Ти Джей Клун МУРМУРАЦИЯ

Переводчик: Golden Fox

Редактор: Саша Иванова

Русификация обложки: Настёна

Перевод выполнен в 2022 году для группы https://vk.com/beautiful_translation

Внимание!

Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу и указания переводчиков и редакторов строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Переводчики не несут ответственность за неправомерное использование текста третьими лицами.

Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Если вам понравился ознакомительный перевод, купите оригинал книги.

I

Он лежит с закрытыми глазами. Перед тем, как их открыть, в голове проносятся мысли.

У меня болит голова.

Что случилось?

Кто я?

На последней мысли он запинается.

Потому что он не должен думать:

Кто я?

Он должен думать:

Я…

Он останавливается.

Пробует снова.

Я…

Он не может закончить мысль. Она крутится в голове, но он не может ее удержать. Она ускользает сквозь пальцы, как вода, и он пытается еще раз. Снова и снова.

Я…

Пауза.

Я…

Он слышит звук бьющегося стекла. Скрежет металла.

Открывает глаза.

Морщится от яркого солнца на фоне идеально голубого неба.

Он снаружи… где-то. Лежит на спине. И думает: «Я… Я… Я…», это как мантра в голове, и становится все хуже, потому что он не может закончить, не может, черт возьми, закончить…

У него болит голова. Сильная боль, запрятанная глубоко внутри.

Интересно, сколько же он выпил прошлой ночью?

У него похмелье.

Должно быть.

Иначе все бессмысленно.

Вот только живот не сводит. Язык не ощущается распухшим.

Он удивляется, как может знать, что такое похмелье, но не может вспомнить собственное имя.

Кажется, что он никогда раньше не видел такого голубого неба.

Он перекатывается на бок и приподнимается на руках. Голова раскалывается.

Он на двухполосной дороге. По обеим сторонам высятся деревья, их листья колышет слабый ветерок.

Сама дорога выглядит свежеуложенной, асфальт блестящий и черный, с яркими белыми и желтыми линиями. Ни с одной стороны нет машин. И если он остановится и прислушается, по-настоящему прислушается, то услышит птиц на деревьях; раскачивающиеся от ветра ветки, как кости, ударяющиеся друг о друга; услышит, как пчелы жужжат в фиалках, высаженных вдоль дороги.

Он встает.

Если не считать пульсации в голове, у него ничего не болит. Конечности целы. Ноги в полном порядке. На нем темные джинсы. Белая футболка. Серые кроссовки с белыми носами. Он сам и его одежда чистые. Его предплечья широкие, бледная кожа покрыта тонким слоем рыжевато-золотистых волосков.

И разве это не забавно?

Что он не может вспомнить свое имя.

И еще не может вспомнить, как выглядит.

Он смеется, немного истерично. Сквозь смех пробиваются нотки паники, и он знает, что должен остановиться. Знает, что должен остановиться, пока может, что сейчас не время для этого. Что-то не так. Ему просто необходимо найти кого-нибудь, кого угодно, и разобраться со всем. Не то чтобы он не сможет…

Он останавливает себя от того, чтобы развить эту мысль.

— Хорошо, — произносит он и так удивляется собственному голосу, что делает шаг назад. Слово вырывается надсадным прерывистым хрипом. Он прочищает горло. Пробует снова. — Хорошо. Уже лучше.

Хорошо. Его голос глубокий. Чуждый. Снова накатывает паника, кто-то шепчет: «Ты даже не узнаешь звук собственного голоса». Но он не слушает. Не сейчас. Только не сейчас.

Вновь произносит:

— Хорошо.

И пульсация в голове немного уменьшается.

На небе ни облачка. Это странно, потому что он не знает, видел ли когда-нибудь безоблачное небо. Но потом вспоминает, что не может вспомнить, и больше не хочет об этом думать.

Что первым делом должен сделать человек, если не помнит, кто он?

Ему следует попытаться это узнать.

— Все просто, — произносит он вслух и удивляется звуку. У него раскатистый голос. — Просто. Я выясню, кто я такой.

Сердцебиение замедляется. Дыхание выравнивается.

Все хорошо. С ним все в порядке.

Бумажник. Это поможет понять, кто он такой. У него наверняка должен быть бумажник.

Но его нет. Он проверяет задние карманы. И передние. Ничего. Смотрит на землю, думая, что, возможно, его уронил.

Там тоже ничего.

Так. У него нет бумажника. Ничего страшного.

Все в порядке.

Он не знает, что делать.

Смотрит в одну сторону. Ему кажется, что это восток, потому что солнце светит с той стороны, и, по ощущениям сейчас утро, похоже на утро. Дорога тянется насколько хватает глаз, и нет больше ничего, кроме деревьев, асфальта и криков птиц.

Он смотрит на запад, и там все то же самое, только что-то не так, потому что кто-то внутри говорит: «Да-да-да, нужно идти на запад. Беги, дави на газ. Вали отсюда».

— Иди на Запад, молодой человек, — говорит он, — иди на Запад и расти вместе со своей страной*

*(прим. пер.: фраза Хораса Грили, амер. журналист, политический деятель).

Он не знает, что это значит.

Он снова смотрит на восток. Это чувство исчезает. Головная боль усиливается. Его начинает подташнивать.

Солнце светит очень ярко. Он поднимает правую руку, чтобы прикрыть глаза, и…

Останавливается.

Что-то у него на запястье.

Оно написано на… нет. Не написано.

Вытатуировано. У него на запястье татуировка, которую он не помнит, чтобы делал.

Он не понимает, что она означает.

Черными чернилами написано: 2241520582.

Он проводит большим пальцем по цифрам. Слишком длинный набор цифр для даты рождения, не то чтобы он знал эту дату. Слишком длинный для номера социального страхования, но он все равно его не помнит. Он старается разбить его на части, разделить, и получается 224 и 15, но это ничего для него не значит. Может, 20 и 582, но и из этого ничего не получается. Возможно, он неправильно читает комбинацию цифр. Это может быть и 224, и 152, и 0582 – все это бесполезно. Комбинация ничего для него не значит, как бы долго и упорно он на нее ни смотрел.

Других татуировок нет, по крайней мере, насколько ему видно. Он предполагает, что под одеждой могут быть и другие, но не думает, что пытаться найти их сейчас хорошая идея. Кто-то может появиться, и он не хочет быть голым в этот момент. Тогда они могут ему не помочь.

Он думает о том, чтобы пойти на восток, но без сомнений, этого не сделает.

При мысли о востоке болит голова.

Возможно, это потому, что солнце такое яркое.

Он пойдет на запад.

— Все будет хорошо, — бормочет он себе под нос и делает первый шаг.

***

Проходит двадцать минут, но ничего не меняется.

Те же деревья, те же фиалки, та же чертова дорога. Ему кажется, что он должен насвистывать, пока идет, ведь это прекрасное летнее утро, да и головная боль почти прошла. Он должен насвистывать, потому что сейчас он должен быть чертовски весел.

Не слишком жарко. Дует приятный и прохладный ветерок. В воздухе витает сладкий аромат.

Он видит малиновок, колибри и алых пиранг. Мысль о том, что он знает названия птиц, приходит ему в голову, но отпадает, когда он чувствует, что на самом деле не сделал ни одного шага, потому что все выглядит одинаково.

Дорога не изгибается. Без уклона. Она ровная и прямая, и он просто совершает летнюю прогулку, так что, конечно же, ему бы следовало насвистывать.

Он решается посвистеть.

Он знает, как нужно сложить губы. Знает, что за этим должен последовать выдох воздуха, и он выдыхает, потому что, почему бы и нет?

Вот только он дует, а звук не выходит.

Он пробует снова.

Слышит выдыхаемый воздух, чувствует, как растягиваются губы, когда он сжимает их вместе, но звук не выходит.

Он думает: «Я прожил столько лет, сколько прожил, а свистеть так и не научился».

Снова прогоняет в уме первую часть.

Я прожил столько, сколько прожил.

Что-то настораживает в этой фразе. Возможно, он не знает, как устроен мир, но уверен, что точно не так. В нем должен быть порядок, определенность в хаосе.

Он снова пытается свистеть. Он просто выдувает воздух через губы.

— Я мог бы научиться, — думает он. Научить старого пса новым трюкам, но потом он смеется, потому что не знает, старый он или нет. Он не чувствует себя старым. Кости не ноют. Он сильный. И большой. Ему нужно зеркало. Нужно увидеть, как он выглядит. Просто чтобы убедиться.

Он решает, что будет учиться свистеть. Он идет по дороге бог знает куда, ничего не помнит о себе, но собирается научиться свистеть.

Он облизывает губы, увлажняя их.

Делает глубокий вдох.

Вытягивает губы, не заботясь о том, как нелепо выглядит.

И дует.

Две вещи происходят одновременно:

Он свистит, раздается короткий резкий звук,

и

из-за деревьев на дорогу выходит лошадь.

Он удивлен получившимся свистом и настолько удивлен видом лошади, что останавливается, не замечая этого, и продолжает выдыхать.

Копыта лошади стучат по проезжей части. Она глубокого каштаново-коричневого цвета, с белым пятном на лбу в форме звезды. Лошадь машет хвостом из стороны в сторону и периодически моргает правым глазом из-за мухи, которая жужжит вокруг нее.

Он говорит:

— Привет, — потому что не знает, что еще сказать. Лошадь крупная, с мускулистой грудью. У нее нет ни седла на спине, ни удил во рту. Он знает, что в мире еще есть дикие лошади, но не уверен, пугливые они или агрессивные. Он подмечает это как очередную вещь, которую может предложить его разум, не имея при этом возможности назвать имя.

Лошадь тихонько пофыркивает.

— Спокойно, — выдыхает он, не зная, что делать дальше. Часть него хочет развернуться и пойти обратно тем же путем, каким пришел. Может, даже просто лечь на дорогу прямо здесь и ждать, пока не проснется, потому что он уже наполовину убедил себя, что все это сон. Небо самое голубое из всех, что он когда-либо видел, облаков нет, и все цвета вокруг резко выделяются, как будто все пропитано яркими красками. Все просто прекрасно и чудесно, и он не может вспомнить свое имя, и вот лошадь, лошадь, просто проходит мимо, как раз в тот момент, когда он научился свистеть.

— Я сплю, — говорит он лошади.

Лошадь, так или иначе, не соглашается, но он и не ожидал этого, потому что это же лошадь. А может, и ожидал, потому что тогда это было бы доказательством того, что это сон, и что он скоро проснется.

Он не хочет идти обратно тем путем, которым пришел. У него болит голова от одной только мысли об этом.

И ложиться он тоже не хочет, потому что это означало бы, что он сдался.

Он не так много знает о себе (или вообще ничего не знает), но не думает, что он из тех, кто сдается, бросает все только потому, что стало трудно. В глубине души он считает, что это неправильно.

Но это никак не помогает ему с лошадью.

— Тише, тише, — говорит он, потому что, хотя это, вероятно, сон, он не хочет рисковать, если это все же не так.

Лошадь не двигается, только медленно, лениво моргает, отгоняя муху, и машет хвостом.

Он делает шаг к лошади, протягивает руку, пальцы подергиваются, а ладонь над татуировкой вся вспотела. Он снова ей удивляется, но теперь его пальцы близко к лошади, и ее ноздри раздуваются, будто она старается уловить его запах.

— Спокойно, — повторяет он, потому что не знает, что еще сказать лошади, которая может являться частью его сна. — Я не причиню тебе вреда.

Что может быть неправдой, потому что если лошадь на него нападет, он сделает все необходимое, чтобы защититься. Он знает это так же точно, как и все остальное.

Кончики пальцев касаются бархатисто-мягкой морды, и на мгновение ему кажется, что он наэлектризован, но ощущение происходит так быстро, что он не уверен, что вообще что-то произошло. Никакой боли. Волосы на руках не встают дыбом. Лошадь кажется реальной, как и все остальное, короткая шерсть и кожа под его пальцами теплые на ощупь. Лошадь чуть склоняет голову, позволяя ему провести рукой по морде, по лбу, по холке. Ее уши дергаются из стороны в сторону, и он уже не уверен, что это сон, потому что не может вспомнить, чтобы сон когда-либо ощущался таким реальным. Он какой-то тяжелый и крепкий. И, хотя он ничего не помнит, почему-то уверен, что никогда не видел таких снов, да еще с такой поразительной ясностью. Он чувствует запах лошади так близко, что-то дикое и мускусное, и ее дыхание на руке, то, как ее губы растягиваются, показывая зубы.

Его рука дрожит, когда он касается гривы, и ему приходится отстраниться, сделать шаг в сторону, потому что если это не сон, если это реальность, он ничего не может вспомнить.

— Черт, — бормочет он, и лошадь фыркает, будто отвечает.

Снова накатывает паника, но в этот момент лошадь уходит, отвлекая его от сбившегося дыхания и вспотевшего лба. Она идет к деревьям на другой стороне, не обращая на него внимания. Ее копыта громко стучат по дороге, словно у персонажа мультфильма. Он смотрит ей вслед, пока она не исчезает из виду.

Он заставляет себя идти дальше. Первый шаг дается с трудом, но следующие уже легче. Время от времени он оглядывается, чтобы убедиться, что лошадь не пытается подкрасться к нему сзади.

Не пытается.

Но от этого легче не становится.

***

Проходит всего десять минут, прежде чем он видит это.

На мгновение он сомневается в том, что видит, что это на самом деле то, на что похоже.

Он ускоряет шаг, едва не срываясь на бег. Но он не побежит, потому что бег означает панику. А он не может паниковать. Возможно, это просто мираж? Может, на самом деле, там ничего и нет; возможно, это просто то, что придумывает его разум только потому, что он хочет это увидеть.

Он ни на секунду не сомневается, что по мере его приближения это исчезнет.

Но когда он останавливается, это стоит на месте, перед ним, справа от дороги.

Дорожный знак.

Большой и окрашенный краской теплого цвета, изогнутый в верхней части. На нем изображено восходящее солнце, от которого исходят лучи в форме тонких треугольников. Он почти ожидает, что на нем будет нарисовано лицо с большими глазами и еще большей улыбкой, но нет. Просто забавно выглядящее солнце, а под ним маленькие деревья и тропинка, ведущая к маленькому городку с маленькими домиками.

Оригинально. Мило. Где я? Что это за слова? Что там написано?

Так он узнает о себе что-то новое.

Он умеет читать.

Потому что под солнцем, деревьями, тропинкой и маленькими домиками, внутри которых, он уверен, живут маленькие люди, написаны семь слов:

☺ Добро пожаловать в Аморию ☺

Здесь живет счастье!

Он не понимает.

Он никогда не слышал об Амории.

«На самом деле ты этого не знаешь», — шепчет тоненький голосок.

Ну… да. Правда. Возможно, он живет в Амории. Может, у него есть жизнь здесь, где люди знают его имя. Люди, которые его любят, люди, которые скажут: «Вот ты где, мы тебя искали, мы так волновались, но теперь мы тебя нашли. Вот твое имя. Вот кто ты. Это твоя жизнь. Добро пожаловать. Добро пожаловать домой».

Может, его счастье действительно живет там. В Амории.

(И под всем этим, под зарождающейся надеждой, острым чувством облегчения, есть что-то еще, что-то большее, и оно говорит: «Ты уверен? Уверен, что это то место, где ты должен быть, потому что что-то не сходится, и почему ты не можешь вспомнить, и кто ты, кто ты, кто ты?» Но с каждым шагом, который он делает мимо знака, голос затихает, будто его и не было вовсе).

Дорожка меняется. Впереди холм. Он не крутой, но достаточно большой, из-за чего не видно, что находится на другой стороне. Он знает, что там Амория, и мысленно уже представляет, как она выглядит. И думает, что, как только ее увидит, она покажется ему домом, и, возможно, у него в голове что-то щелкнет. Что-то щелкнет, и воспоминания вернутся. Он увидит знакомых людей, и они потом вместе надо всем посмеются.

Он устал, и ему просто хочется пойти домой и лечь в постель, как хорошо было бы сейчас это сделать… Сначала он примет душ, потому что он липкий от пота, а потом свернется калачиком под одеялом, и все будет хорошо. Все будет просто замечательно.

А если нет, что ж. Он не хочет об этом думать.

Но.

Если все не будет хорошо, кто-нибудь в Амории знает, что делать.

II

Приближаясь к вершине холма, он старается умерить свои ожидания. Возможно, Амория находится очень далеко, за много километров отсюда. Или она пуста. Или сожжена дотла. Он старается не думать о том, что, кроме лошади и птиц, на дороге он пока не заметил других признаков жизни. Никаких неспешно едущих машин. Ни людей, вышедших на прогулку прекрасным летним утром. Кроме знака, никаких признаков присутствия кого-либо еще.

— Но это глупо, — говорит он себе.

Должны быть другие люди.

Перед тем, как взобраться на вершину холма, он останавливается, собираясь с духом.

Потому что, а что если?

Он узнает, что не является поклонником что если.

Такими темпами к вечеру он узнает о себе все, что только можно.

Он уговаривает себя постараться пройти последние шаги.

И чуть не отступает.

Он почти разворачивается, потому что, а что если?

Но не может. Не тогда, когда подошел так близко.

Он делает последние шаги к вершине холма.

И там, на другой стороне, Амория.

Он видит ее среди деревьев у подножия небольшого горного хребта, вершины которого припорошены снегом. Что идеально покрывает верхушки белым, но сейчас лето, он знает, что сейчас лето, и все вокруг такое зеленое и живое.

Сам город состоит из зданий, которые тянутся вдоль главной улицы. Он все еще слишком далеко, чтобы разглядеть каждое из них, но видит козырьки над дверными проемами; маленькие, богато украшенные фонари, которые выстроились вдоль тротуара по обе стороны дороги, и которые, он знает, он просто уверен, будут украшены гирляндами и венками на Рождество. Его пробирает странная дрожь надежды, он хочет это увидеть, хочет, чтобы это место было тем, откуда он родом.

Дальше в деревьях за пределами главной улицы стоят дома, приютившиеся в небольших кварталах, и на мгновение он задумывается: «Как странно… машин не видно… никто никуда не едет…» Но мысль быстро исчезает, когда он присматривается и видит людей, идущих по тротуарам. Входящих и выходящих из магазинов под козырьками. В жилых кварталах.

Он начинает спускаться с другой стороны холма.

***

Это происходит за мгновение до того, как он подходит к Амории.

Уже видно город, он слышит людей. Может прочитать вывески над навесами, полосатыми навесами зеленого, синего, белого и красного цвета. На вывесках написано: «Универмаг Хэппи», «Продукты и лекарства долины» и «Книжный червь». Здесь есть кинотеатр с бегущей строкой, которая светится даже днем, и старомодная закусочная с неоновой вывеской, на которой написано: «Закусочная».

Он думает: «Какая идиллия. Очаровательно». И хочет остаться в этом месте больше всего на свете. Это чувство будто магнит в мозгу, тянущий его к Амории, тянущий за собой, и он ничего не может сделать, кроме как следовать.

Он находится в раздумьях, когда это происходит.

Наверное, я сначала схожу в закусочную. Я голоден. Очень голоден. Держу пари, у них есть мясной рулет. С картофельным пюре. А на десерт пирог, свежий пирог, который они подадут с кофе, и я буду в безопасности и в тепле, и я…

Раздается скрежет сминаемого металла, звон разбивающегося вокруг стекла. На краткий миг его пронзает жгучая боль, и кажется, что череп вот-вот взорвется. В голове звучит голос: «О Боже, это конец-это конец-это конец-это конец». И его накрывает волна головокружения, будто земля ушла из-под ног. Словно он крутится вверх тормашками, падает вверх и вниз; и чувствует себя мокрым, будто его облили водой; и ему больно, так больно; и он чувствует, как из него вытекает кровь; и он не может дышать; и все вокруг кружится, и кружится, и кружится, и…

И просто… прекращается.

Он, пошатываясь, пересекает городскую черту Амории.

Ни разрушающегося металла.

Ни бьющегося стекла.

Он не вверх тормашками, с задранными ногами.

Боль исчезает, будто ее и не было вовсе.

Он не изрезан.

Не истекает кровью.

Он смотрит вверх.

И тут его осеняет.

Его зовут Майк Фрейзер.

Ему тридцать шесть.

Он крупный, сильный мужчина. У него темно-рыжие волнистые волосы, свободно заправленные за уши. Густая борода, которую пора подстричь. Он легко обгорает на солнце, и уже чувствует тонкую полоску тепла на коже. На правой щеке пять веснушек в форме Большой Медведицы. У него большие ладони, которые знают, что такое доброта.

Он хороший человек. Или, по крайней мере, пытается им быть.

Он живет в Амории.

В маленьком доме.

У него есть старый облезлый кот по кличке Мартин.

Он работает в книжном магазине.

Любит людей. Он знает всех в городе.

У него есть друзья. Хорошие друзья. Даже лучшие друзья.

Среди них есть один, которого он ставит выше всех остальных. Одна мысль о нем заставляет его краснеть, а сердце пропустить удар. Ему нужно, наконец, набраться смелости, чтобы сделать шаг, прежде чем остальные попытаются вмешаться.

Ему нравится многое. Слушать радиопередачи. Полоть сорняки в своем жалком подобии сада. Трепаться в закусочной, стараясь не слишком сильно пялиться на мужчину с лукавой улыбкой, лавирующего между столиками. Еще он любит читать, и сидеть на залитом солнцем заднем дворике, и наблюдать, как ночью на небе появляются звезды.

Он живет в Амории уже очень давно.

По правде говоря, он не может вспомнить время, когда он не жил в Амории.

Здесь он в безопасности.

Он здесь счастлив.

Ему нравится все в этом месте, потому что это его дом. Люди здесь – его дом.

Майк Фрейзер глубоко вдыхает воздух любимого города и быстро забывает каждое мгновение, проведенное за пределами Амории. Как сон, все исчезает, словно он только проснулся.

***

Майк качает головой, направляясь к книжному магазину, удивляясь, куда же пропало из памяти сегодняшнее утро. Стрелки часов у входа в банк показывают чуть больше полудня, и он немного смущен. Он не знает, почему его не было в книжном магазине ровно в восемь, когда в Амории открывается большинство магазинов. Шон наверняка удивился, почему он не зашел выпить свою утреннюю чашечку кофе. Он надеется, что Шон не слишком волновался. Он ненавидит, когда Шон о нем беспокоится. Он зайдет к нему немного позже и…

На двери книжного висит записка, засунутая в пространство между рейками и стеклом окна. Он видит знакомые каракули и не может сдержать улыбку при их виде. Он снимает записку с двери и читает:

Привет. Не видел тебя сегодня утром. Все в порядке? Ты, наверное, проспал, лентяй. Если так, то ты это заслужил. Зайди ко мне позже.

Она не подписана, но в этом и нет необходимости. Он и так знает, от кого она.

Он собирается открыть дверь (на мгновение задумавшись: «А что, если она заперта?» Что странно, потому что двери в Амории никогда не запираются), когда кто-то его окликает:

— Майк!

Он поднимает голову и ухмыляется.

Хэппи из всем известного магазина «Универмаг Хэппи»: бородатый мужчина лет шестидесяти с выпирающим пузом и большими пучками седых волос, беспорядочно торчащих на макушке. Сегодня он одет, как обычно, в мятые коричневые брюки и накрахмаленную белую рубашку с расстегнутым воротником, из-под которой выбиваются маленькие жесткие завивающиеся волоски. Спереди черный фартук, стянутый вокруг талии. Красным на нем вышито единственное слово: Хэппи.

— Хэппи, — приветствует его Майк.

— Только пришел? — спрашивает Хэппи, протягивая руку для пожатия. Они крепко пожимают друг другу руки, и потом, как обычно, три раза ударяются кулаками.

— Похоже на то, — отвечает Майк.

— Все в порядке?

И Майк… ну. Майк хмурится.

— Конечно, — говорит он, а сам думает: «Правда же?»

Хэппи кивает.

— Просто… просто ты никогда раньше не опаздывал, и я заволновался.

— Да, я был…

Тут он осекается, потому что где же он был? Он не может вспомнить, чем был занят, раз опоздал, но уверен, что что-то делал. Слегка побаливает голова, и он вспоминает, что вчера вечером за ужином пил пиво. Может, после он выпил еще пару бокалов? Обычно он не пьет сверх меры. Но все как в тумане.

Хэппи ждет, слегка нахмурив брови.

Майк говорит:

— Взял отгул на утро, — потому что Хэппи ждет какого-то ответа, и Майк должен его дать. Люди уже заметили. Об этом свидетельствует записка в руках.

— В этом нет ничего плохого, — отвечает Хэппи и расслабляется. — Всем нужно время от времени поспать подольше.

И в этот момент всякое беспокойство, которое испытывает Майк, исчезает, потому что, на самом деле, сейчас же у него не болит голова? Есть только легкие отголоски головной боли, и, возможно, он не совсем помнит, что делал утром, или когда встал, и не забыл ли он покормить Мартина, но это нормально. Не похоже, что он напился до потери сознания. Он уже не так молод, как раньше. Возможно, время просто… пролетело незаметно.

— Покер завтра вечером еще в силе? — спрашивает Хэппи.

Майк кивает.

— Как всегда в четверг. На этой неделе собираемся у меня, да?

— Конечно, — отвечает Хэппи. — Приготовишь бобы с сосисками?

Майк усмехается.

— Для тебя всегда, Хэппи.

— Ты хороший парень, — говорит Хэппи, хлопая его по плечу. — Тогда не буду мешать. Просто хотел убедиться, что все в порядке. Тебе, наверное, стоит зайти повидаться с твоим парнем. Уверен, он волновался, когда ты утром не пришел.

— Он не мой парень, — бормочет Майк, при этом отчаянно краснеет. Проклятие ирландской крови, которого ему никак не избежать.

Хэппи закатывает глаза.

— Будто мы не знаем? Вы определенно не торопитесь. Напоминает мне о нашем конфетно-букетном периоде, когда мы прикидывались такими невинными. Вы двое медленные, как черепахи.

— Просто… — говорит Майк. И потом: — Это работает. Для нас. У нас есть время. По-моему, мы движемся медленно, но верно.

— Правда? Ну, добавлю ложку дегтя. Еще чуть медленнее, и вы будете двигаться назад.

Майк стонет.

— Хэппи.

— Да-да, — говорит Хэппи, махая рукой Майку, когда тот поворачивается обратно к своему магазину. — Только не удивляйся, если местные дамочки попытаются вас подтолкнуть. Ты же знаешь, как они относятся к подобным вещам.

Это уж точно. Он очень хорошо об этом знает. Настолько хорошо, что каждый раз, когда по понедельникам после полудня книжный клуб собирается в его магазине, обсуждение «Грозового перевала» или «Ребекки» отходит на второй план. Поскольку жительницы Амории подначивают и подкалывают его по поводу Шона Мелгарда. А когда он краснеет и запинается, не зная, что сказать, они начинают сюсюкаться.

Просто… все и так хорошо. То, что у них есть сейчас. И они оба знают, куда направляются. Майк считает, что важно само путешествие, а не пункт назначения. Его устраивает то, как обстоят дела сейчас. Их все устраивает.

Но это не значит, что он не волнуется, потому что он волнуется. Иногда. Он беспокоится, что, возможно, двигается слишком медленно, даже для Шона. Что, возможно, того, что он может предложить прямо сейчас, недостаточно. Он не знает, как это сказать, как лучше выразить словами, но иногда в этом нет необходимости. Потому что Шон всегда рядом, кладет руку ему на плечо и смотрит на него с той легкой улыбкой, которая появляется, когда он знает. Шон его знает. Наверное, лучше, чем кто-либо другой.

Они доберутся до конца.

Он вздыхает, открывая дверь в «Книжный червь», магазин, которым он владеет уже… долгое время. Он старается не думать о том, как долго, потому что это обычно вызывает головную боль, и если он только что оправился от очередного приступа, ему не хотелось вызвать новый.

Колокольчик на верху двери слегка позвякивает. Он включает свет, хотя в этом, возможно, и нет необходимости, учитывая солнечный свет, проникающий через окна в передней части магазина.

В «Книжном черве» пахнет, как обычно, бумагой, чернилами и пылью, и это успокаивает. Он знает это место, и вся тревога, которую он испытывал по поводу утренних размытых воспоминаниях исчезает, когда он поворачивает вывеску на окне на «Открыто».

Он думает о том, чтобы подождать, но записка все еще в руке, эта милая маленькая записка с почерком, который он так хорошо знает. Он не хочет ждать. Он хочет услышать голос Шона, просто чтобы обменяться приветствиями, и сказать, что не хотел беспокоить. Он заглянет к нему позже, когда закроет магазин, но до этого еще несколько часов.

Он снимает зеленую трубку и с привычной легкостью набирает на вращающемся диске знакомый номер. PY6-0520. Прикладывает трубку к уху, прислушиваясь к щебетанию на линии, проходящего через улицу и несколько домов. Он знает, как звучит телефон в закусочной. Ясный и громкий звонок, ведь он должен быть слышен через шум кухни и самих посетителей.

Отвечает Оскар, владелец закусочной и главный повар. Он грубоватый чернокожий мужчина с беспорядочно торчащими кустистыми бровями, уже начинающими седеть, хотя он едва старше Майка. Он также один из завсегдатаев еженедельной игры в покер, и он чертовски пугающий только снаружи. На самом деле, ему есть дело до большинства вещей.

«Забавно, — думает Майк, — ведь так можно сказать почти обо всех в Амории». Амория и правда замечательное место.

— Да, — рычит Оскар в знак приветствия.

— Привет, Оскар.

— Майки, — говорит Оскар, его голос значительно смягчается. — Как дела?

— Нормально.

— Да? Ты заставил кое-кого поволноваться, когда не зашел сегодня.

— О, Оскар, ты так сильно по мне соскучился? — поддразнивает Майк.

— Да пошел ты со всей этой ерундой. У меня нет времени на это дерьмо.

— Ну и словечки у тебя, — отвечает Майк, потому что знает, что ему это сойдет с рук.

— Да-да. Но если серьезно. Ты в порядке?

— В порядке, — говорит Майк, и почти сам в это верит. — Длинная ночь.

— Эта твоя бессонная штука?

— Бессонница, — мягко поправляет Майк. — Возможно. Никогда много не спал. Просто сегодня утром нужно было поспать немного подольше.

— Проверься у Дока, — твердо произносит Оскар. — Убедись, что это не что-то другое.

— Да, конечно, Оскар, — ответил Майк.

Потому что если он этого не сделает, то через неделю все будут его преследовать: дамы из книжного клуба и остальные жители Амории. Шон будет нахмурившись на него глядеть, а Майк ненавидит, когда Шон хмурится. Док в конце концов появится у него на пороге или в магазине, и проще просто сразу покончить с этим.

— Я серьезно.

— Знаю.

— Хочешь поговорить со своим парнем?

— Он не мой…

Оскар фыркает.

— Продолжай себе это говорить Майки. Посмотрим, куда это приведет. Чертовы глупые детишки.

Будто у них разница в возрасте не в несколько лет. Затем звук становится приглушенным, и Майк слышит, как Оскар зовет Шона, хриплым, но при этом сильным голосом. Кто-то кричит ему в ответ, и Майк знает, что люди в закусочной смеются и улюлюкают в адрес Шона. Так всегда бывает, когда Майк звонит. Еще хуже, когда он там. Такое ощущение, что они хотят этого… этого между ним и Шоном почти так же сильно, как и Майк.

Телефон переходит из рук в руки, и Майк слышит, как Шон говорит Оскару, что ответит, и, чтобы тот убирался и дал ему хоть немного уединения. Оскар возражает, что это его кухня, но любой может услышать нежность в его голосе. Всем известно, что Оскар Джонсон питает слабость к Шону Меллгарду.

— Алло? — Шон произносит в трубку, будто не знает, кто это, словно спрашивает, и Майк даже не пытается остановить теплое чувство, разгорающееся в груди.

— Привет, — говорит он, шаркая носком конверсов по ковру. В такие моменты он чувствует себя странно застенчивым, будто не знает, что сказать.

Но голос Шона звучит ласково, когда он отвечает:

— Привет. Мы скучали по тебе сегодня утром.

Майк прочищает горло и спрашивает:

— Мы?

Шон тихо смеется, и это звук, который Майк никогда не устает слышать.

— Я, — говорит он. — Я. Я скучал по тебе этим утром.

— Да. Я тоже.

Потому что он правда скучал, и его охватывает странное внезапное желание перевернуть вывеску с «Открыто» на «Закрыто», пройти через дорогу и просто посидеть за стойкой, понаблюдать за Шоном, пока он перемещается между столиками.

Но он этого не делает, наказывая себя за утреннее опоздание.

Шон угукает в знак согласия, потому что знает, что Майку становится неловко, когда речь заходит о чувствах.

— Ты в порядке?

И его должно раздражать, немного подбешивать, что он не может даже взять утром выходной, чтобы все не подумали, что что-то не так. Но это Шон, и он никогда не мог на него злиться. Не из-за этого.

— Ага, — говорит он.

— Ага, — поддразнивает его Шон.

— Извини, — говорит Майк, проводя рукой по лицу. Ему и правда нужно подстричь бороду. — Просто выдалось странное утро.

— Это как?

— Сам не знаю, — отвечает Майк. — Просто один из таких дней.

— Тебе можно их иметь.

— Можно?

— Наглец, — говорит Шон, и Майк слышит улыбку в его голосе. Не та лукавая улыбка, которой он улыбается большинству жителей. Не мягкая улыбка, которая появляется, когда он видит собаку. Даже не та улыбка, которая появляется, когда он чем-то взволнован и размахивает руками в возбуждении. Нет, эта улыбка предназначена исключительно для Майка Фрейзера. Она мягкая, спокойная и наполненная восхищением, и всякий раз, когда Майк ее видит, всякий раз, когда она на него направлена, у него пересыхает во рту и язык кажется распухшим. Волосы на затылке встают дыбом.

Как сейчас.

Он сглатывает.

— Я стараюсь, — удается ему сказать.

Шон снова смеется.

— Проводишь меня сегодня домой, здоровяк?

— Да, сэр. Я приду.

— Жду с нетерпением, — говорит Шон, и Майк ему верит. Он верит всему, что говорит ему Шон, потому что это Шон. Может, остальные правы. Может, пришло время подумать о чем-то… большем.

— Мне надо возвращаться, — говорит Шон. — Оскар начинает хмуриться.

Этот хмурый взгляд означает, что ему пришлось обслужить несколько столиков, и он начинает раздражаться. Оскару нравится кухня. Но он не любит находиться в зале.

— Увидимся вечером, — говорит Майк.

— Ага, — снова произносит Шон, и это звучит насмешливо, но не злобно. У Шона Меллгарда нет ни одной злой косточки во всем теле, даже когда ему приходится иметь дело с таким человеком, как Майк. Майк – человек немногословный. Шон это знает, и он все еще хочет этого… того самого. Майк не знает, что не так с Шоном, раз он все еще хочет Майка, но на самом деле это не имеет значения. Он возьмет все, что может получить.

Майк улыбается, когда слышит щелчок и гудки. Кладет трубку на рычаг и думает, что Шон тоже готов.

У Майка зудит правое запястье. Он смотрит вниз, и что-то мимолетно проносится в сознании, что-то, что он не совсем понимает (число), но оно исчезает прежде, чем он успевает его уловить. Он почесывает зудящее место. Там нет укуса насекомого или чего-то еще, что могло бы объяснить раздражение. На запястье, как всегда, ни следа, ни единой царапины.

III

Остаток дня Майк занят. К нему наведываются посетители, которые приходят, чтобы просто посмотреть (те, кто с неопределенным интересом трогают книги и уходят, ничего не купив), люди, которые приходят только поболтать («Все в порядке?» — спрашивают они, и к концу дня Майк не на шутку устает от этого вопроса), и люди, которые приходят, чтобы что-то купить («Гордость и предубеждение», «Илиада», «Конец романа», «Мальтийский сокол» и новый детектив с Филипом Марлоу «Долгое прощание» Раймонда Чандлера. Майк его еще не читал).

Все как всегда. Люди приходят и уходят. Обычно в «Книжный червь» заходят один или два завсегдатая, которых Майк знает по именам. Каждого в лицо. Некоторые забегают во время обеденного перерыва. Другие по дороге на работу. Пожилые заглядывают в течение всего дня. Иногда вместе, а иногда и поодиночке заходят женщины из книжного клуба, которые любят над ним похихикать. Они носят яркие платья, стянутые на талии. Их волосы собраны в большие пучки или уложены густыми локонами, плотно прилегающими к лицу. Они – это олицетворение современных женщин, с их ярко-красными ногтями и искусно нанесенной помадой.

Когда к нему не обращаются, он сидит в подсобке и сортирует партию новых книг. Просматривает акт приема-передачи и пытается вспомнить, когда видел водителя доставки. Он не слишком задумывается об этом, потому что внизу накладной черным по белому стоит его подпись. Он внушает себе, что просто стареет. Говорят, память уходит первой. На накладной рядом с его подписью нет даты, но, скорее всего, это было вчера. Он помнит, что вчерашний день выдался очень насыщенным, поэтому он легко мог забыть о доставке новых книг. Неважно. Доставка была вовремя, и людям нравится новый Чандлер. Хорошо, что он додумался заказать побольше его книг.

День пролетает быстро, и вот уже половина пятого; он переворачивает табличку «Закрыто», пока колокольчик слегка позвякивает за последним клиентом. Майк убирает деньги в сейф в подсобном помещении. Сейф не особо то и нужен, потому что в Амории никогда не случается ничего плохого. Люди не воруют. И никуда не вламываются. Поэтому все оставляют двери предприятий и домов незапертыми. Если кому-то что-то понадобится в нерабочее время, можете не сомневаться, что на прилавке будет записка с извинениями и оплата.

Конечно, в городе есть констебль, но Вилли Форман скорее заснет в старом кресле, чем раскроет какое-то преступление. Не то, чтобы здесь были настоящие преступления, которые нужно раскрывать. Людям в Амории не нужно об этом беспокоиться. Здесь безопасно. Все это знают.

«Сегодня хорошие продажи», — думает Майк, записывая итоги в бухгалтерскую книгу, которую он хранит в сейфе. Немного лучше, чем вчера. Вот, что ему нравится.

Он кладет книгу обратно в сейф и, закрыв дверцу, крутит циферблат. Он мгновение смотрит на запертый сейф, пытаясь вспомнить, когда вообще слышал о каком-либо преступлении в Амории. И не может припомнить ни единого случая.

Просто удивительно. Амория — и правда одно из самых прекрасных мест в мире.

***

Когда он выходит из книжного магазина, уже около шести. Небо начинает слегка окрашиваться в розово-оранжевый цвет, и становится прохладнее. Большинство магазинов на Главной улице закрываются. Бутик женской одежды. Магазин мужских костюмов и магазин одежды. Кафе-мороженое, в котором подают лучшие шоколадные коктейли в Амории, хотя Оскар с этим не согласен. В выходные, когда людям хочется где-то развлечься, некоторые заведения остаются открытыми дольше. Неоновая вывеска кинотеатра уже горит и мигает, афиша рекламирует «Отсюда в вечность»*. Шон упоминал этот фильм пару недель назад. Может, Майку стоит его пригласить в кино?

*(прим.пер. «Отныне и во веки веков» (англ. From Here to Eternity - «Отсюда в вечность») (1953) — чёрно-белая драма режиссёра Фреда Циннемана)

Поскольку магазины закрываются, на улице больше народу, чем обычно. Горожане приветствуют Майка, когда он проходит мимо. Мужчины снимают перед ним шляпы, женщины щебечут, как маленькие птички. Он нежно улыбается каждому, но никто его не останавливает, чтобы поболтать, потому что знают, куда он направляется. Если бы они хотели с ним поговорить, то зашли бы в книжный магазин. Они понимающе ему улыбаются. В Амории ни для кого не секрет, куда Майк ходит по вечерам.

Требуется всего пять минут, чтобы спуститься вниз по улице и перейти через дорогу к закусочной. Внутри оживленно, все столики заняты. Люди едят ранний ужин или курят сигареты за чашкой кофе, который всегда кажется немного подгоревшим, как бы Оскар ни старался. Майк видит, как две официантки, Ванда и Мэри, расторопно обслуживают столики. Частенько они приходят поработать во время ужина, чтобы Шон мог начать собираться домой. Оскар обычно все еще на кухне, хоть он и нанял Уолтера в помощь, чтобы уходить пораньше или даже брать день или два выходных в неделю. По крайней мере, так он утверждает. Каждый божий день, от открытия до закрытия, на кухне можно увидеть Оскара, который наблюдает за Уолтером как ястреб. Оскар указывает на каждую мелкую ошибку Уолтера, и следит, чтобы тот все сделал правильно.

Однако Майк не видит Шона. А это значит, что он либо на кухне, либо в подсобном помещении.

Он открывает дверь в закусочную, и на него сразу же обрушивается запах яиц, фритюра, кофе и сигаретного дыма. Он уж привык к этому запаху, особенно с тех пор, как они с Шоном стали… им и Шоном. Они долгое время были друзьями, пока это не переросло в нечто большее. Майк старается каждый вечер провожать Шона домой. Женщины Амории думают, что это самое милое, что они когда-либо видели. Мужчины ухмыляются, глядя на них, но держат свое мнение при себе, по крайней мере, до тех пор, пока не окажутся вне пределов слышимости. А потом становится понятно, что мужчины могут сплетничать не меньше, если не больше, женщин. Майк знает, насколько все заинтересованы в их с Шоном отношениями, но вместо того, чтобы чувствовать себя подавленным, это его подбадривает. В большинстве случаев. Иногда он просто закатывает глаза на тихие смешки и подмигивания, которые он получает всякий раз, когда заходит в закусочную.

Как сейчас, например.

Над головой раздается звон колокольчика, гораздо громче, чем в «Книжном черве». Все разговоры разом смолкают, и люди начинают высовывать головы из кабинок, чтобы посмотреть, кто же зашел. Они улыбаются и машут, выкрикивая его имя в знак приветствия, а потом возвращаются к ужину и кофе. Мэри и Ванда в облаке розовых духов, жевательной резинки и сигаретного дыма подлетают к нему и целуют в обе щеки, прежде чем Оскар кричит им из кухни, чтобы они возвращались к работе и занялись своими чертовыми обязанностями.

Сама закусочная узкая, но длинная, с пятнадцатью красными виниловыми кабинками и десятью барными стульями у стойки. Пол застелен линолеумом, который, как уверен Майк, когда-то был кипенно-белым, но теперь из-за возраста и дыма окрасился в бледно-желтый.

Стены увенчаны главным достижением Оскара (как он это называет): фотографиями почти всех жителей Амории. Люди обедают в закусочной. Люди прогуливаются по улицам во время Праздника весны. Люди играют в снежки на Лонг-Марк-Хилл, закутавшись в шарфы и в шерстяных шапках. Люди смеются вовсе горло, сидя на одеялах в парке Ханичак в разгар лета. Счастливые, улыбающиеся люди. Оскар может показаться немного ворчливым, но Майка не обманешь. Он любит людей так же сильно, как и все в Амории. Это видно как белый день на тех немногих фотографиях, на которых он запечатлен с привычно хмурым выражением лица.

Там есть и несколько фотографий Майка. Майк в окружении горожан. Майк среди друзей.

Однако не имеет значения, кто еще на фотографии, потому что на каждой фотографии рядом Шон. Именно так, как нравится Майку. Шон, наверное, подразнил бы его за то, что он такой сентиментальный.

— Ну ты и нюня, — точно сказал бы он, улыбнувшись улыбкой-только-для-Майка. — Сентиментальный нюня.

Майк горько усмехается про себя и приветствует Оскара через всю закусочную. Обычно свирепый взгляд Оскара слегка смягчается, когда он кивает в сторону задней части ресторана, где находится кабинет. Он трижды постукивает по голове.

Майк хмурится. Он знает этот знак, то, что пытается сказать ему Оскар. Не медля, он быстро проходит через закусочную. Никто не пытается его остановить, хотя он все равно не позволил бы им этого сделать. В считанные секунды он выходит из главного обеденного зала и идет по небольшому коридору, останавливаясь перед закрытой дверью с окном из матового стекла с черной надписью «Служебный кабинет».

Он стучит твердо, но тихо.

— Войдите, — произносит усталый голос.

Он толкает дверь.

В этой комнате темно, шторы на единственном окне опущены, свет выключен. На столе стоит небольшой ржавый металлический вентилятор, который поворачивается то влево, то вправо, обдувая комнату слегка застоявшимся воздухом.

За столом с закрытыми глазами сидит молодой человек, слегка откинув голову назад. Он дышит глубоко и размеренно, вдыхая в течение трех секунд, а затем выдыхая в течение пяти. Майк знаком с этой техникой, потому что уже несколько раз видел, как Шон ее использует. Иногда это помогает при головной боли. Приступы боли редкие, но когда они случаются, то бывают очень сильными.

Шон не слишком бледный, так что, похоже, все не так плохо. Его кадык слегка двигается, когда он сглатывает. На лице легкая гримаса, морщинки вокруг глаз, из-за чего он выглядит старше, чем есть на самом деле. Старше, чем имеет право быть. И в свои двадцать три года Шон Меллгард не заслуживает того, чтобы так выглядеть с искаженным от боли лицом.

Майк все еще иногда чувствует себя неловко из-за своего возраста. Это было предметом разногласий между ними. Хотя, Шон не позволил ему зайти далеко в этом вопросе, оборвал, сверкая глазами:

— Теперь послушай меня, Майкл Фрейзер, — используя его полное имя, чтобы показать, насколько он серьезен. — Мне нет никакого дела до разницы в возрасте, и тебе тоже не должно быть. Я знаю, что делаю. И чего хочу. Я не ребенок, так что не обращайся со мной как с ребенком.

И на этом все закончилось, хотя чувство вины иногда появляется, даже если он единственный, кто так чувствует. Никто в Амории на них не пялится, и, насколько он знает, не шепчутся за их спинами. Это все Майк. И его уже это на самом деле больше не волнует. Конечно, бывают странные моменты, когда он понимает, что у него есть воспоминания, которые старше Шона, но такие мысли часто исчезают раньше, чем он начинает о них беспокоиться.

(Он помнит выражение удивления и восторга на лице Шона, когда он рассказал ему про воспоминания. И старался не покраснеть, когда Шон позволил рукам ненадолго задержаться на руках Майка.

— И что же это за воспоминания? — слегка улыбаясь, спросил Шон. — Воспоминания старше меня. Дурачок, конечно, у тебя есть воспоминания. У нас всех они есть, разве нет?

И тут вспыхнул румянец, которого он пытался избежать, потому что, как бы ни старался, он действительно не мог вспомнить время до того, как Шон появился в его жизни. Он держал это при себе, потому что не хотел показаться каким-то романтичным дурачком).

Так что Майк старше, а Шон моложе, и их это практически не волнует, уже нет. Потому что на каждый момент сомнений Майка, всегда есть что-то большее, что наполняет его, и это что-то – несомненно Шон.

Может, Майк не может вспомнить время, когда не знал Шона.

А может, он просто не хочет.

Он ждет, пока Шон дышит. Ждет, не сводя с него глаз.

Короткие черные волосы Шона с завивающимися кончиками хитросплетенно запутаны, будто он постоянно их ерошил. Но, учитывая, что он работает с едой, он этого не делает. Просто они так выглядят всегда: торчат во все стороны и, при этом еще и находят способ завиться вокруг ушей. Он так же худ, как Майк силен, просто подобие мужчины, но Майк знает, что это только видимость. В этих тонких костях, тонких пальцах скрыта сила. Шон ни от кого не потерпит всякого дерьма, не то чтобы ему это было нужно. В Амории в этом нет необходимости. Но если бы такое случилось, любой человек, достаточно глупый, чтобы попытаться, был бы разрезан на кусочки этим острым как бритва языком. Его ярко-зеленые глаза метали бы молнии, а на скулах заиграли бы желваки. Шон не злой человек. На самом деле, совсем наоборот. Но Шон Меллгард никому не позволит переступить через себя. И у него нет времени на всякую чушь, тем более, услышанную от Майка. Он говорит ему об этом всякий раз, когда Майк становится угрюмым и задумчивым, как это иногда с ним бывает.

Он правда красивый. Возможно, самый красивый мужчина, которого Майк когда-либо видел. Он часто ловит себя на том, что смотрит на Шона без всякой причины, думая про себя, что он мог бы ему принадлежать, если бы Майк только попросил. Это заставляет сердце неровно стучать в груди, а дыхание замереть. И он мог. Он на самом деле мог. Просто попросить. И все. Но что-то в этом есть, что-то в этом постепенно нарастающем напряжении между ними, которое он считает необходимым. Он мог бы надавить, если бы захотел, надавить и получить свое, но он думает, что лучше пусть все идет своим чередом. Медленно и уверенно, прежде чем это его поглотит.

Потому что, без сомнений, это его полностью поглотит, окончательно и бесповоротно. Для него всегда был только Шон. И всегда будет только Шон. Временами он не понимает, не может поверить, что у него может быть что-то настолько ценное. Но потом у Шона появится такое выражение лица, будто он знает, о чем думает Майк, знает, что Майк просто что-то сам себе надумал, и скажет ему остановиться, взять себя в руки.

Майк его любит, больше, чем он когда-либо сможет выразить или показать. Но он еще к этому не готов. По крайней мере, пока.

И в любом случае, сейчас не время для этого. Потому что Шону больно. Он размеренно дышит.

Майк ждет.

Но ему не приходится ждать долго.

Шон говорит:

— Привет, здоровяк, — не открывая глаз, потому что знает, кто это. Он всегда знает.

— Привет, — мягко произносит Майк.

Шон слегка улыбается.

— Один из таких дней.

— Ты в порядке? — спрашивает Майк. Он не слышал напряжения в голосе Шона, когда они говорили по телефону.

— Да. Просто к вечеру разболелась голова. Ты знаешь, как бывает.

Он знает. Возможно, лучше, чем кто-либо другой.

— Ты принял «Эркаф»?

Тартрат эрготамина, новый препарат, который ему прописал Док. Сказал, что это одна из последних новинок.

Шон пожимает плечами.

— Пару часов назад. Нужно немного времени, чтобы он подействовал. Все не так плохо, бывало и хуже.

— Хорошо, — говорит Майк. Ему не нравится, когда Шону больно.

Улыбка становится чуть шире, когда он открывает глаза. Они не налиты кровью – это хороший знак. Значит, Шон говорит правду о своем состоянии.

— Как же я рад тебя видеть, — говорит он. — Мы скучали по тебе утром.

— Мы? — спрашивает Майк.

Шон отвечает:

— Ага, мы, — будто это их шутка, понятная только им двоим.

Майк качает головой, потому что знает, что Шон пытается его отвлечь. Он обходит стол, пока не оказывается рядом с Шоном. Тот только снова откидывает голову назад и выгибает бровь, глядя на него, но Майк будто слышит у себя в голове: «Что ты собираешься делать, здоровяк?» Он старается не думать о том, как часто слышит Шона в своей голове, потому что это просто глупо и сентиментально, а все знают, что Майк не сентиментален. Ну, почти все. Шон, к большому сожалению Майка, знает правду.

Майк поднимает руки, пока его пальцы не запутываются в коротких волосах Шона, нежно прижимаясь к коже головы. Он начинает массировать, усиливая давление по мере того, как пальцы двигаются по голове Шона.

Шон оседает в кресле, закрывает глаза, и издает низкий и короткий стон. Майк не знает, насколько это помогает, но Шон говорит:

— Волшебные руки, Майк, клянусь, у тебя просто волшебные руки, — и он думает, что, возможно, достаточно одних прикосновений. Он редко позволяет себе прикасаться к Шону, потому что боится, что если когда-нибудь начнет делать это регулярно, то уже не сможет остановиться.

Потому что прикасаться к Шону приятно. Его тяжесть, тепло тела, кожа головы, слегка маслянистая от дыма и запаха закусочной. Майку все равно на такое. Он не променял бы это ни на что на свете.

Шон позволяет этому продолжаться еще несколько минут, но затем садится, заставляя Майка опустить руки.

— Очень приятно, — говорит он, и, возможно, это просто попытка выдать желаемое за действительное, но у Шона на самом деле появился румянец на щеках, и он не выглядит таким изможденным, как в момент, когда Майк только вошел.

— Тебе бы еще раз показаться Доку, — сказал Майк, неожиданно не уверенный, что делать со своими руками теперь, когда он не прикасается к Шону. Он опускает их по бокам и чувствует себя из-за этого немного неловко. — Узнать, может ли он еще что-нибудь сделать.

Шон закатывает глаза.

— Он просто захочет поместить меня в какое-нибудь хитроумное устройство, как в тех низкосортных научно-фантастических фильмах, которые ты так любишь. Где инопланетяне порабощают человечество и заставляют их носить мотоциклетные шлемы, покрытые проволокой и блестками.

— Мне они не нравятся, — отрицает Майк.

Шон ждет.

— Ну ладно, — сдается Майк. — Может, немного и нравятся. Но мы должны узнать, что еще он может сделать.

— У нас есть «Эркаф». Можем посмотреть, как он подействует. Это занимает время. Ты же знаешь.

Он правда знает. Просто ненавидит ждать. Майк Фрейзер может быть терпеливым в отношении многого, но не в этом.

А потом Шон говорит:

— Кроме того, если я пойду к нему, то и ты тоже пойдешь.

— Я? Зачем?

— Кажется, он упоминал о твоей бессонной штуке.

— Вечно сует нос в чужие дела, — бормочет Майк. — Говорит много, при этом не говоря ничего.

Шон пожимает плечами и трется коленом о колено Майка, и только тогда Майк понимает, насколько близко друг к другу они находятся: Шон все еще в кресле, Майк над ним возвышается. Здесь уютно и тихо, под звуком вращающегося вентилятора едва слышен приглушенный шум голосов из закусочной. Он думает, что ради приличия ему следует сделать шаг назад, но не может найти в себе силы.

— Он о тебе беспокоится, — говорит Шон.

— Ему стоит заниматься своими делами, — возражает Майк.

— Угу. А где ты был сегодня утром?

Майк медлит. Он медлит, потому что всегда твердил себе, что не будет лгать Шону, если это возможно. Что из всех людей в мире, в Амории, Шон заслуживает знать правду.

И поэтому он вообще ничего не говорит и надеется, что из-за умалчивания это не будет ложью. Тем более, он на самом деле не знает, где был утром.

— Ладно, — говорит Шон. — Тогда, наверное, с любовником?

Майк брызгает слюной.

— Нет никакого… Я не могу… Я бы никогда так не поступил с…

Шон смеется, от его хриплого смеха у Майка по коже бегут мурашки. Майку нравится звук его голоса, он мог бы слушать его целую вечность. Он напоминает ему о джазовых пластинках, которые он иногда ставит на проигрывателе, о хриплом звучании рожков и басов, просто выскальзывающих из черных вращающихся дисков, шершавых и теплых. Он так и видит Шона каким-нибудь джазовым музыкантом, с длинной сигаретой между губ, дым клубится вокруг лица, он щелкает пальцами в такт Диззи Гиллеспи, играющему на трубе.

И теперь он любит его смех еще больше, потому что он спас его от дальнейшего смущения, от ужаса, который, вероятно, был виден на лице, при мысли, что когда-либо может появиться кто-то другой. Одной этой мысли достаточно, чтобы заставить его нервничать.

И Шон шутит, увлекая его, но он не может допустить, чтобы тот подумал, что в этом есть хоть малейшая доля правды. Он не может этого позволить. И не допустит.

Поэтому Майк говорит, как можно искреннее:

— У меня никогда не появится кто-то другой.

И Шон перестает смеяться, с удивлением смотрит на Майка, и Майк отказывается отводить взгляд, смотреть в сторону, потому что он узнал из тех дешевых детективов в мягкой обложке, что именно так ведут себя лжецы, они выдают себя таким поведением. Они отводят взгляд. Он не может допустить, чтобы Шон подумал, что он лжет. Он не лжет. Не об этом.

Ему кажется, что он видит, как Шон задерживает дыхание, прежде чем он улыбается той самой улыбкой-только-для-Майка.

— Я знаю, — говорит он. — Знаю, Майк. Я просто над тобой подшутил.

— Ясно, — говорит Майк, потому что не знает, что еще сказать.

Зато Шон знает. Он всегда знает. И говорит:

— Хочешь проводить меня домой, здоровяк?

И, конечно, Майк отвечает: «да», «да», и еще раз «да».

***

Они выходят из закусочной, и, несмотря на то, что людей стало меньше, на них по-прежнему кидают многозначительные взгляды, как бы говоря: «Мы знаем про вас двоих, от нас не спрячешься». Оскар машет из кухни коротким пренебрежительным жестом, едва отрывая хмурый взгляд от Уолтера, которому остается только закатывать глаза от того бесценного жизненного урока, который преподает ему Оскар.

Без лишней суеты они выходят за дверь и попадают в летние сумерки. Небо пастельных и огненных цветов, воздух стал лишь слегка прохладнее. Люди выстраиваются в очередь у театра, ожидая заплатить сорок один цент за билет, и оказаться на пару часов вдали от Амории. В парке люди отдыхают на клетчатых пледах, между ними стоят плетеные корзины.

В Амории это обычный вечер, и, если не считать мигрени Шона, все просто прекрасно.

Майк чувствует себя немного осмелевшим после своих слов и действий в кабинете и подставляет Шону локоть. Шон на него смотрит, потом снова на Майка, на его лице ясно читается веселье. Майк краснеет, но в последнее время это в порядке вещей. Шон слегка ухмыляется и подсовывает руку под локоть Майка. Майк держит локоть близко к телу, прижимая к себе руку Шона. Они иногда так делают. Но Шон всегда первым за него цеплялся. Майк чувствует, как узел в груди ослабевает.

Они идут вместе, Шон тесно к нему прижимается. Его макушка доходит Майку до подбородка, и он находит это чрезвычайно милым. Он большой парень, и не только в том смысле, в котором его всегда называет Шон. Он больше, чем большинство жителей Амории, но он никогда не использует свой размер, чтобы запугать других. Он не такой.

Прогуливающиеся горожане понимающе им улыбаются, но, за исключением нескольких приветствий, оставляют их предоставленными самим себе. Кто-то приподнимает в приветствии поля широкополой шляпы или руку в перчатке, слегка шевеля пальцами в их сторону. Но в Амории знают, что такие вечера, эти небольшие отрезки времени между закусочной и домом предназначены для Шона и Майка.

Иногда они разговаривают друг с другом тихим голосом, негромким шепотом, который невозможно подслушать. В другое время они молчат, просто наслаждаясь обществом друг друга. Майк может делать и то, и другое, и он старается следовать примеру Шона. Шон лучше разбирается в таких вещах, и Майк все еще беспокоится о том, что скажет что-то такое, и все испортит. Он не силен в словах, хотя и старается стать лучше.

Шон говорит:

— Думаю, это моя любимая часть дня.

Майк не совсем понимает, что он имеет в виду.

— Сумерки? — спрашивает он.

Снова эта улыбка.

— Иногда мне кажется, что ты прикидываешься, что не понимаешь.

— Какова твоя история, соловей? — спрашивает Майк, и Шон смеется над ним из-за этого. Господи, каким же счастливым это делает Майка.

— Какова моя история? — произносит Шон. — Ага. Ты знаешь, о чем я говорю, ты, слабак.

— Я? — пораженно отвечает Майк.

— Ты.

Майк… не знает, что с этим делать. Он знает, что хотел бы с этим сделать, но не знает, как. Может, это было бы неправильно, здесь, на открытом пространстве, где любой может их увидеть, но он хочет прижать Шона к стене ближайшего здания и просто уткнуться лицом в шею Шона, снова и снова вдыхая его запах.

Вместо этого он говорит:

— Ты тоже моя любимая часть дня, — и надеется, что этого достаточно.

И достаточно. Судя по медленно расцветающей улыбке на лице Шона, так оно и есть, потому что по какой-то причине, какой-то чертовой причине, которую Майк не понимает, его всегда достаточно для Шона.

Шон крепче сжимает локоть Майка и наклоняет голову, пока не ложится на плечо, и они не спеша идут к дому Шона. Потому что у них есть время. Все время в мире.

***

К тому времени, как они подходят к двери Шона, появляются первые звезды. Майк живет через пару улиц отсюда, и с нетерпением ждет возвращения домой, учитывая, что у него будет время подумать о следующем шаге в отношениях с Шоном. Это должно быть что-то особенное. Что-то только для него, чтобы не было никакого недопонимания по поводу того, чего хочет Майк.

Но это позже.

Сейчас, сейчас он стоит перед маленьким одноэтажным домом Шона, пытаясь найти слова, чтобы выразить я скучаю по тебе, когда мы не вместе, и думаю, что, возможно, я в тебя влюблен, и давай будем вместе навсегда, не произнося этого вслух.

Майк уже открыл рот, чтобы что-то сказать, когда Шон спрашивает:

— Ты поранился?

Майк захлопывает рот. И потом:

— Что?

— Твое запястье, — говорит он, проводя пальцами по руке Майка. — Ты продолжаешь его царапать.

— Ох, — произносит Майк. — Нет. Я не поранился. Думаю, просто чешется. По правде говоря, он даже не осознавал, что снова расчесывает запястье.

Он слегка вздрагивает, когда Шон хватает его за руку и подносит к своим губам. Он хочет посмеяться над выражением лица Шона, над его пристальным взглядом, будто он собирается найти корень проблемы.

Он начинает:

— Каков ваш диагноз, доктор Меллгард? — потому что он в хорошем настроении, ничего не случилось и все в полном порядке.

Но слова застывают, когда он чувствует на себе теплое дыхание, и Шон, глядя ему в глаза, покрывает его запястье нежнейшими поцелуями. Майк тяжело сглатывает, когда губы Шона касаются кожи, прижимаясь один, два и три раза, прежде чем отстраниться. Он чувствует себя заклейменным. Отмеченным, будто ему дали обещание, вытатуированное на коже.

Шон снова выглядит удивленным, как это часто бывает с ним, когда он с Майком.

— Ты в порядке, здоровяк? — спрашивает он.

Майк просто кивает, не доверяя голосу. Должно быть, его лицо стало огненно-красным, и он только надеется, что бороды достаточно, чтобы это скрыть. Он знает, что это не так.

— Хорошо, — говорит Шон и, наконец, отпускает запястье Майка. — У тебя завтра вечер покера с парнями?

Майк снова кивает.

Вот она. Улыбка только для него.

— Тогда увидимся утром? Никаких любовников, верно?

Майк обретает дар речи.

— Ага, — быстро говорит он. — Да. Увидимся утром. Я не пропущу эту встречу. Я бы так не поступил.

Шон смеется, и это все, что Майк может сделать, чтобы не заключить его в объятия прямо здесь и сейчас. Он думает: «Ну, меня ничего не останавливает». Но поцелуя в запястье пока достаточно. Он хочет сделать все правильно. Он всегда хочет поступить правильно по отношению к Шону.

— Я знаю, — говорит Шон. — Просто пытаюсь тебя смутить.

Майк шутливо хмурится и говорит:

— Точно-о, — но затем улыбается, чтобы показать, что он в курсе шутки.

— Знаешь, что забавно? — спрашивает Шон, открывая дверь и делая шаг внутрь.

— И что же?

Шон оглядывается и смотрит на Майка.

— Мигрень прошла.

— Хорошо, — говорит Майк. — Должно быть, таблетки подействовали.

— Таблетки, — выдает Шон. — Ага, они. Как же.

Он подмигивает Майку и закрывает дверь.

И что такого, если Майк с потрясенным выражением лица пару минут постоит на крыльце?

Ну.

Это касается только его и никого больше.

IV

Он лежит в постели, заложив руки за голову. На груди как трактор мурлычит Мартин, как вдруг Майк слышит голос, доносящийся из кухни.

— Похоже, что ты даже не пытаешься, Джулиэнн. Господи боже, разве ты не видишь, что здесь происходит? Он…

И потом голос обрывается.

Майка Фрейзера можно назвать по-разному. Отличным парнем, хорошим другом. Опорой общества. Он всем нравится, некоторыми даже любим. Он добрый, воспитанный и вежливый.

Но еще Майк Фрейзер обычный человек. И он услышал чей-то голос в темноте пустого дома.

В ушах звенит, а по рукам бегают мурашки. Мартин ведет себя так, будто ничего не произошло, и Майк задумывается. Возможно, он просто задремал и находится в полусне. Но затем слышит другой, женский, гневный голос:

— …знаю, что делаю. Я всегда знаю, что делаю. Ты не можешь ожидать, что все постоянно будет безупречно, есть пределы…

И тишина.

Майк не спит.

Он точно знает, что не спит.

Это не сон.

Он спихивает Мартина с груди, к его большому, выраженному в рычании, неудовольствию. Стягивает с себя одеяло, и, в свободных хлопковых пижамных штанах, которые уже становятся немного коротковатыми, выскальзывает из кровати. Он стоит в темной комнате, стараясь дышать ровно и спокойно, и просто ждет.

Не слышно ничего, кроме скрипа старого дома. Ни голосов. Ни шагов. В доме никакого движения.

На мгновение мелькает сожаление, что нет пистолета, но от мысли о том, что в Амории может понадобиться что-то настолько непристойное, ему становится не по себе. Пистолеты для Филипа Марлоу и других героев киноэкрана. Не для их маленького городка.

Вместо этого он как можно тише открывает дверцу шкафа и тянется к задней стенке за старой деревянной бейсбольной битой, к которой не прикасался уже много лет. Ему приходится повозиться в ее поисках, но при этом он внимательно прислушивается к посторонним звукам в доме. Пальцы касаются дерева, и обхватывают рукоятку из ясеня. Он достает биту из шкафа, успокоенный ее весом.

Мартин смотрит на него так, словно он самое загадочное существо, которое когда-либо существовало. И самое глупое.

И, возможно, так оно и есть, поскольку он движется к двери спальни, пытаясь понять, кто мог проникнуть в дом и что надеялись получить. Майк человек небогатый. У него немного вещей. Единственное, что представляет какую-то ценность, это, вероятно, коллекция книг или деревянный радиоприемник в гостиной, на который он потратился, чтобы слушать сериалы.

Но, несмотря на страх, он также чувствует себя оскорбленным. Его оскорбляет, что кто-то может даже подумать о том, чтобы войти в его дом без приглашения, независимо от того, с гнусными целями или нет. Оскорбляет, что нечто подобное могло произойти в Амории. Он знает здешних людей, и, скорее всего, он узнает тех, кто находится в доме, и это оскорбляет. Тихий голос, спрятанный глубоко, глубоко, глубоко в голове, шепчет: «Что, если это посторонний? Что, если это незнакомец?» Но эта мысль абсурдна, потому что в Амории нет незнакомцев. В противном случае, он бы уже их встретил, и они перестали бы быть незнакомцами.

Нет. Это кто-то, кого он знает. Должен быть.

И это оскорбляет.

Он не будет никого бить битой. Он не склонен к насилию. Конечно, он их просто напугает. Кто бы ни были эти люди. Может, это чья-то шутка, но пока он не узнает этого наверняка, он будет просто размахивать битой и играть мускулами. Все будет в порядке. Все будет хорошо.

Он тихо открывает дверь спальни.

Коридор пуст.

Он выходит из комнаты.

Думает: «Кухня, кухня, кухня».

Он избегает скрипучих половиц под ковром в коридоре. Он давно собирался их отремонтировать.

Дверь в гостевую спальню открыта.

Она тоже пуста.

Как и ванная.

На стене висят безвкусные картины: ваза с фруктами, парусник в открытом море. Он не помнит, где их взял, но они всегда у него были. Они ему даже не очень нравятся, но он не может найти в себе силы их снять.

Коридор ведет в гостиную. Кухня слева. Входная дверь справа. В задней части кухни есть раздвижная стеклянная дверь в алюминиевой раме, которая ведет на небольшой огороженный задний двор. Иногда они устраивают там барбекю. Бургеры и пиво – вот и все, что нужно для счастья.

Радиоприемник находится там же, где и всегда рядом с книжным шкафом, тяжелым, тихим и темным.

В гостиной стоит кресло с откидной спинкой. Шон дразнится, называя кресло стариковским, из-за того, что Майк дремлет в нем, слушая радио по субботам. Рядом с креслом стоит небольшой диванчик, на который Майк иногда смотрит и представляет, как на заднем плане негромко играет джаз, и они с Шоном лежат в обнимку, тихими голосами шепча друг другу всякие пустяки. Иногда он воображает, что они живут вместе. Идет снег, в камине горит огонь, и они лежат, укрывшись тяжелым шерстяным одеялом. И после работы они вместе возвращаются домой. Он часто об этом думает.

На кухне никого.

Раздвижная дверь закрыта.

Входная дверь тоже.

— Какого черта?

Он у входной двери. Открывает ее. Никого. На улице никого нет, да и с чего бы кому-то там быть? Уже больше одиннадцати, и все уже спят. В некоторых домах горит свет, но в большинстве темно.

Он захлопывает дверь.

И впервые думает о том, чтобы запереть ее на замок.

Но не делает этого.

Идет к раздвижной двери. Потом на задний двор, под ногами бетон террасы теплый. Здесь тоже никого, никто не пытается убежать, перелезая через забор. Он слышит, как вдалеке лает собака; похоже на Рекса, пса Харви Бекмана. Рекс громкий, громче, чем ожидаешь услышать от собаки его размера.

Но это все.

Кроме Рекса, звезд и луны над головой, ничего.

Он поворачивает обратно к дому.

Шорох шагов раздается по внутреннему дворику.

Он начинает задвигать алюминиевую дверь.

И останавливается.

Останавливается, потому что в свете луны на кухонном столе сидит крошечная птичка.

Она почти не двигается, лишь слегка взмахивает крыльями и смотрит на него снизу вверх.

Шея у нее фиолетовая, а грудка изумрудно-зеленая с белыми крапинками. Кончики крыльев – смесь фиолетового, зеленого и коричневого цветов.

Он никогда раньше не видел таких птиц.

Он в этом точно уверен.

И все же.

— Обыкновенный скворец, — слегка напряженным голосом говорит Майк Фрейзер.

Он понятия не имеет, откуда, но ему это известно. И что-то в этом…

Время вокруг замедляется, когда птичка расправляет крылья. Лапками она слегка скользят по столу, когда толкается вперед, мает крыльями вверх и вниз. Она отрывается от поверхности, устремляясь вперед. И в считанные секунды оказывается на уровне груди Майка. Он роняет биту и отодвигается в сторону, даже не понимая, что делает. Слышит звук рассекаемого воздуха, издаваемый птицей, пролетающей мимо. Кончик одного из крыльев задевает его плечо, а затем птица вылетает через раздвижную дверь. И Майк не может дышать, потому что все, что он слышит – это оглушительное хлопанье множества крыльев, что невозможно, ведь перед ним была всего лишь одна птица.

Он поворачивается к двери. Голова наливается свинцом. Появляется тяжесть.

Лунный свет тускнеет. Звезды мигают и пропадают.

Но не потому, что они померкли.

Нет. Их что-то загораживает.

Ведь над домом некоего Майка Фрейзера кружит огромное облако птиц.

Он никогда не видел ничего подобного. Должно быть, их десятки тысяч, они движутся синхронно друг с другом. Огромное облако перемещается, оно будто соткано из дыма. Птицы образуют большой шар, который сжимается как только обретает форму, и расходится в стороны, пока птицы не замирают в воздухе и почти стихийно меняют направление.

Майк еще никогда не чувствовал себя таким маленьким и незначительным.

Невозможно выразить словами его состояние.

Он стоит на заднем дворе дома 133 по Санлайт-Уэй и смотрит, как скворцы над ним танцуют, танцуют и танцуют.

Три минуты. Потом четыре.

И он думает, думает, что есть что-то большее, чем это. Он думает, что если что-то вроде этого облака птиц может существовать, то где-то там должно быть что-то еще. Что-то большее. Более значительное.

За пределами Амории.

