, прежде чем они скользнули вверх, а затем под мои трусики, погладили мою влажную киску и снова нашли мой клитор. — Тогда давай попробуем вот это.

Он работал со мной в течение долгой минуты, пристально наблюдая за мной глазами, пока вел меня вверх. А потом его губы снова прижались к моим.

И снова это произошло одновременно.

Его язык проник в мой рот.

И его пальцы вонзились в меня.

Я вздрогнула, повернувшись на бок, моя нога зацепилась за его бедра, когда его пальцы свернулись внутри меня, скользя по верхней стенке и делая нежные, совершенные, безжалостные поглаживания по моей точке G, когда он поцеловал меня сильно, достаточно сильно, чтобы оставить синяк.

Твердое и мягкое одновременно, и это было ошеломляющее ощущение, когда он заставил меня чувствовать это одновременно, пока я не почувствовала, что балансирую на грани чего-то, что угрожало удовольствию, граничащему с болью.

И я почувствовала, что инстинктивно отшатываюсь от него, отстраняюсь, избегаю вещей, от которых, возможно, невозможно защититься.

—Ш-ш-ш, — прошептал Ренни, когда его губы оторвались от моих. Его теплое дыхание коснулось моего лица, и мои глаза распахнулись. — Просто позволь этому случиться, милая. Я тебя понимаю.

Каким-то образом в тот момент я обнаружила, что уповаю на это. Я обнаружила, что доверяю ему.

Поэтому, когда он снова подтолкнул меня к краю, я не пыталась встать на ноги, бороться с этим, отстраниться.

Оргазм пронзил меня — глубокая, сильная пульсация, которая заставила все мое тело содрогнуться, когда Ренни прижался своим лбом к моему, и я громко вскрикнула, пальцы впились в его руку и спину достаточно сильно, чтобы после этого наверняка остались следы.

Когда толчки стихли, его свободная рука скользнула под меня и свернулась, схватив меня у основания черепа и прижав мою голову к своей груди, в то время как его пальцы продолжали медленное, ленивое движение, опуская меня обратно.

Но даже когда оргазм закончился, его пальцы остались внутри меня, своего рода близость, от которой я бы отшатнулась в обычное время.

Секс есть секс.

Близость была совершенно другим животным.

И раньше мне это никогда не нравилось.

Но каким-то образом в этой комнате, в этой кровати, в объятиях мужчины, которого я знала, было так же непредсказуемо, как и погода, мне не только было комфортно. Это почему-то казалось правильным.

Прямо в тот момент я, казалось, не могла удержаться, чтобы не выпалить то, что было у меня на уме, и последующую неуверенность, которая сопровождала это.

— Я бываю то горячей, то холодной?

— Что? — спросил он, медленно слегка отстраняясь, и его глаза встретились с моими.

— Сайрус сказал, что мы странные, когда вместе, потому что мы то разгоряченные, то хладнокровные.

— Сайрус — идиот.

— Сайрус — объективная третья сторона, — возразила я.

— Хорошо, хорошо. Он не идиот, — признал он.

— Ты не ответил на мой вопрос.

Он слегка вздохнул. — Хорошо. Ты притворяешься, что ты хладнокровная. Я думаю, что чем дольше ты находишься в одной и той же группе людей, тем труднее тебе продолжать притворяться. Так что ты становишься теплее. И от этого ты кажешься то горячей, то холодной. Счастлива?

Это была не совсем та новость, которая делала тебя счастливым. Как бы я ни старалась стать более хладнокровной, более отстраненной, осторожной, странным образом мне было больно, когда меня упрекали в этом. Так не должно было быть. По логике вещей, это должно было сделать меня счастливой. Может быть, если бы я не была удовлетворена после оргазма и пальцы Ренни все еще не были внутри меня, я могла бы обрести решимость быть той женщиной, над которой работала всю свою жизнь.

— Нет, — призналась я, глядя ему в глаза и видя в них понимание.

— Тебе нравится притворяться крутой, Мина, — сказал он, его пальцы выскользнули из меня, затем из моих трусиков, чтобы опуститься на материал, покрывающий мою задницу. — Но я вижу, что подо льдом. Он не такой толстый, как тебе кажется. Держу пари, я смогу расплавить его без особых усилий.

У меня было смутное подозрение, что он выиграет это пари. Я только что провела с ним в постели пару часов и была почти уверена, что уже оттаиваю.

— Это тебя пугает? — спросил он, его рука за моей шеей скользнула вниз, чтобы провести по моему плечу.

Я перевела дыхание и сказала ему правду. — Это напугало бы меня меньше, если бы я знала тебя достаточно хорошо, чтобы доверять тебе.

При этих словах его лицо стало немного настороженным. — Что ты хочешь знать?

— Все, — честно ответила я. — Я хочу знать все. Я имею в виду… Я знаю, что в твоей жизни возможно произошло что-то темное, и я понимаю, что этого может и не быть…

— Ты собираешься заткнуться, чтобы я мог рассказать тебе все или нет? — спросил он, приподняв уголки губ, но движение не дошло до его глаз.

— Что?

— Ну, если ты хочешь знать все мои темные и извращенные тайны, негодница, тебе нужно замолчать, чтобы я мог рассказать тебе это.

— Негодница? — Я возразила, фыркнув.

— Тебе это нравится, — сказал он, слегка наклонив голову. — На самом деле, тебе нравятся все ласковые прозвища. Ты просто не хочешь признаваться в этом, трусливая киска.

Я рассмеялась над этим, качая головой в его сторону.

— Хорошо, я заткнусь. Расскажи мне это.

Потом он рассказал. 

Глава 10

Ренни

Никто не получил всего.

Все, кому это было нужно, получили кусочки и фрагменты, получили Краткое содержание. Это означало, что у парней в клубе было общее представление о том, откуда я пришел и что побуждало меня иногда быть мудаком. Но они не получили неприятных подробностей.

Некоторые вещи не предназначались для того, чтобы ими делиться.

Но дело в том, что несколько часов назад на той кухне все изменилось. Почему? Я не был уверен. Но после ссоры с Миной я почувствовал угрызения совести за свою обычную глупость.

Я никогда раньше не испытывал угрызений совести из-за этого.

Я подумал, что, может быть, это знак. К чему он был, было немного не понятно, но, поразмыслив, я пришел к выводу, что, по крайней мере, это был знак копнуть глубже.

Но у Мины были проблемы с доверием, и, если я хотел от нее большего, я должен был дать ей больше от себя.

— Мои родители всегда были великолепны, — начал я, крепче обнимая ее, когда она попыталась отстраниться, чтобы освободить пространство между нами. Но это было последнее, что мне, черт возьми, было нужно. В целом я старался даже не думать о своем воспитании, не говоря уже о том, чтобы анализировать его. Но пришло время. — Настолько, что они были холодными и клиническими в своих взглядах на жизнь, в своих взаимодействиях со всеми. В каком-то смысле ученые до мозга костей.

— Умные, хм? — спросила она. — Ты упал очень, очень далеко от того дерева, да? — поддразнила она, и я знаю, что она просто пыталась поднять мне настроение.

Я был чертовски умен, и она это знала.

— Они не верили в такие вещи, как чувство вины, любовь и привязанность. Как, черт возьми, я вообще был зачат, это чертова загадка. Я наполовину верю, что это были пробирки, потому что эти двое ни за что не трахались. В любом случае, я думаю, что цель моего появления была чисто клинической.

— Они хотели проверить на тебе разные теории воспитания, — догадалась она.

— В некотором смысле, да. Проблема была в том, что они хотели испытать их всех на мне разом. Если бы они, может быть, попробовали на мне что-нибудь одно, воспитание в духе привязанности или воспитание во французском стиле и придерживались этого метода, может быть, я бы не получил такой хуйни в голове, как сейчас. Но однажды ночью, когда я был ребенком, меня заставили выплакаться и успокоиться. В следующий раз со мной нянчились. В следующий раз плакал снова. Затем, когда я стал старше, они опробовали на мне Зефирный Эксперимент (прим.перев.: Стэнфордский зефирный эксперимент — серия исследований отсроченного удовольствия, проведённая в конце 1960-х и начале 1970-х годов под руководством психолога Уолтера Мишеля, ставшего позднее профессором Стэнфордского университета) — посмотрели, был ли я ребенком, который больше стремился к мгновенному удовлетворению с небольшим вознаграждением или с самообладанием, который мог подождать более крупной приз позже.

— И какой был ты?

— Я бы все равно взял гребаный зефир сейчас вместо печенья позже, — признался я с невеселой улыбкой.

— Что дальше? — подсказала она, когда я замолчал.

Я пожал плечами. — Они протестировали негативное подкрепление против положительного. Я, по-видимому, был более восприимчив к негативу, потому что это было то, чего они придерживались. Едва ли был день, когда я не был «непослушным», «глупым», «плохим» или «нелепым». Заметь, в их словах не было злобы. Они не были запрограммированы таким образом. Они просто знали, что, когда они называли меня глупым, я работал усерднее. И когда они называли меня плохим, я убирал свой беспорядок или успокаивался. Поэтому, когда я делал что-то плохое, меня унижали, но, когда я делал что-то хорошее, разгадывал какую-то головоломку, которую они мне подбрасывали, я получал любой маленький знак одобрения, на который они были способны.

— А когда ты стал старше?

— Вот где им было в некотором смысле веселее со мной. Я не играл ни в «Монополию», ни в «Лайф» (прим.перев.: Lif — это игра в жанрах ролевые, симуляторы). Мои игры больше походили на разновидность «этот человек в красной шляпе — плохой парень, скажи мне, почему». Я был наблюдателен от природы, и они старались использовать это. Меня учили делать быстрые выводы, создавать цепочки из мелких звеньев. Если бы я не мог понять, почему порезы в виде полумесяца на его предплечьях означали, что он насильник, то в моем будущем были бы голые стены и холодные полы. Я быстро научился ничего не пропускать.

— Ты сказал, что они никогда не били тебя, — начала она, слегка переходя в режим профилировщика, который я обычно находил сексуальным, но в тот момент, когда ее увеличительное стекло было сфокусировано на мне, я только почувствовал беспокойство.

— Никаких побоев.

— Но это было не просто психологическое, верно?

— По большей части, да. Но в подростковом возрасте было время, когда я становился «дерзким». На самом деле, я просто смог понять, как это было хреново, что мне не разрешали иметь телевизор, видеоигры, музыку или игрушки.

— Тебе не разрешали иметь игрушки?

— Они решили, что я научусь лучше развлекать себя, если у меня они будут. У меня было много домашних картофельных жуков, — сказал я, покачав головой.

— Значит… ничего? Даже не было простых деревянных игрушек?

— Спички считаются? Я раньше строил гребаные города из этих штуковин.

— У тебя были друзья?

— Мы жили в глуши, и большинство детей были сбиты с толку тем, как я анализировал все, что они делали, или рассказывал им, как я узнал, что у них были хот-доги на обед из-за жирного пятна на штанах и горчицы на щеке. Как будто рыжих волос было недостаточно, я был уродом.

— Ты всегда был склонен к… э-э… переключению? Когда ты становишься мрачным и одержимым?

— Мой отец был таким, когда не мог что-то понять. Это были день и ночь, когда все шло хорошо, а не тогда, когда все было сложнее, чем, по его мнению, должно быть. Потому что, знаешь, люди не так рациональны и предсказуемы, как ему нравилось. Однажды он был долбаным медведем гризли в течение недели, когда какой-то его пациент с агорафобией не реагировал на экспозиционную терапию. Это была неделя, когда он решил излечить меня от страха перед медведями.

— Как? — спросила она настороженным тоном, вероятно, зная, что ей не понравится то, что должно было последовать.

— Приковав меня цепью к дереву, как гребаную собаку, на всю ночь, — вспомнил я, вспомнив, как мне было плохо. Буквально тошнило от страха. Меня рвало снова и снова, пока не осталось ничего, что можно было бы вырвать. Затем, испугавшись, что мясо, которое я съел на ужин, даже отрыгнутое, может понравиться медведям, я вырыл яму в полузамерзшей земле голыми руками и похоронил его.

— Сколько тебе было лет?

— Семь? Я думаю. Трудно сказать. Чертово безумие — это не было иррациональным страхом. У нас были медведи. Я просыпался и почти каждое утро видел одного из них на заднем дворе. Но он был не в настроении из-за пациента, которого не мог вылечить, поэтому решил, что вылечит меня.

— Ему это удалось?

— Я кажусь исправленным, детка? — Спросил я. — Я имею в виду, что той ночью меня чуть не растерзали до смерти, и после этого это не было такой большой проблемой. Но после этого я стал одержим фобиями и мотиваторами (прим.перев.: мотиваторы в психологии — это факторы, способные дать человеку удовольствие от выполняемой деятельности за счет удовлетворения врожденной потребности психологического роста и стремления к повышению своей компетентности. К мотиваторам относятся факторы достижения, признания, личной ответственности, роста, продвижения вперед, материального вознаграждения и другие, связанные с самовыражением личности через работу). Было бы недостаточно, если бы какой-нибудь ребенок сказал мне, что он боится темноты. Мне нужно было знать, чего, по его мнению, он боялся в темноте, а затем мне нужно было знать, откуда у него появилось представление о том, что было в темноте. В конце концов, где-то в подростковом возрасте, я стал намного больше похож на него. Когда я не мог что-то понять, будь то школьная работа или какое-то исследование, которое я проводил с кем-то без их ведома, я закрывался и становился либо холодным, либо жестоким, я становился одержимым тем, чтобы тыкать пальцами в раны, чтобы посмотреть, не визжат ли они.

— Почему прошлое Дюка так сильно беспокоит тебя?

— Прошлое Дюка меня не беспокоит, если не считать отвращения к тому, что скинхеды все еще существуют. Меня интересует, что у него так много вины за это, когда это было вне его контроля. Я хотел посмотреть, какая власть все еще была у его семьи над ним. Я хотел знать, был ли его мотиватором долг.

— Он был?

— Это был позор, — сказал я, качая головой. — Он так чертовски убежден, что из-за них он весь в дерьме, что ему трудно смириться с тем, что он заслуживает большего, чем быть покрытым дерьмом всю оставшуюся жизнь.

— Каков твой мотиватор? — нажала она.

— Хороший вопрос, — сказал я, пожимая плечами. — Черт, если бы я знал. Я слишком взвинчен, чтобы понять.

— Почему ты сбежал? — спросила она.

— Воспитание Ренни, — подсказал я.

— Прошу прощения?

— Воспитание Ренни, — повторил я. — Когда мне было семнадцать, они привели меня в свой офис в подвале, где на столе лежали стопки бумаг. Их было семнадцать.

Она кивнула мне, понимая. — По одной на каждый год твоей жизни.

— Вот именно. Если бы они, возможно, не были чертовски сумасшедшими, это не было бы так тревожно. Но они все записали. Сколько раз я мочился в постель и что это говорило о моих умственных способностях. Какими были мои кошмары. Когда, как часто и размышления о том, почему у меня начались стояки около одиннадцати. Неловкие и смущающие истории о моей первой влюбленности. Я сидел там и читал это от первой до последней страницы, обнаружив, что они каким-то образом узнали о том, как я потерял девственность, и что обо мне говорит то, как я выбрал девушку, с которой решил это сделать.

— По понятным причинам, — сказала она, слегка повернув голову, чтобы поцеловать меня в плечо.

— Я разбил компьютер и сжег страницы. Я сказал им, насколько точно, по-моему, они были в дерьме.

— Что они сделали?

— Они сидели там и писали гребаные заметки. И видя это, видя, что независимо от того, что я сделал или сказал, это никогда не вызовет у них никакой подлинной реакции, что их уже не изменить, я ушел.

— У тебя не могло быть много…

— У меня ни хрена не было. Даже сменной одежды не было. Я схватил ключи от их машины и отправился в путь. Не останавливался за рулем, пока не добрался сюда.

— И?

— И я несколько лет мотался по городу. Я пил, я трахался, я ввязывался в кучу гребаных драк. Я был молод и зол на весь мир и не мог избавиться от своих склонностей к эффекту «нога во рту» (прим.перев.: Эффект «нога-во-рту» (англ. Foot-in-the-mouth) — психологический феномен, который показывает, что человек, ответивший на «ритуальный» вопрос («Как ваши дела? Как вы себя чувствуете?») «ритуальным» ответом («Хорошо», «Все в порядке»), в дальнейшем даст принудительно положительный ответ на просьбу о помощи. Также это принуждение будет сильнее, если человек, задавший ритуальный вопрос и получивший ритуальный ответ, скажет: «Рад это слышать». Данный механизм был разработан Д. Ховардом в 1990 году. Феномен используется в психологической манипуляции). Мне даже в голову не приходило не сказать девушке, что ее парень явно ей изменяет. Или сказать какому-нибудь случайному парню, что его подавленное гомосексуальное влечение сделало его гомосексуалистом.

— Ты так и не научился, да? — поддразнила она.

— Нет. Я просто нашел людей, которые не так уж сильно возражали против этого. И люди, которые нашли это полезным. Рейну нравится, когда я следую за ним и рассказываю ему, почему русские вдруг отказываются вести бизнес или что побуждает мексиканцев требовать оружие за половину цены.

— Или говоришь ему, почему новые кандидаты должны или не должны быть в МК

— Вот именно.

—Ты когда-нибудь пытался с кем-нибудь поговорить об этом?

— Я с тобой разговариваю.

— Я имела в виду профессионала.

— Ты знаешь столько же, сколько и любой психиатр. Проанализируйте меня, док.

Она долго смотрела на меня, ее чертовски удивительные глаза были немного грустными. — Страх неудачи и потребность в одобрении.

— Что? — Спросил я.

— Твои мотиваторы. У тебя есть страх неудачи и потребность в одобрении. Нравится тебе это или нет, но именно поэтому ты делаешь то, что делаешь. Если бы ты этого не делал, если бы ты не читал людей, не тыкал и не подталкивал их, чем бы ты гордился? Что ты принесешь к столу?

— Ты имеешь в виду, помимо моей дьявольской внешности и способностей к поеданию киски мирового класса? — спросил я, пытаясь поднять настроение, чувствуя себя неловко из-за того, что она, возможно, раскрывает что-то, чего я не хотел знать о себе.

Она рассмеялась, на секунду отвернувшись. — Да, кроме этого.

Она была права.

У меня не было ничего, что можно было бы вынести на обсуждение, кроме моего небольшого набора навыков. Я был неплохим стрелком. Я был хладнокровен под давлением. Но я не был идеальным снайпером, как Репо. У меня не было такого опыта, как у Рейна. У меня не было грубой силы, как у Волка, или подготовки, как у Дюка.

— Видишь, я думаю, что ты копаешь и выкапываешь больные места, потому что ты можешь, в некотором роде, приносить крысу домой к своему владельцу и тебя гладят по голове. И ты боишься, что, если ты перестанешь приносить домой крыс, даже если твоему хозяину надоест убирать трупы, ты каким-то образом потерпишь неудачу. — Она остановилась на секунду. — Дело в том, что теперь твое место здесь, Ренни. Тебе не нужно так усердно работать над этим.

— Легче сказать, чем сделать, баранья отбивная. Оно приходит и уходит само по себе.

 — Ты когда-нибудь, может быть, просто… пробовал?

— Пробовал что? Пытался не быть самим собой?

— Я не говорю, чтобы ты не был самим собой. Я даже не говорю о том, чтобы перестать анализировать людей, потому что в некотором смысле это может быть хорошим навыком. Но постарайся не становиться таким темным и холодным. Ты не жертва своих порывов, Ренни. Ты должен быть их хозяином.

Она не ошиблась.

Обычно я просто шел с этим, был одержим этим, когда было что-то, что я хотел выяснить, или реакция, которую я хотел попытаться вызвать. Я убедил себя, что для большего блага МК нужно выкопать скелеты всех, стряхнуть с них пыль, помахать ими перед их лицами и посмотреть, как они напуганы. 

И в некоторых ситуациях, например, при проверке потенциальных кандидатов, это было полезно. Я даже пошел дальше и вытащил первый инцидент с Дюком. Было ли это дерьмово? Конечно. Но успел ли я увидеть, что его преданность была на первом месте? Да.

Но это не обязательно должен был быть непрерывный цикл. Если бы ты продолжал тыкать пальцем в заживающий синяк, он бы никогда не исчез.

В некоторых ситуациях я причинял больше вреда, чем пользы.

Тем не менее, это было настолько укоренившимся, это было такой частью моей жизни с такого юного возраста, что я не был полностью уверен, что это будет то, что я всегда смогу контролировать. Если бы импульс был небольшим, просто любопытством, которое могло бы выйти из-под контроля и стать навязчивой идеей, да, я, вероятно, мог бы воздержаться и ясно подумать об этом. Но если бы это была одна из ситуаций, когда я в мгновение ока перешел от нуля до ста… Я не думаю, что обладаю достаточной выдержкой, чтобы справиться с этим.

Но она была права; я мог бы, черт возьми, попытаться.

Того дерьма, произошедшего на кухне можно было избежать. Это была ревность, вышедшая из-под контроля.

Я работал над своей долгой игрой с Миной в течение нескольких месяцев, перепробовал все, что мог придумать, чтобы попытаться заставить ее рискнуть со мной. Но она отталкивала меня при каждой возможности.

Затем вошел Лазарус.

И, видите ли, я был достаточно уверен, чтобы называть этого человека тем, кем он был — он был чертовски хорош собой. Он был ублюдком, на которого должны быть похожи большинство героев — высокий, темноволосый, красивый и достаточно опасный.

Ему даже не нужно было флиртовать с ней, и она стояла на той кухне, работая бок о бок с ним, хотя всегда делала все возможное, чтобы сохранить пространство между нами, и она рассказала ему о себе. Это не было эпическим, изменяющим жизнь дерьмом, но это были кусочки головоломки. Она рассказала ему о том, как сильно ненавидит голландскую кухню, к нескончаемому изумлению своего отца. Она сказала ему, что из всех мест, которые она видела в детстве, нет ничего похожего на Россию. Ей нравилась архитектура. Она подумала, что это выглядит так, как будто это из сборника сказок. Она рассказала ему глупую историю о том, как однажды Ло заставила ее приготовить ужин в Хейлшторме, и ей удалось испортить рис быстрого приготовления.

Я набросился на Лаза, потому что так было проще.

Затем я обвинил ее в том, что она не выполняет свою работу, потому что знал, что это взбудоражит ее. Однако я не ожидал, что она обвинит меня в моем дерьме, что она не клюнет на приманку и не защитится, а вместо этого нападет на меня. И самая сумасшедшая чертова вещь произошла, пока она разглагольствовала и бормотала — выключатель щелкнул сам по себе.

И я чувствовал себя плохо из-за того, что это произошло впервые.

Это было для меня в новинку.

«Прорыв», как назвали бы это мои родители.

Мне было любопытно посмотреть, могло ли это регулярно случаться с кем-либо, или это сработало только потому, что это была она, потому что она просто по своей сути поняла это, потому что она была не из тех, кто обижается на это или отказывается поставить меня на место.

Я не собирался возлагать слишком большие надежды. По прошествии двадцати с лишним лет я не видел, чтобы я сильно изменился. Но, я думаю, все было возможно.

Я мог бы, как она предложила, попробовать.

— Хэй Ренни, — сказала она сладким голосом, более сладким, чем я привык его слышать, таким сладким, как это звучало, когда мои пальцы были внутри нее, а она хныкала и стонала.

— Да, милая? — спросил я, оглядываясь на нее и обнаруживая, что ее губы слегка приоткрыты, а глаза слегка прикрыты тяжелыми веками.

— Я думаю, может быть, теперь я знаю достаточно, чтобы доверять тебе, — заявила она голосом еще более тихим, чем обычно.

— Да? — спросил я, зная, что это значит. Это не просто означало, что она перестанет держать меня на расстоянии. Это также означало не только то, что она собиралась дать мне шанс проявить себя.

Это означало, что она наконец-то перестанет бороться с влечением между нами.

Она хотела вывести все на новый уровень.

— Хмм, — пробормотала она, подавшись вперед, так что я перевернулся на спину, а она перевернулась мне на грудь. Ее руки уперлись в меня, и она слегка приподнялась, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. — Итак, об этих навыках поедания киски мирового класса…

Тогда я улыбнулся шире, чем когда-либо за долгое гребаное время.

— О, кексик, тебя ждет настоящее удовольствие. 

Глава 11

Джейни

Я была в полном беспорядке.

Действительно, это был самый нормальный способ описать это.

Я имею в виду, что у меня болят глаза. Каждый раз, когда я моргала, мне казалось, что наждачная бумага царапает мои глазные яблоки. Это было из-за плача, который я совершенно не могла остановить последние несколько недель.

Я ненавидела плакать.

Но когда человек, которому ты доверяла больше всего на свете, человек, который знал все твои темные, извращенные и уродливые черты, человек, который научил тебя, что тебя можно любить с ними, долгое время лежал на больничной койке, не проявляя никаких признаков выздоровления, ну, ты, блядь, плачешь.

Они сказали мне быть терпеливой. То есть врачи. Да, во множественном числе. Я не собиралась доверять какому-то ничтожному врачу отделения неотложной помощи благополучие Волка. Поэтому я последовала его совету, а также совету краниолога (прим.перев.: краниология — Комплекс научных дисциплин, изучающих нормальные вариации формы черепа у человека и животных. Для характеристики строения черепа используют измерительные признаки, описательные, а также определяют индивидуальные особенности строения с помощью специальных приборов, позволяющих получить изображение черепа в различных плоскостях и проекциях), невролога и декана медицинского факультета. А потом, когда я все еще не была уверена, мне пришлось найти ведущего специалиста по травмам головы и отправить его на побережье Навесинк, чтобы он также высказал мне свое мнение.

Все они в значительной степени говорили одно и то же.

Пули, конечно, нанесли урон, но они их вытащили, и он выздоравливал. Настоящей проблемой была сила, с которой его голова ударилась о землю.

Сначала я старалась относиться к этому проще; я даже пошутила о том, какой он упрямый. Потому что, откровенно говоря, в моей голове не было никакой возможности, чтобы он не проснулся сразу. Не было ни малейшего шанса, что он будет лежать в постели неделями, чахнуть.

Но именно это и произошло.

Они сказали мне, что у него отек мозга. Мне нужно было дать ему время восстановиться. Тогда и только тогда мы узнаем, сможет ли он проснуться. Они сказали мне, чтобы я не питала особых надежд в течение первых нескольких недель, что редко кто просыпается так скоро. Дайте ему три месяца, сказал мне специалист. Если бы он не подавал признаков сознания, то вернулся бы для дальнейшего обследования.

Это была игра в ожидание.

И, что ж, любой, кто когда-либо встречал меня, знал, что я не была, в форме, тем более… терпеливым человеком. И, будучи человеком действия, мне было очень трудно сидеть сложа руки и ничего не делать.

Ну, не совсем ничего. Я командовала медсестрами и врачами вокруг. Я вымыла Волка губкой, потому что никто, блядь, больше не собирался этого делать. После того, как прошли первые несколько дней шока и опустошения, я разыскала нашего сына и решила провести с ним время, хотя огромная часть меня все еще не хотела ничего больше, чем проводить каждую секунду возле него или на этой кровати с ним.

Малкольм нуждался во мне.

Он был хорошим, сильным, способным к адаптации ребенком, и у него были все Приспешники, их женщины и их дети в компании, но он нуждался в своих родителях, и, будучи одним из них, он нуждался во мне больше, чем когда-либо. Признаёт он это или нет. Малк во многом походил на нас обоих. Он часто был тихим, молчаливым наблюдателем, мыслителем, как и его отец. Но также часто он был громким, самоуверенным и немного своевольным, как и я. Он был похож на Волка — широкоплечий, коренастый, крепкий, даже в его возрасте. К первому году учебы в средней школе он будет крупнее меня.

Поэтому каждый день после обеда я оставляла Волка на час или два и встречалась с Малкольмом и, как правило, Ло на детской площадке, в ресторане или в кино. Это все, что он хотел сделать в этот день. Он никогда не спрашивал о Волке, потому что, хотя он казался слишком маленьким, чтобы знать, он знал, он понимал.

И, может быть, часть его хотела защитить меня от необходимости объясняться.

Опять же, так похожий на своего отца, что временами это было почти болезненно.

Но все остальное время, когда я обычно сидела за ноутбуком, или на задании, или на тренировке, я отсиживалась в стерильной больничной палате, слушая гудки аппаратуры Волка, и с каждым днем становилось все более безнадежно.

— Кофе и три энергетических напитка, — произнес голос Алекс, заставив меня вырваться из своих мыслей, отвернувшись от того места, где я смотрела в окно на реку.

— Эй, что ты здесь делаешь? — спросила я, не потрудившись выдавить улыбку, как я делала для Саммер, Мейз или Ло, когда они приезжали. Или даже мужчин, если на то пошло. Алекс знала лучше. Алекс знала меня лучше всех.

— На самом деле я должна была быть здесь вчера, но Брейкер зарычал на меня, и я, ах, ну ладно… мы отвлеклись и потеряли счет времени. В любом случае, вот, — сказала она, протягивая мне кофе и ставя пакет с энергетическими напитками на подоконник.

— Должна была быть? — подначивала я, открывая свой кофе и делая большой глоток, издавая тихий стонущий звук. — Откуда, черт возьми, это взялось? Это потрясающе. — Я выпила так много больничного кофе, что он почти начал казаться мне нормальным на вкус.

— Это из какого-то нового места в городе, которое называется «Она рядом». Когда Волк снова встанет на ноги, мы сразу же приведем туда женский клуб. Девушки, которые им владеют, чертовски истеричны. В любом случае, да. Так… Меня вызвали по поводу всей этой истории с Приспешниками. Ло позвала меня в Хейлшторм, чтобы я поработала с Миной и Элом над этой новой зацепкой.

Именно тогда, в ту самую секунду, я испытала первый прилив эмоций, которые не были разочарованием или глубокой печалью.

Потому что этого было достаточно.

Я знала.

