ГЛАВА 32. ПИСЬМО
Вернувшись домой, я вышла вместе с Лили на улицу, чтобы рассказать ей о том, что я видела и слышала. Она выслушала, а потом вздохнула.
— Я постараюсь контролировать их, — пообещала я.
Лили напечатала на своём телефоне:
"Не волнуйся. Они больше не смогут никого из нас убить".
От её слов мне стало одновременно и жарко, и холодно.
— Что ты имеешь в виду?
Она ответила мне улыбкой, которая не коснулась её глаз.
"Прощай, Катори." Она поднялась в воздух.
— Что ты имеешь в виду? — спросила я, мой голос сорвался с губ.
Она просто продолжала улыбаться той же самой маленькой грустной улыбкой. Когда она взлетела вверх, я так громко выкрикнула её имя, что папа выбежал из дома.
— Что случилось? — спросил он, обводя взглядом кладбище.
— Лили к-кое-что забыла. Я просто пыталась п-перезвонить ей.
Я не знала, было ли это из-за моего заикания или из-за моих сутулых плеч, но папа притянул меня к себе и крепко обнял. Он положил подбородок мне на макушку.
— Что происходит, Кэт? Я знаю, что что-то не так. В чём дело?
Мои веки были горячими и липкими. Я крепко сжала их, чтобы сдержать слёзы.
— Не волнуйся, папа. Это просто девчачьи штучки.
— Это касается парня?
— Да.
Папа оттолкнул меня, держа на расстоянии вытянутой руки.
— Он причинил тебе боль?
Я широко открыла глаза, молясь, чтобы они не выглядели слишком влажными.
— Я причинила ему боль.
"Он" был одновременно и Каджикой, и Эйсом. В конце концов, по-разному я причинила бы боль обоим.
Вместо того чтобы отпустить меня, папа притянул меня к себе и погладил по спине. Я улыбнулась ему в грудь, наполняясь его сладким теплом и ровным сердцебиением. Я только что призналась, что причинила кому-то боль, и всё же он продолжал любить меня.
Может быть, то, чего я боялась, что Лили имела в виду, было скрытым благословением. Я не хотела, чтобы фейри закрывали порталы и держались подальше, но если это сохраняло безопасность людей, сохраняло безопасность моего отца, тогда, возможно...
Я вздрогнула.
Я не смогла закончить свою мысль.
Мне следовало получше спрятать книгу. Сжечь её. Похоронить её.
Может быть, это были просто схемы захоронения, попыталась я успокоить себя. Узнаю ли я когда-нибудь об этом? Или этот секрет останется запертым в Неверре вместе с людьми, о которых я начала заботиться... с человеком, о котором я начала заботиться.
Я пыталась дозвониться Эйсу после того, как рассталась с папой на ночь.
Он не ответил. Я прижалась лицом к подушке. Он держал её так недолго, но она пахла им, и его запах успокоил мои взвинченные нервы. Успокоил их так сильно, что я погрузилась в глубокий сон без сновидений. Когда я проснулась, розовый утренний свет просачивался сквозь занавески, падал на мои смятые простыни, на мои голые ноги и мятую футболку. Я стянула её вниз, перевернулась на живот и попыталась снова заснуть, но я совершенно проснулась.
Я встала с кровати и отправилась под горячий душ, затем натянула свободную серую футболку с черепом и костями и пару узких чёрных джинсов. Я расчесала все узлы в волосах и заплела их, но коса навела меня на мысль о Гвенельде, поэтому я позволила своим волосам расплестись. Я нанесла консилер на круги под глазами, прежде чем спуститься вниз.
Я совсем забыла об ужине прошлой ночью. Мой желудок ни за что не забыл бы о завтраке.
Я порылась в холодильнике в поисках чего-нибудь съестного и достала буханку деревенского хлеба, холодное масло и джем. Я поджарила хлеб, затем намазала его маслом и намазала сверху джемом. Я ела стоя, скользя взглядом по столешнице. Когда я увидела бутылку уксуса, я подумала о том, что сказала мне Лили. Я сделала ещё два тоста с маслом и джемом, выжала лимон в тёплую воду и положила всё на блюдо, которое принесла наверх.
— Доброе утро, — тихо сказала я, открывая дверь папиной спальни плечом.
Он зевнул и потянулся.
— Мне приснился очень странный сон.
В последнем странном сне, который ему приснился, была женщина, похожая и на маму, и на Гвенельду, которая подталкивала меня на качелях к парню, похожему и на Блейка, и на Каджику. Это было жутко тревожно.
— Не уверена, что хочу это слышать, — сказала я.
После того, как папа сел, я поставила блюдо ему на колени и пошла открывать шторы.
— Что за способ проснуться. Я не завтракал в постели с тех пор... с тех пор, как умерла твоя мама, — он задумчиво улыбнулся. — Мне начинает казаться, что это было очень давно.
Он уставился на тост, который я разрезала на аккуратные треугольники.
— Кстати, о твоей маме, я хотел тебе кое-что подарить, — он полез в тумбочку и вытащил маленькую бархатную коробочку. — Её обручальное кольцо.
Он протянул его мне.
Я взяла у него коробочку и открыла её. В тишине я уставилась на плетёное кольцо из жёлтого золота, украшенное крошечными мерцающими рубинами.
— Я думала, ты похоронил её вместе с ним.
— Нет, — он улыбнулся. — Она бы никогда не простила меня, если бы я не сохранил это для тебя.