Он должен кому-то рассказать. Шону. Нужно рассказать Шону. И всем остальным. Любому, кто его выслушает. Потому что это не сон, и над ним летают скворцы, тысячи и тысячи скворцов, и он…

***

Как обычно, в четверг в шесть утра срабатывает будильник Майка Фрейзера.

Он стонет и ерзает на простынях, протягивает руку и нажимает на кнопку сверху часов.

Будильник умолкает.

Майк открывает глаза. Потягивается.

Мартин презрительно смотрит на него со своего места на другой подушке.

Майк вздыхает и трет глаза. Он отдохнул, но не так хорошо, как надеялся. Ночью накануне он рано лег спать, зная, что следующим вечером предстоит игра в покер, и он ляжет поздно.

Если он хочет провести хоть немного времени с Шоном за чашечкой кофе, то ему надо поторопиться.

Он выбирается из постели.

Делает пятьсот прыжков с разведением рук и ног.

Двести отжиманий.

Пятнадцать минут прыгает на скакалке.

Двести приседаний.

К концу тренировки он весь вспотел.

Ему надо в душ. Может, после этого выпить стакан сока. А может, Шон принесет ему вместе с завтраком апельсиновый сок с мякотью, который он так любит. Шон всегда кривится, когда видит, как Майк его пьет.

Поэтому он отвлекается мыслями о тайной улыбке, предназначенной только для него, и рассеянно почесывает запястье, но потом спотыкается и ударяется пальцем обо что-то на полу возле двери спальни.

У него вырывается ругательство, чего с ним практически никогда не бывает, поэтому это удивляет даже его самого. Впрочем, это нормально. Этого следовало ожидать. Больно.

Он морщится и некоторое время прыгает на одной ноге. Боль проходит почти сразу, как часто бывает. Самым худшим был момент удара.

Он смотрит вниз.

На полу лежит старая деревянная бита, с обмотанной изолентой рукояткой.

Он хмурится. Он понятия не имеет, как она сюда попала. Бита пролежала в глубине шкафа много лет.

— Это ты сделал? — спрашивает он Мартина.

Мартин его игнорирует, как часто делают кошки.

— Я схожу с ума, — бормочет он, наклоняясь, чтобы поднять биту. На мгновение ему кажется, что рукоятка теплая, будто ее часами сжимали в руках, но он качает головой. Просто бред сумасшедшего. Здесь больше никого нет. Мартин, скорее всего, ночью вытащил ее из шкафа. Возможно, он на ней лежал. Да, похоже на правду.

— Я за тобой слежу, — говорит он Мартину.

Мартин на это только машет хвостом.

Майк оставляет его наедине с этим занятием.

***

Молочник уже ушел к тому моменту, когда Майк выходит на улицу. Возле входной двери стоят две бутылки молока и небольшая баночка сметаны, которую Майк специально заказал для закусок на вечер. Он поднимает металлический ящик и заносит внутрь. Молоко и сметана отправляются в холодильник, и Майк готов начать день.

Он закрывает входную дверь и думает: «Может, стоит ее запереть?» И сразу качает головой. Он не знает, откуда взялась эта мысль. Нет никакой необходимости запирать дверь. Он так никогда не делает. Это ведь Амория.

Время без четверти семь. Магазин открывается в восемь. Ему понадобится десять минут, чтобы добраться до закусочной. Он сможет провести с Шоном целый час, если тот не будет слишком занят. Он ждет этого с нетерпением.

В конце дорожки, ведущей к дому, на земле лежит перо. Оно смеси фиолетового, зеленого и коричневого цветов, и очень красивое. Он никогда раньше не видел ничего подобного.

Впрочем, неважно.

Его ждет Шон.

Майк здоровается с соседями, когда те идут в сторону города.

Похоже, день будет прекрасным.

V

— Ты до сих пор трогаешь запястье, — говорит Шон, подливая Майку кофе, а затем прислоняется к столу. Пальцы Майка касаются его бедра, случайно или намеренно, он и сам не знает.

— Просто немного чешется, — отвечает он.

Он и не осознавал, что снова этим занимается.

— Расчешешь же до крови.

— Ты мне скоро всю плешь проешь, — жалуется Майк.

Шон выглядит изумленным, откидывает голову назад и смеется громко и заливисто, как обычно делает, когда Майк его удивляет. Майк чувствует себя необычайно довольным собой, хотя и старается не подавать виду. Он не знает, насколько ему это удается. И обнаруживает, что у него нет желания что-то скрывать.

— Ты, — говорит Шон, вытирая глаза, — самый лучший.

И Майк… Майк, как назло, сделав глоток именно в этот момент, давится кофе. Жидкость разбрызгивается по столу, он старается подвинуться, чтобы не заляпать одежду. На нем снова простая белая футболка, не то чтобы у него было что-то еще. И он не хочет возвращаться перед работой домой, чтобы переодеться.

Шон уже достал тряпку. Одной рукой он вытирает стол, а другой медленно поглаживает спину Майка круговыми движениями.

Майк достает салфетку из держателя и промакивает рот. Он смущен, хоть и знает, что тут нечему смущаться. Ладонь Шона тяжелая и теплая, и Майку нравятся эти прикосновения. Шон по большей части единственный, кто в последнее время к нему прикасается. Он хотел бы, чтобы так оставалось как можно дольше.

Шон склоняется над столом и спрашивает:

— Я что-то не то сказал, здоровяк? — Спросил он на ухо Майка, будто знал, что делал с Майком. Что он испортил его для всех остальных.

— Ага, — хрипло отвечает Майк.

— Ага, — повторяет за ним Шон, и Майк слышит улыбку в голосе.

Вот почему Майка нельзя винить, когда он выпаливает:

— В субботу.

Шон выпрямляется, теперь его ладонь на плече Майка.

— В субботу?

Майк кивает.

— В субботу, — произносит он, пытаясь не повторяться, чтобы в конец все не испортить. — Мы можем… заняться. Чем-нибудь.

Внутри он материт себя на чем свет стоит. Можно ли звучать еще более нелепо?

— Можем? — произносит Шон. — Ты работаешь только утром.

— А у тебя вообще выходной, — говорит Майк.

— Ты за мной следишь, Майк? — спрашивает Шон, слегка жимая плечо.

Конечно, он бы не стал таким заниматься. Как только Майк вошел, Оскар целенаправленно дал ему эту информацию, сказав, что с этим надо что-то сделать: «Вы оба будете свободны и все такое. Господи, не будь чертовым слабаком».

Майк продолжает:

— Я просто…

Шон дает ему передышку.

— Думаю, я давно не бывал в парке. Не наблюдал за проплывающими облаками. Я могу даже что-нибудь приготовить для пикника, если ты не против.

Шон не успевает закончить фразу, а Майк уже кивает головой.

— Зд… здорово. Просто отлично.

Шон осматривает закусочную. Никто не пытается привлечь его внимание, он со вздохом садится напротив Майка и отбрасывает мокрую тряпку в сторону. Затем прикусывает нижнюю губу. Выглядит нервным, и Майк понятия не имеет, почему. Самое трудное позади. Майк промямлил приглашение, Шон его спас, и вот к чему они пришли. У него не должно быть причин переживать.

Майк ждет, потому что Шон, рано или поздно, выдаст все, что у него на уме.

Так и происходит. Он говорит:

— Ты мой лучший друг.

— Ага, — говорит Майк. — Знаю. Я тоже. То есть, ты. Ты мой тоже.

— Ладно. Хорошо.

Майк снова ждет. Ему не приходится ждать долго.

— Ты… больше, чем просто друг, — говорит Шон. — Для меня.

Майк Фрейзер не любит говорить о чувствах, но сейчас это касается Шона. Поэтому он храбрится и говорит:

— Ты для меня тоже, — и это похоже на начало чего-то.

Шон слегка краснеет. Потом улыбается той самой улыбкой:

— Помнишь, как ты впервые сюда пришел?

Он помнит и не помнит. Очень странное несоответствие. Он не может вспомнить жизнь, когда Шон не был движущей силой, которая толкала его вперед. Но ведь у него должна была быть жизнь до этого. Шон моложе него. Майк не так долго прожил в Амории. Он пришел сюда из… какого-то другого места. Из…

Его запястье зудит.

Он пробыл в Амории всего неделю или около того. У него есть дом. Магазин. Основа для жизни в этом месте. Люди к нему добры. Они махали руками, улыбались, охали и ахали перед витриной его магазина. Спрашивали, когда открытие. Твердили, что всегда хотели, чтобы в Амории был книжный магазин. А «Книжный червь»? Какое остроумное, очаровательное название! «Он кажется таким хорошим человеком», — говорили они. Такой приятный мужчина. Они были уверены, что он идеально впишется.

Никто не спросил, откуда он.

Он не знал, что им ответить, если бы спросили. Чем больше проходило дней, тем больше ему казалось, что до прибытия в Аморию он не жил по-настоящему. Не было никакой другой жизни. Поэтому, конечно же, он не хотел думать о том, что было раньше. Ведь так гораздо проще.

Пятница. Завтра он собирался открыть магазин, чтобы провести что-то вроде предварительного просмотра перед официальным открытием на следующей неделе.

Он провел утро, распаковывая книги и устанавливая полки. Все болело, но это была хорошая боль, вызванная тяжелой работой.

Он был голоден.

Группа дам, которые принесли ему запеканку, пирог и кексы («Так обычно делают соседи», — хмыкнув, сказала миссис Ричардсон), убедили его, что по части еды им не тягаться с закусочной. Он заметил легкий блеск в их глазах, но промолчал, не желая знать, какие планы зародились в их головах.

(Хотя позже он задался вопросом, откуда они знали, что он так отреагирует на Шона. Он им ничего о себе не рассказал. Но, каким-то образом, они знали. Ему следовало больше бояться будущего книжного клуба).

Он шел по Главной улице. Над головой голубое небо, щебетали птицы. Проходя мимо, люди говорили привет, здравствуйте и как поживаете. Он кивал в ответ, чувствуя себя одновременно ошеломленным и умиротворенным. Здесь он мог дышать. Здесь он мог стать счастливым.

Он остановился перед закусочной. Трудно было вспомнить, когда он последний раз был в подобном заведении. В груди заныло, будто он что-то вспомнил. Но что бы это ни было, оно ускользнуло, прежде чем он успел осознать.

В конечном счете это было не важно.

Он зашел внутрь.

Прозвенел колокольчик.

Люди обернулись, чтобы на него посмотреть, и с любопытством начали разглядывать появившегося незнакомца. Они слышали о нем, но не знали его. Пока. Они узнают, и скоро, но на данный момент он был для них диковинкой. Все дружелюбно улыбались и махали руками, и хотя Майк чувствовал себя немного неловко, стоя там и не зная, куда сесть, он изо всех сил старался улыбаться в ответ.

Его улыбка застыла, когда кто-то произнес:

— Кажется, я знаю, что ты ищешь.

Он повернулся.

Рядом стоял невысокий мужчина. Молодой человек. С темными растрепанными волосами. Его брови были слегка кустистыми, а нос немного искривлен. Уши чуть оттопырены. Майк задумался: «Росла ли у него борода и нужно ли ему вообще бриться?» Майк недоумевал, как плечи молодого человека могут быть такими широкими при его худобе. Он спрашивал себя, почему его сердце колотится как бешеное.

Знал, что пялится, но ничего не мог с собой поделать.

Молодой человек не был красив по традиционным меркам. Долговязый, с узкими губами и костлявыми пальцами, похожими на тонкие паучьи лапки. Парень выглядел так, словно ему еще предстояло немного повзрослеть. Но в нем было что-то такое, что приковало внимание Майка больше, чем кто-то еще. Жители Амории были самыми приятными людьми, которых он когда-либо встречал. Они заставили его почувствовать себя желанным гостем. Но с ними он никогда не чувствовал себя так.

Майк, всегда мастер слова, выдавил только:

— Привет.

Молодой человек широко улыбнулся.

— Привет.

— Я Майк, — представился он, не отрывая взгляда от ярко-зеленых глаз.

— Майк, — повторил парень, склонив голову набок. — Я о тебе слышал.

— Правда?

— Хм-м… Тут и там.

— И везде?

— Люди болтают. Они всегда болтают. И, очевидно, ты стоящий предмет для обсуждения.

— Ага?

Он слегка улыбнулся и ответил:

— Ага. Так вот, как я уже сказал, думаю, я знаю, что ты ищешь.

И Майк хотел сказать: «Тебя… да… думаю, что искал тебя». Вместо этого он довольно грубо спросил:

— И что бы это могло быть?

— Ты похож на любителя мясного рулета, — ответил молодой человек, делая шаг вперед. — С картофельным пюре на гарнир. И, может, с бобами? Нет. С кукурузой. Ты похож на того, кто выбрал бы кукурузу.

Майк сказал:

— Это… звучит потрясающе. Да, пожалуйста.

Парень выглядел довольным собой.

— Я хорош в своем деле.

И встал перед Майком на расстоянии вытянутой руки.

— Как тебя зовут? — спросил Майк, потому что ему нужно было знать.

— Шон, — ответил он, уголки губ подрагивали в улыбке.

— Шон, — повторил Майк, и даже три года спустя ему все еще нравилось, как это имя звучит у него на языке. — Ага?

— Ага, — повторил Шон, и Майк подумал, что он слишком молод, и все неправильно. Но при этом чувствовал, что ему будто вручили какой-то подарок. Этот великий дар вложили в его большие мозолистые ладони, а он был неуклюжим, таким неуклюжим.

— И ты последовал за мной, — уже в настоящем говорит Шон с сияющими глазами, — прямо к этому самому столу.

Майк пожимает плечами и говорит:

— Я бы последовал за тобой куда угодно, — хотя не собирался произносить этого вслух.

Шон в шоке на него смотрит и медленно моргает.

— Ты бы это сделал, правда ведь.

И это не вопрос.

Майк уже не может взять свои слова назад. Этого не избежать, потому что он сам выдал эту фразу. Поэтому говорит:

— Да, Шон. Куда ты, туда и я. Мы же лучшие друзья.

— И даже больше, чем друзья, — произносит Шон, и это тоже не вопрос. На этот раз требование.

— Больше, чем друзья, — соглашается Майк, потому что хочет, чтобы так и было. Хочет этого больше всего на свете. Он устал сдерживаться.

— Тогда да, — говорит Шон, выскальзывая из кабинки. Он двигается, пока не оказывается рядом с Майком, и все, что Майк хочет сделать, так это прижаться лицом к его животу и просто дышать. — Да. В субботу. Ты и я. Это свидание.

И тут происходит что-то удивительное. Шон наклоняется и опускает руку на плечо Майка. Майк ждет и не двигается. Он чувствует поцелуй на щеке. Нос Шона прижимается к уху Майка, губы касаются места прямо под его глазом. Рука на плече на мгновение сжимается, пока поцелуй длится и длится, по ощущениям, целую вечность.

Но потом все заканчивается, и он знает, что покраснел, но ему все равно. Его это совершенно не волнует. Для него это многое значит. Это значит для него все. Это место. Его дом. Этот молодой человек. Ну и что с того, что он на самом деле совсем не может вспомнить жизнь за пределами Амории или до того, как сюда попал. Наверное, в ней не было ничего особенного, раз он так легко смог ее забыть. Она ему не нужна. У него есть все, что нужно прямо здесь и сейчас, и этого достаточно. Может, однажды ему перестанет хватать того, что он имеет, но пока этого достаточно.

Он знает, что все в закусочной следят за ними, и знает, что слухи об этом распространятся по городу еще до обеда, но его это не беспокоит. Он все еще слегка ошеломлен, когда Шон еще раз сжимает его плечо и говорит: «Увидимся позже, здоровяк». А затем направляется в сторону кухни. Оскар наблюдает за ним с чем-то, подозрительно похожим на улыбку.

***

Как и следовало ожидать, еще нет и одиннадцати, когда в «Книжный червь» входят члены книжного клуба, который возглавляет миссис Ричардсон. Она всем рассказывает, что она миссис, а ни в коем случае не мисс, мистер Ричардсон был великим человеком, прекрасным человеком, и он погиб за свою страну на Войне (хотя какой именно войне, она никогда не говорит, но это всегда Война, заглавная буква ясно читается в ее интонации), и она будет чтить его память, оставаясь миссис Ричардсон.

Другие дамы книжного клуба благоговеют перед ней и, возможно, немного боятся. Ведь каждая ее идея – лучшая идея, и каждая дискуссия в книжном клубе проходит под ее руководством, а основные тезисы аккуратно напечатаны на машинке. Она сама и есть книжный клуб, по крайней мере, так она сказала Майку по секрету; эти бедняжки даже не знали, что такое книги, пока она их не просветила. Конечно, они начали с той самой книги, с Библии, но там все так мрачно, все эти смерти и разрушения, кары и бедствия, что просто нереалистично.

По крайней мере, так сказала миссис Ричардсон.

Поэтому они были рады, когда Майк Фрейзер приехал в Аморию, рады, что он открыл для них магазин и согласился, чтобы они проводили свои еженедельные встречи для обсуждения литературы. Потому что они, безусловно, не были простыми людьми. Они были людьми интеллигентными. К тому времени Майк уже слышал достаточно, и сказал, что более чем готов позволить им пользоваться «Книжным червем» в дневные часы по понедельникам. Он знал, что никак не смог бы отказать, не разгневав этих женщин. Он знал, что те, приветственный комитет, обычно за главного. Ему не хотелось знакомиться с их плохой стороной.

Так что он, не жалуясь, съел их запеканки, пироги и кексы.

И все это не мешает ему закатить глаза, когда он слышит, как они в четверг заходят в «Книжный червь». Он прекрасно знает, что им понадобилось.

— Ю-ху! — зовет миссис Ричардсон. — Майк, пожалуйста, выйди к нам.

На мгновение он думает о том, чтобы ее проигнорировать, но будет проще как можно скорее с этим покончить, потому что встречи с ними все равно не миновать.

Он выходит из кабинета и видит участниц книжного клуба, собравшихся посреди магазина. Ни одна из них не разглядывает полки, потому что они пришли сюда не за этим. Нет, миссис Ричардсон дала это совершенно ясно понять в тот момент, когда услышала последние пикантные сплетни о владельце книжного магазина и официанте из закусочной (скорее всего, ей позвонил сам Оскар, худший сплетник из всех). Она собрала книжный клуб в течение часа и разработала план атаки.

Их пятеро, всем за сорок. Они одеты в прелестнейшие платья разных цветов (зеленые, красные, синие, желтые и оранжевые), в одинаковых перчатках и шляпках и с сумочками в руках. Они хорошо выглядят, в их распоряжении только самые последние модные новинки. Но не экстремальные новинки, заверила его однажды миссис Ричардсон, потому что они не носят брюк, о боже, нет, как вообще можно представить женщину в брюках? Насколько распущенной нужно быть, чтобы носить брюки?

— Это называется капри, — сказала она с таким презрением, что Майк почти пожалел, что у него когда-либо возникали прогрессивные мысли.

Когда Майк выходит из кабинета, как он и думал, миссис Ричардсон оценивающе его разглядывает. На нем джинсы и простая белая футболка (ему в этом удобно), и он всегда так одевается. Но он уверен, что она гадает, насколько же он распущенный. Он жалеет, что не накинул хотя бы свитер или какой-нибудь пиджак.

— Майк, — здоровается она.

Четыре дамы позади нее, хихикают, приветствуя его. Они перешептываются друг с другом, периодически на него оглядываясь.

— Мы что, поменяли дни собраний книжного клуба? — спрашивает Майк, прикидываясь дурачком.

Миссис Ричардсон прищуривается.

— Конечно же, нет. Четверги строго закреплены за клубом садоводства. Ты же знаешь, Майк. Мы это уже обсуждали.

К сожалению, Майк знает об этом, потому что у них действительно уже был такой разговор. Миссис Ричардсон следит за тем, чтобы он знал все их расписание на каждый день по причинам, которые ему не совсем понятны. Он задается вопросом, поступает ли она так со всеми в Амории, или это он такой особенный.

— Тогда, чем обязан такой чести? — спрашивает он.

— Вот как ты собираешься это обыграть, — фыркнув, говорит она.

В ответ он только приподнимает бровь.

— Тебе нужно побриться, — объявляет она ни с того ни с сего.

Он смотрит на нее, нахмурившись. Он не будет бриться. Да, возможно, ему не помешает немного подровнять бороду, но он не собирается ее полностью сбривать.

— Зачем?

Миссис Ричардсон тяжело вздыхает с видом измученного человека.

— Мне никогда не понять, как тебе удалось зайти так далеко.

— Вашими молитвами, — отвечает Майк.

— Молитвами? — усмехается она. — Ты? Если я правильно помню, когда я тебя спросила, почему ты не посещаешь мессу по воскресеньям вместе с остальными жителями Амории, ты ответил, что не веришь в ложных богов.

Дамы за ее спиной перекрещиваются.

— Я не буду бриться, — переводит он тему, не желая снова это обсуждать.

— Тогда хотя бы ее подстриги, — настаивает она. — Приведи себя в порядок. Ты похож на пещерного человека. Тебе нужно произвести впечатление.

— Нужно? Он уже сказал «да»…

— Впечатление на город, — говорит она.

— Какого черта, я не приглашал город на пикник…

— Следи за языком — пронзительно вскликивает она. — Честно говоря, Майк, у тебя гораздо больше проблем, чем я опасалась. Расскажи, что ты собирался приготовить для этого так называемого пикника.

— Я не собираюсь ничего готовить, — отвечает он. — Шон хочет этим заняться.

— Потому что ты бы сделал что-нибудь вроде сэндвичей.

— Нет ничего плохого в сэндвичах. Это же пикник.

— Сэндвичи, — произносит она, ее глаз при этом подергивается. — Сэндвичи.

— Вы не знаете…

— О, нет. Нет-нет-нет, так не пойдет. Теперь я понимаю, что тебе нельзя доверить принятие каких-либо важных решений, если ты и правда планируешь добиться успеха. Очевидно, что нам придется вмешаться. Тогда увидимся в субботу утром.

— Минуточку, блин…

— За такие выражения тебе нужно вымыть рот с мылом, не думай, что мы этого не сделаем. Дамы, у нас есть только два дня. Нам есть над чем поработать. Пора приступать. И не заставляйте меня повторять дважды!

Женщины кружатся в облаке цветочных духов и решимости и исчезают за дверью прежде, чем он успевает вымолвить хоть слово. Майк погнался бы за ними, но это бы не принесло никакой пользы. Вот такое место Амория. Все лезут в дела друг друга. И что еще хуже, жители этого города, кажется, слишком заинтересованы в том, чтобы владелец книжного магазина и официант из закусочной в конце концов сошлись.

Шон думает, что это забавно.

Майк так не считает.

VI

Майк закрывает дверь за Хэппи, который слегка перебрал за игрой в покер. Кельвин из хозяйственного магазина и Дональд, местный парикмахер, обещают доставить его домой в целости и сохранности. В этот момент Хэппи начинает петь о «луне, что поражает взор так же, как огромная пицца, что это и есть любовь»* – песня, которой меньше года, но которую Майку уже надоело слышать, учитывая, что она звучит из каждого утюга. Конечно же, все парням нравится песни Дина, и Майку тоже, но не настолько же.

*(прим.пер. «That's Amore» (с англ. — «Это любовь») ― песня 1953 года, она стала главным хитом и фирменной песней Дина Мартина)

Он посмеивается, закрывая дверь. Слышит Оскара на заднем дворике. Тот, по-видимому, докуривает сигару, которую жевал почти весь вечер. Сегодня Майк выиграл десять баксов, неплохой куш. Больше, чем он обычно получает, играя с карточными шулерами.

Конечно, такими же сплетниками, как и книжный клуб. Терпеть всю ночь насмешки по поводу того, что он наконец-то набрался храбрости пригласить Шона на свидание, было сущим наказанием. Хэппи решил его изобразить, широко открыл глаза и с испуганным выражением лица бессвязно пробормотал: «В су-у-убботу». Парни сочли это самым смешным, что они когда-либо слышали (скорее всего, не без помощи пива, которое они к тому моменту пили уже пару часов). Майк с этим смирился, потому что знал, что они не со зла. Просто с парнями всегда так. За что Шон без конца дразнил его те несколько раз, когда он ходил на их вечера покера. Шон не фанат покера, но иногда он садится рядом с Майком, наклоняется и шепчет ему на ухо, будто не знает, что с ним делает. Он говорит что-то вроде Три дамы – это же хорошо? и Хэппи подсказывает, посмотри, как он касается своей щеки и Парни и их игры. Как будто они его забавляют, будто он очарован и радуется просто тому, что они есть.

Майк думает о Шоне, настолько погружен в мысли о нем, что почти не слышит Оскара, когда тот произносит:

— Господи Иисусе, его глаза открыты.

«Как странно», — думает Майк.

Он выходит через раздвижную дверь в темноту ночи. Во внутреннем дворике вокруг садовой мебели потрескивает костер, Оскар сидит, лениво развалившись в кресле с зажженной сигарой, от которой клубится дым. Если и есть кто-то, кроме Шона, с кем Майк может найти общий язык здесь, в Амории, так это Оскар. А они разные как небо и земля. Он не знает, почему их тянет друг к другу. Даже несмотря на то, что Оскар больше всех достает его по поводу Шона. Но Оскар любит Шона как брата и очень осторожен со всеми, кто начинает с ним сближаться. Какое-то время казалось, что Майк и Оскар не поладят. Но Майк думает, что Шон что-то сказал Оскару насчет этого. В один день он вел себя пренебрежительно по отношению к нему, а на следующий… ну, менее пренебрежительно. Но для Майка это уже была победа.

— Чьи глаза открыты? — спрашивает он, отодвигая стул от стола и ставя его рядом с Оскаром. Оскар сегодня заметно рассеянный. Майк раздумывает над этим и гадает, как лучше спросить.

— Не понял, — бурчит Оскар.

— Ты сказал, что чьи-то глаза открыты. Прямо перед тем, как я сюда пришел.

— Сколько ты выпил, Майки? Я ни черта не говорил.

И это… В этом есть смысл. Майк смеялся над Хэппи и его луной в форме пиццы, и сейчас он чувствует себя немного более расслабленным и разгоряченным. Ему хорошо. Не настолько хорошо, чтобы утром не захотелось просыпаться, но достаточно хорошо, чтобы побыть навеселе. Он не часто себе такое позволяет. Может, у него просто кружится голова от всего произошедшего за день. Может, он немного перебрал, но ему можно. Он в порядке.

Может, он что-то неправильно расслышал? Конечно. Возможно, Хэппи очень громко пел, и он уловил обрывки его песни. Или ему слышится всякое. Разум может сыграть с тобой злую шутку. Например, заставить слышать разные вещи (возможно, голоса), которых на самом деле нет. Просто так устроен мозг. Проецирует переживания во внешний мир.

И, возможно, Майк немного пьян.

— Мало же тебе надо, чтобы напиться, белый парень, — бормочет Оскар с закрытыми глазами и запрокинутой назад головой.

Майк фыркает.

— Похоже на то.

— Да еще и так быстро.

— Эй!

Оскар ухмыляется, затягиваясь сигарой; в темноте вспыхивает огонек.

Они так делают время от времени, только вдвоем. Сидят рядом и почти не разговаривают. Они и так понимают друг друга. У Майка до сих пор иногда возникают проблемы с тем, чтобы подобрать слова, хотя он считает, что ему стало лучше. Должно стать лучше. Невозможно быть владельцем бизнеса в таком месте, как Амория, и совсем ни с кем не разговаривать.

К тому же, есть еще Шон. Шон обычно говорит по существу, хоть у него и язык без костей. Нет, он точно знает, что и когда сказать, и как заставить Майка отреагировать. Когда дело касается Шона, Майк всегда беспомощен, с того самого первого дня в закусочной. Впрочем, он не возражает. С чего бы ему возражать? У него будет свидание с человеком, который может стать его парнем, если уже не стал. Майк не против разговоров.

Но Оскар его не принуждает. Оскар говорит, он экономит слова. На самом деле это означает, что Оскару не нравится общаться с людьми. Но ему нравится Майк. Он любит Шона. Терпит Уолтера. Остальных он игнорирует, если только они не выводят его из себя. Но для большинства людей это не важно.

— Такой уж он человек, — говорят они. — Он такой, какой есть.

Однако, изредка, Оскар сам говорит что-то без понуканий.

Обычно это начинается так:

некоторое время они молчат, наслаждаясь ночью и друг другом. Скоро Оскар пойдет домой, а Майк начнет готовиться ко сну. Он немного полежит в темноте, размышляя (скорее всего, накручивая себя) о том, как пройдет суббота. Что ему надеть? Что сказать? Стоит ли рассказать какую-нибудь шутку, чтобы постараться рассмешить Шона? Что они будут есть? Может, он попросит Оскара приготовить что-нибудь особенное. Подарить ли Шону цветы? Всем же нравятся цветы, правда? В не зависимости от того, мужчина ты или женщина.

Но это будет позже. Сейчас время Оскара и Майка, такое же тихое, как и всегда.

До того момента.

Как Оскар говорит:

— Я тут подумал.

Майк выныривает из своих грез, где он и Шон лежат на земле, наблюдая за проплывающими облаками. Он рад, что на улице темно, потому что слегка краснеет. Он знает, что слишком много думает о Шоне. Надо взять себя в руки.

— Надеюсь, ты себе ничего при этом не повредил, — отвечает он, потому что Оскар этого и ожидает.

Оскар усмехается, сверкнув зубами с зажатой между ними сигарой.

Майк ждет, потому что думает, что речь пойдет о чем-то важном. Он чувствует. Конечно, они могут трепаться до бесконечности, но эти три слова: «Я тут подумал» – не то, что они обычно говорят. Они весомые. Значительные. Значительнее.

Ему не приходится ждать долго.

— До того, как ты появился, — говорит Оскар, кладя сигару на стол, — все было по-другому. Не так, как сейчас.

От тлеющей сигары клубится дымок. Он сладко пахнет и что-то напоминает Майку. Но это что-то быстро исчезает. И становится невозможно догадаться, что это может быть.

— С чего ты это взял?

— Просто, Майки. Я и сам не знаю. Может, это все бред. Скорее всего, так и есть. Я помню время, когда тебя здесь не было. Вроде оно было. А вроде и нет, понимаешь? Я пытаюсь вспомнить, но все так расплывчато. Как в тумане.

Майк не совсем понимает, о чем он говорит. Не знает, стоит ли ему беспокоиться.

— Ты в порядке?

— О да, — отвечает он. — В полнейшем, друг мой. На седьмом небе, и все такое.

— Правда?

Снова эта ухмылка.

— Я не мог бы оказаться в другом месте, даже если бы захотел.

— Я не…

— Была тут одна хорошенькая милашка, — говорит он, его глаза блуждают в темноте, слегка расфокусированные и жутковатые в мерцающем свете костра. — До тебя. Такая фигуристая, знаешь? Настоящая куколка. Она работала… не помню, где. Забавно, как это бывает. Не думаю, что сейчас это уже имеет значение.

— Оскар…

— Тише, Майки. Я старше и умнее. Так что говорю я.

— Ну и подавись, — говорит Майк, чем заставляет Оскара смеяться.

— О да, — хихикает он. — Майки стал шутником. Ю-ху, народ! Все сюда, послушайте-ка этого юмориста!

Майк тоже смеется, но он не совсем понимает, что происходит. Потому что Оскар выглядит немного больным, его зрачки расширены, и он дышит быстрее, чем обычно. Он всего на несколько лет старше Майка, и клянется, что его сердце работает как часы («На самом деле я не ем еду, которую готовлю в закусочной, Майки, господи, ты что, спятил?»). Но сейчас определенно что-то происходит. Что-то, в чем Майк не может разобраться, поэтому смеется. Он смеется с человеком, которого, возможно, может назвать лучшим другом, не считая Шона.

Их смех умирает неестественной смертью, и Оскар снова смотрит в темноту.

Он говорит:

— Майки, на чем я остановился?

— На фигуристой милашке, — тихо отвечает Майк. — Настоящей куколке.

— Точно, — произносит Оскар. — Верно. Она была… просто великолепна. Мы с ней разговаривали, понимаешь? Я пытался вести себя так, будто я крутой парень, но она на это не купилась. Словно знала, что это всего лишь малая часть меня. Она говорила: «Я вижу тебя, Оскар Джонсон. Разодетого и крутого. Я вижу тебя, даже если ты пытаешься заставить меня видеть кого-то другого».

Где-то в темноте тихо и мелодично кричит птица. И Майку становится холодно, потому что он думает о туче птиц, о бескрайнем множестве птиц, движущихся так, будто они танцуют, словно они дым и вода.

— Она видела меня за всем этим дерьмом, — продолжает Оскар. — За модным прикидом и сленгом. Знаешь, она меня поставила на место. Очень быстро. И после этого я начал ее добиваться. Я ей сказал: «Детка, детка, детка, разве ты не видишь? Я не честный человек. Ты меня заводишь». — Он вздыхает. — И она посмеялась надо мной, и, возможно, я был не против. Поэтому я перестал притворяться, и пытаться быть тем, кем не являлся. Она видела меня. Настоящего меня. Не притворщика. Не придурка. — Он с нежностью произносит последнее слово, и Майк думает, что оно что-то значит, что-то только для него. Что-то между Оскаром и этой милашкой, о которой Майк никогда раньше не слышал, и это странно. Потому что он знает всех в Амории, и не может понять, кто же эта женщина.

Это наводит на тревожную мысль, которую ему трудно удержать в голове.

Что, если это кто-то не из Амории?

Тот, кто находится в другом месте, за ее пределами?

Он понимает основную концепцию. И что такая возможность есть. Но не может до конца это осознать. Потому что это нечто настолько выходящее за рамки возможного, что об этом трудно думать. Почти болезненно. Давление, боль, пульсирующая прямо за глазами, и он думает о том, чтобы выдернуть ее, как выдергивают шатающийся зуб, потому что это больно, да, но это хорошая боль.

Но не хочет этого делать.

Погоди. С чего мне это делать?

Он говорит:

— Похоже, она хорошая женщина.

— Да, — отвечает Оскар. — Была.

Майк хочет спросить, что с ней случилось. Куда она ушла.

Умерла ли она.

И если она умерла, то где похоронена.

Потому что в Амории нет кладбища.

Ведь это было бы просто ужасно, правда?

(И снова боль, похожая на боль от расшатанного зуба. Но, в таком случае, куда мы попадаем после смерти? Давление причиняет боль. Оно причиняет боль).

— Я тут подумал, — снова начинает Оскар.

Майк ему не говорит, чтобы он ничего себе не повредил, потому что не уверен, что Оскар уже этого не сделал.

— Горы, — говорит Оскар.

— Горы?

— Да, — слегка раздраженно отвечает Оскар. — Горы. Чертовы вершины вокруг нас. Груда камней, на вершине которых всегда лежит снег. Эти горы.

Он знает, о чем говорит Оскар. Все знают. Горы, окружающие Аморию, известны всем. Они очень живописные. Идеальные. С белыми шапками снега и нависающие, всегда нависающие над городом. Иногда солнце садится прямо за ними так чудесно, что кажется, будто они возвышаются над Аморией. Как старые стражи, защищающие Аморию от…

От. Хм. От чего?

От остального мира.

Какая необычная мысль.

От остального мира.

— И что с ними? — спрашивает он.

— Почему мы никогда туда не ходим?

— Туда не ходим, — медленно повторяет Майк, будто не совсем понимает правильность слов.

Оскар внезапно садится. Спина прямая, будто палку проглотил, глаза широко распахнуты, белки очень светлые, а зрачки почти черные в угасающем свете факелов.

— Мы можем пойти сейчас.

— Оскар…

— Мы можем. Теперь я это понимаю, Майки. Мы можем подняться в горы.

— Уже поздно, — возражает Майк. — И нам обоим завтра рано вставать.

— Еще не поздно, — резко отвечает Оскар. — Никогда не бывает слишком поздно.

— Я не говорил, что уже слишком поздно, — говорит Майк, пытаясь быть разумным. — Только то, что сейчас уже поздно. Есть разница.

— Да, — отвечает Оскар. — Разница. Я знаю о разнице. Это утро отличалось от остальных, потому что я не мог ее вспомнить. Но сейчас могу. Я думал о ней целый день, Майки. Разные мелочи. Весь день напролет. — Он горько усмехается. — Забавно, что можно потерять, даже не подозревая, что ты это потерял. А тебе знакома утрата, Майк?

Ему она знакома. Правильно? Он в этом уверен. Все сталкиваются с потерями. Это неотъемлемая часть жизни. Часть жизненного процесса.

— Ты его любишь? — спрашивает Оскар, и Майк едва поспевает за ходом его мыслей.

— Кого? — уточняет он.

— Не держи меня за дурака, сынок, — раздраженно говорит Оскар. — У тебя нет на это времени. Жизнь слишком коротка для неуверенности и всякой ерунды. Ты меня слышишь?

— Оскар, — говорит Майк, стараясь не пугаться мысли «да, я его люблю, больше всего на свете». — Что случилось?

— Не знаю, — отвечает Оскар, и только тогда Майк замечает выступивший у него на лбу пот. — Правда не знаю. Все было хорошо, а потом, когда я прогуливался во время обеда, то увидел платье в витрине магазина женской одежды. И я вспомнил, Майки. Вспомнил, как она сказала: «Думаю, что хочу его надеть. Оно модное, а я не особо модно одеваюсь, но я бы хотела надеть это платье». — Он делает глубокий, прерывистый вдох, будто вот-вот заплачет, и это то, что удивляет Майка больше всего. Не горы. Не фигуристая милашка, которой больше не существует. А то, что Оскар, великий и ужасно замечательный Оскар, пытается подавить всхлипывания.

— Эй, — встревоженно говорит Майк, привстает со стула и тянется к Оскару еще до того, как осознает, что двигается. — Эй. Все в порядке. Все будет хорошо.

— Ее имя, — говорит Оскар. — Ты должен знать ее имя.

— Да, конечно, — соглашается Майк. — Что угодно. Ты же знаешь. Все, что угодно, Оскар.

— Этот парень, — бормочет Оскар, когда Майк кладет руку ему на плечо. Кожа Оскара слишком теплая, это чувствуется даже через ткань рубашки. А сердце бешено бьется. — Твой парень.

— Шон, — помогает Майк, присаживаясь рядом с ним на корточки. Он уверен, что у Оскара вот-вот случится сердечный приступ. Уверен, что гримаса на его лице вызвана болью, простреливающей руку. Майк в двух секундах от того, чтобы рвануть домой, позвонить оператору и вызвать скорую помощь. Когда его осеняет, что это невозможно.

В Амории нет скорой помощи.

И больницы.

Потому что здесь никто не болеет. Не серьезно.

Не так, как Оскар, чье дыхание затруднено. Который сидит, откинувшись на спинку кресла Майка, тяжело дыша с открытым ртом и прижимая руку к груди.

— Шон, — снова повторяет Оскар. — Послушай меня. Ты слушаешь?

Майк отвечает:

— Да, — потому что не знает, что еще можно сделать. Все идет наперекосяк, и он не знает, как это остановить.

— Люби его, — мямлит Оскар, — так сильно, как только возможно. Потому что однажды может наступить момент, когда его уже не будет рядом. И ты даже его не вспомнишь. Как бы ни старался, ты забудешь о нем, потому что его у тебя заберут, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Поэтому люби его, слышишь меня? Всем своим сердцем.

Майк говорит:

— Да, хорошо, — потому что он так и сделает. Он любит Шона. Возможно, он никогда не произнесет этого вслух, возможно, он даже не позволит себе по-настоящему подумать об этом, но он его любит. Он подарил свое сердце зеленоглазому парню в тот день, когда впервые переступил порог закусочной, знал он об этом тогда или нет. И не хотел бы, чтобы все сложилось иначе. Шону принадлежит его частичка, которая никогда не будет принадлежать никому другому. Майк уверен в этом так же, как и в том, что сейчас он ничего не может сделать для Оскара. Потому что в Амории нет ничего, что могло бы ему помочь.

— Что происходит? — спрашивает Майк хриплым голосом. — Оскар, что с тобой творится?

— Хотел бы я, — говорит Оскар, скользя медленным и расфокусированным взглядом, — увидеть эти горы. С ней. Я уже сказал тебе ее имя?

— Нет, не сказал. Оскар, просто дыши, хорошо? Я с этим разберусь. Сейчас мне просто нужно, чтобы ты дышал.

Оскар усмехается.

— Здесь нечем дышать, — отвечает он. — Больше нечем. Я это чувствую. Есть кое-что… — Он прерывается, выпучив глаза и уставившись в пустоту. — Вот черт, что это такое? Что за фигня?

— Что? — спрашивает Майк, крепко сжимая его плечо. — Что ты видишь?

— Майки, — выдыхает Оскар. — Птицы. О боже, сколько птиц. Они сбиваются в громадные стаи.

И Майк думает о туче птиц, кружащих у него над головой.

Оскар кричит:

— Я тебе скажу! Я точно скажу тебе ее чертово имя! У меня нет времени на все это дерьмо. Вот увидишь! Увидишь! Ее звали Надин, она была моей африканской королевой. Она была фигуристой. Милашкой. Куколкой. Не было никого, похожего на нее. И никогда не будет. Она…

Голос обрывается.

Голос обрывается, потому что в одну секунду он кричит в ночи об африканской королеве Надин, а в следующую исчезает. В одну секунду он корчится от боли в кресле Майка, кожа горит, как в лихорадке, а в следующую его уже нет.

Без опоры на плечо Оскара Майк падает на колени. Он ударяется лицом о край кресла, нос упирается в подлокотник, который больно впивается в кожу. Он не совсем понимает, что только что произошло, ему не удается смириться с тем фактом, что Оскар был там, а теперь его нет. Он существовал до тех пор, пока не исчез.

Он зовет:

— Оскар? — едва узнавая собственный голос. Дрожащий. Неуверенный.

Все, что он слышит – это крик птицы. И потрескивание костра.

Может, мне все это просто привиделось? Может, я просто напился, а Оскар уже ушел домой? И вот я здесь, посреди ночи спотыкаюсь о мебель. Я пьян и разбил себе нос из-за какой-то ерунды.

Вот только сигара Оскара по-прежнему лежит на столе.

Она тлеет, кончик горит оранжевым.

Дым от сигары до сих пор клубится.

Майк здравомыслящий человек. Он мыслит рационально. Понимает разумные вещи.

В происходящем нет ничего разумного.

Потому что он знает о принципе «Бритвы Оккама». Он знает, что самое лучшее объяснение – самое простое.

На самом деле, все очень просто.

Либо он впервые в жизни так напился, что ему привиделся весь этот разговор с кем-то, кого в действительности не существовало.

Либо Оскар Джонсон исчез у него на глазах.

Я здравомыслящий человек. Исхожу из здравого смысла.

Но тоненький голосок внутри шепчет: «Правда? Ты здравомыслящий? Если ты исходишь из здравого смысла, как здравомыслящий человек, Майк, тогда отправляйся в горы. Прямо сейчас. Иди в горы. Вставай, пошевеливайся и иди в…»

Он не успевает закончить мысль, потому что начинает реветь сирена. Громко. Громче всего, что он когда-либо слышал. Он зажимает уши ладонями, ему больно, все болит. Ему кажется, что через звук сирен он слышит голоса, голоса, выкрикивающие предупреждения, но он в этом не уверен. Он хочет увидеть Оскара. Хочет пойти в горы. Он хочет Шона. Хочет Шона. Хочет…

VII

Прекрасным утром пятницы Майк Фрейзер открывает глаза. Под звон будильника, отдающийся в ушах. Звук громче, чем обычно, и немного другой, но, скорее всего, ему просто кажется из-за усталости. Майк со стоном нажимает на кнопку, и будильник замолкает.

Сегодня он проснулся с тяжелой головой. Должно быть, вчера, сам того не осознавая, за покером он выпил лишнюю кружку пива. Иногда такое случается. Можно же периодически потакать своим желаниям.

Ничего страшного, что не исправит горячий душ и чашка еще более горячего кофе.

Когда Майк вылезает из постели, Мартин машет хвостом туда-сюда.

Только в душе Майк вспоминает, какой завтра день. Он даже не пытается скрыть улыбку. В конце концов, ее никто не видит.

***

Он идет по тротуару пружинистой походкой. На нем как обычно, джинсы и футболка, но сверху он накинул голубую рубашку, которая так нравится Шону. Тот как-то сказал, что в ней Майк выглядит отлично; она подчеркивает цвет его глаз. Тогда Майк покраснел и отвел взгляд, Шон только рассмеялся:

— Просто прими комплимент, здоровяк. Поверь мне.

При входе в закусочную Майк замирает и усмехается при виде открывающейся ему картины.

За стойкой сидят, со стоном держась за головы, Дональд, Кельвин и Хэппи. Хэппи выглядит хуже всех. У него больной вид: бледная кожа и круги под глазами.

Шон тоже там, стоит перед ними с веселым выражением лица, положив руки на стойку. Слыша звонок колокольчика, он поднимает взгляд на дверь. Улыбка на его лице смягчается до той, которая предназначена только для Майка. Как обычно, от этой улыбки сердце Майка трепещет в груди.

По пути к стойке его приветствуют люди, сидящие в кабинках. Он кивает, здороваясь с ними. Зная, что Шон не отводит от него взгляда.

Майк подходит к стойке и встает рядом с Дональдом. И только тогда осмеливается поднять глаза и посмотреть на Шона.

— Привет, — тихо говорит Майк.

— Привет, — отвечает Шон. — Буду честен. Когда ты вошел, я ожидал, что ты будешь похож на эту кучку неудачников. Я даже немного разочарован.

— Неужели? — говорит Майк, слегка наклоняясь вперед.

Губы Шона подрагивают в улыбке.

— Немного.

— Ты ранил меня в самое сердце.

— Правда? — говорит Шон, в глазах пляшут огоньки.

— О боже, — стонет Хэппи. — Вам обязательно флиртовать прямо сейчас? Меня уже и так тошнит. А вы делаете только хуже!

Шон закатывает глаза, но Майк не перестает улыбаться.

— Вы сами в этом виноваты, джентльмены, — говорит Шон. — А теперь предлагаю вам выпить кофе, пока я займусь яйцами. Сделаю болтунью для болтунов.

Дональд и Кельвин хнычут, а Хэппи опускает голову на стойку. Шон подмигивает Майку и идет на кухню.

— Как тебе удается так выглядеть? — жалуется Дональд, испепеляя Майка взглядом. — Ты выпил почти столько же, сколько и мы!

— Умеренность, парни, — говорит Майк, желая дождаться Шона, прежде чем отправиться к кабинке. — Все дело в умеренности.

— Хватит улыбаться, — говорит Кельвин. — Отвратительно столько улыбаться в такую рань.

— Он не может перестать, — стонет Хэппи, не поднимая глаз. — Это его фирменная улыбка «я в метре от Шона». Она так просто не исчезнет, как бы тебе этого не хотелось.

— Мне кажется, эта улыбка очень милая, — говорит Шон, возвращаясь с тарелками, наполненными яйцами, несколькими ломтиками бекона и горкой картофельных оладий с хрустящей корочкой по краям. — И я работаю над тем, чтобы увеличить это расстояние до двух метров, так что помолчите и ешьте помедленнее.

— Да, сэр, — бормочут они, берут вилки и набрасываются на еду.

Шон оглядывает закусочную, чтобы убедиться, что никто не пытается привлечь его внимание, прежде чем снова сосредоточиться на Майке.

— Как ты себя чувствуешь, здоровяк? — спрашивает он.

Майк пожимает плечами.

— Голова немного болит, — признает он.

— Понятно, — говорит Шон. — Похоже, парни, вы вчера немного перебрали.

— Пришлось, — говорит Хэппи с набитым ртом. — Мы ведь праздновали.

— Да? — Спрашивает Шон, наблюдая за Майком, который вдруг очень заинтересовавшимся чем-то на стойке. — И что же вы праздновали?

— Что Майк наконец-то набрался смелости, и пригласил тебя на настоящее свидание, — отвечает Дональд. Но потом спохватывается: — Вот черт, я не должен был этого говорить.

Майк вздыхает.

— Правда? — говорит Шон, и его радостный тон возвращается. Майк поднимает глаза и робко на него смотрит. — Это так?

— О да, — отвечает Кельвин. — Мы годами слушали, как он заливается о тебе соловьем. Самое время что-то с этим сделать.

— Нужно найти новых друзей, — бормочет Майк.

— Я все слышу, — доносится голос из кухни.

Шон закатывает глаза.

— У него тоже не было похмелья, — говорит он Майку. — Хотя, утром выглядел немного изможденным.

Уолтер, владелец закусочной, улыбаясь, выглядывает из кухни с лопаточкой в руке.

— Привет, — говорит он. — Я праздновал вместе с ними. Просто мы с Майком настоящие мужчины и можем держать себя в руках лучше, чем маленькие мальчики. Не так ли, Майк?

И на долю секунды Майк ощущает нечто ужасное, сродни самому страшному чувству дежавю, которое он когда-либо испытывал. Оно накатывает на него, а затем пропадает. Майк трясет головой, пытаясь прогнать пелену, застилающую разум.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Шон. Мгновение Шон колеблется, но затем кладет руку поверх ладони Майка, и слегка потирает кожу большим пальцем.

— Да, — вымученно улыбаясь, отвечает Майк. — Просто… Да. Я в порядке. Не до конца проснулся.

Шон качает головой, а Уолтер машет лопаточкой и возвращается на кухню.

— Присаживайся, здоровяк, — говорит Шон. — Я принесу тебе чашечку кофе и чего-нибудь вкусненького перекусить.

— Может, составишь мне компанию? — спрашивает Майк. — Думаю, из вышеперечисленного это меня привлекает больше всего.

— Вот как? — спрашивает Шон, снова улыбаясь. — Тогда, похоже, мне придется что-то с этим сделать.

— Боже правый, — бормочет Хэппи. — Как это возможно, что они становятся все хуже?

— Нам остается только это принять, — говорит Кельвин. — На самом деле, мы сами виноваты. Все мы. Этого ведь и добивались.

— И вот наша награда, — звуча особенно обиженно, говорит Дональд. — Мы вынуждены сидеть здесь и смотреть, как Майк строит глазки своему парню. Это просто неконституционно.

— Идиоты, — ругается Майк, но даже он слышит нежность в собственном голосе.

Он направляется к привычной кабинке, кивая остальным в закусочной в знак приветствия: «Доброе утро», «Рад вас видеть» и «Да, у меня еще есть экземпляры нового "Филипа Марлоу", но вам лучше поторопиться, они быстро продаются!»

Как всегда, он рассматривает фотографии на стенах. Воспоминания, принадлежащие ему и всем остальным жителям Амории. У него есть одно любимое фото. Он немного предвзят, конечно. Но это та фотография, где он и Шон сидят бок о бок в темноте на причале у большого пруда, свесив ноги и пальцами касаясь воды. Их плечи соприкасаются, Шон откинул голову назад, смеясь над чем-то, что сказал Майк. А Майк? Что ж. Если у кого-нибудь есть сомнения в том, что он чувствует к Шону, достаточно указать на эту фотографию и сказать: «Взгляни. Видишь? Вот, что Шон значит для Майка Фрейзера».

Обожание ясно читается на его лице, застывшем во времени в том дне у пруда. Он смотрит на Шона, словно тот – самое прекраснейшее, что есть в этом мире. Уолтер гордился фото, запечатлевшим этот момент. Впоследствии он кричал им с широкой ухмылкой на лице:

— Подождите, ребята, пока вы не увидите эту фотографию! Я точно знаю, какой она получится. Она будет идеальной.

И она была. И есть. Идеальная. Уолтер не самый лучший фотограф, скорее любитель, чем профессионал. Для него это занятие как вид искусства. Но ему удалось уловить что-то на этой фотографии.

Он аж повесил ее прямо над кабинкой Майка, зная, как ему нравится на нее смотреть. Даже если Майк никогда в этом не признается.

Он все еще смотрит на фотографию, когда чувствует, как чья-то рука проводит по плечу. Он позволяет себе ненадолго к ней прильнуть.

На стол перед ним ставят чашку горячего дымящегося кофе.

— Хороший был день, — говорит Шон. Майк поднимает на него глаза и видит, что он смотрит на фотографию, где они вдвоем. — Думаю, именно в тот день я понял.

— Понял что? — спрашивает Майк, когда Шон запускает пальцы в волосы у него на затылке.

— Что я буду за тебя бороться, — говорит Шон, и от этого Майка пробирает дрожь.

Между ними не всегда все было так, как сейчас. Это медленно разгорающееся и тягучее, как мед, притяжение, которое держит их вместе. Конечно, в тот первый день, когда Майк вошел в закусочную, он был потрясен, не в силах отвести взгляд от Шона. Он не ожидал, что такой человек, как Шон, существует в этом мире, по крайней мере, не рядом с ним. Майк был немного напряжен и смущен, но Шон по-доброму к нему отнесся и смеялся так, будто ему все равно, как на него отреагируют. Из-за этого он выглядел невероятно молодым, и в том-то и заключалась проблема.

Потому что, как ни крути, сколько бы Шон ни ворчал по этому поводу, их все равно разделяло тринадцать лет. Не говоря уже о том, что на момент их первой встречи (через неделю после переезда Майка в Аморию) Шону было двадцать. Почему-то это казалось неправильным. Майк был уверен, что это вызовет слухи в городе, и не хотел навлечь на Шона таких проблем. Он также знал, что Шон должен быть с кем-то своего возраста, с кем-то, кто может дать ему все, о чем он может попросить. Конечно, в Амории было всего несколько человек примерно того же возраста, что и Шон, но они бы лучше ему подошли, правда же? И кто такой Майк, чтобы стоять у них на пути?

Никто. Он был никем. Никем особенным.

И это привело к единственной настоящей ссоре, которая у них когда-либо была. Майк начал отстраняться от… того, чем они занимались, и Шон был не согласен. Шон не стал долго ждать и в скором времени уже появился на пороге «Книжного Червя». С нахмуренным взглядом, на скулах играли желваки.

***

Майк не показывался в закусочной уже несколько дней, прятался, если быть честным. Он думал, что, возможно, некоторая дистанция пойдет им обоим на пользу. Как бы это ни было больно. Он сказал себе, что Шон поймет. Поймет, что Майк недостаточно для него хорош.

— Я знаю, что ты делаешь, — сказал Шон.

— Понятия не имею, что ты имеешь в виду, — возразил Майк, стараясь, чтобы его голос звучал безразлично, будто ему уже наскучил этот разговор. Он не гордился этим, но у него не было другого выхода. Он продолжил расставлять книги на витрине, даже не посмотрел в сторону Шона.

— Черта с два ты не понимаешь, Майк Фрейзер, — огрызнулся Шон, делая шаг вперед. — Я не глупый, так что не держи меня за дурака.

Майк поморщился, услышав это. Потому что если он и знал что-то наверняка, так это то, что Шон, вероятно, был самым умным человеком, которого он когда-либо встречал. Он, конечно, мог обойти Майка в большинстве вопросов. Он знал названия птиц. Деревьев вокруг Амории. Мог зачитывать стихи и решать математические уравнения. Владел латынью и читал все, что попадалось под руку. Бывало, он заходил в «Книжный червь» и брал с полки случайную книгу, а затем сворачивался калачиком на одном из мягких диванов у стены. Майк часами за ним наблюдал. Лучи, проникающие через окно, отбрасывали солнечные зайчики на кожу Шона. В эти дни все казалось ленивым и медленным, и больше всего на свете Майку хотелось встать на колени возле дивана и забрать книгу из рук Шона. Обхватить лицо Шона, погладить большими пальцами его скулы. Предвкушение вызвало бы приятную боль, которой он бы упивался.

Но это не был один из таких дней. Потому что Шон вспылил, а Майк повел себя как ублюдок.

Так что, Шон не был глупым. Майк это знал. Пожалуй, лучше, чем кто-либо еще. Но это не меняло того факта, что Майк был на десяток лет старше Шона, и Майку не хотелось ничего у него отнимать. «Он всего лишь ребенок», — говорил он себе в те ночи, когда не мог заснуть. — «Всего лишь ребенок и я не хочу иметь с ним ничего общего».

Конечно же, это была ложь.

— Ты не глупый, — согласился Майк, желая, чтобы все поскорее закончилось.

— У нас все было хорошо, пока ты не начал думать своей бестолковой головой.

— Это единственная голова, которая у меня есть, — сказал Майк, пытаясь казаться остроумным, но с треском провалился.

— Если думаешь, что это смешно, то ты ошибаешься.

— Ладно.

— Я знаю, что ты пытаешься сделать.

Майк в это не верил. Он ничего не сказал Шону, вместо этого следуя проверенной временем традиции – выбрал путь труса. Подумал, что лучше казаться отстраненным. Правда, у Майка не всегда были лучшие планы, и он не очень хорошо все продумывал. Он это знал.

— Я ничего не пытаюсь сделать, — сказал он.

Но Шон на это не купился, и доказал, уже не в первый раз, насколько хорошо он знал Майка Фрейзера.

— Ты не слишком стар для меня, Майк. Я не ребенок, а ты не какой-то старик.

Майку следовало догадаться, куда заведет разговор. Правда следовало. Он вздохнул и развернулся, чтобы посмотреть на Шона в первый раз с того момента, как тот ворвался в магазин.

— Шон, — начал он. — Я просто…

— Если следующие слова, которые ты произнесешь, не будут «Да, Шон, ты абсолютно прав», тогда я не хочу ничего слышать.

Упрямый засранец. Майк тоже может быть упрямым.

— Ты же знаешь, что так и есть.

— Нет, не знаю.

— А следовало бы. Я слишком для тебя стар, чтобы делать то, что мы делаем.

— Мы друзья, — выдавил Шон срывающимся голосом.

Это заставило Майка задуматься, потому что… неужели он все неправильно понял? Неужели Шон хотел от него только дружбы? Это было больнее, чем он думал. Режущая боль, от которой ему хотелось свернуться калачиком, хоть он и пытался держаться.

— Друзья, — глухо повторил он.

И Шон смягчился.

— Да. И между нами уже начало что-то намечаться, что-то большее, пока ты не решил вести себя как полный придурок.

Эти слова не должны были настолько его обрадовать. Он едва смог удержаться, чтобы не показать чувств. На самом деле было большим облегчением услышать об этом вслух, даже если и было завуалировано как нечто большее.

И каким-то образом это укрепило его решимость никогда этого не допустить.

Они спорили еще некоторое время. Майк запинался и продолжал настаивать на своем, а Шон огрызался, возражая: «В Амории никого это не волнует, кроме тебя» и «Ты не думаешь, что у меня хватает мозгов, чтобы принимать собственные решения?»

Но окончательно добило Майка именно последнее, что Шон ему сказал. Шон стоял у двери, руки сжаты в кулаки, губы вытянулись в тонкую линию. Он был зол, злее, чем Майк когда-либо его видел. Лицо покрылось пятнами и его всего трясло.

А потом он сказал:

— Я много кем тебя считал, Майк Фрейзер. Но уж точно не трусом.

Затем он ушел. И в пустом магазине зазвенел колокольчик.

Майк очень долго смотрел ему вслед.

Он снова увидел Шона неделю спустя, на одном из многочисленных городских пикников, организованных женским клубом Амории (также известным как книжный клуб, клуб садоводов и комитет по поддержанию чистоты Амории – миссис Ричардсон была очень хваткой, и ко всему приложила руку). Шон шел под руку с молодым человеком, Джеймсом Купером, работавшим в кинотеатре билетером и киномехаником. Он был красив, хотя в его внешности не было ничего особенного. И в нем не было ни капли враждебности.

Конечно, Майк невзлюбил его в тот же день, но держал мысли при себе. Он даже не собирался идти на пикник. Но миссис Ричардсон фыркнула таким тоном, который говорил о том, как она разочарована в нем, и как она обязательно превратит его жизнь в ад по крайней мере на три ближайших дня, если он хотя бы не покажется.

— В конце концов, — сказала она, — ты же не хочешь быть единственным в Амории, кто не будет присутствовать? Одной этой мысли достаточно, чтобы я решила, что ты мелочный скряга. Не заставляй меня так о тебе думать.

Так что ему пришлось пойти. Уолтер был там с Дональдом и Кельвином, он похлопал Майка по спине, одарив его сочувственной улыбкой. А Майк задался вопросом, мог ли Джеймс Купер рассмешить Шона так, как Майк? Майк думал, что нет.

Уолтер куда-то ушел со своей камерой, большой неуклюжей штуковиной, которая производила слишком много шума. Но Уолтер все равно обожал ее по причинам, за пределами понимания Майка. Дональд и Кельвин были со своими подругами. А Майк раздумывал, как бы улизнуть домой, когда обнаружил себя сидящим на краю причала, ногами касаясь теплой воды.

Он пробыл там всего несколько минут, прислушиваясь к шуму и суете горожан, когда услышал скрип шагов по причалу.

Майк не был глупым человеком, что бы кто ни говорил.

Он узнал эти шаги.

— Миссис Ричардсон говорит, что ты скряга, раз сидишь здесь один, — беспечно сказал Шон.

— Эта женщина, — нахмурившись, произнес Майк. — Ей не угодишь.

Шон немного помедлил, и казалось, заколебался, прежде чем сесть рядом с Майком. Он закатал штаны, волоски на его ногах коснулись Майка. Он тоже опустил ноги в воду, и на мгновение Майк смог притвориться, что между ними нет неловкости, что все идет как по маслу. Что они были здесь, вместе, и ничто не причиняло боли.

Майк никогда не был из тех, кто любит притворяться.

— Где твой спутник?

— Где-то, — легкомысленно сказал Шон. — Я за ним не слежу.

— О.

От их движений по пруду пробежала рябь.

Майк произнес:

— Кажется, он хороший парень. Выглядит респектабельно.

— Неужели?

— Ага.

— Ага, — повторил Шон таким тоном, который выводил Майка из себя. Это не было насмешкой, как таковой. Но он определенно потешался над ним, потому что знал, что Майк был человеком тщательно подбирающим слова. Шон не бросил это ему в лицо. А просто мягко подначивал.

— Правда, немного глуповат, — добавил Майк, чувствуя себя удивительно смелым.

Шон на него покосился, но промолчал.

— Сказал мне, что у него нет времени на чтение, — пояснил Майк. — Что книги – это скучно.

— Какой ужас, — ахнул Шон, притворно схватившись за сердце. — Одна только мысль об этом вызывает у меня дрожь…

— Да-да, — проворчал Майк.

Некоторое время они молчали.

Потом Шон сказал:

— Это ничего не значит.

Майк пожал плечами.

— Это всегда что-то значит.

— Не с ним. С тобой, да. С тобой это всегда что-то особенное. И всегда будет что-то особенное. Признаешь ты это или нет. Так что можешь либо взять себя в руки, либо сидеть здесь и дуться, как ты делал последние двадцать минут.

— Я не дуюсь…

— Чувак, — фыркнул Шон. — Можно подумать, что с возрастом мы становимся умнее. Некоторые стали. А остальные так и остались неандертальцами с насупленными бровями и хмурыми лицами.

— Я не хмурюсь.

— Джеймс увидел, как ты на него смотришь, и спросил меня, не собираешься ли ты прийти и защитить мою честь. Возможно, он даже пискнул, когда это говорил, он отметил, что ты его больше раза в два, да и у тебя есть борода, которую, по его словам, он никогда бы не смог отрастить.

Майк на него уставился.

Шон закатил глаза.

— Вот именно. И вот ты здесь, не говоришь ни слова, и все равно запугиваешь тех, с кем я нахожусь, ревнивый ханжа.

Майк возмутился, и попытался подобрать правильные слова. Единственное, что он смог придумать, это:

— Но он же тебя лапал.

Тогда это и случилось.

Шон откинул голову назад и рассмеялся.

И Майк, как ни старался, не смог скрыть своего восхищения. Румянец на щеках, изгиб губ, широко распахнутые глаза. Его сердце бешено колотилось. Ему казалось, что он никогда в жизни не видел более красивого человека, чем Шон в тот момент. Все его возражения рассыпались в прах. И хотя время от времени он все еще думал, что слишком стар для Шона, он никогда больше не поднимал эту тему.

***

Майк отводит взгляд от этой фотографии и смотрит на молодого человека, который сидит напротив. У него на лице та самая улыбка-только-для-Майка. Майк не может не поблагодарить свою счастливую звезду за то, что он встретил такого человека, как Шон, за то, что у него есть эти замечательные… отношения, которых нет больше ни у кого. Это был долгий и извилистый путь, но постепенное развитие их отношений переросло в то, о чем Майк никогда не пожалеет.

Но он должен как-то сохранить лицо. В конце концов, он же мужчина.

— Тебе повезло, что я был слабаком.

— Будто у тебя был шанс, — говорит Шон, вставая из-за стола. — Миссис Ричардсон точно знала, что делала, когда сказала Джеймсу сопровождать меня в парк в тот день.

— Она вмешивается, — бормочет Майк, — во все.

— Потому что ей не все равно. Ну, по большей части потому, что ей не все равно. А еще потому, что она любопытная птичка, которая везде сует свой клюв. — Рука Шона снова лежит у него на затылке, пальцы почесывают голову, и Майк даже не может найти в себе сил смутиться из-за низкого стона, который срывается с его губ. — А теперь, здоровяк, пей свой кофе, а я пока схожу за блинчиками. Звучит неплохо?

— Ага, — отвечает Майк.

— Ага, — повторяет Шон, и прежде чем Майк успевает осознать, он наклоняется и целует Майка в лоб, едва касаясь губами кожи. Почти как пару ночей назад, когда они стояли у Шона на крыльце, и он поцеловал запястье Майка. За исключением того, что сейчас это почти невыносимо, учитывая их близость. Майк закрывает глаза и дышит через нос.

К тому времени, как он приходит в себя, Шон уже на кухне Он снова открывает глаза и понимает, что все пытаются сделать вид, будто не видели произошедшего. Но улыбки на лицах и блеск в глазах выдают их с головой.

VIII

Он просыпается, потому что в комнате кто-то есть.

Он уверен, что ему это снится. И это странно; сколько Майк себя помнит, он не мог вспомнить ни одного сна.

В одно мгновение вокруг темнота, а в другое он открывает глаза, и все еще темно. Но света, проникающего через окно, достаточно, чтобы увидеть человека у изножья кровати.

Мартин лежит у Майка на груди и мурлычет, как маленький трактор. Похоже, его не беспокоит мужчина в доме. Значит, Майк спит.

Он не уверен, кошмар это или нет.

Пытается пошевелиться, отодвинуться.

Ничего не получается.

Он будто примерз к месту. Но, что еще более странно… он не чувствует тела. Он знает, что тело на месте. Его видно с того места, где голова Майка покоится на двух подушках. Но ощущается так, будто его нет, потому что Майк не может двигать руками. И ногами. Он пытается пошевелить пальцами на ногах, но ничего не происходит. Ноги остаются неподвижными.

Пробует заговорить. Ничего не выходит.

Но вот глаза. Его глаза открыты, и он может ими двигать. Он поднимает взгляд на мужчину.

Майк видит определенные черты лица, глазки-бусинки за самой тонкой оправой, которую он когда-либо видел. У мужчины странная прическа. Растрепанные короткие волосы, которые торчат в разные стороны. Он одет в белые брюки и белый халат, из кармана которого свисает квадратный бейджик, но он скрыт в тени.

Мужчина смотрит на него сверху вниз.

Взгляд скользит по Майку, осматривая того сверху донизу. Мужчина едва встречается глазами с Майком и резко отводит взор.

Майк пытается открыть рот, чтобы сказать что-нибудь, хоть что-нибудь. Но язык распух, он сухой. Майк не может найти в себе силы, чтобы издать хоть какой-то звук.

Мужчина наклоняется к изножью кровати, а затем подносит ладонь к лицу. В руке ничего нет, но этому человеку кажется, что есть, и он на это смотрит.

Майк не понимает этот сон. Не понимает, что он означает.

Мужчина вздыхает.

— С открытыми глазами, — произносит он. Голос звучит невнятно, будто доносится из-под воды. — Всегда с открытыми глазами. — Он снова вздыхает. — Ты же не видишь, да? Никто из вас не видит. Ты остекленел. Внутри тебя пустота. Знаешь, я вижу тебя в своем саду. Ты хрупкий и худой. Тебя легко сломать. Да, думаю, ты легко сломаешься. Может, не так легко, как другие, но все равно сломаешься. Когда дверь – не дверь? Когда она приоткрыта. А еще когда она в щепки. И между нами никаких преград.

Он снова опускает руку к изножью кровати. Мгновение спустя она оказывается сбоку от Майка.

Майк уверен, что это сон. Должен быть. Только так можно объяснить все происходящее. Но это не значит, что он не напуган. Ведь, хоть он и знает, что это сон, знает, что все нереально, тоненький голосок в голове, тот тоненький злой голосок, убеждает: «А если это не сон?»

Майк Фрейзер обычно не грезит наяву.

Но и в призраков не верит. А сейчас либо то, либо другое.

Или он видит сон, самый яркий из снов.

Или человек, который стоит около кровати и говорит загадками, привидение.

Мужчина еще мгновение смотрит на Майка с выражением легкого отвращения на лице, потом поворачивается и…

Исчезает.

Он повернулся и исчез.

Майк закрывает глаза.

Потом снова открывает, и над ним что-то есть, фигуры, которые он не может разглядеть. Они тянут к нему тонкие пальцы, удерживают его и засовывают трубки в горло. Майк не может дышать, о боже, он не может дышать и…

Майк подскакивает.

Мартин смотрит на него, подергивая хвостом.

За окном видно рассвет. Слышно щебетание птиц. Будильник должен сработать только через десять минут или около того.

Сердце бешено колотиться. Кожа блестит от пота.

Но в комнате никого.

Никакого мужчины с загадками у изножия кровати.

Никаких странных фигур, удерживающих его и запихивающих в него трубки.

Его не окружают призраки.

Это был просто сон.

Он в порядке.

Он в порядке.

Он в порядке.

***

— Ты выглядишь просто ужасно, — произносит миссис Ричардсон, когда она и четверо ее последовательниц входят в «Книжный червь». — Мешки под глазами. Неухоженная борода. Честное слово, Майк. Ты пытаешься сорвать первое свидание еще до его начала? Я усердно работала не для того, чтобы позволить тебе оказаться за бортом.

— Я не знал, что вы работали над чем-то, что не оставит меня за бортом, — отвечает Майк.

Тем не менее, он знает, что она права. Он устал, устал сильнее, чем когда-либо. И чувствует себя немного не в своей тарелке. Майк подумывал не открывать сегодня магазин, но решил этого не делать. В конце концов, это всего лишь на полдня. И, чем больше проходит времени, тем меньше он думает о тяжелой ночи. Если судить по тому, что он читал в книгах, большинство снов стираются из памяти. В момент пробуждения они кажутся такими яркими и реальными. Но через некоторое время начинают тускнеть.

Правда в том, что Майк даже толком не думал о сне. Он был больше сосредоточен на планах во второй половине дня. Накануне вечером Шон ему сказал, чтобы Майк ни о чем не беспокоился. Что он сам приготовит еду и все остальное, что им может понадобиться. Шон сказал, что все, что Майку нужно – это быть готовым ровно в двенадцать тридцать. Ни минутой позже.

Сейчас чуть больше десяти, и Майк…

Нервничает.

У него свидание.

С его парнем.

Эта мысль греет душу.

Именно поэтому Майк такой отрешенный, когда в дверях магазина появляется женский клуб Амории, и миссис Ричардсон заявляет о своем явном презрении к его неопрятному виду. Она непринужденно снимает белые перчатки и хмуро на него смотрит, будто он совершил какой-то смертный грех.

Дамы молча собираются позади нее.

— Тебе повезло, что у меня есть в этом личный интерес, — заявляет она.

— И какой же? — спрашивает Майк.

— Твое счастье, конечно же. Словно это не очевидно.