Я, блядь, знала, что они все были в курсе плана, чтобы держать меня в неведении.

Бедная маленькая убитая горем Джейни, мы не можем сказать ей, что происходит на самом деле.

— Сукины дети, — прошипела я, каждый мускул в моем теле напрягся.

— Идея Рейна, насколько я понимаю.

— Но Ло и все остальные просто согласились с этим, — выпалила я, моя челюсть была так сжата, что мне было больно. — В чем главная зацепка?

— Это какое-то давно спланированное, преднамеренное нападение со стороны семьи Абруццо.

Я почувствовала, как у меня свело живот, когда я упала на край кровати Волка у его ног.

— Семья Абруццо? Семья Абруццо? Как Марко из Лонг-Айленда, и торговля проститутками?

— Как в случае с Маленьким Рикки, по иронии судьбы названным так, но становящимся слишком большим для своих штанов, это тоже плохой каламбур…

— Парень толстый, вот что ты хочешь сказать, — сказала я, чувствуя, как легкая улыбка дразнит мои губы.

— Нет, нет, он не толстый. Он, ах, ну, он может сломать любые весы, которые они используют для взвешивания голубых китов. Он — планета для самого себя. В любом случае, да, он встал во главе и по какой-то причине нацелился на торговлю оружием здесь. Я думаю, он думал, что Приспешники были легкой мишенью.

Честно говоря, это не было несправедливым выводом. Приспешники, до того, как они сделали все ремонтные работы, о которых я только слышала, были немного небрежны в плане безопасности. Ворота были заперты, но почти никогда не закрывались. Любой мог рассчитывать. Любой, у кого есть сиськи или знакомое лицо, мог попасть в клуб на вечеринку. Они заставили людей следить за территорией, но на саму территорию было слишком легко проникнуть. Как доказала ночь, когда кто-то забрал Саммер.

И, что ж, это была относительно небольшая операция. Конечно, у них, было больше людей, чем, скажем, у семьи Маллик или даже у Грасси, но за мафией не было никакой охоты, и, хотя на ростовщичестве можно было заработать деньги, а Чарли и его сыновья жили хорошей жизнью, это не были быстрые или легкие деньги.

Если бы они могли прийти, уничтожить конкурентов, а затем просто войти и захватить власть, да, это была бы большая выплата за короткий промежуток времени.

У Приспешников, несмотря на всю их уличную грубость и почти дешевый вид их клуба, был банк. У них была гребаная куча денег. Настолько, что Рейн даже не моргнул, когда Ло дала ему итоговые данные по дорогому, редкому дерьму, такому как АПОИП стекло (прим.перев.: пуленепробиваемое стекло сделанное Агентство перспективных оборонных исследовательских проектов).

На оружии можно было заработать много денег. Небольшие ополчения и преступные организации по всему миру нуждались в оружии. И было не так просто, как можно было бы подумать, найти связи, которые могли бы обеспечить такое количество оружия. Но у Рейна они были. И половина синдикатов восточных Соединенных Штатов использовали оружие, купленное непосредственно у МК Приспешники.

— Ты ведь не смотрела телевизор, не так ли? — спросила Алекс, кивнув головой в сторону маленькой штуковины, свисающей с потолка в углу.

Я махнула рукой на стопку книг на подоконнике. В Хейлшторм всегда поступало бесконечное количество людей, которые знали, что я обычно предпочитаю проводить свое время именно так и приносили мне их. Это тоже было полезно, потому что я не спала.

Очевидно, несмотря на то, что он все еще был жив и я могла забраться к нему в постель, его неспособность проснуться означала, что меня снова начали мучить кошмары. Хуже, чаще и гораздо ярче. Дошло до того, что медсестры прибежали от криков, которые я снова начала издавать, и я просто испытала смесь разочарования из-за своих воспоминаний и смущения из-за их открытого проявления, так что я перестала спать.

Алекс пришла в мой третий полный день без сна.

— Нет, а что? — спросила я, сдвинув брови.

— У Приспешников несколько ночей назад был посетитель, это парень по имени Лазарус, который сказал, что видел, как люди врывались в спортзал…

— В спортзал? — взорвалась я, вскакивая на ноги. — Мой спортзал!

— Да. Но к тому времени, когда Рейн и остальные добрались туда, кто-то, должно быть, предупредил полицейских, потому что у них уже были двое парней Маленького Рикки под стражей. Ло велела нескольким парням зайти, как только копы закончили, и они нашли жучки и…

— И? — нетерпеливо подсказала я.

— И очень плохо сделанную бомбу, — добавила Алекс осторожным тоном.

— Насколько плохо сделанную?

— Как подросток, который нашел плохую инструкцию в Интернете.

Я почувствовала, что фыркаю на это, находя это в равной степени оскорбительным и забавным. Вы не нанимаете любителей для создания бомб. И вы не подбрасываете дерьмовые детские бомбы в место, частично принадлежащее эксперту по бомбам.

Что это за херня?

— Джейни, — сказала Алекс, слегка приподняв губы, — Скажи мне, что я просто не облажалась, сказав тебе.

— Облажалась? — спросила я, невесело улыбаясь. — Нет. Ты поступила умно. Наконец-то я могу… помоги мне сейчас. Без малейшего неуважения к Элу, но он ничего не смыслит в даркнете. И я знаю, что ты знаешь, что делаешь, Ал, но у тебя нет столько времени, как у меня сейчас, — сказала я, подходя к своей сумке в углу и вытаскивая ноутбук и шнур для зарядки. — Я найду этих ублюдков.

— Хорошо, куколка, я дам тебе десять минут. Мы должны забрать Джуниора у Пейна, пока он еще больше не разбил дорогое дерьмо Элси, — сказал Брейкер, входя в дверной проем, весь высокий, светловолосый и красивый. — Эй, Джейшторм, как ты держишься? — спросил он, одарив меня сочувственной улыбкой с печальными глазами.

Меня уже тошнило от этого взгляда. И этот жалобный голос, который люди использовали, когда спрашивали, как я себя чувствую.

Пока я не раскачивалась в углу, я была чертовски в порядке. Даже если бы я была в полном беспорядке. Даже если бы я была в ярости. Даже если бы я плакала. Даже если бы я кричала Волку, чтобы он проснулся.

Даже тогда… Я была чертовски в порядке.

Я не была чертовой фарфоровой куклой.

— Я держусь, — сказала я, слегка улыбнувшись ему, уже наполовину отвлеченная всей работой, которую мне нужно было сделать. — Малк очень рад ночевке в эти выходные. Еще раз спасибо, что пригласили его.

— Он не дает Джуниору загнать нас в угол, — сказал он, когда его жена подошла к нему. — Мы рады, что он у нас.

— Мы заглянем снова через день или два, — сказала Алекс, одарив меня улыбкой. — Напиши мне, если хочешь, чтобы я тебе что-нибудь оставила.

— Будет сделано. И спасибо, Ал. За то, что ты была единственной, кто не думал, что я слишком слаба, чтобы справиться с правдой.

— Ты? Слаба? Никогда, — сказала она, дернув подбородком в мою сторону и выходя.

Я плюхнулась на кресло у окна, положила ноутбук на колени, кофе и энергетические напитки рядом с собой и принялась за работу.

На самом деле это заняло не так много времени, как можно было бы подумать. Но, может быть, это было только потому, что я была лично заинтересована, полна решимости, накачана слишком большим количеством кофеина и отчаянно нуждалась в том, чтобы положить конец хаосу.

Потому что, хотя лично для меня все было связано с Волком. Он был не единственной жертвой. На самом деле, до сих пор ему везло больше всех. Он был единственным, кто стал мишенью, кто все еще был жив. Там было больше дюжины убитых.

И они не собирались останавливаться, не тогда, когда самые сильные члены были еще живы и готовы сражаться, чтобы защитить себя и своё.

Этому нужно было положить конец.

К раннему утру следующего дня я смогла отследить их с помощью дорожных камер.

— Куда ты идешь? — спросил Диггер с порога, он был охранником Волка в течение дня. Он также знал меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я слишком взвинчена, чтобы просто бежать за кофе.

— У Малка есть школьный бланк, которую я забыла подписать, — солгала я, внутренне съеживаясь от того, что использовала своего собственного ребенка в качестве прикрытия, но это было для большего блага.

Он был сыном Приспешника.

Он никогда не будет в безопасности, пока ситуация не разрешится.

Так что маме нужно было уладить кое-какие дела.

Я покинула больницу, запрыгнула в машину Диггера и поехала на окраину города, вверх по отвратительному холму к нашей с Волком хижине, расширенной с того места, где раньше было небольшое однокомнатное строение. В настоящее время в нем было две спальни, так как мы не планировали заводить больше детей, и чертовски любимая прачечная. В доме, а не в этом долбаном сарае в миле отсюда. Этот сарай был игровой для детей, когда они приходили поиграть.

Я припарковалась, вышла и схватила пару перчаток из дома, которые казались мне почти незнакомыми, я так давно там не была, затем вернулась на улицу и пошла пешком.

Волк был, возможно, единственным человеком, который знал точное место, куда я ходила, когда я это построила. И он знал об этом только потому, что помог мне построить его — на глубине десяти футов под землей с укрепленными стенами, потайной дверью и несколькими минами-ловушками, чтобы никто не наткнулся на него.

Потому что я была не из тех женщин, которые строят кукольные домики или модели кораблей.

Нет.

Я строила бомбы.

И когда бывали времена, когда я не могла работать в месте, которое устроил для меня Хейлшторм, как тогда, когда я взорвала дом Лекса в царствие небесное и не хотела, чтобы кто-нибудь знал, что я в этом замешана. И как раз в этот момент.

Потому что, если бы Хейлшторм знал, что я там, они бы знали, почему, и тогда пришли бы, чтобы остановить меня.

И к черту все это.

Я не была бедной маленькой убитой горем Джейни. Я была гребаной Джейшторм, и кто-то шел за половиной людей, которыми я дорожила и любила, и это дерьмо никогда не полетит.

Я не собиралась быть той девушкой. Я не собиралась сломаться. Я не собиралась сидеть сложа руки, горевать, заламывать руки и оплакивать несправедливость мира.

Я собиралась исправить ошибки.

Я собиралась заставить их заплатить за то, что они думали, что мы слабые, что мы ляжем и будем умирать, что мы не собираемся сопротивляться.

Потому что, несмотря на всю шумиху, несмотря на все тщательно спланированные атаки, организация Маленького Рикки не была такой пуленепробиваемой, как он думал. По крайней мере, не для меня, не для кого-то, кто одержим идеей их найти.

Сам Маленький Рикки, который был таким же гигантом, как и говорила Алекс, все еще находился на Лонг-Айленде. Потому что точно так же, как он жаждал власти и денег, он был трусом. Он посылал других делать за него грязную работу.

Я бы оставила его в покое.

Во-первых, потому что мстительная часть меня хотела, чтобы он страдал, хотела, чтобы он знал, каково это — потерять свою организацию, какое-то время беспокоиться за свою собственную жизнь.

Во-вторых, потому что Приспешники никогда не простят мне того, что я украла у них шанс отомстить.

Я просто прореживала стадо, отбирала овец.

Они нанесут последний, сокрушительный удар.

Я открыла дверь, суставы ныли от бездействия, и спустилась вниз, включив свет от аккумуляторов и закрыла дверь.

Я не была поклонником маленьких, темных подземных помещений, но когда дело доходило до таких опасных вещей, как ингредиенты хорошей бомбы, было разумно с точки зрения безопасности находиться как можно дальше под землей, чтобы предотвратить любой сопутствующий ущерб, если что-то пойдет не так.

Но ничего не должно было пойти не так.

Я могла бы соорудить бомбу во сне, я так долго возилась с ними.

В шоу и фильмах всегда недооценивают, сколько времени требуется, чтобы сделать бомбу. Они усаживают парня за стол, заставляют его сложить несколько трубок вместе и засыпать в них немного порошка, и все готово.

По правде говоря, это был долгий, утомительный, кропотливый процесс, который вам нужно было сделать абсолютно совершенным, или у вас получится бомба, которая не взорвется или взорвется только частично. У вас есть только один шанс сделать это, поэтому вам нужно сделать это правильно.

Поэтому, пока я была в нетерпении и хотела разобраться с делами, я глубоко вздохнула, собрала все рабочие детали от секундомера до нитрата аммония, села за стол и медленно принялась за работу.

Несколько часов спустя я откинулась на спинку стула, снимая напряжение с шеи и плеч. Это было, наверное, самое долгое время, когда я не испытывала тошноты от беспокойства о Волке с тех пор, как пули вонзились в его тело.

Даже вспомнив об этом, даже просто увидев быструю вспышку в моем сознании, я должна встать и двигаться, я должна попытаться сделать медленные, глубокие вдохи.

Ничто никогда не могло сравниться с этим моментом.

Я многое пережила, отвратительное, ужасное время, проведенное с Лексом, но Волк был тем, кто, наконец, снова показал мне хорошую сторону жизни. Он помог мне уснуть. Он вернул меня к жизни. И стоять рядом с ним, все еще улыбаясь, потому что он наконец-то был дома, и слышать, как врезаются пули, чувствовать, как он толкает меня своим твердым телом, смотреть, как он падает, как кровь расцветает из отверстий в его теле, как он медленно теряет сознание…

Я чувствовала себя опустошенной.

Мне показалось, что кто-то залез мне в грудь и вырвал сердце из грудной клетки.

Мне казалось, что мой мир рухнул вокруг меня.

Я чувствовала себя по-настоящему и совершенно опустошенной.

До этого момента я даже не понимала значения этого слова.

Я просто… потеряла его.

Черт, я была почти уверена, что все еще теряю.

Но, по крайней мере, я больше не была бесполезной. Волк был не из тех мужчин, которые хотели бы, чтобы я была у его постели, ухаживала за ним, как за ребенком. Он бы предпочел, чтобы я занималась этим дерьмом, добивалась справедливости, защищала его народ. То, что от них осталось.

Я даже не хотела думать о том, чтобы рассказать ему, что произошло с тех пор, как в него стреляли, сколько людей ему придется оплакивать, пока он выздоровеет.

Но если я могу, по крайней мере, помочь устранить угрозу, я надеялась, что это означало бы, что он успокоится и даст своему телу время исцелиться. Если бы он проснулся, когда все еще было сумасшедшим, я могла бы увидеть, как он вырывает свои капельницы и пытается выполнить миссию одного человека, чтобы положить всему этому конец, вероятно, делая себе хуже в процессе.

Я аккуратно упаковала ее и вернулась к машине, не снимая перчаток, даже когда ехала в один город, где идиоты, к счастью, сняли очень уединенный дом с тремя спальнями в тупике. Технически, там было двое соседей, но дома принадлежали банку и пустовали. Они не хотели, чтобы их видели. И, к счастью для меня, это означало, что меня тоже не увидят, когда я припарковалась на улице позади и срезала через лес, наступающая ночь дала мне идеальное прикрытие с моей темной толстовкой, когда я пересекла задний двор и направилась к дверям в подвал и смазала петли, прежде чем открыть их и незаметно проскользнуть внутрь.

Это был не тот подвал, в котором тебе хотелось бы оказаться. Что касается меня, то мне никогда по-настоящему не нравилось находиться в подвалах, но этот был с грязным полом и кишил пауками, старыми, забытыми ржавыми мотыгами и граблями, прислоненными к стенам рядом с гниющими ведрами бог знает с чем. Ну, одно сильно пахло бензином, так что, эй, это сработало в мою пользу. Кто, черт возьми, оставлял повсюду ведра с бензином? Это просто напрашивалось на взрыв.

Этажом выше я могла слышать скрип стула, стук шагов и приглушенный, низкий регистр разговаривающих мужских голосов.

Мое сердце было бешеным, тошнотворным, застряло в моем горле, когда я положила бомбу в самом центральном месте, затем вернулась, чтобы перетащить ведро с бензином, осторожно вылив его на пол, когда я установила таймер, затем так быстро, как только могла, стараясь быть как можно тише, я вернулась, закрыла двери подвала и заблокировала их.

Таймер был установлен на тридцать минут, и я хотела вернуться в больницу, как будто к тому времени ничего не случилось. Это было правдоподобное алиби. Персонал знал, что я почти никогда не уезжала и, конечно, всегда ненадолго. Они увидели бы, как я возвращаюсь на этаж с кофе из торгового автомата, и предположили бы, что просто случайно пропустили меня, проходившую мимо пару минут назад.

На этой ноте я купила себе кофе, в котором отчаянно нуждаюсь. Адреналин иссяк, я чувствовала нехватку сна. Четыре дня подряд. Мне нужно было рухнуть, к черту кошмары. Мое тело выдержало и так много.

Я сунула ключи Диггера в его карман и пошла, чтобы пройти мимо него. Но он схватил меня за руку. — Что ты сделала?

— Ты узнаешь примерно через десять минут. Скажи Ло, что мне не нравится, когда меня оставляют в неведении.

С этими словами я отстранилась, закрыла дверь и сделала свой первый глубокий вдох более чем за час.

Я скинула обувь, сделала большой глоток кофе, затем поставила его и забралась в постель к Волку.

Я действительно не должна была этого делать. Были правила.

Но эти правила вылетели в окно, когда они увидели, на что именно я способна.

Никто больше даже не упоминал об этом.

Волк был без сознания холоднее, чем обычно. В постели в любое другое время он был как печь; мне почти никогда не требовалось одеяло. Но на той больничной койке он был почти прохладным на ощупь, что-то меня нервировало, независимо от того, сколько ночей я лежала рядом с ним и чувствовала это. Поэтому я откинула одеяло и натянула его до плеч, уткнувшись лицом ему в шею, вдыхая запах, который не был его собственным, потому что все это было больничным мылом, дезинфицирующим средством, пластиком и чем-то неправильным.

Но это все равно был Волк.

Он все еще был моим.

Даже если он не чувствовал и не пах, как он сам.

Даже если он даже не знал, что я тут была.

Я почувствовала, как на глаза навернулись слезы, и чувство безнадежности, которое они принесли с собой, но я боролась с ними, пока усталость, наконец, не овладела мной.

———

— Ты пахнешь, как бомбы.

Я балансировала между сном и бодрствованием в течение, должно быть, двадцати минут, мое тело знало, что ему нужно больше сна, но мой мозг говорил, что лучше не рисковать кошмаром, позволяя это.

Но при этих словах, при этих четырех прекрасных словах, произнесенных грубым, утробным голосом, который был таким, таким невероятно знакомым, я полностью проснулась, взлетев вверх, не осознавая, что, сделав это, я ударила рукой в живот Волка, пока он не издал ворчание.

Еще один звук, который был настоящей музыкой для моих ушей.

Как только я посмотрела вниз и увидела эти удивительные, красивые медовые глаза, устремленные на меня, ну, я снова потеряла контроль.

Я думала, что сильно рыдала, когда они впервые привезли его сюда, и, ну, почти каждую последующую ночь, но ничего из этого даже близко не подходило. Очевидно, плач от облегчения был еще более неконтролируемым, чем плач от печали.

— Ш-ш-ш, — сказал он, когда я уткнулась лицом ему в грудь, чтобы заглушить шум.

Но я не могла. Я не могла остановиться, и я не могла успокоиться, и я даже не пыталась, пока не почувствовала, как последние слезы выскользнули, пока я не почувствовала, что внутри все пересохло. Тогда и только тогда я вытерла глаза, приподнялась и снова посмотрела на него.

— Как долго? — спросил он, почти комично медленно поднимая руку с кровати, чтобы коснуться моей щеки. Должно быть, он был слаб. С каждым днем он понемногу угасал.

Я с трудом сглотнула, зная, что нет никакого способа приукрасить правду. — Около девяти недель.

— Девять? — он зарычал, пытаясь подняться, но я отстранилась и положила руки ему на плечо, прижимая его к себе.

— У тебя все еще есть швы, — предупредила я его. — Не двигайся, пока доктор не осмотрит тебя.

— К черту доктора, — прошипел он. — Подробности, Джейни.

— Можешь ты хотя бы…

— Подробности, — выдавил он, и, ну, я его не винила. Я бы чувствовала то же самое, проснувшись и осознав, что прошло так много времени.

— Хорошо, гм. Мы привезли тебя сюда. Ты отправился на операцию. Рейн и все ребята вернулись из своих бессмысленных поездок. Тогда, ах…

— Джейни… — в его голосе было предупреждение, и я посмотрела ему в глаза и увидела в них потребность знать.

— Рейн, Кэш, Репо, Дюк и Ренни в порядке. Остальные… — Я замолчала, качая головой.

— Черт. Ублюдки. Кто?

Я тяжело выдохнула. — Они поняли это всего пару дней назад благодаря Пенни и Грасси. Это семья Абруццо. Нет, — прошипела я, снова толкая его вниз. — Я пахну как бомбы, помнишь? — сказала я, понизив голос на случай, если кто-нибудь может подслушать. — Рейн и Ло сговорились держать меня в неведении, потому что, очевидно, я такая чертовски хрупкая.

— Потеряла вес, — заметил он, ущипнув меня за плечо.

— Ты тоже, — парировала я. — Адская диета, множественные огнестрельные ранения и серьезная травма головы.

— Скучала по мне, — сказал он, протягивая руку, чтобы коснуться опухшего месива, которым, должно быть, были мои глаза.

— Конечно, я чертовски скучала по тебе, идиот, — сказала я, улыбаясь. — Я уже девять недель не могу нормально заснуть. Ты пахнешь не так, как ты пах, и ты холодный, и, — я сглотнула, когда еще одно рыдание поднялось в моем горле. Вот и все, а я думала, что все закончилось. — И я не знала, проснешься ли ты снова.

— Я проснулся, — сказал он, пожимая одним плечом.

Я почувствовала, что улыбаюсь при этом, большая, глупая улыбка. Потому что он не сказал бы что-нибудь глупое вроде «Я бы никогда тебя не бросил» или «Я всегда вернусь к тебе». Потому что он был реалистом. Он не мог давать таких обещаний.

— Малкольм будет так рад тебя видеть, — улыбнулась я. — Он держался и был очень стойким, но я знаю, что он беспокоился. Он остался в комплексе. Нет, подожди, — сказала я, когда он снова начал вставать. — Все в порядке. Они долго находились в Хейлшторме, пока переделывали комплекс. Новые заборы, охрана, стены и эта действительно шикарная стеклянная комната из АПОИП. Теперь он практически непроницаем. Он в полной безопасности, насколько это возможно. Рейн никогда бы не вернул детей, если бы не верил в это. Ты это знаешь.

— Он в порядке?

— Он… Рейн, — ответила я, зная, что он понял. Рейн было разным, но прежде всего он был человеком своего народа. Не имело значения, что произошло, он держал себя в руках для всех них.

— Эй, Джейни, мы просто хотим проверить… О! — начала медсестра, остановившись на полпути через комнату.

— Он очнулся, — глупо сказала я, не в силах сдержать широкую ухмылку, расплывшуюся на моем лице.

— Я это вижу, — сказала она, одарив меня такой же широкой улыбкой в ответ. Я думаю, что персонал через некоторое время начал терять надежду. Не то чтобы я их винила. Это казалось безнадежным. И они сочувствовали мне, потому что я не могла смириться с, казалось бы, неизбежным.

Она была счастлива за меня.

— Позвольте мне просто позвонить доктору и сообщить ему хорошие новости. Он захочет осмотреть вас.

С этими словами она ушла, а я повернулась к Волку. — Не волнуйся. Я делала большую часть этого… осмотра. Ни одна из этих медсестер не собиралась тебя мыть.

— Мыла меня, да? — спросил он, его глаза немного разгорячились.

— О, нет, ты этого не сделаешь, — засмеялась я, качая головой в его сторону. — Ты же не хочешь, чтобы доктор пришел сюда и увидел тебя со стояком, не так ли?

— К черту доктора, — был его очень типичный ответ, и я рассмеялась. Боже, как хорошо было снова рассмеяться. И не тем смехом, которым я смеялась над друзьями, которые рассказывали анекдот, или Малком, когда он пытался поднять настроение, смехом, за которым следовала глубокая вина за то, что я чувствовала себя хоть немного счастливой, когда судьба Волка была неизвестна. Это был полный, без вины смех. — Не знал, что я уходил, — сказал он, его рука скользнула мне на затылок, притягивая меня вперед. — Все равно скучал по тебе.

И с этими словами он притянул меня ближе и прижал свои губы к моим.

Я хотела быть мягкой и нежной и не дать ему слишком возбудиться. Но в ту секунду, когда я почувствовала его под собой, губы снова завладели моими, сдерживаться было некому. Я целовала его с каждой секундой неуверенности, с каждой пролитой слезой, с каждым узлом, скрутившим мой желудок, с каждой каплей страха, поражения и разочарования, и с тем, что лежало в основе всех этих чувств — казалось бы, бездонный бассейн любви, который я испытывала к нему.

— Хорошо, хорошо, — сказал голос позади нас, заставив меня подпрыгнуть, но Волк держал меня еще секунду, давая мне немного расслабиться, прежде чем отстраниться. И когда он это сделал, мои губы стали опухшими, чувствительными. Я сжала их и повернулась, чтобы увидеть доктора, стоящего там, понимающе улыбающегося, с такими же добрыми глазами, какими я их помнила. — Итак, посмотрите, кто наконец избавил свою жену от страданий, — сказал он, подходя ближе, когда я медленно поднялась с кровати, чувствуя, как мое сердце подпрыгнуло в груди, когда Волк потянулся к моей руке, взял ее и ободряюще сжал. — Та еще у тебя женщина. Думал, половина персонала уволится в ту первую неделю, — добавил он, глядя на мониторы Волка. — У тебя где-нибудь болит?

Минуту или две спустя, все еще в разгар шквала вопросов, дверь распахнулась и появилась Ло. — Джейшторм, клянусь всем святым, если бы я не любила тебя так сильно, я бы это сделала… о Боже мой, — она остановилась, ее челюсть отвисла, глаза расширились.

— Что случилось, Ло?

Ее рот дважды открылся и закрылся, прежде чем она покачала головой, словно пытаясь прочистить мозги.

— Что случилось Ло? — повторила я насмешливо.

— Уже десять часов? — спросила она.

— Забери ее, — сказал Волк, снова сжимая мою руку, прежде чем отпустить меня. — Иди. Выспись, — добавил он, когда я упрямо уперлась ногами.

На это я слегка улыбнулась ему и последовала за Ло из комнаты.

— Почему ты мне не позвонила?

— Он только что проснулся. Только что. Я даже не успела, — добавила я, когда она потянулась за телефоном, чтобы, без сомнения, позвонить Кэшу.

— Волк очнулся, — сказала она и отключила связь. — Ванная, — сказала она мне, ведя меня по коридору, пока мы не нашли общественную. Мы вошли, и она огляделась, прежде чем встать на стражу прямо у двери. — Какого хрена, Джейни?

— Я была расстроена, Ло, — огрызнулась я. — Я не была сломлена. Я не была слабой. Я не была слишком чертовски хрупкой, чтобы справиться с тем, что происходило. Мне здесь нечего было делать, кроме как сидеть, волноваться и гадать, кто может быть следующим, по кому я буду скорбеть, почему мы не могли ни с кем связаться. А тем временем ты уже несколько дней знаешь, кто это был, и что они были в городе, и ты ничего не сделала?

— Мы ничего не делали. Мы привлекли к этому всех, кого могли.

— Ты привлекла к этому всех, кроме меня! — огрызнулась я. — Я люблю людей в Хейлшторме, и я люблю Алекс, но мы с тобой обе знаем, что никто из них не сравнится со мной, Ло. И тебе просто повезло, что больше ничего плохого не произошло между тем, как ты узнала об этом, и тем, как я справилась с этим. Как вы с Рейном могли так рисковать всеми? Мой сын находится в этом комплексе.

— Джейни, я знаю, ты думаешь, что справлялась с этим, но ты не справлялась с этим. Ты была оболочкой. Ты не ела и не спала и все время плакала. Мы не думали, что у тебя есть то, что нужно, чтобы решить это и получить ответы.

— Это было не твое решение. И не Рейна. Это было нехорошо. И я злюсь на тебя за это. Но прямо сейчас я бы предпочла идти вперед и радоваться, что мой муж очнулся через два с половиной месяца, и что у моего сына снова есть отец, и что большинство ублюдков, которые сделали это с ним, со мной и с остальными Приспешниками, разорваны на куски прямо сейчас, черт возьми.

— Я должна сказать, — сказала она спокойно, почти пугающе спокойно, несмотря на сумасшедшую ситуацию и тот факт, что я злилась на нее, чего не случалось в нашей дружбе много лет, — для кого-то, у кого нет сна и опухшие от слез глаза… это была чертовски эпическая работа, мой маленький Джейшторм.

— Был ли сопутствующий ущерб? — Спросила я.

— Это было прекрасно контролируемо. Восемь тел. Это был хороший удар по их организации.

— Ну и что теперь?

— Ну, а теперь… Большинство мужчин сейчас на пути на Лонг-Айленд. Ренни остался присматривать за кандидатами, женщинами и детьми.

— Подожди… кандидатами? — спросила я, напрягаясь.

Это казалось таким скорым, но я догадывалась, что это было необходимо.

— Долгая история, — сказала Ло, улыбаясь. — И подожди, пока не узнаешь о Ренни и Мине…

— Ренни и Мина? — спросила я, скривив лицо. — Ни за что, блядь.

Но ее очень характерная, одержимая романтикой улыбка была всем, что мне нужно было знать, чтобы понять, что да, да, блядь, это так.

Очевидно, на побережье Навесинк появилась новая влиятельная пара. 

Глава 12

Мина

Его история меня не шокировала.

Это, вероятно, было худшей частью всего испытания. Это многое говорило о тьме, которую я видела в своей работе, что подлинное психологическое и эмоциональное насилие по отношению к ребенку со стороны их родителей, которые даже были профессионалами в этой области, больше не волновало меня.