Я примерила его. Оно подходило на средний палец моей правой руки, так что я оставила его там. Я поднесла его к свету, льющемуся из окна. Рубины мерцали, как капли крови.
— Нова была в моём сне. И ты тоже была там.
Я подошла и села на кровать рядом с отцом, поджав под себя ноги. Я догадывалась, что услышу об этом сне, хочу я того или нет.
— Вы были в этой огромной пещере, которая казалась вырезанной из металла и алмазов. Клянусь, всё сверкало. Даже пол мерцал. В любом случае, твоя мама сидела на троне, одетая в чёрное платье, которое выглядело так, словно было соткано из тьмы и блеска — как та чёрная пачка, которую ты носила каждый день во втором классе. Помнишь эту штуку?
— Да, — когда однажды мама настояла на том, чтобы постирать её, я закатила потрясающую истерику.
— Ты стояла перед ней. В гроте.
— Грот? — снился ли ему харени?
— Да. И вокруг тебя была тонна клубящегося дыма. И ты была зла и напугана. Это было действительно странно, Кэт. Я имею в виду, я несколько раз видел, как ты злилась на свою маму, но я никогда не видел, чтобы ты её боялась. В моём сне ты окаменела.
— А где ты был во всём этом?
— Меня там не было. По крайней мере, я не видел себя там. Ты обычно видишь себя во сне? Или ты видишь своими глазами?
Его вопрос поставил меня в тупик.
— Я понятия не имею.
— Странно, да? — папа запустил руки в свои растрёпанные светлые волосы, затем взял один из тостов и прожевал его.
Я заметила мамин словарь снов на встроенной полке над изголовьем кровати, которую она называла своей книжной святыней. На этой полке стояли только её любимые книги. Потёртый корешок словаря был зажат между всеми любимыми экземплярами "Бессмертных" и "Большой маленькой лжи". Со стороны папы была пара триллеров Балдаччи и коллекция научно-популярных книг в твёрдом переплёте, которые я сомневалась, что он когда-либо читал, так как на суперобложках не было признаков износа.
Поверх них был прислонён один из семейных фотоальбомов.
— Это там ты нашёл свидетельство о рождении Чатвы? — я указала на него.
Папа обернулся, чуть не опрокинув кружку с горячей лимонной водой. Он выровнял её как раз вовремя.
— Да. Я собирался показать тебе кое-что, что нашёл внутри, — взволнованно сказал он. — Зацени это, — свободной рукой он схватил альбом и положил его на одеяло между нами. Он открыл его на последней странице, на сложенном листе пергамента. — Я думаю, что твоя мама засунула его туда недавно, потому что я не помню, чтобы когда-либо видел его. Может быть, Холли дала это ей?
Я взяла листок бумаги и прочитала его.
"Январь 1938
Абивуджин,
Я очень скучаю по тебе. Часто я сижу у тумана и смотрю на горизонт, и когда он засверкает звёздами, я думаю о Роуэне. Я думаю о ночах, которые мы проводили на пляже, когда девчонками смотрели на созвездия, гадая, заметим ли мы пахана, летящего по небу.
Я нахожусь за воротами, но расстояние кажется непреодолимым, хотя паганам удалось его преодолеть. Я знаю, ты презираешь их... презираешь меня. Но я не бросила тебя. Я не выбирала их вместо тебя. Я никогда не смогла бы предпочесть их тебе. Ты мой близнец, моя сестра, моя кровь и кости, моё сердце.
Стыд часто снедает меня из-за того, что я выбрала баситоган. Я чувствую себя недостойной жертвы наших предков, неуважительно из-за того, что уничтожила свою родословную, и всё же, когда я оглядываюсь вокруг, я тоже чувствую себя как дома. Остров — удивительное место, мало чем отличающееся от нашей родины. Он намного меньше и построен высоко, а не широко, с лентой тумана, которая поднимается и опускается. Цвета здесь странные, к языку и обычаям нужно привыкнуть, но паганы, особенно базаш, дружелюбны. Я так многому у них научилась.
Я собрала эти истории в книгу для тебя. Однако это не просто книга. Ты поймёшь, когда увидишь это. Сейчас я вернулась в Роуэн и хотела бы навестить и познакомиться с твоей маленькой девочкой, которая уже не такая маленькая. Твоя дочь прекрасна, абивуджин. Она так похожа на тебя со своей гривой чёрных волос и обсидиановыми глазами.
Однажды я тоже была беременна ребёнком. Дочерью.
Ты знаешь, где меня найти. Люблю тебя всегда,
ЛЕЯ"
Когда я, моргая, подняла глаза, папа кивнул.
— У меня была точно такая же реакция. Я предполагаю, что абивуджин означает "сестра" или что-то в этом роде. Это явно было письмо Чатве. Но я понятия не имел, что означают паханы и баситоган, поэтому я сделал несколько поисков в Google, но ничего не нашёл. Я позвонил Айлен, и она сказала: "Посмотри в мамином словаре", поэтому я порылся в словаре Вони и нашёл их!
Волнение отразилось на лице моего отца, в то время как страх пульсировал на моём.
— Пахан означает фейри, а баситоган — это место, где они предположительно живут, — папа ухмыльнулся. — Вони говорила мне, что Лея была странной, но писать о фейри… Это совершенно другой уровень сумасшествия.
Кровь отхлынула от моего лица. Я бросила взгляд обратно на письмо, чтобы папа не почувствовал моего волнения.