— Конечно же, — повторяет он, и понимает, что может показаться немного неблагодарным. Потому что, несмотря на то, как мало миссис Ричардсон (или кто-либо в Амории) имеет отношения к ним с Шоном, она просто хочет видеть их обоих счастливыми. Даже если они движутся со скоростью улитки, за что она его периодически укоряет. — Послушайте, я знаю, что вы…

— Могу я воспользоваться телефоном? — спрашивает она чинно и строго. — Я оплачу все расходы.

Она его удивляет, как и сама мысль о возмещении стоимости одного телефонного звонка. Она и правда заплатит, потому что ей не нравится быть кому-то обязанной. Она уже много раз ему говорила, что предпочитает не копить долги.

Но если кто-то окажется должен мне одну или две услуги? Кто я такая, чтобы отказываться?

Майк уверен, что она бы от такого не отказалась.

Быть в долгу – ниже ее достоинства. Иметь других у себя в должниках?

На это она щедра.

— Звоните, — говорит Майк. — Уверен, что в некотором роде вам обязан.

— Не сомневаюсь в этом, — отвечает она. — Как чудесно. Дамы, будьте любезны.

Только тогда Майк замечает, что в их руках свертки разных форм и размеров, и начинает гадать, во что он ввязался. Остальные члены женского клуба хихикают и шепчутся друг с другом. И не позволяют Майку увидеть, что находится в свертках и сумках, которые несут.

— Нет, — отвечают они. — Держись подальше. Миссис Ричардсон это не понравится.

— Уверен, она будет не против.

Они цыкают и прогоняют его прочь.

Майк возвращается к протиранию пыли на полках, пока миссис Ричардсон что-то невнятно бубнит в телефонную трубку. Он слышит обрывки разговора: «Ты же его видел! И просто обязан это исправить!». Майк начинает задумываться, не пора ли ему волноваться. Но потом прикидывает, что она весит в лучшем случае килограммов пятьдесят, и решает, что сможет ее одолеть, если она попытается его к чему-либо принудить.

Она вешает трубку и улыбается.

Эта улыбка не сулит ничего хорошего.

— Тебе повезло, что у тебя есть я, — произносит она совершенно серьезно.

***

Офисное кресло вынесли на середину магазина. Скрестив руки на груди, Майк сидит в нем и пристально смотрит на собравшихся вокруг него людей.

— Я не буду ее сбривать, — припечатывает он.

— Я же вам говорил, что он этого не сделает, — говорит Дональд, раскладывая бритвенный набор на прилавке рядом. — Он очень бережет свою бороду, даже когда приходит, чтобы просто ее подровнять.

— Боже мой, — вырывается у миссис Ричардсон, будто она услышала что-то невероятное. — Ты позволяешь ему покидать барбершоп в таком виде? Осознанно? А я то думала, что он делает это дома самостоятельно. О, все намного хуже, чем я могла себе представить. То, как далеко тебе удалось продвинуться, показывает, насколько неприхотлив твой молодой человек. Сбрей ее! Полностью.

— Только попробуй подойти ко мне с этой штукой, — говорит Майк, переводя взгляд на Дональда, — и я расскажу остальным, что ты считаешь карты за игрой в покер.

— Никогда бы не подумала, — изумляется миссис Ричардсон. — Какой ужасный поступок, Дональд Франклин. Жульничество с картами? Никогда даже о таком не слышала.

— Ее я боюсь больше, чем тебя, — говорит Дональд Майку. — Ты можешь причинить мне физическую боль. А она – душевную.

— И я причиню, — уверяет она, и дамы за ее спиной хихикают в знак согласия.

— Ну, может, Шону и так нравится, — говорит Майк, изо всех сил стараясь не покраснеть. Ради бога, ему тридцать шесть. Он не обязан ни перед кем оправдываться. Он почесывает запястье и отказывается встречаться с кем-либо взглядом. — Вы когда-нибудь об этом думали?

— Ну, полагаю, что о вкусах не спорят, — презрительно фыркнув, произносит миссис Ричардсон.

— Может, ее подстричь? — предлагает Дональд, вмешиваясь до того, как губы Майка начинают подрагивать. — Стрижка, которая превратит его из горца в обходительного книготорговца. По-моему, идеальный компромисс!

Миссис Ричардсон фыркает в неподобающей настоящей леди манере.

— Библия говорит, что чудеса возможны, полагаю, сейчас я могу попытаться в одно поверить.

— Все не настолько плохо, — защищается Майк. Конечно, в последнее время он чувствовал себя вялым, и, возможно, сегодня утром не достаточно уделил внимания внешнем виду, но было не до этого. Тот дурацкий сон крутился в голове, и он решил отказаться от утреннего кофе в закусочной. Потому что знал, что Оскар устроит взбучку за то, как он выглядит. Затем Майк хмурится, глядя на себя в зеркало и прокручивая эту мысль в голове. Потому что он не знает никакого Оскара. Владелец закусочной – Уолтер, и он всегда очень хорошо относится ко всем посетителям.

Так что да, он думает совсем о другом, и считает, что его можно простить за то, что он забыл подровнять бороду. Правда, сегодня важный день. Очень важный. И хотя Майк знает, что нравится Шону независимо от того, как выглядит, он не хочет, чтобы у Шона возникли хоть малейшие сомнения относительно серьезности его намерений. Майк никогда в жизни не был более серьезен, чем сейчас. И по прошествии трех лет, самое время это доказать.

Они его ждут: пять женщин и один мужчина. Смотрят на него так, словно у них есть все время в мире, веря, что он примет правильное решение (и взглянет на ситуацию с их точки зрения).

Он со вздохом соглашается:

— Ладно. Стрижка. И на этом все.

— Честно, — признается миссис Ричардсон. — С тобой всегда так трудно. Дональд, принимайся за дело. У тебя есть немного времени, прежде чем им займусь я. А теперь, дамы. Что мы будем делать с этими мешками под глазами?

Дональд радостно кивает, начиная насвистывать песенку; он всегда ее насвистывает перед тем, как приступить к работе. Много лет назад Майк об этом спросил, и Дональд только покачал головой, сказав, что это что-то из детства. Он не мог вспомнить слова, только мелодию, но ему показалось, она похожа на мотив «хижина любви, детка, хижина любви»*. Майк никогда раньше не слышал эту песню. Дональд не мог вспомнить имя певца, и Майк не стал настаивать. Не похоже, что у них с Дональдом одинаковые музыкальные вкусы, если судить по выражению его лица, когда Майк поставил одну из своих джазовых пластинок.

*(прим.пер. «Love Shack» – песня 1989 года американской группы B-52)

Но он насвистывает ту же песню, когда работает.

Как сейчас.

Она успокаивает Майка, потому что звучит знакомо. Он позволяет мелодии заполнить его мысли, пока Дональд надевает на него фартук и привычными движениями пальцев щелкает ножницами возле лица.

Где-то на периферии ходят женщины, они тихо переговариваются и слушают указания миссис Ричардсон. Майк не знает, что она задумала, но уверен, что ему это не понравится. Он понимает, что она желает ему добра, но такие люди, как миссис Ричардсон, склонны не просить, а скорее действовать нахрапом.

Дональд хочет, чтобы Майк позволил ему немного по-другому уложить волосы, может, сделать помпадур или стрижку под ежик. Но взгляд, который он получает в ответ, заставляет его примирительно поднять руки. И сказать, что даже если в наши дни это в моде, он не ожидает, что Майк согласится.

— Зачем ему это? — спрашивает миссис Ричардсон, стоя рядом с Дональдом и критически осматривая работу. — Ради всего святого, у него же борода. Мне буквально на днях пришлось убеждать миссис Ким из цветочного магазина, что он не коммунист, живущий среди нас и выжидающий идеального момента, чтобы нанести удар, и привести нас всех к коммунизму. Не знаю, поверила ли она мне, но что есть, то есть. Осторожнее с ней, Майк Фрейзер. Она убеждена, что хороший коммунист – это мертвый коммунист.

Майк не знает, что на это ответить, кроме очевидного - он не коммунист. Он думал, что шпионов-коммунистов в маленьких городках можно увидеть только в газетах. Но он не хочет открывать этот ящик Пандоры, только не с миссис Ричардсон. Кроме того, он считает, что она не имеет права комментировать прически других людей. Учитывая, что ее собственное гнездо на голове выглядит так, будто она ввязалась в драку с бигуди и проиграла.

Чем ближе время обеда, тем сильнее Майк нервничает. Он знает, что поступил правильно, пригласив Шона на первое свидание. Знает, что готов к чему-то большему после всего времени их недоотношений. Но это не мешает ему чувствовать себя взвинченным и слегка дерганным. Прошлая ночь немало этому поспособствовала, о чем бы ни был этот чертов сон.

Вычесав с бороды Майка выпавшие волоски, Дональд закончил. По настоянию миссис Ричардсон он что-то сделал с его волосами, пригладив их назад с помощью масла. Миссис Ричардсон говорит, что так он выглядит более презентабельно, и Майк едва сдерживается, чтобы не закатить глаза.

«Наше старое местечко, где мы собираемся вместе», – напевает Дональд себе под нос, наклоняется, пока не оказывается в нескольких сантиметрах от лица Майка и внимательно его изучает.

— Идеально, — произносит он, разгибается и хлопает в ладоши. — Я очень хорош в своем деле, вы только на него посмотрите.

Члены женского клуба Амории восхищенно охают и ахают, и говорят Майку, что он красив, как никогда, и что Дональд проделал замечательную работу, что Шон просто умрет при виде Майка и что все получилось просто чудесно.

Майк не хочет смотреть в зеркало на случай, если в отражении он увидит размалеванную девицу легкого поведения. Шон, конечно, устроит ему разнос. И это наводит на Майка ужас.

Все становится еще хуже, когда его передают в распоряжение миссис Ричардсон. Он видит, что представляют собой свертки, которые они принесли с собой.

— А теперь, — говорит она, крепко сжимая его ладонь, будто думает, что он сбежит в любую секунду. — Поговорим о том, что на тебе надето.

— Что не так с тем, что на мне надето? — спрашивает он. На нем кроссовки, джинсы, рубашка. То, что он обычно носит.

— Тот факт, что ты не знаешь ответа на этот вопрос, как раз и является причиной моего присутствия, — отвечает миссис Ричардсон. — Я принесла семь разных комплектов одежды, и ты выберешь один из них, потому что я не хочу, чтобы ты выглядел неряшливо на свидании с Шоном. Ты должен произвести на него впечатление. А не разочаровать.

— Вы страшная женщина, — говорит Майк.

— Спасибо, — отвечает она. — Я подумывала о костюме, но сегодня тепло, поэтому ты, наверное, в пиджаке вспотеешь. Скажи, как ты относишься к гольфам?

IX

Солнечным субботним днем в маленьком городке Амория в четверть первого мужчина по имени Майк Фрейзер закрывает дверь книжного магазина, делает глубокий вдох и начинает медленно шагать к дому некоего Шона Меллгарда, с которым он последние три года состоит в неопределенных отношениях.

Если Майка Фрейзера спросить как он, то он ответит, что учитывая, как у него крутит живот, его вот-вот вырвет наспех съеденным утром тостом и подгоревшим кофе.

Не то чтобы Майк никогда раньше не ходил на свидания. Он уверен, что когда-то ходил, хотя детали теряются в туманной дымке, в которую у него нет никакого желания всматриваться. Кроме того, не очень-то вежливо думать о прошлых свиданиях, когда готовишься к будущему. Даже Майк это знает, а его не раз называли глупым.

К тому же, он чувствует себя совершенно нелепо в ярко-желтых шортах и заправленной внутрь белой рубашкой с расстегнутой у горла пуговицей. На нем клетчатые гольфы до колен и коричневые мокасины. Как ему сказали, хохоча во весь голос, дамы из женского клуба Амории, они совершенно не сочетаются с его волосами и бородой. И по правде говоря, он смотрится словно щеголь из тех безвкусных любовных романов, что продаются в его магазине.

— Ты выглядишь так, словно только что сошел с яхты в Средиземном море, — сказала ему одна из дам. — Яхты любви.

Что не заставило Майка полюбить свой внешний вид так, как они надеялись.

Он почесывает запястье и нервно кивает каждому проходящему. Не помогает и то, что в ответ он получает понимающие улыбки, будто все знают его секрет. Уже не в первый раз Майк задумывается об отсутствии уединения в Амории. Подобное раньше его не беспокоило. Он даже не уверен, что оно беспокоит его сейчас, но сегодня это более заметно. Владельцы магазинов машут ему и похлопывают по спине. Миссис Ким (которая смотрит на него так, словно считает, что он собирается навязать ей коммунизм прямо посреди улицы) протягивает ему фиалку, и говорит:

— Она означает верность и искренность. Понадобится вам обоим.

Он принимает цветок с благодарным кивком, но не останавливается, чтобы с ней поболтать.

Когда он покидает Главную улицу, поток людей уменьшается. Он вот-вот свернет в район, где живет Шон. Майк мысленно повторяет: «Постучи в дверь, он откроет, поздоровайся, ты сегодня хорошо выглядишь, этот цветок для тебя, я очень тебя видеть, постучи в дверь, он откроет, поздоровайся…»

В этот момент он готов, готов, готов… Он постучит, будет уверен в себе, Шон улыбнется, и все будет…

Ты не видишь, не так ли?

Майк останавливается.

Делает вдох. Воздух проникает в легкие.

Майк широко распахивает глаза.

Никто из вас не видит.

Ты не можешь пошевелиться.

Он думает: «Птицы».

Птицы, они кружили над головой. Тысячи птиц.

Внутри тебя пустота.

Знаешь, я вижу тебя в своем саду.

Была же лошадь, да?

Она перешла ему дорогу, и Майк к ней прикоснулся.

Ты хрупкий и худой, и тебя легко сломать.

Прекрасным субботним днем он стоит на улице в Амории, и он…

***

Он устал.

Они спорят уже несколько часов. Снова и снова, об одном и том же.

«Вот и все», — думает он. Предсмертный вдох. Он не понимает, почему никто из них до сих пор не положил этому конец. Не поставил точку. Раньше, когда они были просто друзьями, было намного лучше. Он не знает, почему они позволили чувствам превратить их в то, чем они стали. Это несправедливо по отношению к ним обоим. Конечно, они пытались, правда пытались. И ему хотелось думать, что он сделал правильный выбор, женившись на ней. Всего одна ночь. Одна пьяная ночь, когда они оба себя жалели. Да, это была ошибка. Та еще ошибка.

Они проснулись на следующее утро, телефоны разрывались, куча смс от друзей: «вы где, ребята?» и «черт возьми, Тара сказала, что вы целовались?!?!?». Было неловко, но они посмеялись и решили, что такое больше не повторится. Секс на одну ночь. Секс не разрушит их дружбу.

Два месяца спустя она сказала:

— Привет, как дела? Я беременна, — и разрыдалась, пока он сидел, стараясь все осознать. В голове лихорадочно крутились мысли, а кожа зудела.

Они пытались. Правда пытались. Его воспитали правильно. Мама говорила, что задача мужчины поступать правильно по отношению к женщине. И даже если он не всегда был только с женщинами, вел он себя так же. (Тот факт, что мать сказала ему это, щеголяя с синяком под глазом, которым наградил ее его папаша, должен был значить для него больше, но в то время ему было одиннадцать, и он не понимал значения иронии.)

Поэтому он сделал для нее все, что мог. Он заботился о ней, о них, как и обещал. И да, иногда они целовались, иногда занимались сексом. И, возможно, однажды он предложил:

— Нам, наверное, стоит пожениться.

И, возможно, она ответила:

— Да, я не против.

Хотя на самом деле он думал, что это наихудшая идея в мире.

Они оба были агрессивными и нападали друг на друга, чаще всего словесно, но не всегда дело ограничивалось только словами. Она его царапала, била кулаками в грудь, а он терпел, терпел, даже когда ему хотелось слегка шлепнуть ее по щеке в ответ. Но он никогда не станет таким, как отец. Он никогда ее не ударит, даже если она оставит следы на его руках.

Но они старались. Они поженились, пошли к мировому судье и подписали бумаги. Трам-парам, спасибо, мадам, и дело сделано. Это казалось правильным решением. Возможно, не то, чего они хотели, но мы не всегда получаем то, чего желаем.

Их друзья считали, что они совершают ошибку. Но к тому времени они уже перестали быть их друзьями, потому что он их оттолкнул. Даже несмотря на то, что она умоляла его этого не делать. Она все еще виделась с прежней компанией. И иногда она возвращалась, пропахшая выпивкой и сигаретами, а он кричал:

— Ты что, дура? Совсем из ума выжила? Ты, блин, беременна, как можно быть такой безответственной?

А она плакала и твердила, что ей жаль, ей так жаль, она никогда этого не хотела, она никогда не хотела ничего из этого. Ему было двадцать восемь. Самый расцвет сил. И ему было не легче оттого, что каждый раз, глядя на нее, он думал: «Это твоя вина, это все твоя вина». Он знал, что это нечестно, что они оба несли ответственность, но не мог ничего поделать. Он ее любил, любил, но не был влюблен, и, возможно, даже ненавидел.

Ему было двадцать девять, когда родился ребенок. Ребенок оказался дочерью, маленькой сморщенной девочкой с бледной кожей и копной рыжих волос. Он был потрясен тем, что она настоящая. Но, как оказалось, она была больна. Врачи сказали, что она больна. Ее чертово сердце росло снаружи грудной клетки. Они знали. Ожидали чего-то подобного. Но все равно надеялись. Всегда надеялись.

Она продержалась два года, большую часть которых провела в больницах.

Когда она умерла, когда умерла их дочь, все остальное тоже умерло. И они грызлись между собой, как звери, зубами и когтями, и кололи друг друга злобными шипами. Она говорила фразы наподобие:

— Может, если бы ты был более мужественным, если бы больше старался, она бы все еще была здесь.

А он вторил:

— Лучше бы я никогда тебя не встречал, никогда даже не слышал твоего имени, ты худшее, что когда-либо со мной случалось.

И так далее и тому подобное.

Он знает, что им нужно с этим покончить, с тем, во что они превратились. Потому что он уверен, что ей изменит, и уверен, что она уже трахается с другими направо и налево. Ведь они почти год не спят в одной постели. На самом деле, их последняя ссора – конец. Они доходят до той точки, когда слова уже не вернуть назад, и ломают друг друга.

— Я больше так не могу, — произносит он, когда она затихает.

Ее смех полон горечи.

— Конечно, не можешь. Ведь ты меня не любишь.

— Ты этого не знаешь.

Он хмурится.

— Ты же так не думаешь, да? Между нами все не так… не так, как должно быть.

— Не взваливай все на меня, — говорит она и уже плачет. — Ты тоже. Ты тоже в этом виноват.

Она, конечно, права. Он, вероятно, мог бы высказать ей в лицо все, что накопилось (например, об смс в ее телефоне, отправленных человеку, записанному просто как БT: «скучаю», «жду не дождусь встречи с тобой» и «сегодня было именно то, что мне нужно»). Но он этого не делает. Но не потому, что он лучше нее. Нет. Он ничем не лучше. И он чувствует, как в нем поднимается старый знакомый гнев, бешеная ярость, от которой чешутся ладони, от которой хочется протянуть руки и просто слегка ее встряхнуть, сорваться, рассказать ей, что он обо всем знает, пока будет крепко сжимать ее плечи.

Он именно это и собирается сделать, швырнуть ей обратно все обвинения, но отвлекается, потому что появляется птица. На перилах балкона сидит птица, которая смотрит на него, не мигая.

— Ты вообще меня слушаешь? — кричит она. — Боже, это так чертовски типично…

Но он не слушает. Он видит птицу и думает: «Скворец, ах, это скворец». Прямо как когда я был ребенком, смотрел телевизор с папой, и он сказал:

— Смотри, смотри, посмотри на это, о боже, смотри, — и я так и сделал. И их были тысячи, десятки тысяч, и они двигались вместе, они танцевали. Папа сказал, что это мурмурация, порядок в хаосе, и что это самая прекрасная вещь, которую я когда-либо увижу.

И эта мысль засела в голове. Тот факт, что его отец смог найти что-то красивое. Папа плакал, когда узнал, что мурмурация, настоящая мурмурация с десятками тысяч птиц редкость. И что он, вероятно, никогда не увидит подобного вживую. Отец положил руку (любящую и причиняющую боль руку) ему на плечо и сказал:

— Однажды мы увидим их своими глазами, прямо над нами, приятель, обещаю, — но они так этого и не сделали, потому что родители умерли, и он просто не смог. Он не мог вернуться назад, не думая о них, и после этого жизнь встала на пути. Потом горе улеглось. Боль притупилась. Он просто жил, жил своей жизнью, а потом появился ребенок и последовавшее за этим дерьмо. И вот он здесь, она плачет, его руки сжаты в кулаки, а на балконе сидит… скворец.

— На что ты смотришь? — спрашивает она со слезами на глазах. — Неужели я недостаточно важна для тебя, чтоб…

Он ее игнорирует. Сердце бешено колотится, кровь стучит в ушах. Он думает о луне, что поражает взор так же, как огромная пицца. Хэппи пел об этом. Хэппи пел эту песню. Кажется, что он истекает кровью, потому что вспоминает о Хэппи и Оскаре (Уолтере), и здесь светло и солнечно, и у него в мыслях одно слово. Одно слово, когда скворец взмахивает крыльями и улетает с балкона.

Он думает: «Шон».

Он не знает никакого Шона.

Он любит Шона.

Поток света, льющийся из окна, темнеет, будто облака закрыли солнце.

Но это не облака.

Он знает.

Она кричит, чтобы он обратил на нее внимание, кричит, чтобы он просто на нее посмотрел. Но он делает шаг, еще один, и еще, к раздвижной двери балкона, по мере того, как в комнате растут фигуры. И если он прислушается, если он действительно прислушается, то сможет услышать хлопанье тысяч крыльев, порыв рассекаемого воздуха, непрерывное движение скворцов.

Шон.

Все, чего он когда-либо хотел.

Открывает раздвижную дверь на балкон.

Небо за окном черное от птиц.

Они образуют его имя, перемещаясь стаей в мурмурации.

Он смеется, когда трескается окно, когда трескается пол, когда трескается его разум.

Он…

***

Он звонит в дверь, слышит: «Минутку», и улыбается сам себе. Внутренности скручивает, но теперь уже в хорошем смысле.

Снова практикуется, напоминая себе, что нужно открыть дверь, сказать: «Привет, ты сегодня хорошо выглядишь». И, возможно, какая-то маленькая часть него думает: «Не взваливай все на меня, ты тоже в этом виноват». Но он понятия не имеет, откуда взялась эта мысль. Он качает головой, думая, что десятиминутная прогулка от книжного магазина до дома Шона прошла довольно спокойно, и он должен был немного расслабиться. Но он взволнован, нервничает и просто хочет, чтобы все прошло хорошо. В нем говорит романтик (скрытый, конечно, потому что, если он не хочет показывать кому-либо эту сторону себя, и он с иронией фыркает, глядя на цветок в руке), который хочет, чтобы все прошло хорошо, и никогда не заканчивалось. Он хочет, чтобы это чувство и бабочки в животе от предвкушения будущего никогда не заканчивались.

Дверь открывается, и за ней стоит Шон. С улыбкой-только-для-Майка. И, возможно, сегодня она чуть шире, чем обычно. Улыбка слегка замирает, когда он видит Майка, а затем Шон с трудом произносит:

— Миссис Ричардсон?

Майк нещадно краснеет, делая мысленную пометку отругать женщину при следующей встрече.

— Миссис Ричардсон, — отвечает он слегка сдавленным голосом. Все уже идет не так, как он планировал. — Привет, — говорит он. — Ты выглядишь… , — и он не может сказать хорошо, как собирался, потому что «хорошо» слишком слабое слово. На Шоне шорты-бермуды пастельно-розового цвета и рубашка в белую и светло-голубую клетку. Спереди она застегнута на пуговицы и плотно обтягивает его поджарую мускулистую грудь. На нем нет носков, а ноги бледные и волосатые, и в мозгу Майка происходит небольшое короткое замыкание. Тогда он осознает, насколько красивым считает Шона, и что наконец-то, наконец-то, наконец-то, они продвигаются вперед в этих… этих отношениях, отношениях, которых Майк хочет больше всего на свете.

Он говорит:

— Ты отлично выглядишь, — и надеется, что этого достаточно.

— Спасибо, здоровяк, — подмигивает ему Шон. — Знаешь, кажется, я впервые вижу твои колени.

Майк издает звук, который предпочел бы забыть, но Шон смеется, протягивает руку, пальцы касаются только что подстриженной бороды, и Майк думает: «Да, все хорошо. Все будет хорошо».

X

— Забавно, как все складывается, — говорит Шон.

Они в парке. Майк в одной руке несет тяжелую корзину для пикника, другая напряжена, потому что Шон держит его под локоть.

Майк смотрит по сторонам.

Похоже, все в Амории решили, что сегодня подходящий день для пикника.

Он видит Хэппи, Дональда и Кельвина. Они должны быть на работе, но сами сидят у фонтана в центре парка, старательно избегая взгляда Майка.

Женский клуб Амории с удобством расположился на большом клетчатом пледе, потягивая холодный лимонад.

Уолтер тоже здесь, Майку уверен, что друг должен быть в закусочной. Майк оглядывается. Конечно же. Свет приглушен, и закусочная пуста. Он видит табличку на двери, но не может разобрать, что там написано. Впрочем, не обязательно ее видеть, чтобы догадаться, скорее всего там что-то вроде: «Ушли совать нос в чужие дела. Скоро вернемся!!!»

Он так и видит, что сейчас в Амории подобная вывеска на каждом заведении.

Позже он собирается сказать пару ласковых некоторым людям.

— Забавно, — повторяет Майк.

Шон сжимает его локоть.

— Они хотят как лучше.

— Ты хочешь сказать, лезут не в свое дело, — отвечает он.

— Они о нас заботятся.

— Чересчур.

— Возможно. Но этого следовало ожидать.

Взгляд Майка смягчается, когда он смотрит на Шона.

— Следовало?

Шон пожимает плечами.

— Раз уж ты не торопишься, и все такое. Они просто хотят понять, стоило ли ожидание того.

Майк фыркает.

Шон ухмыляется.

— О, смотри. У пруда есть свободное местечко как раз для нас. Как же нам повезло!

Он снова сжимает локоть Майка и начинает тянуть его к пруду.

И Майк думает, что, возможно, ему повезло больше всех.

***

По большому счету, их оставляют в покое, и за это Майк благодарен. Он думает, что за ними следят шпионы, посланные докладывать о них жителям Амории. Потому что время от времени кто-то проходит мимо, будто просто прогуливается вдоль озера, и притормаживает, как только на кратчайшее мгновение оказывается в пределах слышимости. Но, как только Майк начинает хмуриться, этот кто-то быстро идет дальше.

Тодд Стерджис везет тележку с мороженым. Колокольчик звенит, когда он толкает ее по бетонной дорожке, энергично предлагая всем шоколадное эскимо и фруктовый лед с шипучкой, со вкусом апельсина, лимона, вишни и банана.

Кто-то пускает пузыри, на маслянистой поверхности которых отражается солнце. На соседнем поле маленькая собачка облаивает игроков в крокет. По небу плывут большие пушистые облака, которые гонит прохладный ветерок.

В Амории идеальный летний выходной, но Майка так просто не одурачить.

Они опять суют свой нос в их дела. Горожане.

На самом деле, ему следовало быть более раздраженным.

Но он не может. Только не в такой компании.

Шон расстилает большое красное одеяло под тенью старого дуба возле причала. Затем забирает корзину из рук Майка и ставит ее рядом с собой. Майк не знает, что делать дальше (сесть рядом? распаковать корзину? завести разговор о какой-нибудь ерунде?), когда Шон произносит:

— Ты выглядишь взволнованным.

— Я не очень хорош в этом, — признается Майк, не зная, что еще сказать.

— В чем?

— В общении с тобой.

— Ты очень хорош в общении со мной, — говорит Шон. — Возможно, лучше всех.

Майк не совсем понимает, что с этим делать. О, он знает, что хотел бы сделать, но думает, что сейчас не самое подходящее время для первого поцелуя. Так что, вместо этого он говорит:

— Ты тоже лучше всех в общении со мной, — и внутренне корит себя за то, как нелепо прозвучали его слова.

Похоже, для Шона это не важно, если судить по выражению его лица. У него на лице проступает смесь восхищения и нежности, будто он думает о том же, о чем и Майк: «Не могу поверить, что мы вместе». Невозможно, чтобы он на самом деле об этом думал, потому что уж кому здесь не повезло, так это Шону.

Шон похлопывает по одеялу рядом с собой и даже не комментирует, насколько быстро и близко подсел к нему Майк, словно только и ждал его разрешения.

— Итак, думаю, я мог бы сказать, что все это я приготовил сам, — говорит Шон, — чтобы произвести впечатление. Но это не так. Уолтер постарался.

Майк заглядывает в корзину для пикника и фыркает.

— Сэндвичи. Ты собирался впечатлить меня, сказав, что сам сделал сэндвичи?

Миссис Ричардсон могла им гордиться.

— Я вечно все сжигаю, — говорит Шон. — Поэтому Уолтер и запретил мне появляться на кухне.

И это правда. Вся Амория знает, что Шона Меллгарда нельзя пускать на кухню. Уолтер всегда следит за тем, чтобы Шон поужинал, перед тем, как пойти домой, а по выходным посылает к нему одну из официанток с едой. Шон заявляет, что в этом нет необходимости. Но Уолтер рассказывал Майку истории о похожем на уголь печенье, и мясном рулете, который скорее всего был отравлен. Не говоря уже о том, что все, к чему притрагивался Шон Меллгард, обычно загоралось.

— Тебе бы не удалось меня впечатлить, — говорит Майк, — потому что я бы тебе не поверил, учитывая, что они выглядят съедобными.

Шон искоса на него смотрит.

— Ты уложил волосы маслом? Выглядит очень стильно.

— Миссис Ричардсон говорит, что так мои волосы выглядят более блестящими, — признается Майк, как бы тяжело ему не было это сделать.

— Мужчинам с маслом в волосах запрещено смеяться над моей готовкой, — заявляет Шон.

— Ага, — говорит Майк, понимая, что на его лице появилась глупая улыбка, но не в силах ничего с этим поделать.

— Ага, — повторяет Шон тем тоном, который у него так хорошо получается.

И это легко. Легко, потому что они прошли долгий путь, чтобы прийти к этому моменту. Возможно, иногда Майк думает, что ему стоило набраться храбрости раньше. Но он никогда не пожалеет об этом из-за того, к чему они в итоге пришли.

Пока они ели, он уже успел рассмешить Шона три раза. И надеется, что до конца дня успеет сделать это и в четвертый раз.

Мир вокруг них живет своей жизнью, но они словно находятся в маленьком пузыре, потому что их по большей части оставляют в покое. Через некоторое время Майку удается мысленно отгородиться от окружающих. Возможно, это происходит в тот момент, когда он протягивает руку и вытирает небольшое пятнышко картофельного салата с подбородка Шона, а может, когда босые ноги Шона прижимаются к его голени (он не знает, случайно или намеренно, и не думает, что это важно). Но ничего не может быть лучше. Если это то, к чему они шли, то он с радостью пройдет тот же путь снова и снова, только бы добраться до этого момента.

Годы ожидания того стоили.

Когда они лежат рядом на одеяле, повернувшись друг к другу и едва соприкасаясь руками, он понимает, что это правда. Солнечный свет струится сквозь деревья, по лицу Шона скачут маленькие солнечные зайчики. Он лежит с открытыми глазами и слушает, как Майк рассказывает о книге, которую сейчас читает («Домой возврата нет» Томаса Вулфа) и о радиосериале, который он слушает («Загадки Эбботта», в котором Джин и Пэт Эбботт раскрывают убийства в Сан-Франциско – месте, где он никогда не был, о котором он никогда не слышал, куда никогда не поедет. И он не задумывается над тем, почему Шон не спрашивает, что такое Сан-Франциско).

Было время, когда он даже не думал, что они будут проводить время вместе, и дело даже не в Шоне. Трудно сказать, почему Майк был таким нерешительным. Откуда возникало это тошнотворное, волнующее чувство, каждый раз, когда он думал о том, чтобы сделать следующий шаг. Все, что происходило после их спора о разнице в возрасте, было словно в тумане, который временами окутывал Майка. Обволакивал его пеленой до тех пор, пока Майк не начинал задыхаться. Он всегда остро чувствовал что-то вроде: «я не могу», «еще рано», «может, никогда». Что было нечестно по отношению к Шону. Майк никогда не просил Шона подождать. Майк помнит их оборвавшийся разговор, когда он не мог точно сформулировать свою мысль, но Шон, казалось, все равно ее понял, похлопал его по руке и сказал:

— Я никуда не уйду, здоровяк. У тебя есть столько времени, сколько потребуется.

И Майк все еще не может этого понять. Понять, почему это заняло так много времени. Но парализующий туман уже почти исчез, и хотя он все еще вьется вокруг лодыжек, но уже не заставляет спотыкаться, как раньше.

Но это того стоит. Он в этом уверен. Потому что Шон лежит на спине, показывает на облако и говорит:

— Вон то похоже на бешеного жирафа.

На самом деле нет, но Шон так думает, и Майку этого достаточно.

Потому что их руки соприкасаются, кожа к коже. Они оставляют их в таком положении вместо того, чтобы извиниться и отодвинуться.

Потому что, несмотря на то, что они здесь уже несколько часов, и небо уже начинает окрашиваться цветами заката, Майк не против остаться подольше и провести в этом месте столько времени, сколько возможно.

Он не уверен, кто к кому тянется первым, кто из них двоих смелее. Уверен только в том, что в один момент Шон отвечает на вопрос, которого Майк даже не помнит:

— Не знаю, думаю, да. Я не думал об этом в таком ключе.

А в следующее мгновение их пальцы переплетаются, и Шон поглаживает его ладонь большим пальцем. Майк краснеет, он знает, что краснеет. Во всем виновата чертова ирландская кровь, а Шона это как обычно забавляет.

Майк видит первые звезды в темнеющей синеве, слышит, как счастливо и спокойно движутся вокруг них горожане. Ему кажется, что он слышит, как Хэппи поет песню о любви, и Майк даже не возражает, что слышит ее уже в тысячный раз. Он даже не против того, что пение Хэппи похоже на крики мартовских котов. Все хорошо. Все в порядке.

— Итак, — произносит Шон после недолгого молчания. Они все еще держатся за руки, и если спросить Майка, он пожелал бы остаться так как можно дольше.

— Итак, — повторяет Майк.

— Уже почти конец лета.

— Правда? — слегка нахмурившись, спрашивает Майк. Он не осознавал, что прошло уже так много времени.

Шон усмехается и сжимает его руку. Возможно, Майк любит Шона немного сильнее за то, что он еще не отпустил его ладонь, несмотря на то, что она липкая.

— Ну конечно, здоровяк. И я подумал.

— Не напрягайся слишком сильно.

— Да ты просто душка. Такой милый.

— Кому-то нужно держать твое эго в узде.

— И ты думаешь, что это должен быть ты?

Майк слегка бледнеет, не желая показаться самонадеянным. Он отводит взгляд и издает слабый смешок, пытаясь отшутиться, уйти от ответа. Мямлит:

— Я не имел в виду…

— Но я хочу, — быстро говорит Шон, словно боится, что не успеет сказать все, что собирался. — Чтобы ты это имел в виду, я об этом.

— Правда? — уточняет Майк, затаив дыхание.

— Ага, — отвечает Шон.

Майк прочищает горло и старается не показать, насколько он доволен собой.

— Хорошо, — говорит он. — Я… М-м… Могу. Держать. Твое эго. В узде?

О чем они вообще говорили?

В уголках глаз у Шона появляются морщинки. Одна из первых вещей, которые Майк в нем заметил. Что ему не обязательно улыбаться ртом, он может улыбаться одними глазами. И Майк снова забавляет Шона, и Майку это нравится, нравятся эти маленькие моменты, когда все спокойно и хорошо. Конечно, он немного нервничает, а в голове тоненький голосок нашептывает: «Уверен, что это был сон?», и «Не призрак?», и «Ты что-то забываешь, что-то важное, вспомни, как плакала женщина и у тебя чесались ладони», но он не обращает внимания. Он не обращает на этот голосок внимания, потому что не хочет, чтобы что-то отвлекало его от этого момента. Майк лежит на спине и держится за руки с Шоном, у которого от улыбки собираются морщинки возле глаз. Ему весело. Они так близко друг к другу, что Майк чувствует его дыхание на лице, видит каждую ресничку, когда Шон медленно моргает отяжелевшими веками. Так что, он игнорирует беспокойство, потому что не хочет иметь с ним ничего общего. Он хочет, чтобы ничто не отвлекало его от настоящего момента, к которому он шел три года.

— Сделай это, — говорит Шон. — Держи меня в узде, хорошо?

— Ага, — хрипло отвечает Майк.

— Ага.

Идеально. Все настолько идеально, что он едва может дышать.

Шон говорит:

— Итак, поскольку уже почти конец лета. Через пару недель состоится ежегодное мероприятие.

Майк сглатывает, несмотря на пересохшее горло. Женский клуб Амории устраивает праздник с едой, музыкой и танцами. Майка такое никогда особо не интересовало. Там очень шумно и весело, но, как владелец бизнеса, он должен прийти в галстуке и с улыбкой на лице. Последние пару лет они с Шоном приходили по отдельности; они встречались на месте, ели и смотрели, как танцуют другие. И хотя Майк пытался заставить себя сделать что-то большее, вытащить Шона на танцпол, прижать его к себе и танцевать, покачиваясь туда-сюда, он этого не делал. Не понятно, почему, но всегда было что-то, что его сдерживало.

Но он от этого устал. Майк уже не тот, что раньше. Он изменился. Между ними все по-другому. У них первое свидание, все идет хорошо. И Майк даже подумывает о том, чтобы поцеловать Шона в конце вечера, в губы или в щеку, он пока не знает. Он хочет все сделать правильно. Не может допустить, чтобы что-то это испортило. Возможно, будет немного опрометчиво с его стороны, но он думает, что Шон не будет против. Потому что иногда Майк замечает на себе взгляд Шона, словно тот тоже хочет его поцеловать. Они оба краснеют и отворачиваются друг от друга. Но такие ситуации возникают уже давно, и происходят все чаще и чаще.

— Осенний праздник сбора урожая, — говорит Майк.

— Точно, — подтверждает Шон. — Важное событие.

— Ты должен туда пойти, — выпаливает Майк. — Эм-м… Со мной. Если хочешь. Мы могли бы сходить. Вместе?

И он мысленно клянет себя за то, что говорит как какой-то неуклюжий ребенок. Черт, ему тридцать шесть, и он весит под сто килограмм. Он мог бы поднять Шона как пушинку даже одной рукой, ведь он такой худенький. Но Майк неправильно расставляет знаки препинания в речи; ему хочется начать все сначала.

Но прежде чем он успевает это сделать, Шон кивает и прикусывает губу. И Майк думает: «Надо же, взгляни на себя, просто взгляни. Боже, вот это да».

— Мне бы очень хотелось, — говорит Шон. — Если это то, чего ты хочешь.

— Да, конечно, — отвечает Майк. — Я хочу этого, — и крепко сжимает руку Шона, словно боится, что все окажется сном. А он этого не хочет, даже если сон хороший.

— Отлично, — говорит Шон. И Майк наблюдает, как он придвигается чуть ближе и опускает голову ему на плечо. Майк слегка поворачивается, пока носом не утыкается в волосы Шона. И глубоко вдыхает аромат мыла, крема для бритья, кофе и едва заметный отголосок сигаретного дыма.

Это мое. Этот момент. Он мой. Наш. У нас все получилось, и это мгновение принадлежит только нам.

***

Уже поздно, и на улице стемнело. Майк, как настоящий джентльмен, проводил Шона до дома. И теперь нервничает. Нервничает, потому что думать о поцелуе в щеку или в губы было намного проще в парке, когда у него было все время в мире. Возможность выбора прошла несколько часов назад, и сейчас пришла пора выбирать, а Майка парализовала нерешительность.

«Соберись», — говорит он себе. — «Возьми себя в руки».

— Я хорошо провел время, — слегка улыбаясь, произносит Шон.

— Я тоже.

Майк напоминает себе, что это один из его лучших друзей, и что они долго шли к этому моменту. По большей части, он знает, что Шон к нему чувствует. Знает его лучше, чем кто-либо еще. С ним он готов попытать счастье. Ради него готов пройти сквозь огонь и воду. Ощущение «бабочек в животе» – то, что он хочет испытывать снова и снова, и…

Шон говорит:

— Я хочу чаще ходить с тобой… — но это все, что он успевает произнести, потому что Майк его целует.

Глаза Майка открыты, а у Шона широко распахнуты от удивления, их губы прижаты друг к другу. Они стоят, не двигаясь. Губы лишь слегка соприкасаются, но это так приятно. Затем Шон закрывает глаза, медленно поднимает руки и опускает их Майку на бедра, слегка приоткрывает рот и выдыхает. Майк чувствует теплое дыхание на губах, и тогда наконец отмирает. Он слегка поворачивает голову и обхватывает лицо Шона своими большими ладонями, прижимая к себе, не желая, чтобы он отстранялся.

Кожа словно в огне, и кажется, будто он парит над землей. Поцелуй вышел целомудренным, Майк слишком громко дышит через нос, но о большем он и не мечтал. Легкое касание языка к его нижней губе, а потом они прижимаются лбами и ловят вдохи друг друга. Глаза Шона все еще закрыты, но в уголках глаз собрались морщинки, он облизывает губы, словно пытаясь ощутить вкус Майка.

— Это было… — говорит он. — Это было потрясающе.

Он кажется ошеломленным.

— Ага, — соглашается Майк.

Шон открывает глаза.

— Ага, здоровяк.

Я хочу этого. Хочу, чтобы так было всегда.

XI

В начале рабочей недели Майк просыпается с мыслью о горах. Правда, ничего конкретного. Но первая мысль, когда он открывает глаза горы, он чистит зубы и думает: «Горы». Он думает о предстоящей неделе, и, как обычно, о Шоне. Но потом появляется мысль горы, а следом Мы можем. Теперь я это понимаю, Майки. Мы можем подняться в горы.

Непонятно, откуда это взялось.

Он сам не знает, почему так много думает о горах.

Но они не покидают мысли, пока он моется в душе, и пока одевается. Они в голове, когда он насыпает ровно одну чашку корма для Мартина, который смотрит на него с безразличием, помахивая хвостом из стороны в сторону. И когда убирает бумажник в задний карман джинсов, он все еще не может избавиться от этих мыслей.

Может, прошлой ночью ему снились горы?

Если так, то он не помнит этого сна.

Но это нормально. Он вообще редко помнит свои сны.

Майк качает головой, закрывая входную дверь. Возможно, сегодня просто понедельник: как известно, день тяжелый.

Но он смотрит на горы, когда идет по улице. Отвлекается на них, когда горожане, как обычно, весело и жизнерадостно с ним здороваются. Они говорят: «Доброе утро, Майк!» и «Держу пари, сегодня будет жарко». А он смотрит на горы вокруг Амории так, будто видит их впервые. Они возвышаются над маленьким городком, словно заключая его в клетку. И они, как всегда, живописные, отвесные и заснеженные. Майк отвечает на приветствия: «Рад вас видеть» и «Похоже на то», но думает в этот момент совсем о другом: «Ну, может, самому к ним пойти?»

***

Обычное будничное утро в закусочной: шумно, и Уолтер заразительно смеется на кухне, выкрикивая «Заказ готов! Заказ готов!», и ударяя в маленький колокольчик лопаткой, которой он нарезает мясо. Одна из официанток пробирается между столиками, держа поднос высоко над головой. Другая стоит за стойкой и разливает кофе. По понедельникам закусочная всегда заполнена людьми, и по утрам они привлекают дополнительных сотрудников, так как Шон не может справиться с наплывом посетителей в одиночку. На самом деле, по мнению Майка, он, скорее всего, управился бы и самостоятельно, но Уолтеру не хотелось подвергать его таким нагрузкам.

Ладно, может, утро и не совсем обычное, ведь сейчас напротив него Шон. На стене над ними висит фотография, где они сидят на причале. Не совсем обычное, потому что Шон переплел свои ноги с ногами Майка, и Майку это очень нравится, хоть он и пытается сохранить на лице серьезное выражение. Он взрослый мужчина, играющий ногами под столом. Внутри он умирает со стыда, но не останавливается. Наверное, потому что у Шона такая глупая улыбка, что Майку отчаянно хочется ее поцеловать.

Шон знает, на какие кнопки нужно давить. Определенно. Наверное, пытается понять, как далеко может зайти и как много этому маленькому засранцу может сойти с рук. Он сидит, обхватив руками чашку с кофе, в уголках его глаз появились морщинки. Похоже, его не обмануло невозмутимое выражение лица Майка.

Все не так, как раньше. Обычно они не прикасаются друг к другу, не так, как сейчас. Но Майк знает, что сейчас все меняется, они двигаются вперед вместо странного застоя, в котором он находился в течение многих лет. Конечно, он насторожен, и немного взволнован, но это просто его переживания. Он не сомневается в их с Шоном отношениях. Он никогда не будет сомневаться в Шоне. Иногда он думает, что Шон еще слишком молод, что у них слишком большая разница в возрасте. Но мысль о Шоне с кем-то другим вызывает у него желание ударить по чему-нибудь изо всех сил. Любые страхи, которые у него возникают, не сравнятся с трепетом от того, что между ними сейчас происходит.

Все не как обычно.

Но это хорошо.

— Я тут вообще-то пытаюсь поесть, — говорит Майк, пытаясь соблюдать приличия, хотя знает, что это бесполезно.

— Конечно, здоровяк, — отвечает Шон, потягивая кофе и не отрывая взгляда от Майка. И это вызывает вспышку жара во всем теле.

Кажется, он становится лучше в этих… отношениях, потому что он прижимается ногой к ноге Шона, и не думает о том, какого оттенка красного сейчас его шея или о своих слегка дрожащих руках.

Теперь это можно делать. Можно прикасаться друг к другу.

Когда пойду в горы, надо будет взять его с собой.

Майк замирает, не донеся вилку с яичницей до рта.

Он хмурится.

Потому что не знает, откуда взялась эта мысль.

Конечно, он много думал о горах этим утром, но идти туда? С Шоном? Да это же просто безумие. Не так ли?

Правда же?

Яркая вспышка боли, быстрая и острая, пронзает голову, отчего сводит желудок. Яичница падает с вилки, и он думает: «Мы должны подняться в горы».

Шон спрашивает:

— Эй, ты в порядке?

И, прежде чем Майк успевает ответить (да или нет, или я думаю, что что-то не так, потому что мы точно должны подняться в горы!), позади раздаются громкие голоса и грохот.

— Вот черт, — Шон подрывается с места, резко ставя чашку, отчего она падает и кофе разливается по столу. Шон вскакивает с места еще до того, как Майк кладет вилку.

Он оборачивается, и видит Дэниэла Хоула из «Шляпного магазина Хоула» и Джорджа Кеттнера, которых можно назвать местными городскими пьяницами. Они толкают друг друга с перекошенными злобными лицами. Что бы между ними не произошло, их конфликт обострился очень быстро, потому что Майк даже не слышал разговора на повышенных тонах, пока они не начали толкать друг друга. Конечно, он отвлекся. Но для Амории это настолько необычно, что он должен был сразу заметить, как только все началось. Люди здесь не дерутся. Не до такой степени, когда в ход идет насилие.

Шон бежит, готовый встать между бунтарями, и Майку это не нравится, совсем не нравится. Да, он знает, что Шон может о себе позаботиться, что тот может быть очень агрессивным, когда это необходимо. Но эти мужчины рассержены, даже в ярости, и не так уж много нужно, чтобы кто-то из них первый набросился с кулаками, и все вышло из-под контроля.

Майк поднимается с места, готовый положить этому конец, прежде чем все зайдет слишком далеко, но тут Шону прилетает удар локтем в лицо. Это сделано без злого умысла; нет, он уверен, что Дэниел Хоул даже не подозревает, что произошло. Но это происходит, и раздается хруст. Шон стонет, отшатываясь на один или два шага, и поднимает руки, чтобы остановить первые брызги крови.

После этого все меняется.

Потому что теперь Майк зол.

Уолтер уже рядом с Шоном и тянет его назад. Майк проталкивается мимо них. Он добирается до Дэниела Хоула и Джорджа Кеттнера. Джордж отводит руку назад, чтобы нанести первый удар, и в этот момент Майк хватает каждого из них за шею. Джордж вспотел, от него густо пахнет виски, но Майк, крепко впиваясь пальцами, держит его и Дэниэла. Он выше их обоих, и шире в плечах. У него мышцы, а не жирок мужчины средних лет, как у них. Но он никогда не использует это в своих интересах. Никогда не использует свое тело для запугивания людей, потому что хулиган остается хулиганом, независимо от размеров.

Но сейчас он собирается его использовать, и уже использует, потому что на полу яркими пятнами разбрызгана кровь Шона, и это выводит Майка из себя.

Он низко рычит, руки так чешутся столкнуть этих двух идиотов друг с другом, сломать им носы, заставить их почувствовать боль, залить пол их кровью, чтобы она покрыла кровь Шона, и Майку больше не пришлось ее видеть. Он едва может дышать от гнева, когда думает, как это было бы просто, как он зол, и как глупы эти люди.

Он слышит гневный женский голос в голове: «Ты ублюдок, ты гребаный ублюдок, да что с тобой такое, что ты делаешь, что ты делаешь, я тебя убью, я тебя убью, потому что ненавижу тебя». В голове возникает болезненная пульсация, которая его затягивает. Он чувствует, что ускользает куда-то, и он так чертовски зол, когда думает: «Я могу это сделать, я правда могу, я способен сделать это, во мне это есть, только посмотрите, на что я способен».

Но это проходит. Каким-то образом.

В один момент он тонет в ярости, захлестнувшей его с головой, а в другой – словно выдернули пробку, и ярость вытекла, пока внутри ничего не осталось.

Он в закусочной. Два идиота все еще пытаются достать друг друга. Он до сих пор подумывает о том, чтобы столкнуть их лбами, но ему хочется этого уже не так сильно, как раньше. Вместо этого он тянет Джорджа в одну сторону, а Дэниэла в другую. Дэниэл, этот идиот, спотыкается о собственные ноги и падает спиной на ближайшую стену, уронив пару фотографий Уолтера и разбив рамки и стекла.

Джордж тяжело дышит, прислонившись к барной стойке, а он уже не молод. Поэтому Майк смотрит на него, наблюдая, как поднимается и опускается его грудь, убеждаясь, что его дыхание в порядке и старые часики сердца продолжают тикать. Его лицо покраснело, но, возможно, это просто сказывается остаточный гнев вместе с напряжением. Или, может, у него всегда немного покрасневшее лицо, учитывая, сколько он пьет.

— Вилли уже в пути, — шепчет ему Хэппи, и Майк натянуто кивает, сжимая руки в кулаки. Он пытается удержаться от того, чтобы столкнуть пару голов. Полицейский, скорее всего, спал, закинув ноги на стол. Наконец-то старперу есть чем заняться.

Убедившись, что идиоты больше не пытаются добраться друг до друга, Майк снова поворачивается к Шону, который кажется взбешенными. Шон сердито смотрит на Дэниэла и Джорджа. Они выглядят скорее сконфуженными и жалкими, чем разозленными и готовыми к драке. Рукой он зажимает нос, останавливая кровь, и все не так плохо, как вначале показалось Майку. Не похоже, что нос сломан, и, возможно, даже не останется синяков. Кровь идет несильно, и Уолтер говорит ему запрокинуть голову назад, одновременно пытаясь засунуть в нос скрученные салфетки.

Уолтер делает шаг назад, когда Майк встает перед ними. Шон переводит свой свирепый взгляд на Майка, и немного смягчается. Майк протягивает руку и за подбородок приподнимает голову Шона, другой рукой промакивая его рот салфеткой, которую подает Уолтер.

— Ему просто повезло, — цедит сквозь зубы Шон.

Это правда, и Майк все еще немного зол, но говорит:

— Или ты врезался в его локоть. В следующий раз смотри, куда идешь.

Шон хмурится, но потом фыркает и качает головой.

— Шутник, — произносит он, но позволяет Майку вытереть кровь с лица. — Знаешь, я бы и сам справился.

— Знаю, — отвечает Майк. Он на самом деле это знает. То, что он хочет защитить Шона от всего, не означает, что Шон в этом нуждается. — Я просто прикрыл тебя, и все.

— И все? — Майк пожимает плечами. — Ну, главное, чтобы ты знал, что я могу за себя постоять.

— Получше многих, — соглашается Майк. — Иногда ты даже меня пугаешь.

— Да-да. То, что у меня есть рыцарь в сияющих доспехах, еще не значит, что меня нужно постоянно спасать.

Майк ухмыляется.

Шон закатывает глаза, но его губы изгибаются в слегка кровавой улыбке.

— Не смотри так самодовольно, здоровяк, а то будешь следующим.

— Даже не мечтал, — говорит он, и Шон отворачивается от рук Майка, явно устав от того, что с ним нянчатся.

Он обходит Майка и направляется к Дэниэлу и Джорджу, которые вздрагивают, как только его видят. Уолтер стоит с каменным лицом, скрестив руки на груди. Посетители закусочной перешептываются друг с другом, и Майк знает, что к обеду об этом будет говорить весь город. Это захватывающе, ново и безусловно скандально, и он уверен, телефоны будут звонить во всех концах Амории еще до того, как он откроет книжный магазин. Его это не волнует. Это просто часть жизни в маленьком городке.

Однако, его беспокоит то, что подобное вообще произошло. Майк знает, вспышки гнева случаются (у него самого так бывает время от времени), но это не оправдание, особенно в таком общественном месте, как закусочная.

— И что это было, — говорит Майк. Не спрашивает.

Джордж и Дэниэл настороженно переглядываются, прежде чем снова посмотреть на Майка.

— Ну, видишь ли в чем дело, — начинает Дэниэл, и Майк вспоминает, что Дэниэл болтун, много говорит, на самом деле ничего не говоря. Он мягкий во всех отношениях, в отличие от Майка; у него тонкие усики, из-за которых кажется, будто верхняя губа чем-то испачкана. Майк не испытывает к нему сильной неприязни (Майк вообще не может вспомнить никого, кто бы ему не нравился), но и особой любви к нему не чувствует. Конечно, Майку нравятся в Амории всего несколько человек, но отношение остается тем же. Дэниэл не входит в список людей, до которых Майку есть дело.

(Возможно, не способствует этому и то, что Дэниэл однажды сказал, что у него нет времени на чтение, и он не думает, что книга может как-то обогатить его жизнь. Майк был слегка ошарашен, не понимая, как кто-то мог сказать подобное и на самом деле иметь это в виду. Шон только посмеялся над Майком, назвав его литературным снобом тем мягким голосом, который иногда появляется, когда Майк оказывается в центре его внимания).

— Дело вот в чем, — снова говорит Дэниэл. — Мы просто разошлись во мнениях.

— Неужели, — сухо произносит Майк. — И что же это за разные мнения?

Джордж фыркает.

— Все довольно просто. Я считаю, что он должен заплатить мне за то, что я починил крышу его дома. А он считает иначе.

Джордж, может, и пьяница, и его чаще можно увидеть навеселе, чем трезвым. Но он хороший мастер на все руки, и к нему регулярно обращаются люди. На самом деле, чем больше он работает, тем чаще бывает трезвым. Майк понял это довольно рано, как только оказался в Амории. Он дает Джорджу какую-нибудь работу каждые пару недель или около того, даже если ему приходится придумывать проблему, чтобы вытащить его из дома. Он знает, что другие следуют его примеру и делают то же самое.

— Это правда? — спрашивает Майк Дэниэла.

— Зависит от того, какое у тебя определение правды, — отвечает тот.

Майк рычит.

— Наверное, такое же, как у меня, — быстро говорит он. — На самом деле, я знаю, что это так. Посмотри-ка, старина, у нас мысли сходятся. Боже, я рад, что мы об этом поговорили. Думаю, я просто заплачу Джорджу, и мы забудем о том, что произошло. Что скажешь, Джордж? Как только откроется банк, мы с тобой прогуляемся и я подкину тебе немного зелени.

— Пойдет, — соглашается Джордж. — Как договаривались?

Дэниел бросает быстрый взгляд на Майка, затем снова смотрит на Джорджа и нервно усмехается.

— Да, конечно, по полной цене. Может, даже с небольшим бонусом за то, что ты такой стойкий парень.

— Меня устраивает, — произносит Джордж.

— Значит, на этом все? — спрашивает Дэниэл.

Майк указывает головой в сторону Шона.

— Точно, — поморщившись, лепечет Дэниэл. — Прости за то, что случилось с твоим носом, парень. Ты не поверишь, иногда я сам не осознаю собственной силы.

— Все в порядке, — говорит Шон.

— Хочешь ударить в ответ? — спрашивает Майк. — Поквитаться?

Дэниэл делает большие глаза.

— Черт, погодите-ка…

Шон закатывает глаза, но начинает улыбаться, и это все, чего хочет Майк.

— Не. Думаю, у нас тут все в порядке, здоровяк.

— Да, видишь? — Дэниэл пробирается к двери. — Все в порядке. Парень в порядке, Джордж в порядке, нет нужды горячиться, Гиганто.

— Джордж, — произносит Майк, игнорируя Дэниэла. — Ты ведь скажешь мне, если тебе не заплатят?

— Конечно, Майк. Сразу же.

— Хорошо. Очень хорошо.

Дэниэл слегка бледнеет, что-то бормочет себе под нос и выходит за порог. Маленький колокольчик над дверью все еще звенит, когда он спешит по тротуару.

— Спасибо, Майк, — благодарит Джордж. — Прости за весь этот беспорядок.

— Да ничего страшного, — говорит Майк. — Он хитрый маленький ублюдок.

У Джорджа вырывается смешок.

— Я пытался получить с него оплату, но он все время ускользал.

— В следующий раз приходи сначала ко мне.

— Ага, хорошо, Майк.

— У тебя будет время на этой неделе? Раздвижная дверь снова заедает.

— О, конечно. Приду завтра, если ты не против. Все починю, как надо.

— Знаю, — говорит Майк.

— Извини за шум, — обращается Джордж к Уолтеру, но тот отмахивается от него со словами «не беспокойся».

Люди возвращаются к прерванному завтраку, пока Уолтер наливает Джорджу еще одну чашку кофе. Майк вздыхает и замечает фотографии на полу. Он уже собирается их поднять, когда видит, как Шон наблюдает за ним со странным выражением лица.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Майк.

— Просто ты… — Шон мотает головой. — Ты не замечаешь этого, да?

— Не замечаю чего?

Еще до того, как Майк успевает ответить, Шон движется к нему, и при виде него в теле Майка закипает жар. Лицо Шона в крови, нос ярко-красный, но у него такой взгляд, который Майк не может понять. Взгляд горячий и пылкий. Майк никогда раньше не видел его таким; бедра покачиваются, словно он не идет, а крадется, как пантера.

Он останавливается прямо перед Майком, практически вплотную. Руки Майка подрагивают от желания протянуть руку и прикоснуться, но сдерживается, потому что не уверен, что сможет остановиться.

Шон говорит тихим голосом, его слова предназначены только для Майка.

— Ты приходишь сюда. Разбираешься со всем. Будто это пустяк. Куда бы ты ни пошел, ты делаешь мир вокруг себя лучше. Всегда. Я ждал тебя три года. Я сказал себе, что нужно двигаться в твоем темпе. Что тебе это нужно. Что так правильно. Но клянусь богом, Майк, если бы ты сделал что-то подобное три года назад, я бы не отвечал за свои действия, какими бы неподобающими они ни были. Понимаешь, о чем я?

Да уж, Майк отлично понимает его мысль. Она заставляет его кожу гудеть, а сердце бешено стучать в груди.

— Тебе такое нравится? — спрашивает Майк, удивляясь, как хрипло звучит его голос.

Глаза Шона темнеют.

— Чтобы ты брал все под контроль, как только что? — Он смеется хриплым смехом, который Майку хочется проглотить. — Ага, — и он снова поддразнивает Майка, но в своей излюбленной милой манере.

— Буду иметь это в виду, — говорит Майк, скользя взглядом по лицу Шона.

— Уж постарайся, здоровяк. — А потом Шон отступает на шаг, и этот маленький огонек желания между ними рассеивается, но не исчезает полностью. Нет, Майк уверен, что он всегда будет рядом, потому что он всегда будет хотеть Шона. Он знает это так же точно, как то, что завтра взойдет солнце. Никогда не наступит время, когда Майк Фрейзер не захочет Шона Меллгарда.

Шон знает, что творится в голове у Майка, должен знать, потому что так бывает всегда. Его губы изгибаются в улыбке-только-для-Майка, теплой и нежной, но при этом с огоньком. Потом он слегка морщится.

— Как нос? — спрашивает Майк.

— Все в порядке, — отвечает Шон. — Немного льда все исправит. Будет синяк, но этого следовало ожидать.

— Для меня это не имеет большого значения, — говорит Майк. — Ты бы мне нравился, даже если бы твой нос отвалился.

— Конечно, я бы тебе нравился, — соглашается Шон. — Я же такой потрясающий. Будь умницей и убери эти осколки, пожалуйста. Уолтер захочет сохранить фотографии, если возможно. Ты же знаешь, какой он. Все эти воспоминания.

Майк кивает. Шон возвращается на кухню, крича Уолтеру, что он стал жертвой насилия на рабочем месте, и что ему положен отгул. Уолтер кричит в ответ, что если Шон думает получить за это отгул, то ему лучше подумать о чем-нибудь другом. Майк тихо улыбается сам себе, поворачивается и присаживается на корточки в том месте, где со стены упали фотографии.

Во время потасовки разбились три: две маленькие, и одна побольше.

На первой изображен снег, засыпавший Аморию. Люди смеются и улыбаются, съезжают на санках с метко прозванного холма «Острых ощущений», который находится на северной окраине города. Развевающиеся шарфы застыли во времени, и почти все лица выглядят счастливыми. Снежные дни — лучшее время в Амории, и Майк не может дождаться, когда они снова наступят. Они с Шоном могли бы вместе устроиться перед камином, накрыться одеялом, пить горячий какао с небольшим количеством рома, и слушать, как Бинг Кросби поет о тихой ночи.

На второй фотографии женский клуб Амории и его ежегодная распродажа выпечки, выручка от которой идет на зарплату Вилли и уборку улиц Амории. Миссис Ричардсон стоит перед столом, уставленным идеально испеченными угощениями, за ней собрались ее маленькие приспешники.

Он уже собирается достать третью фотографию, когда входит Вилли, запыхавшийся, словно он бегом бежал несколько кварталов от офиса до закусочной. Он дико озирается по сторонам, будто ожидая, что прямо перед ним начнется перестрелка.

— Ой, да успокойся ты, старый пердун, — говорит Хэппи из-за обеденной стойки. — Все уже закончилось. Майк обо всем позаботился.

— Это правда, Майк? — уточняет Вилли, вытирая лоб.

— Конечно, — отвечает Майк. — Просто небольшой спор. Все уже улажено. Не хочешь зайти и посмотреть, нет ли у Уолтера картофельных оладий, которые ты так любишь?

Вилли кивает.

— Я не против. Раз уж ты обо всем позаботился, и все такое. — Он подтягивает штаны и обходит Майка, прежде чем направиться к стойке. Хэппи похлопывает по стулу рядом и начинает трепаться еще до того, как Вилли успевает сесть. Одна из официанток останавливается перед ним, наливает чашку кофе, а затем кричит Уолтеру, чтобы тот поджарил оладьи.

Типичное утро.

И если не считать небольшой стычки раньше, все как обычно.

И, возможно, именно поэтому Майк ни о чем особенно не задумывается, когда берет в руки последнюю фотографию. Может, мысленно он все еще погружен в тот снежный день, тепло камина, и еще более теплого прижимающегося к нему Шона. И, может, Шон шепчет ему на ухо: «Мне нравится, когда ты берешь все под контроль, понимаешь, о чем я?»

Да, Майк понимает. Чертовски хорошо понимает.

Так что мыслями он не полностью вовлечен в процесс. Он не думает о горах (хотя они есть где-то на задворках его разума, из-за возникающих ассоциаций со снегом), не думает о странных снах, или о человеке возле кровати. Не думает о скворцах и их мурмурации. Он думает о том, каким Шон будет на вкус, как он будет выглядеть распростертым под Майком, с придыханием шепчущий имя Майка, с кожей, блестящей от света камина.

Майк режет палец об осколок стекла, когда берет последнюю фотографию.

Он шипит и подносит палец ко рту, пытаясь унять боль.

Майк раздражен, что был так небрежен.

Вот тогда-то он и видит это.

Ха. Что ж. Вы только посмотрите на это.

Ведь он мог и не заметить, потерявшись в мыслях о снеге, если бы не уколол палец.

Последняя фотография. Стекло разбилось. Фото частично свисает из рамки, а нижняя часть немного порвана. Сама фотография ничем не примечательна. Хэппи, Кэльвин, Дональд и Шон сидят бок о бок, гримасничая перед камерой. Майка нет на фото, потому что оно было сделано до его появления. Шон сказал, что они сфотографировались за несколько месяцев до приезда Майка в Аморию. И когда Майк спросил, Уолтер ли сделал фотографию, у Шона появилось странное выражение лица. Он ответил: «Думаю, да. Странно, я не могу вспомнить. Кто еще мог ее сделать?»

Кто еще мог ее сделать?

Они сидели перед фонтаном в парке. Несмотря на то, что фотография черно-белая, Майк может представить чистое голубое небо, вода отражает солнечный свет маленькими всплесках цвета, а трава ярко-зеленая. Идеальный летний день.

Но не это привлекает внимание.

Он уже это знает.

Он уже это видел. Все это.

Что бросается ему в глаза, так это то, как фотография сложена с левой стороны, будто часть снимка отсутствует.

Как странно.

Чего-то не хватает.

Когда он поднимает фотографию, отваливается кусочек стекла. Рамка безнадежно потеряна. Уолтеру придется купить новые. Может, даже заставить Дэниэла на них скинуться.

Майк старается не испачкать фотографию кровью из пальца. Так не пойдет, правда?

Он достает фото из рамки.

Да, определенно сложено.

И поэтому он делает то, что сделал бы любой, столкнувшись с чем-то столь неожиданным, как сложенная фотография.

Он ее разворачивает.

Порядок такой:

Хэппи с краю. Рядом с ним Кэльвин. Потом Дональд. И Шон. Все они сидят, скрестив руки на груди. Выглядят счастливыми. Он знает этих людей. Даже любит их. Это его люди, и он готов ради них на все. Особенно это касается Шона.

Но не на этом он сосредоточен.

Вместо этого он сосредоточился на женщине рядом с Шоном, которая изображена на сложенной части фотографии.

Он ее никогда раньше не видел.

И не знает, что это значит.

Он уверен, что существуют люди, которых он не знает.

Но у него в голове не укладывается, как с его людьми может быть кто-то, кого он никогда раньше не видел.

У него мурашки бегут по коже.

Она красива в каком-то экзотическом и новом смысле. На ней длинное струящееся платье. Майк думает, что оно, возможно, красное или оранжевое с маленькими белыми цветочками. Ее волосы спрятаны под платком того же дизайна, что и на платье.

У нее темная кожа цвета какао, а белоснежные зубы сверкают в красивой улыбке. Она держит руки по бокам, на правой у нее браслет, большой и аляповатый, но он как-то удивительно сочетается с ее образом. В ее темных глазах видна озорная искорка, и Майк думает, что ему хотелось бы знать кого-то веселого с подобным взглядом. И тогда он задумывается, кто фотограф, потому что, кто бы это ни был, он причина ее такого выражения лица. Будто она улыбается тому, кого любит. Шон так не улыбается. На его губах не играет улыбка-только-для-Майка. Но он знает, что это такое. Он уже видел это раньше.

Она выглядит царственно. Словно королева.

«Фигуристая, — шепчет голос. — Эта куколка отлично сложена, это уж точно!»

Майк произносит:

— Я пытался вести себя так, будто я крутой парень, но она на это не купилась. Будто знала, что это всего лишь малая часть меня.

— Ты о чем?

Он вскидывает голову.

На мгновение он забыл, где находится. Странно, что с ним в последнее время такое частенько происходит.

Он в закусочной.

Шумно. Люди смеются.

Он сидит на корточках, склонившись над фотографией, которую держит в руках.

Палец немного побаливает.

Уолтер стоит над ним, склонив голову набок и слегка улыбаясь, словно Майк его позабавил.

— Что? — хрипло спрашивает Майк.

— Ты что-то говорил, — отвечает Уолтер. — О том, что пытался вести себя как крутой парень, а какая-то женщина на это не купилась. Что ты притворялся, или что-то в этом роде.

Майк качает головой.

— Я… Я не знаю. Я не…

— Не по женщинам? — спрашивает Уолтер. — Знаю. Поэтому я и подумал, что это странно.

— Нет, — отвечает Майк. — Я бы мог. Но не хочу. Не теперь.

— Из-за Шона.

Да. Из-за Шона. Но Майк не произносит этого вслух. Вместо этого он спрашивает:

— Это же ты сделал все эти фотографии, верно?

— Да, — ровным голосом отвечает Уолтер. Майк знает, что Уолтер позволяет ему сменить тему, но это нормально. Он не давит, за это и нравится Майку. Он думает о Кристине, африканской королеве, но что-то не правильно, и он не знает почему. — Да, все эти фотографии, которые ты видишь, сделаны мной. Это то, чем я занимаюсь.

— Почему?

— Почему? — повторяет Уолтер.

— Почему ты делаешь все эти фотографии?

— Потому что, — медленно произносит Уолтер, будто говорит с полным ртом. — Потому что я… Потому что… Я могу. Могу. Потому что я могу. Потому что я могу. — Он хмурится, словно не верит словам, слетающим с его собственных губ.

— Ладно, ладно, — говорит Майк, не желая его расстраивать. Он слышит птиц, но не обращает на них внимания, даже когда думает о скворцах, скворцах, скворцах. Он знает, что они двигаются в мурмурации, но сейчас не может на этом сосредоточиться.

Его охватывает странное чувство нереальности происходящего, потому что он держит фотографию, на которой изображен человек, которого он не знает и который, следовательно, не должен существовать, и сидит перед человеком, чей хмурый взгляд становится все тяжелее, когда он повторяет:

— Потому что я могу.

— Хорошо, — говорит Майк, и, боже, как же ему хочется отправиться в горы. — Ты сделал этот снимок?

Уолтер берет фотографию у Майка и пристально ее рассматривает. Он потеет по непонятным Майку причинам. Ему всегда нравился Уолтер, правда нравился. С того самого первого дня, когда Майк пришел в закусочную и встретил Шона, Уолтер всегда был где-то поблизости. Он молод, может, на пару лет старше Шона, и Майк задумывается, как у него появилась закусочная, когда он ее открыл, была ли она ему подарена или…

Головная боль. У него снова начинает болеть голова.

Уолтер неожиданно улыбается.

— Да, я ее сделал. Я помню. До того, как ты здесь появился. Может, за пять или шесть месяцев до этого. Мы были у фонтана, не помню, зачем. Возможно, для какого-то мероприятия женского клуба Амории или чего-то в этом роде. Кажется, так всегда и бывает.

Майк думает о человеке, курящем сигару в темноте, говорящем «это уж точно» и «Ландин, африканская королева», и это все равно неправильно. Это неправильно, похоже, но без сигары. И про себя он смеется над этим, потому что там была сигара, и она осталась гореть на столе во внутреннем дворике после ….

После…

— А что это за женщина? — спрашивает Майк.

— Какая женщина?

— Женщина на фотографии. Рядом с Шоном.

— О, да. — Уолтер подносит фотографию ближе к лицу, будто это ему поможет. — Женщина.

— Кто она?

— Я не… хм. Я правда не знаю.

— Но ты ее знал. Вы все знали.