Это не означало, что я не была в ужасе от этого. Я была. Это было подло. Было абсолютно непростительно, чтобы кто-то использовал своего ребенка как лабораторную крысу. Еще более тревожно было знать, что они были хорошо обучены и, должно быть, знали, что отстраненное воспитание, использование негативного подкрепления и сдерживание привязанности, возможно, были худшими методами, которые они могли бы использовать для воспитания ребенка.

Но, опять же, они сами звучали по-настоящему холодно. Может быть, они просто не подумали об этом. Что было просто печально.

Действительно, было удивительно, что Ренни был таким же теплым, каким был в подавляющем большинстве случаев. Я думаю, во многом это произошло благодаря тому, что он сбежал так рано. Семнадцать лет, и весь мир у его ног; он, должно быть, сошел с ума. Должно быть, он предавался женщинам, выпивке и беззаконию. И, в конце концов, у него появились реальные связи. Он научился правильно взаимодействовать. По большей части.

Я поняла, почему он был таким, каким он был.

Хотя, как я уже говорила ему ранее, это не помогло, и он должен был постараться не быть таким мрачным, но хорошо было знать, что в этом не было истинной злобы. Его просто так воспитали, и он не мог нарушить этот стереотип.

Я и сама кое-что об этом знала.

И, может быть, это был переломный момент для меня — может быть, я увидела немного своих собственных недостатков и неуверенности в нем, зная, что было очень мало людей, которые когда-либо могли понять меня так, как Ренни был способен.

Как бы то ни было, к тому времени, когда он замолчал, решение уже было принято где-то глубоко внутри.

Это должно было случиться с нами.

Я понимала, что, делая этот выбор, я подписывалась на хорошее вместе с плохим. И плохой Ренни может быть очень плохим. Но если бы он попытался хоть немного контролировать это, если бы он не стал мрачнеть из-за такой глупости, как мой разговор с Лазом о нашем прошлом, если бы он мог приложить усилия, чтобы намеренно не использовать мои недостатки против меня, я бы не возражала против этого шанса.

Потому что, откровенно говоря, Ренни, когда он был хорошим, был действительно хорошим. Он был милым и кокетливым, забавным и глупым, и всем тем, чем я не была. Я обнаружила, что меня почти безумно тянет к тем его частям — к теплу, на которое он был способен.

Очевидно, он также был чертовски сексуален в придачу.

Всегда плюс.

Поэтому, когда решение было принято и я ослабила бдительность большую часть пути, я почувствовала связь и желание, настолько сильное, что вы могли бы поклясться, что это была потребность.

Я не сопротивлялась этому.

Я закончила бороться.

— О, кексик, — сказал он с улыбкой, которая угрожала расколоть его лицо — открытой, мальчишеской, заразительной, — тебя ждет настоящее удовольствие.

Мои внутренности напряглись в ответ, уже зная, что он собирается выполнить свое обещание.

Он повернулся, прижимаясь грудью ко мне, его руки скользили по моим бокам, пока он не схватил футболку и медленно не провел ею по моей коже, так медленно, что у моей кожи был шанс покрыться мурашками в ответ, прежде чем она, наконец, упала с моих запястий и была отброшена на край кровати.

— Знаешь, сколько ночей я просидел, думая об этом, — спросил он, его руки двигались вверх по моему животу, касаясь чувствительной нижней части моих грудей, а затем полностью накрывая их ладонями. — Даже не воздал должное реальности, — продолжил он, его пальцы скользнули в стороны и погладили большими пальцами затвердевшие бутоны.

Мои бедра прижались к его, чувствуя, как его твердость прижимается к моему жару, и тяжело вздохнула.

— Напомни мне послать Эшли цветы, — пробормотал он, слегка прижимая руки к моим бокам, чтобы удержать меня, когда он наклонил меня назад. — У меня такое чувство, что ты обычно носишь чертову фланелевую пижаму, — добавил он, но убрал оскорбление, запечатав свой теплый рот на моем соске и сильно пососав.

Кроме того, я даже не могла злиться, я действительно спала во фланелевой пижаме.

Его губы отпустили меня, и вместо этого его зубы вцепились в меня, впившись достаточно сильно, чтобы заставить меня издать низкий стон, прежде чем двинуться по моей груди, чтобы продолжить мучения.

Затем он еще сильнее выгнул меня назад, пока мои плечи не коснулись матраса, пока я не расцепила ноги, не поставила ступни и не откинулась назад. Его лицо переместилось на середину моей груди, его язык высунулся и провел медленную линию вниз по центру моего живота, без пауз, не останавливаясь, чтобы где-нибудь задержаться.

Потому что у него была цель и пункт, который он должен был доказать.

Его губы втянули мой клитор внутрь, заставляя мои бедра приподняться вверх от всплеска желания. Моя рука опустилась на его макушку, прижимая его ко мне, когда его язык высунулся и начал ласкать чувствительную точку.

Его руки скользнули вверх и под мои бедра, схватив меня за задницу и слегка приподняв, давая ему больше доступа, когда он сосал, лизал, затем проник языком внутрь меня, пока мои бедра не задрожали, пока мое дыхание не стало сдавленным в груди, пока я не почувствовала, как мои стенки сильно сжались, и его язык выдвинулся, а его губы сомкнулись вокруг моего клитора и сосали быстрее, пока я полностью не развалилась на части.

Все мое тело напряглось, когда мои пальцы практически вырвали его волосы, а его имя сорвалось с моих губ почти криком.

Мой вес рухнул обратно на кровать после этого, моя кожа, казалось, гудела, мое дыхание было неистовым и поверхностным, когда Ренни поцеловал меня в живот, остановившись между моих грудей, где он положил подбородок, чтобы улыбнуться мне.

— Как я справился? Легендарно?

Тогда я сделала то, на что до этого момента не думал, что действительно способна. Я, черт возьми, хихикнула. Хихикнула, как девочка-подросток. Даже будучи девочкой-подростком, я была почти уверена, что никогда не делала ничего подобного.

— Я приму это как «да», — сказал он, кладя руки мне на плечи и двигаясь надо мной. — Я тоже был прав.

— Прав? — спросила я, сдвинув брови.

— Да, — согласился он, но не стал вдаваться в подробности.

— В чем ты был прав?

— Сладкая гребаная киска, — сказал он, ухмыляясь дьявольски. — Думаю, мне придется есть немного её на завтрак каждое чертово утро.

Мои щеки вспыхнули от этого, возбужденные, но немного смущенные его открытостью.

Но прежде чем я смогла позволить себе по—настоящему проанализировать эти чувства, как я и должна была сделать, его бедра прижались к моим, заставляя его твердый член скользнуть по моей щели и восхитительно провести по моему сверхчувствительному клитору.

— Да, мы еще далеко не закончили, — сказал он, многообещающе улыбаясь, прежде чем его губы снова обрушились на мои — сильнее, голоднее, напоминая мне, что, хотя часть моей потребности была удовлетворена, его сильная яростная страсть бушевала в его организме.

Он перекатился, увлекая меня за собой, пока я снова не оказалась сверху, руками он провел по моей спине и схватил меня за задницу.

Его губы оторвались от моих, когда пальцами он прошелся по моей спине, а затем по плечам. Одну руку он переместил на внутреннюю сторону моей руки, чуть выше локтя, и потер маленький противозачаточный имплант под моей кожей.

— Принесу тебе мои справки, когда ты будешь готова сделать этот шаг, — сообщил он мне, в очередной раз почти напугав меня своей способностью видеть то, что упустили все остальные.

И как бы мне не хотелось обливать ледяной водой то, что было одним из самых горячих моментов в моей жизни, я пошла дальше и сказала это, потому что однажды мне сказали, что, если у вас нет общения с партнером, у вас ничего нет. — Я не занимаюсь сексом без презервативов.

При этом его голова склонилась набок, светлые глаза пронизывали, и потребовалось много силы воли, чтобы не ерзать и не метаться в поисках объяснения. — Я показал тебе свои, — странно сказал он мгновение спустя. — В конце концов, тебе придется показать мне свои.

— Мои что?

— Шрамы, милая, — объяснил он, наклоняясь ко мне, скрестив руки на моей пояснице, крепко держа меня там, что я могла бы отстраниться. — Почему ты так боишься близости и всего того беспорядка, который она с собой приносит. — Должно быть, я напряглась, потому что он сжал меня крепче. — Но это в другой раз. Прямо сейчас тебе нужно увидеть больше моего великолепного тела, — неожиданно сказал он, заставив меня удивленно рассмеяться, когда он перевернул меня на спину, оседлав мои бедра и устроив нелепое, восхитительно дерзкое шоу, скользнув руками по груди и животу, прежде чем схватить пояс пижамных штанов и медленно стянуть их вниз. — Это та часть, где ты обычно швыряешься в меня деньгами, — сообщил он мне как раз перед тем, как пояс опустился достаточно низко, чтобы я, наконец, увидела его обнаженным для меня, его член твердый и напряженный, и обещающий идеально заполнить меня.

При этой мысли даже показалось, что глубоко внутри была настоящая пустота, молящая о наполнении.

Мои глаза медленно скользнули вверх, уловив очертания некоторых из его татуировок, прежде чем они нашли его лицо, его улыбка исчезла, глаза горели. Мои пальцы скользнули вверх по его бедру, и его губы приоткрылись, когда моя ладонь обхватила его член и погладила его до основания. Его воздух с шипением вышел из него, побуждая меня двигаться дальше, и я снова погладила его, скользя большим пальцем по головке и размазывая его влагу вокруг.

Он сделал медленный, глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, потянулся к тумбочке и выдвинул верхний ящик. Он достал презерватив и разорвал его зубами. Его рука на секунду накрыла мою, сжимая крепче, делая со мной последнее движение, прежде чем оттолкнуть мою руку и защитить нас.

Я потянулась, притягивая его к себе, моя спина выгнулась, прижимаясь к его груди, когда она коснулась моей. Но я едва почувствовал давление, прежде чем его голова склонилась набок, и он странно заявил: — Нет.

— Нет? — спросила я, дважды медленно моргнув.

— Да, нет, — заявил он, приподнимаясь и таща меня за собой, пока мы оба не сели, я оседлала его. — Миссионерство предназначено для занятий любовью. Ты и я, мы трахаемся сегодня вечером, — заявил он, когда его рука потянулась к члену, а другая легла на мое бедро, сильно вонзаясь и надавливая вниз, его член скользнул глубоко внутри меня. Я опустила бедра, полностью принимая его с хриплым стоном. — Трахни меня, Мина, — потребовал он, ложась, его руки легли на мои бедра.

И, ну, с желанием, острой, болезненной потребностью глубоко внутри, едва ли была даже пауза, прежде чем я начала скакать на нем — быстро, но не слишком грубо. Я склонилась над ним, положив руки ему на плечи, когда одна из его рук скользнула между нами и надавила на мой клитор — просто сильное давление, но, когда я двигалась на нем, было идеальное трение.

И когда мой оргазм начал нарастать, делая мои движения более неистовыми и беспорядочными, я потеряла его палец, когда обе его руки схватили мои руки прямо над локтями и резко и быстро дернули их назад, заставляя мои плечи сопротивляться, когда он завел их мне за спину, поставил ноги на кровать и начал толкаться в меня — жестко, грубо, заставляя меня взять его так глубоко, как только позволяло мое тело, в темпе, который был настолько требовательным, что у меня перехватило дыхание в горле на долгую минуту, прежде чем оргазм прорвался через меня почти яростно.

Но он не кончил со мной.

Я все еще хныкала сквозь пульсацию, когда он внезапно бросил меня на спину и спрыгнул на край кровати, схватил меня за лодыжки и тащил, пока я не повисла на краю, а затем снова вошел в меня, когда его руки подхватили мои колени, удерживая их в воздухе, когда он вошел в меня с той же пограничной жестокой скоростью, которая разбила меня всего мгновение назад.

Его светлые глаза все время были прикованы к моему лицу, его челюсть сжалась сильнее, чем обычно, губы слегка приоткрылись, и время от времени между ними раздавалось шипение, звук, который я находила слишком сексуальным.

— Нет, — сказал он, когда я почувствовала, что мои стенки снова начали сжиматься. Быстро, слишком быстро. Я была не из тех женщин, у которых оргазмы переходили один в другой. Я знала, что они существуют, но была почти уверена, что они были примерно такими же реальными, как мужчины с членом длиной в восемь дюймов и таким толстым, который невозможно было обхватить рукой.

Но мое тело в тот момент пыталось сказать мне, что, может быть, просто может быть, отсутствие этого в прошлом, возможно, имело меньше отношения ко мне и больше к моим партнерам.

Но Ренни, хотя и был способен на это, не собирался этого допускать.

Потому что сразу после того, как он почувствовал, как я напряглась, он вышел из меня, опустил мои ноги, потянулся, чтобы схватить меня за бедра, и перевернул меня на живот, затем глубоко вошел сзади и заставил меня издать громкий стон, который, к счастью, был слегка приглушен простынями.

Но, по-видимому, это было не то, чего хотел Ренни. Он хотел услышать меня.

Потому что его руки протянулись и схватили меня за запястья, дернули назад, пока я не встала, повиснув вперед, мои руки были прижаты к его бокам, когда он продолжал врезаться в меня. Я прикусила губу, пытаясь сдержать стоны внутри, но по мере того, как его толчки становились все сильнее, я была беспомощна сдержать их.

— Еще раз, — выдавил он, и я услышала в его голосе потребность в собственном освобождении. — Сейчас, — сказал он, врезавшись в меня еще сильнее, когда мои стенки сжались вокруг него, когда оргазм начал приближаться. — Давай, — потребовал он, и тогда я сделала это, выкрикнув его имя достаточно громко, чтобы разбудить всех, кто мог быть в комнатах по обе стороны от нас.

Мои ноги подкосились, и я бы рухнула вперед, если бы он не держал меня за руки.

Он глубоко зарычал, дернув бедрами вверх. Одна из его рук отпустила мое запястье и двинулась вокруг моего живота, подтягивая меня вверх, пока моя спина не прижалась к его груди. Он ударился лбом о мое плечо, пытаясь выровнять дыхание.

— Черт, — сказал он минуту спустя, покусывая меня за плечо, прежде чем медленно выскользнуть из меня.

Тело истощилось, и без его поддержки я повернулась и рухнула на край кровати, делая медленные вдохи, когда он на долгую минуту исчез в ванной.

Я не осознавала, что он вернулся, пока он не опустился передо мной на колени, его рука легла мне на колено. Другая переместилась к моему подбородку, схватила его и использовала, чтобы поднять мою голову.

— Не смей, блядь, снова закрываться, — потребовал он, глаза его были почти немного грустными от этой идеи. 

Я почувствовала, как мои губы слегка дрогнули, и покачала головой. — Я не могу достаточно ясно мыслить, чтобы сделать это, — призналась я.

Он издал низкий смешок. — Алле-блядь-луя, — сказал он, медленно вставая и опускаясь позади меня на кровать. — Давай, — потребовал он, когда я медленно повернулась и потянулась за футболкой, которая до этого была на мне. Он быстро схватил ее, выдернул из моей руки и бросил достаточно сильно, чтобы она приземлилась на полпути в ванную. — Тебе это не понадобится.

Я издала смешок, внезапно почувствовав желание обхватить себя руками за грудь, но поборола его. — Я мерзну по ночам, — попыталась я, качая головой в его сторону.

— Девяносто восемь и шесть десятых градуса здесь (прим.перев.: это по Фаренгейту, а по Цельсию это 37) , — сказал он, закидывая одну руку за шею, а другой похлопывая себя по груди. — Я буду держать тебя в тепле и подрумяненной, и, если этого будет недостаточно, я могу придумать другие способы согреть тебя.

Я приподнялась на кровати, накрылась одеялом и двинулась к нему, качая головой. — Я думаю, что на неделю я в порядке. Или месяц, — сказала я, зевая и устраиваясь у него на груди.

— Не хотелось бы тебя огорчать, но теперь, когда крышка с горшка с медом снята, я вошел во вкус. Возможно, ты захочешь начать дремать, потому что я планирую трахать тебя по крайней мере два раза в день отсюда и до вечности.

В этом была скрытая серьезность, от которой я почувствовала трепет во всем теле, но я тихо рассмеялась, когда его руки скользнули вокруг меня. Его губы прижались к моей макушке, когда он сжал меня.

— Звучит неплохо, — признала я, слегка улыбнувшись этой идее.

— Отдохни, — сказал он, и мои глаза медленно закрылись, тело билось, а разум, на этот раз, не метался и не мешал спать.

Но я испуганно проснулась всего через час, совершенно не понимая, что заставило мое сердце подскочить к горлу, когда я вскочила с Ренни, который вскочил в сидячее положение.

— Какого хрена это было?

— Что было что? — спросила я, прижимая руку к сердцу, которое колотилось так сильно, что начинало меня беспокоить.

— Громкий хлопок, милая, — сказал он, отодвигаясь от меня и подхватывая свои пижамные штаны с пола, затем пересек комнату, чтобы взять футболку из своего комода. — Одевайся, — сказал он, залезая в другой ящик и вытаскивая пистолет.

Я вскочила с кровати, более настороженная, чем когда-либо, в течение, может быть, десяти секунд, когда натянула футболку на свое тело и схватила леггинсы, которые я сбросила ранее, натянув их вверх по ногам, когда я подошла к своей сумке и нашла свой собственный пистолет.

Когда я обернулась, Ренни открывал дверь, выглядывая в коридор, и я услышала голос Ло. — Их здесь нет, — сказала она, заставляя мой живот перестать скручиваться, как это было раньше. Я положила пистолет на кровать и последовала за Ренни в холл, когда все, казалось, собрались в общей комнате.

Телефон Ло зазвонил, когда Репо включил телевизор. Все были в разной степени одеты — все мужчины в пижамных штанах и больше ничего. На Ло была одна из футболок Кэша и трусики. Пенни была в коротких шортах и футболке, которую, очевидно, наспех надела, потому что она была задом наперед и вывернута наизнанку. Саммер и Мейз, как я себе представляла, успокаивали детей, которых мог разбудить этот звук.

— Черт, — сказал Репо, когда новости сообщили о взрыве. В течение долгих двух минут не было ничего, кроме этого репортажа, поскольку новости, как я себе представляла, стремились привлечь кого-нибудь на место происшествия. Но репортер в студии приложила палец к уху, утверждая, что полиция сообщила, что это был контролируемый взрыв в жилом районе.

— Что, Мина? — спросил Ренни, и я даже не заметила, что он уставился на меня.

Мой взгляд скользнул к нему, когда, наконец, до меня дошло, что Алекс сказала в Хейлшторме о том, как мы все согласились держать Джейни в неведении.

Однако у нее, очевидно, были свои собственные соображения на этот счет.

Потому что, хотя у меня не было ни малейшего доказательства, я знала, я просто знала, кто стоял за взрывом.

— Я думаю, Джейни узнала об Абруццо, — сказала я ему и услышала, как разговор вокруг нас оборвался при моем заявлении.

— Ни за что, блядь, — сказал Рейн, качая головой. — Мы все согласились.

— Ну, кто-то, видимо, нет, — сказала Ло, размахивая телефоном. — Диггер сказал, что Джейшторм исчезла ранее под видом Малкольма, нуждающегося в ней для чего-то, и только что вернулась около пятнадцати минут назад и попросила его передать мне, что ей не понравилось, что ее оставили в неведении.

— Черт, — сказал Рейн, качая головой. — У кого-нибудь есть ракушка (прим.перев.: Защита паха (также раковина, ракушка) — обязательный элемент защиты хоккеиста, кикбоксера. Представляет собой пластиковую раковину специальной формы. Предназначена для защиты паховой области (главным образом половых органов) от различных травм)? Что-нибудь, чтобы защитить мои яйца? Держу пари, она планирует, блядь, поджарить их на хибачи (прим.перев.: «Хибачи» означает «жаровня» или «чаша для огня», традиционное японское нагревательное устройство).

Это был странный, напряженный момент, но почти в унисон мы все почувствовали, как на наших губах заиграли улыбки, зная, что это была чертова правда.

Телефон Ло снова начал звонить, и она поднесла его к уху. — Да? Что она сделала… ладно… да, — сказала она, посмотрев на Кэша, а затем на Рейна. — Адрес? Поняла.

— Кто это был? — спросил Кэш.

— Эл… Он сказал, что получил электронное письмо от Джейни. На нем было имя Маленького Рикки и адрес.

Рейн заметно напрягся, задумавшись. Это был момент, которого они все ждали месяцами, но теперь, когда он наступил, стало ясно, что тяжесть решения давила на них всех, особенно на Рейна и Репо, у которых были беременные женщины, о которых нужно было думать. Но это ничего не изменило. В конце концов, у них был бизнес и жизнь, которые нужно было защищать.

Они должны были сделать то, что должны были сделать.

— Я, Репо, Кэш, — сказал он, выпалив, кого, как он знал, он никогда не смог бы удержать в комплексе, даже если бы он командовал ими.

— У меня здесь есть личный счёт, — напомнил ему Дюк, имея в виду то, что Пенни подверглась ужасному избиению.

Рейн огляделся, разрываясь, не желая оставлять женщин и детей. — Я позабочусь о них, — сказал Ренни твердым голосом. — И Мина здесь, и Ло. Через полчаса здесь тоже может быть половина Хейлшторма. Кроме того, — рассуждал он, — они даже не будут знать, кто эти так называемые жертвы, в течение нескольких часов или даже дней. Рикки ни за что не узнает, что произошло. И даже если бы он это сделал, он никак не смог бы доставить парней сюда быстрее, чем ты сможешь добраться туда и позаботиться о нем раз и навсегда. Не беспокойся об этом. Беспокойся о том, чтобы заставить этих ублюдков заплатить за то, что они с нами сделали.

Я никогда по-настоящему не видела Ренни таким горячим и злым. Когда он терялся в своих мыслях, это была холодная, отстраненная ярость. Это было не то. Вот каково это было — видеть его в ярости из-за потери своих людей, быть диким от жажды возмездия, крови. Даже если он не смог бы сделать это сам.

Он хотел остаться здесь не больше, чем остальные. Но не было никакой возможности, чтобы Рейн покинул комплекс без по крайней мере одного из находящихся тут людей. И он также знал, что у Дюка был гнев, который нужно было уладить, и, возможно, у него был лучший набор навыков для этой работы.

Я посмотрела на Ло, увидев в ее глазах что-то, что было ей почти чуждо, — беспокойство. Она уже давно отошла от участия в делах Хейлшторма. Она все время отправляла людей на опасные задания, чертовски хорошо зная, что всегда есть шанс, что кто-то может не вернуться.

Но сейчас все было по-другому.

Она смотрела, как Кэш отправляется на такое задание.

И как бы Ло ни была порой сурова, все знали, что Кэш — ее солнце, луна и вселенная. Он был ее «долго и счастливо», ее альфа-героем из всех романов, которые она поглощала целую вечность.

Даже возможность потерять его пугала ее до чертиков.

Словно почувствовав это, Кэш двинулся вперед, схватил ее за руки и прижал к стене, наклонив голову к ее уху и что-то прошептал.

Рейн и Репо обменялись понимающими взглядами, поскольку только у них двоих были беременные женщины и маленькие дети, о которых нужно было беспокоиться, затем они почти одновременно вышли в коридор, чтобы сообщить своим женам новости.

Пенни соскользнула со своего насеста на подлокотнике дивана и села на колени Дюку, положив голову ему под подбородок, когда его руки крепко обняли ее.

В комнате царила пьянящая смесь эмоций — сильный, вибрирующий адреналин, жажда мести и почти гнетущая тяжесть печали и беспокойства.

Мой взгляд скользнул к Ренни и обнаружил, что он уже смотрит на меня, его глаза знали, как будто он точно знал, что я чувствую.

Было сильное, почти непреодолимое желание подойти к нему, почувствовать, как его руки обнимают меня. Он не уезжал, и мы были новичками в этом, но я могу только представить, как чувствовали себя Саммер, Ло, Мейз и Пенни. И мое сердце болело за них.

Но как раз в тот момент, когда желание было почти непреодолимым, чтобы больше бороться, из задней части здания раздался громкий хлопающий звук.

Губы Ренни приподнялись. — Щенки испугались, — сказал он весело. — Думаю, нам нужно их выпустить, чтобы они не написали на пол.

С этими словами он двинулся, чтобы пойти и сделать именно это.

Чувствуя, что вторгаюсь в личные моменты, происходящие в общей комнате, я последовала за ним, выйдя из комнаты, как и он.

— Что происходит? — спросил Рив.

— Почему у тебя пистолет? — почти одновременно сказал Сайрус.

— Чем вам помочь? — это было то, что исходило от Лазаруса, заставляя мой взгляд скользнуть к нему, обнаружив, что он немного более напряжен, чем обычно, его руки сжаты в кулаки по бокам, готовый, подготовленный. Должно быть, так он выглядел прямо перед боем.

— На другом конце города прогремел взрыв. У нас здесь все хорошо. Никаких угроз. Возвращайтесь в постель.

— Ренни, — сказала я, приподнимая бровь, глядя на него. Из того, что я поняла, кандидаты были низшими людьми на тотемном столбе и подвергались сумасшедшей или унизительной работе, но они все еще были членами клуба во всех смыслах и целях. Они должны были быть в курсе событий.

Он посмотрел на меня, вероятно, прочитав все это на моем лице, и вздохнул.

— Хорошо, — сказал он, качая головой в мою сторону. — Очевидно, моя женщина здесь думает, что вам нужно быть в курсе.

Моя женщина.

При этих словах я почувствовала, как у меня в животе потеплело.

Конечно, я должна была быть его женщиной перед кандидатами, чтобы соблюсти приличия и не дать им понять, что мы их проверяем, но сейчас это было нечто большее. В каком-то смысле я принадлежала ему.

Обычно я бы отшатнулась от этого.

В конце концов, страх близости был моим коньком.

Но почему-то мне казалось почти правильным, что на меня претендуют. Возвращаясь в ту кровать, когда он завладел моим телом. И боролась я с этим или нет, продлевая процесс, я знала, что это только вопрос времени, когда он заявит права на другие части меня — в первую очередь на мое сердце.

— Мы были бы признательны за это, — осторожно сказал Рив, его глаза были непроницаемы, и я снова поняла, как сильно нам нужно было заглянуть в него глубже.

— Мы выяснили, кто представляет угрозу, и Рейн, Кэш, Репо и Дюк намерены разобраться с этим раз и навсегда. Я, Мина, Ло, женщины, дети и огромная армия мужчин и женщин из Хейлшторма будут рядом, чтобы присматривать за происходящим здесь. Это означает, что Лаз будет дежурить на кухне, и всем вам лучше надеть свои вымышленные колпачки и придумать идеи о том, как занять детей и успокоить женщин. Это будет долгая пара дней. Одевайтесь и выходите.

С этими словами он протянул свободную руку, чтобы взять мою и потащить меня за собой из комнаты по коридору в нашу комнату.

Он захлопнул дверь, опустил пистолет и повернулся ко мне, его рука легла мне на шею. — Ты в порядке?

Я почувствовала, как мои брови сошлись вместе. — Я думаю, что это моя позиция в данной ситуации. Никто из моих людей не собирается мстить и оставлять всю безопасность клуба на моих плечах.

— Кого ты обманываешь, — сказал он, слегка невесело улыбаясь. — Возможно, я здесь последний оставшийся Приспешник, но как только Ло закончит орать на Джейни за то, что она пошла без ее ведома, она вернется сюда и будет выкрикивать приказы. Она больший лидер, чем я. Я здесь просто для того, чтобы присматривать за новичками и быть знакомым лицом для детей.

— Я думаю, ты недооцениваешь себя, — сказала я, мне не нравилось, что он почему-то думал, что он меньше, чем остальные из них. Насколько я понимаю, он снял угрозу в ту ночь, когда были убиты Шреддер и Вин, спасая жизнь Дюка. Это было не так уж и мало.

Он склонил голову набок, наблюдая за мной. — Думаю, мне нравится, когда женщина пытается защитить мою честь, — сказал он, двигаясь, чтобы схватить одежду, а затем поцеловал меня в щеку, направляясь в ванную.

Я глубоко вздохнула, подошла к шкафу и порылась в поисках одежды, остановившись на джинсах, которые упаковала Эш, и влезла в лифчик, и накинула поверх него футболку Ренни. Он вернулся через минуту в джинсах, черной футболке и кожаном жилете, его волосы были немного влажными от того, что он, должно быть, намочил их, чтобы привести в порядок.

Я подвинулась, пока он садился, чтобы надеть носки и ботинки, быстро почистила зубы и завязала волосы.

Когда я вернулась, он все еще сидел на краю кровати. Он поднял глаза и протянул руку в приглашении. Я не думала об этом. На самом деле, я вообще об этом не думала. Я просто пошла к нему. Как только я приблизилась, он схватил меня за бедра и потянул вниз, пока я не села на него верхом.

— Ты в порядке? — спросила я, когда он ничего не сказал и я ничего не смогла прочесть по выражению его лица.

Его улыбка медленно изогнулась вверх, встретившись с его глазами и придав всему его лицу дьявольский вид. — Я не успел позавтракать.

— Что? — спросила я, сбитая с толку. — Лаз еще даже не сделал его.

— Это не то, что я имел в виду, милая.

— Что ты… ох, — сказала я, чувствуя, как мои щеки горят, когда я вспомнила, что он сказал, что хотел бы есть на завтрак каждое утро — меня. — Ну, — сказала я, моя собственная улыбка двигалась в соответствии с его, — ты знаешь, что обычно рекомендуют трехразовое питание и два перекуса…

— Тогда встретимся за ланчем. Не могу сказать, что обед не превратится в ужин… и, может быть, десерт, — сказал он, его рука легла мне за голову и притянула меня к себе, целуя меня долго, крепко и глубоко, пока мои губы не стали наэлектризованными.

Затем, прежде чем я смогла полностью открыть глаза, он уже стоял, обнимая меня за поясницу. — Я был бы счастлив выйти туда с тобой вот так солнышко, но я не знаю, хочешь ли ты, чтобы новые щенки видели, как ты цепляешься за меня, — продолжил он, и я, наконец, очнулась от этого, осознав, что он шел через комнату со мной, обернутой вокруг него, и опустила ноги на землю.

— Верно, — согласилась я, наклоняясь, чтобы убедиться, что моя одежда расправлена.

— Хэй, Мина, — позвал он, остановившись на полпути в коридор.

— Да?

— Я уже упоминал, как, черт возьми, это стоило того, чтобы подождать? — спросил он, поворачиваясь и уходя, не дожидаясь ответа.

Я последовала за ним, от всего сердца соглашаясь.

Вот только, в отличие от него, ожидание длилось не просто пару месяцев.

Я ждала, чтобы открыться всю свою долбаную жизнь.

И у меня было внутреннее чувство, что он был абсолютно прав; это стоило того, чтобы подождать. 

Глава 13

Ренни

Ло ушла вскоре после того, как ребята пришли, без сомнения, собираясь посмотреть, что происходит с Джейни, как сильно она будет страдать за то, что держала в неведении печально известную переменчивую и непостоянную Джейни.

Двое парней из Хелшторма были с Саммер, Мейз и Пенни вместе с Сайрусом в подвале. Сайрус, по-видимому, стал очень популярен, как только он достал гитару, и, к счастью, обладал непринужденной, веселой личностью, способной обращаться с детьми, не нервничая, что должно было вызвать у него одобрение женщин. Дело в том, что дети внезапно стали очень заметной частью группы, и это не должно было измениться до тех пор, пока число участников не увеличится, а члены не станут заслуживать доверия.

Какое-то время все будет слишком висеть в воздухе.

Даже если Лазарус, Рив и Сайрус сработались и справились, процесс только начинался. Трех новых мужчин вряд ли будет достаточно. Нам нужна была дюжина новых людей в течение двух лет, если мы хотели выжить. И, зная Рейна, он будет продолжать быть таким же избирательным, каким был всегда. Ему нужны были люди со своими особыми навыками, люди, которые были бы лояльны, и люди, которые уважали бы то, как он управлял своим клубом.

- Черт возьми, - прошипела Мина, возвращая мое внимание туда, где она стояла рядом с Лазом у плиты. Рив варил кофе, тоже глядя на ее восклицание.

- Первые два всегда выходят как дерьмо, - утешал Лаз, выкидывая очень бледные, очень пышные на вид блины в мусорное ведро.

Мне понравился Лаз как новое дополнение. Он был достаточно молод, чтобы быть способным, но достаточно стар и опытен, чтобы принести свои особые знания в клуб. Репо, скорее всего, тоже выберет его, так как Лаз даст ему передышку от всей этой гребаной стряпни.

Тот факт, что Мина привязалась к нему, если не считать моей первоначальной ревности, был еще одной вещью, работавшей на него. Она была не совсем из тех женщин, которые добровольно идут на провал. Она была слишком напряжена, слишком сдержанна для этого. Но она дважды вызывалась готовить с Лазарусом, что в значительной степени гарантировало некоторые неудачи, когда она понимала, что будет делать. И если бы ее учил кто-то другой, она, вероятно, пришла бы к выводу, что это не ее дело и что она предоставила бы это людям, которые знали, что делают. Но из-за того, что это был Лаз, и из-за того, что он казался таким же вечно расслабленным, как гребаный ленивец, но также из-за способности подбодрить вас, не проявляя снисхождения, она снова потянулась за тестом, опустила пару ложек и поверила его словам.

Я как раз тогда задумался, как, черт возьми, он работал бойцом. Даже если драки происходили только по случаю, когда это было необходимо. Может быть, если бы Росс не был в ярости из - за того, что Лаз присоединился к нашей команде и уволил его, я бы появился и увидел его в действии-просто чтобы лучше понять его.

Я бы даже взял с собой Мину.

Потому что, откровенно говоря, теперь, когда она у меня была, я ни хрена не собирался ее отпускать. Может быть, это заставляло меня звучать как неандертальца, но дело в том, что, когда мужчина, который был так привержен отказу от обязательств, нашел женщину, которая заставила его захотеть запереть ее, ну, он, блядь, запрёт ее.

Итак, мы собирались устроить свидание в чертовом подпольном бойцовском клубе, потому что это было примерно так же романтично, как парень из организации по продаже оружия и девушка из армии беззакония.

- Эй, Ло, что случилось? - спросила Мина в телефон, толкнув Лаз в плечо и указывая на ее блины. Он кивнул ей головой, когда она отошла, остановившись в футе от меня. - Что? - спросила она, открыв рот. - Действительно?

Затем она посмотрела на меня, и ее лицо расплылось в самой широкой улыбке, которую я когда-либо видел у нее.

Она протянула руку и схватила меня за бицепс. - Волк очнулся, - сказала она мне, и на самом деле не было хорошего способа описать, на что было похоже такое облегчение.

Где Рейн было хребтом клуба, а Кэш был сердцем, Волк, да, Волк был гребаной душой.

Мы месяцами ходили, теряя частичку самих себя, и никто не хотел этого признавать, но каждый из нас боялся, что нам придется научиться жить с этим отсутствием в нашей жизни вечно.

- Да. Спасибо. Конечно. Скажи Джейни, как я рада за нее, - сказала она, закончив разговор и засовывая телефон в задний карман.

И какой был ее первый инстинкт прямо тогда?

Она обняла меня и крепко сжала.

На самом деле она даже не знала Волка, не сказала ему больше нескольких слов, поэтому ее жест был полностью для меня, а не для нее самой.

Это, ну, это было чертовски красноречиво.

Она оттаивала.

И моя теория о ней была верна. Она была такой же теплой, как я и подозревал.

- Как у него дела? - спросил я, только ослабив свои руки достаточно, чтобы позволить ей отстраниться и посмотреть на меня.

- Ло сказал, что он зол и хочет встать с постели, и не хочет слышать ни хрена о том, что ему нужно больше времени для исцеления, что он потратил" достаточно гребаного времени на исцеление " и что он хочет выйти и вернуться сюда.

- Конечно он так сказал, - сказал я, улыбаясь представленной картине.

В то время как Рейн, Кэш и Репо, как было известно, заходили и навещали, пытались утешить Джейни, я не мог часто бывать в больнице. В последний раз я видел его две недели назад, и он сильно похудел, и мне показалось, что он просто увядает.

Я почти смирился с кажущейся неизбежностью.

Я никогда в жизни не был так счастлив ошибаться.

- Очевидно, он еще не уходит, - добавила Мина. - Джейни ничего не хочет слышать об этом, пока все швы не будут сняты, и они не будут уверены, что отек мозга уменьшился. Так что у него есть еще по крайней мере неделя или две, если только он не заупрямится и не выпишется, когда Джейни не отвлечется и не будет рядом. Что, в общем-то, похоже на него.

-Да, это так, - согласился я, сжимая ее. - Джейни хочет сама сказать Малку или одному из нас сказать?

- Сказать Малку что?- спросила Мейз, входя, фиолетовые волосы небрежно завязаны в узел на макушке, ее живот намекал, что она была не слишком далеко от родов.

- Волк пришел в себя, - сказала ей Мина, заставив Мейз остановиться на полпути в кухню, застыв в шоке на долгую секунду, прежде чем издать рыдание, достаточно громкое, чтобы напугать и Лаза, и Рива, которые посмотрели на нее так, как будто они испугались, что у нее начались схватки и им, возможно, придется помогать в родах.

- Иди сюда, Вайолет, - сказал я, отводя Мину в сторону и придерживая для нее другую руку.

А Мейз, крутая, безжалостная, бывший кандидат, которым она была, была в полном эмоциональном беспорядке, когда была беременна. И, учитывая, что мы с ней работали вместе, у нас была связь, и она даже не остановилась, прежде чем броситься на меня, уткнувшись лицом мне в шею, и начала почти безудержно плакать.

Когда я случайно взглянул на Мину, она быстро отвернула голову, но не раньше, чем я увидел безошибочный блеск в ее глазах.

О да, теплая, мягкая, хорошая.

- Ло просила передать ему потому, что он был так же обеспокоен, как и она, и что она не хочет, чтобы ему пришлось ждать еще минуту.

- Думаю, тебе стоит это сделать, милая, - сказал я ей, заставляя ее отпрянуть, сдвинув брови.

- Я думаю, что я последний человек, который должен ему сказать.

- Это должна быть одна из вас, женщин. Он вырос в MК. Он очень хорошо держит все в себе, и если я ему скажу, он будет держать все это в себе, что нехорошо. Он должен выплакаться и...

- Я могу...- Мейз начала было предлагать, но сразу же остановилась, когда я крепко сжал ее. - Да, знаешь что, - сказала она, шмыгнув носом и вытирая глаза, - Ренни прав. Ты должна сказать ему.

- Я знаю его меньше всего, - возразила она. - Я работаю с Джейни и вижу Малка все время в Хейлшторме, но на самом деле я с ним не сблизилась.

- Ну, ничего лучше, чем сказать ему, что отец, о котором он беспокоился, не умер,нет ничего лучшего чтобы сблизить вас, ребята. Давай, ты все поняла.

Она открыла рот, чтобы снова возразить, но, должно быть, уловила единую позицию меня и Мейз и знала, что Саммер легко встанет на нашу сторону, и что Пенни не выберет ее сторону, потому что она была слишком новенькой, слишком неуверенной в этом месте. - Хорошо, - сказала она, кивая и отстраняясь от меня. - Я пойду скажу ему, - добавила она, повернулась и вышла из комнаты.

- Это что, какой-то тест? - спросила Мейз, как только она ушла.

- Тест?

- Да, тест. Ты знаешь... ты ведешь себя как придурок и пристаешь к ней. Что ты пытаешься здесь доказать?

- Я не... - начал я возражать, но Мейз, возможно, знала меня немного лучше, чем я. - Она избегает детей, насколько это возможно, - сказал я, пожимая плечами.

- Ты знаешь, что говорят, что материнский инстинкт в крови? - спросила Мейз. - Ну, это не так. Некоторым женщинам приходится работать над этим, а некоторые женщины не проявляют никаких признаков этого, пока у них не появится собственный ребенок. Мы все не хотим качать плачущего ребенка или часами корчить ему смешные рожи. И у многих из нас нет тикающих часов или того, что сжимает матку, когда мы видим милого ребенка. Нам есть чем заняться и чем жить. Пока кто-то не ворвется в эту жизнь, иногда они просто не являются тем, к чему нас тянет.

- Я понимаю это, Вайолет, но я также думаю, что Мина держится подальше, потому что она не понимает детей. И для такой, как она, это не хорошо.

- Ну и что? Ты собираешься навязывать ей экспозиционную терапию каждый раз, когда думаешь, что ей нужно что-то пережить? Не хотелось бы говорить тебе это, Ренни, но она поймет и разозлится из-за этого. - Она не ошиблась. Мне даже в голову не приходило, что то, что я делаю, было напористо, пока она не заговорила об этом. Очевидно, над этим мне нужно было поработать. - Для умного, наблюдательного парня ты можешь быть немного туповатым и невежественным. Оттачивай свои навыки общения, Ренни. Ты отпугнешь ее, если не сделаешь этого.

И с этим мудрым небольшим советом она отошла от меня и направилась к Лазу, в честь которого пообещала назвать своего ребенка, если он даст ей первые пару блинов.

Я не потрудился упомянуть, что ребенок был девочкой, и у них уже было выбрано имя.

Пару минут спустя я услышал, как Мина вернулась по коридору в нашу комнату, и дал ей несколько минут побыть одной, прежде чем позвал одного из парней с Хейлшторма, чтобы понаблюдать за кандидатами, когда я пошел посмотреть, почему она прячется.

Я едва успел закрыть дверь, как она бросилась на меня, ткнув пальцем мне в грудь с такой силой, что я отшатнулся от двери.

- Это была чушь собачья, Ренни. Я не хотела устраивать сцену перед Мейз и новыми парнями, но никогда, блядь, больше не пытайся меня так проверять. Я все понимаю. Я не вся в солнечном свете и розах, и я не сижу часами и не играю в Барби с Феррин или не смотрю мультфильмы с Малкольмом, Сетом и Фэллоном. Я понимаю, что я не Сьюзи, долбаная домохозяйка. Но это не значит, что со мной что-то не так, и это не значит, что ты можешь пытаться заставить меня быть тем, кем я не являюсь.

- Мина, я не понимал, что проверяю тебя, пока Мейз не указала мне на это, - сказал я, качая головой. - Рукой гребаного Бога. Я даже не думал, что это был пиздец. Я не говорю, что это нормально, что я не видел, что это правильно, но я спрашиваю, можешь ли ты понять, что я не осознавал.

Ее палец перестал тыкать мою грудь, когда она сделала глубокий вдох. - Я люблю детей.

- Хорошо, - сказал я, пожимая плечами. - И если нет, тоже хорошо.

- Они мне нравятся, - повторила она почти с отчаянием. - Они просто...

- Они пугают тебя до чертиков, - добавил я, слегка улыбнувшись.

При этих словах ее плечи опустились, она выдохнула. - Да, - сказала она, кивая с облегчением, что ей не нужно было этого говорить.

- Потому что у них нет скрытых намерений, и у них нет мотиваторов, которые ты можешь выделить и использовать для прогнозирования их поведения.

- Должно быть, это ужасно - быть родителем, - сказала она, качая головой. - Ты получаешь их, которых ты сделал, или которых ты усыновил, или что-то еще, и они... как чистый лист. В них нет ничего, кроме основных человеческих побуждений и только двух врожденных страхов, падения и громких звуков. Вот и все. Вот и все, что они собой представляют. Мы превращаем их в тех, кем они становятся. Каждое наше слово, каждое слово, которое мы говорим, каждый наш взгляд, каждое прикосновение, которое мы им предлагаем, и все, что мы делаем как личность... это формирует их. Это... это так безумно, что кто-то берет это на себя. Я имею в виду, это ужасно оказаться виноватым, если они вырастут маленькими психопатическими нарциссами или всесторонне развитыми личностями. И ни у кого на самом деле нет всех ответов, чтобы сказать, как их правильно воспитать. Ты так легко можешь все испортить. Не улыбайся мне, как будто я веду себя глупо,-сказала она, скрестив руки на груди и прищурившись.

- Это не глупо. На самом деле, это чертовски обидно, что люди не учитывают эти вещи.

- Тогда почему ты так улыбаешься? - спросила она, все еще настороженно.

- Потому что, я должен быть честен сейчас, тыковка, ты самая милая, блядь, когда у тебя почти паническая атака из-за чего-то, что даже не является фактором в твоей жизни.

- Ну, - сказала она, явно сбитая с толку, - ты сам заговорил об этом.

- И ты отдала мне частичку себя без того, чтобы мне пришлось вытягивать это из тебя, - сказал я, отталкиваясь от двери и двигаясь к ней.

- Что ты делаешь? - спросила она, сдвинув брови, отступая, когда я приблизился.

- Знаешь, что такое лучшая еда? - спросил я, когда она рухнула на кровать и больше не могла отступать. - Поздний завтрак. И я чертовски проголодался.

- Ренни, - попыталась возразить она, - мы должны наблюдать за...

- Ребята Ло присматривают и следят за тем, чтобы щенки не грызли мебель.

- Ну, мы действительно должны быть...

Остальная часть ее предложения оборвалась, когда я наклонился и зажал руку между ее бедер, отчего у нее перехватило дыхание.

- Что нам действительно нужно сделать? - спросил я, слегка ухмыляясь, когда мой палец прижался к ее клитору, а ее голова слегка откинулась назад.

- Я, ах, - начала она, качая головой. - Я не помню.

- Ну, тогда это не может быть таким важным, верно? - спросил я, моя рука скользнула вверх, чтобы расстегнуть ее пуговицу и молнию, затем вниз в ее трусики, поглаживая ее и без того скользкую плоть и находя маленький набухший бутон ее клитора и двигаясь по нему кругами.

- Верно, - согласилась она, ее руки легли на мои плечи и сильно впились в них.

- И ты бы не стала удерживать мужчину от еды из-за какого-то незначительного дерьма, не так ли? - спросил я, когда мой средний палец скользнул вниз по ее киске и надавил внутрь, в то время как мой большой палец продолжал работать с ее клитором. Все ее тело содрогнулось, и она издала низкий стон, который, клянусь, я почувствовал в своем члене.

Она дважды открыла рот и снова закрыла его, прежде чем, наконец, произнесла эти слова. - Нет, я бы этого не сделала.

- Я так и думал, - согласился я, вытаскивая свой палец из нее, а затем, прежде чем она смогла даже возразить, протянул руку и потянул джинсы и трусики с ее ног. Затем, прежде чем она успела сделать еще один вдох, мои руки вжались в ее плечи и заставили ее лечь назад на матрас, приземлившись с отскоком, когда я схватил ее джинсы и трусики, стащил их с ее ног и опустился на край кровати.

Мои пальцы скользнули вверх по мягкой коже ее икр, продвинулись внутрь к ее коленям и широко прижали ее ноги к матрасу, открывая мне прекрасный вид на ее сладкую, влажную киску.

Я не был одним из парней, которые ели киску, потому что хотели, чтобы девушка сосала член. Это не было ни обязательством, ни обменом. Это было не то, что я делал, чтобы получить что-то еще, чего я хотел больше.

Нет.

Я был одним из тех парней, которым просто искренне нравилось есть киску.

Особенно когда упомянутая киска была на вкус слаще любого гребаного фрукта, который я когда-либо пробовал в своей жизни. Мина, да, на вкус она была как гребаное лакомство. И я хотел полакомиться ею, насытиться и в процессе почувствовать, как она извивается подо мной, хнычет, стонет и кричит, как ее пальцы тянут меня за волосы или царапают кровавые отметины на моей спине.

Поэтому я поцеловал ее внутреннюю часть бедра и втянул ее сладкий маленький клитор в рот, втягивая его пульсирующими движениями, пока ее дыхание не стало прерывистым, пока ее бедра не начали подниматься и умолять об удовлетворении, пока она больше не могла сдерживать звуки и не начала беспомощно стонать, зная, что каждая капля ее удовольствия была в моей чертовой власти.

Если у мужчины были четкие приоритеты, это была единственная сила, которая нужна, что бы напиться.

Таким образом, когда ее бедра начали дрожать, а тело напряглось, и ее стоны смолкли, потому что воздух застрял у нее в горле, я лизал ее быстрее, с чуть большим давлением, пока она не вскрикнула, ее ладонь хлопнула по моему плечу, ее нога выпрямилась, прилив ее сладкой влаги покрыл мой язык.

Потом я лизнул ее еще немного, просто для пущей убедительности. Пока ее тело не истощилось, и ее пальцы не начали нежно перебирать мои волосы. Тогда и только тогда я поднял голову и посмотрел на нее сверху вниз.

Я должен сказать, что мне действительно понравился вид ее распростертого гребаного тела на моей кровати. У меня возникло отчетливое, сильное чувство, что именно тут ей и место, осознаёт она это или нет.

Она не шевелилась, но долго смотрела на меня, пока я упирался коленями в край кровати. Затем ее руки медленно поднялись, скользя вверх по моим бедрам к ширинке брюк.

- Не-а, - сказал я, качая головой, не желая, чтобы она думала, что это было из-зи того, что я хотел секса.

Но потом она улыбнулась - медленно, немного лукаво. - Но я тоже голодна, - сказала она, и, клянусь, черт возьми, я чуть не кончил прямо тут и сейчас.

- Ну, мы не можем оставить тебя голодной, не так ли? - спросил я, когда она расстегнула пуговицу и молнию, ее тело медленно подалось ко мне.

Ее руки проникли внутрь и стянули с меня штаны и боксеры. Ее голова наклонилась, чтобы посмотреть на меня, когда она протянула руку и взяла мой член у основания. И все еще не сводя с меня глаз, она высунула язык и провела им по головке, слизывая предэякулят и посылая вспышку желания через меня, делая мой член тверже, а мои яйца болезненно полными.

Ее свободная рука скользнула вверх по моему бедру и легла прямо под бедренной костью, когда она наклонила голову и позволила мне скользнуть в ее бархатистый мягкий рот. Моя рука опустилась на ее макушку, скользнув в ее шелковистые волосы - простое легкое давление, а не руководство ею.

Она не нуждалась ни в каком гребаном руководстве.

Она точно знала, что делает.

У нее было идеальное всасывание, идеальная скорость, идеальный язык, идеальное траханье во всем.

Но задолго до того, как я смог кончить в ее красивое горло, она медленно отпустила меня, подняв руки прямо в воздух.

Не было ни секунды разочарования. Я бы снова завладел ее ртом. Но в тот момент она предлагала мне свое тело. Ни за что на свете, черт возьми, я не собирался отказываться от этого. Я наклонился, задрал и снял футболку, залез ей за спину и расстегнул лифчик, оставив ее восхитительно обнаженной передо мной.

Она медленно начала пятиться на кровати к изголовью, и я сбросил штаны и последовал за ней, накрыв ее тело своим, когда мои губы опустились к ее губам.

На этот раз, однако, они не были жесткими, голодными и отчаявшимися.

Поцелуй был медленным, глубоким, сладким.

Она захныкала, когда мой язык двинулся вперед, чтобы завладеть ее языком, ее ноги поднялись и обхватили мою поясницу, полностью притягивая меня к себе. Мой член прижался к ее киске, и она прижалась ко мне, ее влага покрыла мой член и заставила меня сделать медленный вдох и побороть желание войти в нее.

Казалось, прошли часы, и могло бы пройти еще столько же, прежде чем мои губы оторвались от ее губ и скользнули вниз по ее шее, между грудей, нежно играя языком с ее затвердевшими сосками.

Я снова начал спускаться, когда ее руки схватили меня и снова потянули вверх к ней. Когда мои глаза встретились с ее глазами, я нашел в них то, чего никогда не ожидал увидеть - полную открытость. Ее руки скользнули по моей спине и удержали меня, когда ее бедра начали мягко толкаться в меня, делясь со мной своей горячей влажностью, и мне пришлось стиснуть зубы и уткнуться лицом в ее шею, чтобы сохранить контроль, когда она брала у меня то, что ей было нужно.

Но я оттолкнулся, когда ее рука скользнула между нами, и я почувствовал, как ее рука сомкнулась вокруг моего члена и двинула его вниз, пока головка не прижалась к ее тугому входу.

- Мина, все в порядке, - сказал я, качая головой, зная, что именно она настаивала на том, что презервативы были для нее абсолютным жестким ограничением.

Она напряглась подо мной. - Ты сказал, что ты чист...

- Да, - сказал я, наклоняясь, чтобы нежно поцеловать ее в губы. - У меня есть документы, подтверждающие это, но ты не захотела...

- Я передумала, - сказала она, ее рука отпустила мой член, а ноги надавили на мою поясницу, пока я не смог ничего сделать, кроме как медленно скользнуть в ее горячую, влажную, тугую киску.

- Черт, - простонал я, когда был глубоко похоронен, прижимаясь лбом к ее лбу, потребовалась минута, чтобы взять себя в руки.

Возможно, я трахался без презерватива дважды в своей жизни, и это было тогда, когда я был слишком молод и глуп, чтобы задумываться о последствиях. С тех пор презервативы всегда были со мной, и, несмотря на это, два раза в год проводились осмотры. По моему скромному мнению, секс был забавным только в том случае, если секс был без последствий.

Я знал, что Ло управляла жестко, и все подвергались тщательному обследованию несколько раз в год. Это, а также желание Мины использовать презервативы по своим собственным причинам, были всем тем доказательством, в котором я действительно нуждался, что она была чистой. И с ее имплантом мы были в полной безопасности, насколько это было возможно.

Тем не менее, прошло так чертовски много времени с тех пор, как я чувствовал, как женщина обхватывает меня - сладкая, горячая, влажная и тугая, что я почти забыл, как чертовски хорошо это было.

Контроль, мне, блядь, нужно было его найти.

- Ренни, пожалуйста, - захныкала она, ее бедра прижались к моим, пытаясь получить облегчение от своей потребности.

Я приподнялся, глядя на нее сверху вниз, когда медленно выскользнул почти полностью, а затем снова вошел - медленно, сладко, неторопливо. У нас было все гребаное время в мире. И не было другого места, где бы я предпочел быть, кроме как похороненным внутри нее.

Поэтому я продолжал в том же темпе, пока она извивалась подо мной, когда ее руки вцепились мне в спину, когда ее стоны стали почти болезненными всхлипываниями, а ее стенки стали невероятно плотными вокруг меня.

- Быстрее, пожалуйста, - умоляла она, отчаянно желая освобождения.

Но ей просто придется подождать. Потому что она давала мне прямо сейчас, то, что, я знал, много значило для нее, то, что, я знал, она могла отказаться дать мне снова в другое время - ее уязвимость. Так что я, блядь, доил ее изо всех сил, даже если моя собственная потребность в освобождении умоляла меня начать врезаться в нее жестко и глубоко.

- Шшш, - прошептал я, когда она снова взмолилась, ее стенки были такими плотными, что было трудно двигаться, и я знал, что она собирается кончить. - Прямо сейчас, детка, давай...

Ее тело слегка задрожало от интенсивности чувств, пронизывающих ее, и как раз в тот момент, когда вокруг моего члена началась первая судорога, единственная слеза скатилась с одного из ее идеальных карих глаз. Я наклонился вперед, целуя ее, когда она вскрикнула, обнимая меня так крепко, что было трудно дышать, так как пульсация продолжала накатывать, казалось бы, бесконечной волной в течение долгой минуты.

Тогда и только тогда, в конце ее оргазма, я глубоко надавил и кончил с ее именем на губах, получая, возможно, слишком большое удовольствие от мысли о моей сперме внутри нее, зная, что это была привилегия, которую она никогда раньше не предоставляла другому мужчине.

После этого ее тело начало дрожать от толчков, ошеломленное. Я перекатился на бок, потянув ее за собой, положив ее голову себе под подбородок, мои пальцы скользили по ее спине, по ее волосам, когда они скользили по ней, замедляясь с течением времени.

Она сделала медленный, глубокий вдох, когда ее тело, наконец, успокоилось, слегка высвободившись из моих объятий, чтобы она могла посмотреть на меня, ее глаза все еще были немного тяжелыми, но понимающими.

Я тоже это знал.

Все только что изменилось.

Все только что стало чертовски намного серьезнее.

Затем ее губы приоткрылись, и когда она заговорила, ее голос был немного тихим, немного застенчивым. - Ты все еще внутри меня.

- Ммм, - сказал я, заправляя ее волосы за ухо.

- Мне это нравится, - призналась она, и я понял, как много это значит. Это не напугало ее так, как она ожидала стерев последнюю буквальную границу между нами. Она не жалела об этом. Ей это нравилось.

- Мне тоже это нравится, - согласился я, слегка улыбнувшись ей. - И с этого момента ты можешь получить это буквально в любое время и везде, когда захочешь. Кровать, душ, машина, в этой гребаной стеклянной комнате на крыше - все, что придет тебе в голову, - ухмыльнулся я, проводя пальцами по ее руке.

- Нам пора возвращаться, - сказала она, выглядя недовольной от перспективы, которая, в свою очередь, заставила меня чувствовать себя чертовски хорошо.

- Да, - согласился я, потому что это было правдой. Возможно, мы и строили что-то между нами, но у нас все еще были жизни и работа, которую нужно было сделать. Поэтому, как бы мне ни хотелось лечь с ней в постель на чертов месяц, я понимал, что это невозможно. - Хорошо, - сказал я, медленно выходя из нее. - Ты приведи себя в порядок. Я оставлю тебе немного блинчиков.

Она села, улыбаясь. - Ты собираешься есть без меня?- она возразила, схватив свою футболку, когда я бросил ее ей.

Я подтянул штаны и застегнул их на молнию. - Если ты поторопишься, мне не придется, - сказал я ей, натягивая футболку, когда она вскочила и поспешила в ванную, плотно сжав ноги, и я не мог не улыбнуться этому, когда сел, чтобы снова надеть ботинки.

К тому времени, как я снова зашнуровался, она уже выходила, одетая. Но никакое прихорашивание не могло стереть это сияние после секса с ее лица.

И я бы не хотел, чтобы это было по-другому, черт возьми. 

Глава 14

Мина

Два дня.

У нас было два полных, удивительных дня.

После того, как мы встали с кровати, где я сделала то, на что не знала, что способна. Я дала ему это. И, судя по тому, как он смотрел на меня, когда принимал это, он знал, насколько это было бесценно. Это что-то значило. Возможно, для большинства женщин не составляло большого труда снять презерватив, когда вы знали, что обе стороны в безопасности и беременность не была проблемой. Но для меня это было огромное дело.

Он просто понял это.

Как будто он просто много обо мне знал.

Следующий день был полон бурной деятельности. Мы поели. Ло вернулась, сияя от уха до уха, подняла Малкольма и отвезла его к отцу. С этого момента дети сходили с ума, а Саммер и Мейз явно достигли своего предела.

Так что я, Ренни и все кандидаты по очереди пытались занять их. Мы с Сайрусом ненадолго заняли их видеоиграми.

Лазу удалось привлечь очень заинтересованную Феррин к приготовлению обеда, потому что, в отличие от ее матери и отца, Лазарус позволил ей работать с плитой.

И Рив, ну, случилось самое удивительное.

Поскольку раньше он не проявлял абсолютно никакого интереса к детям или к кому-либо из нас на самом деле, мы не ожидали, что он действительно включится в план «дай мамам передохнуть». Но он исчез на минуту, а затем подошел к Фэллону, который явно растерялся из-за того, что его ровесник Малкольм ушел, и довольно сильно почувствовал отсутствие Рейна, сел рядом с ним, вытащил детскую книжку и начал читать ему.

Я сильно толкнула Ренни локтем при виде этого зрелища, заставив его издать ворчливый звук, прежде чем я дернула подбородком в сторону пары, и он проследил за моим взглядом. Он повернулся ко мне, нахмурив брови, и я покачала головой. Я тоже понятия не имела, в чем дело. Или где он взял книгу.