— Погоди-ка минутку. Только потому что она…

— Сколько людей живет в Амории, Уолтер?

Уолтер замолкает. Затем отвечает:

— Сто двадцать шесть.

— И ты всех их знаешь.

— Да-да. Как и ты, Майк. Это самый лучший городок на свете!

Правда ли? На самом деле? С чем мы его сравниваем?

Вслух он произносит:

— Если ты знаешь всех в городе, то почему не знаешь ее?

— Господи, Майк. Трудно сказать. Ты знаешь, как это бывает.

Майк не знает, в этом-то и проблема. Здесь что-то не так, и он не знает, что.

— Она тебя знает, — говорит Майк. — Взгляни, как она на тебя смотрит. Уолтер, она тебя знает. На самом деле, я бы даже сказал, что она в тебя влюблена.

Уолтер смеется.

— Майк, ты хорошо себя чувствуешь? Ты выглядишь немного изможденным.

Да, возможно, Майк чувствует себя не очень хорошо. Может, у него сводит желудок и раскалывается голова, потому что он почти у цели. Он видит это в своих мыслях. Видит темнокожего мужчину, сидящего в сумерках. Он курит сигару, и дым клубится вокруг его головы. Еще он его слышит. Он никогда раньше не слышал этот голос, но он его откуда-то знает.

Мужчина произносит:

— Майки стал шутником. Ю-ху, народ! Все сюда, послушайте-ка этого юмориста!

Уолтер говорит:

— Я… не понимаю. Ты в порядке, Майк?

Он думает: «Кто-то называл меня Майки. Кто-то называл меня Майки, и мы сидели на улице, и там пахло дымом от сигар».

Болит голова. Боль словно от расшатанного зуба.

Он снова смотрит на фотографию.

Он хочет надавить, но что-то говорит ему этого не делать. Пока что.

Потому что эта боль-как-от-расшатанного зуба становится восхитительно сильной, и он беспокоится об этом, усиливает ее, толкаясь образным языком, но фотография в его руке, кажется, ускользает. Не из его рук; нет, он сжимает ее так крепко, что она начинает сминаться. Однако она ускользает, будто его тянут в одну сторону, а ее в другую.

Уолтер до сих пор смотрит на него сверху вниз, и в его глазах что-то похожее на страх. Майк не знает, чего он может бояться, если только не его самого. Конечно, Майк ведет себя немного странно, он немного не в себе. И да, он показывает Уолтеру фотографию, которую, по словам Уолтера, он сделал, но не может вспомнить всех людей на этой фотографии.

Он подстегивает эту боль. Совсем немного.

Он же может спросить Шона, правда? Он может спросить Шона, потому что эта женщина на фото стоит рядом с ним. Шон должен знать. Шон не смотрел бы на него с таким тупым выражением лица, как у Уолтера. Если честно, Майка это немного бесит. До такой степени, что ему приходится сдерживаться, чтобы не схватить Уолтера за плечи и трясти его до тех пор, пока его голова не начнет мотаться туда-сюда, требуя дать ответ, почему Уолтер не помнит, почему не знает, кто эта женщина.

Боль, словно от расшатанного зуба, пульсирует в голове.

Он встает. Колени подгибаются, а тело кажется тяжелым, как камень.

Когда Майк наконец полностью поднимается, Уолтер говорит:

— Нам, наверное, лучше убрать стекло. Не хочется, чтобы кто-нибудь поранился.

Майку нужен Шон.

Ему нужен Шон, потому что Майк слышит звон разбивающегося стекла и скрежет металла. Он делает неуверенный шаг в сторону кухни, когда его окликает Уолтер:

— Эй, Майк. Ты в порядке?

Нет. Совсем нет. Он не в порядке. Потому что у него в руках фотография, на которой изображена женщина, не существующая в Амории, и со следующим шагом, он знает ее имя. Он знает ее имя так же хорошо, как и свое собственное.

Его зовут Майк Фрейзер.

А ее Надин.

Африканская королева Надин.

Ему сказал об этом мужчина. Мужчина с сигарой.

Майк повторяет:

— Шон. Шон.

Он делает еще один шаг. И еще. И…

***

Он сам толком не понимает, почему так разозлился.

Постойте.

Это ложь.

Он знает, почему разозлился. Просто не знает, как позволил этому случиться.

Он злится, потому что так его воспитали.

Конечно, у него была мама, и она была хорошей женщиной, трудолюбивой. Жизнь ее сильно побила, зная, что она снова встанет на ноги и продолжит работать.

— Это то, чем мы занимаемся, дружок, — не раз говорила она ему, ее пальцы иногда были перемотаны, а губы разбиты в двух разных местах. — Это все, что мы можем сделать.

Он злится не из-за нее. Он любил ее так сильно, как только может мальчик любить сильную женщину, решившую остаться в таком доме, как этот. Она защищала его, принимала побои вместо него. Став старше, он иногда обижался на нее за то, что она просто не убежала вместе с ним так далеко, как только могла. Может, они бы и не ушли далеко, но, по крайней мере, это было бы хоть что-то. Он бы знал, что у нее есть стальной стержень, как та сталь, которую он иногда видел в ее глазах.

Нет, он злится не из-за нее.

Но вот его отец.

Его отец – совсем другое дело.

Отец был крупным, больше любого мужчины, которого он когда-либо видел раньше. Может, дело просто в том, что он был его отцом, всем мальчикам отцы кажутся гигантами. А может потому, что его отец был ростом метр восемьдесят, а руки размером с банку консервированной ветчины, которую они ели на Рождество. И дело было не только в его размерах. Отец заполнял любую комнату своим громким, хриплым смехом, тем, как он горланил, когда рассказывал истории. Он мог хлопнуть тебя по спине своими мясистыми ручищами, и тогда казалось, что тебя поразила молния – так сильно этот удар проносился сквозь все тело. А вибрации заставляли зубы лязгать.

Отец не был хорошим человеком.

Конечно, он мог быть хорошим, когда хотел.

Бывало, они вместе ходили на матчи, или в кино. Закидывали ноги на спинки кресел перед собой и засовывали в рот попкорн и мятные леденцы, потому что так вкуснее. Его отец обсуждал анонсы, шепча: «О, вот этот, похоже, неплох. Надо будет сходить на этот фильм, когда он выйдет» или «Не, это выглядит глупо, приятель, зачем нам тратить на это деньги?»

Иногда он был неплохим.

Но это не делало его хорошим человеком.

Потому что он не был хорошим человеком. Конечно, они ходили на бейсбол, ходили в кино (где его отец становился кинокритиком во время анонсов). Но еще он сжимал свои мясистые руки в мясистые кулаки и вваливался в дом в час ночи, пахнущий так, будто искупался в выпивке, громко кричал, а мать просила:

— Тише-тише, ты разбудишь ребенка.

Он слышал их из коридора в своей спальне в их дерьмовом трейлере, натянув на голову колючее одеяло и пытаясь как можно сильнее заглушить звуки.

Это никогда не помогало.

Он очень рано узнал, как звучит удар мясистого кулака по нежной коже.

И так продолжалось годами.

Он усердно трудился, зная, что это единственное, что поможет ему выбраться.

Отец редко поднимал на него руку, в основном потому, что мать была рядом, стояла между ними, принимая на себя удары, которые предназначались ему.

Иногда он ее ненавидел, ненавидел то, как тускнели ее глаза. Он хотел крикнуть, чтобы она просто сбежала, даже зная, что его отец последует за ними.

Она тоже это знала. Знала, что время от времени он на нее обижался, и яростно шептала ему на ухо:

— Сделай все, чтобы выбраться отсюда. Позаботься о том, чтобы твоя жизнь была лучше. Никогда не становись таким, как он.

И он последовал ее совету.

Он окончил школу как раз в то время, когда сменилось столетие, и яркая и блестящая стипендия ждала его с распростертыми объятиями, обещая будущее, которого никогда не было у матери. И родители присутствовали на выпускном. Мать со слезами на глазах, и отец, скрестивший руки на внушительной груди. Назвали его имя, и он пересек сцену, принимая диплом, пожимая руки людям, которых он скоро забудет, и на краткий миг он поймал взгляд отца. Отец ему кивнул, и он подумал: «Я лучше тебя. Я не буду таким, как ты. Никогда не буду таким, как ты».

После этого, он ушел.

Пять лет спустя родители погибли.

Из всего возможного, в автомобильной аварии.

Конечно же, отец был пьян. Съехал с дороги и врезался в дерево.

По словам свидетельницы, перед этим они ссорились. Она видела, как они кричали друг на друга на парковке возле забегаловки, и он подумал, что это самая печальная вещь, которую он когда-либо слышал в жизни. Что последние часы жизни матери прошли в спорах с пьяным мужем на парковке закусочной.

Он вернулся на похороны.

Пришло не много людей.

У них не было другой семьи. Все остальные или уже умерли, или им не было дела.

Несколько друзей. Соседи. Священник, которому мать исповедовалась каждую неделю. Они его обнимали, пожимали руку, говорили ему что-то вроде: «они в лучшем месте» и «пути Господни неисповедимы».

Он чуть не рассмеялся над последней фразой.

Он стоял перед их закрытыми гробами. Было тихо, все ушли, чтобы дать ему возможность уединиться и попрощаться.

Они не знали, что он уже давным-давно с ними попрощался.

Он посмотрел на дешевые деревянные ящики, в которых лежали его родители, и сказал отцу:

— Ты ублюдок. Долбаный мудак. Я никогда не стану таким, как ты.

И ушел.

Именно поэтому сейчас он так зол на собственную ярость, что едва выдерживает. Он отводит взгляд от балконной двери, где увидел птицу (не скворца, совсем не скворца), и она снова хмурит лицо, как бывает, когда готовятся к драке. Он так устал, на самом деле устал, и задумывается, как они вообще до такого докатились. Он знает, что отчасти виноват. Может, даже по большей части это его вина, но не во всем. Не в полной мере.

И именно это его злит. Что она сваливает все на него, она не видит, что, возможно, они оба были неправы.

У него руки чешутся от желания ее ударить, когда он думает: «Ладно, я понимаю старого доброго папочку, так он затыкал маму, так ведь?»

И из-за этого он злится.

Злится на нее за то, что она такая стерва.

Злится на себя за то, что повел себя как трус.

Злится на ситуацию, на эту хреновую ситуацию, когда их дочери нет уже шесть месяцев, она похоронена на маленьком пятачке земли в детской секции кладбища. Там повсюду маленькие каменные овечки и ангелочки, ведь детям нужна вся эта ерунда, правда?

И он злится, потому что ему едва исполнилось тридцать два, а он стоит на развалинах рухнувшей жизни, которую он никогда не хотел, и держит в руках останки того, чему никогда не суждено было быть. Ему не суждено было жениться. Не суждено было стать отцом. Он никогда не был предназначен для всего этого, потому что посмотрите, во что это превратилось.

Боже, он так чертовски зол.

Где-то на заднем плане звонит мобильный, но они оба не обращают на него внимания. Он, потому что пытается обуздать свой гнев, прежде чем сделает что-то непоправимое.

Она, потому что (он уверен) вот-вот разразится очередной тирадой.

Он помнит то время, когда они были друзьями.

И знает, что они уже не смогут к этому вернуться.

— В этом-то и проблема, — рычит она на него. — Ты, блять, никогда меня не слушаешь!

Значит, они все еще ссорятся, да? Снова и снова, и так по кругу. Это никогда не заканчивается.

— Я слушал, — возражает он, и удивляется тому, как спокойно звучит его голос. — Я всегда слушаю, что ты говоришь.

— Чушь собачья, — отрезает она. — Я только и делаю, что тебе говорю, но никогда не разговариваю с тобой. Тебя здесь больше нет. Ты самоустранился. Тебе на меня насрать. Тебе, наверно, и на нее было плевать.

И это… Это практически заставляет его сорваться.

Помни. Ты не такой, как он.

Но эту мысль затмевает гнев.

Ты не можешь. Ты не будешь таким. Ты выше этого.

— Почему ты не смог это исправить? — кричит она, ее лицо покраснело и покрылось пятнами. Волосы убраны в свободный хвост, маленькие светлые прядки свисают на лоб. Он долгое время считал ее прелестной, хоть никогда и не испытывал к ней жгучей страсти. Она заставляла его смеяться, и он всегда это ценил. Они были друзьями. Сидели в баре с пивом и крылышками, наблюдая за тем, как бейсбольный клуб «Нэтс» продувают снова и снова. Мать твою, почему они не могут собраться? Брайс Харпер не может все делать сам! Давай, «Нэтс»!

— Я ничего не мог исправить, — устало говорит он.

— Ты лжец, — шипит она.

Тогда это и происходит.

Она и раньше на него набрасывалась.

Била его по груди. Царапала руки. Обзывала. Это происходило только в последние полгода. Только после смерти их ребенка.

Сейчас она шагает вперед.

Он не двигается, потому что она ведь просто крошка по сравнению с ним, так ведь? Ее макушка едва достает ему до подбородка, и он тяжелее килограмм на пятьдесят.

Как она может ему навредить?

Так что он держит руки при себе.

Потому что он не такой, как отец.

Она отвешивает ему пощечину.

По их квартире в центре Вашингтона, округ Колумбия, эхом разносится громкий шлепок.

Его голова запрокидывается. Он чувствует привкус крови на языке.

Она протягивает руки и царапает ногтями тыльную сторону его ладоней, оставляя неглубокие царапины, которые горят от боли.

Все происходит так быстро. За секунды.

В квартире тихо.

Он поднимает голову. Сжимает зубы.

Он думает, что она будет в ужасе. Что ей будет противно от того, что она сделала.

Но это не так. В ее глазах он не видит ничего, кроме злости и ненависти.

Ей все равно.

Он знает, это было бы легко. Ответить ей тем же.

Только это было бы гораздо больнее.

Его отец никогда не сжимал кулак, когда бил жену. Сжатые кулаки могли оставить синяки. А синяки вызывают лишние вопросы.

Ему не нужны вопросы.

Хотя, он мог бы дать ей пощечину.

Он уже близок к этому. И почти это делает.

Вместо этого он отступает на шаг.

Она разворачивается и направляется на кухню.

Он вздыхает.

Где-то снова звонит мобильный.

Он смотрит в окно.

Там нет никаких скворцов.

Он соберет вещи. Сегодня он уйдет. Пусть ей остается квартира. Она может забрать себе все, что у него есть. Деньги. Акции. Все. Он возьмет немного одежды на смену, личную кредитную карту и уйдет. Может, тогда наконец получится поспать. У него ничего не останется, но это не проблема. Ему ничего не нужно. Однажды он уже начинал все с нуля. И сможет снова.

Он потерялся в этой маленькой фантазии, в этом маленьком мирке, где он едет по дороге, с опущенным стеклом, ветерок развевает его бороду и волосы, и он счастлив. Он свободен.

Он потерялся в фантазии, поэтому ему не сразу удается сосредоточиться на том, что происходит позади.

Но замечает что-то в отражении в окне перед собой.

Она возвращается в комнату и бросается к нему.

И в руках у нее чертов нож.

Вот черт!

Начинает поворачиваться и…

XII

Идеальный солнечный день понедельника, и Майк в хорошем настроении. Конечно, утром в закусочной произошла небольшая стычка, и из-за этого у Шона пошла кровь из носа. Но драку разняли, прежде чем она успела перерасти во что-то более серьезное. Джордж заглянул в книжный, чтобы сообщить Майку, что Дэниэл заплатил ему всю сумму, и единственный ущерб был нанесен паре фоторамок, которые Уолтер уже заменил. Шон позвонил Майку незадолго до обеда, и дал ему знать, что нос даже не болит и, скорее всего, синяка не останется. Майк слегка нахмурился при мысли о том, что Шону может быть больно. Но Шон рассмеялся на другом конце провода, сказав:

— Все в порядке, здоровяк. Я же не стеклянный.

Майк это знает, что вовсе не значит, что он не будет переживать. Он сказал об этом Шону, и тот с нежностью ответил:

— Знаю, Майк. И я знаю, что ты меня прикроешь в случае чего. И это самое главное.

И, может, потом они просто молчали, слушая дыхание друг друга, наслаждаясь тем, что у них есть что-то, принадлежащее только им двоим. А если и так, то это не касается никого, кроме них самих. Майк даже не мог найти в себе силы смутиться от того, насколько он был сентиментален.

Так что это хороший день. Бизнес идет полным ходом, у него есть парень, которому не терпится его увидеть, и та странная головная боль прошла. Он помнит, как горячо смотрел на него Шон. Слова, предназначенные только для него, о том, чтобы взять на себя контроль, о том, понимает ли Майк, к чему он клонит, и уж Майк-то прекрасно понимает. От одной мысли об этом ему становится немного жарко, кожа начинает пылать.

— Ты в порядке, Майк? — чинно спрашивает миссис Ричардсон. — Ты так сильно покраснел.

Чертова ирландская кровь выдает с головой. Это проклятие всей жизни. Ему не нравится лгать и в целом люди, которые врут. Но он не собирается рассказывать книжному клубу о том, что его посещают довольно непристойные мысли о всем известном официанте; обнаженным на кровати Майка. Безусловно, это было бы неподобающе, ведь его окружают дамы.

Конечно, они не обсуждают «Повелителя мух», как собирались. Несмотря на то, что Майк получил книгу за несколько недель до ее официальной публикации, они даже ни разу о ней не упомянули. Нет, все, чем занимались женщины с тех пор, как вошли в магазин ровно в половине первого – это выпытывали у него подробности о субботнем свидании, делая вид, что ничего не знают. Они его обступили, и заговорили до смерти про то, каким храбрым он был сегодня, разнимая драку, в которой размахивали кулаками и кровь заливала пол. Если их послушать, так Майк разнял двадцать дерущихся мужчин, и все во имя любви.

Не помогает и то, что Майку приходят в голову довольно неприличные мысли. Дамам из книжного клуба, похоже, очень нравится раздувать его эго, даже если на самом деле он не сделал ничего, что не сделал бы любой порядочный человек.

Да, он порядочный человек и поступил правильно, но он нисколько не чувствует себя виноватым, когда лжет, глядя миссис Ричардсон в глаза.

— В порядке, мэм. Просто сегодня жарковато.

Она хмыкает, прежде чем вернуться к разговору с книжным клубом.

— Дамы, — произносит женщина, и они, конечно, тут же умолкают. Ведь миссис Ричардсон – авторитет, с которым шутки плохи. — Думаю, на сегодня достаточно. Мы же не хотим, чтобы Майк зазнался, правда?

Он едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. Естественно, она не упускает этого из виду и цокает языком.

— Я уверена, что Майк попросит нас о помощи, если она ему понадобится, — говорит она. — Что, несомненно, он и сделает. Но пойдем дальше. На этой неделе мы обсуждаем книгу начинающего автора, Уильяма Голдинга. Должна признать, я сама бы его не выбрала, но речь сейчас не об этом.

— Неужели возможно, чтобы люди стали вести себя как эти дети? — спрашивает одна из дам. — Да еще и за такой короткий промежуток времени. Не могу себе представить, как можно превратиться в таких дикарей.

— Думаю, это возможно, — нахмурившись, говорит миссис Ричардсон. — Отбросьте все ограничения общества и законы, и что останется? Анархия и хаос. В любом мире необходим порядок для поддержания равновесия. Если нарушить это равновесие, существует опасность, что вокруг начнется сумасшествие. Подумайте об этом. Если бы у нас не было того порядка, который есть сейчас, Амория не была бы такой процветающей.

— И какое у нас здесь равновесие? — спрашивает Майк. Он редко участвует в этих обсуждениях, больше склоняясь к роли наблюдателя, но если миссис Ричардсон и удивлена, то не подает виду.

— Конечно же, люди, — говорит она, как будто ответ очевиден. — Мы управляем друг другом, при этом ни один человек не имеет власти над другим.

— Тогда что насчет Вилли? — говорит Майк, но это уже не имеет значения.

— Ох. Появившись сегодня, после всего сказанного и сделанного, он проявил больше энтузиазма, чем за последние годы. Мы здесь все равны, Майк. Именно поэтому ничто не приходит в упадок, и Амория остается такой, какая она есть. Мы не лишены моральных устоев, потому что у нас нет для этого причин. Каждый из нас знает свой удел в жизни и берет на себя эту роль, пытаясь сохранить Аморию такой, какая она есть. Мы здоровы, невредимы и счастливы. Равновесие. — Она выглядит весьма довольной собой, а остальные члены книжного клуба смотрят на нее с нескрываемым восхищением.

— Что, если кто-то нарушит это равновесие?

Дамы из книжного клуба медленно поворачиваются и ошеломленно на него смотрят.

— С чего бы кому-то это делать? — в замешательстве спрашивает миссис Ричардсон.

— Просто чтобы посмотреть, что произойдет.

Она моргает:

— Я не знаю никого в Амории, кто сделал бы что-то подобное.

Майк думает: «Конечно, вы не знаете».

И говорит:

— Просто подумалось. Хотя интересно, что бы произошло.

— Не думаю, что все бы зашло так далеко, как у Ральфа, Джека и Хрюши, — говорит другая дама. — Даже если нас подталкивают. Наши глаза открыты, не так ли? Мальчики на острове были затуманены страхом, и им не хватало твердой руки. Они нуждались в том, чтобы их кто-то направлял.

— И кто направляет нас? — спрашивает Майк, чувствуя, как возвращается головная боль.

Миссис Ричардсон смеется.

— Помимо Всевышнего? Да ведь мы сами направляем себя и друг друга. Майк, не знай я тебя, решила бы, что миссис Ким права и ты действительно коммунист. Кроме того, мы не дети, как в этой истории. Мы умнее. Из-за этого я еще больше рада тому, что в Амории нет детей. А представьте, если бы были?

Дамы захихикали.

Кто нас направляет?

В Амории нет детей.

Все мысли путаются.

***

Дамы уходят поздно вечером. Миссис Ричардсон ненадолго задерживается и спрашивает Майка, все ли с ним в порядке. Майк кивает и говорит, что все нормально. Он даже слегка ей улыбается. После этого женщина немного успокаивается, будто сама мысль о том, что он чем-то встревожен, заставляет ее переживать. Она довольно жесткая и любит, чтобы все было по ее или совсем никак, но он питает к ней слабость. Она может быть строгой, но заботится о нем по причинам, которые он не совсем понимает. Они друзья. Как и Уолтер, Кэльвин и Дональд.

Миссис Ричардсон выглядит так, словно ему не верит, но не настаивает. По крайней мере, не сегодня. Майк знает, что завтра будет новый день, и она будет внимательно за ним следить. Возможно, найдет ту или иную причину для неожиданного появления. Просто она такая, какая есть.

Закрывая магазин, он думает о «Повелителе мух». Он сомневается, что миссис Ричардсон правильно поняла историю; что хаос возник из-за нарушения равновесия. Дети оказались в своеобразной тюрьме и сделали то, что лучше всего получается у людей, попавших в такие условия: они выживали. Но он уверен, что их жизнь изначальна была похожа на тюрьму. Строгая и регламентированная жизнь, которую они вели до этого, была для них такой же неудачной, как и на острове, с той лишь разницей, что одна позволила животному в них выйти наружу, в то время как другая держала его запертым внутри. Майк и сам не до конца понимает, что из этого лучше.

Эти тяжелые мысли крутятся у него в голове, пока он идет к закусочной. Они сбивают с толку, перескакивая с островов на птиц, а потом на горы. Возможно, он немного «не в себе». Прошлой ночью он хорошо спал. Возможно, немного дольше, чем обычно, потому что снова и снова прокручивал в голове свидание.

Все ли прошло как надо?

Не опозорился ли он слишком сильно?

И вот колокольчик звенит над головой, а он сам не осознает, как оказывается в закусочной. Шон поднимает голову и машет рукой. Его нос выглядит чуть распухшим, но не более того. Лицо слегка осунулось. Шон немного бледен. Майку знаком этот взгляд. Он знает, что мигрень Шона вернулась, и Майку хочется отчитать его за то, что не ушел в темный кабинет Уолтера. Чувствительность к свету — главный враг Шона, когда он находится в таком состоянии, а освещение в закусочной яркое и резкое. Пара официанток обслуживают столики и подают ужин, но Шон все еще за стойкой, а Уолтер на кухне, жарит на гриле.

Майк бросает взгляд на стену, почесывая запястье, и видит, что Уолтер уже заменил два испорченных снимка. Фото снежного холма и распродажи выпечки снова висят на стене, где им и место. На мгновение Майку приходит в голову, что была еще третья фотография, но здесь их всего две, с новыми рамками, еще не покрытые тонким слоем липкого жира.

Сейчас для него это не так важно, потому что Шону больно, и он старается этого не показывать. Майку это не нравится. Он не знает, принял ли Шон «Эркаф», вообще, взял ли он его сегодня с собой.

Поэтому он немного раздражен, когда подходит к стойке, и старается не брякнуть, что Шону нужно лучше о себе заботиться. Ведь он не его отец, и боже, одной этой мысли достаточно, чтобы разница в возрасте стала еще более заметной.

Шон пытается скрыть боль и улыбается Майку,но улыбка не достигает глаз.

— Привет, здоровяк, — произносит он напряженным голосом.

Майк не засранец, поэтому кивает Шону, оглядывается на кухню и резко свистит. Уолтер поднимает голову, и Майк говорит:

— Я забираю его домой.

Шон хмуро на него смотрит, но Майк его игнорирует. Уолтер переводит взгляд с одного на другого, затем повнимательней приглядывается к Шону. Он прищуривается и выключает гриль, потом выходит из кухни.

— Проваливай, — говорит он.

— Я в порядке, — возражает Шон сквозь стиснутые зубы.

— Это часть сделки, и ты об этом знаешь, — настаивает Уолтер. — Ты работаешь на меня столько, сколько хочешь, но говоришь, когда тебе становится плохо. Ты ничего не сказал, поэтому я отправляю тебя домой. И если утром тебе будет плохо, не приходи. Несколько столиков я и сам в состоянии обслужить. Кто-нибудь из девушек придет помочь.

Шон бросает на них обоих свирепый взгляд, но Майк даже ни капли не чувствует себя виноватым. Шон фыркает и развязывает фартук, снимает через голову и бросает Уолтеру, который его ловит.

— Отведи его домой, — говорит Уолтер, пока Шон с ворчанием уходит в кабинет, чтобы забрать бумажник и пальто. По утрам прохладнее, чем ночью, и Шон быстро замерзает. Уолтер понижает голос, когда Шон заходит за угол. — Извини, Майк. Я даже не заметил. Когда жарю на гриле, будто выпадаю из реальности, понимаешь?

Он понимает, и не винит в этом Уолтера. Шон упрямый, Майку это хорошо известно.

— Я о нем позабочусь, — говорит Майк.

Шон все еще ворчит, когда возвращается из кабинета, и недовольно фыркает на Уолтера, направляясь к двери. Уолтер просто машет ему вслед и подмигивает Майку, прежде чем вернуться на кухню.

Майк следует за Шоном по пятам, колокольчик звенит над головой, когда они выходят из закусочной. Солнце садится, небо окрашивается в красные и оранжевые цвета, а Шон уже быстро топает по тротуару.

— Эй, — окликает его Майк, но Шон продолжает идти. — Эй.

Он осторожно берет Шона за локоть, стараясь не сжать слишком крепко на случай, если Шон захочет отстраниться.

Он не отстраняется, и останавливается. Шон делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

— Я могу сам о себе позаботиться, Майк.

— Знаю.

— Да ну?

— Ага, — отвечает Майк, потому что правда знает. Возможно, ему это не всегда нравится, но он старомоден в этом плане. Приятно чувствовать себя нужным время от времени.

— Ага, — повторяет Шон, возможно, немного язвительнее, чем обычно.

Майк ждет.

Вскоре Шон перестает дуться.

— Прости, — бормочет он. — Просто день выдался трудный.

— После обеда, да?

— Да. Поговорил с тобой по телефону, а потом стало немного хуже, меня накрыло.

— Ты принял таблетки?

Он вздыхает.

— Нет. Оставил их дома.

— Мог бы мне позвонить, — спокойно говорит Майк. — Я бы тебе их принес.

Шон пожимает плечами.

— У тебя было собрание книжного клуба. Я знаю, какими бывают эти дамочки.

— Шон, да это все не так важно.

— Скажи это миссис Ричардсон.

Теперь он немного расстроен.

— Шон.

— Слушай, Майк. Я знаю, ладно? Но я имею дело с этим дольше, чем знаю тебя. Чаще всего я в порядке. Но иногда нет. Не самая лучшая в мире участь, но что есть, то есть.

— Просто мне это все не нравится, — говорит Майк. И это слабо сказано. Он не выносит, что есть что-то неправильное, что он не может исправить.

Выражение лица Шона смягчается.

— Знаю, здоровяк. Но мне просто нужно немного тишины, и я буду в полном порядке. Вот увидишь.

Майк на мгновение задумывается, прежде чем принять решение.

— Я останусь. Ненадолго. С тобой.

— Майк…

— Не для тебя, — быстро произносит Майк. — Я делаю это для себя. Мне так будет спокойней.

Шон пытается сдержать улыбку.

— Значит, для тебя?

Майк кивает.

— Господь свидетель, я бы сделал для тебя все, что угодно, — говорит Шон, и Майк потирает затылок, шаркая кедами по тротуару. — Правда, из меня сейчас не лучшая компания.

— Значит, никакой разницы.

Шон давится смешком.

— Черт, перестань меня смешить, мне больно.

— Прости-прости. Давай отведем тебя домой, ага?

На его лице появляется улыбка-только-для-Майка». Отвечает:

— Ага.

Майк идет впереди.

***

Он уже бывал в доме Шона, хотя и не оставался на ночь. Потому что они, прежде всего, друзья. Были перед тем, как начать те отношения, которые между ними сейчас. На самом деле, у Шона их было не так много, как и у Майка, если не считать парней, с которыми он играет в покер. Нет никого, с кем они бы чувствовали себя комфортно, кроме друг друга.

Он по натуре не одиночка, но не против иногда побыть одному. И Майк думает, что Шон такой же, потому что он никогда не был по-настоящему несчастен. Конечно, он не может быть все время счастливым, но Майк считает, что заметил бы, если бы что-то было не так.

Как сейчас. Потому что Шон немного бледнее, чем в закусочной. Он сжал губы в тонкую линию и щурится на заходящее солнце, хотя оно садится на западе, а они идут на север. Шон цепляется за руку Майка. Он не прислоняется к Майку, но они находятся близко друг к другу.

Майк старается идти помедленнее, чтобы Шону не стало хуже. Ему не нравится, что Шон так запустил свое состояние, но говорить об этом нет смысла. Майк знает, когда нужно приберечь силы и не тратить слова впустую. Лучшее, что можно сделать – это отвести его домой, в затемненную комнату, и дать лекарства.

— Со мной все будет в порядке, — внезапно ворчит Шон.

— Знаю, — не раздумывая, отвечает Майк.

— Не знаешь. Даже если ты этого не говоришь, ты этого не можешь знать.

Справедливо. Майк думает возразить, но это ничего не даст.

— Я за тебя волнуюсь.

— Знаю.

— И не перестану волноваться.

Шон посмеивается.

— Знаю, что не перестанешь.

— На самом деле, все может даже стать немного хуже.

— Из-за нас.

Майк пожимает плечами.

— Не нужно меня опекать.

— Мне нужно. Иногда.

Шон вздыхает.

— Ты пользуешься нечестными приемами, Майк Фрейзер.

— Я и не знал, что мы деремся.

— Наглец, — говорит Шон, и Майк думает, что, возможно, тот выглядит немного лучше.

***

В первый раз Майк пришел к Шону домой через несколько дней после признания на пруду, когда Майк уже не мог возражать против того, чтобы они начали двигаться к чему-то большему. Он все еще не мог прийти в себя от вида Джеймса Купера, сопровождающего Шона через парк, и какая-то темная часть его души взывала выбить все живое из молодого мистера Купера за то, что он имел наглость сделать то, что не сумел Майк.

Однако, он этого не сделал, и в конце концов все обошлось.

Но это не значило, что он не нервничал. На самом деле, Майк не мог припомнить случая, когда бы он нервничал сильнее, что, честно говоря, было просто нелепо для взрослого мужчины. Он ругал себя, подходя к двери Шона. Они собирались поужинать вдвоем. Просто встреча двух друзей прекрасным летним вечером. Шон должен был готовить. Майк принес пару бутылок пива.

Он простоял у входной двери Шона добрых пять минут, пытаясь уговорить себя постучать в дверь. Майк мог придумать множество причин, по которым ему следовало уйти, но хватило одной, чтобы наконец поднять руку и постучать: он просто хотел увидеть Шона.

И все. Все, что требовалось.

Позже Шон ему сказал, что знал, что Майк стоял за дверью. Он потешался, наблюдая за ним через окно. Шон был уверен, что в конце концов Майк решится войти. Майк густо покраснел. Шон усмехнулся, но потом положил руку на руку Майка и начал поглаживать большим пальцем его ладонь, и после этого все остальное не имело значения.

Теперь Майк чувствует себя в доме комфортно, потому что часто там бывает. Поэтому, когда они подходят к входной двери, он, не колеблясь, открывает ее и впускает Шона внутрь. В доме прохладно, и начинающиеся сумерки погружают его в темноту.

Шон облегчено выдыхает, будто ему стало легче от того, что он дома, в своем пространстве. Майк задумывается, не оставить ли его одного, убедившись перед уходом, что он принял таблетку, но хватка Шона на его руке только усиливается. Будто он знает, о чем думает Майк. И принимает решение за него.

От этого Майк испытывает некоторое облегчение. Иногда ему трудно принимать решения.

Он закрывает за собой дверь, и плечи Шона расслабляются. Майк подводит Шона к дивану и помогает ему сесть. Шон откидывает голову назад, закрывает глаза и дышит через нос. Он только начинает:

— Мои таблетки…

Как Майк его прерывает:

— Знаю.

Дом маленький. В нем есть гостиная с книжными полками вдоль стены возле передних окон. Рядом находится кухня, в которой едва хватает места для двоих. Там стоит небольшой кухонный уголок с круглым столом, на котором стоит ваза со свежесрезанными цветами. Справа по коридору ванная, а слева спальня Шона. Майк не идет в спальню (на самом деле, он делает все возможное, чтобы не думать о спальне вообще) и открывает дверь ванной, включает свет. Открывает шкафчик. В нем наполовину свернутый тюбик зубной пасты, нераспечатанная баночка обезболивающего. Зеленый флакон дезодоранта «Мистер Фреш». Пена для бритья рядом с металлической бритвой.

На верхней полке прозрачный стеклянный пузырек. Внутри маленькие круглые таблетки бледно-розового цвета. Он узнал бы этот пузырек где угодно: наклейка «Продукты и лекарства долины» с именем Шона на нем. Майк достает таблетку и наливает воду в чашку, стоящую рядом с раковиной. На нижней полке шкафчика лежит маска для сна, и Майк ее берет, она как раз кстати.

Вернувшись в гостиную, Майк отдает Шону «Эркаф». Шон слабо ему улыбается, бормоча слова благодарности, и заглатывает таблетку всухую, не обращая внимания на воду, которую Майк пытается ему подать. Он берет маску для сна, натягивает ее на глаза и снова откидывается на спинку дивана, делая медленные, ровные вдохи.

— Ты голоден? — тихо спрашивает Майк, хотя уже и так знает ответ.

Шон слабо качает головой.

— Хочешь, чтобы я оставил тебя в покое?

Мгновение он колеблется, но затем снова качает головой. Он тянется к Майку, протягивает руку, маня его пальцами. Рука оказывается чуть левее от Майка, поэтому он берет руку Шона в свою и позволяет подтянуть себя к дивану. Он садится рядом и откидывается на спинку. Майк слегка скован, ему немного не по себе, из-за того, что он не знает, чего от него хочет Шон. Иногда, когда сильно болит голова, Шон не хочет разговаривать, а еще, чтобы к нему прикасались. Майк все еще учится следовать его желаниям, но бывают моменты, когда ему кажется, что он плутает без направления.

Он хочет сделать все правильно. Для него это важно.

Он и раньше себе говорил, что если не знает, что делать, нужно довериться другим. Но это не всегда легко.

Он не знает, почему. Должно быть, это просто часть его личности.

Он доверяет Шону. Больше, чем кому-либо другому.

Поэтому сейчас он ему доверяется.

И расслабляется. Шон снова вздыхает, но в этом вздохе нет напряжения. Скорее наоборот, в нем слышно облегчение, Шон снимает ботинки, перекидывает ноги через край дивана и кладет голову Майку на колени.

Это что-то новое. Для них обоих. Само собой, они и раньше прикасались друг к другу, но никогда так, как сейчас.

Шон укладывается поудобнее, поворачиваясь так, что его лицо оказывается прижатым к животу Майка. Он делает глубокий вдох, словно пытается вдохнуть запах Майка, и медленно выдыхает. Майк чувствует тепло его дыхания через хлопковую футболку. Это пробуждает в нем какое-то чувство. Что-то большее, чем возбуждение, более многогранное, чем похоть или желание. Он знает, что любит этого мужчину, знает это так ясно, как Божий день. Даже если ему трудно признаться в этом самому себе. Майк не знает, в чем проблема, из-за чего он так медлил. Почему им потребовалось три года, чтобы добраться до того момента, где они сейчас. У него были эти сомнения, беспочвенные страхи, которым он не мог дать названия.

В первый год знакомства мысль о том, чтобы отдать себя Шону, парализовала. Ночами он лежал без сна, обливаясь потом и уставившись в потолок, его сердце бешено колотилось в груди. Ни в чем из этого не было вины Шона, но Майк долго не мог найти выход из сложившегося положения. Он не хотел причинить Шону боль. И не хотел, чтобы Шон причинил боль ему. Иногда он думал: «Почему? Почему я такой?». Но такова была его сущность.

На второй год стало легче. Стало легче, потому что он увидел, что дело не только в нем. Что, несмотря на то, что он держал страхи при себе, Шон переживал нечто подобное, хотя и казался сильнее Майка. Более невозмутимым. Он тоже волновался, боялся отдать всего себя отношениям, которые можно легко разорвать. Майк не хотел, чтобы Шон боялся, но с его стороны было бы лицемерием об этом говорить.

А третий год?

Что ж. Третий год привел их к этому моменту. Майку не на что жаловаться. Конечно, это заняло много времени. Но оно того стоило. Майк не может представить себе время, когда бы он не знал Шона. Подобное кажется немыслимым. Но если бы это случилось, если бы однажды он проснулся, а Шон по какой-то причине не знал, кто он такой, Майк бы потратил следующие три года на то, чтобы сделать все заново и прийти туда, где они сейчас.

К этому моменту. Голова Шона покоится на его коленях, и он в безопасности, в тепле и надежных руках. Он доверяет Майку присматривать за ним и заботиться о нем. Возможно, Майк не сможет излечить все его недуги, но Шон знает, что он сделает все возможное, чтобы стало хоть немного лучше.

Поэтому Майк запускает ладонь в волосы Шона и нежно почесывает голову. Шон слегка вздрагивает, но затем льнет к прикосновениям, вытянув ноги и выгнув спину. Он напоминает Майку Мартина, лежащего в лучах полуденного солнца, проникающих сквозь эркерные окна в передней части дома.

Некоторое время они молчат. Майка это устраивает.

— Мне не становится хуже.

Майк останавливается, желая сказать: «Ну, и лучше не становится», но это было бы неправильно. Он не думает, что Шону может стать лучше. Это просто то, с чем ему придется жить. Большее, на что они могут надеяться: «Эркаф» поможет.

Так что он говорит:

— Это хорошо.

Он действительно имеет это в виду.

— А что насчет тебя?

— Что насчет меня?

— Ты хорошо спишь?

Ага. Возможно.

— Да.

— Правда?

Ладно, он стал чаще видеть сны, и теперь просыпается с мыслями о горах, птицах и сигарах, но это все ерунда. Он хорошо себя чувствует. Он в порядке.

— Правда.

— Ты должен сказать мне, если это изменится.

Майк не может удержаться от улыбки.

— Так точно, сэр.

— Что я слышу, ты подтруниваешь надо мной, Майк Фрейзер?

— Я и не думал.

Шон хмыкает.

— Шутник.

— Точно, — отвечает он, и думает: «Ну и подавись». Но он этого не говорит. Он даже не знает, почему так подумал.

— Не так я планировал провести день, — говорит Шон, его голос звучит приглушенно из-за того, что он упирается Майку в живот. Майку немного щекотно.

— Еще бы.

— Ты это скажешь?

— Скажу что?

— Что надо было быть умнее. Что, когда мне становится плохо, нужно об этом кому-нибудь сказать. Что мне нужно лучше о себе заботиться.

— Если хочешь.

— А чего хочешь ты?

— Всего, что ты посчитаешь нужным.

Он проявляет тактичность.

— Майк.

— Что?

— Перестань.

Кажется, они говорят о чем-то большем, чем он думал вначале.

— Я не знаю, чего ты хочешь.

— Конечно, знаешь. Ты всегда знаешь.

Он кивает, хоть Шон и не может этого увидеть.

— Я знаю, что ты немного злишься.

Майк удивленно смотрит вниз. Он видит, насколько большой кажется его рука на голове Шона. Это заставляет его чувствовать себя сильным. Будто он один может защитить Шона от любой напасти. Он думает: «К черту», и говорит:

— Ага.

— Ага, — посмеиваясь, повторяет Шон, — Ага, говоришь. Так приятно. То, что ты делаешь. Так что продолжай.

— Ты должен.

— Должен что?

— Лучше о себе заботиться.

— Знаю.

— Мне это нужно.

— Я знаю.

— Если с тобой что-то случится…

— Со мной ничего не случится, здоровяк.

— Ты не можешь этого знать наверняка. Никто не может. Не говори так, потому что это обещание, которое ты не сможешь сдержать. — Ладно, возможно, он злится сильнее, чем думал.

— Головные боли не стали хуже. Это правда.

— Уверен?

— Да.

— Хорошо. Если станет хуже, ты должен мне сказать. И бери с собой таблетки. А если тебе нужен перерыв, говори Уолтеру, чтобы он вытащил свою задницу из-за гриля и заменил тебя. Люди могут подождать чертову еду, если она им нужна.

Шон слегка вздрагивает.

— И ты.

— И я.

— Ты тоже должен заботиться о себе.

— Я так и делаю, — говорит он, но хочет взять слова назад, потому что в последнее время происходило много всего странного. Он вспоминает тот день на прошлой неделе, когда у него был провал в памяти и он пришел в себя только поздно утром. Он солгал Шону об этом, или, по крайней мере, позволил ему предположить то, что не соответствовало действительности. Дело в том, что Майк человек не глупый, и он задумывается о таких вещах, как опухоль мозга, или болезнь Альцгеймера, или что-то еще, что разрушает мозг. Но он молод (довольно-таки), и силен как лошадь (он отвлекается на эту мысль, совсем немного, потому что лошадь…), и он живет в Амории. Он в порядке.

— Я серьезно, Майк.

— Знаю.

— Ты опять расчесываешь запястье.

Это правда. Майк даже не заметил. Он останавливается.

— На тебе же маска для сна.

— Твое запястье прямо возле моего уха.

— Все хорошо.

Шон вздыхает.

— Два сапога пара, да?

При этом он чувствует нелепую нежность.

— Точно, — соглашается Майк.

Шон зевает, громко и широко открывая рот.

— Таблетки, — бормочет он. — От них мне всегда хочется спать.

— Они помогают?

— Немного.

— Хочешь пойти в постель?

— А что, мистер Фрейзер? Ты мне что-то предлагаешь?

Майк давится воздухом. Шон смеется.

Как хорошо. Все это. Они вместе, как сейчас. Это спокойствие и нежность. Так хорошо.

— Пока нет, — говорит Шон. — Мне и тут неплохо.

Майку тоже.

— Ладно.

— Останешься? Ненадолго?

И Майк остается.

***

Позже, когда уже совсем стемнело, он помогает Шону перебраться в кровать. К тому моменту, когда голова касается подушки, Шон уже спит.

Майк проверяет, чтобы будильник был заведен, и перед тем, как уйти, наклоняется и целует Шона в лоб. Он ненадолго задерживается, прежде чем отстраниться.

XIII

Он идет домой. Сияет луна (Как большая пицца, потому что это любовь), и мерцают звезды. В воздухе чувствуется прохлада, но сейчас осень, а не лето, так что это вполне ожидаемо. Все нормально. Ему вполне тепло, и он на полпути домой. Майк подумывает приготовить что-нибудь простое перед сном, например, сэндвич или какой-нибудь суп. Мартин разозлится, что ужин запоздал, но быстро успокоится. Майку хорошо. Он счастлив. И испытывает облегчение от того, что Шон заснул. Все в порядке.

Он идет, насвистывая песенку. Что Дональд часто напевает, что-то про хижину любви, но Майк не уверен. Да и не важно. Он насвистывает мотивчик, душа поет, а луна такая яркая, яркая, яркая.

А потом он будто

(не)

здесь.

Майк останавливается.

Чего?

— Точно, — говорит он, и потом

(не чувствует)

(чувствует)

желание произнести это снова. Ведь это уж точно.

Он качает головой. Уже поздно. Он устал.

Он делает еще шаг.

Амория исчезает, и он оказывается в горизонтальном положении в паре метров над землей, глядя в небо. Воздух вокруг мерцает, и его окружают какие-то присоединенные к нему аппараты, и он слабее, чем когда-либо, вялый и заторможенный. Он едва находит в себе силы держать глаза открытыми. Вокруг голоса, нечеткие силуэты, которые он не может различить, потому что зрение затуманено. Подкатывает паника.

Меня

(зовут)

(не зовут)

Майк Фрейзер и я

(живу)

(не живу)

в Амории.

Раздается треск, и механический голос произносит:

— ПРИВЕТ, ТЫ В ПОРЯДКЕ, ПРИВЕТ, ТЫ В ПОРЯДКЕ, ПРИВЕТ, ТЫ В ПОРЯДКЕ, ПРИВЕТ…

Он вскакивает на ноги в Амории.

И вдыхает знакомый сладкий, сладкий воздух.

— Хорошо, — говорит он дрожащим голосом. — Все хорошо.

Может, ему все-таки стоит наведаться к Доку.

Не хочется, чтобы его мозг отключился. Ведь ему еще столько нужно…

Правое запястье страшно зудит.

Он его чешет, и когда смотрит вниз, то на коже проступают черные линии. Майк не знает, что это за линии. Но они ясно видны при свете луны, и складываются в 22, 4 и 15. 20, 5 и 82. Он их видит. Он знает, что это. Цифры, вытатуированные на коже, цифры, которых он никогда раньше не видел. Он думает, что это даты. Они выглядят как даты. Мысленно он представляет их как 22 апреля 1915 и 20 мая 1982, но это бессмысленно, потому что это старые даты. Старые, потому что сегодня понедельник, 13 сентября 1954 года, и Хэппи думает, что в этом году будет бабье лето, за которым последует холодная зима. Он живет в Амории. Работает в Амории. Любит в Амории.

Прямо на его глазах цифры исчезают. Зуд тоже проходит.

Я просто устал. Вот и все. Ничего особенного. Я устал, и первым делом пойду к Доку. Утром.

Он снова направляется к дому.

Делает три шага, прежде чем замечает подтеки у предметов.

Будто все вокруг тает.

Звезды словно плачут, они как маленькие льдинки прочерчивают небо.

Луна – длинная, толстая яркая линия.

Дома вокруг тают.

Деревья тоже.

Он закрывает глаза и дышит через нос.

Потом снова их открывает.

Он снова в горизонтальном положении, над ним лампы. Они светят так ярко, что он щурится, пытаясь разглядеть детали, любые детали, как голос произносит:

— В САДУ «КОД ОРАНЖЕВЫЙ». В САДУ «КОД ОРАНЖЕВЫЙ».

Он пытается дышать, но не может, потому что в него запиханы трубки, аппараты вокруг него пищат, и он задыхается, задыхается до смерти, и он…

Он хватает ртом воздух, делая шаг в Амории.

Все так, как должно быть.

За исключением того, что он стоит в непомерно дорогой квартире в Вашингтоне, округ Колумбия. Он зол, в такой ярости, как никогда в жизни. Он пытается успокоиться и слышит, как она ходит по кухне и что-то бормочет себе под нос. Он смотрит в окно, где, если сильно приглядеться, можно увидеть верхушку монумента Вашингтона, и собственное отражение. Борода аккуратно подстрижена, а волосы торчат во все стороны, будто он ерошил их руками.

На нем строгий костюм, черный в тонкую полоску, а на шее галстук темно-красного цвета. Под глазами темные круги, словно он не спал несколько дней. Выглядит измученным, будто несет на своих плечах всю тяжесть мира. Он правда думает, что нужно уходить. Самое время. Пора все заканчивать, а он по какой-то причине до сих пор этого не сделал. Дженни этого не сделает. Он может собрать вещи и пожить пока в отеле. Все равно он почти все время торчит в офисе. Возможно, Марк из бухгалтерии порекомендует адвоката по делам о разводе после того дерьма пару лет назад, через которое он прошел со своей бывшей женой.

Он проводит рукой по лицу и думает: «Ты и правда просрал свою жизнь. Позволил этому зайти так далеко».

Давно надо было с этим покончить. Он может сделать это сейчас, пока не совершил что-то непоправимое. В конце концов, он не такой, как отец. Он никогда не поднимет руку на женщину. Хоть ему и достался отцовский характер, но он себя контролировал. Он помнит, как выглядела мать, когда пыталась дешевой косметикой скрыть опухшее лицо, синяки, разбитую губу. Он помнит, как думал: «Почему ты не уходишь? Почему не бежишь без оглядки?» Он смотрел на отца, размышляя: «Я мог стать как ты. Знаю, что мог. Это было бы так просто. Потому что я ужасно взбешен. Но я не позволю этому случиться. Не позволю. Не позволю».

Он должен сделать это ради себя. Ради своей жены. Ради Бекки, которой было два года, два месяца и три дня, когда она испустила последний вздох. Он был в комнате вместе с ней, держа маленькую ручку в своей. И смотрел, как ее грудь поднимается вверх-вверх-вверх-вверх, а потом вниз-вниз-вниз-вниз. И на этом все. Грудь больше не поднялась, а на кардиомониторе появилась прямая линия, но медсестра стояла рядом, чтобы его отключить. Они были к этому готовы. Им говорили, что это только вопрос времени. И все же, когда это произошло, то стало неким откровением. Потому что пока ее грудь поднималась, в его маленькой девочке еще теплилась жизнь. Маленькой девочке, которая, может, и не была в состоянии выучить много слов или развиваться как другие двухлетние дети, но которая широко ему улыбалась слегка глуповатой улыбкой, и у которой была сильная хватка. И она крепко держала его за руку, словно боялась, что он уйдет, стоит ей отпустить.

Он не знал, как выразить словами, что никогда ее не отпустит. Никогда. Что бы ни случилось.

А потом его маленькая девочка сделала последний маленький вдох, не более, чем дуновение ветра. Маленькая девочка, которая не могла ходить, но ползала, пока не уставала. Маленькая девочка, которая провела больше времени в «Детском национальном медицинском центре», чем за его пределами. Маленькая девочка, которую все медсестры, будучи добрыми людьми, знали по имени, и всегда с ней ворковали.

И на этом все кончилось. Только что она была живым человеком, а в следующее мгновение теплой, пустой оболочкой, которая уже почти три недели не открывала глаза.

Да. Он точно ей должен. Она заслуживала большего, чем то, что получила. Как и он. И его жена.

Это то, что он может сделать для нее. Для них обоих.

И, возможно, однажды тот дикий взгляд, который появился у его жены после похорон, наконец исчезнет.

В этом он непоколебим. Похоже, это первое твердое решение за последние годы. Тяжесть на сердце уходит. Не полностью. Не до конца (он сомневается, что она когда-нибудь уйдет), но это только начало.

В отражении окна он видит жену.

Вот черт!

У нее в руках нож. Нож от очень известной фирмы по абсурдно завышенной цене, который они получили в качестве запоздалого подарка по случаю их тайной свадьбы. Больше трех тысяч за набор ножей, и это настолько смехотворно, настолько за гранью разумного, что он просто смеялся и смеялся, пока чуть не задохнулся от смеха.

Они ни разу ими не пользовались.

До этого момента.

Она быстро и бесшумно подходит к нему сзади.

Тупая сучка, что ты натворила?

Тогда она на него наваливается, а он поворачивается, крича:

— Какого черта ты… — но она уже в него целится.

Он хватает ее за запястья.

Острие всего в нескольких сантиметрах от его правого плеча.

Теперь она на него кричит, рычит ему в лицо, оскалив зубы, струйка слюны стекает по ее подбородку. Зрачки расширены, а глаза влажные, словно она вот-вот заплачет, и никаких признаков узнавания.

Однако, ей хватает сил ударить его так, чтобы он пошатнулся. Он спотыкается о чертов ковер из Чайнатауна, на покупке которого она настояла прошлым летом. У их малышки выдался хороший день, и они подумали: «Почему бы не прогуляться, заняться чем-нибудь?» Они доехали на метро до Геллери-Плейс и вышли в Чайнатауне, побродили под декоративной аркой. Тротуары были заполнены туристами, фотографирующими на свои смартфоны. Она наткнулась на небольшой магазинчик в переулке и мгновенно была им очарована. Мужчина за прилавком пообещал хорошую скидку. Дочка сидела в слинге у него на груди, и глуповато улыбалась. И его жена сказала:

— Только взгляни на него, — проводя пальцами по богато украшенному ковру, свисающему с потолка. — Будет здорово смотреться в гостиной, правда?

Отвратительный, но еще все нормально, возможно, у нас еще все наладится.

Но ответил:

— Наверно, ты уверена?

Она была уверена.

А сейчас он спотыкается об него, отступая назад. Он пытается удержать их обоих от падения и в то же время не получить удар ножом, потому что она давит на него, пытаясь всадить лезвие. Он движется назад, а она напирает вперед. Он так зол, что дело дошло до этого, что она сделала такую глупость. И ему грустно, потому что она не такая. Он ее знает. По крайней мере, раньше знал.

Балконная дверь не заперта, но приоткрыта недостаточно широко, а инерция их движения слишком сильна. Спина ударяется о стекло, а он крупный парень, всегда таким был: рост под два метра, и гора мускулов. И то, что происходит, когда он соприкасается со стеклом, совершенно неудивительно. Оно разлетается вдребезги, металлическая рама изгибается и скрипит. Это безопасное стекло, поэтому оно разбивается крупными фрагментами, но он все равно чувствует маленькие уколы по спине, словно укусы пчел.

Он приземляется спиной на пол балкона, вокруг них валяются осколки. До них доносятся звуки проезжающих внизу машин. Она наваливается на него сверху, выглядя ошарашенной, нож ослабевает в хватке. Он тянется, чтобы выбить его у нее из рук, когда она отшатывается, направив лезвие к его горлу.

Он делает единственно возможную вещь.

Бьет ее по лицу.

Под его костяшками хрустит ломающаяся кость. Брызги крови. Она падает, а он…

… задыхаясь, стоит на дороге, что ведет из Амории. Он не знает, что происходит, но это уже ускользает, он чувствует это, чувствует, как оно вытекает из него. Подсознательно он чувствует, словно и правда находился на балконе, падая через стекло. Но мысли были не его собственными, а чужими. Слова, которые он не понимал. Никогда раньше не слышал.

Майк Фрейзер наклоняется, упираясь руками в колени, и его рвет, тонкая струйка желчи свисает с нижней губы. Он пытается сосредоточиться, удержать в голове как можно больше, потому что ему кажется, что такое уже случалось, что он уже был в этом моменте, но у него его отняли. Те маленькие провалы в памяти, те отрезки времени, которые он не может вспомнить. Сигара. Африканская королева. Мужчина, стоящий в изголовье кровати. Он думает, что это призраки. Либо так, либо это что-то вроде того фильма, который Шон заставил его посмотреть в прошлом году, чертова фильма, который напугал его больше, чем он был готов признать. «Оно пришло из далекого космоса».

«Это или призраки, или я оказался в фильме», — думает он, потому что никак по-другому не может объяснить это рационально.

Или это просто опухоли. Крошечные, не больше зернышка, опухоли, поражающие мозг.

Майк вытирает рот тыльной стороной ладони.

— Или это сон, — говорит он. — Может просто…

Он резко выпрямляется. Он в своей постели, одеяло сбилось вокруг талии. Тусклый солнечный свет пробивается через окно. Мартин мурлычет, как тарахтящий мотор на последнем издыхании.

Кожа Майка скользкая от пота. Сердце бешено колотится в груди. Он проводит рукой по лицу и говорит:

— Боже, я схожу с ума.

Но проблема в том, что он не помнит, как добрался до дома. Проблема в том, что он помнит, как стоял на дороге, а еще как стоял в квартире, которую никогда раньше не видел. Помнит непонятные ему слова, такие, как «смартфон» и «слинг». Он помнит тяжесть головы Шона на своих коленях, ощущение его волос под пальцами. Помнит, как Шон сонно произнес его имя, прежде чем его дыхание выровнялось, и он задремал. Майк снял маску с его глаз и положил на тумбочку рядом с кроватью.

Поцеловал Шона в лоб. Он помнит об этом.

Помнит цифры 22, 4 и 15. 20, 5 и 82.

Смотрит на запястье.

Конечно, там ничего нет. Он ни разу в жизни не делал татуировку.

Но оно невозможно зудит.

— Это был просто сон, — грубо и хрипло произносит он.

В маленьком городке Амория вторник, 14 сентября 1954 года. Щебечут птицы, встает солнце, и, похоже, будет погожий денек.

— Это уж точно, — говорит он, сам не зная, почему.

Срабатывает будильник.

***

— Тяжелая ночь? — с беспокойством спрашивает Шон, когда Майк входит в закусочную.

— Что-то вроде того, — бормочет он в ответ. Он знает, что это прозвучало грубовато, поэтому пытается смягчить фразу улыбкой. Но не уверен, насколько ему это удается.

Шон хмуро на него смотрит.

— Может, все-таки сходишь к Доку?

Может.

А может нет.

— Как голова?

Он уходит от темы, и они оба это знают.

— Лучше, — отвечает Шон. — Думаю, твои волшебные пальцы помогли.

Хэппи давится кофе.

— Я тут вообще-то ем, — жалуется Кельвин.

— Ох уж эта первая любовь, — протягивает Дональд, выливая неприличное количество кетчупа на картофельные оладьи. — Отвратительно.

— Ешьте свой завтрак, старые пердуны, — предостерегает Шон.

Майк завис на слове «любовь». Потому что, хотя он и знает, что чувствует, впервые кто-то сказал об этом вслух. И он ошеломлен тем, как громко это звучит в ушах. Он не знает, что с этим делать, потому что Шон тянет его за руку, ведя к столику, посетители ресторана улыбаются им обоим, будто тоже знают секрет. Майк кивает в знак приветствия, когда с ним здороваются, но сосредоточен на тепле руки Шона, сухости кожи, на том, как соприкасаются их пальцы.

Ему бы волноваться о другом. Обо всех этих странностях, призраках, пришельцах, смартфонах и слингах. Цифрах, которые, как ему кажется, могут быть датами десятилетней давности. Горах. Боже, ему следовало бы думать о горах.

Но сейчас они не кажутся ему чем-то таким уж важным. Не важнее Шона.

Я тебя люблю. Правда, люблю. Ты – единственное, что имеет для меня значение.

Шон оглядывается на него и улыбается.

— Ты что-то сказал, здоровяк?

Да! Да! Да!

— Нет.

— Ладно. Садись. А я принесу кофе. Хочешь сока?

Я хочу только тебя.

— Нет. Кофе будет достаточно.

Рука Шона скользит вверх по его и останавливается на плече, а Майк думает о полете сквозь стекло. Мысль ускользает, на самом деле, ее уже нет, но ощущения остались. Звон разбивающегося позади стекла, тяжесть другого человека на груди. Он не помнит, кто это был и что происходило, но знает, что они были там.

Шон возвращается с кружкой и кофейником. Наливает кофе, пар поднимается вверх. Пахнет приятно. Пахнет по-настоящему. Это помогает Майку сохранить связь с действительностью, потому что это то, что ему привычно. Его жизнь. Не тот сон, не…

— Может, тебе сегодня не открывать магазин? — предлагает Шон, отрывая Майка от его мыслей.

— Почему?

— Чтобы ты мог немного отдохнуть. Выглядишь так, будто тебе это нужно.

— Это у тебя такой способ сказать, что я плохо выгляжу?

Шон закатывает глаза, садясь напротив Майка.

— Нет. Это мой способ сказать, что я не хочу, чтобы ты заболел. И что я сожалею.

— О чем?

Шон проводит пальцами по столешнице.

— Что не дал тебе поспать прошлой ночью. Тебе надо было сразу пойти домой.

— А теперь послушай меня, — говорит Майк. — Я остался, потому что сам этого хотел. Ты бы не смог заставить меня уйти, даже если бы попытался.

— Вот как?

— Я должен о тебе позаботиться, — говорит Майк и думает, что это, возможно, самая честная вещь, которую он когда-либо говорил.

— Почему?

— Потому что тебе это нужно.

— Майк.

— Потому что я так хочу.

Шон вскидывает бровь.

— Тогда я могу сделать то же самое для тебя. Мы заботимся друг о друге. Вот как это работает.

— Это.

— Ты знаешь, о чем я.

У Майка пересыхает в горле.

— Ты и я.

— Да, Майк. Ты и я.

— Потому что мы вместе.

Шон прищуривается.

— Я тебя удивил?

— Немного, — признает Майк. — Я… надеялся.

Шон сейчас забавляется, забавляется над Майком, как он часто любит делать.

— И на что же ты надеялся, здоровяк?

Он колеблется, потому что чувствует, что это важно. Он хочет все сделать правильно. У Майка всегда были проблемы с выражением мыслей. Иногда он говорил одно, а имел в виду другое. Он не хочет, чтобы его желания неправильно интерпретировали. Майк говорит:

— Я надеялся получить тебя. Всего тебя.

Шон удивленно на него смотрит.

— Всего меня.

У него перехватывает дыхание.

— Ага.

— Ага, — повторяет за ним Шон. — А я получу всего тебя?

Майк хочет сказать, что у Шона уже есть весь он, по крайней мере, все части, которые имеют значение, с того самого первого дня, когда Майк зашел в закусочную. Но думает, что прямо сейчас для них обоих это может быть немного слишком, поэтому просто снова говорит:

— Ага.

— Ты предлагаешь мне встречаться? — поддразнивая, спрашивает Шон. Но при этом улыбается, улыбается во весь рот, самой широкой улыбкой, которую Майк когда-либо видел на его лице. Она как улыбка-только-для-Майка, только шире.

Майк фыркает. Встречаться, будто они подростки. Хотя, он был бы не против потискаться на задних рядах в темноте кинотеатра.

— Думаю, да, — отвечает он с ноткой грусти.

Шон встает и выходит из кабинки прежде, чем Майк успевает моргнуть.

— Тебе надо встать.

Теперь Майк непонимающе моргает.

— Прости, что?

— Встань сейчас же, Майк Фрейзер.

Он встает. В конце концов, этого требует Шон. Они так близко к друг другу, что соприкасаются коленями. Шон смотрит на него своими большими глазами. Звуки вокруг стихли, и Майк знает, что за ними наблюдают, но его это совершенно не беспокоит.

— Я собираюсь тебя поцеловать, — говорит Шон. — Прямо сейчас. Конечно, если у тебя нет возражений. И если есть, лучше бы им быть достаточно вескими.

— Нет, — поспешно отвечает Майк. — Никаких возражений. Ни едино…

Ладонями Шон обхватывает его лицо, проводит пальцами по бороде и щекам, а затем целует. Его губы теплые и мокрые, и это первый раз, когда они делают что-то подобное. Да еще и перед толпой из примерно пятнадцати человек, но Майку все равно. Ему все равно, потому что он обнимает Шона и прижимает его к себе. Это похоже на поцелуй в конце романтического фильма, когда на фоне звучит музыка, а камера отъезжает назад. Он готов взорваться, и тихий стон, который издает Шон, когда зубы Майка задевают его нижнюю губу, не помогает. Этот стон предназначен только для Майка, и он им наслаждается.

Они перейдут все грани приличия, если продолжат в том же духе. А Майк всего лишь человек. Сильный, но все же человек. Он не может продолжать в том же духе, не поставив их обоих в неловкое положение, хотя ему отчасти наплевать. Он разрывает поцелуй первым, Шон до сих пор держит его лицо в ладонях. Шон привстает на цыпочки, чтобы прижаться лбом к лбу Майка, и это так очаровательно, что Майк снова его целует в уголок рта, легко и быстро. Во время этого поцелуя он чувствует, как Шон улыбается, и это самое милое, что он когда-либо видел.

Парни за стойкой улюлюкают и кричат, а женщины возбужденно судачат между собой, но Майк полностью сосредоточен на Шоне.

— Ты мой, — произносит он, не в силах скрыть благоговение в голосе. Он нашел что-то настолько прекрасное, и не может понять, чем это заслужил.

— Конечно, здоровяк, — отвечает Шон. — А ты мой.

— Ага?

— Ага.

***

Он ужасно устал и подумывает не открывать книжный до обеда. Может, вздремнуть немного, как советовал Шон. Скорее всего, с утра будут только посетители, которые заходят, чтобы просто посмотреть. А встреч книжного клуба на этой неделе больше не планируется (они решили перечитать «Повелителя мух», чтобы на самом деле понять подтекст слов Голдинга; они редко растягивали книгу на две встречи. Но он знал, что слово миссис Ричардсон закон, и как она сказала, так и будет). Он редко позволяет себе выходной, и он много работал. Он заслужил денек отдыха. Ему и правда не помешало бы немного отдохнуть.

Он размышляет об острове и тюрьме современного общества, когда оставляет записку на двери «Книжного червя» ("Буду после обеда. Спасибо! Майк"). Книга ему понравилась больше, чем он думал. Но он не уверен, что книжный клуб сумел добраться до сути. По его мнению, Голдинг пытался сказать, что мальчики променяли одну тюрьму на другую, в одной из которых царит жесткость, а в другой анархизм.

Он смеется над собой за такую замысловатую трактовку. Майк умен, он это знает. Но при этом не любит сильно задумываться. Ему нравятся книги и он знает, что иногда то, что написал автор, значит не более, чем то, что в них написано. Насколько ему известно, Голдинг хотел написать о кучке маленьких засранцев, которые заблудились и пытались убить друг друга. И все. Ничего больше. Никакого скрытого смысла. Тут нечего разбирать.

И это на самом деле забавно. Потому что Майк правда хотел пойти домой и попытаться поспать. У него действительно был план подремать несколько часов и вернуться в магазин к часу дня.

Но он думает, ясно? Сейчас он думает о тюрьмах и о горах, о том, как он хочет пойти в эти горы, это точно. Они засели у него в голове, как навязчивая мелодия, от которой он никак не может избавиться. Он думает о смартфоне и слинге, и о звуках разбивающегося стекла, о том, как кто-то упал ему на грудь (правда, он не знает, кто; в конце концов, это был всего лишь сон, а в большинстве своем, сны расплывчаты). В голове сплошные цифры. Даты, такие как 22, 4 и 15. 20, 5 и 82.

22 апреля 1915.

20 мая 1882.

Он не знает, что это за даты. Он тогда еще даже не родился. Его тогда и в планах не было.

(И у него мелькает затаенная едва оформившаяся мысль: «Если не тогда, то когда же я родился?» Мысль такая слабая, что теряется в мурмурации).

Должно быть, это и есть объяснение (единственно возможное объяснение) того, почему ноги не несут его домой. Почему он сейчас не открывает входную дверь, а Мартин не мяукает, требуя: «Накорми меня, человек, последний раз я ел двадцать минут назад и боюсь, что могу умереть с голоду». Похоже, именно поэтому он стоит в конце Главной улицы, которая протянулась так далеко, насколько хватает глаз. Позади магазины, закусочная, всяческие предприятия, дома и люди, которых он знает; все сто двадцать пять человек.

Перед ним дорога, ведущая из Амории в сторону гор.

Тут его осеняет.

Дорога ведет из Амории.

Он не знает, почему раньше об этом не задумывался.

(«Задумывался», — шепчет тоненький голосок. «Ты уже думал об этом раньше, как ты не помнишь? Какого черта ты этого не помнишь? Ты думал об этом. Ты уже пытался…»).

Он покачивается, словно пьяный, когда его накрывает чувство дежа вю. Кожу покалывает, и он слышит, как женщина говорит:

— Будто мурашки по телу, дружок.

Дружок. Он знает это прозвище.

Так ведь?

Майк Фрейзер делает шаг из Амории.

Это оказывается проще, чем он думал.

Это не Код Оранжевый.

Хотя, это мысль как очередная навязчивая мелодия. Про хижину любви. И горы.

Что, если кто-то нарушит это равновесие?

С чего бы кому-то это делать?

Просто чтобы посмотреть, что произойдет.

Я не знаю никого в Амории, кто сделал бы что-то подобное.

Майк знает. Знает кое-кого.

Мне правда надо поспать.

Вместо этого он делает еще один шаг. И еще. Потом еще один, пока наконец не идет. И при этом ему дышится легко, и он хорошо себя чувствует. Впереди раскинулись горы, идеальные горы с заснеженными вершинами. И он думает: «Я мог бы отправиться в эти горы прямо сейчас, если бы захотел, это точно».

Он хотел бы, чтобы сейчас рядом с ним была Надин, африканская королева.

Майк хмурится.

Нет, тут что-то не так. Он не знает никакую Надин, тем более, королеву.

Он хотел бы, чтобы сейчас рядом находился Шон. Может, они с Шоном могли бы вместе прийти сюда вечером. Это было бы что-то особенное, правда? Они вдвоем отправились бы на прогулку за пределы Амории.

Он оглядывается назад. Город становится все меньше. Он не знает, как ему удалось пройти такое расстояние за столь короткое время.

Горы того же размера, что и раньше, и он задумывается, как далеко они отсюда. Как называются. Что находится по ту сторону. И кто на другой стороне.

Дышать становится немного тяжелее. Будто он поднимается в горку, но дорога ровная. Он не взбирается ни на какую возвышенность. Здесь воздух тяжелее, и он немного потеет. Пот стекает по шее к вороту рубашки, и он думает, что должен повернуть назад. Вернуться тем же путем, которым пришел. Забыть обо всем. Записаться на прием к Доку. Пройти осмотр. Выписаться. Получить диагноз, пройти курс лечения и жить долго и счастливо в городе, где все знают, кто он такой, и он знает всех. И жить с Шоном. Да. Он хотел бы жить с Шоном долго и счастливо.

Он лишь прогуливается по этой дороге, правда ведь? Солнце светит ярко, в бескрайнем синем небе проплывают пушистые белые облака, и ему, будто, ни до чего нет дела. Словно он прогуливается без причины и смысла, просто потому, что может.

Он не может вдохнуть так глубоко, как несколько мгновений назад, словно воздух сгустился. Это его беспокоит, но не настолько, чтобы остановиться. Потому что теперь, когда он здесь, он настроен решительно. Он полон решимости пройти как можно дальше, просто чтобы доказать, что он может.

Впереди слева виднеется роща деревьев, и он выбирает ее в качестве следующей цели: дойди, пройди мимо, выбери другую точку, дойди, пройди мимо.

И это, правда, забавно. То, что происходит дальше. Он смотрит на рощу деревьев и направляется к ней. Он потеет и судорожно вздыхает, и может поклясться, что слышит стук лошадиных копыт.

В Амории нет лошадей… Почему в Амории нет лошадей?… Здесь нет детей, или машин, или…

А потом это происходит.

Секунду он смотрит на ту рощу, добраться до этих гор, это уж точно, а потом моргает, моргает, и перед ним Амория. Он шел на восток, оставляя Аморию позади.

А теперь Амория перед ним.

На западе.

Словно он только что сделал большой круг.