Конечно, она не совсем соответствовало возрасту.

Это был «Топор» Гари Полсена, который я сама прочитала, когда была ближе к возрасту главного героя, в десять лет. Это была история о мальчике, который выжил в авиакатастрофе в дикой природе, остался один и должен научиться выживать. Некоторые темы были немного необычны для шестилетнего ребенка. Но, с другой стороны, я представляла, как Рив полагал, что ребенок, выросший в комплексе MК, окруженный торговцами оружием и их беззаконными коллегами, мог бы справиться с небольшим литературным насилием.

И, судя по тому, как Фэллон придвинулся ближе и казался совершенно заинтересованным, это был правильный выбор.

— Надеюсь, он знает, во что ввязывается, — размышляла я вслух, но в основном про себя. — Теперь Фэллон будет заниматься своими делами, чтобы заканчивать каждый день этой книгой.

Сайрус на секунду посмотрел на своего брата, лицо его было гораздо более настороженным, чем я видела до сих пор, затем снова посмотрел на меня и заявил. — Рив хорошо ладит с детьми. Он не стал бы начинать рассказ, если бы не планировал его закончить.

И снова мой взгляд обратился к Ренни, и снова ни один из нас не имел ни малейшего понятия.

Рив, аномалия.

Рив был загадкой требующей серьезной обработки.

Но не сейчас.

Для этого будет время позже.

В ту ночь Лаза вызвали на бой. Ренни сказал мне, что хотел бы взять меня с собой, но это должно подождать до следующего, потому что мы не могли покинуть комплекс. И, как бы я ни была взволнована перспективой пойти с ним куда-нибудь, я была одинаково счастлива быть запертой с ним. Итак, Лаза отправили, а Сайруса и Рива заперли в их комнате.

И мы легли спать.

Он напоил меня горячим, быстрым и сладким сексом, но только после того, как съел «десерт».

На следующее утро я встала раньше него и приняла душ, после чего ему снова захотелось поесть. Действительно, его аппетит к оральному сексу был поистине впечатляющим. Я определенно не жаловалась.

Я вышла на улицу со своим кофе и обнаружил Лаза у ворот, ожидающего разрешения вернуться. Он был немного избит — его левый глаз наполовину заплыл, губа была рассечена, а на костяшках пальцев виднелись порезы. Но в целом, казалось, что он, скорее всего, был победителем.

— Эй, Мина, как прошел завтрак без меня?

Я рассмеялась над этим. — Пенни отвечала за это сегодня утром.

— О, брось, милая, ты могла бы справиться с этим. Я верю в тебя, — сказал он мне, когда я кивнула парням у ворот, чтобы они впустили его.

— Никто не хочет блинов два утра подряд. Кроме того, Пенни переживает из-за Дюка. Я не думаю, что кто-то думал, что эта поездка займет столько времени, сколько она занимает.

Мы получили от них известия. Рейн позвонил Ренни, Кэш позвонил Ло, Репо позвонил Мейз, а Дюк позвонил Пенни. Но все разговоры были короткими и личными. Итак, мы знали, что они все еще живы, но они никому не дали больше, чем это, и мы все знали, что они, скорее всего, в меньшинстве и в опасности, пока не вернутся домой.

И поскольку Пенни была новой подружкой МК Приспешники, если не считать меня, она меньше всего привыкла к опасностям, к тому, что ее мужчина находится вдали от нее.

— Ей вроде как нужно было отвлечься, — сказала я ему, когда мы возвращались в лагерь. — Она беспокоится о Дюке.

— Повезло мужчине, что о нем беспокоится хорошая женщина.

— У тебя есть женщина, которая беспокоится о тебе? — спросила я, удивляясь, что раньше я его об этом не спрашивала.

— Нет, милая, никакой женщины, — сказал он, и, если я не совсем ошибалась, он не казался счастливым от этого факта.

Что было интересно для кандидата.

Обычно они все были взвинчены идеей клубных шлюх и сеяли свой овес.

Лаз оказался приятным сюрпризом.

После этого мы поели; дети занялись делом; мы с Ренни пообщались с кандидатами, в основном расспрашивая Лаза о его бое, который он действительно выиграл.

Через некоторое время после этого я обнаружила, что одна из дверей спален в коридоре открыта, одна из тех, которые не принадлежали одному из основных членов, привлекла мое внимание. Я двинулась к ней, сдвинув брови, и обнаружила Ренни, стоящего в ногах кровати, уставившегося в ванную комнату, которая была вся в хаосе. Повсюду была разбросана одежда. На тумбочке стояли три бутылки пива. Пара ботинок лежала на боку перед шкафом. Мусорное ведро было переполнено бумагой и упаковками от презервативов.

Комната павшего брата.

— Ренни? — позвала я неуверенным голосом, зная, что именно он нашел всех своих братьев. И, судя по пустому выражению его глаз, когда он уставился в пространство, он прокручивал в памяти, вероятно, брата, мертвого в ванной, на которого он не мог перестать смотреть. — Эй, Ренни? — позвала я, немного мягче, когда придвинулась ближе, положив руку на внутреннюю сторону его локтя, заставив его резко дернуться, почти ударив меня локтем в лицо, когда он быстро повернулся.

— Черт, Мина, прости, — сказал он, качая головой, когда я отпрянула назад. Я знала, что он никогда бы намеренно не ударил меня, если бы он имел дело с какой-то посттравматической вещью, он мог бы делать что-то, на самом деле не осознавая, что делает это, не зная, что он причиняет боль мне.

— Все в порядке, — сказала я, придвигаясь ближе и положив руку ему на живот. — Ты в порядке?

Он посмотрел через мое плечо, мимо меня, на мгновение задумавшись. Затем он тяжело выдохнул, когда его руки скользнули по моим плечам, и его голова наклонилась, чтобы посмотреть на меня. — Нет, не сейчас, — признался он, удивив нас обоих, я думаю.

Я придвинулась еще ближе, положила голову ему под подбородок и обняла его, позволяя ему крепко сжать меня без каких-либо возражений, хотя это было на грани боли. — Расскажи мне о нем, — попросила я.

— Джаз, — подсказал он, прижимаясь щекой к моей макушке. — Он присоединился примерно в то же время, что и Репо. Он был гребаным неряхой и постоянно намеренно пытался заставить клубных шлюх ревновать друг друга, будучи милым то с одной, то с другой на следующий день. Просто засранец на самом деле. Но он был предан. Он никогда не жаловался на то, что патрулировал территорию или был оставлен тут, когда другие отправлялись на пробег, а ему приходилось оставаться и наблюдать за зданием клуба. Я нашел его в той ванной, — продолжал он, понизив голос так, что мне пришлось напрячься, чтобы расслышать. Его руки начали рассеянно поглаживать мою спину вверх и вниз, как будто я была для него якорем, и ему нужно было продолжать прикасаться ко мне, чтобы напомнить себе, что он здесь, в настоящем, а не вернулся в ту ужасную ночь.

— Он, должно быть, собирался принять душ. Место было запотевшим, и вода все еще текла, когда я вошел. Он тоже стоял лицом к ванной, трижды убитый выстрелом в затылок. Повсюду были куски его мозгов, блядь, — добавил он, и я почувствовала, как он тяжело сглотнул при этом.

Я хотела сказать ему, что все в порядке. Я хотела предложить ему утешение. Но Ренни был не из тех мужчин, которые его принимают. Он знал, что это не в порядке, что он не в порядке из-за этого и что, скорее всего, не будет в порядке еще долгое время. Люди не просто переживают подобные вещи. Это было клеймо на душе. Это было источником кошмаров на долгие годы, каким бы закоренелым преступником ты ни был.

Поэтому я дала ему то, что чувствовала. — Мне очень жаль, Ренни, — сказала я, слегка наклонив голову и поцеловав его в челюсть. Его руки на секунду сжали меня еще крепче. — Почему ты здесь? — Добавила я спустя минуту молчания.

Насколько я поняла, с тех пор как была проведена уборка, большую часть которой сделал сам Ренни, бедняга, двери были закрыты, и комнаты стали чем-то вроде мемориала погибшим братьям.

Ему потребовалась долгая минута, чтобы ответить, и когда он это сделал, его тон был смиренным. — Есть три потенциальных члена. В конце концов, им понадобятся комнаты.

— Но обычно ими становятся через…

— Год, плюс-минус, — продолжил он за меня. — Но, черт возьми, еще многое нужно сделать. Решил, что начну собирать вещи, по крайней мере, доставлю одежду и прочее дерьмо в Гудвилл (прим.перев.: Американский секонд-хенд).

Действительно, было бы разумнее позаботиться о комнатах. Если бы даже не по этой причине, у детей было бы больше места, где можно было бы потусоваться. Но, вдобавок ко всему, сохранение комнат, как святынь, держало все в подвешенном состоянии. Если они хотели покончить с этим, им нужно было об этом позаботиться.

Но было несправедливо, что Ренни взял все это на себя в одиночку.

— Хочешь я помогу тебе? — спросила я, слегка отстранившись, чтобы посмотреть на него снизу-вверх, желая оценить его невербальную реакцию.

Он посмотрел вниз, его светлые глаза внезапно показались мягкими. — Да, милая. Мне бы этого хотелось.

Итак, мы упаковали одежду для Гудвила. И вытряхнули мусор и ящики, выбросив все, что не имело личного значения, и сложили вещи в отдельную коробку, которую мы в конце концов продолжали заполнять, когда шли в соседнюю комнату, где на кровати не было матраса, потому что брат, который ее занимал, был убит во сне на ней. Затем, наконец, мы закончили третью комнату, прежде чем закрыть ее, решив, что трех комнат для трех новых членов будет достаточно. В конце концов, они переедут и поставят свои собственные метки на комнатах, убирая некоторые плохие воспоминания своими личными печатями.

Мы остановились почти ночью.

Мы поужинали.

Мы легли спать.

Мы проснулись.

И все изменилось.

Потому что Ренни был в том состоянии.

В одном из его состояний.

Я вышла из ванной после душа, а он был в комнате, сидел на краю кровати, полностью отсутствующий.

Дело в том, что ничего и не произошло. Казалось, никакого спускового крючка не было. Мы проснулись, он получил свой «завтрак», у нас был жесткий секс, мы оба кончили, потом я пошла в душ.

Вот и все.

И все время секса он был полностью вовлечен и открыт.

— Все в порядке? —спросила я, резко остановившись, когда полезла в шкаф, чтобы вытащить свою спортивную сумку и положить ее на свою сторону кровати, достав леггинсы с принтом галактики, майку и трусики.

— Прекрасно, — сказал он своим жутким мертвым тоном. Он наблюдал за мной, пока я складывала свою одежду, его лицо было настороженным, глаза холодными.

У меня было сильное желание взять свою одежду и пойти в ванную. Но в то же время я знала, что он наблюдает за мной. И он не наблюдал за мной так, как я часто заставала его за последние несколько месяцев, и особенно с тех пор, как мы переспали. Это был тот вид наблюдения, когда он пытался поймать мою улыбку или пытался представить меня обнаженной. Это был совершенно другой вид наблюдения. Это было инвазивно и клинически, и, казалось, оставляло мое тело холодным, а кожу скользкой.

И это было похоже на испытание.

Казалось, он хотел, чтобы я взяла свою одежду и ушла, как будто, делая это, я каким-то образом доказывала какую-то его молчаливую точку зрения.

Поэтому я потянулась за завернутым на мне полотенцем и потянула его, схватив полотенце и бросив его на край кровати, когда взяла свои трусики. Он следил за каждым моим движением, почти не моргая, и я изо всех сил старалась не обращать на это внимания.

Я была обеспокоена.

Но я не хотела, чтобы он знал об этом.

Я надеялась, что, может быть, это была просто какая-то маленькая ерунда, которая привела его в плохое настроение, и что, если я не буду слишком зацикливаться на этом, это может пройти само по себе.

Мне следовало бы знать лучше.

Проблемы не исчезли просто так.

Всякий раз, когда я видела Ренни в течении дня, он все время был дальше от меня, чем обычно, не улыбался и почти ни с кем не общался.

— Пойдем, — потребовал он где-то около полудня, сразу после того, как я закончила наводить порядок в беспорядке, который оставили вокруг все парни, пытаясь напомнить себе, чтобы я не злилась из-за этого, учитывая, что это был клуб и никогда раньше не был известен своей безупречностью.

— Куда? — спросила я, поворачиваясь, чтобы увидеть, как он машет мне ключами. — Мы не можем уйти. Ты здесь главный, — напомнила я ему. 

— Ло сказала, что будет держать оборону.

— Зачем? — спросила я, зная, что для Приспешников мало что может быть важнее верности. И он должен был защищать женщин и детей.

— Потому что у меня есть для тебя сюрприз.

Я должна была быть в восторге.

Когда мужчины спонтанно готовили для вас сюрприз, вы должны были быть взволнованы, счастливы и вот-вот лопнете.

Но вместо этого мой желудок почти болезненно скрутило, а сердце, казалось, замерло в груди.

— Что за сюрприз? — осторожно спросила я.

— Возьми свою сумочку и пойдем, — сказал он вместо ответа, тем более убедив меня, что что-то случилось.

И я пошла, чтобы взять свой бумажник, проскользнула в балетки, которые упаковала Эш, и последовала за ним в гараж, где мы загрузились во внедорожник и выехали на главную улицу.

Он подъехал к парку всего в двух минутах езды по дороге перед витриной кофейни с вывеской, которая была мне незнакома, но название на ней было знакомым.

«Она Где-То Рядом».

Это была кофейня, в которой работал Сайрус.

— Ренни, тебе действительно не следует… — начала я, но он выскочил и пошел к тротуару, — находиться на публике, пока мы не убедимся, что угроза полностью миновала, — добавила я про себя, потянувшись к ручке двери и выходя. — Что это такое? Свидание? — спросила я, когда он бесшумно направился к двери и открыл ее для меня.

Но он не ответил, просто впустил меня внутрь и последовал за мной.

Внутри все было сделано интимно и заполнено примерно десятью маленькими столиками на двоих вдоль стен и секцией для сидения на диване в центре вокруг журнального столика. Вдоль четвертой стены располагалась стойка с гигантской доской, на которой разноцветным мелом было написано меню.

За прилавком стояли две женщины — потрясающая рыжеволосая и не менее потрясающая чернокожая женщина, обе в черных брюках и черной футболке с названием кофейни спереди.

Музыка была громкой и почти ошеломляющей, но, согласно вывеске, возле кассы: «Наша музыка удерживает нас от пощечин грубым клиентам. Нет, мы не откажемся от нее или не изменим станцию. С уважением К., спасибо».

Я повернулась к Ренни только для того, чтобы обнаружить его в нескольких футах от себя, стоящим возле стола, за которым двое людей втиснулись в пространство, где должен был сидеть только один, и наблюдали за мной.

И эти люди?

Да, это были мои родители.

Родители, которых я не видела восемь лет, имейте в виду. Родители, от которых я нарочно ушла. Родители, которые были виноваты в каждой частичке крутости, которую я носила как щит.

И вот они сидели, а Ренни раскачивался на каблуках позади них, взволнованный тем, что его маленький эксперимент удался.

Вот ублюдок.

Мои руки сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони. Я вздохнула и заставила свои ноги двигаться вперед, изобразив на губах лучшую имитацию улыбки, на которую была способна.

— Мама, папа, что вы делаете в Соединенных Штатах?

Последнее, что я слышала, что они поселились в Англии. Я бы сказала, счастливо, но я не была полностью уверена, что кто-то из них способен на счастье. Что было у моего отца, так это его одержимость работой. Что было у моей матери, так это ее одержимость моим отцом. Одержимость не была счастливой вещью, на которой основывалась твоя жизнь.

— Мы были по делам в Нью-Йорке, и нам позвонил твой молодой человек, — начала моя мама, слегка приподняв подбородок, явно возражая не только против моего выбора «молодого человека», но и против моего наряда, моего родного города и, вероятно, кофейни, в которой мы сидели.

Я не очень была похожа на свою мать. Она была полной японкой, в то время как я была только наполовину. Моя кожа была темнее, волосы светлее, глаза — как у моего отца, а тело более соблазнительное, чем у нее. Но мое лицо было таким же круглым, как и у нее.

И я не унаследовал ни одного из ее сильных мнений о кухне, одежде, музыке или театре. Этот факт всегда раздражал ее. Вот почему она сокрушалась, когда я хотела играть с глупыми маленькими игрушечными животными вместо того, чтобы сидеть и смотреть Отверженных на французском.

Мой отец всегда был немного более спокойным, более будничным, менее претенциозным. Он никогда не заботился, чтобы заметить, что у меня даже был Геймбой, не говоря уже о том, чтобы читать мне лекции о том, как много я в него играла.

— Ренни, — сказала я, заставляя себя улыбнуться, но это была ледяная улыбка, — Почему ты не сказал мне, что звонил моим родителям?

— Это был сюрприз, Мина, — сказал он, пристально наблюдая за мной. И я просто знала, что он слишком много читает в моей скованности, в том факте, что я не села.

Поэтому я села. — Как у тебя дела?

— Возможно, ты бы знала это, если бы позвонила, Минни, — упрекнула меня мама.

— Я звонила. — Я звонила на каждый день матери и отца, чтобы они не могли сказать, что я никогда не звонила.

— Два раза в год, — усмехнулась она, качая головой. — После всего, что мы для тебя сделали. Лучшие школы, правильные контакты…

Лучшие школы в восьми разных странах за все мое детство. И единственными контактами, которые у меня были, были избалованные, высокомерные отпрыски женщин, с которыми она подружилась в «правильных» кругах в каждой из этих стран.

— Прости, мама, — сказала я, проглотив горький привкус этого извинения, потому что я совсем не это имела в виду. — Я много путешествовала по работе, — сказала я, глядя на своего отца, который не только понял бы, но и одобрил бы это. — Я приложу больше усилий. Скажем, на Рождество или Новый год, — когда я знала, что их все равно не будет рядом, чтобы взять трубку.

— Как продвигается работа? — мой отец вмешался, заинтересованный.

Он выглядел старше, чем я его помнила. Восемь лет сделали бы это с человеком, но это было почти поразительно видеть. Его волосы, которые всегда были насыщенного средне-каштанового цвета, начали седеть. Его глаза, которые были так похожи на мои собственные, были окружены вороньими лапками.

— Работа хорошая. Стабильная. Я была повсюду в прошлом году.

— Но ваша штаб-квартира находится здесь, верно? — спросил он. — Хейлшторм Индастриз.

Я почти поправила его, прежде чем в последнюю секунду вспомнила, что именно это я сказала ему много лет назад, когда Ло взяла меня к себе. «Индустрия», которую я считала более законной. Я знала, что он никогда не станет их искать. Ему все равно.

— Итак, как давно вы встречаетесь со своим молодым человеком? — моя мать вмешалась, всегда пытаясь увести разговор в сторону от работы, единственное, что нам с отцом было удобно обсуждать.

— О, ах… — начала я.

— Несколько месяцев, — подсказал Ренни, подходя ко мне, одалживая стул у стола позади нас и садясь, его колени касаются меня.

И впервые в жизни мне захотелось вырваться из его объятий. Не потому, что я боролась с влечением, как в самом начале, а потому, что я искренне не хотела, чтобы он прикасался ко мне прямо сейчас.

Или когда-нибудь блядь снова.

— Это серьезно? — спросила она, приподняв одну бровь.

По крайней мере, все было серьезно кончено.

— Это устойчиво, — сымпровизировала я.

— Ты становишься слишком взрослой, чтобы не быть серьезной, Минни, — упрекнула она.

Я ненавидела, когда меня называли Минни. Она ненавидела имя Мина, потому что это было имя моей бабушки по отцовской линии, и моя мать винила ее в том, что она сделала моего отца эмоционально отстраненным. Однако шутка была в том, что моя бабушка Мина была единственной частичкой тепла, которую я знала за все свое детство.

— Сейчас она сосредоточена на своей карьере, дорогая, — вмешался мой отец. — У нее достаточно времени, чтобы завести детей, если она захочет.

Это было не столько для моей выгоды, сколько для его способа нанести ей удар. Он никогда не хотел детей, никогда не хотел меня. Конечно, он поступил правильно, позаботился обо мне и время от времени общался со мной, но было до боли ясно, что он совершил ошибку. Или, точнее, поддался манипуляции.

— Конечно, у нее будет ребенок, — усмехнулась моя мать, делая совершенно нелепый взмах волосами, когда она махнула официантке, проходящей мимо, чтобы получить счет. — Ты хочешь детей, не так ли… Реджи?

— Ренни, — поправила я, дернув коленом, защищаясь.

Именно в этот момент рука Ренни опустилась мне на колено, сжимая, успокаивая. Я знала, что если посмотрю, то обнаружу, что холод исчез. Я бы нашла своего старого Ренни снова. Потому что он получил ответы, которые хотел. Он должен был нажать на мою кнопку и посмотреть, как я извиваюсь.

Но я не хотела, чтобы мой Ренни вернулся.

Было уже слишком поздно.

И он слишком сильно облажался.

Рука на моем колене не успокаивала; это было похоже на оковы, которые мне отчаянно нужно было снять, прежде чем я застряну навсегда.

— Позвольте мне, — предложила я, потянувшись за купюрой.

— Не говори глупостей, Минни, — усмехнулась моя мать, передавая счет моему отцу.

— Да, — вмешался тогда Ренни.

— Да? — переспросила моя мать.

— Да, я хочу иметь детей. Как чистые листы, — добавил он, и я была одновременно довольна тем, что он вспомнил, что я говорила об этом, и возмущена тем, что он поднял этот вопрос перед моими родителями, людьми, у которых когда-то был нежный маленький чистый лист, и они превратили его в меня.

— Это довольно… клинический взгляд на это, — сказала моя мама, потянувшись, чтобы положить свою сумочку перед собой на стол. Целая куча подсказок говорила мне, что она сигнализировала о том, что встреча окончена.

Они ехали больше часа, чтобы провести со мной меньше пяти минут. Восемь лет, и у меня есть пять минут.

Это не должно было причинять боль, не после стольких лет, не после того, как я поняла, что ничего другого ожидать не стоит. Но это было больно.

И в тот момент мне было вдвойне больно, потому что их холодность была не единственным, с чем мне приходилось иметь дело.

Мне так же пришлось иметь дело с Ренни.

От одной мысли об этом у меня к горлу подступила желчь.

— Ну, ты извини нас, дорогая, — сказала моя мама, вставая и поправляя платье, — но у твоего отца встреча в Нью-Йорке через три с половиной часа. Если бы мы знали, что вы были поблизости заранее, возможно, мы могли бы дать вам больше времени.

Потребовалась почти вся сила воли, чтобы не выпалить — зачем начинать сейчас?

Поэтому я встала, приняла холодный поцелуй в щеку от матери и похлопывание в плечо от отца, пожелала им счастливого пути и посмотрел, как они уходят.

— Сядь, милая, — произнес голос Ренни, его рука коснулась моего бедра, заставив меня понять, что я наблюдала за закрытой дверью в течение долгой минуты после того, как они вышли из нее.

Я посмотрела на него сверху вниз, на его совершенное, красивое лицо и его удивительные, невероятно светло-голубые глаза, его очаровательные медно-рыжие волосы, и боль в животе почти согнула меня пополам.

— Не называй меня милой, — потребовала я, отстраняясь от него и проносясь через кофейню на улицу, направляясь пешком обратно к комплексу, где, как я знала, я могла найти машину и дорогу обратно в Хейлшторм. Ренни догнал меня всего через пару витрин.

— Мина, позволь мне…

— Тебе, наверное, не следует сейчас находиться на улице, — оборвала я его. — Некоторые люди могут расстроиться, если кто-то всадит пулю тебе в сердце. Не я, конечно, — злобно добавила я, слишком обиженная, слишком оскорбленная, слишком потрясенная, чтобы быть чем-то иным, кроме жестокости, — но некоторые люди.

— Мина, я думал…

— Ты подумал о чем? — рявкнула я, когда мы подошли к воротам комплекса. Я повернулась к нему лицом, обнаружив на его лице раскаяние. Но для этого было уже слишком поздно. Были некоторые ошибки, которые нельзя было стереть грустными глазами. — Ты думал, что я каким-то образом позволю тебе нажимать на мои кнопки и смотреть, как я извиваюсь, пока ты записываешь обо мне заметки? — Я чуть не вскрикнула. — Для того, кто так сильно ненавидит своих родителей, ты точно идеально вписываешься в их шкуру!

Это был удар ниже пояса, и я могла видеть, какой эффект это произвело, когда он поморщился.

— Ты не хочешь со мной разговаривать, — странно сказал он долгую секунду спустя.

— Я все время с тобой разговариваю! Когда мы не занимаемся сексом, мы разговариваем.

— Ты говоришь о Хейлшторме и своих тамошних друзьях. Ты рассказываешь о местах, которые ты видела, о профилях, которые ты делала, о еде, которую ты ненавидишь, и о фильмах, которые ты любишь. Ты мне ничего не говоришь о своем прошлом.

— Тебе никогда не приходило в голову, Ренни, что мы — нечто большее, чем наше прошлое? Наше испорченное детство? Что это лишь малая часть общей картины? Все остальное — мои друзья, мои путешествия, мои предпочтения, моя работа — все это составляет большую часть того, кто я есть, чем тот факт, что мои родители, блядь, не любят меня!

Эта последняя часть была произнесена с криком, который заставил парней у ворот перестать притворяться, что они не слушают, и полностью переключить на нас свое внимание, когда я ударила его руками в грудь, толкая его обратно к воротам.

— Я думаю, ты обманываешь себя, если не думаешь, что то, что они тебя не любят, не оказывает огромного, изменяющего твою жизнь влияния на твою жизнь.

— О, черт возьми, Ренни. Это не остановило меня. Я люблю людей. Я люблю Ло, и Джейни, и Малкольма, и Эшли, и…

— Ты любишь людей платонически, — оборвал он меня. —Ты никого не любишь по-настоящему.

Я почувствовала, как меня передернуло от этого, от правды об этом.

Потому что на самом деле я любила тех людей, которые, если бы моя любовь не была взаимна или если бы их любовь была отнята у меня, это не опустошило бы меня. Это была легкая любовь.

— Ты когда-нибудь была влюблена, Мина? — спросил он, чертовски хорошо зная, что уже знает ответ на этот вопрос. — Или ты слишком боялась, что, что бы ты ни сделала, они никогда не смогут полюбить тебя в ответ?

— Я никогда не была с кем-то достаточно долго, чтобы любить его, — защищалась я, зная, что это правда. Это всегда было легко, непринужденно. Не совсем отношения на одну ночь, но и не совсем полноценные отношения. Флирт. Интрижки. Это было то, чем я позволяла мужчинам быть для меня. Если бы я могла опошлить их присутствие в своей жизни, мне было бы легче отказаться от того, чтобы мои чувства к ним были чем-то большим, чем тривиальными.

— Почему? Потому что ты им не позволила? Потому что им надоело ждать, пока ты их впустишь? Чтобы отдать им частички себя?

— Потому что я не хотела, чтобы они были большей частью моей жизни, Ренни. Не каждой женщине нужно все время иметь мужчину. Я долгое время прекрасно обходилась без них.

— Конечно, детка, но какого хрена ты вообще согласилась на «просто хорошо» в отношениях, когда могла бы получить больше?

— Больше… чего? Этого? Споров? — Я выстрелила в ответ. — Это так весело и так чертовски приятно! — сухо добавила я.

— По крайней мере, это чертовски реально, — возразил Ренни. — Это не тщательно подобранные слова, которые соответствуют тщательно построенной головоломке, в которую ты хочешь превратить свою жизнь.

— Это уродливо, — сказала я, качая головой. — Ты видишь, что сделал это, верно? — спросила я, подавляя рыдания, которые пытались вырваться у меня. — Ты взял то, что было хорошим, это было хорошим, по-доброму и взаимно, и ты сделал это чем-то совершенно другим.

— Я не хотел от тебя только хорошего, Мина. Я не хотел тебя из-за твоих совершенств. Я хотел тебя, потому что я просто чертовски хотел тебя, твои недостатки и все остальное. Но ты не отдала бы это мне. Ты бы не доверила мне то, что важно для тебя.

— Ты не понимаешь…

— Я не понимаю? — рявкнул он, оттолкнувшись от забора и возвышаясь надо мной. — Я рассказал тебе всю грязную историю моего воспитания. Ты знаешь дерьмо, которое я никогда раньше не рассказывал ни одной гребаной душе. У тебя есть все мои недостатки, все мои уродства. Я доверил это тебе. И ты не дала бы мне шанса показать тебе, что ты можешь доверять мне свои скелеты.

— Так ты… что? Ты заставил меня это сделать? Ты откопал моих родителей и притащил их сюда, и ты размахивал ими передо мной, и ты заставил меня пойти туда совершенно неподготовленной. Я не видела их восемь лет, Ренни! Тебе не кажется, что у меня, возможно, были свои причины? Тебе не кажется, что я, не знаю, может быть, хотела бы почистить свои чертовы зубы и поправить свои гребаные волосы, прежде чем снова их увижу, а не идти туда в леггинсах, которые надел бы какой-нибудь подросток, за что моя мать молча осуждала меня с той секунды, как я вошла в ту дверь?

— Мина, успокойся, — сказал он тихим и успокаивающим голосом, и именно в этот момент я поняла, что все кандидаты вышли на улицу из-за очень громкой сцены, которую я внезапно устроила.

— Не говори мне успокаиваться. Не говори мне, что я слишком остро реагирую. Как бы тебе понравилось, если бы я нашла твоих родителей и притащила их сюда? И возможно выудила копию «Воспитания Ренни» и узнала все, что ты никогда не хотел, чтобы кто-то знал, а затем использовала эти факты, чтобы вывести тебя из себя? Как бы тебе это понравилось? Ты точно знаешь, что бы ты сделал, точно знаешь, что бы сделала я…

— Не надо, — оборвал он меня, качая головой. И, если бы моя ярость не ослепляла меня, может быть, я бы увидела боль в его глазах. — Не делай этого, Мина.

— Я этого не делаю, — сказала я, сильно моргая, потому что почувствовала, как слезы защипали мне глаза, совершенно униженная тем, что они вообще существовали. — Я этого не делаю. Ты сделал это. Ты заставил меня сделать это.

— Мы можем…

— Мы можем, что? Мы можем с этим разобраться? Нет, на самом деле, мы не можем. Ты хотел, чтобы я доверяла тебе, а потом пошел дальше и сделал то единственное, что мог сделать, чтобы я никогда не смогла этого сделать. Ты вообще об этом думал? Или это было одно из твоих «Я в том состоянии, и поэтому мне сойдет с рук все, что я захочу»? Потому что я здесь не одна из твоих братьев. Мне не нужно ухмыляться и терпеть это. Мне не нужно с этим мириться. И я этого не сделаю.

— Не будь трусихой, Мина, — сказал он, сокрушенно качая головой. Он знал, что я была права. Он знал, что был абсолютно неправ в том, что сделал. Он даже сожалел об этом.

Но в жизни были времена, когда сожаления, хотя это единственное, что человек мог сказать, все еще было недостаточно.

Это был один из таких случаев.

— Я не трусиха, Ренни, — сказала я, чувствуя, как одна из слез, горячая и неудержимая, скатывается по моей щеке. — Я спасаю себя.

— От кого? От меня?

— От кого-то, кто охотно сделал бы то, что, как он знает, причинит мне боль. Если бы ты был просто обычным парнем, Ренни, может быть, я бы посмотрела на это, списала бы это на то, что ты идиот. Но ты не идиот. И поскольку ты тот, кто ты есть, ты точно знал, что делаешь и как сильно можешь причинить мне боль. И ты все равно пошел вперед и сделал это. Ты нарочно причинил мне боль. Чтобы доказать свою точку зрения. Так что, да, Ренни, да. Я спасаю себя от тебя.

При этих словах его лицо вытянулось, и он на долгую секунду отвел взгляд, прежде чем оглянуться, его лицо приняло это. — Тогда я действительно облажался, Мина.

Я не хотела спрашивать. Большая часть меня знала, что в тот момент мне нужно было прежде всего цепляться за самосохранение.

Но слова пришли откуда-то из глубины, из того места, которое я не хотела анализировать, потому что точно знала, что там найду.

— Почему это?

Он придвинулся на шаг ближе, заставляя меня поднять голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Его рука медленно поднялась, заправляя мои волосы за ухо и нежно проводя по следу, оставленному слезой на моей щеке.

— Потому что я чертовски люблю тебя, Мина.

С этими словами его рука опустилась, и он направился к воротам, которые ребята уже открыли, вероятно, ожидая, что один из нас, по крайней мере, в конце концов будет штурмовать этот путь.

Я наблюдала за ним.

Мне было неприятно это признавать, но я смотрела ему в спину, пока он шел к входной двери, набирал код и исчезал внутри.

Тогда и только тогда я отвернулась от комплекса.

Это был именно тот момент, когда плотина тоже прорвалась — слезы лились неистово, мое дыхание стало неглубоким, мои рыдания были сдавленным тихим звуком от попыток сдержать их.

— Пойдем, детка, — раздался голос позади меня, возможно, последний голос, который я ожидала услышать. Я могла бы предвидеть Лаза с его, казалось бы, большим сердцем. И я могла бы ожидать Сайруса с его беззаботной добротой. Я никак не могла предположить, что Рив будет тем, кто придет ко мне. Его рука легла мне на поясницу, сильно надавив там и потянув, заставляя меня идти в ногу с ним, когда он повел меня прочь от комплекса.

— Куда… мы, — начала я, мой голос сорвался, прежде чем я сделала глубокий вдох. — Куда мы направляемся? — спросила я чуть менее жалко.

— Моя машина стоит на боковой улице. Решил, что последнее, чего бы тебе хотелось, это чтобы все пялились на тебя, когда ты пытаешься пережить момент.

— А… момент? — спросила я, поднимая руки, чтобы вытереть ладонями щеки.

— У такого сильного человека, как ты, не бывает срывов. У таких бывают моменты. У тебя был один из них.

Каким-то образом это помогло.

Он всего несколькими словами разобрал для меня всю ситуацию, помог мне ее упаковать и запечатать, а затем положить на полку, чтобы снять и разобраться с ней позже.

И я знала, я просто знала, что это было потому, что у него в тот или иной момент жизни был свой собственный момент, когда ему нужно было что-то упаковать, запечатать и убрать.

У меня так же было отчетливое ощущение, что он так и не снял его обратно, что он все еще лежит там, ожидая, когда его откроют.

— Вот, — сказал он, опустив руку, и щелкнул замками черного пикапа, которому было всего пару лет, и он был помят и поцарапан. Он не был одним из тех парней, которые заставляли тебя снимать обувь перед тем, как ты садился. Он был одним из тех парней, которые говорят: «Машина — это просто машина». Я всегда предпочитала их. — Запрыгивай, — добавил он, открыв для меня дверь.

И не имея другого реального выбора, и в тот момент, чувствуя себя довольно близко с ним, я запрыгнула внутрь, а он закрыл дверь и обошел капот, чтобы запрыгнуть сам.

— Тебя нужно подвезти? Выпить? Или домой?

Я невесело рассмеялась над этим. Это все мне было нужно. — Ну, до Хейлшторма тридцать минут езды, и это мой дом, и я хочу выпить… там.

— Значит Хейлшторм, — сказал он, включив задний ход, выезжая со своего места между двумя очень близкими машинами с почти небрежной точностью, от которой меня затошнило, затем начал подниматься по дороге к холму, который был, во всех смыслах и целях, домом.

— Ты в порядке? — спросил он после долгих пяти минут молчания, пока я смотрела в окно.

А потом я сделала самую ужасную вещь.

Я сказала ему правду.

— Не совсем, — сказала я, глядя на него.

Он кивнул на это, как будто точно понимал, что я чувствую. — Ну, все равно будешь, — сказал он небрежно, но с такой уверенностью, что я поймала себя на том, что верю ему — этому человеку, который был для меня почти незнакомцем, полной и абсолютной аномалией, кем-то, кого я даже не начинала понимать, я поверила ему полностью.

Со мной все будет в порядке.

Даже если я просто оттолкнула единственного человека, который когда-либо действительно любил меня, я была уверена. 

Глава 15

Ренни

Я был таким ублюдком.

Я знал это.

Черт, какая-то часть меня, наверное, блядь, знала об этом, пока я делал этот чертов телефонный звонок ее родителям.

Я даже не знал, какой будет финал у всего этого. Я знал, входя туда, что там были проблемы, особенно с ее матерью. Но я подумал, что, возможно, они усилились в голове Мины из-за их избегания.

Мне следовало бы знать лучше.

Ее мать, во всех смыслах и целях, была гребаной ледяной королевой, хладнокровной сукой. Мне не нравилось слишком часто употреблять слово «сука», но если и была когда-либо женщина, которая заслуживала этого термина, то это была Акари Пек.

Я ожидал, что она будет холодной и сдержанной по отношению к Мине. Это звучало нормально для их общения. Я точно не ожидал осуждения и снисхождения, которые сочились из каждого слога, когда она заговорила.

Дедрик Пек, однако, его я неправильно понял.

Я ожидал увидеть трудоголика. Я был одновременно прав и неправ, когда впервые встретил ее и назвал армейской девочкой. Ее отец не служил ни в какой армии, но он много работал по контракту с различными армиями по всему миру. Его специальность — извлечение разведданных.

Я не ожидал, что ему действительно наплевать на свою дочь. Это был совершенно неожиданный, неприятный сюрприз. Я полагал, что с холодной и сдержанной матерью любой порядочный мужчина сделает шаг вперед и попытается заполнить пустоту. Я был совершенно не в себе от этого. Дедрик Пек не хотел детей, и ему было все равно, знают ли об этом его отпрыски.

Я мог бы посочувствовать той холодности, которую она получала, хотя у нее самой были кубики льда для родителей, но, по крайней мере, я всегда был нужен своим родителям. Меня никогда не воспринимали как неудобство или не заставляли чувствовать себя рутиной. Во всяком случае, мои гребаные родители получали удовольствие, воспитывая меня.

И поскольку мои родители разбирали все, что я делал, они редко критиковали такие мелочи, как то, как я одевался или делал прическу, предпочитая вместо этого теоретизировать о том, что заставляло меня делать такие вещи.

Я никогда не забуду, какое, блядь, выражение было у нее на лице, когда она их увидела. Вся ее защита, вся она исчезла. Она была уязвима. Но не в хорошем смысле, как тогда, когда я был внутри нее. Это была необратимая, ужасная уязвимость, которая ясно давала понять, как ужасно она себя чувствовала и как сильно ненавидела меня за то, что я заставил ее противостоять этим чувствам.

Я увидел решение еще до того, как она это сказала. Она приняла решение в ту же секунду, как моя рука коснулась ее колена, пытаясь успокоить ее. Она не хотела, чтобы я прикасался к ней. И, откровенно говоря, если ваше прикосновение вдруг вызвало отвращение, у вас не было никаких шансов на спасение.

Я пытался.

Но она была выше этого.

Я даже не стал дожидаться, чтобы посмотреть, как она отреагирует на то, что я сказал ей, что люблю ее. Это не было какой-то тактикой принуждения с моей стороны. Я просто хотел, чтобы она знала.

Потому что это была гребаная правда.

Я любил ее.

Я не был уверен, когда это произошло. На самом деле, это могло произойти в любое время между ее появлением во время моей драки с Дюком в тот день и предыдущей ночью в постели с ней. Возможно, это был первый раз, когда она позволила мне поцеловать ее, или положить на нее руки, или обнять ее, и между нами ничего не было.

Я понятия не имел.

Но отрицать это было невозможно.

Сначала я не сразу понял это или просто списал это на влечение или какое-то поверхностное дерьмо вроде этого. Но теплое чувство в моей груди, то, как я просто услышал ее смех, заставило меня улыбнуться с другого конца гребаной комнаты, или то, как она пригрозила «засунуть кепку мне в задницу» играя в ГТА, сделало меня счастливее, чем любой чертов сексуальный опыт, когда-либо бывший у меня. Из-за этого секс больше не был просто сексом. Даже когда мы трахались — грязно, грубо, жарко, даже тогда это был не просто секс. Все было гораздо глубже.

Я любил ее.

И как клише, я потерял ее.

Я выглянул в щель в двери, чтобы увидеть, как Рив, единственный из всех гребаных людей, пришел ей на помощь и увел ее, когда она сломалась.

Я зашел за стойку бара, подошел прямо к бутылке виски и отпил из нее.

— Это не поможет, — предупредил Лаз, проходя мимо. Но он оставил все как есть. Лекции не было. Последнее, что мне было нужно — это лекция о вреде алкоголя от какого-нибудь более святого, чем ты, выздоровевшего ублюдка.

Это не должно было помочь, но это должно было немного заглушить колющее чувство в моей груди. По крайней мере, я это знал.

— Эй Ренни, — окликнул любопытный голос Ло, когда она подошла к бару, склонив голову набок.

— Что, Ло?

— Ты не знаешь где Репо хранит специи для маринования?

Это промелькнуло у меня в голове на секунду, прежде чем ее бровь медленно приподнялась, и я вспомнил угрозу, которую она произнесла перед тем, как все, наконец, началось для меня и Мины. Она сделала завуалированную угрозу о том, что замаринует мой член, как у Распутина (прим.перев.: В Санкт-Петербурге расположен единственный российский музей эротики, в нем находится половой орган Григория Распутина).

— Я, блядь, пытался, Ло, — сказал я, опрокидывая бутылку для еще одного большого глотка.

— Ты? — спросила она, сдвинув брови. — Потому что это чертовски похоже на то, что ты проснулся сегодня утром в одном из своих хреновых состояний и обманом заставил меня позволить тебе пригласить Мину, чтобы сделать ей «сюрприз», и, очевидно, привел ее к какому-то хреновому сценарию. По-моему, это не похоже на попытку. Это звучит так, как будто ты просто хочешь иметь возможность делать все, что, черт возьми, ты хочешь, и все остальные просто должны иметь с этим дело. Ну, гребаная новость, отношения так не устроены.

— Она не открылась бы мне, Ло, — сказал я, качая головой, чувствуя, что выпивка начинает действовать, ведя меня скорее к темной стороне, чем к счастливому пьянице, на которого я надеялся.

— О чем ты говоришь? Она дала тебе все. Я знаю эту девушку с тех пор, как ей исполнилось девятнадцать лет. Если ты думаешь, что Мина, которую ты впервые встретил, была классной, Ренни, то та, которая пришла ко мне, была такой же теплой, как чертов жидкий кислород. Ей потребовались годы, чтобы научиться делать что-то такое простое, как смеяться в присутствии большинства из нас. Девушка, которая была в этом клубе последние несколько дней — это Мина, которую я всегда надеялась увидеть, если бы она ослабила границы — теплая, милая, чертовски счастливая. Это все. Чего еще ты мог от нее хотеть?

— Ее прошлое, — признался я, внезапно не понимая, почему это было так важно для меня в первую очередь.

— Верно, — сказала она, сердито глядя на меня. — Потому что, черт возьми, не дай бог, Ренни не получит ответы, которые он хочет, именно тогда, когда он их хочет. Прошло всего пару дней. Ты не мог дать ей больше времени, а?

Она была права.

Она была чертовски права, и мне нечем было защищаться.

Этому не было оправдания.

— Может быть это бесчувственно, — сказала Ло, в ее тоне не было извинения, — но, может быть, подумаешь о какой-нибудь гребаной терапии.

С этим небольшим смертельным ударом она умчалась в подвал, где я мог слышать, как один из детей эпически дремал.

— Хорошо, что у нас здесь есть? — спросил Сайрус, заходя за стойку бара и наклоняя голову к полкам с напитками на задней стойке. — Обычно я сам больше люблю виски, но весь твой рот был на бутылке. Братья или нет, мы не обмениваемся слюной. Так что… будет водка, — сказал он, снимая бутылку с полки и хватая стакан.

— Что ты делаешь?

— Дневная выпивка — это прекрасно. Пить из-за женщины тоже нормально. Но эти вещи нельзя делать одновременно и в одиночку. Итак, выпьем за тех, кто желает нам добра; остальные могут отправляться к чертовой матери, — заявил он, чокнувшись своим стаканом с моей бутылкой и опрокинув его. — Мать твою, дерьмо, — заявил он, когда со стуком поставил свой стакан обратно на стойку. — Забыл, как сильно обжигает водка.

— Ты же понимаешь, что мы байкеры, верно? — спросил я, качая головой. — Мы не обязаны заниматься ответственным пьянством. Я имею право пить в одиночестве в течение дня из-за женщины.

— Да, ну, мне чертовски скучно, — пожал он плечами. — Кроме того, это выглядело жестоко. Она даже не на меня кричала, и я думаю, что мои яйца сжались.

Я фыркнул на это, покачал головой и снова поднял бутылку. — Да, — согласился я.

— Мина не производит на меня впечатления сумасшедшей цыпочки, так что я предполагаю, что ты действительно облажался.

— Ты даже не представляешь на сколько.

— Она также не похожа на тех, кто прощает.

— Нет, — согласился я.

А потом мы выпили. Мы пили до тех пор, пока, черт возьми, все во мне не онемело, кроме моего гребаного мозга, который просто продолжал прокручивать события дня снова и снова, пока я, к счастью, не отключился в изножье своей кровати.

Я был почти уверен, что добрался туда только потому, что Сайрус наполовину нес меня.

Он становился хорошим братом, все сказано и сделано.

— Вставай, — потребовал резкий голос некоторое время спустя, пнув меня сапогом достаточно сильно, чтобы мое тело содрогнулось.

— Отвали, — прорычал я, моя голова раскалывалась, каждая частичка меня чувствовала себя истощенной.

— Извини, что прерываю твой сон, но ты чертовски взрослый мужчина с обязанностями, — сказал голос Лаза, звучавший так же небрежно, как и всегда, и когда я вытянул голову, чтобы посмотреть на него, он был расслаблен, руки опущены по бокам, лицо почти ничего не выражало. — Хочешь нажираться — это твое дело. Видит Бог, я не могу судить тебя за это, но тебе нужно поднять свою задницу и действовать.

— Спасибо за лекцию, кандидат, — прорычал я. — Теперь ты можешь любезно отвалить.

— Вот видишь, — сказал он, прищелкнув языком. — Я бы так и сделал. Если бы Рейн и ребята не уехали, веря, что твоя задница будет за главного. Вставай. Прими немного ибупрофена. Выпей немного воды. И, по крайней мере, притворись, что следил за всем весь день, как и должен был.

— Черт, — прошипел я, принимая сидячее положение и обхватив голову руками в течение долгой минуты, все еще пьяный.

— Полбутылки Джека, — заметил Лаз, пнув ее ботинком. — Какое-то время ты будешь страдать.

С этими словами он схватил бутылку и направился к выходу, а я потащился в ванную, пил пригоршнями воду и плескал ее себе на лицо. Я полез в шкафчик и взял четыре таблетки ибупрофена, а затем вернулся в комнату, чтобы переодеться, совершенно уверенный, что от меня разит выпивкой.

Когда я вошел в общую комнату десять минут спустя, чувствуя себя не совсем мертвым, но и не совсем трезвым, я обнаружил, что Сайрус все еще держит свою бутылку водки, а Рив с четырьмя бутылками пива перед ним.

— Ты остановился пить раньше меня, — сказал я Сайрусу, сдвинув брови.

— Подумал, что было бы намного лучше, если бы мы все были в хлам, когда они вернутся. Как будто мы отмечали какие-то братские узы или что-то в этом роде, — сказал Сайрус, отдавая мне честь бутылкой и делая глоток, которого он явно не хотел.

— Ренни, ты выглядишь дерьмово, — сказала Мейз, подходя ко мне и качая головой.

— Спасибо, Вайолет. Как всегда, очаровательна.

Пенни вышла вслед за ней, возбуждение внутри нее было как провод под напряжением, ее тело было слишком маленьким, чтобы вместить все это. Она практически подпрыгивала.

— Кому звонили? — спросил я, нигде не видя Ло, и моего телефона не было в кармане.

— Ну, после того, как твой сотовый не переставал звонить в течение десяти минут подряд, — сказала Саммер, подходя к тому месту, где я стоял возле стойки, — я ответила на него.

Я не пытался оправдываться за свои действия, и я знал, что мне придется столкнуться с некоторой холодностью среди женщин, когда они поймут, что произошло, так что я мог бы также привыкнуть к этому.

— Все в порядке?

— Да, — сказала она, кивая, поднимая руку, чтобы собрать свои длинные рыжие волосы в хвост. — Рейн сказал, что отделались шишками и синяками.

Я не хотел говорить ей, что версия Рейна о шишках и синяках, скорее всего, означала заклеивание швов суперклеем и сломанные ребра. В любом случае, она скоро все увидит.

— Это, должно быть, они, — заметил Сайрус, когда нас встретил звук открывающихся автомобильных дверей.

Прошло всего две минуты, прежде чем входная дверь распахнулась и впустила наших братьев обратно.

— Ты сказал, шишки и синяки! — Саммер огрызнулась, как только Рейн переступил порог, вся передняя часть его белой футболки была залита засохшей кровью, большая часть которой, скорее всего, принадлежала ему, если судить по синяку под глазом, намекавшему на сломанный нос, и огромной ране на щеке.

— Детка, — сказал он, одарив ее очень усталой улыбкой и протягивая руки.

И она, блядь, налетела на него, с большим животом и все такое.

— Это мило и все такое, но где, черт возьми, моя женщина? — спросил Кэш, входя следующим, выглядя менее окровавленным, чем его брат, но идя медленно и держась за правый бок, как будто он ушиб или сломал несколько ребер.

Я, блядь, понятия не имел, где Ло.

— Она уже на пути сюда, — сообщила Мейз, бросив на меня понимающий взгляд. — Ей пришлось разобраться кое с чем. Где, ох, — выдохнула она, когда вошел Репо — это был полный пиздец.

Видите ли, в разряде сумасшедшего гнева Волк занял первое место. Но Репо был на втором, когда был в гневе. И если судить по его избитому и окровавленному лицу, он поступил так, как поступал, слишком горячо и кровожадно.

— Ты можешь выстрелить в бутылку пива с расстояния в тысячу ярдов и войти, а использовал кулаки, — сказала Мейз, на секунду закатив глаза, прежде чем улыбнуться и шагнуть в его объятия.

Пенни встала рядом со мной, искренне выглядя так, словно готова была выпрыгнуть из кожи от предвкушения, пока мы ждали, когда войдет последний участник.

Потом он сделал это.

Но он был не один.

Нет, он тащил за собой мужчину. Мужчина со скованными за спиной руками.

Он был высоким и сильным, с длинными темными волосами, собранными в пучок на макушке, и густой темной бородой. Его глаза тоже были темными — почти черными. Все в нем вызывало немедленное чувство опасности.

Этот человек был опасен.

Также было почти до боли ясно, что он не итальянец.

Если бы мне пришлось на что-то ставить свои деньги, то это был бы румын.

— Рейн… — сказала Саммер, напрягаясь и отстраняясь от мужа. Я практически слышал, как ее мозг кричит: «Здесь есть дети».

— Этот хрен — Эдисон. Мы нашли его прикованным цепью в подвале Маленького Рикки, — сообщил Рейн, небрежно махнув рукой в сторону мужчин.

— Здесь пахнет, как в джиновой забегаловке, — внезапно заметил Репо. Я напрягся, думая, что это будет наказание, прежде чем он расплылся в улыбке. — Забыл, на что это похоже. Все как в старые добрые времена.

— Пенни, — внезапно сказал Дюк, и я понял, что бодрая, счастливая Пенни сдулась рядом со мной.

Потому что, если бы от Репо я этого ожидал, то от Дюка нет. Один его глаз был почти заплывшим; его губа была разбита; сбоку на шее виднелась длинная рана, а руки были так разорваны, что процесс заживления должен был быть долгим и болезненным, потому что всякий раз, когда он разминал пальцы, они собирались разорвать струпья.

Она повернула голову и посмотрела на меня немного безнадежно.

— Влюбилась в байкера, блондиночка. Привыкай к крови, — сказал я ей, подталкивая ее вперед, и она медленно сократила расстояние между ними, когда Эдисон отошел в сторону, наблюдая за Пенни с интересом, который ни в малейшей степени не был сексуальным, когда она подошла к Дюку, отказываясь шагнуть в его объятия.

— Я не хочу причинять тебе боль, — настаивала она примерно за полсекунды до того, как Дюк схватил ее и поднял себе на талию за задницу, когда его губы завладели ее губами.

— С каких это пор вы, ребята, берете пленных? — спросила Ло, незаметно войдя из гаража и оглядывая Эдисона.

— Долгая история, милая, — сказал Кэш, слегка улыбнувшись ей. — Я могу рассказать тебе все об этом в постели, — сказал он ей, схватив ее и потащив по коридору.

— Да, мне тоже лучше убраться, — сказал Дюк, ставя Пенни на ноги, когда Репо и Мейз исчезли. — Ты можешь приглядеть за ним немного, верно? — спросил он, доставая из кармана ключ и отпирая одно из запястий Эдисона, двигая их вперед и надевая наручники спереди. — Дайте ему тоже что-нибудь выпить, — сказал он, когда Эдисон подошел к нам.

— Водка, виски, джин, пиво или текила? — спросил Сайрус, когда молчаливый, пугающий гость переместился, чтобы встать рядом с тем местом, где он сидел.

— Водка, — выдавил он, его голос был таким тихим и серьезным, что его почти трудно было понять.

— Держи, парень, — сказал он, протягивая ему бутылку, которую держал в руке. — Думаю, я закодировался от водки на следующий год или пять.

Эдисон обхватил бутылку обеими руками и поднял ее, запрокинув голову и выпив содержимое залпом.

— Это не сок, чувак, — Сайрус чуть не рассмеялся, пока он продолжал пить прозрачную жидкость.

Этот сумасшедший ублюдок не опустил бутылку пока не выпил почти все, что осталось, а это было две трети бутылки.

— Не пил уже три месяца, — добавил он тем же своим гортанным рычанием.

— Тебе не будет никакой пользы, если все это полезет обратно, — сказал Сайрус, качая головой.

— Пью с тринадцати лет. За исключением того первого раза, я никогда не блевал. Но спасибо за предупреждение. Где, черт возьми, я сейчас нахожусь? — спросил он, оглядывая комнату, в которой не было ни окон, ни какой-либо обстановки.

— Лагерь МК Приспешников, — подсказал я, указывая на свой порез, когда я это сказал.

— Гребаное Джерси? — спросил он, морщась.

— Откуда ты родом? — Спросил я.

— Отовсюду, — уклончиво ответил он.

— Уточни, — продолжил я.

— Филадельфия, когда я не в дороге.

— Какого хрена ты сделал, что тебя заперли в подвале Маленького Рикки на три месяца?

— У меня настоящая проблема с сутенерами, особенно с теми, кто использует кулаки против своих женщин. Ему не нравилось, что у меня были проблемы с сутенерами, и поэтому у него были проблемы со мной.

— Только из-за этого тебя держали три месяца? — спросил я, сдвинув брови.

— Моя неприязнь к сутенерам могла привести к тому, что один из них ел через соломинку.

— Мило, — сказал Рив, почти слишком тихо, чтобы его можно было услышать.

— И ты все еще дышишь? — Я нажал.

— Маленький Рикки был параноидальным ублюдком. Решил, что какой-то жуликоватый мудак с топором, должно быть, принадлежал к какой-то более крупной организации, стремящейся уничтожить его жалкую армию насильников и педофилов.

— Похоже, ты много знаешь о его организации, — заметил я.

— Я много знаю о многих организациях.

— С чего бы это?

— Ладно, — сказал Рейн, возвращаясь из душа. — Рив, — сказал он, заставляя мужчину, о котором шла речь, слегка выпрямиться в кресле. — Ты читал моему сыну Топор?

Рив немного насторожился при этих словах, но слегка приподнял подбородок. — Да.

— Спасибо, чувак. Саммер сказала, что ему было тяжело с тех пор, как я уехал. Я ценю, что ты уделил ему немного времени. Во-вторых, — сказал он, глядя на меня. — Где, черт возьми, Мина?

— О, чувак, — сказал Сайрус, вскакивая и качаясь на ногах в течение секунды, прежде чем скованные наручниками руки Эдисона схватили его за предплечье, чтобы поддержать его. — Спасибо, приятель. Тебя здесь не было, но давай просто скажем, что тема Мины не очень хорошая, и нам, возможно, будет лучше немного побыть на кухне.

С этими словами Сайрус, Эдисон и Рив зашаркали прочь, а Рейн поднял бровь, глядя на меня. — Что ты сделал, Ренни?

— Я заполучил девушку, — уклонился я, моя головная боль, казалось, усилилась при одном упоминании о ней.

— Похоже ты потерял ее. Чертовски здорово. Ты хотя бы сравнил записи, прежде чем напугать ее, или был слишком занят другим дерьмом?

— Мы солидарны о Лазе и Сайрусе, и оба ничего не знаем о Риве.

— Когда она уехала?

— Сегодня утром.

— Ло знает, что ты причинил боль ее девочке? — спросил он, слегка ухмыляясь.

— Она искала специи для маринования, — ответил я. Увидев его сдвинутые брови, я невесело рассмеялся. — Чтобы замариновать мой член.

На это он откинул голову назад и рассмеялся. — Надо было знать это, когда ты связывался с Хейлштормом.

— Так почему же у нас здесь заключенный Маленького Рикки… все еще в наручниках?

Сначала Рейн пожал плечами. — Мы спустились в подвал, увидели его, но у нас не было времени ни о чем его расспрашивать, так что мы просто взяли его и убежали. Учитывая то количество дерьма, которое произошло в том здании, копы определенно были в пути. Мы не хотели рисковать. Вдобавок ко всему, он видел нас и мог ткнуть в нас пальцем. И мы не знали, кто он такой, так что мы не могли просто, блядь, убить его.

— Не боишься, что из-за него будет дерьмо?

— Ты его видел, черт возьми, — сказал Рейн, посмеиваясь. — Клянусь, черт возьми, если бы я не знал лучше, я бы подумал, что он вечно под кайфом. Как он потерял голову и чуть не убил одного из парней Маленького Рикки, выше моего понимания. Я не думаю, что встречал кого-то, кто бы так расслаблялся.

— Он утверждает, что много знает о многих организациях. Когда я назвал наш клуб, он уже знал, что находится в Джерси. Даже несмотря на то, что он сам из Филадельфии.

— Приятно это знать.

— Какой теперь план на счет него? У нас здесь женщины и дети, — напомнил я ему. — И я не думаю, что было бы справедливо запирать его вместе с остальными щенками на случай, если у него бешенство.

— Щенками? — спросил он, снова ухмыляясь.

— Я не знаю, чувак. Я сказал это однажды, и это прицепилось, — признался я, потянувшись, чтобы потереть переносицу.

— Итак, ты подумал, что прыгнуть в бутылку, может быть, лучше, чем собраться и поехать в Хейлшторм, да?

— Я сильно облажался, чувак, — признался я. — Клянусь, черт возьми, Ло могла отдать приказ, чтобы меня застрелили там на месте.

— Ну, я предлагаю тебе начать ломать голову над тем, как заставить ее простить тебя, потому что я думаю, что мне нужно ее мнение об Эдисоне, прежде чем мы примем какие-либо решения о том, что с ним делать. А пока я, блядь, не знаю, мы можем запереть его в той стеклянной комнате или еще где-нибудь. Откуда никуда не деться.

— Эй, а, Мистер Президент, или как тебя там, — крикнул Сайрус с порога, привлекая наше внимание. — Новый парень и Лаз, ну, скажем так, у них кулинарные разногласия.