— Невозможно, — говорит он и даже не замечает, какой напряженный у него голос. — Нев…

Возможно. Амория прямо перед ним. Горы на другой стороне.

Он оглядывается.

Там холм. Простирается вверх и вдаль.

— Так, Майк. Хорошо. Просто подумай.

Есть три логичных объяснения.

Первое: он спит.

Второе: он болен, и гораздо сильнее, чем предполагал.

Третье: он напился и теперь шатается по Амории.

Может, есть и еще одно.

Четвертое: инопланетяне.

Ладно, последнее, возможно, не самое разумное. Это не кино. А настоящая жизнь. Амория не остров. Он об этом знает. Они не заперты в ловушку, и в Амории есть равновесие. Они работают. Они не погрузятся в хаос. Каждому отведена своя роль. Он слишком себя накручивает. Вот и все.

Бритва Оккама.

Я просто хотел добраться до этих гор, это точно.

Раз уж это не инопланетяне, остается один из трех вариантов.

Он не пьян. Он бы знал, если бы был пьян. Майк раньше напивался, не в стельку, но достаточно, чтобы знать, каким при этом все становится текучим, медленным и приятным. Такое бывало в вечера игры в покер, когда он выпивал слишком много пива. Или в тот вечер, когда они с Шоном сидели на террасе и, смеясь, пили белое вино. В самом начале, когда он не был уверен в Шоне, не был уверен в том, что происходит между ними. Вино придало ему храбрости, и когда бутылка опустела, он сказал что-то, что рассмешило Шона, и подумал про себя: «Как же приятно звучит его смех».

Он не спит.

Ну.

Майк почти уверен, что не спит.

Он не может припомнить, чтобы когда-нибудь раньше видел такой яркий сон.

(Надо признать, ему вообще не часто снятся сны, но в последнее время все сны, которые он видит, покрыты странной дымкой, словно на них наложен фильтр. И да, его беспокоят именно подробности, маленькие детали, из-за которых, кажется, становится все сложнее просыпаться).

(Сны наполнены звуками бьющегося стекла, и мужчинами, стоящими у изголовья кровати, и голосами в доме, говорящими что-то вроде «код оранжевый», и «похоже, что ты даже не пытаешься, Джулиэнн. Господи боже, разве ты не видишь, что здесь происходит?». Хотя он не может вспомнить, когда они ему снились).

Так что, должно быть, он болен.

Вот почему это называется «бритва» Оккама. Потому что она режет правду-матку.

Тоненький голосок в голове спрашивает:

— Правда? Вот, что ты понял? Поднимись на холм позади тебя и посмотри. Черт бы тебя побрал, Майк. Черт бы тебя побрал, Грег, просто поднимись на холм и посмотри…

В этот момент он четко понимает, что болен.

Потому что не знает никого по имени Грег.

И какая-то часть него хочет послушаться. Прислушаться к голосу и забраться на холм.

Однако, он этого не делает.

Нет, он делает единственно возможную вещь.

Возвращается в Аморию.

В конце концов, это его дом.

XIV

Уже в третий раз с тех пор, как Майк Фрейзер впервые появился в Амории прекрасным летним днем 1951 года, «Книжный червь» закрыт в будний день. Точнее, в среду.

Конечно же, Майк чувствует себя виноватым, тем более что это уже второй раз подряд, но ничего не поделаешь. Потому что этим утром Майк сидит в уютной приемной, принадлежащей Говарду Данстону, мужчине с широкой талией и громким смехом, известному по прозвищу Док. Он врач Амории, помогает жителям с их нуждами. При необходимости его всегда можно легко найти, он любит заботиться о горожанах, даже если речь идет о чем-то незначительном. Например, если взять Шона, то его мигрени, как правило, хуже некуда.

Майк сегодня один в приемной, не считая мисс Роберты Эддисон, невзрачной женщины, которая работает за стойкой регистрации. Она довольно неприятная, эдакая старая перечница, у которой вряд ли найдется время, чтобы проявить хоть каплю сочувствия. Но она работала на Дока, так что остается только смириться. Было бы странно зайти в офис и не увидеть ее с нахмуренным взглядом, пока она молча оценивает каждого в приемной.

Как сейчас она оценивает Майка, который изо всех сил старается ее игнорировать. Он листает свежий номер журнала «Лайф». В голове откладывается только то, что на обложке Джуди Гарленд. Слова расплываются, фотографии остаются незамеченными. Он думает, что сказать Доку, чтобы не показаться психом («Эй, Док, я начинаю думать о том, что находится за пределами Амории и гор. И у меня паранойя, мы находимся на острове! Как думаешь, это рак? Или проделки инопланетян?»). Майк вспоминает выражение лица Шона, когда он ему сказал, как можно более расплывчато (объяснив, что мало спал), что утром пойдет к врачу. Шон сжал ладонь Майка, пока тот не успокоился. А когда Майк уже выходил из закусочной, немного задержавшись, поскольку не собирался идти в книжный, Шон поцеловал его в уголок губ. Они знали, что все с улыбками наблюдают за ними, но их это нисколько не волновало.

— Лучше бы ты вернулся сразу же, как только закончишь, Майк Фрейзер, — сказал Шон, и Майк подумал, что тот немного напуган. — Понял?

Майк только кивнул в ответ, но прекрасно все понял.

Майк погружен в свои мысли, и хотя он уверен, что мисс Гарленд прекрасная женщина, в данный момент она его мало волнует. В голове засели слова (смартфоны, смс и нож), которые повторяются снова и снова, снова и снова.

Поэтому, когда мисс Роберта Эддисон называет его имя, она делает это с большим раздражением, чем обычно. Похоже, ей пришлось повторить несколько раз. Майк поднимает взгляд вверх, и она свирепо на него смотрит, приподняв насупленную бровь.

— Доктор сейчас тебя примет, — отрывисто произносит она.

— Спасибо, мисс Эддисон. — Он откладывает журнал и встает.

— Не благодари, — отвечает она. — Нам обоим известно, что ты умираешь.

Он останавливается в нерешительности.

— Простите?

Она закатывает глаза, а затем возвращается к печатной машинке перед собой, продолжая выстукивать непрерывный ритм.

— Ты никогда сюда не приходил. Ни за чем. Выглядишь больным. Похоже, умираешь.

— Просто приболел слегка. Наверное, грипп.

— Или смерть.

— Это… успокаивает.

Она косо на него смотрит.

— Тебя успокаивает мысль о смерти?

Он пожимает плечами.

— А разве не должна? В конце-концов, смерть неизбежна.

На самом деле, Майк не находит в ней ничего успокаивающего. Скорее наоборот, но он не позволит мисс Эддисон себя задеть. Не сегодня.

— Для некоторых, — говорит она, глядя на него с едва сдерживаемой ухмылкой. — Но думаю, что в последнее время у тебя появилось много вещей, ради которых стоит жить.

Он не знает, что на это ответить, поэтому молчит.

— Мистер Фрейзер, доктор не любит, когда его заставляют ждать. — Она возвращается к пишущей машинке, и с этого момента раздается только стук клавиш.

Майк заходит в кабинет Дока. Помещение ярко освещено, через открытое окно проникает свежий ветерок. Док сидит за большим столом из красного дерева. Стена позади него украшена полками с медицинскими учебниками и энциклопедиями, большинство из которых называются так, что Майк даже не может выговорить. Док утверждает, что прочитал их все. Майк может это понять, потому что книга есть книга.

Он вообще хорошо понимает Дока. Конечно, он знаком со всей Аморией, но Док знаком ему чуть больше, чем другие. Иногда он приходит на вечер покера, и при этом пьет только сок или чай («печень, парни, берегите печень»). Он крупный мужчина, почти такой же крупный, как Майк, но, в отличие от него, полноват. Может, он и заботится о печени, но вот сосуды, судя по тому, сколько он ест, его не особо волнуют.

Когда Майк входит, Док поднимает взгляд. Пуговицы на его рубашке немного натягиваются на груди и животе. Доку за пятьдесят, и он лысый, как в день, когда появился на свет. По крайней мере, так он любит говорить. Лысина блестит в свете ламп, и Док расплывается в улыбке.

— Майк, заходи-заходи. Закрой за собой дверь, ладно?

Майк слушается.

— Док, рад тебя видеть.

— Да-да, еще бы не рад. Я замечательный.

Майку он нравится. По большей части.

— Присаживайся. Располагайся, как тебе удобно. Такая жара, да? Не поверишь, как я жду похолодания. К концу дня рубашка насквозь мокрая от пота.

— Да, точно. Похолодание бы здорово.

— Слышал, у вас с Шоном все складывается хорошо, — говорит Док, складывая руки и опираясь на них своим двойным подбородком. — Я тут случайно оказался в парке в субботу. Вы оба выглядели счастливыми.

— Случайно?

Док, ухмыляясь, пожимает плечами.

— Ты же знаешь, как это бывает.

— Догадываюсь.

Город полон людьми, сующими нос в чужие дела.

— Он в порядке.

— Мигрени?

— Время от времени. Похоже, таблетки помогают.

— Хорошо. Рад это слышать. Скажи ему, чтобы он обратился, если что-то изменится.

— Обязательно.

— Хочу в ближайшие пару недель прийти на покер. Покажу, как играют настоящие мужчины, верно?

— Верно, — вторит Майк.

— Выглядишь немного уставшим.

— Ага. Думаю, устал.

— Поэтому пришел?

Он колеблется, и Док слегка прищуривается. Док никогда ничего не упускает. Вот почему он так хорош в своем деле.

— В основном, — отвечает Майк.

— Хм-м… — тянет Док. Достает блокнот из ящика стола. Берет перьевую ручку, лежащую рядом с открытым пособием с рисунком слоя мозгового вещества. — Ты же знаешь, что все, что будет сказано здесь, останется между нами?

Да, Майк знает. Знает, что на Дока можно рассчитывать. Ему интересно, сколько секретов жителей Амории хранит Док. Но это не его дело.

Он обдумывает то, что хочет сказать, тщательно подбирает слова. Нужно объяснить происходящее, не выставив себя сумасшедшим. Ведь он не такой. Он не псих. Он думает, что что-то происходит. Просто не может понять, реально это или нет.

— Знаю, — отвечает Майк.

Док удовлетворенно кивает.

— Что ж, тогда ладно. Расскажи мне, что происходит.

Майк начинает:

— У меня бывают… галлюцинации.

Док слегка хмыкает и начинает что-то писать в блокноте. У него неразборчивый почерк.

— Слуховые?

— Да.

— Зрительные?

— Да.

— Обонятельные?

— Эм-м… Возможно? Не знаю. Я не… — и он думает о женщине. Ему с трудом удается ее вспомнить. Мысль теряется в смартфоне, слинге и смс, но разве он не помнит, как пахла эта женщина, когда она на него упала? Он правда не помнит, как и почему это произошло. Но на нем лежала женщина, и вокруг валялись осколки разбитого стекла. И он чувствовал ее запах. Запах пота, с нотками чего-то сладкого и цветочного.

Майк отвечает:

— Да. Думаю, и обонятельные.

— Тактильные? — спрашивает Док.

— Да.

— Интересно, — произносит Док. — И когда это началось?

Майк не знает.

— Несколько недель назад.

— Нарушения сна?

— Да.

— Яркие сновидения?

— Да.

— Бывает ли так, что ты думаешь о чем-то, а затем теряешь ход мыслей?

— Да.

— Провалы в памяти? Периоды… — он замолкает, и Майк наблюдает, как его глаза расфокусируются, а челюсть отвисает. Затем все возвращается на свои места, будто ничего и не было. — …времени, которые ты не можешь вспомнить?

— Да, — медленно отвечает Майк.

— Просто невероятно. — Говорит он более радостным и высоким голосом. — Расскажи мне поподробнее про эти галлюцинации.

— Ты в порядке? — спрашивает Майк.

Док смотрит на него и моргает.

— Конечно же. Почему ты спрашиваешь? — Спрашивает он снова нормальным голосом.

— Я не… Не обращай внимания. Это… эм… Люди. По ночам в моей комнате. Голоса, которые я слышу, хотя знаю, что кроме меня в доме никого нет.

— Помнишь, что они говорили?

Когда дверь – не дверь? Когда она приоткрыта. А еще когда она в щепки. И между нами никаких преград.

— Не помню.

— Майк, — говорит Док. — Ты… осознаешь, что реально, а что нет?

Майк принужденно смеется.

— Конечно, осознаю.

Не всегда.

— Это реально.

— Знаю.

Правда реально?

— Хорошо, — произносит Док. — Просто шучу. Как у тебя со сном?

— В основном хорошо.

— В основном?

— Эти сны.

— У тебя полноценный быстрый сон?

Откуда вообще можно это знать?

— Разумеется.

Скрип кончика перьевой ручки по бумаге громом звучит у Майка в ушах. Он слегка вспотел. Это отвлекает, потому что он чувствует, как капли пота стекают по шее.

— Галлюцинации, — продолжает Док. — Расскажи мне о них.

— Думаю… просто слова. Я что-то слышу.

— Какие слова?

— Смартфон. Смс. Слинг.

— Хм-м. И что ты видишь?

— Мужчину, стоящего около моей кровати. Птиц.

— Ты спишь?

Нет.

— Не знаю.

— Грезишь?

Да.

— Не знаю.

— Мужчина с птицами? Или птицы с мужчиной?

— Нет. Они появляются по-отдельности. Ты…

— Что, Майк?

Мурмурация.

— Скворцы.

— Скворцы?

— Птицы.

— Я знаю, что такое скворцы, — говорит Док, выгибая бровь.

— Оу.

— Значит, ты их видишь.

— Это называется мурмурация.

— Что именно? — спрашивает Док.

— Стая скворцов. Когда они летают все вместе.

— Откуда ты это знаешь?

Майк отвечает:

— Не знаю.

— Чем пахнет?

Злостью и потом.

— Цветочными духами.

Док улыбается. В улыбке нет насмешки, но и доброй ее не назовешь.

— Может, прошлая любовь?

У Майка был только Шон. В этом он уверен.

— Нет.

— Ясно-ясно. А ты их чувствуешь?

Зуд на коже запястья. Осколки стекла, врезающиеся в спину.

— Да.

— Как они ощущаются?

Боль. Раздражение.

— Настоящими.

— Что ж, это, конечно, интересно, — говорит Док. Закрывает ручку колпачком и кладет ее на стол. Смотрит не на записи, а прямо на Майка. В его глазах появляется странное выражение, которого Майк никогда раньше не видел. Суровое. Расчетливое. Это сбивает с толку. Но оно исчезает еще до того, как он успевает поверить, что оно там вообще было. — Разумеется, нам придется провести несколько тестов.

— Конечно.

— Галлюцинации могут быть вызваны самыми странными причинами.

— Точно, — и Майк с трудом переводит дыхание.

— Тебе следует больше спать.

— Разумеется.

— Возможно, это опухоль, растущая прямо сейчас в мозгу.

Майк выдавливает из себя:

— Ага, — потому что не знает, что еще сказать.

— Или это какой-нибудь пустяк, — говорит Док неприлично жизнерадостным голосом. — Это удивительная особенность человеческого тела. Насколько оно может быть жизнеспособным. Сколько в нем сокрыто загадок. И каким оно может быть необычным. Да и сам по себе мозг одна из самых сложных вещей во всем мироздании. Есть расхожая фраза, что мы используем только десять процентов нашего мозга, но это всего лишь миф. Если это и правда так, то повреждение большей части мозга не должно нарушать его функции. Практически нет такой части мозга, которая можно повредить без потери способностей. Так установил нейробиолог Барри Байерштейн.

— Как?

— Как?

— Как он это установил?

Док усмехается. Улыбка не самая приятная.

— Ну, думаю, методом проб и ошибок. Мы используем все части нашего мозга, но в каком объеме неизвестно. Многие тайны еще не раскрыты. Скажи, у тебя бывают головные боли?

— Да нет. Не сказал бы. — Майк настолько потрясен, что ему сложно следить за ходом разговора. — Не чаще, чем у других.

— Онемение или покалывание в руках или ногах?

— Нет. Запястье зудит, но…

— Крем творит чудеса. У тебя бывают судороги?

— Нет.

— Проблемы с равновесием?

— Нет.

— Тошнота или рвота?

— Нет. Почему ты…

— Твой характер не изменился?

— Насколько мне известно, нет.

— Хорошие новости, — говорит Док. — Не думаю, что это опухоль.

Облегчение настолько велико, что у Майка дрожат руки.

— Тогда…

— Что ты знаешь о шизофрении?

***

В этот день Майк вообще не открывает книжный.

Вместо этого он сидит дома на диване и смотрит в стену. Мартин мурлычет рядом.

Майк не слышит голосов.

Не видит призраков.

Не чувствует необходимости идти в горы.

Это точно.

***

Шон уже ждет его у закусочной, оглядывает улицу и посматривает на часы на запястье. Майк не опаздывает. На самом деле, он даже немного раньше, чем нужно. Но не появился в обед после приема у врача и не взял трубку, когда телефон дважды звонил. Майк даже не уверен, что слышал звонок.

В конце концов, когда вдоль стен начали тянуться тени, он взял себя в руки, не желая, чтобы Шон шел домой в одиночку.

И оно того стоило. Правда. Выражение его лица, когда он видит идущего по тротуару Майка, спокойного, невозмутимого и собранного. Облегчение, и счастье, и беспокойство, выраженное в нервной улыбке. И еще до того, как Майк успевает добраться до закусочной, Шон на всех парах несется на встречу, едва успевая остановиться перед Майком. Глаза Шона блестят, он раскраснелся. Майк думает, что никогда не видел кого-то настолько красивого, как Шон в этот момент.

— Ну что? — требует Шон.

Майка это забавляет. Он приподнимает бровь и говорит:

— И тебе привет.

Шон хмурится и легонько бьет его по груди.

— Майк, — предупреждающе говорит он.

— Шон.

— Теперь послушай…

— О, я внимательно тебя слушаю…

— Будем пререкаться? Этим мы сейчас занимаемся…

— Ты сегодня хорошо выглядишь.

Шон изумленно на него смотрит.

— Что?

Майк пожимает плечами, внезапно смутившись.

— Просто… Не знаю. Я хотел, чтобы ты знал, что сегодня ты хорошо выглядишь.

И это правда. На нем клетчатая рубашка, застегнутая на все пуговицы поверх белой майки. Рукава закатаны, а на правой щеке небольшое пятно от чего-то, похоже, испачкался, когда вытирал лоб. От него пахнет кофе, сигаретами и Шоном, и Майку это нравится; если быть честным, нравится почти так же сильно, как и мужчина, стоящий перед ним.

— Я на ногах уже двенадцать часов, — возражает Шон. — Если уж на то пошло, я выгляжу ужасно.

— Все равно ты лучшее, что я видел за целый день.

— Тогда тебе надо проверить зрение.

— Уже проверил, — отвечает Майк. — Забыл? Я же сегодня был у врача.

Шон возмущается:

— Это… Почему ты… Я должен просто… Майк!

— Шон.

Он знает, что испытывает терпение Шона, но чем дольше он это делает, тем больше времени пройдет, прежде чем ему придется лгать Шону в лицо. Он этого не выдержит.

Шон произносит:

— Майк Фрейзер, — и на этом все заканчивается.

— Я в порядке, — говорит Майк, и ему даже удается изобразить на лице слабую улыбку. — Просто проблемы со сном. Док выписал мне снотворное, я буду в полном порядке. Вот увидишь.

Но, наверное, нет. Видишь ли, старина Док говорит, что есть критерии. В Психиатрической ассоциации. У него есть книги и все такое. Говорит, что есть шаги, которые нужно пройти. Критерии, которые подтверждают диагноз. Что у человека должны быть обманчивые ощущения. У меня они есть. Должны быть галлюцинации. Тоже есть. Кататоническое поведение. Провалы в памяти считаются, так ведь?

Шон за ним наблюдает.

— Правда?

— Правда. Но пришлось сделать анализ крови, — говорит Майк. — Просто чтобы удостовериться.

Он показывает Шону пластырь с ватой на сгибе руки.

Симптомы должны проявляться в течение какого-то периода времени, прежде чем можно будет поставить диагноз. Док был очень взволнован, будто не мог представить, что ему когда-либо доведется увидеть подобное. Сказал, что наваждения и галлюцинации должны проявляться как минимум в течение месяца. Непрерывно. Вероятно, речь станет бессвязной. И начнется крайне дезорганизованное поведение, что бы это ни значило.

Шон, едва касаясь, проводит пальцами по пластырю. В этот теплый вечер руки Майка покрываются мурашками.

— Но он думает, что ты в порядке.

— Ага, — говорит Майк. — Он считает, что со мной все будет в порядке.

Док так этим увлекся. Больше ни о чем не мог думать. Сказал, что я должен внимательно следить за симптомами. Что мы живем в такое время, когда прогресс не стоит на месте. Что есть такие вещи, как инсулиновая шоковая терапия или какой-то новомодный препарат под названием «Хлорпромазин», который сейчас пользуется большой популярностью. Сказал, что, возможно, сможет помочь мне их достать, если понадобится. Только подумай. Мы оба будем принимать таблетки. Ты, чтобы привести голову в порядок. Я, чтобы сохранить рассудок. Разве не здорово?

— Где ты был весь день?

— Просто взял выходной, чтобы отдохнуть, — говорит Майк, и они не двигаются, стоят так близко друг к другу. Рука Шона все еще касается Майка, и он чувствует исходящее от Шона тепло. Он живой. Он здесь. Если Майк в чем-то и уверен, так это в том, что Шон здесь, Шон реален, и то, что между ними здесь и реально. В этом у него нет никаких сомнений. Все остальное может быть галлюцинациями, или призраками, или вообще ничем. Но Шон?

Шон настоящий.

Майк знает это всем своим существом.

— И все, — произносит Шон. — Выходной, чтобы отдохнуть.

— Ага.

— Ага, — повторяет Шон, и, возможно, на этот раз немного грубовато и с легкой усмешкой. — Целый чертов день я за тебя переживал. А ты в порядке. — Он отводит взгляд, сжав зубы. Но не отступает от Майка, и тот понимает, что это уже что-то.

— Эй, — говорит Майк.

Шон качает головой.

— Эй. — Он за подбородок поворачивает лицо Шона к себе, пока тот не поднимает на него взгляд. — Я в порядке. Правда.

Майк почти произносит «обещаю», но успевает себя остановить. Он уже и так врет. И не хочет говорить ничего такого, что может усугубить последствия.

Выражение лица Шона смягчается. У него до сих пор морщинки в уголках глаз от беспокойства, но их становится меньше. Майк проводит большим пальцем по нижней губе Шона, и тот слегка краснеет.

— Лучше бы так и было, — говорит Шон. — Не уверен, знаешь ли ты об этом, но мне вроде как нужно, чтобы ты был рядом.

Я вижу что-то. Что-то, чего на самом деле нет. Я не знаю, что происходит. Я попытался уйти, и, сделав круг, вернулся обратно. Словно там больше ничего нет. Будто мы застряли на острове. Я помню какие-то отдельные фрагменты. Там был мужчина, это точно, и королева по имени Надин. Сигары и смс, и нож, проходящий через стекло. Я слышу их приглушенные голоса. Ты знал? Мурмурация – это стая скворцов, которая движется как единое целое, а еще шепот птиц. Ты знал? Чертовы птицы. Я люблю тебя так сильно, что едва могу это вынести. Ты – лучшая часть меня, и мне невыносима мысль о том, что я могу тебя потерять. Потерять нас.

— Правда? — спрашивает Майк, приподняв бровь. — Рад это слышать.

Ему бы в кино сниматься, актерская игра на высшем уровне.

Шон закатывает глаза и тяжело вздыхает.

— Никогда так больше не делай. — Он говорит серьезно. Майк понимает. Шон напуган.

Майк ничего не отвечает. Вместо этого он притягивает Шона и крепко его обнимает. Шон обхватывает его за талию, и Майк думает, что никто и никогда не подходил ему так, как Шон. Будто они были созданы друг для друга, будто они были двумя частичками одного целого, которые соединились в тот момент, когда Майк впервые вошел в закусочную. Майк много о чем сожалеет. Правда. Ему тридцать шесть. У него не может не быть сожалений. Да, возможно, прямо сейчас он не может вспомнить ни одного, но знает, что они есть.

Шон к ним не относится. И никогда не станет одним из них.

Так что Майк обнимает его так крепко, как только может. Так долго, как сможет.

Вот так, хорошо? Док говорит, что мне не стоит беспокоиться. Говорит, что сейчас нужно занять выжидательную позицию. Что, возможно, у меня ничего серьезного. Что все это может быть просто плодом моего усталого разума. Но дело в том, что я вижу то, во что Док и не верит. Он как ребенок, попавший в кондитерскую. У него прямо слюнки текли от предвкушения, что со мной может быть что-то не так. Он врач, конечно, он хочет, чтобы я болел. Конечно, хочет, потому что это означает, что он может обследовать меня сколько душе угодно. И если задуматься, серьезно задуматься, разве нам бывает плохо? Разве мы болеем? У тебя бывают мигрени, но можешь ли ты вспомнить кого-нибудь еще, кто может сказать то же самое? Или, может, я просто этого не вижу. Может, я просто не замечаю. Может, это все нереально. Кроме тебя. Я знаю, что ты реален.

В конце концов, Шон отстраняется. Майк нехотя его отпускает. Какая-то часть него, маленькая часть, хочет провести Шона по дороге за пределы Амории, чтобы показать ему, что произойдет. Просто чтобы показать ему, что все идет по кругу. Но он боится. Боится, что Шон увидит его насквозь, что Шон посмотрит на него и скажет:

— Боже мой. Ты болен, Майк. Ты болен и сошел с ума. Что с тобой не так? Почему ты такой? Что с тобой случилось, что ты стал таким?

Он не может этого допустить. Не сейчас. Не может. Ему нужно сохранить это в секрете так долго, как только сможет.

Шон спрашивает:

— Тебе надо зайти в аптеку?

Майк уточняет:

— Зачем?

Шон хмурится.

— Ты сказал, что Док выписал тебе снотворное.

Майк смеется. Он надеется, что это звучит естественно.

— Я его уже купил. После приема.

Шон говорит:

— Хорошо. Проводишь меня домой, здоровяк? Думаю, сегодня нам надо пойти длинным путем. Хочу подышать свежим воздухом.

Для тебя все, что угодно.

И говорит:

— Конечно. Звучит здорово.

Они идут вперед.

XV

Он говорит себе, что все наладится.

Потому что должно. Другого выбора нет.

Все наладится.

Наладится.

Наладится.

Наладится.

И он в это верит. Верит, когда утром открывает глаза. И когда за завтраком Шон улыбается ему с другого конца стола. Верит, когда звенит колокольчик над дверью книжного магазина. Верит, когда провожает Шона до дома, и когда тот оставляет на губах Майка маленькие дерзкие поцелуи. Верит, когда лежит в постели, наблюдая, как лунный свет создает на стенах и потолке тени, похожие на птиц.

Он верит.

Проблема в том, что лучше не становится.

Ему становится хуже.

***

Неделю спустя он просыпается с мыслью: «Оскар-Оскар-Оскар». Он знает это имя, так же хорошо, как свое собственное. Просто не может вспомнить откуда. Он уверен, что за всю жизнь не встречал никого по имени Оскар.

Ход мыслей набирает обороты. Дыхание учащается, руки цепляются за плед, и он думает: «За всю жизнь я не встречал никого по имени Оскар, но что вообще представляет собой вся моя жизнь?»

Есть довольно очевидные факты.

Его зовут Майк Фрейзер.

Ему тридцать шесть.

Он живет в Амории.

Владеет книжным магазином «Книжный червь».

Он любит Шона Меллгарда больше всего на свете.

У него есть друзья. Они ему как семья.

У него есть…

Тут он останавливается.

Они ему как семья.

Как семья.

Кто моя семья?

Головная боль давит на глаза, словно когтями вонзается в череп. Все не так плохо, как в прошлый раз, и он почти в состоянии это игнорировать. Потому что теперь, когда ему в голову пришла эта мысль, он не знает, о чем еще думать.

Срабатывает будильник.

Кто моя семья?

Он чистит зубы.

Откуда я родом?

Натягивает футболку.

Где я был до Амории?

Закрывает входную дверь.

Кто мои роди&##&#…

Майк останавливается, все еще держа руку на дверной ручке.

Он не знает, что произошло. Похоже на короткое замыкание. Всего на мгновение.

Кто мои роди&#*#…

Давление за глазами усиливается.

Люди, которые меня вырастили.

Люди, у которых я родился.

Те, кто дал мне жизнь.

Мои ро&###&***…

Он знает это слово. Знает.

Просто еще один симптом, да?

Просто еще один симптом.

Прогресс не стоит на месте, как сказал Док. В наши дни при шизофрении человека не обязательно госпитализировать. До тех пор, пока он не представляет угрозы для себя и окружающих, нет причин, по которым он не может вести нормальный образ жизни. Лекарства могут помочь справиться с бредовым состоянием. С галлюцинациями. С чувством оторванности от нереальности. Но давай не будем забегать вперед, Майк. Думай об этом как о крайней мере. Ты здесь. Ты в порядке. Ты живешь в Амории. Ты владелец книжного магазина, и есть люди, которые о тебе заботятся. Вот что реально.

Так ли это?

И да, возможно, он немного зол.

***

Он сидит напротив Шона в закусочной. Сегодня, утром четверга, здесь шумно, стоит возбужденный гул. Накануне женский клуб Амории начал развешивать украшения для Праздника урожая. До него еще девять дней, но Аморию всегда охватывает радостное волнение, когда миссис Ричардсон и ее группа жизнерадостных женщин начинают приготовления. На каждую дверь вешают венки из связанных вместе оранжевых, красных и коричневых пластиковых листьев, с маленькими фигурками в середине. Длинные яркие гирлянды из осенних листьев обвивают фонарные столбы вдоль Главной улицы. Повсюду тыквы и горячий яблочный сидр, а на деревьях, ровными рядами высаженных вдоль улиц, пламенеют листья. Вся суть осени, и все счастливы.

Из-за этого у Майка болит голова.

Если бы ты только знал.

— Здоровяк, ты в порядке? — спрашивает Шон, и тянется через стол, чтобы взять Майка за руку. Майк едва сдерживается, чтобы не отстраниться. Слишком близко.

Он натягивает на лицо улыбку.

— Все нормально.

— Снотворное помогает?

Майк пожимает плечами.

— Немного. — Лгать становится все легче. — Думаю, понадобится время, прежде чем оно подействует.

Шон сжимает его ладонь, и у Майка перед глазами проносятся воспоминания о том, как у него из носа шла кровь, та драка на прошлой неделе, гнев, который Майк почувствовал, когда локоть Дэниэла Хоула прилетел Шону в лицо. Упавшие фотографии. Их было две, правильно?

Их было три, и что запечатлено на третьей – загадка.

Нет, было две фотографии. Только две. Я помню обе.

Она улыбалась фотографу, будто была в него влюблена.

Оскар-Оскар-Оскар.

Шон говорит:

— Надеюсь, не слишком долго. Ты плоховато выглядишь.

Это задевает, и он думает: «Конечно же, ты бы тоже так выглядел, если бы видел всякие странности и помнил то, чего не было».

Майк спрашивает:

— Хочешь променять меня на кого-то помоложе? Более организованного? — Он поддразнивает, и улыбка Шона приносит облегчение.

— Будто я могу так поступить, — отвечает Шон. — Ты со мной застрял, теперь никуда не денешься.

«Я совсем не против», — вот, что Майк хочет сказать.

Но, вместо этого, спрашивает:

— Ты знаешь Оскара?

Шон хмурится.

— Оскара? Кто такой Оскар?

— Он… — это точно… мой друг… пойти в горы… курит сигару на моем заднем дворе… тот, кто сделал все эти фотографии, верно? верно? верно? — …просто знакомый.

— Просто знакомый, — повторяет Шон. — Откуда ты его знаешь?

Майк пожимает плечами.

— Оскар, — произносит Шон. — Не думаю, что знаю его. Кто он?

Шон все еще держит его за руку. Другую руку, лежащую на колене, Майк сжимает в кулак.

— Значит, ты не знаешь никого по имени Оскар, — уточняет Майк.

— Нет. А должен?

— Да я, наверное, просто где-то слышал это имя.

— А-а. И кто о…

Док сказал: «Я хочу, что бы отслеживал такие случаи. Все необычное. Все, что вызывает у тебя сомнения. Все, что не совсем согласуется с тем, что ты считаешь реальностью. Я хочу, чтобы ты отслеживал случаи, когда увидишь призраков, или услышишь голоса, или наткнешься на что-то, что не имеет смысла в реальном мире. Таким образом, мы сможем узнать, как часто происходят подобные инциденты».

— Откуда ты родом? — выпаливает Майк.

Шон покачивает головой.

— Конечно же, отсюда, из Амории. Ты же знаешь, Майк.

Он знает. Так ему всегда говорили. Большинство жителей Амории прожили здесь всю жизнь. На самом деле, похоже, что все, кроме него, родились в Амории. Он никогда раньше об этом не задумывался. А сейчас, это все, о чем он может думать.

— До того, как я здесь появился, — спрашивает Майк. — Чем ты занимался?

— До того, как ты появился, — медленно говорит Шон. — Я не понимаю… Что ты имеешь в виду?

— От кого ты родом?

Шон хмурится.

— Из Амории.

— Не откуда. От кого.

В закусочной внезапно наступает тишина. Голоса разом замолкают. Только что было громко и шумно, и вдруг все смолкло. Майк оглядывается. Люди застыли, а их глаза остекленели. Кельвин замер, приподняв руку и слегка наклонив к себе чашку, когда собирался сделать глоток кофе. Тихо даже у гриля. Уолтер стоит с лопаткой и смотрит вниз, открыв рот, и…

— Майк.

Звуки возвращаются, будто по щелчку. Оглушительно.

Майк переводит взгляд на Шона, который в свою очередь смотрит на него с беспокойством.

— Все в порядке? Ты как-то неожиданно замолчал.

Нет. Я не в порядке.

Но говорит:

— Ага. Просто… отвлекся. О чем мы говорили?

— Ты спросил, знаю ли я кого-то по имени Оскар.

— Мало же тебе надо, чтобы напиться, белый парень.

— Похоже на то.

— Да еще и так быстро.

— Эй!

Майк не знает, что это значит. Но он отчетливо слышит этот голос в голове: «Майки, это точно».

— Ага, — говорит Майк. — Не знаю, о чем я думал. Просто парень, которого я когда-то знал. Раньше. На секунду растерялся.

— Раньше?

— До того, как я оказался в Амории.

Шон хмурится, словно не совсем понимает.

— До того. Точно. До того. Просто… иногда мне кажется, что ты всегда был здесь, понимаешь? У меня такое ощущение.

Майку это нравится. Очень сильно нравится, даже если думает: «Это был эпизод. Только что случился один из эпизодов».

***

— У тебя все нормально, приятель? — спрашивает Хэппи. Они идут по тротуару, направляясь к своим магазинам. Магазинчик Хэппи совсем недалеко, но они идут не торопясь.

— Конечно, Хэппи.

— Мы же друзья.

— Ага.

— Так что ты можешь со мной поговорить, если понадобится.

— Знаю.

— Все хорошо?

Майк вздыхает.

— Да. Хорошо. Просто слишком много мыслей в голове.

— О Шоне?

— Не-а. Я о нем почти не думаю.

Хэппи фыркает.

— Чушь. Ты смотришь на него с открытым ртом, будто он срет золотом.

— Господи, Хэппи!

— Правда глаза колет, и даже не говори мне ничего. Он смотрит на тебя точно так же.

— Он подходит, — говорит Майк, не в силах встретиться взглядом с Хэппи. — Для меня.

— Знаю. Всегда так думал. Вы два сапога пара. Мне кажется, он был тебе нужен. Как и ты ему.

До того.

— Хэппи.

— Ага.

— До меня. До того, как я появился в Амории.

— О да.

— Шон. Он был…?

— Он что, Майк?

— Все было хорошо? С ним.

— Конечно, Майк. Думаю, да. То есть, время от времени он казался подавленным и все такое. Но ему стало лучше. А потом пришел ты, и все стало идти как по маслу. Чертова любовь.

Майк старается не покраснеть, слыша эти слова.

— Почему он был подавленным?

Хэппи пожимает плечами.

— Не могу точно сказать. Просто мое ощущение. Он не выглядел… счастливым. Просто увяз в рутине. Вставал каждый день, шел на работу, а потом сразу домой. Всегда хорошо ко всем относился, но это было видно. По его глазам. И это было…

— Было что?

— М-м-м…? А, да. Я просто… извини. Задумался кое о чем. Раньше он…

— Выкладывай, Хэппи.

Хэппи закатывает глаза.

— Да ничего особенного, попридержи коней. — Он произносит это слово как «кэней», и Майк думает о лошади, идущей через дорогу, стуке копыт по асфальту. Была ли она воспоминанием или призраком? — Просто… у каждого свои заскоки, понимаешь? Маленькие странности.

— Например?

— Я трогаю нос. Бывает у меня такое. Сам не знаю, зачем. Просто трогаю. Вот такая странность. Ты часто чешешь запястье.

Это правда. Может, он всегда так делал.

— Понятно, — говорит Майк.

— Знаешь, иногда я оглядывал закусочную, и замечал, как Шон стоял за стойкой. Он разговаривал, смеялся или что-то в этом роде, но всегда стоял там, держа левую руку перед собой. А другой потирал место на сгибе локтя. Там, откуда Док обычно берет кровь. Всегда двумя пальцами дотрагивался до этого места, будто даже не осознавал, что делает.

Майк… не понимает.

— И что в этом такого?

— Скорее всего, ничего особенного. Ты же сам спросил. Это единственное, что бросалось в глаза. После того, как ты стал жить здесь, он этого больше не делал. Вот и все. А еще изменилось то, каким он стал счастливым. Больше ничего.

— Ты давно с ним знаком?

— Конечно. Кажется, целую вечность.

— Каким он был? В детстве.

Хэппи косится на него.

— Это ты о чем?

— Когда он был маленьким. Он…

— Слушай, Майк. Ты уверен, что у тебя все хорошо?

— Ага. Клянусь.

— Ну, тогда ладно. Я тебе верю. Но разве ты не у своего парня должен об этом спрашивать? Лучше узнать от него напрямую, как думаешь?

Майк не знает, что и думать. Или, может, он просто слишком много думает. Может, было бы проще просто оставить эти мысли. У него болит голова, в ней крутится вопрос Дока: «Что ты знаешь о шизофрении?»

— В любом случае, приятель, мне пора. Сегодня играем в покер у меня?

— Да. Конечно, Хэппи.

— Бобы с сосисками уже ждут в кастрюльке.

— Отлично.

Хэппи салютует ему и уходит, насвистывая веселый мотивчик. Очень похожий на любимую песню Дональда о хижине любви.

Майк смотрит ему вслед, и только через минуту или две понимает, что чешет запястье.

Нахмурившись, останавливается. Он только делает хуже. Он счастлив здесь. Доволен тем, что имеет. Ему правда следует перестать об этом думать.

***

Проблема в том, что он не может.

Потому что когда он приходит в магазин и идет в подсобку, он видит сложенную в картонных коробках партию новых книг. Но он не помнит, как их заказывал и не помнит, чтобы их доставляли. Он знает, что у него есть заполненные накладные, и что внизу стоит его подпись, но, по правде говоря, он не помнит, как все это делал.

Майк смеется. Звучит неправдоподобно.

— Еще один эпизод, — говорит он сам себе.

***

И теперь, когда он задумывается об эпизодах, то начинает понимать, как их было много. А он довольно часто о них думает. Некоторые проходят. Другие словно теряются в тумане.

Кто доставляет еду в Аморию? В универмаг? Мяснику? В закусочную?

Куда девается мусор, когда его собирают с улиц по вторникам?

Почему нет де##&*#? (Маленьких людей.Рождающихся у больших людей)

(Раньше он мог произнести это слово. Он это знает).

Почему нет бо&*&##? (Медицинского учреждения. Где рождаются де##$*#).

Почему никто не водит #&*&&? (Четыре колеса. Окна и двери).

Почему никто не посещает Аморию?

Почему никто не покидает Аморию?

Почему кто-то вообще может захотеть покинуть Аморию?

Независимо от состояния его разума, он знает, что это место маленький кусочек рая, этот город самое лучшее место на земле. Зачем ему вообще уезжать?

Но что, если кто-то захотел?

Он хочет задать эти вопросы каждому, кого видит, но останавливает себя, понимая, что только сделает хуже. Похоже, ни у кого больше не возникает таких вопросов, и он прямо слышит, как Док говорит:

— Существуют разновидности шизофрении. Ты знал? Она не всегда проявляется одинаково. Есть разные виды, Майк. Существует параноидальная шизофрения, которая заставляет тебя сомневаться в том, в чем ты раньше не сомневался. Например, тебе кажется, что тебя прослушивают коммунисты. Что люди, которых ты любишь, на самом деле за тобой шпионят. Эти мысли нерациональны. Понятное дело. Но они могут вызвать ненормальное поведение, потому что шизофреник будет считать, что они настоящие.

Так что, он не собирается задавать эти вопросы.

(«Почему?», — спрашивает тоненький голосок, едва слышимый за всеми этими вопросами. — «Почему бы тебе не спросить? Это разумные вопросы. Разве ты не хочешь узнать? Не хочешь узнать, что происходит?»)

(Он хочет).

(Не хочет).

***

Ему не нравится скрывать все это от Шона, но приходится. Что бы он не сказал Шону, это прозвучит безумно, и он не может причинить ему такую боль. Он этого не сделает. Майк думает о том, чтобы отдалиться от Шона, но не знает, сможет ли. Даже если весь остальной мир медленно рушится вокруг него, Шон рядом с ним. Майк должен держать себя в руках, чтобы не навлечь на них обоих ничего плохого.

***

Он в закусочной. Шон принимает заказы за стойкой. Должно быть, замечает, что Майк на него смотрит, потому что бросает взгляд в его сторону и подмигивает. Быстро и дерзко. И многие это видят и присвистывают, хлопая по столам.

Майк краснеет, как всегда, когда кто-то обращает на них внимание.

С виду все хорошо. Он улыбается. Смеется. Майк выглядит отдохнувшим, (точно-о, папочка), потому что заставляет себя ложиться спать раньше, прилагает усилия, чтобы не вызвать лишних вопросов.

Прошлой ночью, перед тем как заснуть, он услышал голоса, доносившиеся из кабинета. Мартин, жирный котяра, даже не отреагировал.

В этот раз два голоса. Он слышал обрывки разговора, просачивающиеся оттуда.

— Эти мешки с костями… ничего особенного… делаю это для них… чертовски пугает….

— Странно… как… здесь, понимаешь? Мне не нравится быть в… долгое время…

— Они… глаза. Знаешь? Это все… в глазах. Что они… делают?

— Над… уровнем земли. Не спрашивай, не говори… получишь пулю.

Разговор продолжался еще некоторое время, но это было все, что Майк смог разобрать. Он подумал о том, чтобы встать и посмотреть, но ему не хотелось подтверждения того, что там ничего нет. Что ему послышалось. Он решил, что это очередной эпизод. Только знать об этом наверняка желания не было.

Но сейчас все в порядке, потому что он не слышит голосов. Его окружают люди, которых он знает. Да, возможно, он начинает им немного не доверять, возможно, удивляется, почему никто не задает вопросов, которые задает он сам. Но, по крайней мере, Майк их знает. Он знает их много лет, и это не может быть фарсом. Все это у него в голове, по крайней мере, так думает (надеется?) Док. И Майк отслеживает все, как его просили. Он делает то, что просил Док, и это нормально.

(Он не собирается рассказывать Доку о вопросах, которые у него возникают, вроде Что по ту сторону гор? и Почему мы не можем уехать, это остров? и Мы на острове?).

Но сейчас это не важно. Сейчас (как и любым другим утром и вечером), время только для них двоих, и больше ни для чего другого. Он не хочет, чтобы то, что происходит в его голове, повлияло на Шона, только не так. Не из-за него. Он хочет защитить Шона. Даже от самого себя.

(И он злится из-за этого. Он злее, чем когда-либо с тех пор, как себя помнит. От мысли, что он может сделать что-то, что навредит Шону, у него сводит желудок и ломит голову. Но он злится все сильнее. На себя. На ситуацию. На тот факт, что он был в порядке, в порядке, пока не началось все это дерьмо. Он предпочел бы оставаться в темноте, чем существовать в ложном свете).

Вот он сидит здесь, крутой парень, все вокруг него счастливы, и они думают, что он тоже счастлив. И он счастлив, правда счастлив, в некотором роде. Потому что Шон смеется и подмигивает Майку, а большего он и желать не может.

Вот только.

Вот только что-то не дает ему покоя. Где-то глубоко. Зудит, но по сравнению со всем остальным это ничто.

Но все становится еще хуже, когда он видит, как Шон озвучивает заказы из блокнота, эти забавные фразы, понятные только работникам закусочной (Мне «Сердечный приступ», «Адам и Ева» и «Вишня с маслом» (если понятным языком, то булочки с подливкой, яйца-пашот с сосиской и тосты с джемом и маслом)). Уолтер только кивает в ответ, они с Шоном работают вместе несколько лет.

Только это не совсем верно, так?

Ты не всегда был таким. Раньше ты стоял рядом с кем-то другим и смотрел, как он это делает. Он тебя учил. Закатывал глаза и говорил, что молодежь ни черта не смыслит в искусстве гриля.

Уолтер поднимает глаза и видит, что Майк на него пялится. И машет ему рукой.

Майк машет в ответ.

Он молод, не так ли? Слишком молод для того, чтобы заниматься этим, и делать это хорошо. Майк подумывает зайти на кухню и спросить: «Как ты научился управляться с грилем так хорошо? Кто тебя научил?».

На это, скорее всего, Уолтер просто пожмет плечами. Может, застенчиво улыбнется: «Наверное, это у меня в крови».

Возможно, так и есть. Или это все принадлежало кому-то другому.

Сумасшествие. Я схожу с ума, схожу с ума, схожу с ума.

(Он видит Шона краем глаза и на мгновение задумывается, не знает ли Шон, что что-то не так, не подсказывает ли ему животный инстинкт: «Минуту, погоди-ка минуту. Все не так, как было раньше». Конечно, животный инстинкт Майка говорит: «Что если он знает, что если он знает, что если он знает, что если он знает, как и все остальные?» Но Майк не параноик. Нет. Что-то не так, и, возможно, Док прав, но у него нет паранойи насчет Шона, у него не может быть паранойи насчет Шона).

У Майка на лице улыбка. Широкая. Такая, которой все верят.

Он и сам почти ей верит.

Сейчас с его разумом творится что-то странное. Связи, которые он выстраивает. Майк думает о ноже от какой-то известной фирмы, и знает, что он дорогой. Что наводит на мысли о женщине. Гнев искажает ее черты, когда она кричит: «Я только и делаю, что тебе говорю, но никогда не разговариваю с тобой. Тебя здесь больше нет. Ты самоустранился. Тебе на меня насрать. Тебе, наверно, и на нее было плевать». И это приводит к мыслям о разбивающемся стекле. А потом к мыслям о разбившихся фоторамках, упавших со стены. Об ударе локтем в нос и раскаленной до бела ярости от того, что кто-то мог причинить ему такую боль, что кто-то даже…

Но вот фотографии.

Что-то не так с фотографиями.

Разве нет?

Майк смотрит налево. Там висит его самая любимая фотография. Та, на которой он сидит вместе с Шоном на краю причала. Где Шон смеется…

(Это ничего не значит.

Это всегда что-то значит.

Не с ним. С тобой, да).

и даже сейчас, даже с учетом всего, что происходит в его голове, этого достаточно, чтобы он почувствовал себя легче. Безмятежнее. И ему приходится остановить себя, чтобы не дотянуться до фотографии и не провести пальцами по ним двоим, застывшим на стене закусочной в Амории. Он знает, что это реально. Это реально. Не голоса в темноте. Не то, как дорога из Амории ведет к дороге в Аморию. Не мурмурация, хотя она и казалась ему реальной в какой-то момент.

А фотографии.

Ими увешаны все стены. Хобби Уолтера, его привычка, его одержимость. Он везде берет с собой этот чертов фотоаппарат. Таскает повсюду эту квадратную штуковину, и командует: «Улыбочку, ребят, скажите "сыр"». Складной фотоаппарат фирмы «Анско». Майк сам не знает, откуда ему это известно. Но Уолтер же всегда где-то поблизости, да? На каждом мероприятии. Каждом пикнике. Каждом празднике. Он улыбается, и люди улыбаются ему в ответ, произносят «сыр», и срабатывает яркая вспышка. Чаще всего фото с ними в результате оказываются на стене. Майк знает, что если хорошенько поискать, то можно найти на этой стене каждого жителя Амории.

И может даже нескольких, кто не отсюда.

Как чужда эта мысль.

Как он попал сюда?

Нож.

Злая женщина.

Разбитое стекло.

Упавшие фотографии.

Дэниэл Хоул и Джордж Кеттнер.

Они ссорились из-за… из-за чего? Из-за денег. Дэниэл задолжал Джорджу деньги. И Майк первый это понял, услышав разговор на повышенных тонах. Со стен сшибли несколько фотографий. Две…

три

фотографии. Он поднял их после окончания драки, чтобы никто не наступил на стекло.

Снимок катания на санках на холме «Острых ощущений».

Распродажи выпечки женского клуба Амории.

И все. Больше ничего не было.

У него зудит запястье.

Зудит мозг.

На самом деле больше ничего не было?

Он подобрал фото катания на санках.

Следом фото женского клуба.

А потом подошел Уолтер, и они… разговаривали?

Майк вытирает пот со лба.

Да, он знает, что они разговаривали. Потому что Майк… спросил о чем-то.

Нужно дожать эту мысль.

За глазами начинает нарастать напряжение. Он закрывает лицо руками и потирает пальцами виски. Может, ему не следует давить. Док не думает, что у него опухоль головного мозга (Что ты знаешь о шизофрении?). Но это не значит, что он не может довести себя до аневризмы. Или инсульта. С его-то удачей. Ему не стоит давить.

Но он все равно это делает. Сильнее. Лишь бы увидеть.

Он…

Что насчет женщины?

Какой женщины?

Той, что на фото. Рядом с Шоном.

Майк судорожно вздыхает.

Обессиленно роняет руки и…

Он лежит на спине и моргает от яркого света, а над ним, движутся люди, и какие-то аппараты, он знает, что они там есть, но перед глазами все расплывается, и он дезорентирован, и…

Он в закусочной.

В закусочной.

Вокруг едят люди. Раздается стук вилок и ложек по тарелкам. Пахнет беконом и кофе. Майк опускает руки на стол. Поверхность липкая, будто на нее когда-то давно разлили сироп, но так и не вытерли. Это реально. Он это чувствует. Он знает.

Как и женщина на фото. Рядом с Шоном. Майк отчетливо видит это в голове. Да, голова пульсирует, прямо за левым глазом, но он видит. Хэппи, Кельвин, Дональд и Шон. А прямо рядом с Шоном женщина, африканская королева, и она влюблена. В того, кто сделал фотографию, кто бы это ни был. Уолтер не знал, кто это. Уолтер, который сказал, что это он сделал фото влюбленной в фотографа женщины. Он сделал все эти фотографии, но не знал, кто эта женщина.

Надин. Африканская королева Надин.

Спрятанная, невидимая взгляду.

— Эй.

Майк судорожно втягивает воздух. Руки дрожат. Словно его внезапно разбудили.

Шон стоит, наклонив голову.

— Ты в порядке?

— Ага, — выдавливает Майк, но его голос звучит слабым и хриплым. Он пытается еще раз. — Да. Ага.

— Ага, — повторяет Шон, у Майка замирает сердце. — Ты как будто ушел в себя.

Он ушел куда-то, это уж точно. Потому что Майк знает, что видел. Или думает, что видел. Или вообразил, что видел. Он отвечает:

— Знаешь, как это бывает.

— Конечно, — с осторожностью говорит Шон. И Майк понимает, что, вероятно, все еще сидит с широко раскрытыми глазами. — Извини, что я сегодня так долго. Утро выдалось тяжелым, здоровяк.

— Да ничего. Бывает.

Шон со стоном садится напротив. Они ударяются коленями под столом, и нога Шона прижимается к его. Это хорошо. Правильно. Майку это нравится. Он все еще думает о фотографиях на стене и о том, есть ли другие фотографии, которые где-то спрятаны, скрывая свои секреты. Ему не стоит об этом думать. Правда не стоит, ведь в сутках не так много часов, когда он может побыть с Шоном. Но он ничего не может с собой поделать. Мысль о снимке его не покидает.

Потому что он хочет знать, любила ли африканская королева Надин кого-то так сильно, как было видно по ее лицу. И если это так, то кого?

Он говорил себе, что ему станет лучше.

Но стало только хуже.

Майк смотрит на Шона, и тот ему улыбается. И он думает о Празднике урожая, до которого осталось всего пять дней, и представляет, каково это танцевать с Шоном. Прижать его к себе и покачиваться в такт музыке. Он хочет этого больше всего на свете, если не считать самого Шона.

— О чем думаешь? — спрашивает Шон.

— О тебе, — признается Майк, потирая затылок. И это правда, пусть даже только отчасти.

Вот она. Улыбка-только-для Майка.

— И что ты думаешь обо мне?

— О танцах.

— Танцах? Хочешь со мной потанцевать, здоровяк?

— Ага, — отвечает Майк. — Да, я бы хотел.

Шон смеется.

И Майк принимает решение.

XVI

Время позднее, стемнело. Сегодня новолуние, так что путь освещают только звезды и фонари. Майк проходит в темноте мимо домов, где мирно спят жители Амории, видя сны. Он понимает, что ведет себя глупо, что должен быть в постели, как и все. Но он думает об африканской королеве Надин, как она смотрела на фотографа также, как Майк смотрит на Шона. И если в ее взгляде правда было что-то большее, то Майк не может все вот так бросить. Не может позволить ей остаться забытой.

Перед тем, как проводить Шона домой, Майк посмотрел на стену закусочной. И, конечно, там висела фотография, на которой Кельвин, Дональд, Шон и Хэппи глупо улыбались на камеру, как закадычные друзья. Он знал, что она там, потому что помнил все фотографии с Шоном. Ему понадобилась вся выдержка, чтобы не сорвать ее со стены и не закричать: «Вы видите? Видите? Видите?»

Возможно, это было бы умнее, чем то, что он делает сейчас. Он живет в Амории, и это абсолютно неиспорченное место. Люди здесь не запирают двери на замок. Если какое-то заведение не работает, то внутрь никто не заходит. Это просто неслыханно. Конечно, кроме чрезвычайных ситуаций. Но какая может возникнуть чрезвычайная ситуация в закусочной посреди ночи? Майк пытается как-то это оправдать, но ничего не получается.

Что ты знаешь о шизофрении?

Он не параноик. Нет. Она там. Она там, и она влюблена. И он ее найдет и удостоверится, что не сходит с ума. Что-то происходит.

После он сможет двинуться дальше, и показать всем более важные вещи. И они ему поверят. У них не останется другого выбора, кроме как ему поверить.

Это не галлюцинации.

Майк выходит на Главную улицу, не встретив ни души, что ожидаемо. Заведения Амории закрыты и погружены в темноту, лишь вывеска кинотеатра возвышается в ночи. Горят уличные фонари, увешанные праздничными гирляндами. Выглядит оригинально, но ночью скорее зловеще. Майк не боится темноты. Он боится того, чего не может понять. Именно поэтому он прислушивается, ожидая услышать шаги, голоса, разозленную женщину с ножом, который стоит больше, чем его месячная зарплата.

(Он не понимает, как он может это знать, даже не зная, что это такое).

Майк около закусочной, где тихо и пусто, единственный свет исходит от таймера на кофеварке. Приглушенное оранжевое пятно видно через окна закусочной.

Майк останавливается у двери, размышляя, действительно ли у него есть силы сделать следующий шаг. Он знает, что, как только войдет внутрь, пути назад уже не будет. Майк уверен, что фотография внутри, и на согнутой ее части спрятана Надин. Он уверен.

Но быть человеком – значит сомневаться, и как бы он ни был уверен, тоненький голосок в голове спрашивает: «А если нет? Что тогда, Майк?»

И в этот момент он делает что-то ужасное.

Начинает колебаться.

Ведь что, если ее там нет?

Разве это не было бы просто великолепно?

Нет ничего лучше, чем иметь в руках доказательство того, что ты псих.

Хотя, он уверен.

По большей части.

— Сделай это, — произносит Майк, и удивляется, как громко звучит его голос во всей этой тишине. — Просто сделай.

И он делает.

Над головой звенит колокольчик. Ночью звук совсем другой. Он отражается от пола и стен. Никого ни за стойкой, ни за грилем. Никто с ним не здоровается: «Привет, Майк», или «Вот и он», или «Ты здесь, чтобы увидеть Шона?» с понимающей ухмылкой на лице.

Фото висит не очень далеко от двери. На самом деле, всего в паре шагов. Все выглядит как обычно, но когда взгляд перемещается влево, Майк уверен, что видит складку прямо возле руки Шона, где проходит сгиб, за которым спрятана африканская королева Надин. Он говорит себе просто покончить со всем. Чтобы можно было пойти домой и лечь спать. А завтра он покажет фото Шону, и они вместе разберутся, они все сделают правильно. Его…

… спина ударяется о стекло, а он крупный парень, всегда таким был: рост под два метра, и гора мускулов. И то, что происходит, когда он соприкасается с раздвижной дверью, неудивительно. Стекло разлетается вдребезги, металлическая рама скрипит и изгибается. Это ударопрочное стекло, поэтому оно разбивается крупными фрагментами, но он все равно чувствует маленькие уколы на спине, словно укусы пчел.

Он приземляется спиной на пол балкона, вокруг них валяются осколки. До них доносятся звуки проезжающих внизу машин. Она наваливается на него сверху, выглядя ошарашенной, хватка на ноже ослабевает. Он тянется, чтобы выбить его у нее из рук, когда она отшатывается, направив лезвие к его горлу.

Вот черт, что ты творишь, что ты творишь, что ты творишь?

Он делает единственно возможную вещь.

Бьет ее по лицу.

Под костяшками хрустит кость. Брызги крови. Она падает. Нож, что оставил порез порез на его горле, откатывается. Она стонет, закрыв лицо руками, потом садится спиной к перилам балкона, кровь струится между ее пальцами. У нее ошалевший взгляд, но глаза прищурены, будто она все еще еле сдерживает гнев, даже после удара кулаком по лицу.

Он рычит:

— Да что с тобой?

Он тяжело дышит, чувствуя острую боль, когда осколки впиваются в спину.

Она стонет:

— Ты сломал мне нос. Кажется, ты сломал мне нос. Ты меня ударил. Ты меня ударил.

Его тошнит от самого себя, потому что он и правда только что ее ударил. Ударил свою жену. Конечно, она набросилась на него с ножом и толкнула его через раздвижную стеклянную дверь. И она, похоже, хотела его зарезать (правда? на самом деле?), но он ее ударил. Ударил ее кулаком. Из-за него она истекает кровью, довольно сильно. Он не такой, как отец, не такой, его мама шепчет: «Конечно, ты не такой, дружок. Но ты уж точно унаследовал такой дерьмовый характер не от меня».

О Боже, он так чертовски зол.

На нее. На себя. На ситуацию. На то, что все зашло так далеко. Что они позволили себе стать такими. Его кулак врезался ей в лицо, но к этому все шло уже давно. Она это заслужила. Получила то, что должна была. Она первая на него напала, а он просто защищался. Это могло случиться раньше, но он хороший парень и не допустил этого. Он этого не хотел. Никогда не хотел ничего подобного. Это ее вина. Все ее вина. Это не…

— Боже мой, — в ужасе шепчет он. Он мысленно себя оправдывал, словно это пустяк. Будто так и надо. Будто это нормально. Словно это в принципе нормально. Он гадает, делал ли его отец то же самое каждый раз, когда поднимал руку на мать. И теперь Дженни повторяет: «Ты меня ударил, ты меня ударил», снова и снова. Ее глаза блестят от слез, и она истекает кровью.

Он спрашивает:

— Почему ты это сделала?

Она отвечает:

— Это все ты. Это твоя вина. Такой же, как отец. Ты такой же, как твой отец, да? Бьешь женщин. Как твой папаша. Прямо как твой папаша. Прямо как…

И он отвлекается на то, что она говорит, отвлекается на то, насколько правдиво это звучит в ушах. Поэтому он не готов к ее резкому и быстрому движению. Он все еще лежит на спине, ошеломленный тем, что произошло за последние… боже, неужели прошла всего минута?

Поэтому он не готов к нападению. Она отталкивается от перил и хватается за нож. Обхватывает рукоятку еще до того, как он успевает заметить, как она двигается, а балкон не такой уж большой. Балкон им не понравился, они даже чуть не отказались от квартиры. Но риелтор сказал, что в этой части Вашингтона трудно найти квартиру с балконом, а квартиры побольше не по карману. Так что они согласились: «Конечно, балкон маловат, но давай купим». В тот момент она была на четвертом месяце беременности, и он… ну, по сути, он не ощущал себя счастливым, но был на пути. Он знал, что станет счастливым, и все будет хорошо.

Балкон довольно небольшой. Вот почему уже через пару секунд она оказывается перед ним и заносит нож над головой.

Он реагирует. Бей или беги. Он делает единственное, что может в данной ситуации.

Выбрасывает ногу вперед. Бьет ее прямо в грудь своим дорогим итальянским лофером. Кажется, что-то ломается, ее зрачки расширяются. Ее просто отбрасывает назад, гораздо дальше, чем он ожидал. Она ударяется спиной о перила, и снова раздается скрежет металла, болты вырываются из креплений. Нож падает на пол балкона, и на краткий миг их глаза встречаются. Ее – широко раскрытые, его – в панике. А затем перила обрушиваются на девять этажей вниз, на улицы Вашингтона. Только что она была здесь, а в следующее мгновение исчезла.

Он делает вдох, еще один, и еще, пока не…

хватает ртом воздух в закусочной в Амории. Пахнет беконом, кофе, сигаретами и домом, потому что он знает это место. Он не знает людей, участвовавших в произошедшем, не знает, как они могли так разозлиться, позволить подобной ярости их охватить. Вот только он не все понимает, не так ли? Потому что его захлестывает остаточная ярость, он почти чувствует ее вкус в горле, горький и острый.

Как она могла, о боже, она же моя жена, как она могла так со мной поступить, и я ее ударил, я ее ударил, я ее удар…

Его рвет, но ничего не выходит, кроме тонкой струйки желчи.

У него кружится голова, и он пытается взять себя в руки, но давление за глазами такое сильное, как никогда раньше. Кажется, что если давление усилится, его глаза просто выскочат из глазниц. Вывалятся с влажным булькающим звуком и упадут на пол закусочной.

Но что хуже, намного хуже – это чувство, что он снова куда-то ускользает, будто из него вытягивают воспоминания; он помнит вещи, которые ему не принадлежат. Чувство уже не такое сильное, как раньше, и Майк держится за свои воспоминания, стараясь сохранить их в голове как можно более яркими. Он знает, каково это, когда она (Дженни, Дженни, Дженни, Дженни) наваливается на него, прижимая к горлу нож. Он знает, какой ужас его охватил, когда мужчина ударил ее по лицу. Неверие, которое он испытал, когда она исчезла за краем балкона. Он не знает, кто эти люди, но уверен, что они ко всему причастны.

(Или это просто очередной эпизод, еще одна зарубка на ножке кровати шизофреника. Боже, Док просто обоссытся от радости из-за этого. «Забавный маленький мозг», — скажет он. — «Забавный маленький сумасшедший мозг»).

Майк трясет головой, пытаясь прояснить мысли, и сосредоточиться на том, почему он вообще оказался в закусочной посреди ночи. Запястье чешется, но он не обращает внимания. Через окно проникает достаточно света от уличных фонарей, чтобы он мог четко разглядеть фотографию.

Может, не следует этого делать?

Но все равно снимает фотографию со стены.

Он уже здесь. Надо покончить с этим.

Рамка та же, что и всегда, из-за этого в сознании создается странная двойственность, потому что Майк знает, что рамка сломалась, но при этом знает, что не ломалась.

Сзади есть четыре маленьких зажима, по одному на каждую сторону рамки. Он разжимает их и вытаскивает картонную подложку. Если он прав, то на него должны смотреть прекрасные темные глаза африканской королевы Надин, спрятанной на загнутом уголке фотографии.

И он прав. Знает, что прав.

Потому что если он прав, то и все остальное как-то впишется. Остальное будет…

Он смотрит на рамку в руках.

Фото не загнуто.

Чернокожая женщина на него не смотрит.

Майк произносит:

— Нет.

Нет-нет-нет.

Это какая-то уловка. Просто уловка. Она там, просто здесь темно, и поэтому ее не видно, но она там.

Он вытаскивает фотографию. На ней Хэппи. Кельвин и Дональд. И Шон, как всегда, Шон.

Но рядом с ним никого.

Шон на самом краю снимка.

Их всего четверо.

— Она порвана, — говорит он. — Порвана.

Она не порвана. Края фотографии одинаковы со всех сторон, гладкие и окаймлены белым. Белая полоса одинаковой толщины со всех сторон, значит, фото не порезали. И между белой полоской и изгибом руки Шона на фотографии есть пространство в пару сантиметров, которое в реальной жизни, вероятно, составляет сантиметров тридцать.

Но она стояла ближе. Майк знает. Она была рядом с Шоном.

Но сейчас ее там нет.

А может ее и не было никогда?

Он прерывисто выдыхает.

Нет.

Потому что он не псих. Нет.

Фото падает из рук.

Он оглядывается на оставшиеся фотографии.

Должно быть, их около двух сотен. Или трех. Все разных размеров.

Она должна быть на одной из них. Должна быть.

— Где-то, — бормочет он. — Точно, фигуристая милашка.

Майк начинает с ближайших. Осторожно. Поначалу.

Но ни одна фотография из тех, что он достает, не дает ничего нового.

Со временем он становится все менее осторожным.

Разобравшись с половиной фотографий, он уже просто разбивает стекла и вырывает фото из рамок.

Майк учащенно дышит, и краем глаза замечает скворца, сидящего на фонарном столбе, но не обращает на него внимания. Не обращает внимания, потому что ее здесь нет, ее нет ни на одной из фотографий, как и его, того мужчины, который курил сигары и называл его «Майки». Он знает этого мужчину, знает в лицо. Но его нет на фотографиях, как и Надин. На некоторых Уолтер и Шон. Миссис Ричардсон. Женщины из книжного клуба. Кельвин, Дональд и Хэппи. Дэниэл Хоул и Джордж Кеттнер. Док. Все, кого он знает, кого видит каждый гребаный день. Люди, мимо которых он проходит на улице. Те, с кем он здоровается, когда приходит в закусочную. Посетители его магазина. Соседи. Друзья. Община. Он видит их на стенах, они все…

В жизни каждого человека наступает момент, когда вес груза жизненных проблем становится непосильным. Когда мир вокруг начинает трещать по швам. Майк Фрейзер знает это не понаслышке. Он знает, что ему повезло, и что последние три года с ним все было в порядке.

Но в этот момент он ломается.

Что ты знаешь о шизофрении?

Майк срывает фотографии со стен. Он не кричит, и, кроме скрежета срываемых рам, и звона бьющегося стекла, других звуков почти нет. Он не думает почти ни о чем, кроме: «Что со мной происходит, что со мной происходит, что со мной происходит?»

Чудо, что он не порезался о разлетевшееся осколки или обломки дерева. Он не плачет. В голове все застыло, поэтому он даже не может понять, что должен чувствовать. Возможно, это паническая атака, или что-то большее, он не уверен. Просто знает, что фотографии на стене лгут, и он больше не может на них смотреть. Не может смотреть на эти лица, не…

— Мистер Хьюз.

Это пронизывает его насквозь. Через охвативший его гнев. Бешеный стук сердца. Давящую боль, продолжающую пульсировать в висках. Желание разорвать на части все, что попадется под руку. Ярость, которую он чувствует, что разгорается глубоко внутри. Теперь он понимает, что чувствовал тот мужчина на балконе. Когда женщина напала на него с ножом. Он знает, что произошедшее было нереальным, но по ощущениям кажется, будто это случилось на самом деле, и он понимает этот гнев. Он даже представить себе не может, что ударит кого-то, тем более женщину, но может понять почему.

Майка тошнит от осознания того, что он это понимает. Что он может поставить себя на место того мужчины.

Боже мой. Как я…

— Мистер Хьюз.

Все встает на свои места.

Он стоит посреди закусочной. Повсюду разбитое стекло. На стенах все еще висит несколько фотографий, но они перекошены. Большинство валяются на полу. На столиках. Раскуроченные фотографии помяты или порваны. Стекло хрустит под подошвами кед. Он не может…

— Вы меня слышите, мистер Хьюз?

Яркая вспышка света. Закусочная светилась. Всеобъемлющее сияние ослепляет, и Майк поднимает руку, чтобы прикрыть глаза.

Свет гаснет. Когда вновь опускается темнота, остаются только короткие вспышки.

Все, что он слышит, – звук собственного прерывистого дыхания.

Он…

… на спине, он лежит на спине, и все вокруг выглядит, словно в фильтре. Звуки очень громкие, и он может различить движущиеся вокруг фигуры, и они искажены, ворчат и стонут, и вокруг пищат аппараты, и он Майк Фрейзер, это он, это он, но эти ворчание и стоны:

— Мистер Хьюз, вы меня понимаете? Вы уверены, что он…

Ему хочется смеяться. Почему-то ему хочется смеяться, потому что теперь он уверен, что сошел с ума. Или его похитили пришельцы. Его похитили, потому что Они пришли из далекого космоса, и, возможно, они правда находятся на острове. Может, в этом все дело. Они пришли из далекого космоса, и поместили их всех на остров. Остров, который называется Амория. И они никогда не смогут его покинуть. Если над ними проводят эксперименты, разве это не имеет гораздо больше смысла? Имеет. Потому что он не сумасшедший, не может быть сумасшедшим. Не после всего, через что он прошел. Когда наконец нашел что-то, что принадлежит только ему, чему он может полностью отдаться. Особенно после такого количества времени. Наконец-то они добрались туда, где должны быть. Они начали встречаться.

Шон, Шон, Шон…

(Что, если он ненастоящий?)

(Нет. Нет-нет-нет).

(Что, если они его заберут, как и африканскую королеву Надин?).

(Они не могут. Не могут).

(Она любила мужчину. Это было видно по выражению ее лица. Она любила мужчину, и он называл тебя Майки, это точно. Она была фигуристой милашкой, и он любил ее, и ты его знаешь. Ты его знаешь).

(Оскар. Его зовут Оскар, и он был моим другом).

— Мистер Хьюз, — кто-то произносит над ним искаженным голосом. И он хочет ответить им, хочет закричать: «Что вы хотите, что вы от меня хотите, почему вы это делаете, как вы могли так с нами поступить, мы люди, мы человеческие создания». Но не может. Он не может издать ни звука, кроме захлебывающегося, влажного бульканья, и что-то сжимает его горло. Паника нарастает, но он не двигается. Он не может пошевелиться, и он не знает, что они с ним сделали, как они это делают, но это все…

— Майк?

Он открывает глаза.

Шон. Перед ним стоит Шон. Шон, который выглядит уязвимым, сонным и растерянным. На нем клетчатые пижамные штаны и белая футболка. Он трет глаза и зевает.

— Что случилось?

Майк не знает. Он не знает, как посреди ночи оказался здесь, перед дверью Шона. В один момент он разносит закусочную, затем появляются пришельцы, и вот он здесь. С Шоном.

Майк не знает, что сказать. Он открывает рот и ошарашен, когда из него вырывается прерывистый звук. Хриплый и скрипучий. Он пытается проглотить комок в горле, но ничего не получается.

— Майк?