— Господи Иисусе, — сказал Рейн, качая головой и проводя рукой по затылку. — Что, черт возьми, происходит с моим клубом? — спросил он, направляясь на кухню со мной как раз вовремя, чтобы увидеть, как Эдисон положил свои скованные руки на плечо Лаза.

— Убери от меня свои руки, брат, — огрызнулся Лаз, толкая свою руку в плечо Эдисона.

— Брат? — спросил Сайрус, и я покачал головой. Я понятия не имел, блядь.

На самом деле, даже в наручниках, был только один способ, которым мог пойти этот разговор. И мы стояли там и смотрели, как мужчины падали на землю и боролись за господство.

— Это больше похоже на старые времена, — сказал Рейн, кивая.

— Что за… — начал Кэш, резко остановившись при виде Эдисона, сцепившего руки вместе и использовавшего их обе, чтобы ударить Лаза в челюсть. — Хм, я бы не поверил, что кто-то из них был бойцом, если бы сам этого не видел. Из-за чего они ввязались в это дерьмо?

Я посмотрел на Сайруса, который посмотрел на всех нас с дерьмовой ухмылкой и заявил. — Базилик.

На это мы все не могли ничего поделать после стольких напряженных месяцев, мы смеялись.

— О, ради Христа, — сказала Мейз, входя. — Разложите их на столе и измерьте, — заявила она, переступая через борющуюся пару по пути к холодильнику, заставляя их обоих замереть.

Неважно, насколько серьезной была драка, когда такая беременная женщина, как Мейз, переступала через тебя, ты, блядь, успокаивался.

— Мы ужинаем или, блядь, что? — спросил тогда Рейн. — Оставьте чертов базилик в покое, если это приведет к гребаной драке. Иисус Христос. Мне нужна моя женщина, — заявил он, пренебрежительно махнув рукой в нашу сторону и выходя.

— Что, ты теперь тоже бьешь заключенных? — спросила Ло, качая головой, когда Рив наклонился, чтобы помочь Эдисону подняться на ноги.

— Рив, — сказал Репо деловито, напомнив мне о тех днях, когда он отвечал за всех кандидатов, хотя был ненамного старше большинства из нас. — Почему бы тебе не показать Эдисону одну из ванных комнат, чтобы он мог привести себя в порядок. Вот, — добавил он, вытаскивая ключ из кармана. — Он может снять наручники, чтобы принять душ, а потом снова надеть их. Сайрус, почему бы тебе не подумать о том, чтобы помочь Лазу или просто посидеть за столом, протрезветь и заняться своими гребаными делами, пока я всех не убил?

С этими словами, и не дожидаясь ответа, потому что то, как он это сказал, не оставляло места для споров, он повернулся и вышел в общую зону, со вздохом опустившись в кресло, похлопывая себя по ноге, пока Мейз не села там.

— Хорошо, — сказала Ло, садясь и бросая на меня сердитый взгляд, когда я подошел, чтобы сесть рядом с ней, заставляя меня вместо этого решить встать. — Итак, все закончилось?

— Вот почему так долго, — сказал Репо, рассеянно проводя рукой по фиолетовым волосам Мейз. — Мы добрались до места и поняли, что оно было чертовски большим, чем мы планировали, и нас было слишком мало. Мы остановились, чтобы перегруппироваться, и позвонили Джейни, чтобы узнать кое-что о парнях, тех что были у Рикки, сколько их и тому подобное.

— Репо пришлось снять ночных охранников, прежде чем мы смогли войти, — добавил Кэш. — К тому времени, когда мы пробились сквозь парней, находящихся внутри, Маленького Рикки нигде не было видно. У него было гребаное убежище, как у Лекса Кита. Пришлось перебрать всех парней, которые еще дышали, пока мы не нашли того, кто знал код, а затем, хм, найти способ вытянуть из него эту информацию.

Не нужно быть идиотом, чтобы понять, что из него выбили эту информацию. И, судя по виду его рук, скорее всего, это был Дюк, который получил ее.

— И? — спросил я, когда никто не продолжил.

— И Маленький Рикки был там с одной из своих бедных гребаных женщин, избитой до полусмерти, одежда разорвана, настоящий беспорядок, — добавил Репо, качая головой. — Кэш вытащил ее оттуда, и Рейн заставил его заплатить за то, что он сделал с нашими братьями.

Я знал Рейна достаточно, чтобы знать, что за ответственной или, поочередно, непринужденной личностью нашего президента он был таким же темным, как и все остальные, на его руках было больше крови, чем у большинства, за исключением, может быть, Волка.

Какая бы судьба ни постигла Маленького Рикки, она была жестокой, кровавой и абсолютно, блядь, оправданной, если бы вы спросили любого из нас.

— Примерно тогда мы и наткнулись на Эдисона, — добавил Кэш. — Мы в последний раз осматривались, чтобы убедиться, что никого и ничего не пропустили, и за какой-то стальной дверью он был прикован к металлическому стулу.

— Что, черт возьми, заставило тебя привести его сюда? Если бы он был там пленником, он вряд ли попытался бы убить вас потом, ребята, за то, что вы его спасли, — сказала Ло, как всегда стратег.

— Рейну, вроде как, он понравился, — сказал Дюк, возвращаясь с забинтованными руками и обработанным лицом, и я знал, что на этом настояла Пенни. Дюк, скорее всего, облил бы все это алкоголем и закончил бы на этом. Но нет, у него была женщина, которая любила его и хотела заботиться о нем.

До этого момента я никогда не был склонен к зависти.

— Он в режиме восстановления, — сообщил Кэш. — Так было и после того, как Папу тоже убили, вместе с половиной других мужчин. Любой парень, с которым он сталкивался, который казался хоть немного способным вести такой образ жизни, он как бы просто втягивал их, и предлагая присоединиться.

— Ну, четыре новых человека в течение недели — это не так уж плохо, — размышляла Ло. — Если у них все получится. Держу пари, вы бы опередили это прямо сейчас, если бы кто-нибудь вытащил голову из своей задницы…

— Я знаю, что облажался, Ло, — сказал я, качая головой. — Нет смысла выдавливать лимон в рану.

— Ну, очевидно, в этом есть необходимость, так как ты провел весь день, пытаясь заглушить свою боль, вместо того, чтобы придумать способ загладить свою вину перед ней.

— Загладить свою вину перед кем? — спросил глубокий, безошибочно узнаваемый голос Эдисона, подошедшего к нам сзади.

Я повернулся, чтобы найти его снова в наручниках, но только что после душа, вероятно, чувствующим себя чертовски более человечным, чем десять минут назад, и одетым в одежду, которая, должно быть, принадлежала одному из наших павших парней, просто черные джинсы и черная футболка.

— Ренни разозлил свою женщину этим утром.

— Мой совет, брат, — сказал он, положив руку мне на плечо. — Гребаное пресмыкательство.

— Ты даже не знаешь, что он сделал, — настаивала Мейз, странно улыбаясь ему, когда она опустилась рядом с Ло так небрежно, как только могла.

— Мой опыт общения с женщинами, милочка, говорит о том, что, черт возьми, не имеет значения, что ты сделал. Что бы это ни было, тебе нужно, блядь, пресмыкаться.

— Но что, если… — начала Мейз.

— Тебе нравится эта женщина? — спросил он, наклоняясь вперед, уперев локти в колени и глядя на меня.

Я не знаю, почему я сказал это, меньше всего ему, совершенно незнакомому человеку, окруженному людьми, которые едва ли даже знали ситуацию, но я сказал. — Я люблю ее.

— Тогда ты должен пресмыкаться. Ты любишь ее, ты облажался, ты все придумаешь. Здесь, блядь, не ракетостроение. Кроме того, — добавил он, немного легкомысленно, если судить по тому, как его губы сложились в ухмылку, — я не могу позволить тебе пить это, когда тебя так развозит от этого.

Именно тогда я вспомнил, сколько он выпил.

И этот человек казался трезвым, как судья.

Это было чертовски впечатляюще, вот что это было.

Я посмотрел на Мейз. — Знаешь, до какого времени торговый центр открыт?

Она как раз делала глоток воды, когда я спросил, и начала давиться ею. — А… торговый центр..? — выдохнула она между приступами удушья, когда Репо хлопнул ее рукой по спине.

— Да, мне нужно купить пару носков.

— Носки? — спросил Кэш, подергивая губами. — Да, чувак, это… э-э… романтично.

— Поверь мне. Это сработает, — сказал я, вставая. — Ты собираешься заставить своих ребят впустить меня в Хейлшторм, и отменить приказ стрелять на поражение?

Она подняла взгляд, карие глаза потеплели, потому что, если Ло и была профессиональным бойцом, она так же была безнадежным романтиком. И она обожала хорошие романтические поступки. — Я полагаю, что могу на некоторое время отменить этот приказ.

— Это должно подождать, — сказала Мейз, заставив меня замереть. Она помахала мне своим телефоном. — Торговый центр закрыт до десяти утра.

Конечно, так оно и было.

— Эх, может быть, это и хорошо, — вставил Эдисон. — Пусть сначала она справится с гневом.

— Она не сердилась, — сказал Рив, привлекая всеобщее внимание. Он был так молчалив, что я даже забыла о его присутствии. Затем он посмотрел на меня с настороженным выражением лица и дал мне все, что мне нужно было знать. — У нее было разбито сердце. 

Глава 16

Мина

— Что эти леггинсы сделали тебе? — спросила Эш, подходя ко мне сзади, когда я засовывала их в мусор в ванной.

— Моя мать видела меня в них. Поэтому им нужно сгореть, — сказала я, пожав плечами, пока я этим занимаюсь, и позволяя всему последовать за леггинсами в мусорную кучу.

— Знаешь, — сказала Эш, наблюдая за моим отражением в зеркале, — я знаю тебя сколько, уже лет пять?

— Примерно так, — согласилась я.

— Я никогда не видела, чтобы ты плакала.

— Не анализируй меня, Эш, — взмолилась я, качая головой. — Поверь мне, с меня сегодня этого было достаточно.

— Это просто наблюдение, — сказала она, пожимая плечами. — Твой нос красный, — добавила она, улыбаясь, когда мои глаза расширились от комментария.

— Спасибо, что сказала об этом, — сказала я, немного посмеиваясь, когда возвращалась в казарму, чтобы взять новую одежду. Я натянула свои старые, знакомые рабочие штаны и довольно просторную армейскую футболку, которую забрала у одного из парней, когда он испортил ее при стирке, и опустилась на кровать, засунув руку под подушку и замерев.

— В чем дело? — спросила Эш, присаживаясь на край своей койки и глядя на меня.

— Я оставила его там.

— Ты оставила что где?

— Мой Геймбой, — сказала я. — Я оставила его на ночном столике Ренни.

На самом деле, он был там с той первой ночи, когда он впервые вырвал его у меня из рук. С тех пор я к нему не прикасалась. В этом не было необходимости. Дальше были только спокойные ночи и уют. Я спала как младенец.

Эш секунду смотрела на меня, зная так же хорошо, как и все остальные в казарме, что я никогда не была без него, что меня слишком часто можно было застать за игрой в него ночью, когда сон не приходил.

И у меня только что был адский день.

Мне нужно было разобраться со своими родителями. Это само по себе в значительной степени гарантировало бессонные ночи в течение следующего месяца.

Но вдобавок ко всему, у меня была та ужасная ссора с Ренни.

В общем, я не боролась. Конечно, я во многом не соглашалась с другими. Иногда это даже доходило до слов. Но эти слова всегда были спокойными и тщательно подобранными. Я не… истерила и визжала, и говорила все, что приходило мне в голову. Я действовала не так. Это все было уродливо и грязно.

И мне нравилась моя жизнь настолько чистой, насколько это было возможно.

Так что на счет этой борьбы, похожей на компакт-диск, который крутился и крутился у меня в голове, заставляя меня съеживаться от того, что я сказала, от громкости, с которой я это сказала, от небрежности, с которой я все это сказала, и от чувства тошноты, которое все это вызывало у меня, мне также пришлось смириться с тем, чем закончилась ссора.

Все закончилось тем, что Ренни сказал мне, что любит меня.

Часть меня хотела отмахнуться от этого, закатить глаза, сказать, что это глупо, что еще слишком рано. Это было невозможно.

Но это было возможно. Это не было похоже на то, что Ренни был каким-то парнем, которого я встретила в баре, вернулась к нему домой на долгие выходные и немного повеселилась.

Я знала его несколько месяцев. Мне довелось наблюдать за ним издалека и общаться с ним почти ежедневно. Я узнала его причуды, его недостатки, его положительные качества. Я испытывала неохотное уважение к его навыкам, которые, несмотря на то, что я сказала ему при встрече о том, что я была далеко не в его лиге, если честно, превзошли мои. Он был забавным, обаятельным и перспективным. В целом он хорошо относился к своим братьям, а также к детям и женщинам. Он был, несмотря на его плохие состояния и все такое, любимцем Мейз и Пенни. Он был достойным противником в видеоиграх и, судя по всему, лучшим в сексе, который у меня когда-либо был.

Я узнала его.

И, в свою очередь, он узнал меня.

Вполне вероятно, что он любил меня.

И, даже когда я отчаянно пыталась найти какую-то причину, по которой это было невозможно, большая часть меня знала, что это было не только возможно, это была чертова правда.

Он любил меня.

Он любил меня, и никто никогда по-настоящему не любил меня раньше.

Это была тяжелая пилюля, которую трудно было проглотить.

Она застряла у меня в горле и душила меня.

Она растворялась и оставляла во рту ужасный горький привкус.

Эшли наблюдала за мной долгую минуту, вероятно, видя, как на моем лице отразилась целая гамма эмоций. Я не собиралась снова плакать. Я была почти уверена, что выбросила это из головы, прежде чем забраться в грузовик Рива.

Он был на удивление хорошим компаньоном, пока я пыталась собраться с мыслями. Хотя я все еще не поняла его, я начинала понимать некоторые его части. В этой машине его присутствие было спокойным и успокаивающим. Он не задавал мне вопросов. Он не ожидал объяснений. Он просто позволил мне насладиться моим «моментом». Он просто инстинктивно понимал, что не все нуждаются или хотят говорить об этом.

Мне не нужно было выяснять отношения с людьми. Если когда-либо и был кто-то, кто понимал их реакции и мотивы, стоящие за их реакциями, то это была я. Никакое количество ударов в челюсть не изменит этого. Это был бесполезный шум.

Я оценила молчание Рива.

И когда он подъехал к воротам, я поблагодарила его и потянулась, чтобы схватиться за ручку двери, его рука легла поверх моей другой руки, и я резко повернула к нему голову.

— У тебя был свой момент, — сказал он мне. — Тебе это было нужно, чтобы прочистить голову. Теперь тебе нужно немного подумать об этом, Мина. Я ни хрена не знаю, но я знаю, что какое-то дерьмо, дерьмо, которое я видел между тобой и Ренни, это не обычное дело. Ты должна решить, стоит ли одна драка, один провал, того, чтобы потерять что-то редкое вроде этого.

С этими словами он отпустил мою руку, и я выпрыгнула, неуверенная.

Я не считала его таким сентиментальным, таким мудрым. Честно говоря, я обнаружила что это более тревожно, чем думать, что он был просто загадкой.

— Мой отец сказал мне кое-что действительно стоящее, когда я была моложе, — внезапно сказала Эшли, вырвав меня из моих собственных кружащихся мыслей. Когда мой взгляд встретился с ее, она пожала маленьким плечиком. — Он сказал мне, что люди, которые оказывают наибольшее влияние на вашу жизнь, те, кто потрясает вас до глубины души, кто заставляет вас действительно думать и чувствовать, обычно являются теми, кого мы отчаянно пытаемся оттолкнуть. Где-то по пути он обвинил в этом Дисней, — добавила она с ухмылкой, — и любовные романы, мы узнаем, что любовь красивая, цветущая и согревает сердце. Но дело не в этом. Любой, кто когда-либо был влюблен, по-настоящему влюблен, знает, что это пытка. Это уродливо и грязно и выявляет абсолютное худшее наряду с лучшим в вас. Это больно, потому что это заставляет вас противостоять каждому аспекту себя. Это выводит вас из зоны комфорта. И люди, ну, мы любим наши зоны комфорта. На самом деле мы склонны любить свои зоны комфорта больше, чем своих партнеров, поэтому любой, кто приходит и пытается вытащить нас из них, ну, мы обязательно отталкиваем их, чтобы мы могли сразу же вернуться в это комфортное чувство.

— Сколько тебе было лет, когда он сказал тебе это? — спросила я, желая сменить тему, вместо того чтобы согласиться с правдивостью этого заявления.

— Двенадцать. Когда он впервые заподозрил, что я лесбиянка, и я сказала ему, что больше не собираюсь дружить с Дженни.

— Потому что у тебя были к ней чувства, — догадалась я.

— Вот именно.

— Я думаю, мне бы понравился твой отец, — сказала я, имея в виду именно это. Было так редко встретить родителей, которые не только принимали своих детей такими, какие они есть, но и пытались убедить этого ребенка, что это нормально — быть такими, какие они есть, в обществе, которое говорит им что угодно, но только не это.

— Он мудрый человек, — сказала она, кивнув. — Может быть, тебе стоит подумать об этом, а? Потому что я думаю, что ты сейчас злишься, потому что тебя вырвали прямо из твоей маленькой зоны комфорта, и ты напугана и не уверена в себе. Но тебе нужно остановиться и подумать о том, что за двадцать с лишним лет ничто и никто не смог этого сделать, чтобы вытащить тебя из этой зоны комфорта. Так что же говорит о Ренни и твоих чувствах к нему то, что он смог это сделать?

С этими словами она встала и вышла.

Очевидно, я была окружена очень мудрыми людьми, сама того не подозревая. И все они были действительно хороши в этом «скажи что-нибудь потрясающее и уйди, как герой боевика, небрежно уходящий от взрыва, который они только что устроили».

Хуже всего было то, что она (и ее отец) не ошибались. Я знала достаточно людей, чтобы знать, что любовь редко бывает красивой. Любовь была убийственным самоубийством. Любовь — это перерезанные запястья. Любовь была депрессией, которая никогда не проходила.

Потому что любовь, ну, любовь была страшной. Это было так страшно, что вашей рефлекторной реакцией было спрятаться от нее или встретиться с ней лицом к лицу и в конечном итоге взорвать ее изнутри.

Привязанность была легкой. Комфорт тоже. Затем, поскольку где-то на этом пути мы поняли, что лучше ни к чему не испытывать слишком глубоких чувств, мы начали брать эти две вещи и называть это любовью. И, честно говоря, многим это удалось. Многие люди строили свою жизнь и новые поколения на основе любви и комфорта.

Но привязанность и комфорт не были любовью, они были безопасностью.

Любовь была жестокой, кровавой и, прежде всего, рискованной.

Сталкиваясь с ней, мы слишком часто понимали, что не готовы идти на такой риск.

Мы были трусами.

Я была трусихой.

Я бросилась обратно на кровать, прижимая ладони к глазам.

В целом, я была не из тех, кто сожалеет. Хотя это, по большей части, было потому, что я никогда не действовала не подумав. Я никогда ничего не говорила, не взвесив своих слов. Вся моя жизнь была искусно сыгранной игрой в шахматы.

Затем появился Ренни, схватил доску и стряхнул все фигуры со своих мест.

Я кое-что узнала о себе, когда он это сделал — я обнаружила, что мне не так уж и нравится, когда моя жизнь устроена аккуратно, потому что, честно говоря, я не знала другого способа. Пока он не показал его мне.

Если бы он дал мне немного времени, я бы дала ему то, что он хотел — мое прошлое, мои шрамы, мои повреждения. Я, наверное, дала бы ему все, что он хотел. Я уже дала ему больше, чем давала любому мужчине до этого.

Мое сердце, я поняла, что чувствую пустоту в груди.

Он вырвал его и засунул в себя.

Находясь там, я начала задаваться вопросом, будет ли оно всегда там, если я никогда не получу его обратно.

У меня было смутное опасение, пока я медленно засыпала где-то поздно ночью, что мне просто придется привыкнуть к тому, что я больше не чувствую этого биения в груди.

———————

— Мина, — позвала Эшли, заставив меня подпрыгнуть. Я была слишком сосредоточена на том, что записывала свои заметки о Сайрусе, Лазарусе и Риве для Рейна. То, что мне нужно было покинуть комплекс, не означало, что я оставлю работу незаконченной.

Я была выше, чем это.

— Что? — спросила я, глядя на нее и несколько раз медленно моргая, потому что, как я пыталась убедить себя, слишком долго смотрела на свои собственные записи. Реальность заключалась в том, что мои глаза опухли от вчерашнего плача. Но я не хотела признаваться в этом даже самой себе.

— Ло хочет видеть тебя в свободной комнате, — сказала она, уходя прежде, чем я успела задать ей вопрос.

В свободную комнату?

В целом мы все спали в казармах. Это было то, что было наиболее знакомо большинству бывших военных членов Хейлшторма. И это было просто благоразумно. Но Ло держала свободную комнату с односпальной кроватью, тумбочкой и комодом отдельно. Иногда она находила кого-то, кто страдал какой-то тяжелой формой посттравматического расстройства, и ему снились кошмары, которые не давали всем уснуть. Или иногда нам нужно было предложить безопасное убежище для кого-то, с кем мы столкнулись во время операции, от кого нельзя было ожидать, что он будет спать в казарме, полной незнакомцев. Так вот почему у нас была свободная комната.

Поскольку в ней буквально не было ничего, кроме упомянутых трех пунктов, я не могла понять причину, по которой Ло хотела встретиться со мной там. Повсюду были офисы, если она хотела уединиться, чтобы поговорить со мной или накричать на меня.

Я почувствовала, как у меня скрутило живот, вспомнив, как она в тогда заставила меня вернуться в лагерь Приспешников.

Она угрожала мне.

Нет, хуже.

Она угрожала моей работе.

Я не могла не задаться вопросом, были ли мои отношения и последующее их расторжение и уход с работы, на которую она меня послала, причиной, по которой она хотела меня видеть. Чтобы уволить меня. Чтобы вышвырнуть меня вон. Чтобы оторвать от себя единственную истинную константу в моей жизни.

Хейлшторм, во всех смыслах и целях, был моей зоной комфорта.

Это было все, что у меня было в этом мире.

Она не могла отнять это у меня.

— Ло? — спросила я, входя в пустую комнату, темную, как и большинство комнат в Хейлшторме, поскольку у нас не было окон, кроме одной лампы. — Я знала, что она не могла иметь в виду свободную комнату, — сказала я себе, качая головой.

Затем дверь за мной захлопнулась, заставив мой желудок упасть вниз, моя рука инстинктивно потянулась к карману, где я держала маленький брелок для самообороны с прорезями для пальцев и очень острыми концами, предназначенными для серьезного выкола глаз.

Я резко обернулась, горло сжалось.

И я не увидела Ло.

О, нет.

Я увидела Ренни.

Увидев его, мой живот начал сильно трепетать, что я пыталась игнорировать или найти этому какое-либо объяснение, кроме счастья.

Но я ничего не смогла найти.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, заставляя себя скрестить руки на груди, возможно, это был единственный способ не подойти к нему и не обнять его.

В этот момент я начала задаваться вопросом, была ли Эшли права, не отталкивала ли я его по неправильным причинам. Правда, он облажался. Но мы все облажались. Никогда раньше я не была из тех, кто слишком остро реагирует, ну, на что угодно, и поначалу мне было трудно понять, что именно это я и сделала.

— Я думаю, что мое прошлое поведение доказало, что я не из тех мужчин, которые легко сдаются.

Я почувствовала, как мои губы слегка изогнулись в ответ на это. — Ты имеешь в виду свой пограничный навязчивый флирт?

При этих словах его улыбка стала немного мальчишеской. — Мне нравится думать, что это я точно знал, чего хочу, и настойчиво добивался этого.

— Называй это как хочешь, это было навязчиво, — сказала я, пытаясь не быть настолько очарованной этой улыбкой, когда он подошел ближе, остановившись всего в паре футов передо мной.

— Знал, что это будет что-то особенное, — сказал он, пожимая плечами. — Я не ошибся.

— Ренни… — сказала я, качая головой, когда он подошел немного ближе.

— Я облажался, — продолжил он без малейшего колебания, что было на него не похоже. Он не шутил, не увиливал, не пытался отнестись к этому легкомысленно. — У меня нет оправданий. Это был дерьмовый шаг, и я думал о себе, а не о тебе, и это пиздец. Но я не могу взять свои слова обратно, Мина. Неважно, что я говорю или делаю, это то, что всегда будет между нами, если ты не сможешь простить это и отпустить.

— Нами? — прохрипела я, мой голос был странной, хриплой версией самого себя.

— Да, видишь ли, я хочу, чтобы было «нами». Может быть, ты увидишь, что я искренне сожалею и хочу исправиться прямо сейчас, и ты примешь меня обратно. Может быть, ты будешь злиться какое-то время, и мне придется это переждать. Может быть, ты будешь упрямиться, сбежишь и не вернешься в город, чтобы увидеть меня в течение гребаных лет. Но нет ни одной ситуации, в которой я не видел бы, что это было бы хорошо для нас обоих. Поверь, — сказал он, — мы могли бы попытаться двигаться дальше, трахаться с другими людьми, попытаться узнать других людей. Но мы с тобой оба знаем, что это было бы не то же самое. Это было бы даже чертовски не близко. Может быть, ты готова сделать это. Я нет. Вот почему я здесь.

— Для… чего? — спросила я, тщательно подбирая слова. — Чтобы попытаться убедить меня дать тебе еще один шанс?

Он слегка улыбнулся на это, садясь на край кровати, заставляя меня повернуться к нему лицом. Он вытащил что-то завернутое из кармана и положил рядом с собой, привлекая мое внимание к маленькой, тонкой прямоугольной форме, совершенно не понимая, что это может быть.

— Я не собираюсь пытаться убедить тебя в чем-либо, Мина. Во-первых, потому что я уважаю твое решение больше, чем что-либо. А во-вторых, ты не можешь убедить кого-то в дерьме. Либо они чего-то хотят, либо нет. Ты либо хочешь меня, милая, либо нет. Все так просто.

— Все не так просто. Ты…

— Облажался. Я признался в этом. И я извинился за это. Теперь, если ты беспокоишься, что я снова могу выставить твоих родителей перед тобой, позволь мне заверить тебя, что этого не произойдет. Во-первых, потому что мне не понравилось выражение твоего лица. Никогда не чувствовал себя ниже, чем тогда, когда ты смотрела на меня так, словно больше не знала, кто я такой, ангельский кексик. Я бы охотно пережил воспоминания о той ночи, когда я нашел всех своих братьев мертвыми, прежде чем я бы снова вернулся ко вчерашнему дню. Я никогда не хочу, чтобы ты снова выглядела такой обиженной или преданной. А во-вторых, ну, они гребаные придурки, и я был бы совершенно не против никогда больше их не видеть до конца своей жизни.

Я ничего не могла с собой поделать; я рассмеялась над этим.

— Я тоже могла бы прожить остаток своей жизни, не видя их снова, — согласилась я.

Были люди, которые считали кровные узы превыше всего остального. Но такие люди, как я и Ренни, люди, которые нашли такие места, как Хейлшторм и Приспешников, они узнали, что дело не в ДНК; дело в том, кто любил и поддерживал тебя, несмотря ни на что.

Вот что такое семья.

И это не имело никакого отношения к крови.

— Итак, мы договорились, — заключил он, одарив меня улыбкой.

— Ну, мы договорились, что мои родители — придурки, — подтвердила я.

— Сядь, Мина, — попросил он, похлопав по месту с другой стороны маленького свертка, которую я хотела поднять и встряхнуть, как рождественский подарок. Я подвинулась и села, слегка повернувшись к нему. — Послушай, я не могу обещать тебе, что это единственный раз, когда я собираюсь облажаться. Мы оба знаем, что нет никакой гарантии этого. Но я могу сказать тебе, что это последний раз, когда я так эпически облажался. Тот взгляд, которым ты одарила меня, и та ссора, и последующее пьянство, и похмелье, и осознание того, как сильно я все испортил без веской причины? Да, я вполне уверен, что больше не буду так давить.

— Ты должен быть крутым байкером, и у тебя похмелье? — спросила я, слегка улыбнувшись этой идее. — Вы, ребята, становитесь мягкотелыми.

— Не думаю, что ты бы так говорила, если бы встретил Эдисона.

— Кто, черт возьми, такой Эдисон?

— Долгая история, — сказал он, слегка наклонив голову. — Так что ты скажешь?

— О чем? — спросила я, запинаясь, не зная, как мне следует вести себя в этой ситуации. Мне сразу стало ясно, что, хотя я хорошо умела указывать другим, как действовать, реагировать и принимать решения, я сама делала это ужасно.

Я попыталась отстраниться от этого, обдумать, что бы я посоветовала сделать кому-то другому в моей ситуации. В конце концов, больше никто ничего не мог сказать, кроме как «прости». Это не означало, что ты должен был принять извинения, в зависимости от проступка, но ты должен был признать, что никакое повторение этой фразы не изменит ее смысла.

Мне определенно не нужен был мужчина, стоящий на коленях, плачущий, умоляющий меня дать ему еще один шанс. И, если бы это было то, с чем Ренни пришел ко мне, решение вышвырнуть его на обочину было бы твердым. Потому что это была не правда. Ренни не был таким человеком. Но он был из тех людей, которые обычно никогда не извинялись, никогда не пытались загладить свою вину. Он всегда считал свои действия оправданными, какими бы иррациональными они ни казались кому-то другому. Так он был запрограммирован. Так что тот факт, что он пришел ко мне и принес настоящие, искренние извинения, это кое-что значило. Это значило все для такого человека, как он, человека, который раньше никогда не считал чьи-то чувства столь же важными, как знание правды, внезапно осознав, насколько он был неправ.

И мне даже понравилось, что он сказал мне, что не может обещать, что снова не облажается. Я ненавидела пустые заявления. Я ненавидела, когда кто-то обещал что-то, чего они никак не могли сказать со стопроцентной уверенностью, что никогда больше не сделают.