Теперь Шон звучит гораздо более бодрым. И обеспокоенным. Майку на плечо опускается рука, и это реально, реальнее, чем все, что произошло сегодня вечером. Поэтому он притягивает к себе Шона. Утыкается в его шею, прижимается и вдыхает знакомый запах. Он чувствует, как руки Шона обхватывают его, и поглаживают по спине. Майка трясет, и это не из-за того, что ему холодно, но не может перестать.

Он не хочет двигаться, а Шон его не отпускает, поэтому Майк ждет. Ждет, пока его сердце перестанет бешено колотиться, пока в голове прояснится. Сквозь туман в голове он слышит, как Шон шепчет ему на ухо: «Вот так, здоровяк. Все нормально. Я рядом. Ты здесь. Ты в безопасности. Я с тобой. Теперь ты со мной, здоровяк. Все хорошо». И этого достаточно, чтобы отвести его от края пропасти, чтобы остановить сотрясающую его дрожь. Его лицо мокрое от слез, и Майк знает, что ему должно быть стыдно (и, вероятно, будет стыдно, когда все закончится), но пока этого достаточно.

***

В конце концов, он успокаивается, и Шон берет его за руку и затаскивает в дом. Темно, но Шон ловко проводит Майка через гостиную и дальше по коридору в спальню. Шон закрывает за ними дверь, и Майк сквозь туман в голове задумывается, от кого она должна их защищать.

Он стоит рядом с кроватью, чувствуя себя бесполезным. Беспомощным. Не знает, что делать. Что сказать. Как все объяснить. Как он здесь оказался. Где был. Все, что видел. Слышал. Он не хочет, чтобы Шон смотрел на него как на психа. Или, что еще хуже, ему не поверит. Он не может произнести ни слова, они все застревают в горле.

— Моя одежда тебе не подойдет. Ты в два раза больше меня. Но в этих джинсах явно будет неудобно, так что я тебе помогу. Ты не против, здоровяк?

Замерев на мгновение, Майк кивает.

— Ладно. Не подумай, я не пытаюсь к тебе приставать. — Он опускается на колени перед Майком, словно преклонился. Потом расшнуровывает кеды, и это простое действие дорогого стоит. Сначала один, следом второй. Шон похлопывает Майка по левой ноге, и Майк поднимает ее, наблюдая, как тот снимает кед, прежде чем сделать то же самое с другой ногой. Он отставляет обувь в сторону, рядом с кроватью. Встает, колени хрустят. — Теперь снимем джинсы, идет?

Майк кивает.

— На тебе же есть трусы, здоровяк?

Майк краснеет, но снова кивает. Он помнит, как надел их перед тем, как выйти из дома, чтобы пойти… пойти…

— Так. Это хорошо. Все в порядке.

Майк тяжело дышит, снова уходит в себя.

— Эй.

Он смотрит на Шона, и отводит глаза, как только встречается с ним взглядом. Для него это слишком.

— Эй, — повторяет Шон, и Майк не может удержаться от того, чтобы снова на него не взглянуть. — Ты со мной?

Он не уверен. Но отвечает:

— Ага, — хрипло, будто долго не говорил.

Или кричал.

Шон некоторое время возится с пуговицами, и потом Майк чувствует его пальцы на животе. Всего лишь едва заметное прикосновение, но оно его успокаивает. Звук расстегиваемой молнии кажется громким в тишине. Это могло бы быть чем-то сексуальным, чем-то большим. Но это не так. Майк не хочет физического контакта. Только близость, простая и легкая, и ни с кем другим у Майка такого нет. Он не хочет этого ни с кем другим. Майк знает, что ему придется объясниться, знает, как ужасно все прозвучит. Но не хочет терять то, что между ними. Эти маленькие моменты, когда есть только Майк и Шон, и все остальное не имеет значения.

Он поднимает одну ногу за другой, Шон стягивает джинсы и отбрасывает их в сторону. Затем снова встает, и Майк не чувствовал себя таким уязвимым с тех пор, как… ну… Он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя таким уязвимым, и это только усугубляет ситуацию. Потому что он не может вспомнить, не может вспомнить ничего, что было до Амории, теперь он это знает. Майк не знает, откуда пришел. Какая у него была жизнь. Кем были его друзья. Он помнит свой первый день в Амории, но ничего, что было до этого. Есть отчетливое ощущение, что он пришел откуда-то, но когда он пытается на нем сосредоточиться, в голову приходит только Издалека. Он пришел в Аморию Издалека и нашел любимого человека.

(Тоненький голосок внутри спрашивает: «А как насчет того, что было раньше? Что, если тогда ты кого-то любил? И тебя кто-то любил?» Но он оставляет эти мысли, потому что это опасно, и он не думает, что хочет в этом участвовать).

Шон осторожно подводит его к кровати, откидывает мятое одеяло, и Майк впервые на нее опускается. Она мягкая и теплая, пахнет Шоном и домом. Он напуган, напуган больше, чем когда-либо, но сейчас ему лучше. Майк лежит на боку, лицом к другой половине кровати. Краем глаза он видит, как Шон обходит вокруг кровати. Майк изо всех сил старается удержаться от того, чтобы свернуться калачиком и натянуть одеяло на голову, потому что не хочет волновать Шона еще больше. Может, он и не знает, как сюда попал, но знает почему. Жаль только, что именно таким способом.

Шон забирается в постель рядом и откидывается на подушку. Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает, а затем поворачивается на бок, лицом к Майку. Они близко друг к другу, их колени соприкасаются. Майк накрывает их одеялом, чтобы почувствовать себя в безопасности.

Они так близко, что Майк чувствует дыхание Шона на лице. У Шона на переносице есть маленькая веснушка, которая всегда очаровывала Майка. Он не знает, почему. В ней нет ничего необычного. Кроме того, что она часть Шона, а все, что связано с Шоном, его очаровывает. Майк восхищался им даже когда думал, что Шону будет лучше без него, с кем-то его возраста. Он сам не знает, почему его это так цепляет.

Шон протягивает руку и легчайшим прикосновением проводит пальцем по бровям Майка. Майк ему позволяет, он позволит Шону делать все, что угодно. Такой уж он есть. С того самого первого дня Майку не принадлежало его сердце. Даже если тогда не понимал, теперь он знает.

— Лучше? — шепчет Шон. Никто не подслушивает (хотя Майк в этом не уверен), но кажется уместным говорить как можно тише.

Майк пожимает плечами. Затем отвечает:

— Немного, — потому что Шон заслуживает правды.

Пальцы с бровей перемещаются на лоб. Потом касаются кончика носа. Щек, нижней губы.

— Хорошо.

И он замолкает.

Майк ждет.

Шон больше ничего не говорит, просто продолжает водить пальцем по лицу Майка.

Майк думает, что на этом все и закончится. Что они не будут ничего обсуждать, и Шону не нужно знать, что привело его посреди ночи. Они лягут спать, а утром будут краснеть и стесняться, и это будет мучительно сладко. Майк притворится, что не сумасшедший, а Шон продолжит быть лучшим, что с ним когда-либо случалось.

(Ты в этом уверен? Откуда тебе знать? Ты знаешь только о трех годах. И ничего больше. Насколько тебе известно, это рай. Или ад. Или тебя похитили пришельцы, как в фильме. И теперь ты на их корабле, плаваешь в резервуаре с жидкостью, пока они проводят над тобой эксперименты. И все это не более, чем сон. Или ты просто шизофреник. И все это бред. Очередная галлюцинация. Ведь будет просто супер, если даже Шон окажется ненастоящим?)

Он больше не может выносить молчание. Не так. Не сейчас. Не с такими мыслями в голове.

Майк спрашивает:

— Ты настоящий?

Это вопрос. Хоть и не должен был им быть. Даже если он едва слышен, все равно это чертов вопрос.

Шон отвечает:

— Я настоящий.

Без колебаний.

Какое облегчение.

— Ага?

Шон морщит нос.

— Ага.

И ждет.

Он не собирается давить. И отталкивать.

Майка это немного злит, хоть у него нет на это никакого права. Но злость проходит так же быстро, как появляется. Он уверен, что на его лице сейчас отражается целая гамма эмоций, но отвлекается, когда Шон проводит пальцем по его уху.

Майк говорит:

— Кажется, меня преследуют призраки.

Не совсем то, что он хотел сказать, но близко. Сойдет. Пока что.

— Призраки, — повторяет Шон.

— Ага.

— Ладно.

— Ладно?

Шон пожимает плечами.

— Ладно.

— Но…

— Майк. Послушай.

Майк слушает.

— Я тебе верю.

— Но ты даже не знаешь, что я…

Прижатый к губам палец заставляет его замолчать.

— Я верю в это, потому что ты веришь.

Майк сомневается, что это так работает. Он не знает, что сделал, чтобы заслужить такое слепое доверие. Когда палец исчезает, он ничего не говорит.

Шон смотрит ему в глаза, и Майку приходится бороться с собой, чтобы не отвести взгляд.

— Значит. Призраки.

Майк кивает.

— По-настоящему или в твоей голове?

Неоднозначный вопрос… Он отвечает:

— И так, и так.

— Понятно. Когда началось?

Майк ему рассказывает.

Рассказывает о голосах, которые начал слышать. О мужчине у изголовья кровати. Рассказывает о птицах и огромной туче, которую они образуют. Об африканской королеве Надин и мужчине, которого она любила. Тут он немного теряется, потому что ее не знает, и едва может вспомнить его (Оскар, Оскар, Оскар, это точно, Майки, позволь мне тебе сказать). Он рассказывает ему об утре, с которого все началось. О том утре, когда он не пришел в закусочную. О том утре, когда он не мог вспомнить, как оказался там, где оказался. Он говорит о том, что чувствует себя разбитым и опустошенным, и не знает, что с этим делать.

На протяжении всего разговора Шон не отводит взгляд. Не отшатывается от Майка в отвращении или страхе. Не говорит ему уйти. Не говорит, что он спятил.

Майк сознается:

— Док сказал, что это могут быть галлюцинации. Паранойя. Параноидальная шизофрения. Что это все в моей голове, что, возможно, я все это выдумываю.

Шон хмыкает.

— Билет в один конец в дурдом?

— Похоже, билет туда и обратно был слишком дорогим, — ворчит Майк.

Они смотрят друг на друга. Шон первым разражается сдавленным смешком, которое превращается в хихиканье. Оно просто вырывается из него, и Майк не может ничего поделать, кроме как тоже засмеяться. И вскоре они хватаются друг за друга, и гогочут, прижимаясь лбами. Тиски вокруг сердца Майка медленно ослабевают, ведь у него есть Шон.

В конце концов, смех затихает. Шон протягивает руку и вытирает слезы с лица Майка. Он и не осознавал, что плачет.

— Значит, ты разгромил закусочную, — говорит Шон.

— Ага.

— Сорвал все фотографии со стен.

— Большую часть.

— Но ты остановился, когда снова появились призрачные инопланетяне.

— Ага.

— Потому что ты был привязан и не мог пошевелиться.

— Вроде того.

— И ты помнишь о том, как кто-то другой ударил женщину после того, как она напала на него с большим ножом.

— И вытолкнула его через окно.

— Точно. Через окно. — Шон хмурится. — А на запястье у тебя исчезающая татуировка с датами из 1915 и 1882 года.

— Ага.

— И мы на острове. Прямо как в той книге, которую ты читаешь.

— Или в аквариуме.

Шон снова хмурится.

— Как это?

— Любой может нас увидеть, мы в ловушке плаваем кругами.

— Ладно. Не могу не спросить.

Начинается. Сейчас Шон скажет ему катиться к черту. И он обнаружит, что действительно одинок.

— Что? — хрипит Майк.

Шон спрашивает, глядя прямо ему в глаза:

— Ты все это придумал, чтобы не ходить со мной на Праздник урожая?

Майк таращится на него с удивлением.

Шон вскидывает бровь.

— Нет, — еле слышно отвечает Майк.

— Хорошо. Это мы выяснили.

— Какого черта?

— Тише, здоровяк. Я думаю.

Майк замолкает и дает ему подумать.

— Покажи мне, — наконец говорит он. — Завтра.

— Что?

— Дорогу к горам. Начнем оттуда. Пойдем. Я увижу то, что видел ты. Мы во всем разберемся, хорошо?

Не один. Он мне верит, и я не один.

— Хорошо, — медленно отвечает он. — Да. Хорошо.

— Почему сейчас? Почему ты вспомнил все это сейчас? Почему не раньше? Это какой-то эксперимент коммунистов? Типа, они оцепили город и проводят тесты?

— Не знаю.

— Или инопланетные призраки.

— Не смешно, — бормочет Майк.

— В некотором роде смешно. Если подумать.

— Возможно, я все это придумываю, — говорит Майк. — И оно существует только в моем воображении. Это может быть безумие. Все это. Призраки. Голоса. Происшествие с ножом. Люди. Ты. — Он снова задыхается. — Шон, возможно, тебя не…

Тогда Шон его целует. Напористо и настойчиво, с зубами. Майк чувствует тепло прижимающегося к нему тела. Они подходят друг другу. Майк не должен удивляться, но ничего не может с собой поделать. Поначалу все целомудренно, но это меняется, когда Шон двигает бедрами, прижимаясь к Майку. Он хватает ртом воздух, и Шон проскальзывает языком внутрь. Майк цепляется в Шона, отчаянно пытаясь придвинуться еще ближе. Язык Шона у него во рту, и подобного с ним еще не случалось, насколько он может вспомнить. Шон тяжело дышит, и это все, чего хочет Майк. Все, чего он когда-либо хотел.

Шон смягчает поцелуй. У них обоих стоит, и они оба это знают. Но Шон не настаивает на большем, а Майк не уверен, что может просить о чем-то большем.

Шон вдыхает, прижимается к его губам, и Майк чувствует улыбку-только-для-Майка. Это так приятно, и даже лучше вблизи.

— Это реально, — бормочет Шон. — Понимаешь? Ты и я реальны. Я готов говорить тебе это каждый день до конца наших дней. Ты и я реальны, и всегда будем реальны. Мне все равно, что было раньше. И что случится завтра. Лишь бы сейчас ты знал, что я реален. Ты реален. Мы реальны. Понимаешь, здоровяк?

— Понимаю, — резко отвечает Майк. — Ага.

— Ага. Хотя, есть кое-что непонятное. И странное.

— Что именно?

— Я помню, Майк, — говорит Шон. — Помню день, когда ты появился. И дни до тебя. Я помню свою с-с-семью. С-своих р-родителей. Это…

— Шон? Шон!

Тогда это и происходит. Пока Майк смотрит. Он думает, что то же самое случилось с Доком, когда они были в его кабинете. С Уолтером в закусочной после того, как фотографии упали на пол. Все повторяется, как тогда. Глаза Шона медленно расфокусируются. Рот слегка приоткрывается, и он выдыхает. Он выдавливает:

— Я не… Не могу…, — и похоже, что ему больно. Рот кривится, Шон очень напряжен. Он стискивает зубы. Шон с трудом произносит: — Майк, Майк, я не могу, я не вытерплю…

И все, что Майк может сделать, это держать его, когда у Шона начинается судорога и закатываются глаза. Нет, только не он, не сейчас, ты не можешь его забрать, ты не можешь его забрать. Но Шона трясет. Ногами он сбивает одеяло в сторону, а его голова дергается вперед-назад. Только что, меньше минуты назад, они прижимались друг к другу, а губы Майка до сих пор скользкие от слюны. Он притягивает Шона в объятия, когда его руки и ноги выходят из-под контроля, дергаясь против воли. Майк беспокоится, что Шон может прикусить язык, но прежде чем успевает что-то предпринять, все заканчивается. Шона замирает, затем издает низкий стон, а после падает на Майка.

На лбу Шона выступает пот, когда он прижимается к шее Майка, но дышит медленно и размеренно, и Майк думает, что он либо спит, либо без сознания. Он не знает, в чем разница. И важно ли это.

Он ждет, хотя знает, что будет дальше.

Проходит несколько часов.

Небо начинает светлеть, будильник Шона срабатывает в пять утра. Закусочная открывается в шесть.

Шон шевелиться в его объятиях. Зевает, его ресницы трепещут. Вслепую протягивает руку и выключает будильник. В комнате воцаряется тишина.

Майк ждет.

Но он знает.

Через несколько секунд Шон застывает. Он распахивает глаза, широко и почти испуганно. Вскидывает голову и спрашивает:

— Кто ты и что делаешь в моем…

Осекается.

Оглядывается вокруг.

Смотрит на Майка.

Его взгляд смягчается. Он произносит:

— Майк?

— Да?

— Привет.

— Привет.

Шон опускает голову на подушку, носом к носу с Майком.

— Когда ты пришел?

Улыбка Майка – эфемерная и хрупкая, и держится только благодаря сказанному шепотом обещанию, что это реально, что все это реально.

— Прошлой ночью, — каким-то образом, его голос звучит спокойным. Ровным. — Я просто… Мне нужно было…

— Кошмар приснился?

Шон проводит пальцами по бровям Майка. Это чуть не заставляет Майка разрыдаться.

— Ага, — отвечает он.

— Надо было меня разбудить, когда пришел. Ты впервые в моей постели, а я почти все пропустил.

— В следующий раз так и сделаю, — и это одновременно и обещание, и проклятие.

Шон вскидывает бровь.

— Здоровяк, да ты уверен в себе?

Майк смеется, хотя его сердце разрывается на части.

— Полагаю, что да.

Шон хмурится, будто может слышать все, что Майк не произносит вслух.

— Эй. Ты в порядке?

Нет. Нет, я не в порядке. Я один. Один со всем этим наедине. И это хуже безумия. Я на острове и я одинок.

— Ага.

***

Майк идет домой, чтобы принять душ и переодеться.

Мартин ластится о ноги.

Майк выходит за дверь и идет по дороге.

Когда он входит в закусочную, над головой звенит колокольчик.

Завсегдатаи здороваются, поднимая руку в приветствии, или восклицая:

— Доброе утро, Майк!

Кельвин, Дональд и Хэппи салютуют ему кружками с кофе.

Уолтер стоит за грилем и машет Майку лопаткой.

Шон за прилавком. Он подмигивает и говорит:

— Привет, здоровяк. Давно не виделись.

Словно это секрет. Только между ними.

Фотографии, разумеется, висят на стенах, в целости и сохранности.

XVII

Он не сдался.

Не сдался.

Просто не знает, что делать.

В среду перед Праздником урожая он приводит Шона на дорогу, ведущую из Амории, и тот со смехом спрашивает:

— Ведешь меня на прогулку, здоровяк?

Майк мертвой хваткой держит Шона за руку, и немного злится, что это происходит, что ему придется показать Шону весь этот бред, и это ни к чему не приведет.

Но они уже здесь, и, возможно, в этот раз все получится. Может, это откроет Шону глаза на происходящее, и они останутся открытыми и дальше.

Он спрашивает:

— Ты мне доверяешь?

Шон отвечает:

— Всегда.

— Я собираюсь тебе кое-что показать. Что-то, что ты не поймешь. Но мне нужно, чтобы ты увидел правду.

Шон ухмыляется.

— У тебя есть секретная личность? Ты русский? Коммунист? Шпион?

— Нет.

— Тогда, вампир.

— Нет.

Улыбка сползает с его лица.

— Эй. Майк, все в порядке. Ты же знаешь, что можешь рассказать мне обо всем. Ты знаешь.

Майк зажмуривается и выдыхает.

— Знаю.

— Что бы это ни было, мы со всем разберемся, ладно? Ты можешь все мне рассказать. Ты мой лучший друг, Майк. Мой парень. Самый главный для меня человек. Мы можем сделать это вместе.

Майк открывает глаза. Шон обеспокоенно за ним наблюдает.

— Твой парень, ага?

— Ага.

— Мне нравится.

— Знаю. Мне тоже.

Они снова идут по дороге.

Проходит всего пара минут, прежде чем они чувствуют сильное давление, тисками сжимающее голову, и все вокруг искажается и сливается воедино. В ушах шумит, но он слышит, как Шон говорит:

— Боже мой, что это, Боже, Майк, Майк, — а затем все заканчивается. Они оказываются на противоположной стороне города от того места, где стояли всего несколько секунд назад.

Побледневший Шон спрашивает:

— Что… что это…? — Он делает неуверенный шаг вперед. Делает резкий вдох. — Майк. Это…

— Знаю, — говорит Майк. — Это… остров. Или… не знаю, что. Там ничего нет. Снаружи.

Шон поворачивается и смотрит на него широко раскрытыми испуганными глазами. Майк ненавидит себя за то, что его напугал.

— Сна… ружи?

— Амории. Шон, за пределами Амории должно что-то быть. Целый мир.

Шон смеется, но в голосе не слышно веселья.

— Я не понимаю.

— Знаю. И это нормально. — Потому что Майк начинает надеяться. Может, больше, чем следовало бы. Может, это все, что нужно. — Мы во всем разберемся. Должно быть что-то, что мы можем…

Глаза Шона закатываются, тело напрягается, будто его ударили током.

— Нет! — кричит Майк. — Черт возьми, нет!

Он успевает поймать Шона до того, как тот падает на землю. Успевает едва, но он никогда не позволит себе навредить Шону еще больше.

Проходит почти час, прежде чем Шон просыпается. Меньше, чем в прошлый раз, но все равно кажется, что прошла целая вечность. Майк сидит, прижимая Шона к груди, зарывшись лицом в его волосы, и раскачивается вперед-назад.

В этот раз после пробуждения у Шона появляется сильнейшая мигрень.

— Привет, — хрипит он, когда открывает глаза. — О, черт. Господи, как же больно. Майк, о Майк, моя голова, она так болит.

— Знаю, — говорит Майк. — Я знаю, прости.

***

Вечер покера с парнями.

Шон дома, все еще приходит в себя после вчерашнего. Он идет на поправку, уже почти вернулся к своему обычному состоянию. Говорит, что ему просто нужно еще одну ночь выспаться как следует, и он будет в полном порядке, можно не сомневаться.

— Не могу заболеть на Праздник урожая, — убеждает он, сверкая глазами. — У меня свидание с одним красавчиком.

И поскольку Майку это нужно, нужно помочь Шону, он подыгрывает.

— Да? Я его знаю?

— Возможно, — лукаво отвечает Шон, и это так мило, что сердце разрывается на мелкие кусочки. — Он высокий. И сильный. А какие у него глаза… — Шон мечтательно вздыхает. — Загляденье.

Майк фыркает.

— Не уверен, что смогу с ним тягаться. Похоже, что он завидный жених.

Шон сияет улыбкой-только-для-Майка, быстрой и лучезарной.

— Так и есть. — Он наклоняется и оставляет у Майка на губах легкий поцелуй. Который пробирает его от макушки до кончиков пальцев. — Увидимся утром, здоровяк?

— Ага, — отвечает Майк.

— Ага, — со смешком повторяет Шон. — Повеселись там с парнями.

Даже после того, как дверь закрывается, Майк еще долго смотрит ему вслед.

И вот он здесь, чувствует себя нелепо, сидя у Хэппи за кухонным столом с картами и пивом. Хэппи, Дональд и Кельвин пререкаются друг с другом около него, и он думает: «Это все, что есть. Все, что у меня есть. И этого достаточно. Может быть достаточно. Мне всегда этого хватало. И будет хватать».

— Майк.

Он поднимает глаза. Все на него смотрят.

— Что? — спрашивает он, стараясь, чтобы не звучало, будто он защищается.

— Ты с нами, приятель? — спрашивает Кельвин.

— Ага, — отвечает Майк. — Я здесь.

Так ли это?

— Он витает в облаках, — посмеивается Дональд, толкая Кельвина локтем. — Мечтает о Шоне.

Все многозначительно вздыхают и картинно хлопают глазами.

Майк густо краснеет. Проклятие ирландской крови.

Они смеются над ним, а он дурачится вместе с ними и думает: «Да, это все, что мне нужно. Вы можете быть ненастоящими, или я могу быть не настоящим, или просто сумасшедшим, но этого достаточно. Этого достаточно. Этого…»

Раздается стук в дверь.

— Ха, — говорит Хэппи. — Не думал, что он появится.

Кряхтя, он поднимается из-за стола и направляется к двери.

— Кто? — спрашивает Майк Кельвина и Дональда.

Кельвин пожимает плечами.

— Наверное, Уолтер.

Дональд спрашивает:

— Ты приоденешься на Праздник урожая?

— О, миссис Ричардсон об этом позаботится, — говорит Кельвин. — Будь ее воля, Майк каждый день ходил бы в костюме и галстуке.

— Эта женщина, — бормочет Майк. — Она…

— Парни, рад вас видеть.

У Майка начинают дрожать руки. Совсем немного.

— Док, — Кельвин расплывается в широкой улыбке. Он встает и неистово трясет руку Дока. — Давно не виделись! Как ты поживаешь?

— Хорошо, — удивленно отвечает Док. — Подумал, что мне не помешало бы куда-нибудь выбраться, и вот я здесь.

— И вот ты здесь, — вторит ему Дональд. — Ну, тогда двигай стул поближе. Принести тебе чаю? Хэппи варит в кастрюле бобы с сосисками. Скоро уже должно быть готово.

— Звучит заманчиво, — говорит Док.

— Я обслужу тебя как следует, док, — обещает Хэппи, направляясь на кухню вместе с Дональдом.

Док произносит:

— Майк. Как ты?

Майк слышит: «Что ты знаешь о шизофрении, Майк? Что ты знаешь о том, как быть гребаным психом? Что ты знаешь о том, как потерять свой чертов разум?»

— Хорошо, — отвечает Майк. — Все хорошо.

Совсем не хорошо. Потому что я не знаю, кто я такой. Не знаю, кто ты. Не знаю, что происходит. Эпизоды все так же случаются, Док. Они случаются, но я единственный, кто об этом знает. Я один знаю, что что-то не так. Господи, разве это не звучит как паранойя? Разве не об этом ты мне говорил? — Существуют разновидности шизофрении, — говорил ты. — Ты знал? Она не всегда проявляется одинаково. Есть разные виды, Майк. Существует параноидальная шизофрения, которая заставляет тебя сомневаться в том, в чем ты раньше не сомневался.

— Рад это слышать, — произносит Док, ставит стул рядом с Майком и садится.

Майк просто залпом допивает оставшееся пиво.

Вечер идет своим чередом. Вокруг шумно и оживленно, и, возможно, Майк ведет себя немного тише обычного. И, может, время от времени, он ловит на себе любопытствующий взгляд Дока. Но в остальном все в порядке. Хэппи снова пьян, и, опять эта чертова песенка про любовь.

— Я обожаю эту песню, — признается он с раскрасневшимися щеками и слегка остекленевшими глазами.

— Мы знаем, — стонут одновременно Дональд и Кельвин.

Док смеется.

Ты знаешь больше, чем говоришь? Ты что-то об этом знаешь? Подозрительно быстро предположил шизофрению. Как тебе вообще пришло это в голову? Почему ты не спросил об истории болезни моей семьи? Я ее не знаю, даже не знаю, как я появился здесь, но почему ты не спросил?

— Уже поздно, — говорит Майк. — Мне пора домой. Завтра, наверное, будет загруженный день в магазине. Раз уж он будет закрыт в субботу из-за Праздника урожая.

— Ты уверен, Майк? — спрашивает Хэппи. — Еще довольно рано.

— На следующей неделе задержусь подольше, — обещает Майк.

Он встает, остальные вместе с ним. Пожимает руки друзьям. Они улыбаются и прощаются, даже Хэппи, у которого, похоже, будет адское похмелье. Он думает о том, чтобы просто проигнорировать Дока, но тот говорит:

— Пожалуй, я тоже пойду. Нужно убедиться, что моя аптечка собрана и готова к субботе. Майк, я пройдусь с тобой.

Майк холодеет.

Все прощаются с ними, и только Хэппи останавливает Майка у двери, положив руку ему на плечо.

— Ты в порядке, приятель? — спрашивает он, и Майк думает: «Приятель, Приятель, раньше кто-то называл меня приятелем. Верно? Или это был…»

— В полном, — отвечает Майк, хотя сам думает, что лучше бы Док вообще не появлялся сегодня.

— Ты немного пьян.

— Хэппи, не я, а ты.

— Чертовски верно. Я, наверное, сейчас отключусь. Представляешь?

Майк похлопывает его по плечу.

— Очень хорошо представляю.

Док ждет его в конце дорожки.

Он говорит:

— У меня такое чувство, что ты не слишком рад был видеть меня сегодня.

Майк отвечает:

— Не понимаю, о чем ты. Я всегда тебе рад, Док. Ты же знаешь.

— Я не это имел в виду.

Майк идет вперед. Док, естественно, следует за ним. Он живет недалеко от Майка, на соседней улице. Им в одну сторону.

— Я никогда никому не скажу, — слегка запыхавшись говорит Док, когда догоняет Майка.

— О чем?

— О том, что мы с тобой обсуждали.

— Это все ерунда.

— Вовсе не ерунда. Ты должен заботиться о себе, понимаешь?

— Я забочусь.

— Сколько еще было эпизодов?

Майку требуются все силы, чтобы ничего не отразилось на его лице.

— Ни одного. Думаю, это были просто кошмары.

— Правда? Значит, кошмары.

— У всех они бывают.

— У всех? Жителям Амории снятся кошмары? Впервые об этом слышу.

И это… Это заставляет Майка задуматься. Единственный звук, что раздается вокруг – стрекот сверчков в темноте. И если это инопланетяне, думает Майк, или коммунисты со своими экспериментами, или просто старая добрая психушка, то внимание к деталям поражает. Потому что он слышит сверчков. Видит, как трава на лужайках колышется от ветра. Он чувствует прохладный воздух, воздух, в котором чувствуется запах осени.

— Людям снятся кошмары, — медленно говорит он. — Так уж сложилось. Это часть жизни.

— Значит, всем остальным снятся сны, — произносит Док, вставая перед Майком. Не… ладно, не полностью преграждая ему путь. В конце концов, он мог бы выйти на улицу (и зачем им улицы, если они не ездят на #&*&&? #&*&&. #&*&&. Он не может. Не может даже выговорить это чертово слово). Док просто стоит перед ним на тротуаре. И все. — Кошмары. Они тебе о них рассказали?

Нет. Не рассказали. Но должны. Они же люди. Это то, что они…

— Конечно, — отвечает Майк.

Док хмурится, разочарованно спрашивает:

— Майк, может, это просто еще одна галлюцинация?

Вот оно. На него накатывает чувство гнева, которое уже становится знакомым. Оно оплетает скользкими щупальцами его грудь и живот.

— Это не…

— Послушай. Майк. Мы же друзья, да?

Нет. Нет, не друзья. Они знают друг друга. И все. Он спрашивает:

— Чего ты хочешь?

Док смеется.

— Я ничего не хочу. Просто пытаюсь убедиться, что ты счастлив. Ты счастлив здесь, Майк?

Да. Он счастлив. У него есть Шон. Парни, которые сейчас отдыхают дома у Хэппи. Книжный магазин. Да, он счастлив. С ним все в порядке. Если бы только он перестал видеть и слышать то, чего нет, если бы не обладал чужими воспоминаниями, если бы только он никогда не пытался выйти за пределы Амории. Помимо этого, да. Ага. Конечно.

Он спрашивает:

— Почему тебя это волнует?

Док пожимает плечами.

— Такая у меня работа. Благополучие этого города и его жителей. В конце концов, я альтруист. Поэтому и стал врачом.

— Правда? — спрашивает Майк. — И когда же это случилось?

— Прости?

— Когда ты стал врачом?

Док смеется.

— Много лет назад. Я уже не тот молодой человек, которым…

— В каком году?

Его смех обрывается.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что думаю, что ты не сможешь мне ответить.

— Конечно, смогу, Майк. Просто не понимаю, какое это имеет отношение к делу. Это… — он качает головой. — Не втягивай меня в это, Майк. В эти твои… эпизоды. Я просто хочу тебе помочь. Я никому ничего не расскажу, если ты сам меня об этом не попросишь. Это часть клятвы Гиппократа. Майк, я просто за тебя беспокоюсь. Что, если ты кому-нибудь навредишь?

— Я не собираюсь никому вредить, ты…

— Но ты не знаешь этого наверняка, не так ли? — спрашивает Док, делая шаг в сторону Майка. — Ты не знаешь этого наверняка, Майк. У тебя все может быть хорошо, даже великолепно. В одно мгновение все прекрасно – чистое голубое небо и поцелуи украдкой, а в следующее ты стоишь над любимым человеком, а он съеживается от страха весь в крови. Ты не будешь знать, как туда попал. И что случилось. Ты знаешь об этом, мистер Хьюз? Знаешь ли ты, каково это, когда кто-то до ужаса тебя боится? Почему…

— Как ты меня назвал? — шепчет Майк.

— Майк, — отвечает Док. — Я сказал Майк.

— Ты сказал мистер Хьюз.

Док делает шаг назад.

— Тебе просто послышалось.

— Нет, не послышалось. Ты назвал меня мистер Хьюз. С тобой все в порядке, Док? Может, это у тебя галлюцинации.

— Это не так…

И в этот момент глаза Дока расфокусируются, а челюсть отвисает. Ему каким-то образом удается удержаться на ногах и не упасть. Но его плечи опускаются, а голова наклоняется вперед, и он будто отключается. Словно появились пришельцы и выключили его. Это длится от четырех до шести секунд.

Потом он кашляет.

Поводит плечами. Качает головой.

Поднимает взгляд. Говорит:

— Привет, Майк. Я как раз шел к Хэппи сыграть в покер. Должно быть, отвлекся на что-то. Быстро стемнело, да?

В этот момент Майк Фрейзер понимает, что ничего не может сделать, чтобы все это остановить.

Поэтому он решает ничего не делать.

XVIII

Ночью он лежит без сна, прислушиваясь к голосам в гостиной. Теперь они громче. Майка это не удивляет. Ему интересно, что они говорят, но не так уж сильно. Едва-едва.

— Ты не можешь вернуться. Не можешь. Малкольм, ты не можешь туда вернуться.

— Слушай, Джулиэнн, не то, чтобы…

— Что ты надеешься сделать?

— Ты знаешь. Знаешь, для чего это нужно. Знаешь, что происходит. Кто он такой. Что если мы…

— Какой ценой?

— Я не…

— Какой. Ценой.

— Это уже не важно. Никакая цена не может быть слишком высокой. Не сейчас. Не в том случае, если это означает то, что мы думаем. Ты видела снимки. Он реверсирует. Никто еще никогда…

— Не могу смотреть, как ты это делаешь.

— А я и не прошу. Просто делай свою работу.

Через некоторое время голоса исчезают.

Заснуть получается легче, чем думал Майк.

***

На следующий день ему легче.

Да, разум ускользает, запястье чешется, и да, Майк видит скворцов на деревьях, но ему уже легче. Он не сдался. Не принял происходящее. Но, каким-то образом, ему стало легче.

Утром в закусочной ему легче улыбаться. Он подшучивает над Хэппи, когда тот ворчит, что у него болит голова. Краснеет, когда Шон называет его здоровяком, и крадет поцелуй, который Майк с радостью отдал бы добровольно. Он смеется над Кельвином и Дональдом, когда они обжираются беконом только для того, чтобы увидеть, как Хэппи позеленеет от тошноты. Майк подмигивает Уолтеру. Со всеми здоровается.

— Эй, — зовет его Шон, когда Майк собирается в «Книжный червь». Они стоят у черного входа закусочной, куда Шон выносит мусор. Мусор, который, похоже, никогда не накапливается.

Майк приподнимает бровь, глядя на Шона, потому что кого волнует мусор?

— Я тут подумал.

— Ой-ой.

— Ха-ха, да ты настоящий комик.

— Рассказывай.

И тут Шон краснеет, глаза начинают бегать из стороны в сторону. Он потирает затылок. Майку кажется, что он никогда не видел никого красивее, даже пахнущего яйцами и с виноградным желе, размазанным по фартуку.

— Я подумал.

— О чем…

— Завтра Праздник урожая.

— Ага.

— Ага, — повторяет за ним Шон, затем издает смешок. — Так вот. Ты завтра не работаешь. И я завтра не работаю.

Майк понимает, к чему все идет, и от этого мурашки бегут по коже.

— Точно.

— Может, я мог бы, или ты мог бы, или… просто… — Он стонет и закрывает лицо руками. — Я сказал себе не заморачиваться так сильно по этому поводу.

— Шон.

Он выглядывает сквозь пальцы.

— Да?

— Хочешь остаться со мной сегодня?

Или навсегда, но он не произносит эту часть вслух.

Шон кивает, один раз, другой и опускает руки.

— Ага, да. Конечно. Да, хочу. Если ты не против. Не хочу на тебя давить. Я знаю, что мы решили не торопиться, даже если сейчас у нас все идет хорошо…

Майку все равно. Он уже так глубоко в этом погряз, что решение не торопиться кажется далеким воспоминанием. Он даже не может быть уверен, что все это реально. Так зачем ждать? Почему не взять то, что хочется? Почему бы наконец не увидеть то, о чем он мечтал с того первого дня: Шона, распростертого на кровати, с блестящей от пота грудью и приоткрытым ртом, задыхающегося от возбуждения?

Он закрывает рот Шона своей огромной ладонью, тем самым заставляя его замолчать. Шон широко распахивает глаза и смотрит только на Майка. Майк подходит ближе, пока их не разделяет только его рука. Шон стоит, прислонившись спиной к стене, а Майк к нему прижимается, достаточно сильно, чтобы Шон понял, что он настроен серьезно, но не настолько, чтобы причинить боль.

— Хочешь остаться со мной сегодня?

Шон кивает.

— В моей постели?

Еще один кивок.

— Ты и правда этого хочешь?

Шон тяжело дышит, но не потому, что Майк перекрывает ему доступ к воздуху. Майк знает, что Шон может о себе позаботиться. Что он может быть очень агрессивным, когда необходимо. Но это не значит, что Майк не воспользуется своей силой, чтобы подставить плечо, если понадобится. Или подчинить Шона, если тот сам того захочет. Майк ему не навредит. Никогда. Но, черт возьми, он сделает все необходимое, чтобы Шон его почувствовал.

Зрачки Шона расширены, и Майку это нравится. Очень нравится. Он про себя смеется, думая о том, что не может вспомнить, когда в последний раз делал что-то подобное. Насколько ему известно, он девственник. Откуда ему знать? Но он знает, чего хочет, и это приятный зуд, который он хочет утолить, в отличие от зуда на запястье.

Майк ухмыляется, и он знает, что в этом есть что-то темное. Знает, что Уолтеру достаточно выглянуть из-за двери, чтобы увидеть, как Майк неподобающим образом зажимает его официанта. Но Майку все равно. Судя по ощущениям, Шону тоже. Майк сейчас немного безрассуден, немного выбит из колеи. Но он парит в этом странном, трепещущем тумане и не склонен искать причину, чтобы остановиться.

— Я приду сюда, — говорит он. — К шести. Так что будь готов. Зайдем к тебе домой, чтобы ты взял вещи для ночевки. А потом пойдем ко мне. Ты не против?

— Ага, — выдыхает Шон в ладонь.

И Майк повторяет:

— Ага, — а затем убирает руку и зацеловывает Шона до полусмерти.

Через пару мгновений он разворачивается и уходит. До того, как завернуть за угол, он оглядывается и видит Шона. Тот стоит, прислонившись к стене, все еще ошеломлен произошедшим, его щеки слегка покраснели от колючей бороды Майка.

Майк про себя усмехается. И, возможно, ему уже не важно, что такое Амория на самом деле. Будь то эксперименты Тех, из далекого космоса, или эксперименты Тех, коммунистов из Европы, или эксперименты Тех, из психбольницы со смирительными рубашками. Здесь есть все, что нужно. Он со всем разберется. Как-нибудь.

***

Миссис Ричардсон и женский клуб Амории, как Майк и предполагал, появляются сразу после обеда. Он видел, как они все утро мелькали взад и вперед по Главной улице. Миссис Ричардсон отдавала приказы подручным, а они спешили ей повиноваться. Он знал, что это лишь вопрос времени, когда они нагрянут к нему с требованиями торжественно все украсить и идеями о том, что ему следует надеть.

— Магазин выглядит недостаточно празднично! — восклицает Миссис Ричардсон, резко распахивая дверь. — Где твой праздничный дух?

Интересно. Если Вы ненастоящая, как и другие, то каким образом появились на свет? Как были созданы в этом сне настолько полной жизни, такой требовательной? Если я Вас придумал, как и всех остальных (но не Шона, только не Шона), то как я сделал Вас такой?

Майк сухо отвечает:

— Думаю, Вашего праздничного духа хватит на всех нас.

Дамы неодобрительно цыкают за ее спиной.

Миссис Ричардсон сверлит его взглядом.

Он раскаивается.

Взгляд смягчается.

— Майк, мы занимаемся этим каждый год. И каждый год ты говоришь: «Да, миссис Ричардсон, я буду очень рад вам помочь. В следующем году увидите». И каждый год я снова прихожу сюда, и ничего не сделано. Ничего не сделано, Майк Фрейзер.

Вы рассказывали мне о муже. Что он был великим человеком. Погиб на войне. Если я спрошу, как его зовут, что Вы скажете? Если спрошу, сколько вы были женаты, Вы сможете ответить? Не думаю. Не думаю, что Вы знаете, потому что я не знаю. Вы плод моего воображения, миссис Ричардсон?

Он произносит:

— И каждый год вы приходите и оформляете витрину магазина именно так, как вам хочется. Если бы я ее сам украсил, вы бы просто пришли и стали жаловаться, что все сделано неправильно, а потом возились бы с витриной, пока не переделали все по своему вкусу.

— Я не вожусь.

Одна из дам позади нее храбро покашливает.

У миссис Ричардсон начинает подергиваться левый глаз.

Майк ждет, потому что знает, что с такой леди, как миссис Ричардсон, спорить не стоит.

— Ладно, — говорит она мгновение спустя. — Но только потому, что я видела, как ты украшаешь. Тебе должно быть стыдно. И можешь не сомневаться, что перед уходом, мы обсудим состояние твоего гардероба. Я не допущу, чтобы ты выглядел так же неопрятно, как и в прошлом году.

Он не обижен. В конце концов, как можно обижаться на то, чего, возможно, и не существует? Да это просто безумие. Он говорит:

— Уверен, что это будет очень познавательная беседа.

Она прищуривается, оценивающе его разглядывая, чтобы убедиться, что он говорит серьезно. Майк старается сохранить как можно более серьезное выражение лица. В конце концов она кивает и цокает языком, будто даже представить себе не может, что ей придется иметь дело с кем-то вроде него. Она щелкает пальцами, резкий и быстрый щелчок, и дамы женского клуба Амории приходят в движение, начинают развешивать на окнах яркие ленты и расставлять на книжных полках вырезанные из картона улыбающиеся тыквы и страшные фигурки. Это занимает у них всего пару минут. И к тому времени, когда они заканчивают, вокруг пахнет яблоками и пряностями, а в одном углу даже стоит небольшой тюк сена с продуманно размещенными вокруг него тыквами.

На протяжении всего этого действа, Майк не произносит ни слова. Так проще.

Перед уходом миссис Ричардсон самым недвусмысленным образом инструктирует Майка, что он должен надеть рубашку и брюки, которые она заставила его купить в прошлом году для фестиваля, и которые он так ни разу и не надел. Ее голос настолько полон упрека, что он не может не чувствовать себя немного виноватым. Чувство вины немного смягчается, когда она открывает сумочку и достает пару красных подтяжек. И заявляет, что ему придется их надеть, если он не хочет ощутить на себе всю силу ее гнева. Он задумывается, что еще она хранит в своей сумочке, но решает, что лучше об этом не знать.

— Черные классические туфли, Майк, — говорит она. — И хорошенько натри их до блеска.

Они покидают магазин так же порывисто, как и вошли, в облаке духов и с идеально накрашенными ногтями.

Я в замешательстве. Я в замешательстве, потому что, если Вы ненастоящая, это значит, что Вас кто-то придумал. И если Вас кто-то придумал, как они могли сотворить кого-то вроде Вас? Или как я придумал кого-то вроде Вас? Вы намного больше, чем этот мир, и я не знаю, как такой человек, как Вы, может существовать.

***

В полдень Майк видит Дока, проходящего мимо. Тот заглядывает в окно и машет Майку. Майк с широкой улыбкой на лице машет в ответ.

Не заходи. Не заходи.

Док не заходит. Он просто проходит мимо.

Должно быть занят с больным.

***

Сегодня в магазине оживленно, и ему есть, чем заняться. Но этого все равно недостаточно, чтобы отвлечь от постоянных взглядов на часы. По коже пробегает дрожь возбуждения, и Майк ловит себя на том, что вспоминает, как выглядел Шон, прижатый к стене закусочной. Его скользкие от слюны Майка губы и поцарапанные бородой щеки. В большинстве случаев Майк ведет себя как джентльмен, но даже джентльменам нравятся вещи, о которых лучше не говорить вслух. Он рекомендует «Гроздья гнева» Мэри Джойс, но в это время фантазирует о Шоне, распростертом на кровати, с кожей скользкой от пота и твердыми, как скала, мышцами, пока Майк разбирает его по кусочкам. Конечно же, миссис Джойс была бы шокирована подобным, поэтому Майк рад, что она не умеет читать мысли.

А может и умеет. Может, они все умеют. Но Майку все равно.

(Часть него, рациональная часть (та, что медленно задыхается под тяжестью всего происходящего), которая твердит, что миссис Джойс не настоящая, и если миссис Ричардсон ненастоящая, если никто из них не настоящий, то и Шон тоже не настоящий. Он приглушает этот голос, прежде чем тот сможет сказать что-то еще, потому что, конечно же, Шон настоящий. Майк это знает. Майк это чувствует).

(Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста).

Майк позволяет себе перевести дух только в четверть пятого, когда впервые с утра магазин пустеет. Он думает, что, возможно, зайдет еще пара человек, но по большей части, работа на сегодня окончена. Люди либо будут готовиться к завтрашнему дню, либо будут помогать в парке организовывать все к предстоящим мероприятиям. Перед Праздником урожая большинство заведений закрываются рано. Майк тоже мог закрыться. Но Шон все равно закончит только в шесть, учитывая, что Уолтер будет готовить еду на завтра. Каждый год одно и тоже. Уолтер…

(Оскар)

начнет собираться накануне, и встанет с первыми петухами, чтобы наготовить гору еды. Закусочная не откроется на завтрак. Уолтер выгонит всех, ведь для создания кулинарных шедевров ему необходимо полное и абсолютное одиночество.

Может, встать завтра попозже? Нам это понадобится. Я позабочусь, чтобы нам это понадобилось. Мне не терпится увидеть как…

Он реагирует. Бей или беги. Он делает единственное, что может в данной ситуации.

Потому что она прямо там с чертовым ножом.

Он выбрасывает ногу вперед. Бьет ее прямо под грудь дорогим итальянским лофером, одним из той пары, которую она высмеяла. Тебе правда нужна обувь за шестьсот баксов? Господи, Грег, в Алабаме дети голодают. Или в Зимбабве. Не знаю, где именно. Он лишь посмеялся, хотя ужасно так говорить. И это странно, потому что он слышит, как она говорит о голодающих детях, но также слышит другой голос, который произносит: «Черные классические туфли, Майк. И хорошенько натри их до блеска».

В ее груди будто что-то ломается, глаза расширяются, и ее просто отбрасывает назад, гораздо дальше, чем он ожидал. Она ударяется спиной о перила, и снова раздается скрежет металла, болты вырываются из креплений. Звук не такой громкий, как он мог бы подумать от чего-то настолько катастрофического, настолько памятного. Нож падает на пол балкона, и на краткий миг их глаза встречаются. Ее – широко раскрытые, его – в панике. А затем перила обрушиваются на девять этажей вниз, на улицы Вашингтона. Только что она была здесь, а в следующее мгновение исчезла.

Она не кричит, когда падает. Он не знает, почему. Может, все произошло слишком быстро, или она слишком шокирована. Или, возможно, она милосердно потеряла сознание от ужаса и была без сознания перед тем, как ударилась о…

Он делает вдох. И еще один. И еще.

Шепчет:

— Дженни.

Он никак не может подняться. О, конечно, он пытается. Встает на колени, морщась от осколков, впившихся в ладони, и пытается подняться, но ноги отказывают, просто не могут выдержать его вес. На четвереньках он ползет к краю балкона, часть перил все еще свисает, противно скрипя на ветру, туда-сюда, туда-сюда. Он слышит звуки проезжающих внизу машин, обычные гудки, тарахтение двигателей грузовиков и такси на холостом ходу. Но, кроме этого, слышны крики и вопли.

Это из-за меня. Точно из-за меня.

Он добирается до края перил и уговаривает себя, что нужно просто взглянуть, ненадолго. Он не боится высоты. Просто боится того, что увидит.

Он лежит на животе, вцепившись в край балкона. Потом подтягивается вперед, прижимаясь животом к полу. Там тоже все усыпано стеклом, но он не обращает на это внимания. Он смотрит на развернувшеюся внизу сцену.

Видит, как люди двигаются, бегут к зданию. Ресторан через дорогу. Раздражающее заведение, в котором после полуночи по выходным играют живую музыку. Перед рестораном собралась толпа. Люди, прикрыв рты, разговаривают друг с другом, показывают пальцем. Некоторые снимают на телефон, потому что так поступают люди в наше время. Они шокированы и напуганы, но они были там, и теперь должны показать это всему миру. Ему не особо нравятся такие люди.

Он от них отворачивается.

Смотрит вниз.

Она упала на припаркованный внедорожник последней модели. На крыше в том месте, где она приземлилась, вмятина. Лобовое стекло разбито. Она лежит на спине, ноги свисают со стороны пассажирского места, одна рука выгнута под неестественным углом. Ему видно ее лицо, хотя оно слишком далеко, чтобы разобрать выражение. Но он уверен, что ее глаза открыты, может даже выпучены, потому что видно белки. Будто она шокирована тем, что такое могло случиться, шокирована, что Майк вообще мог сделать подобное. Кажется, что она сейчас встанет и покачает головой, как обычно делает, когда в нем разочарована. Скажет: «Я не могу поверить, Майк, правда не могу». А он ответит: «Да, я и сам не знаю, как так вышло».

Он ждет.

Но она не встает.

Просто лежит там, пока вокруг суетятся люди.

Она на меня напала. Так ведь? Вот почему это произошло. Она на меня напала. Она на меня напала. Она на меня…

Он лежит на спине, вокруг пищат аппараты, и он пытается пошевелиться, пытается хоть что-то сделать, но едва может дышать из-за чертовой штуки, засунутой ему в горло. И он задыхается, задыхается, неужели никто не видит, что он задыхается до смерти. Потом слышит:

— Вам нужно успокоиться, хорошо? Кто-нибудь, приведите сюда Малкольма сейчас же! Меня не волнует, где он, просто приведите его. Вот так, просто дышите, мистер Хью…

Он открывает глаза.

Он в «Книжном черве». Светит солнце.

На другой стороне улицы миссис Ричардсон укладывает тыкву у входа в хозяйственный магазин.

Это нормально.

Все это совершенно нормально.

В конце концов, это же Амория.

Только это ненормально.

Он делает шаг к окну.

На улице скворцы.

Тысячи скворцов.

Они заполнили крыши всех домов на противоположной стороне улицы.

Он не понимает, почему жители Амории до сих пор не подняли панику. Птичий гомон, должно быть, разносится по всей Главной улице.

Он открывает дверь.

От птиц не исходит ни звука.

Да, слышно шелест перьев. Как скребут по кирпичу и цементу их лапки.

Но они не поют.

Проходящие мимо Майка горожане машут ему в приветствии.

— Рад тебя видеть, Майк!

— Хороший денек, не правда ли, Майк?

— Увидимся завтра, да, Майк?

— Майк, ты в порядке? Ты какой-то бледный!

Ага, в полном порядке. Ему просто мерещится всякое.

Он не удивляется, когда птицы взлетают одновременно как единое целое. Огромная туча поднимается вверх и пролетает над Аморией. И все же, почему-то, они не поют. Не кричат. Крылья бешено хлопают, словно дождь, который не проливается на землю. Но Майк единственный, кто может их видеть. И слышать. Даже когда стая птиц заслоняет собой солнце и на земле вытягиваются тени, он единственный, кто знает, что они там.

— Как там Шон?

— Завтра должно быть потрясно, да, Майк?

— Майк, потанцуй завтра со мной, если Шон не будет против!

— Ты готов идти, здоровяк?

Скворцы исчезли.

Небо розово-оранжевого цвета.

Солнце с западной стороны.

Майк стоит перед закусочной. Шон напротив. Выглядит немного усталым и потрепанным, но в хорошем смысле, будто только что отработал тяжелый день и гордится этим. Он уже избавился от фартука, и одет в белую футболку с треугольным вырезом и джинсы. Волосы торчат в разные стороны, словно он взъерошил их руками. Глаза блестят, а взгляд направлен на Майка.

Майк хочет сказать:

Я не знаю, как здесь оказался.

Ты видел птиц?

Пожалуйста, скажи мне, что ты видел птиц.

Не могу же я быть единственным, кто их видит. Кто все это видит.

Мне нужно, чтобы ты был настоящим. Пожалуйста, прошу тебя, будь настоящим.

Однако, он ничего не говорит.

Просто отвечает:

— Ага. Я готов.

И улыбается.

Улыбка, которую он получает в ответ, ослепительна.

XIX

Даже несмотря на все происходящее, на то, что ему кажется, что его сознание тянет в миллион разных направлений, несмотря на мысли о том, как он сбрасывает женщину с балкона, что-то начинается между ними в тот момент, когда они выходят из закусочной.

Поначалу это просто мелочи. То, как Шон идет так близко к нему, что они задевают друг друга плечами. Как он берет Майка под локоть и прижимается, прижимается, но не настолько сильно, чтобы причинить боль. Его руки не такие большие, как у Майка, и Шон в любом случае никогда бы ему не навредил. Но этого достаточно, чтобы дать Майку понять, что он рядом, будто Шон знает, что Майк уже готов развалиться на части. Это успокаивает. Помогает прочистить голову.

Майк смотрит на Шона, пока они идут. Шон смотрит на него в ответ. Взгляды пересекаются. Затем оба отворачиваются и хихикают. У Майка горит лицо, а Шон улыбается улыбкой-только-для-Майка. Эти моменты настолько ценны, что стоило бы уделить им больше времени, но Майку нет до этого дела.

Ситуация накаляется, когда они добираются до дома Шона. Шон собирается открыть дверь, и непроизвольно оглядывается на Майка. В его глазах горит огонь, который раньше Майк видел лишь мельком. Они так долго медлили, чертовски долго, и пора уже двигаться дальше.

Майк не может сдержать рычание, которое вырывается из груди. Он встает прямо за Шоном, прижимаясь к его спине. Рукой Шон сжимает дверную ручку, но дверь не открывает. Он просто стоит, его грудь вздымается и опускается. Откидывает голову назад Майку на плечо. Майк наблюдает, как он тяжело сглатывает, как двигается кадык. Его глаза закрыты, рот приоткрыт. Быстро мелькает язык, когда он облизывает губы. Майк скользит взглядом по бледной длинной шеи Шона. Он позволяет себе полюбоваться лишь мгновение, потому что еще немного – и он возьмет Шона прямо там.

Майк наклоняет голову, позволяя губам коснуться шеи Шона. Он не торопится, он уверен в себе, по крайней мере, в этом. Возможно, только в этом. Майк придвигается к уху Шона и слегка дует. Потом произносит:

— Шон, открой дверь.

Шон вздрагивает, но подчиняется. Мешкает мгновение, но проходит внутрь.

Майк заходит следом.

Они не разговаривают, Шон идет медленно, снова и снова оглядываясь, словно пытается убедиться, что Майк действительно там. Что Майк на самом деле следует за ним. Каждый раз, когда он оглядывается, Майк на него смотрит, и Шон слегка запинается. Он сжимает и разжимает пальцы, будто хочет дотянуться до чего-то, но сдерживает себя. Майка это пока устраивает. Он делает то же самое.

Он думает, что, возможно, стоит подождать в гостиной. Или на кухне.

Но следует за Шоном в спальню. Шон направляется к шкафу и встает в дверях, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. Затем включает свет и краснеет, отводя глаза.

— Я быстро, ладно? Просто соберу кое-какие вещи. Уверен, что хочешь, чтобы я остался с тобой? Мне не обязательно это делать. Не хочу навязываться. Я знаю, каким ты иногда бываешь, Майк. Не хочу доставлять тебе неудобства. Я не хочу…

— Шон.

Шон кивает, краснея и потирая шею.

— Да, здоровяк?

Майк делает шаг к нему. Шон поднимает взгляд, его глаза широко раскрыты. Майк говорит себе, что нужно просто сделать это сейчас, просто взять Шона прямо здесь, но у него есть планы. У него планы на сегодняшний вечер, и нужно, чтобы все прошло определенным образом. Так, как он задумал. Это вопрос контроля, и сейчас контроль ему необходим. Все остальное выходит из-под контроля. Но это? Это только его.

Настоящее.

— Ты останешься со мной, — тихо произносит он. — В моей постели. Сегодня, и, вероятно, еще много ночей подряд, если у меня есть право голоса. Возьми все, что тебе нужно на сегодня. И на завтра. Ты вернешься домой в воскресенье. Если это то, чего ты хочешь.

Шон кивает, быстро мотнув головой.

— Ага. Да, это то, чего я хочу. Прости, что я так себя веду. Обычно я так не нервничаю. Ты не заставляешь меня нервничать. Ладно, заставляешь, но в хорошем…

Майк его целует. Он обхватывает лицо Шона ладонями и целует его, заглушая слова, которые собирались слететь с губ. Сейчас он более настойчив, чем раньше. Шон прогибается под Майком, они переплетаются теплыми и влажными языками. Они сталкиваются зубами, потому что заходят слишком далеко. И Майк с легкостью позволяет этому случиться, но потом первым отстраняется. Шон тянется к нему и стонет, когда Майк его отталкивает. Он прижимает большую руку к его груди и говорит:

— Собирайся.

— А ты любишь подразнить, Майк Фрейзер, — насупленно произносит Шон.

— Даже и не пытался, — отвечает Майк. — И если поторопишься, я тебе это покажу, когда доберемся домой.

Шон даже не обращает внимания на последнее слово. Домой. Словно он не против, будто он уже об этом думал. Майк не хотел, чтобы это так прозвучало, но не станет забирать слова назад. Ему нравится, что это звучит так, словно они живут вместе. Словно он сможет просыпаться с Шоном каждый день, зимой обнимая его, чтобы уберечь от холода, а летом лежа бок о бок, соединив руки под тонкой простыней, укрывающей их голые животы.

(Майк чувствует, как его сознание куда-то затягивает, оно ускользает, будто у него пытаются забрать этот момент. Майк сохраняет спокойное выражение лица, но про себя повторяет как мантру: «Нет, нет, нет, ты его не получишь, ты не отнимешь это у меня, это реально, это реально, и я не позволю…»)

Шон двигается быстро, уже распахивает дверцы шкафа. Они ударяются о стены, и он нервно хихикает. Дотягивается до полки наверху и достает старый армейский вещмешок цвета хаки и сильно поношенный. Майк хочет спросить, откуда он взялся. Принадлежал ли его отцу, участвовал ли его отец в какой-то из мировых войн? Но знает, что в тот момент, когда он спросит, глаза Шона остекленеют, и у него начнутся судороги. Майк не может этого допустить. Он не позволит этому случиться снова. Мигрени Шона с каждым разом становятся сильнее. И Майк не хочет, чтобы подобное происходило с Шоном или с кем-то еще. Даже если он единственный, кто знает то, чего не совсем понимает. Так лучше. Как он себе говорит.

Майк снова прислоняется к дверному косяку, наблюдая, как собирается Шон. Шон молчит, но ходит туда-сюда между шкафом и старым комодом. Он складывает трусы, носки и пижамные штаны. А еще черные костюмные брюки и красную рубашку. Майк не удивлен, когда видит, что он достает черные подтяжки, и задается вопросом, не дело ли это рук миссис Ричардсон. Скорее всего, так оно и есть. Шон кладет все это в вещмешок и поворачивается к Майку.

— Мне, э… — говорит он. — Мне нужны мои туалетные принадлежности. Из ванной.

Майк произносит:

— Хорошо.

И не двигается. Он знает, что ванная находится позади в другом конце коридора, а он загораживает проход, но хочет увидеть, что сделает Шон. Хочет посмотреть, как он отреагирует.

Шон прищуривается, будто знает, о чем Майк думает. И, возможно, он правда знает. Нервный маленький мальчик исчезает, и когда Шон делает следующий шаг, он крадется к Майку, словно выслеживает добычу. Майк думает: «Я оттрахаю тебя как следует», и сам шокирован такой грубостью. Он не такой. Обычно.

Но Шон двигается как заправский мачо, и Майку это нравится. Ему нравится, что Шон может на его глазах превратиться из неуклюжего мальчишки в уверенного мужчину, будто это ничего не стоит. Шон все еще нервничает, это видно по напряженной линии его плеч, но при этом не поддается на провокации Майка. Более того, Шон с ним играет.

Майк не двигается.

Шон прижимается к нему гораздо сильнее, чем нужно, даже с учетом того, как мало места оставил ему Майк для прохода. Он медленно обходит Майка, пробегаясь пальцами по его рукам. Они соприкасаются бедрами, и Майку приходится стиснуть зубы, чтобы не прижать Шона к двери. Кажется, что проходят годы, прежде чем Шон проходит мимо. Но как только оказывается позади Майка, он спешно бежит по коридору, словно маленький ребенок, который собирает вещи для поездки.

Майк делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

***

Майк несет вещмешок, пока они идут в темноте к его дому. В воздухе ощущается прохлада, а в домах горит свет: люди устраиваются поудобнее, чтобы скоротать вечер. На улице всего несколько человек, которые торопятся домой. В парке по дороге за ними горят огни, и, несомненно, миссис Ричардсон все еще там, раздает команды своими подручным, чтобы все было сделано так, как она хочет.

Все нормально. Это на завтра.

Они целеустремленно идут рука об руку навстречу чему-то неизбежному. Им потребовалось столько времени, чтобы прийти к той точке в их отношениях, где они сейчас, и последние несколько минут будто тянутся целую вечность. Практически невыносимо. И Майк всерьез задумывается о том, чтобы перекинуть Шона через плечо и пробежать остаток пути.

— Мы почти на месте, — говорит Шон, снова читая мысли Майка. Как и всегда.

Майк должен это сказать. Должен, потому что слишком любит Шона, чтобы промолчать.

— Нам необязательно что-то делать. Если ты не хочешь, если не готов. Мы можем просто пойти домой, поужинать и лечь спать. Это все, чем мы займемся.

— Я знаю, здоровяк.

— Ага?

— Ага, — отвечает Шон, дразня. Теперь Майк это понимает. — Я знаю. Это то, чего ты хочешь?

Майк до крайности честен. Всегда таким был.

— Нет. Но дело не только в том, чего хочу я. Но и в том, чего хочешь ты, тоже.

— Хорошо, — говорит Шон. — Потому что я знаю, чего хочу.

Он протягивает руку между ними, и прежде чем Майк успевает его остановить, резко щиплет за зад. Майк издает, несомненно, нелицеприятный звук, а Шон смеется, смеется, смеется.

А потом бежит, крича Майку через плечо, чтобы тот его поймал, если сможет.

Майк гонится за ним до самого дома.

***

Возможно, это и началось в тот момент, когда они вышли из закусочной.

Но закончится здесь.

Шон заходит в дом первым, тяжело дыша и улыбаясь своей улыбкой-только-для-Майка.

— Я тебя обошел, — выдыхает он. — Я первый. Стареешь, здоровяк?

И это звучит так дерзко, так жизнерадостно, что Майк бросает вещмешок возле двери и спрашивает:

— Ты уверен?

Он должен спросить в последний раз.

Улыбка слегка меркнет.

— Да, Майк, уверен. Тебе не обязательно продолжать…

Но Майк уже в движении. Только что он стоял у двери, а в следующее мгновение уже целует Шона, по-настоящему целует. Быстро и страстно, и Шон обвивает его за шею. У Шона сбивается дыхание, когда руки Майка скользят по его спине, по округлой заднице и бедрам. Майк впивается пальцами, и Шон следует заданному курсу, приподнимается и обхватывает ногами талию Майка, когда тот его поднимает. Теперь они смотрят друг другу в глаза, и Майку это нравится. Нравится ощущение Шона в руках, и то, как они прижимаются друг к другу. Он знает, что это по-настоящему. То, что так ощущается, не может быть ничем иным, кроме настоящего.

У Шона сбивчивое дыхание, когда он говорит:

— Это не должно быть настолько приятно. То, как ты груб со мной. Я не…

Но речь Шона оканчивается сдавленным звуком, когда Майк впивается зубами в его шею. Шон откидывает голову назад, выгибаясь навстречу. Для кого-то настолько худенького он довольно тяжелый, и Майк прижимает его к стене, чтобы не уронить, прежде чем поцелуями продолжает дорожку от шеи к уху.

Шон запускает пальцы Майку в волосы, и стонет его имя, произнося: «Прошу, Майк, пожалуйста» и «Давай же, давай, давай». У Майка немного кружится голова, когда он овладевает ртом Шона, сжимая его задницу, просто потому что может.

Это сладко и пьяняще. И Шон начинает возиться с пуговицами на рубашке Майка, его руки дрожат, словно он нервничает.

— Отнеси меня в постель, — требует он. — Сейчас же, Майк Фрейзер. Давай, здоровяк. Не тяни.

— Может, я хочу взять тебя прямо здесь. — Майк тихо посмеивается над выражением возмущения на лице Шона. — Может, мне и здесь хорошо.

Шон пытается казаться застенчивым, но весьма далек от этого, когда говорит:

— Я тебе позволю. Я позволю тебе делать все, что захочешь. Майк, я просто хочу оказаться в твоей постели. Прошу. Прошу, просто отнеси меня в свою постель.

Почти с того самого первого дня, когда Майк встретил Шона, он понял, что ему будет трудно сказать «нет». Дело не в том, что он не способен. Он может сказать «нет», если понадобится. Проблема (хотя, по большому счету, это не особо-то и проблема) в том, что он совершенно не хочет говорить Шону «нет». Может, раз или два он злился, когда думал, что Шон имеет над ним слишком много власти. Но оставил это в прошлом в тот день на пруду. В тот день, когда наконец уступил тому, чего хотел больше всего. После этого они не торопились, чтобы прийти к тому, что между ними сейчас, но от этого еще приятнее.

Он говорит:

— Хорошо. Хорошо, Шон.

— Чертовски верное решение.

Шон возвращается к прерванному занятию: продолжает целовать Майка.

Выходит довольно неуклюже. Угол немного не тот, они сталкиваются носами. Шон извивается в руках Майка. Майк старается не врезаться в стену или диван. Конечно, он мог бы поставить Шона. Но теперь, когда тот в его руках, Майк не думает, что сможет его отпустить.

Так что они пробираются по коридору, пару раз ударяясь о стены. Шон смеется, прижимаясь ко рту Майка. Тот чувствует улыбку на лице Шона, из-за чего его практически невозможно целовать. Они просто прижимаются лицами друг к другу. И это ужасно нравится Майку, который думает, что оно того стоило. Годы ожидания того стоили. Из-за того, что он сейчас чувствует, и, возможно, Шон чувствует то же самое. Все было бы по-другому, если бы он сдался в тот день у пруда. Было бы хорошо, но то, что у них происходит сейчас, гораздо лучше. Это то, чего он ждал.

(И, может, всего на секунду, ему становится жаль того несчастного придурка на балконе. Этого уставшего, грустного и злого мужчину. Он не любил ту женщину (Дженни), но заботился о ней, даже после того, как их отношения превратились в подобие растущей раковой опухоли. Майк не знает, откуда ему это известно, не знает, почему вообще об этом думает. Но в его голове есть эта информация, и он думает: «Вот, что реально. Вот, что реально»).

Они добираются до двери в спальню, Шон все еще хихикает. Его руки по обе стороны от лица Майка. Большими пальцами он поглаживает брови Майка. Майк пинком распахивает дверь, и она резко ударяется о стену. Хотя ни одному из них нет до этого дела. Мартин проходит между ног Майка, злобно глядя на них из-за того, что его разбудили. Потом исчезает в коридоре.

— Я не нравлюсь твоему коту, — говорит Шон.

— Сейчас мне правда не до этого, — отвечает Майк. И роняет Шона на кровать.

Шон снова смеется, подпрыгивая на матрасе, и тогда Майка по-настоящему пронимает. За эти годы он столько раз думал об этом моменте, именно этом моменте. Шон улыбается, приподнимается на локтях, и смотрит на него, как на кого-то особенного. Будто он кто-то только для Шона, и Шона это невероятно радует. Он в его постели, и от этого зрелища у Майка перехватывает дыхание.

— Все в порядке, здоровяк? — спрашивает Шон, прижимая ногу к колену Майка.

— Ага, — хрипло отвечает Майк.

— Ага, — повторяет Шон, закатывая глаза. — Собираешься просто стоять там всю ночь?

Нет, не собирается. Майк наклоняется и приподнимает ногу Шона. Он осторожен. Шон не очень хрупкий, но Майк хорошо знает, какой вред могут нанести руки. Знает, какой силой они обладают. Он никогда бы не поступил так с Шоном, никогда бы не поднял на него руку, поэтому он все сделает как нужно.

Майк расшнуровывает ботинок Шона, стягивает его и бросает на пол. Шон все еще ему улыбается, но это совсем не та улыбка, к которой он привык. Эта знающая и сексуальная. А его глаза блестят.

Майк опускает ногу Шона на край кровати. Не дожидаясь, пока его попросят, Шон поднимает вторую. Майк немного теребит узел шнурка, прежде чем его распутать, и снимает второй ботинок.

В комнате тихо, когда нога Шона опускается на кровать.

Шон ложится на спину и закидывает руки за голову. Слегка поигрывает мускулами, при этом его улыбка становится шире. Он очень худой, и мышц почти нет, но Майку это в нем нравится, всегда нравилось. Конечно, Шон может выглядеть как угодно, и Майк уверен, что будет чувствовать к нему то же самое.

— Видишь что-то, что тебе нравится? — спрашивает Шон хриплым голосом.

Майк хочет посмеяться над этой избитой фразочкой. Но не смеется, потому что слышит, как у Шона едва заметно дрожит голос. Замечает, как бегают его глаза перед тем, как остановится на Майке.

Он нервничает. Это нормально, Майк тоже, но Шон нервничает. Майк открывает рот, чтобы снова спросить, уверен ли Шон, но тот хмурится, будто знает, что Майк собирается сказать.

— Вижу, — вместо этого отвечает Майк. — Я вижу многое, что мне нравится.

Шон медленно выдыхает, словно не был уверен, какой ответ услышит.

— Хорошо. Очень хорошо. Майк, мне это нужно. От тебя.

Майк знает, потому что ему тоже это нужно. Вместо того, чтобы что-то сказать и рискнуть запутаться в словах, он коленом раздвигает ноги Шона в стороны. Шон охотно подчиняется, с расширенными от возбуждения глазами. Там, где задралась его рубашка, виднеется полоска голой кожи, и небольшая дорожка из волосков, которая исчезает под джинсами. Майк наклоняется и упирается ладонью в кровать сбоку от Шона. Другой рукой он мимолетно проводит по полоске обнаженной кожи, а потом его пальцы скользят Шону под рубашку и надавливают.

Живот Шона подрагивает под ладонью Майка, но ему тепло. Пальцы Майка пробегают по коже его живота, и задирают рубашку до груди. Ему нравится контраст его кожи с кожей Шона. Они оба бледные, но кожа Шона светлее. И он выглядит таким хрупким под рукой Майка, будто с ним нужно обращаться очень бережно.

Шон выглядит немного ошеломленным, когда приподнимается на локтях и смотрит вниз, следя за рукой Майка. Майка завораживают волоски на животе, и он наклоняется еще ниже, прижимаясь губами прямо к пупку Шона, и чувствует, как тот вздрагивает от поцелуя.

Он медлит, и замечает прерванное движение бедер Шона. Словно он собирался толкнуть бедра вверх, но передумал. Майк видит очертания члена Шона, упирающегося в джинсовую ткань, и у него внезапно пересыхает во рту.

— Майк, — шепчет Шон. — Ты мне нужен.

— Ага, — отвечает Майк.

Он расстегивает джинсы Шона, звук молнии громко раздается в тихой комнате. Шон опускает руку поверх его, лежащей на кровати, и крепко сжимает. Это знак согласия. Он означает сейчас. И давай, ну же. И Майк подчиняется. Он стягивает вниз резинку трусов Шона, обнажая покрасневшую головку возбужденного члена. Слегка касается ее кончиками пальцев, и Шон стонет.

Я уже делал это раньше. Не с ним, но делал. Потому что я знаю, что нужно делать. Я знаю, что возьму его член в рот. Знаю, как использовать язык. И горло. Я знаю, как взять его в рот до самого основания, пока его лобок не будет задевать мой нос. Я знаю все это, но не помню, откуда мне это известно.

Накатывает легкая паника, но Майк ей не поддается.

Он наклоняется и целует кончик члена Шона, высовывает язык и проводит им по нижней части головки. Потом обхватывает губами член, берет его в рот и сосет, втягивая щеки. Шон стонет, и Майк думает: «Я у тебя первый? Ты уже занимался этим раньше? Ты вообще вспомнишь, если я спрошу?»

Руки Шона в его волосах. Он не надавливает, не тянет, просто держится. Майк насаживается на член Шона, и спускает трусы Шона еще ниже. Шон приподнимает бедра, чтобы помочь, непроизвольно толкаясь глубже. Майк дышит через нос, горло сжимается вокруг Шона. Шон мычит под ним, пальцы сжимаются в его волосах. Он удерживает Майка на месте и делает небольшие толчки, будто не уверен, как далеко может зайти, и слишком боится требовать большего. Майк стонет, ощущая на языке сильный привкус кожи. Яйца Шона ударяются о его подбородок, и Майк пытается принять его еще глубже. Он хочет давиться им, вобрать в себя как можно больше.

Глаза Майка слезятся, когда Шон выкрикивает его имя. Он хочет большего. Настаивает на большем. Майк обхватывает бедра Шона руками и опускается перед ним на колени. Член Шона выскальзывает изо рта с неприличным звуком и влажно шлепается о живот. Шон задыхается, но у Майка нет времени любоваться румянцем на его лице, и затуманенным взглядом. Он рывком притягивает Шона к себе, одеяло под ним сбивается в кучу. Из-за хватки Майка на бедрах и спущенных джинс, Шон почти не может двигаться. Майк снова его засасывает, под более удобным углом.

Шон приподнимается на руках, возвышаясь над Майком, пока тот занят его членом. Он выпрямляется и возобновляет неглубокие толчки. Его руки на затылке Майка, и он толкает его вниз в такт движениям бедер. И Майк ему позволяет. Позволяет управлять собой, потому что даже если Шон не может вспомнить, что делал это раньше, еще не говорит о том, что он и правда этим занимался. Это может быть его первый раз. И он ждал Майка. Майк хочет дать ему все, что может.

Но, это уже слишком. Шон стонет:

— Майк, Майк, Майк, я не хочу кончать вот так, пожалуйста, Майк!

И Майк со вздохом отстраняется, пальцы, крепко сжимая, обхватывают основание члена. Он прижимается лицом к груди Шона. Тот прерывисто дышит, касаясь подбородком макушки Майка.

— Чего ты хочешь? — спрашивает Майк. Потому что есть так много, так много всего, чем они могут заняться. Он знает, что теперь у них есть время, время на все. Но то, что сейчас произошло, ошеломляет. Он хочет всего.

Тогда Шон отвечает:

— Я хочу заняться этим. С тобой.

Сердце Майка бешено бьется.

— Заняться чем?

Шон сжимает ладонь у него на затылке. Рука Майка все еще держит его член.

— Я хочу тебя трахнуть, Майк.

Так коротко и мило. И как же непристойно, потому что он никогда раньше не слышал, чтобы Шон так говорил. То, как он произносит «трахнуть», что-то между нервной невинностью и нестерпимым желанием, и Майк тяжело сглатывает.

Он кивает, уткнувшись Шону в грудь.

— Мне нужно, чтобы ты это сказал, — просит Шон, целуя его в ушко. — Майк, пожалуйста, просто…

— Да, — отвечает Майк. — Я этого хочу. Я хочу тебя.

Пока Шон медленно раздевает его, проводя пальцами по обнаженной коже.

Нет ничего, что я для тебя не сделаю.

Он думает: «Мне все равно, что представляет собой весь остальной мир, пока ты в нем», когда Шон целует его грудь, прикусывая сосок.

Он думает: «Ты – лучшее, что когда-либо случалось со мной», пока Шон, прикрыв глаза, облизывает основание его члена.

Он думает: «Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты остался со мной», пока Шон нависает над ним, держа оба их члена в руке, и медленно и нежно дрочит.

Птицы, птицы, птицы, они сбились в стаю, словно туча. Разве ты не видишь? Они сбились в стаю, закружились надо мной, и я ускользаю. Я ускользаю, нет, только не сейчас, не сейчас, не…

Майк охает, когда смазанными вазелином пальцами Шон в него проникает. Пока лишь один палец, и Шон смотрит на него широко раскрытыми глазами, переводя взгляд со своей руки на лицо Майка и снова на руку. Он глубоко внутри, и Майк просит:

— Еще.

Он не способен связно мыслить, когда Шон, наконец, наконец, проникает в него, опираясь на руки. Майк обхватывает ногами талию Шона, член трется между ними, заставляя Майка изнывать в напряжении. Шон двигается медленно, будто не уверен в том, что делает, и боится причинить Майку боль. Майк упирается пятками в спину Шона, на его крепких бедрах напрягаются мышцы. Он стонет, когда Шон подается вперед, пока его бедра не прижимаются к заднице Майка.

Шон охает:

— Майк, о, Майк, я долго не продержусь.

И Майк просто командует:

— Двигайся.

Шон подчиняется.

Наклоняется и целует Майка, пока в него вбивается. Они переплетают пальцы у Майка над головой. Кровать бешено раскачивается в такт движениям Шона. Он прижимается лицом к бороде Майка, влажно и горячо дыша ему в шею. В животе и паху Майка нарастает давление. И, когда Шон отстраняется, Майк протягивает между ними руку, обхватывает рукой член и дрочит в такт каждому толчку.

— Я хочу увидеть, — задыхаясь, произносит Майк. — Хочу увидеть, как ты кончаешь.

Шон хмурится от напряжения, прикусывает нижнюю губу. Он двигается в Майке снова и снова, а затем выходит и толкается в кулак, ноги Майка все еще обхватывают его талию.

Он финиширует первым, потому что так хочет Майк. Грудь Шона раскраснелась, по щеке стекает струйка пота, а звук скользящего в кулаке члена смачный и непристойный. Он стонет:

— Майк.

И тут же кончает в руку, выплескиваясь Майку на бедра и яйца. Его бьет мелкая дрожь.

Майк следует за ним. Его накрывает, и он ненадолго отключается, изливаясь на живот. Кожу покалывает, и кажется, что он плывет. Тело разгоряченное, а мышцы расслаблены.

Шон обессиленно падает на него сверху, по-видимому, не особо заботясь о том, что они перепачканы. Скоро им нужно будет отодвинуться друг от друга, но сейчас Майку все равно. Он обнимает Шона за шею. Шон прижимает ухо к сердцу Майка, слушая его быстрые и неровные удары.

Да, вот бы это длилось вечно.

Я хочу, чтобы это длилось вечно.

Сделаю все, чтобы этого добиться.

***

После они лежат бок о бок, лицом друг к другу, соприкасаясь коленями. Так же они вместе лежали в прошлый раз. Не то, чтобы Шон об этом помнил. Однако Майк не собирается поднимать эту тему, опасаясь, что это заставит Шона забыть. Он не хочет, чтобы Шон забыл о том, что сегодня произошло. Ни о чем из случившегося. То, что между ними, настолько ценно, что Майк защитит это любой ценой.

У Шона на лице глупая улыбка, будто он под кайфом. Он тихо посмеивается над чем-то, сказанным Майком, а Майк наклоняется и целует его, целует, просто потому, что может.

— Это стоило ожидания, — выдыхает он, когда Майк отстраняется.

— Ага?

— Ага, — отвечает он.

— Ты не устал от этого? — спрашивает Майк, почти боясь услышать ответ. — Мне столько времени понадобилось, чтобы… Не знаю.

Шон берет руку Майка в свою, подносит к губам и целует костяшки пальцев.

— Мы сделали то, что должны были, — говорит он, — чтобы прийти к тому, что у нас есть сейчас. Мне нужно было время, как и тебе.

Майк кивает.

— Чтобы убедиться, что я тот, кто тебе нужен.

Это ранит, но Майк все понимает. Иногда нужно держать свое сердце в безопасности под замком, прежде чем отдать его кому-то.

— Нет, и сейчас же выброси эту глупую мысль из головы, здоровяк. Я знал, что это ты, с самого первого дня.

— О. Тогда…

— Потому что, — продолжает Шон. — Я понимал, что это будет значить. Мне требуется время, Майк. Иногда у меня занимает очень много времени, чтобы произнести вслух то, о чем думаю. Я знал, что ты – то, что мне нужно, но мне просто надо было привыкнуть к этой мысли. Потому что теперь пути назад нет, понимаешь? Для меня это так. Я не был бы к этому готов год назад. Или даже полгода. Это произошло, потому что мы оба готовы. И я готов к тебе.

Майк протягивает руку и касается щеки Шона. Его сердце переполнено любовью, и ему трудно подобрать слова. В конце концов он произносит:

— Я бы сделал это снова.

— Что?

— Все это. Чтобы прийти к этому. Если бы понадобилось, я бы сделал это снова.

Шон посмеивается.

— К счастью для тебя, здоровяк, тебе не придется. Не уверен, знаешь ли ты, но теперь ты вроде как застрял со мной.

— Говоришь так, будто это что-то плохое.

— Ну, посмотрим.

И он улыбается, словно это секрет только между ними.

***

Ночь продолжается.

Он целует ладонь Шона.

Шон спрашивает:

— Помнишь, как ты впервые зашел в закусочную?

Кажется, я знаю, что ты ищешь.

Привет.

Привет.

Я Майк.

Майк. Я о тебе слышал.

Слышал?

Хмм… Тут и там.

И везде?

Люди болтают. Они всегда болтают. И, очевидно, ты стоящий предмет для обсуждения.

Ага?

Ага. Так вот, как я уже сказал, думаю я знаю, что ты ищешь.

И что бы это могло быть?

Ты похож на любителя мясного рулета. С картофельным пюре на гарнир. И, может, с бобами? Нет. С кукурузой. Ты похож на того, кто выбрал бы кукурузу.

Это… звучит потрясающе. Да, пожалуйста.

Я хорош в своем деле.

Как тебя зовут?

Шон.

— Ага, — отвечает Майк. — Ага, помню.

— Я знал с самого первого дня, — снова повторяет он. — Но знаешь, что я подумал? В первый раз, когда тебя увидел.

— Что?

— Я подумал: «Боже, вот это красавчик». И еще: «Хочу узнать его имя». А потом: «Скоро все изменится».

Майк вздыхает.

— Как ты узнал? Что все изменится?

Потому что он тоже так подумал.

Шон улыбается улыбкой-только-для-Майка.

— Потому что ты появился весь такой большой и тихий. Как сильнейший шторм, который еще где-то далеко.

Майк его целует, и целует, целует, целует.

***

После этого они разговаривают тише.

Шон шепчет:

— Жду не дождусь, когда смогу с тобой потанцевать.

— Хм-м?

— Завтра. Мы будем танцевать.

— Танцевать?

— Да. Я хотел это сделать еще в прошлом году, но слишком боялся тебя попросить.

— Ладно.

— Ладно?

Майк пожимает плечами.

— Ладно.

— Потанцуешь со мной?

Я сделаю для тебя все, что угодно.

— Ага.

— Ты хорошо танцуешь?

— Скорее всего, нет.

— Ничего страшного. Я тебя научу.

— Даже если я буду наступать тебе на ноги?

— Даже тогда.

***

Наконец, когда наступает полночь, Шон говорит:

— Вот и все, понимаешь? Вот как мы заканчиваем. Вот так. Только ты и я. Это наш конец.

Его глаза закрываются, и он тихо вздыхает, погружаясь в сон.

Нет. У нас все только начинается.

Все, что было раньше? Это была просто подготовка. Вступление. Это наше начало.

Завтра?

Завтра я буду с тобой танцевать.

Завтра я буду любить тебя еще чуточку сильнее.

И завтра… Думаю, я скажу тебе.

Что я тебя люблю.

Потому что ты заслуживаешь того, чтобы это услышать.

И это важнее, чем все, что я когда-либо говорил.

Я люблю тебя сегодня. И буду любить завтра. И каждый последующий день.

Вот увидишь.

Мы только начали.

Майк Фрейзер закрывает глаза и следует за Шоном в темноту.

XX

Он открывает глаза.

Он в комнате с белыми стенами. Вокруг тихо, гудят аппараты. Он уже бывал здесь раньше. Аппараты пищат, кто-то говорит ему успокоиться, что все будет хорошо… КОД ОРАНЖЕВЫЙ, КОД ОРАНЖЕВЫЙ… в горле трубка… он не может дышать…

Он делает вдох.

Сглатывает.

Горло болит.

Он сбит с толку.

Слишком ярко.

Пахнет странно. Что уже странно.

Раньше он не мог чувствовать запах этого места.

Надоедливый и резкий. Медицинский.

Он снова закрывает глаза.

***

Он не знает, сколько проходит времени, когда слышит голос. Какая-то женщина тихонько напевает себе под нос. Звучит так красиво, что у него щемит сердце. Он не знает эту песню, но хотел бы узнать. Может, она скажет ему название, чтобы он попросил группу сыграть ее на Празднике урожая. Он уверен, что Шону она понравится. Они могут вместе под нее потанцевать.

Он спрашивает:

— Что это за песня? Очень приятная.

Напевание прекращается. Раздается резкий вздох.

Он открывает глаза. Все размыто и слишком ярко. Но, возможно, он сможет получше сосредоточиться и увидеть женщину, которая стоит рядом с его кроватью и держит пакет с золотистой жидкостью. У него получается. На женщине темно-зеленые брюки и топ того же цвета. На руках синие латексные перчатки, а на лице маска.

Видны лишь глаза. Они широко распахнуты и сосредоточены на нем.

— Извините, — произносит он, и его голос звучит странно, будто у него каша во рту. Он пытается приподнять голову, но не может найти в себе силы. — Не хотел Вас напугать.

Женщина ошарашенно выдавливает:

— Боже мой.

— Так что насчет песни? Как она называется? Шону. Шону понравится. Когда мы будем танцевать. Знаете, я буду завтра с ним танцевать. И признаюсь ему в любви.

Но она уже медленно отступает с пакетом в руках, а он снова устал. Очень устал. Она выходит за дверь и что-то кричит, но он почти ничего не слышит, поскольку снова погружается во тьму.

***

Ему снятся зеленые глаза и танцы под джаз Диззи Гиллеспи, виртуозно играющего на трубе.

Он говорит:

— Ты – лучшее, что когда-либо со мной случалось.

В ответ он получает улыбку-только-для-него.

— Завтра я признаюсь тебе в любви.

Молодой человек, с которым он танцует, посмеивается.

— Я так рад, что ты настоящий.

Они танцуют, и танцуют, и танцуют.

***

Все вокруг кажется сюрреалистичным. В комнату заходят и выходят люди, они громко разговаривают и задают ему вопросы, которые он не совсем понимает. Они спрашивают: «Вы знаете, кто Вы? Знаете, где находитесь?» И задают вопрос, из-за которого становится тревожно: «Вы знаете, какой сейчас год?»

Он знает, знает ответы на все вопросы, но все так туманно, словно он до сих пор спит. Кажется, в этом все и дело. Ему никогда еще не снился сон, в котором он не мог бы свободно двигаться. Он может немного поворачивать головой влево и вправо, но руки и ноги не шевелятся, хотя пальцы подергиваются.

В этом сне, среди людей, которые суетятся, тыкают и ощупывают его и смотрят на аппараты, он видит еще двух человек. Один в инвалидном кресле, и ему кажется, что это мужчина, старый и пожилой, но он не уверен. Рядом с ним стоит женщина, и она что-то тихо шепчет тому на ухо. Он не слышит, о чем они говорят, но оба пристально на него смотрят. Ему от этого не по себе.

Он не знает, чувствовал ли себя когда-нибудь во сне так неуютно. Странное ощущение.

***

Он мечется. Вот он танцует в парке под звездным небом, а в следующий миг его везут по коридору, глаза слепит яркий свет. Какая-то нереальная двойственность, потому что вот он стоит на своих двоих и счастлив как никогда, а человек в его объятиях смеется. Запрокидывает голову назад и смеется, и, возможно, это самый приятный звук, который он когда-либо слышал.

А в следующее мгновение он лежит на спине, свет бьет в глаза. Вокруг люди в масках, белых масках, которые закрывают рты и носы. А потом он оказывается в какой-то машине. Кругообразной машине, которая трясется и скрипит, словно стонет. Здесь громко, он еще никогда не слышал ничего громче, и напуган из-за этого. Сказать по правде, он немного напуган, но он знает, что кошмары иногда могут быть пугающими. Он пройдет через это, и проснется в объятиях с тем молодым человеком, и они пойдут танцевать.

Он мечется туда-сюда между двумя мирами, хорошим и плохим сном, когда его затягивает в третий. Это место ему знакомо. Он лежит на животе на балконе, стекло впивается в бедра, и он заглядывает через край. Внизу, далеко внизу, женщина (я ее знаю… о боже, я ее знаю), ее тело искривлено и сломано. Вокруг погнутый металл и стекло. Он не может разглядеть ее лицо, но видит вокруг яркие красные пятна, и ее рука выгнута под странным углом. Ему кажется, что он видит ее туфлю на земле. Толпятся люди, очень много людей, и они кричат, кричат и направляют на нее мобильные телефоны. И на него тоже. Они смотрят вверх, и он их слышит.

— Вызовите полицию! — кричат они. — Она упала, кто-нибудь, вызовите полицию!

Ты заставила меня это сделать, ты заставила меня это сделать, ты заставила…

— Знаешь, — говорит молодой человек, пока они покачиваются в танце, — я переживал, что мы не придем к этому моменту. Что, возможно, это будет слишком для тебя. И для меня.

— Почему? — спрашивает он. Не беспокоится, просто интересуется. Из-за того, что знает, где они сейчас, и поэтому спокоен.

Молодой человек пожимает плечами, но обнимает его немного крепче.

— Думаю, что у нас обоих были причины бояться. И иногда страх может победить. Ты этого не хочешь, но такое возможно. Но я не хотел бояться. Ни тебя. Ни нас. Ни того, что может быть в будущем. Поэтому я решил не бояться. Самое простое решение, которое мне приходилось принимать. Ты – самое простое решение, которое я когда-либо принимал. Я всегда так думал.

— Завтра, — говорит он, — я скажу, что люблю тебя.

Молодой человек смеется.

— Знаю.

— Знаешь?

— Ну, не то, что ты собирался признаться. Но я уже знаю, что ты меня любишь. Потому что я тебя знаю.

— Когда я признаюсь, как думаешь, что ты ответишь?

Молодой человек улыбается.

— Думаю, скоро узнаем, не так ли, здоровяк?

— Ага?

— Ага.

Боже, как они танцуют. И…

***

Рядом с кроватью стоит женщина. Женщина, которую он раньше никогда не видел. Ее темные волосы стянуты в хвост, и на ней такая же маска, как и на остальных. Она его трогает, и он чувствует ее прикосновения. Она проводит вверх и вниз по его рукам, надавливая и прощупывая. Это сбивает с толку, потому что он никогда раньше во сне не чувствовал ничего подобного. Он на самом деле чувствует прикосновение ее пальцев, покрытых латексом. На ее синей рубашке маленький бейдж. Он не может разобрать на нем слова. Но видит фото, на котором изображена улыбающаяся молодая женщина с идеальными зубами и идеальной прической, которую, как ему кажется, он никогда раньше не видел.

Однако, когда она наклоняется ниже, у него получается разобрать имя.

— Эллисон, — произносит он.

Женщина отшатывается назад и натыкается на стойку, рядом с которой он лежит. Пакет с прозрачной жидкостью, прикрепленный к стойке, покачивается, но не падает.

Она тяжело дышит, прижав руку к груди, ее глаза широко раскрыты.

Он поясняет:

— Написано на Вашем бейдже. Эллисон.

Она дышит так, будто у нее вот-вот начнется гипервентиляция.

Он произносит:

— Какой странный сон. Знаете, я завтра пойду танцевать.

Кажется, она открывает рот, чтобы что-то сказать, но из него не вырывается ни звука.

— Извините, — говорит он и удивляется, почему его голос такой слабый и хриплый. Требуется много усилий, чтобы выдавить слова. — Простите за неучтивость. Меня зовут Майк. Майк Фрейзер.

Она на него пялится.

Он немного раздражен, но просто спрашивает:

— А Вас Эллисон?

— Да, — еле слышно отвечает женщина. — А. Да.

— Ладно. Привет, Эллисон.

Она говорит:

— Я просто физиотерапевт.

Он не… особо понимает, что это значит. Он знает, кто такой физиотерапевт (во всяком случае, часть него знает), но никак не может ухватить эту мысль, она вне досягаемости. Он спрашивает:

— Для кого?

Она убирает руку с груди и делает глубокий вдох, будто пытается вернуть себе самообладание.

— Для Вас, мистер Хьюз.

Он хмурится. Или, по крайней мере, думает, что хмурится.

— Я не мистер Хьюз. Я уже Вам сказал, меня зовут Майк. Майк Фрейзер?

— Хорошо, Майк, — отвечает она. — Хорошо. Пожалуйста, не рассказывайте доктору Хестеру и доктору Кингу, что я это сказала.

— Я понятия не имею, кто они такие. Я знаю Дока, но он… хм… Его имя, похоже, вылетело у меня из головы. В любом случае, мы зовем его просто Док. Я никому не скажу, не волнуйтесь.

— Мне просто нужно закончить, Майк.

— Закончить что?

— Вашу терапию.

— Мою что?

— Вашу физиотерапию. Вы были… в коме. Долгое время.

Этого он тоже не понимает, но знает, что во сне спорить бессмысленно, поэтому просто отвечает:

— Ладно. Заканчивайте, Эллисон.

Она нерешительно делает к нему шаг.

— У Вас что-нибудь болит? Если хотите, я могу позвать медсестру.

Он фыркает.

— Какая может быть боль во сне?

— Это не… ладно. Значит, никакой боли.

— Нет.

Она делает еще один шаг.

— Мне нужно к Вам дотронуться. Вы не против?

— Зачем?

— Для терапии.

Все начинает становиться немного туманным.

— Терапии.

— Да, мистер Хью… Майк. Чтобы Вам помочь.

Что ты знаешь о шизофрении?

У него мурашки по коже.

— Помочь с чем?

— С Вашими мышцами. Когда кто-то находится в… в вашем состоянии, наблюдается тенденция к дегенерации мышц. Это займет время, Майк. Это займет много времени, но мы Вам поможем, хорошо?

Он не понимает, о чем она говорит, и она начинает его немного пугать. Она кажется доброй, но он относится к ней настороженно.

— В моем состоянии? — спрашивает он.

— Я всего лишь терапевт, — отвечает она с легким отчаянием. — Врачи будут здесь немного позже, чтобы объяснить подробнее, ладно? Просто позвольте мне сделать то, что нужно.

Он кивает. Кажется, она этому удивлена.

Она снова встает рядом с ним и тянется к его руке. Ее пальцы дрожат, но он ничего не говорит на эту тему. Он чувствует момент, когда она снова к нему прикасается, и он не уверен, что ему это нравится. Но она явно осторожна с тем, чтобы не надавливать слишком сильно. Она начинает с ладоней, разминая пальцы, и он пытается сжать их в ответ, но ничего не получается. Пальцы подергиваются, но не делают того, о чем он их просит.

Она переходит к его предплечью, и давление становится еще сильнее, а затем поднимает его руку, и…

Зрение сужается до маленьких булавочных уколов. Все вокруг начинает гудеть.

Она поднимает его руку.

Он знает, что это его рука.

Он чувствует на себе ее пальцы.

Видит на себе ее пальцы.

Это сон. Сон. Это просто сон.

Потому что рука, которую она держит, его рука – одна кожа да кости. Суставы запястья резко выпирают, а кожа на предплечье выглядит бледной и тонкой, как бумага. Он всегда был крупным и мускулистым. Это не может быть его рука. Эта палка, обтянутая кожей, не может быть его рукой.

Она разминает руку, вытягивает ее, сгибает в локте. И он видит свой бицепс, настолько маленький, что она могла бы обхватить его ладонью. Кожа обвисла, как и ослабевшие мышцы, и это…

Майк Фрейзер начинает кричать.

***

Он все еще кричит, когда в комнату вбегают люди. Терапевту пришлось опустить его руку, и затем нажать кнопку на стене. Она снова широко раскрывает глаза от его хриплых криков, но он не может остановиться, не может остановиться, потому что ему нужно очнуться от этого кошмара, ему нужно…

Он видит, как к его руке приближается игла. От его запястья тянется тонкая трубка, а в кожу вживлен маленький оранжевый цилиндр. Поршень шприца вдавливается в трубку, и на него начинает накатывать серая волна. Но перед этим он видит отметины на коже, прямо под ладонью, выгравированные черные линии: 2241520582.

Он теряет связь с реальностью.

***

После этого все как в тумане.

Очень долгое время.

В следующий раз, когда он приходит в себя, во рту сухо. В голове немного прояснилось, мысли не такие сумбурные.

Должно быть, вчера вечером я перепил. Надеюсь, Шон не сильно на меня сердится.

Он открывает глаза.

Он все еще в белой комнате.

Его все еще окружают аппараты.

Справа окно. Ему видны оранжевые и красные листья на дереве, но не более того. Солнечный свет тусклый, будто еще очень рано.

Где я?

Накатывает легкая паника, но она едва заметна, и не овладевает им так сильно, как он ожидает. Ее что-то сдерживает, и он не знает, что именно.

Он пытается встать.

Но не может.

Двигает пальцами на руках. И ногах. Он их чувствует. Нет сил поднять голову. Он не может заставить тело подчиняться.

— Ваши мышцы атрофировались, — слышит он чей-то голос. — Этого следовало ожидать.

Он поворачивает голову налево.

Рядом с кроватью (потому что это больничная кровать, с перилами по обе стороны и с торчащими из нее проводами, ведущими к нему; горло начинает сжиматься, что это, что это такое) сидит мужчина.

Он худощавый. Старый. Его кожа покрыта морщинами, а из бледной макушки торчат пучки тонких белых волос. Глаза запали в глазницы, и он сгорбился в инвалидном кресле. Но его глаза ясны, и он смотрит на Майка с расчетливым выражением, с которым тот не знает, что делать.

— Что? — хрипит Майк.

— Мышцы. В каком-то смысле у них есть память. Повторение повседневной жизни. Чем больше вы их тренируете, тем большего они от вас ждут. — Он тяжело вздыхает. Его руки, лежащие на коленях, дрожат. Майк не думает, что это из-за нервов или страха. — Когда Вы не даете им того, чего они ждут, они ослабевают. Называется дисфункциональная атрофия. Ее невозможно остановить. — Он мрачно улыбается. У него тонкие губы и большие зубы. — Произошло ли это из-за травмы, болезни или какого-то другого внешнего фактора. С мозгом то же самое. Если его не использовать, он может начать плохо работать. Однако, бывают случаи, когда, даже если он используется в полной мере, может что-то произойти. Что-то, что заставит его начать угасать. Распадаться. Становиться слабым. Причина может быть не в том, что он не используется, но атрофируется он точно так же. Из-за травмы. Душевного расстройства. Болезни. — Он фыркает. — Это на самом деле довольно пугающе, насколько мозг хрупкий для чего-то настолько важного.

— Не понимаю.

— Знаю. Ваш мозг – это нечто удивительное. Как и мой. Несправедливо их сравнивать, потому что они примечательны по разным причинам. Вы знаете, кто Вы?

— Майк Фрейзер.

— А какой сейчас год?

— 1954.

Доктор кивает, будто ожидал именно такого ответа.

— Бета-блокаторы, — продолжает он. — Они вызывают проблемы с памятью. А еще то, что Вы так долго пробыли в стазисе. Это не… точная наука. Пока что. Но станет. Придется, если они хотят отправить людей на Марс.

— Стазис? Марс? — Паника никуда не делась, и Майк думает: «Что ты знаешь о шизофрении? Или о Тех, что пришли из далекого космоса? Это просто очередной сон. Очередной эпизод. Ты запишешь его в блокнот, а потом проснешься в своей постели и все будет хорошо. Все будет хорошо».

— Мы еще до этого дойдем. Во-первых, меня зовут доктор Малкольм Хестер. Вы меня не знает, но я знаю Вас. Очень хорошо.

— Я хочу проснуться, — дрожащим голосом шепчет Майк. Он снова пытается пошевелить руками и ногами. Но здесь они просто палки. Маленькие, бесполезные отростки в этом ужасном, ужасном месте. Он не смог бы на них опереться, даже если бы мог ими двигать. В конце концов, он крупный парень.

— Я знаю, — с сочувствием отвечает доктор. Но Майку кажется, что тот говорит с чем-то еще, нежели сочувствием. Чем-то холодным. Отстраненным. Циничным. — Полагаю, Вы будете чувствовать себя так еще какое-то время. Мы никогда… не были раньше в таком положении. Того, что случилось, никогда не должно было произойти.

— Мне нет до этого дела, — произносит Майк, и его горло сейчас очень сильно болит. Он должен найти способ проснуться. Он должен найти дорогу домой, в Аморию. Может, скоро наступит утро, и Шон его разбудит. Шон…

— Скоро будет, — говорит доктор Хестер. — Я собираюсь Вам кое-что рассказать. Вы мне не поверите, и это нормально. Со временем поверите, когда к Вам начнут возвращаться воспоминания. Когда Вам больше не понадобиться помощь аппаратов, воспоминания должны понемногу к Вам вернуться. Так мы считаем. Надеемся. Повторюсь, мы еще никогда не были в подобной ситуации. Тот факт, что мы вообще ведем этот разговор, уже превосходит все мои ожидания.

Я не знаю, кто вы. Не знаю, чего вы хотите. Я просто хочу домой.

Он произносит:

— Я Вас не знаю.

Доктор Хестер качает головой.

— Я понимаю. Вы никогда и не должны были узнать. Как Вас зовут?

Снова те же вопросы.

— Майк Фрейзер.

— Какой сейчас год?

— 1954.

— Откуда Вы?

— Из Амории, — отвечает он, и его охватывает такая тоска, что сердце замирает в груди. Один из аппаратов рядом с кроватью начинает надоедливо пищать. Доктор Хестер бросает на него взгляд, но не сильно беспокоиться. Он протягивает руку и нажимает на кнопку, после чего вновь воцаряется тишина.

— Ваше запястье, — говорит доктор Хестер. — Могу я к нему прикоснуться?

Нет. Нет, уходи, уходи и оставь меня в покое.

Он спрашивает:

— Вы поможете мне проснуться?

— Да, — не без сочувствия отвечает доктор Хестер. — Я постараюсь помочь Вам проснуться.

— Ладно.

Доктор Хестер опускает скрюченную руку на кнопку, расположенную на подлокотнике инвалидного кресла. Оно движется вперед с тихим жужжащим звуком, пока доктор Хестер не оказывается прямо рядом с Майком. Он тянется к чему-то вне поля зрения Майка, и кровать начинает опускаться. Она останавливается, когда он оказывается на одном уровне с мужчиной в кресле. Доктор Хестер кряхтит, дергает поручни, отчего те откидываются в стороны.

Когда руки старика касаются Майка, ему приходится постараться, чтобы не вздрогнуть. Прикосновение сухое и немного холодное, и ему не нравится это ощущение. Его руку снова поднимают, и сначала он видит свои подергивающиеся тонкие пальцы. Такое ощущение, что в кожу вонзаются маленькие булавочные уколы, и ему приходится сдерживаться, чтобы не поморщиться.

Его рука начинает переворачиваться сама по себе, но доктор Хестер удерживает ее на месте. Он видит вставленный в запястье оранжевый цилиндр и трубку, которая от него тянется. Доктор старается ее не задеть.

Его взгляд прикован к татуировке на запястье. Цифры. Эти чертовы цифры.

— Это, — поясняет доктор Хестер, — даты.

Майку это известно. Он уже все понял. Он не знает, почему этому мужчине, этому воображаемому человеку известно то же самое (конечно, это может говорить его подсознание. И Майк понимает, что то, что известно ему, должно знать и подсознание).

— Даты, — повторяет он, чувствуя себя немного заторможенным. Не ориентирующимся.

— Да. Даты.

— Я знаю.

— Знаете?

— Я их видел. И чувствовал. У меня чесалось запястье.

— Правда? Как интересно. — У доктора перехватывает дыхание. — О, у меня к Вам столько вопросов. Но сначала о главном. Что это за даты?

— 22 апреля. — Майк делает паузу, задумавшись. — 1915-го. И 20 мая. 1882-го года.

— И что они означают?

— Не знаю. — Он снова начинает терять связь с реальностью. Как-то противоестественно. Словно его куда-то затягивает. — Иногда я их вспоминал. А иногда нет.

— И Вы Майк Фрейзер. И сейчас 1954 год.

— Да. Где Шон?

— Сосредоточьтесь. Мне нужно, чтобы Вы сосредоточились.

— Я сплю.

— Нет. Не спите. Это реально.

— Что Вы знаете о шизофрении? — спрашивает Майк, сам не зная почему.

Глаза доктора Хестера расширяются.

— Где Вы это услышали?

— От Дока, — отвечает он. — В Амории. Вы не реальны.

— Уверяю Вас, я абсолютно реален.

— Вы не реальны. Ничего из этого не реально. Меня забрали Те, что пришли из далекого космоса, или коммунисты, или Вы ставите на мне эксперименты, но ничего из этого не реально. Вы призраки. Вас здесь нет. Где Шон?

— Он в порядке. В безопасности. Послушайте…

— Вы что-то с ним сделали?

— Нет. Я ничего с ним не делал.

— Если Вы причините ему боль, я Вас на части порву. Ничто не помешает мне разорвать Вас на части. Вы не можете ему навредить. Не можете.

— Вам нужно успокоиться. Никто никому не причинил вреда. Послушайте. Майк, Вы слушаете?

Он не слушал. Не мог. Окружающий мир становится серым, и легкое чувство паники начинает перерастать в нечто большее. Чувство, которое его заполняет, начиная с желудка и поднимается вверх, сжимая легкие.

— Я хочу домой, — выкрикивает он. — Прошу, просто отправьте меня домой.

— Вы уже дома, — настаивает доктор Хестер, крепче сжимая запястье Майка. — Посмотрите. Посмотрите на меня.

Майк смотрит, потому что не знает, что еще делать.

— Вас зовут не Майк Фрейзер.

— Ваше имя Грегори Хьюз.

— Вам тридцать шесть.

Большим пальцем он закрывает первые четыре цифры, оставляя на виду только 20582.

— Вы родились 20 мая 1982 года.

— Сегодня не 2 октября 1954.

— Сегодня 2 октября 2018.

Большим пальцем он прикрывает последние пять цифр. Остались только 22415.

— 22 апреля 2015 года произошло событие, которое привело к тому, что у Вас развился энцефалит. Вы впали в кому. Мистер Хьюз, Вы были без сознания три года, пять месяцев и десять дней. Когда мы Вас нашли, Вы уже пролежали в коме сто тридцать девять дней. Вот почему Вы были нужны мне для проекта «Амория». Теперь Вы очнулись. И мы так много можем у Вас узнать.

Перед глазами все темнеет.

XXI

Он не уверен, сколько проходит времени, прежде чем снова приходит в себя. Помнит, как потерялся в тумане. Не уверен, прошел ли через него или прополз, но помнит, как звал Хэппи. И Кельвина. Уолтера. Дональда. Миссис Ричардсон.

И, конечно, Шона. Обязательно Шона.

Проблема в том, что, когда он приходит в себя, его теперь двое.

Не то чтобы у него появился двойник. Рядом не сидит еще один Майк Фрейзер, которого он мог видеть и трогать. Но существует Грегори Хьюз, или Грег, как он предпочитает, чтобы его называли. Он не реален, не видим, но существует. И он разделяет сознание Майка.

Открывая глаза, он думает: «Меня зовут Майк Фрейзер. Я из…»

И в то же время:

«Меня зовут Грег Хьюз. Я из…»

Осекается.

В голове все перемешалось.

Он знает, что все неправильно. Знает, что кто-то с ним что-то сделал.

Но, в то же время, Грег подходит ему как вторая кожа. Его личность накладывается на него, перекрывая собой все, что, как ему казалось, он знал.

Конечно, не полностью. Есть большие пробелы, которые, кажется, охватывают несколько лет.

Он Грег, когда думает: «Мою мать звали Лорен. Отца Аллен. Но все звали его Ал. Он избивал мою мать годами. Они погибли в автомобильной аварии. Печально».

Он Майк, когда думает: «Я живу в Амории. В доме по адресу Санлайт-Вей, 133. У меня есть кот по кличке Мартин, и парень по имени Шон».

Он Грег, когда думает: «Я вырос в Роузленде, штат Орегон, в маленьком дерьмовом городишке у черта на куличках. В 2013 году там произошло сильное наводнение, которое разрушило часть города. Мы были бедны. Мой отец все время злился. И я сам из-за этого вырос злым, но я себя сдерживал. По большей части».

Он Майк, когда думает: «Я вырос в… Не знаю, где. Где-то».

Тогда появляется небольшая трещина, что превращается в глубокий разлом.

Он Грег, когда думает: «Я работаю в «Либерти Инвестмент Груп» в Вашингтоне. У меня хорошая работа. И хорошая машина, хотя я редко ей пользуюсь, потому что каждый день езжу на метро. Я живу полной жизнью».

Он Майк, когда думает: «Я владелец книжного магазина под названием «Книжный червь». Он пользуется большой популярностью. Посетители приходят каждый день. По понедельникам здесь заседает книжный клуб, где мы сидим и обсуждаем литературу. Это приносит мне удовлетворение. Я живу полной жизнью».

Он потерялся в этой двойственности.

Но все продолжается.

Он смутно осознает, что мир движется вокруг него, люди приходят и уходят. Но это похоже на первые дни, когда все было видно словно сквозь туманную дымку. Он может разобрать только обрывки и фрагменты фраз: шок, кататония, и что если он вернется назад? Что если он…

Он осознает, что кто-то обтирает его водой. Затем, разрабатывает его тонкие как палки конечности. Меняет пакет с мочей. Моет его после того, как он обделался. Кто-то ему говорит, что он должен бороться, что он снова будет ходить, если будет бороться, что он должен выйти из этого состояния. Ему делают инъекции, от которых он чувствует себя как в огне. От которых хочется спать. Которые делают кошмары настолько яркими, что в них Шон выталкивает его через стекло на балкон, именно Шон держит нож. В самом страшном из этих кошмаров он выхватывает нож из рук Шона и говорит: «Ты не должен был этого делать, приятель», — и его голос так похож на отца Грега, что он едва может удержаться от того, чтобы не закричать. В этих снах он часто наносит Шону удары ножом, переполненный сильнейшим гневом, что это он во всем виноват, что их дочь не умерла бы, если бы он просто лучше о себе заботился.

Все продолжается.

Он Грег, когда думает: «У меня был пес. Его звали Макс. Он был отличным псом. Завел его, когда учился в колледже. Его сбила машина, и пришлось его усыпить».

Он Майк, когда думает: «Он выглядел прекрасно, распростертый на моей постели. Каким он был на вкус. Как его кожа пахла кофе и сигаретами. Точно-о, папочка».

Он Грег, когда думает: «Я впервые трахнул женщину в девятнадцать. А мужчину в двадцать».

Он Майк, когда думает: «Солнце всегда по-особенному освещало магазин по утрам. Свет отражался в окнах, и весь магазин купался в золоте, и всегда было тепло, так тепло».

Он Грег, когда думает: «Это просто сон».

Он Майк, когда думает: «Это должен быть сон».

***

Доктор Хестер возвращается.

Он приводит с собой женщину. Она выглядит серьезной. Ее волосы туго зачесаны назад, и она одета в лабораторный халат поверх деловых юбки и блузки, на ней туфли на низком каблуке. А на хмуром лице красным пятном намазана помада.

Майк с Грегом пялятся в потолок.

— Все как прежде, — слышит Майк слова женщины. — Когда у него были открыты глаза.

— Но это не так, Джулиэнн. Ты же видела электроэнцефалограмму. Она изменилась. Он находится в состоянии покоя. Это не кататония. У него наблюдается альфа-ритм.

— Тогда, шок.

— Не знаю. Возможно. Или бета-блокаторы вымываются из его организма, и он подвергается атаке с обеих сторон.

— Что может привести к шоку. Малкольм, я согласилась на это, потому что ты сказал, что у них нет шансов проснуться.

— Шансы есть всегда. Ты это знаешь. Но они настолько малы, что не имеют значения.

— Как ты ему все объяснил?

— Наукой. Есть много переменных факторов. Что-то связано с криогенной суспензией. Что-то с мозговыми волнами. Что-то с травмой. Я не знаю. Но факт остается фактом: никто из остальных не проявил тех же признаков. Он всегда был другим.

Яркий свет светит прямо в глаза. Он даже не зажмуривается.

— Мы этого не планировали? — спрашивает женщина, отодвигаясь от Майка и Грега. — Ты этого не планировал.

— А был выбор? Он соответствовал критериям. Прибывал в коме. Ты знаешь это не хуже меня. Он был таким же, как и остальные. Ничем от них не отличался.

— Кроме последнего года.

— Не возлагай на…

— Это просто катастрофа, Малькольм.

— Это не…

Он засыпает.

***

В следующий раз, когда он просыпается, у изголовья кровати стоит мужчина. Он наблюдает за Майком и Грегом, и они его знают. Они уже видели его раньше. По крайней мере, Майк видел.

Грег: «Кто он?»

Майк: «Ты же не видишь, да? Никто из вас не видит. Ты остекленел. Внутри тебя пустота. Знаешь, я вижу тебя в своем саду. Ты хрупкий и худой. Тебя легко сломать. Да, думаю, ты легко сломаешься. Может, не так легко, как другие, но все равно сломаешься. Когда дверь – не дверь? Когда она приоткрыта. А еще когда она в щепки. И между нами никаких преград».

Грег: «Чего?»

Майк: «Однажды он стоял у изголовья моей кровати. В Амории. Сказал, что я был в его саду».

— Я услышал, что ты проснулся, — говорит мужчина. Он улыбается, но улыбка такая противная, что у них мурашки по коже. — Пришлось прийти, чтобы самому убедиться. Еще никогда ни один овощ не забирали из Сада.

Майк спрашивает:

— Кто ты?

Грег рычит:

— Говори, кто ты, блядь, такой.

Мужчина вздрагивает.

— Я садовник. — Он щелкает пальцами, будто у него нервный тик. — Присматриваю за овощами. Когда-то ты был моим.

— Вам не положено здесь находиться, — произносит женщина в дверях. Майк с Грегом узнают в ней одну из медсестер.

— Просто заблудился, — отвечает садовник. — Повернул не туда. Это место такое огромное. Знаете, как это бывает. — Говорит он высоким голосом, слегка посмеиваясь. Его глаза широко раскрыты и слезятся.

— Я позову доктора Хестера, — предупреждает медсестра, отворачивается и пропадает из вида. Садовник смотрит ей вслед, заламывает пальцы и что-то бормочет себе под нос. Перед уходом он поворачивается к Майку с Грегом и спрашивает: — Когда дверь – не дверь? Когда она приоткрыта и ведет куда-то еще.

И потом он исчезает.

Через пару мгновений появляется на жужжащем кресле доктор Хестер.

Майк и Грег осторожно за ним наблюдают.

— Что он Вам сказал? — спрашивает доктор Хестер.

— Что когда-то я принадлежал ему, — отвечает Майк.

Доктор Хестер разворачивается и покидает комнату.

***

— Кто Вы? — спрашивает женщина. Она представилась как доктор Джулиэнн Кинг. Сказала, что она нейропсихолог, и изучает функции мозга, связанные с психологическими процессами и поведением. Что она изучает людей, которые перенесли черепно-мозговые травмы или неврологические заболевания.

Что ты знаешь о шизофрении?

— Мне не нужен мозгоправ, — рявкает на нее Грег, прежде чем Майк успевает вставить хоть слово. Они оба чувствуют страх и гнев от ее вопроса.

— Всем иногда нужен мозгоправ, — возражает она.

— Но не мне.

— Кто Вы? — повторяет она.

Грегу она не нравится. Майк ей не доверяет.

Она ждет.

— Майк, — отвечает он.

— Грег, — отвечает он.

Осекается. Он знает, как это звучит. Будто он псих.

— Позволь мне, — думает Грег.

— Нет. Ты мне не нравишься.

— Это и не важно.

— Грег, — повторяет он, отодвигая Майка назад.

Она кивает, будто ожидала этого. Словно испытала облегчение.

Сейчас он сидит, больничная кровать смещена, чтобы он мог опереться спиной и свесить ноги, словно в кресле. Он отказывается смотреть на свои руки и ноги. Потому что знает, что увидит лишь тонкие маленькие отростки, которые выглядят так, будто его нарисовал ребенок. Теперь он стал больше двигаться. И один из терапевтов, крутая девушка по имени Летиция, сказала ему, что главное правило таково: на каждый день, который он провел в коме, ему требуется пять дней реабилитации. У Майка совершенно нет способностей к математике. Зато у Грега есть, и он в ужасе шепчет, что это займет больше пятнадцати лет. Физиотерапевт рассмеялась:

— Не думаю, что у Вас это займет так много. В стазисе все по-другому. Ваши мышцы вспомнят быстрее, чем, скажем, у обычного пострадавшего в коме. Они восстановятся, и, не успеете оглянуться, как уже будете на ногах. Вы чудо, Вам это известно?

Не известно.

Потому что он не понимает.

Не знает, что такое стазис. Не знает, почему его мышцы должны вспомнить.

— Я настоящий, — думает Грег.

— Я настоящий, — думает Майк.

На штативе установлена камера, которая их снимает. Внизу мигает красным индикатор. Доктор Кинг сказала, что ей нужно записать их беседу. Майк не понял, что это значит. Грег сказал ему не беспокоиться. Но Майк все равно волнуется.

— И Вы знаете, какой сейчас год?

«1954», — думает Майк.

— 2018, — медленно произносит Грег.

— А какое число?

— Октябрь… — Он замолкает, потому что Майк пробивается вперед. Он вспоминает, что Праздник урожая должен быть второго числа, в субботу. Он покинул Аморию первого числа, а здесь пробыл… неизвестно, сколько. Что, если он пропустил танцы? Должно быть, прошло, по меньшей мере, несколько часов. Верно? Сейчас у него немного странные отношения со временем. — Второе октября? — Грег знает, что это не так, но Майк повторяет это, как мантру.

Она кивает.

— И как Вы считаете, сколько Вы уже находитесь в сознании?

Он не знает, который сейчас час. В комнате нет часов, и никто не говорит ему, сколько времени.

— Полдня, — предполагает он, потому что так думает Майк. Всего полдня, это не страшно. Конечно, Шон, наверное, волнуется. Но он пока не пропустил танцы, а это главное.

Доктор Кинг произносит:

— Ладно. Грег, мне нужно, чтобы Вы меня выслушали, хорошо? Сделаете это для меня?

— Да, — соглашается он, хотя ему ненавистен тон ее голоса, словно она лучше него. Будто ей известно намного больше. Он всегда ненавидел таких людей, даже если не очень хорошо помнит свою жизнь.

— Сегодня пятое декабря 2018 года. Вы в сознании уже два месяца.

Майк завывает глубоко внутри.

— Ох, — все, что Грег может сказать в ответ. — С Рождеством.

Доктор Кинг выглядит слегка удивленной.

— Вас тоже, Грег. Спасибо.

— Нет! — кричит Майк. — Нет! Нет!

Грег морщится, но ему удается удержать Майка.

— Вам неудобно? — спрашивает доктор Кинг.

Грегу хочется рассмеяться. В него повсюду засунуты трубки: в руки, нос и даже член. Из живота торчит желудочный зонд, который, как ему сказали, подает питательные вещества, потому что они пока не хотят нагружать его горло. Он думает обо всех прошедших днях, которые они с Майком неосознанно превратили в часы.

— Да, — отвечает он. — Но я сомневаюсь, что Вы можете что-то с этим сделать.

— Я могу дать Вам слабое успокоительное, если Вы считаете, что это поможет.

Майк перестает кричать, он в ярости заявляет: «Нет. Больше никаких препаратов. Больше никаких препаратов. Больше никаких препаратов».

Грег склонен согласиться.

— Нет, — отвечает он. — Ничего не нужно.

Доктор Кинг кивает.

— Мы всегда можем вернуться к этому позже, если Вы…

— Где я?

Она наклоняет голову, глядя на него.

— Что Вы помните?

Он смотрит на нее, нахмурившись. Она нравится ему все меньше и меньше.

— Я первый спросил.

Она поджимает губы.

— Как Вам такой вариант? Я отвечу на один Ваш вопрос, если Вы ответите на мой.

Он свирепо на нее смотрит.

— Грег, я Вам не враг.

— Это Вы так говорите. Но я до сих пор понятия не имею, кто Вы и что Вам от меня нужно. Так что простите, если я Вам не доверяю.

— Они пришли из далекого космоса, — яростно шепчет Майк. — Спроси ее, где Шон. Ты должен найти Шона.

И для Грега это странно, потому что он понимает боль в голосе Майка. Да, между ними есть расщепление, эта двойственность. Ощущение разделения, разных прожитых жизней, но Грег тоже чувствует боль в сердце. Он не может себе представить, каково сейчас Майку.

Если он вообще реален.

— Я настоящий, — настаивает Майк.

— Как и я, — отвечает Грег.

— Ладно, — говорит Грег доктору Кинг. — Камера. Кому транслируется видео?

Доктор Кинг приподнимает бровь.

— Доктору Хестер. И нескольким его коллегам. Что Вы помните до 22 апреля 2015 года?

Он горько смеется.

— Хотите услышать историю всей моей жизни?

— Нет. Я спрашиваю конкретно о том, что Вы помните до 22 апреля 2015 года.

Он начинает потеть. Сглатывает комок в горле.

— Я помню… Помню Дженни.

— И кто такая Дженни?

— Моя жена.

— У меня нет жены, — судорожно произносит Майк. — Только Шон.

— Хорошо. Вы помните, что с ней случилось?

Она на меня напала с этим чертовым ножом. Мы ссорились, и она набросилась на меня с этим дорогим ножом, которым мы ни разу не пользовались. Мы упали на балкон, разбив стекло. И потом я…

Он отвечает:

— Моя дочь. С ней случилась моя дочь.

Доктор Кинг кивает.

— Ваша дочь. Верно. Как ее звали?

Они знали. Еще на раннем сроке беременности. Это называется эктопия сердца. Ее сердце сформировалось снаружи грудной клетки. Они хотели прервать беременность, но Дженни отказалась, и Грег сказал:

— Конечно, Дженни, конечно, если ты этого хочешь.

Их предупреждали. Прогнозы при эктопии сердца были плохими. Инфекция. Сердечная недостаточность. Гипоксемия. Целый список заболеваний.

Но она их удивила. Она оказалась бойцом. У нее была такая улыбка, такая прекрасная улыбка, которая разбивала сердце Грега каждый раз, когда он ее видел.

— Па, — в конце произнесла она, подключенная к кислороду. Па. Па. Па. Однако, в конце концов, гипоксемия ее доконала.

— Бекка, — отвечает он. — Ее звали Бекка. Бекка Мари Хьюз.

— Вы правы, — говорит доктор Кинг. — Так ее звали. — Потом она ждет.

Грегу требуется мгновение, чтобы понять, что она ждет его вопроса, выполняя свою часть сделки.

— Где я? — спрашивает он.

— Вы в медучреждении недалеко от Юмы, штат Аризона. В семидесятых и восьмидесятых годах это был тюремный лагерь, принадлежавший округу, но затем он пришел в упадок, и, в конце концов, был заброшен. В конце 2000-х годов его приобрела частная фирма и переоборудовала в то, чем он является сейчас.

— Юма, — повторяет Грег.

Майк слишком потрясен, чтобы что-то говорить.

— Грег, — говорит доктор Кинг. — Вы знаете, что произошло 22 апреля 2015 года?

— Нет. — И это правда. Он помнит, как Дженни напала на него с ножом. Помнит, как разбилось стекло. Как он упал на спину, но после этого пустота. — Она здесь?

— Кто?

— Дженни.

— Нет, Грег. Ее здесь нет. Мне жаль, но Дженнифер Хьюз скончалась.

Он не знает, что на это ответить. И он ощущает мучительное чувство вины, смешанное с охватившим его облегчением.

— Как?

Майк просит:

— Нет, не спрашивай. Не спрашивай об этом. Она…

Доктор Кинг отвечает:

— Черепно-мозговая травма головы. Получена в результате падения с девятого этажа. Грег, Вы убили свою жену.

Грег не может ничего с собой поделать. Он смеется. Он смеется, смеется, и смеется.

Доктор Кинг за ним наблюдает.

На видеокамере мигает индикатор.

— Я ее убил, — произносит он, давясь словами. — Вы говорите, что я ее убил.

— Да. Она погибла в августе 2014 года. Вас арестовали за убийство. Вы утверждали, что это была самооборона. Что она на Вас напала. Присяжные с этим не согласились. Особенно после того, как увидели видео, которое она записала незадолго до смерти. В этом видео она утверждала, что боится Вас. Что у Вас вспыльчивый характер. Что Вы годами ее избивали. Что она не знала, как ей выбраться. И даже если бы она это сделала, она была уверена, что Вы найдете способ до нее добраться. Вы утверждали, что все это было сфабриковано. Что до того дня Вы ее ни разу и пальцем не тронули.

Грег продолжал смеяться.

— Я эт-т-того не делал. Я н-никогда ей ничего не делал. Он-на все это придумала. Она б-была сумасшедшей и все это в-выдумала.

— Вы так и говорили, — произносит доктор Кинг. — И это было достойно восхищения перед лицом таких неопровержимых доказательств. К сожалению, жюри присяжных с Вами не согласилось. Вас признали виновным и приговорили к тридцати годам лишения свободы.

Грег теряет контроль.

Майк проталкивается вперед.

— Шон, — выдыхает он. — Где Шон?

— Майк, — произносит доктор Кинг. — Майк Фрейзер.

— Где он?

— Поблизости.

— Я убил свою жену, — шепчет Грег.

— Он ранен?

— Нет. У меня то же предложение, Майк. Вопрос за вопрос.

— Меня не интересуют Ваши предложения. Я хочу домой.

— Майк, — произносит доктор Кинг. — Амории не существует. По крайней мере, в физическом смысле.

Майк на нее рычит. Аппараты начинают пищать.

Сердцебиение учащается. Кажется, что он сейчас взорвется.

— Где он? Где Шон?

Доктор Кинг медлит.

Его переполняет ужас Майка. Ярость Грега. Он поднимает руку. Она все еще болезненно худая, но это большее из того, что он сделал самостоятельно с тех пор, как пришел в себя. Конечно, этого недостаточно. Его ноги все еще бесполезны, а она сидит слишком далеко, чтобы он мог даже к ней приблизиться.

— Ударить ее, — рычит Грег. — Мы пытаемся ее ударить.

— Нет, — произносит Майк. — Нет. Нет.

— Правду, — говорит он. — Все, чего я хочу – узнать правду.

Доктор Кинг достает из кармана халата плоский черный прямоугольный предмет (смартфон, подсказывает Грег) и подносит к уху. Она выжидает мгновение, и спрашивает:

— Ты слышал? — Наступает пауза. — Хорошо. — Она убирает тот предмет обратно в карман. — К нам присоединится Доктор Хестер.

— Да пошел он, — рявкает Грег. — И Вы вместе с ним.

Она вздрагивает.

Грег свирепо на нее смотрит.

Она ничего не говорит.

Они ждут.

В конце концов, в коридоре раздается жужжание электрического инвалидного кресла. Доктор Кинг встает и идет открывать дверь. Старик въезжает в комнату, глядя на Майка и Грега.

— Правду, — произносит он. — Вы хотите узнать правду.

Грег отвечает:

— Да.

Майк отвечает:

— Сейчас же.

— Выключи камеру, — говорит он.

Доктор Кинг начинает возражать:

— Но совет будет…

— Выключи, — припечатывает он. — Я разберусь с советом.

Она подчиняется. Мигающий красным светом индикатор гаснет. Она садится обратно на место и наблюдает за доктором Хестер.

Майк: «Я не хочу этого. Не хочу».

Грег: «Это единственный способ».

— Вы оба там, не так ли? — спрашивает доктор Хестер. — Грег Хьюз. Майк Фрейзер.

— Да, — соглашаются они.

Он качает головой.

— Я сожалею. Искренне сожалею. Этого не должно было случиться. Вы не должны были снова стать Грегом Хьюзом.

Голос Грега дрожит, когда он спрашивает:

— Почему?

— Вы знаете, что такое когнитивная наука? Ничего страшного, если не знаете. Большинство людей на Вашем месте не знали бы.

— Нет.

— По сути, это изучение разума и его процессов. Она сосредоточен на том, как воспринимается информация. Анализируется. Трансформируется в язык и восприятие. Внимание. Логические рассуждения. Эмоции. И память. Потому что воспоминания – это самое важное, что есть у человека. Если убрать воспоминания, останется однообразная пустота. Именно наш жизненный опыт превращается в воспоминания, которые помогают нам стать теми, кем мы должны быть.

Он слабо улыбается.

— А теперь представьте, что Вы можете потерять воспоминания о всей жизни. Что Вы живете каждый день, зная, что скоро все, что знаете о себе, исчезнет, и Вы станете просто шелухой, пустой оболочкой без сердцевины. Не имеет значения, как это назвать болезнью Альцгеймера, или деменцией. Все, что имеет значение – то, что оно отнимает вашу основополагающую часть, пока вы не становитесь ничем иным, как пускающим слюни, гадящим существом, которое часами смотрит в окно.

В комнате тихо, за исключением гудения аппаратов.

— В данном случае, – продолжает доктор Хестер, – это ФТД. Фронтотемпоральная деменция. Помните, что я говорил о мышцах? И мозге?

Они помнят. Майк и Грег оба помнят.

— Они могут атрофироваться.

Доктор Хестер кивает.

— Да. Могут. Если мышцы не используются, они могут атрофироваться. Но я использую свой мозг. Использую каждый день. Использую по максимуму. Я один из величайших умов в своей области, возможно, самый великий. Мое понимание мозга выходит далеко за рамки того, что Вы вообще можете постичь. Захватывающе, насколько глубоко может погрузиться разум. На что он способен. Нервная система. Большинство людей даже о ней не задумываются. Но знаете ли Вы, какое это чудо? То, как она развивается, и функционирует. Скорее всего, это величайшее достижение человечества, и единственное, что мы сделали, чтобы его заслужить – это выжили. Мы сделаны из звездной пыли, и вот, во что мы превратились.

Он вздыхает.

— Сегодня один из моих хороших дней. Теперь у меня их не так много. Пять лет назад я работал в университете Джона Хопкинса в Балтиморе. Я сидел в своем офисе, пытаясь заполнить чертов авансовый отчет по расходам на конференцию, на которую ездил, а в следующий момент… ну… В следующий момент я забыл, кто я такой. — Доктор Хестер качает головой. — Меня нашли бродящим по педиатрическому отделению, бормочущим себе под нос что-то о лошадях и тенях. Я пугал детей. Через несколько часов я пришел в себя.

— Пару месяцев спустя у меня диагностировали одну из форм ФТД. Болезнь Пика. Редкое нейродегенеративное заболевание, при котором происходит постепенное разрушение клеток головного мозга. Деменция уже началась. И афазия, хотя она то появляется, то исчезает. Это смертельно, хотя с таким заболеванием можно прожить от двух до десяти лет. Я один из счастливчиков. Пока. Но каждый день я это чувствую. Понемногу мне становится хуже.

— Какое это имеет отношение ко мне? — спрашивает Майк или Грег. Они не знают, кто именно, хотя и не думают, что это важно.

— Никакого, — отвечает доктор Хестер. — По крайней мере, так было поначалу. Вы были просто именем на экране телевизора. Ваше лицо мелькало в новостях, когда Вас арестовали за убийство жены. Влиятельный финансист из Вашингтона с послушной красавицей-женой. Америка обожает подобное. Не знаю, почему. Может, потому, что это происходит с кем-то другим, и они могут судить сколько душе угодно. Общественность признала вас виновным еще до того, как вы предстали перед судьей и присяжными. Обычно виноватым оказывается муж. И Вы не отрицали. Просто рассказали историю, в которую люди не захотели верить. Да еще и видео, найденное на ее компьютере. Где она утверждала, что живет в страхе перед Вами. Все это было как будто… заранее заготовлено, если хотите знать мое мнение, но меня никто не спрашивал.

— Я не помню. Ничего из этого.

— Нет. Скорее всего, нет. Побочный эффект энцефалита, бета-блокаторов и трехлетней криогенной заморозки. Воспоминания могут вернуться. Со временем.

И это… почти невыносимо.

— Почему? — спрашивает он, потому что не может понять. Теперь он Майк, он Майк, и не понимает, что такое криогенная заморозка и энцефалит. Он не понимает, что такое бета-блокаторы, только то, что это звучит как речь пришельцев из космоса. Он не знает, как это поможет ему вернуться домой. Это все, чего он хочет. Он просто хочет вернуться домой.

— Вас признали виновным. И посадили в тюрьму. Но дали меньший срок, чем хотела ее семья. Через сорок семь дней после вынесения приговора Вы были жестоко избиты в тюремной душевой. По слухам, ее семья наняла кого-то. Или Вы разозлили не тех людей в тюрьме. Или им просто не понравилось Ваше лицо. Вас нашли через восемнадцать минут после того, как это произошло. Вы были практически неузнаваемы. Мне сказали, что это было очень… кроваво.

Майк делает вздох.

Грег задыхается.

— Были сломаны ноги и руки. Пальцы. Перелом левой глазницы и скулы. И грудины. Но самая тяжелая травма была получена в результате перелома черепа в четырех местах. Начался отек мозга. Конечно, провели операцию, но к тому времени Вы подхватили инфекцию, которая привела к вирусному энцефалиту. У Вас было воспаление мозга. Вы впали в кому. Часть Вашего черепа теперь представляет собой металлическую пластину. Это был единственный способ, которым они могли… неважно. Тогда-то я Вас и нашел.

— Зачем? — убитым голосом спрашивает Грег.

Майк ничего не говорит, потому что думает о Шоне, о том, как они могли бы танцевать. О том, как он улыбается улыбкой-только-для Майка, и тогда Майк немного умирает внутри. Его сердце трескается и разбивается, погружаясь в себя.

— Проект Амория, — произносит доктор Хестер измученным голосом. — Идея сохранения разума, рожденная из моего собственного отчаяния. Я живу одолженным временем. Я думал, что если… найду способ обмануть, не остановить, но замедлить процесс, то найду ответы, которые искал. — Доктор Хестер бросает взгляд на доктора Кинг, которая хранит молчание с тех пор, как он вошел в комнату. Изучает ее мгновение, затем снова смотрит на Майка и Грега. — Я боюсь, — признается он срывающимся голосом. — Хоть и не должен. Я рациональный человек, который не знает ничего, кроме рационального мышления. Не верю в Рай. И в Ад. Я не верю, что жизненная энергия возвращается в космос или в другую подобную чушь. Нет, я думаю, что когда мы умираем, когда та маленькая свеча, которая горит внутри нас, наконец-то гаснет, на этом все и заканчивается. На этом все. Нас всех ждет только тьма, и все, что мы сделали, все, что было в нашей жизни, все это не имеет значения. Мы здесь на короткий или долгий срок, который нам уготован, и на этом все закончится. И я не мог смириться с этой мыслью. Что моя жизнь вела к этому. Что я пожертвовал всем, что у меня было, только для того, чтобы то, границы чего я пытался раздвинуть, повернулось против меня. Это меня ужасало. И до сих пор ужасает, хоть я и знаю теперь намного больше, чем раньше.

— Что Вы сделали? — требует ответа Майк, отодвигая Грега в сторону. — Какого черта Вы со мной сотворили?

— Я создал Аморию, — говорит он, с трясущимися руками, — из ничего. Это почти точная копия маленького городка, в котором я вырос, той идеализированной версии Америки, которую все с нежностью вспоминают, даже если никогда в ней не жили. В 1950-е годы все было… по-другому. Войны закончились. Экономика стремительно росла. Америка заявила о себе как о доминирующей сверхдержаве. Тогда мы были… другими. Мы были счастливее. И я хотел к этому вернуться. Поэтому создал Аморию. Я создал город. Здания. Улицы, деревья и дуновение ветра. Траву. Фонтан в парке. Дом, в котором Вы спали. Вашу зубную щетку. Обувь. Кота. Одежду, что на Вас надета. Разумеется, я не могу полностью приписать себе эту заслугу. Поскольку, как бы много я ни знал о том, как работает разум, к своему стыду, я довольно неумел в технологическом плане. Но у меня были идеи. И я смог найти талантливого человека, чтобы воплотить это в реальность. Ну. Скорее, нереальность.

— Нет, — шепчет Майк. — Вы лжете. Это не…

— Амория – это мысленный образ, — продолжает доктор Хестер. — Симуляция, хоть и очень хорошая. Она существует лишь в строках кода и в разрушающемся разуме усталого старика. Я возвел ее с нуля, но никогда не пользовался ни молотком, ни гвоздями. Я проложил дороги, не покидая помещения для сканирования. Каждый уголок, который Вы видели, создан с любовью, с помощью одной только мысли. Я создал Аморию в качестве эксперимента. Чтобы дать шанс на жизнь тем, чей разум был уже полностью утрачен. Чтобы посмотреть, замедлит ли это дегенерацию. Вызванную травмой. Заболеванием. Инфекцией. Гипоксией. Мистер Хьюз, я создал Аморию из чистого эгоизма. Потому что хотел, чтобы у меня было место, куда я мог бы уйти и прожить свою жизнь в надежде, что буду свободен от ужасов, которые наверняка ждут меня в будущем.

— Люди, — хрипло произносит Майк. — Все те люди. В Амории. Мои друзья. Мой… — Он не может закончить последнюю мысль.

— Они реальны, — отвечает доктор Хестер. — В некоторой степени. В той степени, в какой они когда-то были такими же, как Вы. Они жили, дышали и ходили по этой земле. Как и в Вашем случае, произошла трагедия. Вынужденно или по собственной вине, они оказывались в коме, практически не имея шансов когда-либо очнуться. Я думал, что делаю им подарок. Пока их мозг функционировал, я мог манипулировать их мозговыми волнами, заставляя думать все, что захочу. Их тела были бесполезны, но разум? Мистер Хьюз, разум – могущественная штука, способная сотворить столько прекрасного. И так много разрушений.

Доктор Хестер закрывает глаза и откидывает голову назад.

— Я сам их отбирал. Все сто тридцать восемь человек. Людей без семьи. Без привязанностей. Бич общества. Обездоленных. Забытых. Тех, по кому никто не будет скучать, если их не станет. Я дал им место, куда можно пойти, в надежде найти свой собственный путь домой, когда придет время.

Он качает головой.

— И потом появились Вы.

— О чем, черт возьми, Вы говорите? — хрипло спрашивает Грег. — Что Вы наделали?

Глаза доктора Хестера расфокусируются, и он слегка оседает в кресле, уставившись в пустоту. Грег бросает взгляд на доктора Кинг, но она качает головой.

— Дайте ему время. Такое случается. Иногда. Если это продлится дольше минуты, остальное придется отложить до следующего раза.

— Нет, — рявкает Грег. — Мне нужны ответы.

Майк говорит:

— О Господи, я хочу домой. О боже. Прошу, просто позвольте мне…

Доктор Хестер покашливает. Моргает один раз. Второй. Потом произносит:

— Извините. Я немного выпал из реальности. — Он оглядывает комнату, кивает доктору Кинг, затем снова смотрит на Грега и Майка. — Я стар. Это даже я не в состоянии остановить. К сожалению, это неизбежно. На чем мы остановились?

— Вы выбрали меня, — с рычанием отвечает Грег. — Вы забрали меня из…

Доктор Хестер слабо смеется.

— Я забрал Вас из больничной палаты, где Вы пробыли четыре месяца без посетителей. Я забрал Вас из места, где ни одному человеку не было дела до того, живы Вы или нет. Знаете ли Вы, что репортер пробрался мимо охраны больницы, чтобы Вас сфотографировать? Фотографии разошлись по всем таблоидам: Вы, опухший и сломленный, подключенный к такому количеству аппаратов, что большая часть населения даже не знала, что их столько существует. И как же им это понравилось. Съели и не подавились. Сказали, что Вы это заслужили. Что это карма. Божественное возмездие. Что Ваша бедная, несчастная жена заслуживала большего, чем Вы когда-либо ей давали. Что она жила в страхе перед Вами, пока однажды Вы не сорвались и не убили ее. Вот откуда я Вас забрал, мистер Хьюз.

— Я не…

Но, честно говоря, Грег не знает, что он сделал. Он знает, какой гнев в не пылает, знает, что это что-то привычное, знает, что вырос в доме, где насилие было обычным делом. Вполне возможно, что он и правда это сделал.

— Нет, — думает Майк, хотя его голос звучит довольно безжизненно. — Там был нож. Какой-то известной фирмы. Она напала на тебя. Она была зла. Ты не…

— Это не имеет значения, — говорит доктор Хестер. — Это уже не важно. Я спас Вас. От жизни, в которой Вы были бы всего лишь оболочкой, лежащей в комнате, где никто ни на йоту не заботился о Вашем благополучии.

— Как сейчас? — спрашивает Грег.

Доктор Хестер и бровью не ведет.

— Я знаю, как это выглядит сейчас. Знаю, о чем Вы думаете. Но я хотел дать Вам второй шанс. Дать Вам что-то большее.

— Вы сделали это для себя.

— Все мотивы эгоистичны, мистер Хьюз. Так было всегда. Да, я сделал это для себя. Но я сделал это и для тех, кто придет после меня. Я сделал это в надежде дать им шанс на что-то большее, даже если их разум начнет разрушаться.

Майк думает: «Что ты знаешь о шизофрении?»

— Откуда мне знать, что Вы говорите правду? — спрашивает Грег. — Откуда мне знать, что все это реально?

— Он там, не так ли? — спрашивает доктор Хестер, покачивая головой. Даже доктор Кинг начинает смотреть на происходящее с гораздо большим интересом. — В Вашей голове.

Грег ничего не отвечает.

— В самом начале мы столкнулись с некоторыми трудностями. Первые несколько человек мы поместили в Аморию, как они были. Мы загрузили их сознание без каких-либо значительных изменений, за исключением подавления наиболее сильных эмоций. Поначалу все шло хорошо. Эти шестеро продолжали жить так, будто прожили там всю свою жизнь. Но потом они начали задавать вопросы. Почему я здесь? Откуда я появился? Что это за место? Это реально?

Майк думает: «Да. Это. Все это».