Его извинения были, возможно, самыми искренними из всех, что я когда-либо слышала.

— О том, чтобы не использовать эту ситуацию для доказательства своей правоты вместо того, чтобы получить то, что ты действительно хочешь.

— А чего я действительно хочу? — спросила я, облизнув губы и наблюдая, как его глаза на секунду переместились на них.

— Меня, милая. Ты хочешь меня.

Мои глаза поднялись, остановившись на его светло-голубых глазах.

Он был прав.

Я действительно хотела его.

Я хотела его больше, чем я думала, что можно хотеть другого человека, так, что я не была уверена, что это даже здорово.

— Ренни…

— Признай это.

Этого нельзя было отрицать. Я даже не собиралась пытаться.

— Я хочу тебя, — сказала я, кивая. — Но я не уверена…

— Ты никогда не будешь уверена, — оборвал он меня. — Я не прошу тебя быть уверенной. Я даже не прошу тебя обещать мне ничего, кроме второго шанса.

Я на секунду опустила взгляд на свои руки, глубоко вздохнула, затем посмотрела на него. — Хорошо.

— Хорошо? — спросил он, медленно расплываясь в улыбке. — Как насчет небольшой импровизации? Это не просто обещание. На самом деле, тебе следует ерзать на своем месте, так как ты подписываешься на лучший оральный секс, мать твою, почти каждый день до конца своей жизни, если ты подписываешься на меня.

Тогда я улыбнулась — широко, счастливо, выжидающе.

Потому что он, возможно, был полон обещаний, но я достаточно хорошо изучила его навыки, чтобы понять, что это было не пустое обещание.

— Что в свертке? — вместо этого спросила я, не будучи из тех, кто становится такой мягкой, даже если мои внутренности внезапно стали теплыми и мягкими.

— Подумал, что если моего обаяния мирового класса, пресловутых навыков поедания киски и любви к тебе недостаточно, у меня должен быть запасной вариант, — сказал он, беря подарок и вручая его мне.

Он был таким же легким, каким казался, и сгибался в моих руках, как ткань. Мои брови сошлись на переносице, когда я секунду смотрела на него, прежде чем мои руки потянулись к невзрачной, но красивой серебристой бумаге, скользнули в дыру и разорвали ее.

И что же я нашла?

Носки.

Но, подождите.

Это были не просто носки.

Это были носки с Покемонами с маленькими Пикачу, Бульбазаврами, Чармандерами и Сквиртлами по всей поверхности.

Если бы я не была уверена до этого, я была абсолютно уверена на тысячу процентов прямо сейчас, когда мое сердце сжалось в груди, а губы изогнулись так, что у меня заболели щеки.

Я любила его.

— Это хороший взгляд, — сказал он, его глаза потеплели. — Мне нравится, когда женщина с низким уровнем обслуживания, — добавил он, протягивая руку, чтобы провести по моей челюсти. — Дай ей пару носков, и она загорится, как чертова рождественская елка.

— Главное не подарок, — настаивала я. Цветы, шоколад и бриллианты не сказали бы ничего, кроме «Я обязан тебе кое-что подарить». Подарок, который имел личное значение, в этом случае не только знание того, что я играла в видеоигру, чтобы справиться со своим несчастным детством, но и тот факт, что вы могли бы сделать большой акцент на разговоре в подвале Приспешников, который включал разговор о том, что мои носки с Покемонами стали настоящим началом нашей истории, значило гораздо больше. Это означало, что ему было не все равно, он обращал на меня внимание и знал меня достаточно хорошо, чтобы сделать что-то лучше, чем обычно.

— Итак, мы сделали это?

— Мы сделали это, — согласилась я, кивая.

— Ну, сейчас самое время, черт возьми, тебе не кажется? — спросил он, выдергивая носки из моей руки, хватая меня и притягивая ближе. — Так ты мне скажешь или как? Я уже говорил тебе пару раз.

— Откуда ты знаешь, что я это чувствую? — возразила я, слегка приподняв подбородок.

— Ну, видишь ли, — начал он, губы подергивались от сдерживаемой усмешки. — Все начинается с небольшого количества дофамина. Ты увидела меня, ты так разволновалась. Твоему мозгу вроде как понравилось это чувство. Затем мы переходим ко второму этапу. Вот где твоя нервная система начала наполняться адреналином, эпинефрином, норадреналином, накачивая тебя всем тем кайфом, который ты получила, когда ты…

— Ренни, я знаю, что происходит, когда…

— Тише, я даю тебе урок естествознания, — сказал он, когда его пальцы начали скользить вверх по моему бедру. — Тогда ты поняла, что начала испытывать ко мне зависимость. Я знаю, я знаю… От меня трудно избавиться. Тогда, конечно, мы не можем забыть, что твоя мозжечковая миндалина отключается, знаешь ли, потому что ты одержима мной и не хочешь видеть ни одного из моих недостатков. Хитрый маленький ублюдок, который делает тебя действительно неподготовленным к тому, когда я облажаюсь. Но тебя это не волнует, потому что тогда, о, только тогда все дело в гормоне объятий.

— Также известный как окситоцин, — улыбнулась я. Затем моя голова снова ударилась о его плечо, когда его рука скользнула между моих бедер и надавила с идеальным давлением.

— Идеально. В любом случае, я, как правило, стреляю в тебя этим всякий раз, когда довожу тебя до оргазма. Так что, давай просто скажем, — продолжил он, когда его пальцы начали обводить мой клитор, — я планирую продолжать кончать с тобой как можно дольше, пока мы не дойдем до финальной стадии, когда твоя плоть привыкнет ко всему этому дерьму на столько, что ты никогда не захочешь меня бросить. А потом мы будем жить долго и счастливо. Конец.

Я была уверена, что где-то в его аргументах был какой-то изъян, даже со всей правильной наукой, но я вдруг слишком отвлеклась на его пальцы, чтобы обращать на это внимание.

Но я хотела сказать это, прежде чем кончить, и он или я могли бы обвинить все гормоны в том, что я это почувствовала, я повернула голову ему на плечо. — Ренни?

— Да, милая? — спросил он, опустив подбородок и пристально глядя на меня.

— Я люблю тебя. 

Эпилог

Ренни – две недели спустя

Она почти переехала в лагерь Приспешников. На самом деле у этой женщины было не так уж много вещей. Я думаю, это из-за того, что она часто проводила время в дороге, а потом ее дом превратился в казарму, где у нее был только маленький шкафчик, чтобы хранить свое дерьмо.

И мой шкаф наполнился всеми ее футболками, майками, спортивными брюками и ботинками. В ящиках моего комода лежали ее лифчики, трусики и носки, в том числе те, которые я ей купил, и которые она надевала первыми каждый раз, когда они вынимались из сушилки.

Для новых щенков, ну, все прошло так, как будто мы поссорились и помирились.

Это было не совсем не правдой.

Но больше не было притворства, больше не было тайной операции по выявлению парней. Они узнали о моих навыках и навыках Мины, и все, казалось, отнеслись к этому с недоверием, понимая, что мы не могли позволить себе впускать в организацию кого-либо, кто не прошел надлежащую проверку.

В целом, они были довольно непринужденной группой.

— Итак, ты много путешествуешь, — заключил Сайрус, когда мы все расслабились в общей комнате.

Расслабились.

Это было то, о чем я почти забыл, что это возможно.

Но дело в том, что после того, как Джейни вышла из себя, а затем ребята отправились на Лонг-Айленд, они проделали хорошую работу по уничтожению империи Абруццо. Они пропустили несколько парней более низкого уровня, которые, вероятно, попытались бы восстать из пепла, но они были далеки от того, чтобы представлять какую-либо угрозу. Кроме того, мы все были вполне уверены, что они получили сообщение держаться подальше от побережья Навесинк.

— Да, по большей части. Здесь не так уж много работы, для которых требуется мой набор навыков, — сказала Мина, сидевшая боком у меня на коленях, моя рука обнимала ее за поясницу.

— А что насчет Ренни? — надавливал он.

— Черт возьми, я не владею ей, чувак, — сказал я, пожимая плечами. — У нее есть работа, которая забирает ее, я буду здесь, когда она вернется.

Ло вошла как раз в это время, с теплым и счастливым лицом.

— Как там ребенок? — спросил Кэш, похлопав себя по ноге, и она без колебаний подошла к нему.

— Пухленький. Мягкий. Зеленоглазый. Шумный, — добавила она, откидываясь на плечо Кэша.

Саммер родила четыре ночи назад, делая это без каких-либо фанфар, фактически никого, не разбудив в комплексе, кроме Мейз, которую она попросила присмотреть за Феррин и Фэллоном, потому что это был ее «третий ребенок, и ей не нужно было, чтобы все беспокоились о ней». К тому времени, как все встали утром, они с Рейном уже приветствовали появление на свет второго сына, Финна.

Когда угроза была нейтрализована, у них было серьезное намерение приветствовать их новое пополнение в своем доме, а не в комплексе. На самом деле Кэш и Ло должны были отвезти Феррин и Фэллона туда на следующее утро и помочь им устроиться.

В этот момент раздался неожиданный, громкий удар в четырех фунтах в парадную дверь, заставивший всех напрячься. Ло и Мина вскочили на ноги, чтобы мы тоже могли, Кэш встал и направился к двери, рука потянулась к поясу джинсов, где он держал пистолет, хотя единственный способ, которым кто-то мог пройти мимо охранников, был, если бы они были одобрены.

Мы все еще никого не ждали.

Кэш подошел и выглянул в окно, застыв на секунду, прежде чем распахнуть дверь.

И там был Волк.

Действительно, это было чудо, что Джейни удалось продержать его в больнице так долго, как она смогла. Особенно когда все анализы пришли к одному и тому же выводу — он был здоров. Помимо значительной потери веса и мышц и сопутствующей этому слабости, он был в отличной форме.

У всех была возможность навестить его в больнице, за исключением новых парней, которые все еще содержались в основном в комплексе, включая Эдисона.

Примерно после четырех ночей, проведенных в наручниках в стеклянной комнате, за которыми последовали дни, когда он комфортно себя чувствовал и временами был полезен в клубе, Рейн приказал снять наручники и сказал, что он может спать с другими кандидатами, если ему так хочется.

Видимо, так он и решил.

— Я решила, что привезу его сюда, — сказала Джейни, качая головой в его сторону. — По крайней мере, у меня есть вы, ребята, чтобы поддержать меня и не дать ему сделать слишком много слишком рано. Он слишком чертовски упрям, чтобы кому-то облегчить жизнь.

— Тоже люблю тебя, женщина, — прорычал он ей, слегка улыбнувшись, когда шел через комнату, выглядя так, словно каждый шаг причинял боль чуть больше, чем следовало. — Привет, Мейз, — сказал он, кивнув каждой из них, когда сел. — Пенни, — добавил он, заметив ее в дверях кухни, где они с Лазом готовили еду для всех.

Его взгляд переместился на Мину, его брови сошлись вместе.

— Мина, — подсказала она, улыбнувшись ему и протянув руку, которую он взял и полностью поглотил своей огромной рукой. — Я…

— Моя, — сказал я, заставляя Волка пристально посмотреть на меня, приподняв темную бровь.

— Как быстро.

— Да, ну, что я могу сказать? Я чертовски неотразим, чувак.

— Удачи с этим, — сказал он Мине, которая улыбнулась ему.

— Мне она понадобится, — согласилась она.

— Так ты Волк, — сказал Эдисон, входя, склонив голову набок.

— Я Волк, — согласился он.

— Эдисон, — сказал он, кивнув Волку.

— Тот самый Эдисон? — спросил Волк, заставляя нас с Миной переглянуться.

Из того, что мы смогли собрать после того, как узнали его полное имя и проверили его, он не был кем-то особенным. У него было несколько арестов, когда он был моложе, обычно связанных с его отцом-преступником и дядей, а затем за пьянство и драки, когда он стал взрослым. Кроме этого, ничего.

— Да, — сказал Эдисон, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди.

— Приятно.

— Мы кое-что упустили, — тихо сказала Мина, когда разговор перешел на другое.

Мина – один год спустя

— Серьезно? — спросила я, сидя за очень большим круглым столом в столовой Мейз, вся поверхность которого была покрыта журналами и компьютерными распечатками.

— Я думала, мы закончили с этим, — заявила Алекс, качая головой. — Но нет, конечно, нет. Тебе же нужно было связаться и переспать с Приспешником и вступить в женский клуб.

— Это вы, ребята, все усложняете, — настаивала Саммер, покачивая Финна на бедре.

— Это сложно только потому, что все это нелепо, — настаивала Джейни.

— То, что ты хотела маленькую свадьбу, не значит, что все хотят, — упрекнула Ло.

Так… Я собиралась выйти замуж.

Это было естественное развитие событий, но я была шокирована, когда Ренни спросил меня.

И, конечно, он сделал это в истинном стиле Ренни.

Не было никакой глупой поездки в хороший ресторан, где он положил кольцо в кекс или что-то в этом роде.

О нет.

Он купил мне новую игру для моего ДС (прим.перев.: Nintendo DS — портативная игровая система), сказав, что это усовершенствованная копия какой-то игры, выход которой не запланирован еще на шесть месяцев, которую он попросил Джейни и Алекс найти для меня.

И, по аналогии с Покемон Гоу, это была игра в реальном времени, в реальной жизни, где я должна была преследовать не покемонов, а маленьких серийных убийц и пытаться посадить их в клетку, основываясь на некоторых подсказках, которые переводили меня с места на место.

Последнее из которых привела меня к кофейне «Она Где-то Рядом» и направилась прямо к столу, который был мне очень знаком.

Я не сразу сообразила.

На самом деле, я действительно была в неведении, слишком погруженная в свою новую игру, чтобы понять, что, возможно, местоположение было слишком подозрительным. Я села, уставшая от беготни все утро, и открыла маленький конвертик на экране, который должен был дать мне ключ к следующему лакомому кусочку моей разгадке.

Но это не было ключом к разгадке.

Это было требование уже оторвать взгляд от моего экрана.

Как будто он каким-то образом знал, что я буду слишком увлечена игрой, чтобы заметить что-то еще.

Я вскинула голову и увидела Ренни, стоящего на коленях рядом со столом, с мальчишеской улыбкой на лице, поднятой рукой, с бриллиантовым кольцом между пальцами.

Это была именно та форма кольца, которая, как он каким-то образом знал, мне бы точно понравилась, несмотря на то, что я никогда не носила колец, так что он не мог просто заметить мое предпочтение. Это был единственный бриллиант огранки «кушон» (прим.перев.: квадратная форма с округлыми углами) на тонком платиновом ободке — ничего ошеломительного или лишнего.

— Я не думал, что ты похожа на женщину идущую по тропе из лепестков роз, — сказал он, нарушив долгое молчание, когда я сидела там слишком ошеломленная, чтобы что-либо сказать.

— Значит, ты сделал для меня видеоигру? — наконец спросила я, когда обрела дар речи.

— У меня был только один шанс сделать это, и я решил, что могу сделать это правильно.

— На это, должно быть, ушли месяцы.

— Допустим, я попросил Джейни свести меня с некоторыми людьми, как только ты переехала в комплекс. Я не хотел какой-то дрянной игры низшего уровня.

Сразу после того, как я переехала в комплекс? Он знал, что собирается жениться на мне год назад? Черт возьми, год назад я не была уверена, что смогу продержаться неделю, когда он никогда не мог повесить мокрое полотенце на место. Не говоря уже о том, чтобы провести с ним всю оставшуюся жизнь.

— Ну же, — сказал он, снова прорываясь сквозь мои кружащиеся мысли, — готова провести остаток своей жизни, имея дело со мной, когда я облажаюсь, а?

Сбитая с толку, может быть, ожидая, в конце концов, немного слез, но довольная тем, что он выбрал не этот маршрут, я рассмеялась. — Ну, до сих пор я довольно хорошо справлялась с тобой, — сказала я, протягивая ему руку.

Он надел кольцо, и я почувствовала, как слезы защипали мне глаза, когда он наклонился и поцеловал его, прежде чем подойти и накрыть мои губы своими.

Это был важный момент для меня.

Не только потому, что он любил меня. Он любил меня какое-то время. Но потому, что он говорил мне, что никогда не собирался останавливаться. И, будучи человеком, у которого никогда раньше не было такого обещания, это значило многое.

Но… Я переосмысливала свое согласие на весь этот брак.

Не потому, что я передумала насчет Ренни.

О, нет.

Давайте просто скажем… Я была совершенно не готова к посещению женского клуба.

Видите ли, они были хитрыми. Они подходили ко мне медленно, одна за одной или две за двумя, никогда не давая мне увидеть, как именно это было, когда они собирались все вместе.

Для меня Джейни, Ло, Алекс, Мейз, Саммер и Пенни были старыми новостями. Но с Джейни, Ло, Алекс, Мейз, Саммер и Пенни… пришли остальные члены женского клуба. Они официально представили меня Амелии, жене Шотера, и Элси, жене Пейна.

Я сидела за столом, заваленным свадебными журналами, полными свадебных платьев, украшений, мест, цветочных композиций и различных шрифтов для приглашений и пекарен, где можно было попробовать тестовые торты.

Но проблема была не в них. О, нет. Я все это поняла менее чем за двадцать минут.

В чем же была проблема?

Проблема была в том, что Алекс и Джейни не хотели носить платья. А Элси и Ло действительно предпочитали не ходить на каблуках. Но, с другой стороны, Пенни хотела бы иметь самые высокие каблуки, учитывая, что она была практически размером с ребенка. Затем нам пришлось учесть строение фигуры. Потому что Амелия предпочла бы что-то, что отвлекало бы внимание от ее бедер, а Ло хотела, чтобы что-то подчеркивало ее грудь, а Элси и Мейз, ну, они были поклонниками своих ног.

Действительно, список соображений по поводу платьев подружек невесты начинал заставлять меня искренне думать, что, эй, прыгнуть в самолет и пожениться в Вегасе с Элвисом было не так уж и глупо, верно?

Мой взгляд переместился на Эшли, которая сидела там совершенно спокойно, наблюдая за происходящим с немалым весельем. Она повернулась и пожала плечами. — Я бы сказала, что ты перенесешь всю эту вечеринку на пляж и, если они не перестанут ныть, заставишь каждого из них надеть бикини со стрингами.

Это эффективно прекратило большую часть разговора, взгляд Джейни переместился на меня. — Ты бы не стала.

— А я бы не стала? — спросила я с легкой улыбкой.

— Почему бы просто не упростить ситуацию и не сказать… все носят что-то черное, в чем они будут выглядит горячими, как ад? — подсказала Алекс, всегда более нетерпеливая и уравновешенная из женского клуба.

Я посмотрела на свои заметки, вычеркивая цвета темы, для которых я выбрала белый (очевидный) и зеленый, а вместо этого написала черный. — Хорошо. Значит, таков наш план. Наденьте черное. И ради Бога, я больше не хочу слышать ни слова о подолах или вырезах.

Я бы поклялась, что, даже дав им всем разрешение одеваться так, как они предпочитают, в группе все еще было некоторое расстройство.

У меня было ощущение, что, возможно, так быстро сдавшись (хотя казалось, что спор длился несколько дней), я каким-то образом разрушила традицию среди женщин.

Но я надеялась, что ради всех будущих членов женского клуба я облегчу эту традицию.

Ренни – полтора года спустя

— Я больше не буду завязывать эту чертову штуку, — сказал Шотер, когда я в пятый раз за этот день потянул за галстук.

Я не носил галстука с тех пор, как был подростком. Мне каким-то образом удавалось обходиться одним костюмом на всех других свадьбах, которые мне приходилось посещать на протяжении многих лет. Никто никогда не обращал на меня такого пристального внимания.

Хотя этого нельзя было сказать о дне моей свадьбы.

В целом я никогда не был нервным человеком.

Но, стоя в комнате дальше по коридору от того места, где я собирался жениться на Мине, да, я немного волновался.

Не потому, что я не был уверен, что люблю ее и буду продолжать любить. Я никогда в жизни ни в чем не был так уверен.

Это было нечто более глубокое, чем это, более давно похороненное, чем это. Это были какие-то старые демоны, поднявшие свои уродливые головы.

— Ренни, — позвал голос Рива, заставив мою голову вскинуться, чтобы обнаружить его стоящим в открытом дверном проеме.

— Что?

— Мина хочет тебя видеть, — сказал он, кивнув головой в сторону коридора.

Мина и Рив, казалось, образовали определенную связь после того дня, когда она бросила меня полтора года назад. И после того, как она, наконец, узнала его историю, потому что однажды ночью он доверился ей достаточно, чтобы рассказать ей, задолго до того, как кто-либо из нас узнал, это стало еще более глубокой связью.

Таким образом, было почти уместно, что именно он проводил меня в ее комнату, что он на самом деле собирался выдать ее, так как ни в коем случае, черт возьми, мы не хотели, чтобы ее настоящий отец сделал это или даже был приглашен на свадьбу.

— С ней все в порядке? — спросил я, когда мы подошли ближе к ее двери.

Рив остановился прямо перед ней, окинув меня долгим взглядом. — Нет, — заявил он, но сделал это с ухмылкой, прежде чем положить руку мне на плечо и отойти.

Заинтригованный, я потянулся к ручке и вошел внутрь. Услышав этот звук, Мина резко повернулась с того места, где сидела, лицом к тройному туалетному зеркалу.

— Брак — это глупо, — заявила она резким голосом.

— Хорошо, — сказал я, кивая, стараясь не улыбаться.

Трусиха.

Она была трусихой.

Это было так не похоже на нее, что мне захотелось рассмеяться.

— Серьезно. Я имею в виду… посмотри на своих родителей. Посмотри на моих. О чем мы только думаем? Если и есть где-нибудь два человека, которые могли бы по-королевски облажаться в таких вещах, так это мы. У нас буквально не было хороших примеров счастливых и успешных браков в детстве.

Это не было неправдой.

Я медленно выдохнул и подошел к ней, опустился на колени перед ее маленьким деревянным сиденьем и положил руки ей на колени. — Верно, но это не значит, что у нас нет хороших примеров, на которые можно было бы обратить внимание. Черт возьми, у нас есть Рейн, и Саммер, Кэш, и Ло, Волк, и Джейни, Репо, и Мейз, Дюк, и Пенни, и, если мы хотим копнуть немного глубже, есть Брейкер, и Алекс, Шотер, и Амелия, Пейн, и Элси. Мы чертовски окружены успешными и счастливыми браками, Мина.

— Конечно, но если когда-нибудь найдутся два человека, которые побьют идеальный послужной список…

— Мина, — сказал я, выждав долгую секунду, прежде чем ее идеальные, блядь, карие глаза остановились на моих. Затем я почувствовал, как моя улыбка немного заиграла. — Ты знаешь, в чем проблема?

Ее брови слегка сошлись на переносице, когда она покачала головой. — Нет.

— Видишь ли, клуб девочек увез тебя прошлой ночью и не вернул… — Я остановился, пальцы скользнули вверх по ее бедрам. — Никто из нас не позавтракал, — добавил я со злой улыбкой и начал раздвигать концы ее короткого шелкового халата, наблюдая, как ее глаза немного потеплели. — Я тоже был немного раздражен этим утром. Думаю, может быть, это потому, что я голоден, — добавил я, потянув за пояс, и халат раздвинулся в стороны. — На самом деле я чертовски проголодался.

— Ты знаешь, — сказала она, ее дыхание стало тяжелее, когда я наклонился и начал целовать ее бедро. — Я думаю, ты прав. Должно быть, так оно и есть. Мы должны… о Боже мой, — простонала она, когда мой рот втянул ее клитор через ее красивые маленькие шелковистые белые трусики, которые, я знал, должны были стать для меня сюрпризом позже.

Я потянулся вверх, схватив ее за талию по бокам и слегка отступив назад, стягивая материал с ее бедер и ног, а затем с ее ступней. Ее руки протянулись, ловко развязывая чертов галстук и заставляя меня, наконец, снова дышать, прежде чем ее руки начали расстегивать пуговицы на моей рубашке.

— Знаешь, — сказала она, стягивая с моих плеч рубашку и пиджак, — я думаю, что мы должны подождать, пока не поженимся, чтобы завершить это.

Я засмеялся, расстегивая штаны и притягивая ее к себе на колени, протягивая руку между нами, чтобы соединить мой член с ее горячей, влажной киской. — К черту это. Я хочу тебя прямо сейчас, что бы мой член был внутри тебя, — заявил я, опуская ее бедра вниз, так что мой член скользнул в ее тугую киску. — Это может быть нашим маленьким секретом, — добавил я, когда она начала двигаться на мне, сначала медленно и сладко, но кончила жестко, грубо и безумно, испортив прическу и макияж и сделав это так, чтобы девочки точно не узнали, что я сделал, чтобы успокоить ее, когда они вернулись, чтобы закончить ее подготовку.

— Увидимся там, внизу, верно? — спросил я, когда она снова завязала пояс, ее лицо после секса порозовело, все тело стало более расслабленным, чем двадцать минут назад.

— Не хотела бы быть где-нибудь еще, — сказала она с такой уверенностью, что я понял, что, помимо всего прочего, ушла ее трусость.

Когда я шел обратно по коридору в свою комнату, я тоже был чертовски спокойнее. И когда я в шестой раз завязал галстук, я без сомнения знал, что мы не станем исключением из правила.

Мы не были обречены повторять ошибки наших родителей.

Мы не могли не любить, потому что нас никогда не любили.

И не было никого, черт возьми, никого в мире, кто мог бы любить Мину, больше, чем я.

И я был чертовски уверен, что никто никогда не захочет любить меня так, как она.

У нас все будет хорошо.

Мина – четыре года спустя

— Чистый листик, — заявил Ренни, забираясь ко мне в кровать и откидывая одеяло с ее маленького розового личика.

— Я все еще не могу решить, хорошо это или нет, — призналась я, зная, что это не то, что вы должны были сказать, держа на руках своего ребенка сразу после того, как он родился, но предпочитая быть честной.

Я вытащила имплантат из руки почти за два года до того, как забеременела. Его действие закончилось, а я просто… так и не заменила его. У нас были преданные отношения, и мы поняли, что бы ни случилось, это случится. Мы не собирались этого планировать, но, если бы это случилось, мы бы приветствовали это.

Однако месяц, в течение которого у меня не было месячных, был одним из самых напряженных в моей жизни. Внезапно стало неважно, как далеко мы с Ренни зашли, как сильно мы раскрыли и обнажили наши раны, чтобы позволить им зажить. Не имело значения, что мы были стабильны, и Ренни очень редко, если вообще когда-либо, впадал в свои состояния. Каким-то образом, столкнувшись с надвигающимся материнством, каждый мой маленький недостаток усилился, стал непреодолимым. И я не могла не волноваться, что возьму наш маленький чистый лист и привью ей свои собственные недостатки.

— Мина, посмотри, — сказал Ренни, наклоняясь и целуя ее маленький сморщенный лобик. — И у нас все получилось хорошо. У нас все будет в порядке.

Я не хотела быть в порядке. Я хотела иметь возможность дать ей все преимущества, каждую каплю поддержки, каждую каплю любви, которую ни Ренни, ни я не получили.

— Я надеюсь, — сказала я, улыбаясь ей в лицо, когда она начала морщиться, извиваться и открывать рот, чтобы заплакать.

Тогда я еще не понимала, что по неосторожности назвала нашу дочь.

Потому что с того момента мы знали, что больше всего у нас было, наряду с любовью, в которую никто из нас не верил, что мы найдем, и лучшими намерениями, была надежда.

Надежда, что мы сможем добиться большего, чем наши родители.

Надежда, что мы извлекли уроки из всех наших ошибок.

Надежда, что мы сможем разорвать этот порочный круг.

Надежда.

— О, я забыл, — сказал Ренни, слезая с кровати, когда я расположила Хоуп (прим.перев.: Hope — надежда) для кормления. Он подошел к подоконнику, где у него была небольшая сумка для переноски, и вытащил очень маленький, очень знакомый прямоугольный сверток.

Я знала, что это было.

Для любого большого события — дня рождения, юбилея, Рождества, наряду с обычным подарком, у меня всегда был мой маленький сверток. Я также получала его каждый раз, когда он за что-то извинялся.

У меня была такая коллекция носков, на которую посмотрел бы даже кладовщик, и сказал бы мне, что мне нужно немного ее проредить.

Но каждая пара представляла собой момент, веху, время, когда он думал обо мне и традициях, которые мы начали все эти годы назад.

Так что мне было все равно, что это были «просто» носки.

Каждая пара была лучшим подарком, который я когда-либо получала.

Он вернулся к кровати, сел на край и, держа пакет, надорвал его для меня, чтобы я могла одной рукой оторвать остальную бумагу, а другой прижимая Хоуп к груди.

Я вытащила пластиковый футляр и нашла пару очень розовых носков с принтом по всей поверхности: Мама № 1.

Я посмотрела на него снизу-вверх, и это был примерно тот момент, когда я наконец поверила в это. Я поверила, что смогу это сделать. Мы могли бы это сделать.

Я потянулась к нему, потянула его вниз, пока он не лег рядом со мной на кровать, его рука обхватила мой живот, и покоилась на нашей дочери.

— Видишь? — спросил он, глядя на меня. — Разве ты не рада, что я тебя добился? — сказал он, одарив меня мальчишеской улыбкой, к которой я так привыкла, к которой так привязалась.

И я была.

Я была так невероятно счастлива, что он не сдался, независимо от того, сколько раз я сбивала его с ног, независимо от того, сколько раз я боролась со своим собственным влечением, независимо от того, как я пыталась оттолкнуть его.

Потому что, если бы он был любым другим парнем, он бы не стал бороться и завоевывать меня.

И никто из нас не знал бы, каково это — быть по-настоящему, безоговорочно любимым, а затем принять решение поделиться этой любовью с новым поколением.

— Да, — согласилась я, одарив его улыбкой. — Теперь все, о чем нам нужно беспокоиться, это переезд из лагеря. Там становится немного безумно из-за новой крови…