— Вы когда-нибудь наблюдали, как кто-то сходит с ума, мистер Хьюз? Это ужасно. Мы не можем заглянуть в Аморию, и ясно увидеть все происходящее, не так, как вы думаете. Это не какой-то оруэлловский кошмар, где мы знаем каждый ваш шаг. Нет. Мы получаем маленькие кусочки и детали, которые нужно собрать вместе, как сложнейшую трехмерную головоломку. В изучении мозговых волн это похоже на то, что ты смотришь на фотографию, на которую наложили фильтр слишком много раз. Как сон, который едва можешь вспомнить. — Он усмехается. — Честно говоря, мы получили больше, чем ожидали. Но так продолжалось недолго. Эти шестеро… на это было страшно смотреть.

— Тогда почему Вы смотрели? — холодно спрашивает Майк.

— Потому что каждый эксперимент требует пробы и ошибки. Это фундаментальная наука. Неудачи неизбежны. Будут моменты, когда придется начинать все с нуля. Так мы и сделали. После… ну, после той неудачи, мы начали все сначала. И тогда мне пришло в голову, что если люди не могут быть самими собой, если они не могут находиться в Амории и быть такими, какими были при жизни, почему бы им не стать кем-то другим? В конце концов, Амория планировалась как самое лучшее место, какое только возможно. Почему же то же самое нельзя сказать о людях?

Майк думает: «Я настоящий. Я настоящий. Я настоящий».

— Майк Фрейзер – лучшая Ваша часть, — наклоняясь вперед, произносит доктор Хестер. Хорошо, что он к ним не тянется. Они оба слишком сильно уязвлены. — Мы избавились от гнева. Ярости. Полагаю, можно сказать, от грехов человечества. Мы дали Вам другое имя, чтобы оно не спровоцировало Вас вспомнить, что Вы Грегори Хьюз. Майк Фрейзер – это маска. Костюм. Как ребенок, играющий в переодевания. Майк Фрейзер не настоящий.

Майк говорит:

— Я настоящий. Я настоящий, ты, ублюдок. Гребаный урод. Я настоящий.

— Возможно, нам следует… — начинает доктор Кинг.

— Вы чувствуете это, не так ли? — сверкая глазами, спрашивает доктор Хестер. — Разделение. В голове. Думаете, что Вы один человек, но также, что другой. Это исчезнет. Со временем. Майк Фрейзер исчезнет из Вашего разума. Он говорит за Вас, и Вы слышите его в своей голове, но скоро это прекратится. Ваши воспоминания могут вернуться. А могут и нет. Я этого не знаю.

Грег думает: «Позволь мне, Майк. Позволь, позволь мне это сделать».

Майк думает: «Я настоящий! Я настоящий! Я настоящий!»

— Вы помните Аморию? — спрашивает доктор Хестер.

— Да, — отвечает Грег. — Почему я отличаюсь? Почему все это со мной произошло?

— Мы не знаем. Ваши мозговые волны всегда отличались. Еще несколько лет назад прямая линия считалась глубочайшей формой комы. В конце концов, если у человека умер мозг, куда он движется дальше? Но, кроме этого, было что-то еще. Что-то большее. В самой глубокой коме, после появления прямой линии, в мозгу возникают электрические волны, называемые Nu-комплексами. Они зарождаются в гиппокампе, который является центром эмоций и памяти. И вот где Вы были, мистер Хьюз. На самом глубочайшем уровне.

— Эмоции и память, — произносит Грег.

— Да, — говорит доктор Хестер. — И Вы потянули туда кого-то с собой. Ваши Nu-комплексы начали синхронизироваться. Начали зеркально отражать друг друга. Это было нечто настолько… удивительное, что мы вытащили Вас из Амории и вернули обратно, просто чтобы посмотреть, что произойдет. Вы были чистым листом лишь на короткое время, в то время как остальная часть Амории оставалась в ожидании. Но когда мы вернули Вас обратно, когда подключили к Амории, Вы с ним снова синхронизировались. Практически мгновенно.

— Шон, — догадывается Майк. — Шон.

Доктор Хестер улыбается. Меланхоличный изгиб губ.

— Шон Меллгард. Или Нэйтан Пауэлл, как его зовут в реальном мире. — Улыбка меркнет. — Наркоман. Предпочитал героин, как мне сказали. Подсел лет в четырнадцать. В девятнадцать у него произошла передозировка. Его нашли почти захлебнувшимся собственной рвотой в машине, припаркованной под эстакадой в Детройте. К тому времени, когда его обнаружили, кислород не поступал к мозгу более семи минут. Это и сочетание наркотиков в организме привело к тому, что его нервная система отключилась.

— У него бывают мигрени, — шепчет Майк, потому что не знает, что еще сказать. — Они причиняют ему сильную боль.

— Мы знаем, — не без сочувствия говорит доктор Кинг. — Мы думаем, что это способ его организма бороться с зависимостью, даже спустя столько времени. Именно поэтому доктор Хестер добавил в Аморию «Эркаф», чтобы Шон его принимал. «Эркаф» был популярным лекарством от мигрени с начала 1950-х годов. Доктор Хестер хотел убедиться, что этот опыт был… подлинным. — Последнюю фразу она произносит с оттенком презрения, но доктор Хестер либо не слышит, либо предпочитает не обращать внимания.

— Nu-комплексы начали двигаться синхронно друг с другом. Мы никогда прежде не видели ничего подобного. По всем признакам, мозг мистера Пауэлла… Шона не функционировал, были только едва заметные всплески альфа-волн. Но, с того момента, как Вас отправили в Аморию, это стало меняться. — У доктора взволнованный голос. Он практически вибрирует от возбуждения. Майка и Грега тошнит от одного его вида. — Вы были последним, кого мы ввели в окружение. Не из-за чего-то обыденного, вроде нехватки финансирования, нет. Мы считали, что достигли того количества людей, которое необходимо, чтобы Амория стала самостоятельным процветающим городом, с минимальным вмешательством с нашей стороны. Но потом появились Вы.

Он качает головой.

— Скажите мне, мистер Хьюз. Мистер Фрейзер. Чем Вы так отличаетесь от всех остальных?

— Ничем, — отвечает Грег.

— Это все ненастоящее, — говорит Майк. — Вы лжете. Все это ненастоящее. Все это…

— Вы вспомнили, не так ли? — спрашивает доктор Хестер. — Пока были в Амории. Вспомнили что-то о том, когда были Грегом Хьюзом.

— Да, — отвечает Грег.

— Ненастоящее, — повторяет Майк. — Ненастоящее. Ненастоящее.

Грег думает: «Позволь мне».

Майк думает: «Мне больно. О боже, как же мне больно. Я просто хочу домой».

Грег думает: «Я знаю».

— Мы так и думали, — произносит доктор Кинг. — Это было, мягко говоря, удивительно. — Прежде чем продолжить, она пристально смотрит на доктора Хестер. — Сначала мы думали, что Ваша настоящая личность пробивается сквозь Вашу жизнь в Амории. И, возможно, это было не так уж далеко от истины. Нам потребовалось больше времени, чем следовало, чтобы понять, что на самом деле происходит.

— Я приходил в себя, — говорит Грег. — Выходил из комы.

— Да, — соглашается доктор Хестер. — Я не использую слово «чудо», мистер Хьюз. Никогда. В современной науке нет места чудесам. Но вот появляетесь Вы, настолько близко стоящий к этому понятию, что я такого не встречал за всю жизнь. И думаю, что это было вызвано глубокой комой. Синхронизация Ваших мозговых волн с волнами Шона Меллгарда.

— Я его люблю, — произносит Майк. — Я должен сказать ему об этом. Завтра. Или когда должно было быть завтра.

Врачи обмениваются взглядами, которые ни Грег, ни Майк не могут понять. На их лицах удивление, страх и шок, а у доктора Хестер – что-то сродни жадности.

— Это было… взаимно? — медленно спрашивает доктор Кинг.

Я бы сделал это снова.

Что?

Все это. Чтобы прийти к этому. Если бы понадобилось, я бы сделал это снова.

К счастью для тебя, здоровяк, тебе не придется. Не уверен, знаешь ли ты, но теперь ты вроде как застрял со мной.

Но отвечает Грег, потому что даже он это чувствует.

— Да.

Доктор Хестер кивает, будто ожидал это услышать.

— У вас был физический контакт?

— А что? — рычит Майк. — Сами не видели? Когда шпионили за нами? Чертовы коммунисты, мы…

— Это так не работает, Майк, — объясняет доктор Кинг. — Мы не видим всего. Со всей ясностью. Это скорее похоже на… видения, чем реальное зрение.

— Да, — отвечает Грег, потому что должен высказаться. — У нас был физический контакт.

Доктор Хестер вздыхает.

— А мы-то думали, что были так осторожны.

— Почему? — спрашивает Грег.

— Потому что. Мы убрали то, что считали ненужным. Слова. Фразы. Современную речь. Ваш мусор исчезал, потому что его там никогда и не было. Детей нет, потому что мы не смогли понять, как их поместить в систему. Нет машин, потому что это было бы слишком сложно. Никаких газет. Никакого телевидения. Я давал Вам книги, которые были популярны в то время. Радиопередачи, которые я помнил со своей юности. Музыку, которую я люблю, ведь Диззи отлично управляется с трубой, не правда ли? Фильмы, которые я когда-то смотрел за сорок пять центов. Я люблю Аморию, Майк. Люблю ее, потому что это мир с порядком и границами. Она существует, потому что я сделал ее такой, какая она есть. Я дал ей жизнь. И я убрал вещи, которые могли бы усложнить ситуацию. Такие, как желание. Влечение. Секс. В сущности, все в Амории должны были быть асексуалами и аромантиками. В том смысле, что они не формировали бы физические и эмоциональные связи, кроме дружеских.

Грег горько смеется.

— Вы думаете, что можете это контролировать? Как контролировали все остальное? Вы сами сказали, что разум может проникнуть глубже, чем Вы можете себе представить. Почему Вы решили, что можете контролировать то, чего не понимаете?

Доктор Хестер отшатывается, услышав эти слова. Наконец. Наконец-то.

— Я не буду за это извиняться. Я сделал это, потому что надеялся на что-то лучшее.

Майк рявкает:

— Я настоящий, ты, ублюдок. Мне все равно, что ты говоришь. Я настоящий. Может, я на самом деле шизофреник, и это просто нервный срыв. Просто очередной эпизод.

Доктор Кинг возражает:

— Нет. Майк. Послушайте меня. Вы не шизофреник. Это была крайне непродуманная попытка не дать Вам узнать правду. Мы не знали, что Вы очнетесь. Мы не знали, вернетесь ли Вы сюда или останетесь в Амории. Было решено — и она с таким ядом выплевывает это слово — попытаться охарактеризовать то, что Вы видели. Что слышали. Ведь Вы видели и слышали нас, не так ли?

— Я просто болен, — настаивает Майк. — Или меня похитили пришельцы. Вот и все. Вы забрали меня из дома и ставите надо мной эксперименты.

— Все не так, — говорит доктор Кинг, и кажется, что она собирается успокаивающе похлопать его по плечу, но потом передумывает. — По большей части. Мы всего лишь слегка подтолкнули городского врача сделать такое предположение.

Что ты знаешь о шизофрении?

— Что Вы видели, мистер Фрейзер? — сверкая глазами, спрашивает доктор Хестер. — Что Вы такое увидели? Как это началось? Произошел всплеск Вашей альфа-волны. Она колебалась. Как трепещет птица. Как крылья птицы. Что Вы видели?

Аппараты вокруг начинают тревожно пищать.

— Малкольм, может, на сегодня стоит на этом закончить? — предлагает доктор Кинг. — Мы можем возобновить…

— Мистер Фрейзер, — требует доктор Хестер. — Что Вы видели!

Грег и Майк говорят одновременно, в один голос, произносят одно слово. Оно наполнено таким ужасом и облегчением, что они едва могут дышать. Их

(его)

(наше)

(мое)

сердце бешено бьется, их

(его)

(наши)

(мои)

легкие и горло сдавливает, и это причиняет боль. Больно, но они выговаривают это слово, произносят его вслух, и даже в этом ужасе наступает облегчение.

— Мурмурацию.

Аппараты замолкают.

Грег говорит:

— По телевизору. Когда я был ребенком. С отцом. Он любил передачи о природе. Не знаю, почему. Там были птицы. Скворцы. Когда они летают, то перемещаются группой. Их могут быть тысячи, и все они летят как единое целое. Самое прекрасное зрелище, что я когда-либо видел.

Доктор Хестер выглядит потрясенным.

— Управляемый хаос. Как и разум. Я видел то, о чем Вы говорите. Я видел это в возбуждении нейронов, в электрической дуге мыслительной деятельности. Хаос движется целенаправленно. — Доктор Хестер делает глубокий вдох и медленно выдыхает. — Мистер Фрейзер, Вы там?

— Отправьте меня домой, — стонет Майк. — Я хочу домой.

— Мистер Фрейзер, послушайте. Даже если бы мы могли отправить Вас обратно, даже если бы мы думали, что это возможно, это бы означало, что Грег Хьюз исчезнет. Вы не можете сосуществовать в одно и то же время без… последствий.

— Я не хочу исчезать, — говорит Грег. — Вы не можете заставить меня исчезнуть.

— Ты даже не настоящий, — огрызается Майк. — Все это ненастоящее. Шон настоящий. Шон – мой дом. Вы все лжецы, все вы. Все это…

— Шон Меллгард больше не знает о вашем существовании, — говорит доктор Хестер, и из комнаты будто выкачали весь воздух.

Доктор Кинг закрывает глаза.

Майк произносит:

— Нет. Нет, это не правда.

— Боюсь, что правда, — тихим голосом говорит доктор Хестер. — Это система безопасности на случай, если один из участников скончается. Мы добавили ее в проект «Амория», чтобы, если один умрет, остальные не задавались вопросом, куда он делся. В момент смерти они просто… исчезают. Остальным стирают память, это призвано поддерживать Аморию в равновесии, хотя иногда мы просто шли самым простым путем. Вы помните человека по имени Оскар?

Майк отвечает:

— Точно, у него была фигуристая милашка, африканская королева по имени Надин. — Хотя сам не понимает, что означают его слова.

— Правда? — спрашивает доктор Хестер. — Это объясняет… не важно. Он существовал в Амории, они существовали, пока не пропали. Кончина Оскара была внезапной, похожей на Ваше пробуждение. Как только он умер здесь, все, связанное с ним в Амории, было стерто или изменено. Так же произошло и с Вами. Мы отключили Вас от Амории, потому что Вы перемещались между реальным миром и мысленным образом. Что вызвало необходимость использования системы безопасности. Мне жаль, но в тот момент, когда Вы покинули Аморию, у каждого человека были стерты воспоминания о Вас. Даже у Шона. Это был единственный способ, мистер Фрейзер, обеспечить существование проекта. Но не отчаивайтесь, если это даст Вам хоть какое-то утешение – знайте, что скоро это не будет иметь значения. Потому что чем больше мистер Хьюз будет вспоминать, тем больше Вы будете понемногу исчезать, пока вскоре не станете лишь обрывками старого сна.

XXII

После Майк долгое время молчит, хотя Грег чувствует его всепоглощающее горе. Оно проникает во все, в каждое биение сердца, которое они делят, в каждый общий вдох. Это вопль, рождающийся глубоко внутри и пробирающий до нутра. Грег ощущает потерю почти так же отчетливо, как если бы перенес ее сам. Но Грег никогда не знал Шона и может только видеть обрывки, маленькие фрагменты воспоминаний, которые просачиваются от Майка. В них он слышит что-то вроде «здоровяк» и «налить тебе чашечку кофе?». Он видит улыбку, подобную солнечному свету, что сжигает Грега изнутри. Он всегда считал себя бисексуалом, хоть его и влекло больше к женщинам, чем к мужчинам. Но он чувствует вкус Шона на языке, и помнит тяжесть его тела, прижимающегося к Майку. Эти маленькие проблески печали, как полусгоревшие фотографии после пожара, – все, о чем думает Майк.

После он больше не пытается перехватить контроль.

Грег не знает, легче ему от этого или нет.

Доктор Кинг и доктор Хестер поспешили прочь из комнаты, когда Майк рванулся вперед, и, впервые с тех пор, как они очнулись, так высоко подняв руки. Грег был настроен позволить ему напасть, если бы тот смог. Их пальцы скрючены, как когти, и он чувствовал глухое эхо ярости Майка. Оно смешалось с его собственной яростью на то, что нечто подобное могло произойти. Странно, что он злится не за себя.

Он был зол за Майка. И за все, что тот потерял.

Даже если он ненастоящий.

— Я тоже, — говорит Майк безучастным и ровным голосом. — Я настоящий. Все во мне настоящее. Все, что я когда-либо чувствовал, настоящее.

Грег хочет ему верить. Правда хочет. Но не знает как. Он все еще не совсем уверен, что понял, что на самом деле произошло. В каком оказался положении. Он задается вопросом, не придется ли ему вернуться в тюрьму, раз уж он очнулся? Сможет ли он когда-нибудь выйти на свободу? Или в принципе пойти. Пока Майк отвлечен…

Я настоящий Шон настоящий все настоящее все все это сон сон сон

… он смотрит вниз на ноги, и колени похожи на набалдашники, а сами ноги – на палки от метлы. Отвратительное зрелище. Он всегда гордился тем, что был большим, крепким и мускулистым, но теперь он превратился в искаженную версию самого себя.

И еще, Грег не удивлен тому, что ему рассказал доктор Хестер. О том, как он здесь оказался. В отличие от Майка, он ему верит. По крайней мере, насчет Дженни. Как она его подставила. Видео, что бы в нем ни говорилось, было просто постановкой, а значит, она все спланировала. Дерьмовая вышла ситуация. Абсурдно, но он благодарен, что не может вспомнить, что произошло в тот день. Ему и так хватает, над чем подумать. И не нужно предательство жены в придачу ко всему прочему.

Да и лучше не вспоминать, как ему размозжили череп об пол тюремной душевой.

Пока Майк что-то бормочет на заднем плане, входит медсестра. Она спрашивает, как он себя чувствует, и Грег смеется в ответ.

— А Вы как думаете? Знаете, что вы, люди, со мной сделали? Во что меня превратили?

После этого она почти ничего не говорит.

На самом деле, никто с ним не говорит.

***

Он засыпает как Грег, и ему снятся сны Майка.

Ему снится красивый парень.

Я не очень хорош в этом.

В чем?

В общении с тобой.

Ты очень хорош в общении со мной. Возможно, лучше всех.

Как же болит сердце.

***

Грег становится сильнее, а Майк слабеет.

На самом деле, удивительно, как быстро он начинает наращивать мышцы. Ему объяснили, что используемые ими криогенные технологии аналогичны тем, которые НАСА использовали для запланированных космических полетов. Майк немного оживляется при мысли о полетах в космос, но это мимолетное чувство, которое почти сразу исчезает.

— В стазисе, — говорит ему один из физиотерапевтов, когда Грег кряхтит при каждом болезненном шаге, опираясь на брусья. — Почти полностью заморожен. Как гигантское мороженое. Вот, чем Вы были. Процесс неидеальный, и это не точная наука, вот почему некоторое время Вам будет трудно ходить. Еще четыре шага, Грег, Вы сможете. Еще четыре шага. Вы сможете. Не падайте духом!

Каждую ночь, когда свет наконец гаснет, он чувствует себя изможденным. Его подавляют эти чувства, тяжестью оседая на груди. Большую часть времени он слышит Майка, чувствует, как сжимается от боли его сердце, но на этом все. Майк с ним не разговаривает. А он не пытается заговорить с Майком.

Поначалу это происходит потому, что мысль кажется ему нелепой, и настолько выходит за рамки его понимания, что кажется безопаснее (и разумнее) этого не делать. Ему не стоит вести разговоры с воображаемыми голосами в голове, независимо от того, насколько реально они звучат и насколько реальны, они по мнению окружающих («С кем я сегодня разговариваю? Вы мистер Хьюз или мистер Фрейзер?» Всегда мистер Хьюз. Всегда).

Он видится с доктором Кинг чаще, чем с доктором Хестер. Она выступает в роли психотерапевта. Она просит подумать о таких вещах, как «восстановительная терапия памяти» и «винит ли он мать в том, как вел себя отец». Он хочет посмеяться над ней, сказать, что уже очень давно ни в чем не винит мать, но это может оказаться неправдой. Он все еще испытывает этот старый, привычный гнев на нее за то, что не схватила его за руку и не увела из того дома, как только появилась возможность. Что не сумела позаботиться о них обоих. Что осталась с человеком, который ее избивал. Как она могла? Как она могла остать…

— Вы злитесь? — однажды спрашивает его доктор Кинг.

— Раньше злился, — отвечает Грег, и это, пожалуй, самое правдивое, что он сказал за долгое время. — Но я мог это контролировать.

— Вам приходилось себя контролировать?

— А разве нам всем не приходится?

Майк где-то смеется.

***

Проходит около трех недель, когда Майк снова с ним заговаривает.

Грег читает, потому что в комнате нет телевизора. В любом случае, у него никогда не хватало времени, чтобы смотреть телевизор. Книга… странная. Он не знает, откуда она взялась. Просто однажды обнаружил ее на столе рядом с больничной кроватью. Называется «Повелитель мух». Что-то из списка классической литературы, который он должен был прочитать в какой-то момент жизни. Вроде «Дивного нового мира» Хаксли или «1984» Оруэлла. Просто у него не дошли руки. В прошлой жизни у него не было времени. Он был слишком занят тем, что терпел неудачи практически по всем фронтам.

Майк произносит:

— Мы все на острове, тебе так не кажется?

Грег останавливается. Слова слетели с его губ, но говорил не он. Странное чувство. Диссонанс, к которому он вряд ли сможет когда-нибудь привыкнуть. Он чувствовал скрывающегося на заднем плане Майка, но с каждым днем все слабее. При этой мысли у него (у них) защемило в груди, но они же не могут оставаться так вечно, правда? Он Грег Хьюз. Всегда был Грегом Хьюзом.

— Кроме тех случаев, когда ты был Майком Фрейзером, — бормочет он.

— Когда дверь – не дверь? — спрашивает Майк. — Когда она приоткрыта.

— Когда Грег — не Грег? — спрашивает Грег. — Когда он Майк.

— Мы читали эту книгу, — говорит Майк. — В нашем книжном клубе.

— Знаю, — отвечает Грег. — Я помню.

— Помнишь?

— Кое-что, — признает он. — Не все. Это как смотреть старое домашнее кино. Как смутное воспоминание о прошлом, без подробностей.

— Я помню, — говорит Майк. — Помню все.

— Это было не реально.

Майк горько смеется.

— Это было более реально, чем все, что у тебя когда-либо было.

— Ты ни черта обо мне не знаешь.

— Не знаю? В конце-концов, я – это ты.

— Бледная версия.

— Ты когда-нибудь был влюблен? — спрашивает Майк.

— Нет.

— А я был.

— Знаю.

— Да ну?

— Да. Я чувствую. Ты в это веришь.

— Это по-настоящему.

— Ты так думаешь.

— Я знаю, что по-настоящему, — припечатывает Майк. — Мне все равно, что они тебе говорят по этому поводу. Где мы. Что они сделали. Я знаю, что это было по-настоящему.

— Ты исчезаешь.

— Нет.

— Ты молчал.

— Думал.

— О чем?

— Не важно.

От этих слов по телу Грега пробегают мурашки.

***

— Давайте, мистер Хьюз! Поднажмите. Вы можете лучше. Вы сильнее! Давайте, еще семь шагов, и Вы на месте!

***

— Вы думаете, что это я ее убил?

Доктор Кинг поднимает взгляд от планшета.

— Разве имеет значение, что я думаю?

Грег пожимает плечами.

— У Вас есть свое мнение. У всех есть. Например, некоторые медсестры меня боятся.

— Не думаю, что это правда.

— Конечно, правда, — легко отвечает Грег. — Они видят меня таким, каким я выгляжу сейчас, покрытым шрамами и бледным как смерть. Я не говорил Вам, что вчера видел свое отражение?

Доктор Кинг выглядит изумленной.

— Кто-то…

Грег качает головой.

— Нет. Просто заметил поднос. Металлический поднос. Я подождал, пока уйдет медсестра, и взял его. Хотел посмотреть на повреждения. — Он проводит пальцами по длинному шраму, который начинается на затылке и огибает бритый череп сбоку, пока не истончается над правым глазом. Конечно, есть и другие шрамы, но этот самый заметный. — Я изуродован.

Доктор Кинг колеблется. Потом спрашивает:

— Вас это беспокоит?

— Я выглядел по-другому. В Амории. Как раньше.

Она кивает.

— Так было нужно, чтобы у Вас было полностью осознанное представление о себе.

— И у остальных было также?

— Да.

— Они все до сих пор там находятся?

Она не отвечает.

— Я вспоминаю, — говорит он. — Все больше и больше. О том, что было… до этого. Я не убивал жену. Вернее, убил, но только потому что она первая на меня напала.

— Вы так и говорили вначале.

— Мне не позволили дать показания. Мои адвокаты. Сказали, что я выгляжу холодным. Пугающим. Даже злым. Они полагались на показания свидетелей. На цепочку улик. Очевидно, это не сработало.

— Мистер Хьюз…

— Я был в душевой. Вы знали, что в тюрьме душ можно принимать только раз в несколько дней? Нормирование расхода воды, или тому подобный бред. Обычно об этом никто не задумывается. Какая это роскошь, возможность принимать душ каждый день. Мы воспринимаем это как должное. Проснуться, принять душ. Пойти на работу. Вернуться домой. Снова принять душ, если захочется. Лечь спать. В тюрьме все по-другому.

Доктор Кинг ждет.

Он рассказывает:

— Прошло около сорока дней, и это был мой десятый, или одиннадцатый душ. Вода всегда еле теплая. Мыло гранулированное и сушит кожу. Шампунь пахнет как лекарство. Не захочешь, чтобы такая дрянь попала в глаза. Чертовски жжется.

Они на меня набросились. Думаю, их было четверо. Только что я пытался смыть мыло, а в следующее мгновение уже лежал на полу, моргая от крови, стекающей по голове. Не помню, как они выглядели. Может, бритоголовые. С татуировками. Возможно. Не знаю. Помню, как подумал: «Это кошмар. Все это просто кошмар. Эти месяцы и годы. Скоро я проснусь. Я проснусь, и окажется, что мы с Дженни не напились, и она не забеременела. Мы не поженились. Наша дочь не родилась только для того, чтобы умереть. Я слегка не сошел с ума. А Дженни не слегка. Она на меня не напала. Я ее не убил. Я не лежу на полу. А мужчина, которого я никогда раньше не видел, не тянется к моей голове и шипит в ухо, что это за Дженни, а потом снова и снова разбивает мою голову о грязный пол тюремной душевой».

— Вы не спите, Грег, — говорит она. — Это реально.

Грег думает: «Что ты знаешь о шизофрении?»

— О, я знаю, — произносит он с улыбкой. — Просто хотелось бы, чтобы это было не так.

— Нам следует…

— Что со мной будет дальше?

— Простите?

Он знает, что она пытается уйти от ответа.

— Что вы со мной сделаете?

— Сделаем с Вами? — она прищуривается. — Мы не собираемся ничего с Вами делать.

— Больше, чем уже сделали.

— Мистер Хьюз…

— Я могу уйти?

— Уйти куда?

— Куда угодно.

Она хмурится.

— Куда Вам нужно пойти?

— Куда-нибудь за пределы этой чертовой комнаты.

Она отвечает:

— Вы были федеральным заключенным. Все имущество, которое у Вас было, передали в качестве компенсации в гражданском процессе. У Вас ничего не осталось. Мы забрали Вас из больницы с нехваткой персонала и некачественным уходом, и дали шанс на что-то большее. Технически, мистер Хьюз, Вы принадлежите проекту «Амория».

— Я просто хочу домой, — говорит Грег, и ему кажется, что он звучит прямо как Майк.

— Грег, — тихо произносит она, — теперь это Ваш дом.

— Это остров, — шепчет Майк. — Это всегда был остров.

«Да», — думает Грег. — «Остров».

***

Доктор Хестер говорит:

— Сегодня Вы выглядите лучше.

Грег усмехается.

— Знаете, это тюрьма. — Он сидит в кресле у окна, из которого открывается вид на большой кактус, и больше почти ничего видно. Земля красная и пустынная. На вид ничего особенного. Грегу нравится. Майк это ненавидит. Грег научился умело его игнорировать.

Из кресла доктора Хестер не доносится ни звука.

— Что Вы имеете в виду?

— Все это место. Это тюрьма. Просто немного лучше, чем обычная.

— Я так не считаю. Это место, где мы меняем привычный нам мир.

Грег наклоняет голову.

— Что произойдет, если я попытаюсь уйти?

— Не понимаю.

— Что Вы сделаете, если я попытаюсь выйти за дверь?

— Куда бы Вы пошли?

— Вы разговаривали с доктором Кинг.

— Мистер Хьюз, мне кажется, Вы не совсем понимаете, в какой ситуации оказались.

— О, я не знаю. Расскажите мне, доктор. Что Вы знаете о шизофрении?

Доктор Хестер вздрагивает. Едва заметно, но Грег улавливает это движение.

— Не знаю, как еще мне перед Вами извиниться.

— Не припоминаю, чтобы Вы вообще извинялись.

— Вы бы предпочли, чтобы мы оставили Вас там? Где мы Вас нашли? Всеми забытого и брошенного?

Грег смеется, но ничего не говорит.

— Вы бы хотели вернуться?

Его смех обрывается.

— Вернуться куда?

Доктор Хестер внимательно за ним наблюдает.

— В Аморию, мистер Хьюз.

Он думает, что Майк почти исчез, потому что даже не замечает никаких вспышек в сознании.

— Как?

— Медикаментозная кома. Она будет глубокой, мистер Хьюз. Не стану врать. Вы от нее не проснетесь. И, если честно, я не совсем альтруистичен. Я так много могу от Вас узнать. Из Вашего мозга.

— Почему же Вы этого тогда не сделали?

— Когда?

— Когда я начал просыпаться. Почему Вы не погрузили меня обратно?

— Ну, это было бы неэтично.

Грег фыркает.

— Почему-то мне не верится, что Вас заботит этика.

Доктор Хестер не отвечает.

— Что со мной будет? — в конце концов спрашивает Грег. — С Майком?

— Он все еще с Вами? — спрашивает доктор Хестер.

— Нет. Возможно. Не знаю. Я уже давно его не слышал.

— Вы останетесь собой. Таким, как сейчас. Каким Вы себя помните. Вы будете Грегом Хьюзом. Вы просто будете Грегом Хьюзом в Амории.

— А Майк Фрейзер?

— С ним ничего не будет. Скорее всего, он уже исчез. Его поглотило Ваше подсознание. Он всегда был частью Вас, мистер Хьюз. Мы просто… отделили его от Вас.

— И они не вспомнят меня?

— Кто?

— Люди. В Амории.

«Шон», — думает он, но это не более, чем мимолетная мысль.

— Нет. Они Вас не помнят. И не вспомнят. Все начнется сначала.

— Все это уже случалось раньше, и повторится вновь, — бормочет Грег, глядя в окно.

— Простите?

— Нет, доктор Хестер, — говорит Грег. — Я не вернусь. Не знаю, что Вы можете со мной сделать. Не знаю, что Вы можете попытаться заставить меня сделать.

— Подумайте, скольким людям Вы можете помочь. Подумайте о жизнях, которые можете спасти, если только…

— Нет. Я не вернусь.

Лжец.

Вскоре доктор Хестер его покидает.

***

Две недели спустя он просыпается от того, что кто-то тыкает ему пальцем в лицо. Он думает, что, возможно, все еще спит (во сне он лежит в парке и наблюдает за проплывающими по ярко-голубому небу облаками. Чья-то рука мягко сжимает его руку, и он чувствует себя любимым). Но затем он открывает глаза, и в тусклом свете видит мужчину, стоящего рядом с кроватью.

— Привет, — шепчет он. — Мне столько всего надо тебе показать. Но ты должен вести себя тихо, если хочешь увидеть овощи.

Грегу требуется мгновение, чтобы его узнать.

Садовник.

— Что? — грубым голосом спрашивает он.

— Я могу тебе их показать, — объясняет садовник. — Но ты должен пойти со мной сейчас. Тс-с. Не шуми. Это секрет.

Я не хочу этого видеть.

Но спрашивает:

— Ты можешь отвести меня туда? — Он сам не знает, почему просит об этом.

— Да, — отвечает садовник. — Я могу показать. Ты был у меня одним из первых. И я могу показать тебе, где ты вырос, маленький овощ.

***

Он в хлипкой инвалидной коляске. Он уже может ходить на большие расстояния, но это займет слишком много времени. По крайней мере, так говорит садовник. Грег садится в коляску, садовник его толкает, и они движутся по лабиринтам коридоров, по местам, которые он не узнает. Он пытается запомнить маршрут, но сбивается после шестого или седьмого поворота. У него все еще есть когнитивные проблемы, проблемы с кратковременной памятью, но они улучшаются. Ему становится лучше. Возможно, он никогда не станет прежним и всегда будет выглядеть как монстр, но, по крайней мере, ему становится лучше. Это уже что-то, верно?

Грег думает: «В Амории все было бы по-другому. В Амории мы можем быть такими, какими захотим».

Он не знает, откуда ему пришла в голову эта мысль. Он не хочет быть участником чьего-то эксперимента.

Ты уверен?

Садовник говорит:

— Ты единственный овощ, который покинул меня и не отправился на кладбище. В отличие от Оскара. Он меня покинул. До него я довольно долго никого не терял. Последней была женщина. Я помню ее имя. Надин.

Грег продолжает:

— Африканская королева.

Садовник произносит:

— Ну, насчет этого не знаю. Звучит немного по-расистски. В Саду нет места расизму, мистер Фрейзер.

— Я не…

— Ну конечно же нет. А теперь помолчи, пока нас не поймали. Вообще не понимаю, почему ты со мной разговариваешь. Знаешь, сколько охраны в таком месте, как это? Если честно, очень мало. Всего один человек следит за видеокамерами всю ночь. У него сейчас перерыв. Я дал ему пару косяков, которые сам скрутил, и он сейчас курит травку в кабинке туалета на четвертом этаже. Никто не ходит на четвертый этаж, Майк.

— Меня зовут Грег.

Садовник смеется.

— Это одно и то же.

Когда дверь – не дверь?

Когда она Майк.

Чтобы пройти через двери, садовник проводит карточкой, лампочка сверху мигает от красного к зеленому, и щелкают замки. Дорога занимает у них почти десять минут, и Грег ошеломлен тем, насколько здание больше, чем он думал. Он и не подозревал, что оно раскинулось на такой территории.

Они подходят к последним дверям. Садовник останавливается и говорит:

— Внутри. Все они. В Саду. Они спят. В своих маленьких капсулах.

Грег не хочет туда заходить. Не хочет их видеть. Не хочет видеть место, где провел последние три года. Он думает, что его это сломает, или, как минимум, окончательно сведет с ума.

Грег спрашивает:

— Мы так и будем стоять тут всю ночь? Открой дверь.

Садовник смеется.

— Овощи не должны быть смешными, — говорит он, будто отчитывает Грега.

Грег чувствует, как по шее стекает капля пота.

Он не хочет сидеть. Блокирует тормоза на коляске и поднимается. Садовник настороженно на него смотрит, но не останавливает. Передает ему трость, которую Грег использовал, чтобы ходить по комнате. Грег встает, опираясь на трость, пока садовник открывает дверь ключ-картой. Эта дверь не гудит. Только свет переключается на зеленый, а затем…

Двери просто… открываются.

Холодный воздух ползет по полу и поднимается по ногам сквозь тонкие спортивные штаны. По коже пробегают мурашки, и в этот момент он уже почти готов повернуть назад. Сказать «да пошло оно все», и уйти.

Вместо этого он ковыляет в комнату.

Холодно. Настолько, что можно окоченеть. И ее площадь намного больше, чем он думал, будто они попали на какой-то склад. От машины, которую Грегу не видно, доносится отдаленный полифонический звон.

— Меня спросили, — произносит садовник, проходя в затемненную комнату, — умею ли я хранить секреты. Я ответил «да». Потому что я знаю много-много секретов. Я был им нужен не из-за своего ума. Нет, я был им нужен, потому что мог ухаживать за Садом так, как за ним следует ухаживать. Это мои овощи. Я обслуживаю капсулы. Слежу за их безопасностью, чтобы мои овощи могли расти и видеть свои маленькие сны.

Грег следует за ним. Маленькие лампочки вдоль пола освещают путь. В основном, он ведет прямо, к громоздким аппаратам, которые Грег едва может различить в темноте. Аппаратам, которые тихо гудят, вызывая по полу едва заметную вибрацию.

— Я чуть не отказался, — говорит садовник с легким смешком. — Боже, вот это была бы ошибка, о которой я бы потом долго сожалел. Но я не отказался. Не ответил «нет». И, хотя я больше не могу видеться с семьей, это ничего. Я им все равно не нужен. И никогда не был нужен. Не так, как здесь. Здесь, я нужен. Здесь, я кто-то. — Он качает головой и оглядывается. Грег едва может разглядеть в темноте его плавные очертания. — Оказывается, овощи – компания получше, чем остальные. Кто бы мог подумать?

Они идут еще несколько минут, пока садовник не останавливается.

Грег их видит, хоть и не совсем уверен, на что смотрит. Впереди, по обе стороны от них, ряды… чего-то. На ярко освещенных панелях, протянувшихся насколько хватает глаз, мерцают цифры и медленный, методичный пульс синусового ритма. На этих панелях есть и другие, подвижные линии. Некоторые более интенсивные, чем другие. Некоторые почти ровные.

Садовник встает перед закрепленным на стене компьютером. Его пальцы летают по клавишам, команды выделяются ярко-синими буквами на фоне черного экрана. Через пару минут он останавливается и оглядывается.

— Ты готов? — спрашивает он, улыбаясь. — Ага?

Нет.

— Ага, — отвечает он, и от этого у него щиплет глаза. Он не знает, почему.

Садовник кивает и нажимает последнюю клавишу.

Поначалу, ничего не происходит.

Грег задерживает дыхание.

Раздается щелчок.

Сначала свет загорается слева, на капсуле, которая находится в четвертом или пятом ряду. Потом справа, на ближайшей к Грегу капсуле. Затем появляется все больше и больше вспышек света по рядам с обеих сторон. Свечение неяркое, бледно-желтое, и напоминает Грегу о ночнике, который был у него в детстве. Свет прогоняет тьму, но недалеко, удерживая тени за пределами капсул.

Их так много.

Каждая размером по меньшей мере с рост Грега, а в ширину – как два или три Грега, когда он еще был здоров. Капсулы имеют форму яйца, передняя часть сделана из матового стекла. Они расположены на плоских металлических платформах, из задней части которых тянутся десятки проводов и трубок, уходящих в тень.

Боже мой!

Садовник молчит, просто наблюдает за его реакцией.

Грег начинает справа.

Он видит их, людей в капсулах. Они расположены в сидячем положении, но откинуты назад под углом, руки и ноги приподняты, голова удерживается прямо с помощью мягкой опоры с обеих сторон. На каждом надето оголовье, от которого тянутся провода, ведущие к задней части капсулы. Кожа призрачно-бледная. Щеки осунулись. Руки и ноги тонкие, как веточки, у кого-то тоньше, чем у других.

Он смутно узнает некоторых людей, на языке вертятся имена, которые он не может вспомнить. Из-за этого зудит в голове, но он себя не заставляет.

Грег медленно идет вдоль ряда, оглядываясь по сторонам.

Останавливается, когда замечает кого-то знакомого.

Он выдыхает:

— Миссис Ричардсон.

В капсуле она выглядит древней. Надежно сохраненной.

— Ах да, — говорит садовник прямо за спиной Грега, заставив того подпрыгнуть. — Она. Запутанный случай. Чудо. Ее зовут Тия Пайпер. Семь лет назад она попала в автомобильную аварию. В которой погибли ее муж и ребенок. Она была пьяна. По-видимому, она частенько выпивала. Они были единственной семьей, которая у нее осталась.

Ее подручные расположились от нее по обе стороны.

Грег не знает, что сказать.

Он идет дальше.

Док следующий.

— Бэрри Дэвис. В реальной жизни он тоже был врачом, — говорит садовник. — Хотя под конец он лишился медицинской лицензии. Выписывал рецепты на рецептурные наркотики, которые потом продавал, бедняга. Попытался повеситься вместо того, чтобы предстать перед судом. Но получилось не совсем так, как он планировал. Его тело выжило. А вот мозг – не совсем.

Дональд.

— Эдвард Джонсон. Утонул. Ну, не сам. На самом деле, он собирался изнасиловать женщину после того, как стащил ее с беговой дорожки к реке. Он не знал, что ее парень пытался ее догнать и видел момент нападения. Вовремя успел его остановить. Держал бедного Эдварда под водой, пока тот не перестал брыкаться. Никому даже в голову не пришло отправить парня в тюрьму. Его назвали героем. Оказалось, что наш дорогой мистер Джонсон за четыре года изнасиловал еще семь женщин.

Кельвин.

— Артур Хилл. Пожар в трейлерном парке. Надышался дымом. Видишь ожоги на руках? Они покрывают восемьдесят процентов тела. Какая трагедия. С другой стороны, может, ему не стоило варить метамфетамин в грязной ванной? Или, по крайней мере, научиться делать это правильно. Огонь распространился довольно быстро. Погибли шесть человек, в том числе двое детей.

Хэппи.

— Стивен Скотт. Славный был мужик. Инсульт. Его нашли только через три дня, потому что никому не было до него дела. Его собака уже начала грызть пальцы на ногах. Довольно странно. Но это не самое шокирующее, что они обнаружили. Нет, самое шокирующее, что они нашли – сотни полароидных снимков в сейфе. Снимков голых детей, представляешь?

Уолтер.

— Кеннет Труман. Один из моих любимчиков. Попытался ограбить круглосуточный магазин. Застрелил продавца, который отказался отдать тридцать семь долларов, которые были в кассе. Он не забрал деньги. Сбежал. Добрался до улицы, когда его сбил грузовик доставки, направлявшийся в тот самый круглосуточный магазин. Карма – очень странная и удивительная вещь, ты так не думаешь?

Грег не знает, что ему думать. Он знает этих людей, воспоминания о них вспыхивают в сознании. Как маленькие импульсы понимания, пробивающиеся сквозь туманную дымку. Он помнит их голоса. Как они смеялись. Как они с ним разговаривали, хлопали по плечу, приподнимали шляпы в приветствии. Как Дональд, Хэппи и Кельвин сидели за барной стойкой. Хэппи пел о пицце и любви. Как Уолтер жарил картофельные оладьи на гриле, Дональд делал стрижку. Кельвин закатывал глаза, когда Хэппи, напившись, лез обниматься. Как миссис Ричардсон, прищелкивая языком, ему говорила: «Даже не думай о том, чтобы надеть это, честное слово, ты же не варвар, Майк Фрейзер, так что перестань так одеваться».

В воспоминаниях он слышит:

— Привет, здоровяк.

Сердце замирает.

Ему знаком этот голос. Для него это ничего не должно значить.

Это ничего не значит.

Не значит.

Не…

— Где Шон? — спрашивает Грегори Хьюз.

Садовник улыбается.

— Знаешь, я первый заметил. Вас двоих.

— Я не… — Он замолкает, потому что не знает, как закончить предложение. Вместо этого он спрашивает: — Заметил что?

— Ваши сердца. Ваши мозги. Всегда синхронны. Всегда находят способ подстроиться друг под друга. Скажи мне, Майк. Старина Майк. Как вы это сделали?

— Не знаю.

Садовник хмурится.

— Но. Ты должен знать.

Я бы последовал за тобой куда угодно.

Ты бы это сделал, правда ведь.

Ага, Шон. Куда ты, туда и я. Мы лучшие друзья.

И даже больше, чем друзья.

И даже больше, чем друзья.

Тогда да. Да. В субботу. Ты и я. Это свидание.

— Где он? — спрашивает Грег.

Садовник смотрит на него настороженно, но продолжает идти дальше по ряду. Они проходят мимо все новых и новых лиц, которые Грег узнает, но не так четко, как предыдущих. Он слышит их голоса в глубине сознания: «Доброе утро, Майк!» и «Похоже, будет жара, не так ли?» и «Привет, Майк! Рад тебя видеть! Скажи, ты уже получил последнюю книгу о Марлоу? Слышал, это просто бомба!»

Это занимает минуты.

Но ощущается, словно прошло несколько часов.

Перед ним пустая капсула. Панель рядом с ней темная.

— Вот здесь ты находился, — торжественно говорит садовник. — Вот, где ты спал до того, как тебя забрали. Я пытался их остановить. В конце концов, это я указал им, что ваши сердцебиения стали совпадать. Что ваши мозговые волны стали совпадать. После этого они спустились сюда. Провели все эти тесты. Сделали электроэнцефалограммы. ЭЭГ. Они не понимали собственных результатов. Сказали, может это просто легкие приступы. Или небольшие инсульты. Возможно, дело в том, что вы находились рядом. Может, это СДВГ или эпилепсия. После этого они вошли в систему. Просто чтобы посмотреть. И знаешь, что они нашли? Ты знаешь, что они увидели, Майк? Мистер Фрейзер?

— Что? — хрипло спрашивает Грег.

Садовник улыбается.

— Они увидели правду. Что это была любовь. Они в это не поверили. Они же ученые. Следовательно, циники. Так устроен мир. Во всем есть свой порядок. Они думали, что забрали все, что делало тебя тем, кто ты есть, и создали тебя с нуля. Они не понимали, что не могут помешать тебе быть человеком, кем бы ты ни был – Майком Фрейзером или Грегом Хьюзом.

— Они могли заставить его (меня) чувствовать это. Могли все инсценировать.

Садовник качает головой.

— Они могут лишить тебя воспоминаний. Могут заставить тебя забыть, кем ты был. Могут превратить тебя в кого-то другого. Но они никогда не смогут заставить кого-то полюбить. Они никогда не смогут заставить тебя полюбить кого-то. Такое невозможно инсценировать. — Теперь в его голосе звучит раздражение. — Нет, ты сделал это сам, не так ли, Майк? — произносит он и отходит в сторону.

Грег подумывает развернуться. Может, будет лучше просто уйти. Потребовать у садовника отвести его обратно в комнату. Забыть обо всем этом. Он станет сильнее. Лучше. Потребует, чтобы ему позволили уйти. И если они не разрешат, он найдет способ сбежать. Он не знает, куда пойдет после этого, но он что-нибудь придумает. Он сможет. Может, у него снова будет жизнь, свободная от этой тюрьмы. Свободная от этого острова.

Он как раз собирается повернуться, когда вместо этого делает шаг вперед.

В капсуле находится человек, который совсем не похож на образ у него в голове. Шон Меллгард счастлив, здоров и невредим. Он красив нестандартной красотой, с большими выразительными глазами и дьявольской улыбкой. У него слегка искривленный нос, и кустистые брови, но это придает ему особое очарование. Грег знает. Он знает это, даже если эти знания принадлежат не ему.

Человек перед ним не Шон Меллгард.

— Наркотики, — произносит садовник. — Героин. Он был наркоманом. Нэйтан Пауэлл. Родители умерли, когда ему было семь. Его перебрасывали из одной приемной семьи в другую. Бросил школу. Совершал мелкие преступления. Связался не с теми людьми. Подсел на наркотики. Продавал себя за деньги. За наркотики. За место для ночлега. Ему было девятнадцать, когда у него наступила передозировка прямо в машине. Его пытались спасти. Он умирал дважды, но его вернули к жизни.

— Может, — выдавливает Грег. — Может, он сможет очнуться как…

— О нет, — говорит садовник. — Нет-нет-нет. Видишь ли, ты особый случай. Волны в твоем мозгу всегда были немного… другими. Они вызвали эти изменения в Шоне. В Нэйтане. Когда вы синхронизировались. Но видишь, какие они сейчас?

Он видит. Колебания линии на панели едва заметны.

— Он не очнется, — говорит садовник. — Никогда.

Грег пытается отвести взгляд.

Но не может.

Он думает о том дне в парке. Как они лежали на земле и наблюдали за проплывающими облаками. Держались за руки. Улыбке, которой его одарили.

Нет. Одарили Майка.

Майка, которого больше не существует. Просто сон, как сказал доктор.

Тот Шон не имеет ничего общего с этим Нэйтаном.

Этот Нэйтан заморожен, и настолько худой, что выглядит истощенным. Его кожа бледная до голубизны. Все руки испещрены татуировками: черепами, языками пламени и птицами. Грег гадает, скрывают ли они следы от уколов, шрамы от бесконечных инъекций. И думает, что это вполне возможно.

Он похож на мумию, сохраненную навечно.

Как и все они.

— Это не остров, — шепчет Грег. — Это гробница.

— Нет, — возражает садовник. — Это не так. Ни то, ни другое. Это огород. Это мой огород. — Он нервно смеется.

Грег протягивает руку и касается холодного стекла, отделяющего его от Шона. Он думает о том, какими яркими были его глаза. О его улыбке-только-для-Майка (Грега). У него была неплохая жизнь. Исходя из того, что он видел, что он может вспомнить, на самом деле, она была замечательной.

Возможно…

Нет.

Он не может.

Не может.

Правда ведь?

XXIII

Майка больше нет. Грег в этом уверен.

Он его не чувствует, даже спрятанного под всем… этим.

Но воспоминания на месте. Тени, что закрывают собой все остальное.

Грег помнит свою жизнь. До всего произошедшего. И начинает все больше и больше вспоминать о том, как Дженни с горящим взглядом напала на него с ножом. Помнит, что последовало потом. Как его допрашивали. Арестовали. Судили. Признали виновным. Отправили в тюрьму. Выбили из него все дерьмо.

Часть него хочет увидеть то видео. Видео, которое сделала Дженни, где она притворяется испуганной, где она говорит, что всегда боялась Грега. Не нужно быть гением, чтобы понять, что к чему. Она записала видео с намерением его убить, а затем использовать, чтобы представить все как самооборону. Сказать, что он на нее напал. Он был зол. Все знали, что у него вспыльчивый характер. Но никто не знал, как далеко он может зайти.

Грег не просит показать видео. Он сомневается, что они могли раздобыть копию, даже если бы он того захотел.

Злится ли он из-за этого?

О, естественно.

Да он просто в ярости.

***

В феврале он впервые смотрится в зеркало.

Он выглядит одновременно и лучше, и хуже, чем думал. Пропала густая борода; ее сбрили после того, как избили до полусмерти. Так за ней легче ухаживать, как сказала одна из медсестер через пару недель после его пробуждения.

— Под бородой не видны язвы или повреждения, — подмигнув, добавила она.

Но сейчас она снова растет, пусть и небольшими клочками. Под глазами темные круги, и синяки сине-фиолетового цвета. Он все еще очень худой, гораздо худее, чем был когда-либо во взрослом возрасте. Но из живота больше не торчит гастростомическая трубка, и он переходит на более твердую пищу.

Однако, остальная часть лица.

Она ужасает.

Волосы, как и борода, отрастают клочками, некоторые каштановые, некоторые – рыжего цвета. Они никак не скрывают шрамы. И он сомневается, что когда-нибудь скроют. Шрамы пересекают голову крест-накрест: дорожная карта, описывающая жестокость того, что произошло в тот день в тюремной душевой; суровое напоминание о событии, которое он хотел бы забыть. Где была трещина на черепе, теперь красовался большой шрам, белый и рельефный, а края бугристые и сморщенные. Остальные шрамы неровные, будто кожу исполосовали маленьким лезвием. На щеке один длиной в пару сантиметров, огибающий нос. И такая же отметка на шее с левой стороны. Правая почти не повреждена, словно он лежал на боку, свернувшись калачиком, в попытке хоть как-то защититься, когда на него обрушивались удары.

Одно яичко пришлось удалить. Ему сказали об этом, когда извлекали катетер. Оно было раздавлено без возможности на восстановление. Грег хромает, учитывая повреждения ног и коленей. И, вероятно, всегда будет хромать, даже если к нему вернется хотя бы половина прежней мощи. Что, как оказалось, вполне возможно. Замораживание, по-видимому, замедлило ухудшение состояния организма, не позволив мышцам атрофироваться.

Я жив.

Он вглядывается в отражение. И видит внутри трещины, совсем на поверхности.

Глаза тусклые и безжизненные. Он кажется затравленным.

Я жив.

В Амории я мог бы…

Он останавливает себя на этой мысли.

***

Доктор Кинг говорит:

— Вы хорошо выглядите. Даже лучше. Будто выздоравливаете.

Он ей улыбается и думает: «Что Вы знаете о шизофрении?»

***

Ему снится, что он Майк. Что он живет в Амории. Он не уверен, воспоминания это или мечты, но он идет по Главной улице, и здоровается со всеми, кого встречает. Все рады его видеть. Он заходит в закусочную (ту самую закусочную), и, когда над головой звенит колокольчик, люди его приветствуют. Они машут, и он улыбается в ответ. За обеденной стойкой сидят трое парней. Один насильник, другой варит в грязной ванне метамфетамин, который взрывается и убивает детей. А пальцы на ногах третьего сгрызла собака, когда он лежал на полу в своей квартире с обмякшим лицом, по которому стекали слюни, штаны наполнены мочой и дерьмом, а в сейфе детское порно. Мужчина за грилем машет ему рукой, переворачивая яичницу с беконом, будто никогда не грабил магазин, и не попадал под «машину кармы».

Есть еще один. Еще один человек, который улыбается ему улыбкой-только-для-

Майка

-Грега, теплой и манящей. И это все, чего он может пожелать. Сердце трепещет, и он даже не задумывается о следах уколов, которые должны разбегаться по сгибу локтя Шона, или между пальцами. Не задумывается о том, как этот парень стоит на коленях в грязных джинсах, отсасывая за десять баксов в Детройте у какого-то приезжего бизнесмена. Не задумывается о том, что если он обслужит еще троих за четыре часа, то ему хватит на следующую дозу. Не думает о том, как он сидит в припаркованной под эстакадой машине с иглой в руке, захлебывающийся собственной рвотой, смесью желчи и гамбургера, который он вчера купил за пятьдесят центов в какой-то забегаловке.

Шон произносит:

— Привет, здоровяк.

Грег/Майк отвечает:

— Привет.

Это единственное слово звучит так ласково, что ему почти за себя стыдно.

Губы Шона подергиваются в улыбке, словно знает, о чем думает Грег/Майк.

— Ты в порядке?

— Ага, — отвечает он.

— Ага, — повторяет Шон, словно это понятная только им шутка, секрет только между ними.

***

— Люди в Амории когда-нибудь болеют? — спрашивает Грег доктора Хестер.

— Нет, — отвечает тот. Похоже, он тщательно подбирает слова. — Не совсем. Ничего серьезного. Ничего, что нельзя вылечить. Или контролировать. Вроде мигреней.

— Хм, — произносит Грег, но не может сосредоточиться, потому что прошлой ночью во сне Шон поцеловал его в щеку. Он почти может почувствовать исходящее от него тепло, так близко тот стоял.

— Почему Вы спрашиваете?

Грег отвечает:

— Просто размышляю вслух.

Доктор Хестер кивает.

— Хорошее дело, я тоже так делаю. Пока еще могу. Это помогает.

— С чем?

— Со всем.

Грег спрашивает:

— Вы когда-нибудь позволите мне уйти?

— И куда Вы пойдете? — спрашивает доктор Хестер, совсем как в первый раз, когда они препирались по этому поводу.

— Я мог бы стать кем-то. У меня есть… опыт.

— У Вас есть тело, которое только начинает функционировать самостоятельно, — говорит доктор Хестер, — и разум, в котором все еще есть трещины, в которые вы попадаете. Вы не готовы. Не знаю, будете ли когда-нибудь. Мистер Хьюз, в глазах всех, кто что-то значит за пределами этих стен, Вы убили свою жену.

— Я этого не делал.

— Вы помните?

— Да. Нет. Не все. Но я этого не делал. Не мог. Я не такой.

— Мы не знаем, какие мы на самом деле, мистер Хьюз, пока нас не вынудят показать истинное лицо. К Вашему сведению, возможно, Вы помните что-то определенным образом, потому что хотите помнить это именно так.

— Я ее не убивал, — настаивает Грег. Он это знает. Знает. — Не так, как Вы думаете.

Доктор Хестер ничего не отвечает.

***

— Что ты знаешь о шизофрении? — спрашивает Грег/Майк Шона, когда они наблюдают за проплывающими над головой облаками. Они лежат бок о бок, соприкасаясь руками и переплетя пальцы.

— Не так уж много, — удивленно отвечает Шон. — В конце-концов, я же просто официант.

— Ты больше, чем просто официант, — возражает Грег/Майк, сжимая его руку. — Всегда был кем-то большим. Для меня.

— Ага? — спрашивает Шон.

— Ага, — говорит он, просто чтобы его рассмешить.

И Шон смеется. Это предсказуемо, но ему все равно. Его смех так приятно слышать.

— Думаю, — произносит Шон, наклоняя голову так, что их лбы почти соприкасаются, — это похоже на то, как если у тебя в голове стая птиц. Но контролируемая стая. Двигающаяся с определенной целью. Хаос, но в нем есть порядок. Бессмысленно для других, но имеет смысл для человека, с которым это происходит.

— Мурмурация? — спрашивает Грег/Майк.

— Точно, — соглашается Шон, и наклоняется к нему, будто они собираются поцеловаться, будто собираются…

***

— Ты можешь это сделать? — тихим голосом спрашивает Грег. — Можешь снова провести меня туда?

Садовник хмурится.

— В Сад? Зачем тебе…

— Мне нужно увидеть.

— Однажды я уже отвел тебя туда, мистер Фрейзер. Один раз я показал, откуда ты пришел. Не думаю, что могу сделать это снова.

— Мне нужно увидеть.

— Почему?

— Потому что я…

Теряю контроль.

Теряю рассудок.

Теряю синхронизацию.

— Что ты знаешь о шизофрении?

Садовник резко усмехается.

— Больше, чем ты можешь себе представить.

***

Он стоит перед криогенной капсулой, принадлежащей Нэйтану Пауэллу.

Садовник где-то вдалеке, как всегда, с чем-то возится.

Грег не знает, зачем сюда пришел. В груди пылает тоска от одного только взгляда на этого мужчину, прожженного наркомана, который с таким же успехом мог обречь себя на смерть. До того, как все полетело к чертям, до ребенка, Дженни и всего того дерьма, которое на него обрушилось, он никогда не обращал особого внимания на подобных людей. Потому что знал, что это был их выбор. Так же, как он каждый день выбирал сдерживать приступы ярости, бурлящей в его венах из-за самых незначительных вещей. Он думал, что эти люди сами сделали такой выбор: воткнуть иглу себе в руку. Они выбрали это, точно так же, как он предпочел не выплескивать гнев, а держать при себе сжатые в кулаки руки. Он не такой, как отец. Он выбрал быть лучше. Люди вроде Нэйтана Пауэлла могли выбрать то же самое.

После ребенка. После Дженни. После обрушившегося на него потока неприятностей. Ну. После этого уже ничего не имело значения.

Во всяком случае, ему следовало вернуться к тому, каким он был раньше. Испытывать отвращение с долей жалости к таким людям, как Нэйтан Пауэлл.

Но он не может.

Не совсем.

Все, что он чувствует – печаль. И больше ничего.

Я мог бы тебя получить. Если бы действительно захотел. Если бы хорошенько пожелал. Я мог бы отправиться в Аморию. И сделать тебя своим. Однажды я уже это сделал. Точнее, это тело сделало. Я мог бы сделать это снова. Ты мог бы любить меня так же, как любил его.

И так продолжается дальше.

***

— Он не может заставить Вас это сделать, — говорит доктор Кинг. — Неважно, как многое, Вам кажется, он может сделать. Вы ему ничего не должны. Не знаю, что он Вам сказал, но Вы не обязаны делать то, чего не хотите. Помимо нарушения этики, это еще и опасно. Нет никаких гарантий. Ни в чем. Вы знаете, как долго живут люди в коме, мистер Хьюз? Не долго. Истории, которые Вы слышите о людях, которые пришли в себя через двадцать лет, в большинстве своем всего лишь сказки. Даже в состоянии стазиса тело долго не продержится. Это не постоянное решение проблемы. Однажды, и это будет очень скоро, Вы умрете. Все, кого Вы думаете, что любите в Амории, умрут. Только у Вас не будет возможности их оплакать, потому что Вы даже не будете знать об их существовании. Стоит ли оно того? Не говоря уже о том, какой стресс это вызовет в Вашем организме. Это не обычный стазис. И Вы не астронавт. Для того, чтобы достичь глубины, необходимой для попадания в Аморию, Вам потребуется практически полное отсутствие неврологической активности. Это означает, что для возвращения необходимо повреждение мозга. И никто – ни я, ни, тем более, доктор Хестер, не сможет с уверенностью сказать, что это сработает. Он гениальный человек. С блестящим умом. Для меня большая честь знать его лично. Учиться у него и вместе с ним. Но он утопает в собственной смертности. Он знает, что у него осталось мало времени. Что часики тикают, и скоро он впадет в слабоумие, и не сможет выйти из этого состояния. Исчезнет речь. Умственные способности. Разум. Он делает это не для Вас. А для себя. Потому что если все пройдет успешно, если сработает для Вас, он может сделать это с собой. Амория ненастоящая. Вы сами так сказали. Это остров. Тюрьма.

— Вы там никогда не были, — произносит Грег. — Не так ли?

Она выглядит удивленной.

— Нет. Но я понимаю. Понимаю Ваше влечение. Грег, Вы не можете просто…

— Чем она отличается от этого места? Здесь я заключенный.

— Мы можем что-нибудь придумать. У Вас все равно не будет жизни Майка. Не будет. Майка больше нет. Он был частью Вас, которую Вы вобрали в себя. Люди там не будут любить Вас так, как любили его. Мы можем многое. Можем создать Аморию. Поместить туда людей. Оставить в людях только лучшее. Можем все забрать. Но Грег, мы никогда не могли заставить их любить. Они Вас не полюбят. Они не будут Вас знать. Майк пробыл там три года. Вы не знаете, будет ли у Вас столько времени. Для чего-бы то ни было.

— Вы тоже этого не знаете, — парирует Грег.

— Вы не можете сделать это ради него, — говорит доктор Кинг, словно умоляет. — Ради Шона. Он любил Майка. Синхронизировался с Майком. Я не могу снова превратить Вас в Майка. Без того, чтобы уничтожить каждую частичку того, кем Вы являетесь.

Вот и хорошо. Потому что я не хочу быть Майком. Я хочу быть собой. И он полюбит меня таким, какой я есть сейчас. Я позабочусь об этом.

Грегори Хьюз говорит:

— Я не хочу быть Майком. Он не тот, кто я есть. Я просто буду самим собой. Кроме того, я еще ничего не решил.

Только это ложь, так ведь?

***

Ему снится город в долине, окруженной заснеженными горами. Осенью деревья здесь окрашиваются в ярко-красный и золотой цвета. Зимой катаются на санках с холма. Весной здесь поют птицы и распускаются цветы. Летом город взрывается яркими красками, а в парке можно приготовить барбекю и почитать любимые книги.

Место, где все люди знают, заботятся и любят друг друга. Вмешиваются в роман между официантом и владельцем книжного магазина. Где они, затаив дыхание, следят за первым нерешительным прикосновением, взглядами, которые задерживаются слишком долго, смущением, тайными улыбками.

Он идет по этим дорогам и думает: «Это все могло быть моим. Я мог бы получить это все. Каждый фрагмент и деталь. Майк построил эту жизнь, но теперь его нет. Он оставил чертежи, и я могу строить на их основе. Сделать эту жизнь своей. Взять то, что было дано ему. Это с самого начала должно было принадлежать мне».

Да. Думаю, я так и сделаю.

***

В конце концов, вернуться назад оказывается легче, чем он думал.

Забавно, что все так сложилось.

XXIV

Его побрили налысо.

Сбрили бороду.

Мы сымитируем передозировку. Можно сказать, контролируемую передозировку. Мы обманем Ваш мозг, заставим его поверить, что он умирает. По сути, он правда умрет, но это будет смерть не по естественным причинам и не из-за травмы. Основной препарат пропофол. В умеренных дозах, он, как правило, наиболее часто используется для анестезии. А когда вы под наркозом, это, по сути, обратимая кома. Разница лишь в дозировке. Она не обратима.

Он морщится, когда вводят катетер. Почему-то вытаскивать в первый раз было больнее, чем запихивать обратно.

— Вот и все, — дрожащим голосом произносит медсестра. — В этот раз не так уж и больно, правда ведь?

Организм не часто сам решает впасть в кому. Кома – это значительная потеря функций мозга. Она может произойти из-за повреждения. Черепно-мозговой травмы. Инсульта. Передозировки наркотиками.

Он наблюдает за восходом солнца, вдыхая воздух пустыни.

Жарко, хотя сейчас только март.

Ему нравится ощущение обжигающего солнца на коже.

Вы существенно рискуете, мистер Хьюз. Не буду врать. То, что мы пытаемся сделать, чрезвычайно опасно. Мы должны пройти тонкую грань между тем, чтобы погрузить Вас в кому и при этом не убить. Мы отключим Ваш мозг, пытаясь сохранить его живым. Вы можете умереть. Можете зайти так далеко, что на кардиомониторе появится прямая линия, и останетесь в таком состоянии. Вы можете стать просто дышащей оболочкой, в которой поддерживает жизнь трубка в горле. Вы станете никем.

Он читает о мальчиках на острове.

«Они так быстро потеряли контроль», — думает он.

В Амории все будет по-другому. Он такого не допустит.

Там все будет не так, как было до Вашего ухода. Мы уже говорили об этом, но не знаю, поняли ли Вы. Жители Амории не будут Вас помнить. Никто. Любые воспоминания, которые Вы впитали от Майка, все, что Вы о нем помните, не существуют для этих людей. У них не будет воспоминаний о Вас. Не будет Ваших фотографий. Они будут знать Ваше имя, но только потому, что мы подготовим для этого почву. Для них Вы – новенький, который только недавно переехал в город. У Вас есть дом. Кот. Бизнес. Учитывая, насколько это опасно, я не могу сделать из Вас кого-то нового. Вы будете помнить эту жизнь. Жизнь, что была до Амории.

Ночью он лежит без сна и планирует.

Он всегда хотел работать в книжном магазине.

Он заставит себя забыть все, что знает сейчас.

Он уже зашел так далеко. И уверен, что способен практически на все.

Не позволяйте им узнать, кто Вы. Вы не должны им позволить узнать о проекте «Амория». Нельзя дать им понять, что это мысленный образ, что Амория управляется правилами и законами, которые они никогда не поймут. Если возникнет дисбаланс, если появится хоть намек на то, что Вы испортили Аморию, я без колебаний отключу Вас. Вы важны, мистер Хьюз. Но Вы станете расходным материалом, если того потребует высшее благо. Если понадобится, я Вас убью.

С Шоном он не будет торопиться.

Скорее всего, он до сих пор очень слаб.

Похоже, мигрени – та еще штука.

Он верит, что они будут счастливы. А если нет, то не страшно.

В этом вся прелесть острова. Все дело в вероятностях. Существует сто двадцать пять вероятных сценариев.

Там будет лошадь. Вы ее увидите, когда начнете идти по дороге. Она перейдет Вам улицу. Вам нужно к ней прикоснуться. Это поможет проникнуть в мир Амории. Если не дотронетесь до нее и продолжите путь, Вы не выживете. Амория будет становиться все более неустойчивой, и, в конце концов, мысленный образ станет давать сбои, а Вы начнете сходить с ума. Не забудьте прикоснуться к лошади, мистер Хьюз. Только так я смогу защитить Ваш рассудок.

Гастростомическую трубку снова подводят к желудку. Так он получал питательные вещества, пока находился в стазисе.

Теперь он стал сильнее. И близко не как до… всего произошедшего. Но он считает, что на этот раз у него есть преимущество.

У него нет отека мозга.

Конечности не сломаны.

Нет синяков или ран.

Он здоров и невредим.

Что ты знаешь о шизофрении?

Оказывается, довольно много.

Это займет… время. Построить отношения, которые у Вас были раньше, если Вы вообще сможете это сделать. Вы не Майк Фрейзер. Вы Грег Хьюз. Вы не можете использовать его опыт в качестве шаблона. Вам нужно попытаться создать собственный. Там есть жизнь для Вас. Я могу предоставить Вам инструменты для создания собственной жизни, но не могу заставить жителей Амории принять Вас.

Он по-прежнему злится. Иногда.

Злится на мать. На отца.

На Дженни. Грег так на нее зол. Но больше всего зол на самого себя, потому что, если бы он не напился той ночью, если бы не затащил ее в постель, то оказался бы вообще здесь?

Навряд ли.

Они бы остались друзьями.

Или отдалились друг от друга.

Он мог бы найти хорошего мужчину или женщину и остепениться.

У него могла бы быть семья.

Вот только он мог стать таким же, как отец.

Да, он защищался.

Но он сам помнит то болезненное удовлетворение, которое испытал от звука ломающегося носа, когда ее ударил.

Я знаю, Вы говорите, что не собирались убивать жену. Сказали, что это была самозащита. Что ей удалось придумать неправдоподобную историю, чтобы Вас подставить по плану, который в конечном итоге стоил ей жизни. И я знаю, что мы не можем управлять Вами так, как другими, не разделив Ваш разум пополам. Мы убрали из остальных все самое плохое, чтобы превратить их в кого-то нового. С Вами я не могу так сделать. Если Вы причините кому-то вред, мистер Хьюз, если под Вашей кожей притаилось чудовище, я сделаю все, что должен, чтобы обеспечить выживание Амории.

Он смотрится в зеркало в последний раз.

Когда он увидит себя снова, то будет целым.

Без шрамов.

Боли.

И страданий.

Он станет самой правдивой версией самого себя, какая только возможна.

Это второй шанс.

И он собирается извлечь из него по максимуму.

— Вы уверены? — в последний раз спрашивает доктор Кинг. Она стоит у двери, и он слышит в ее голосе смирение.

Он на нее не смотрит. Грег смотрит на себя, прослеживая взглядом шрамы в отражении. Он знает, что Амория – всего лишь иллюзия, маска, скрывающая все, что спрятано под ней, но этого будет достаточно. Должно быть достаточно.

— Уверен, — отвечает он.

Мне почти тебя жаль, Майк. Зная о том, что у тебя было. Зная, что будет у меня. Но ты был ненастоящим. Никогда не был настоящим. И я этого заслуживаю.

Майк ничего не говорит, но это потому, что его уже давно нет.

Теперь он лишь воспоминание. Сон.

Ничего больше.

***

Он лежит на спине в операционной. Обнаженный под зеленой простыней, натянутой чуть выше живота. Ему неудобно. В комнате холодно. Каталка, на которой он лежит, очень жесткая. У него болит голова. Боль пульсирует за левым глазом. Ощущение кажется знакомым, но он не может вспомнить, почему.

Все вокруг слегка затуманено, словно он находится где-то между сном и реальностью. Вокруг двигаются люди, одетые в медицинские халаты, и с хирургическими масками. Он слышит знакомое жужжание инвалидного кресла, и чувствует, как пальцы прижимают липкие маленькие присоски к голове. Провода тянутся за его головой. Вокруг раздаются приглушенные голоса, и он чувствует себя слабым. Почти невесомым.

— Вот и все, — раздается у него над ухом. — Ваши мозговые волны, мистер Хьюз. Ваша мурмурация. Просто прекрасно. Большинство людей не понимают, насколько это прекрасно. Мы сможем многое от Вас узнать. И, может, мы скоро увидимся. Возможно, я наконец-то смогу…

— Что это было? — спрашивает другой голос. Кажется, это доктор Кинг. — Этот всплеск. Альфа-ритм. Будто у него был…

— Ничего страшного, — отвечает доктор Хестер. — Такое случается. Требуется время для стабилизации показаний.

— Я снова должна официально возразить против, Малкольм. Ты идешь по пути, который приведет туда, куда я не уверена, что готова последовать.

— И твое возражение снова принимается к сведению. Честно, Джулиэнн. Дверь вон там, если тебя переполняет желание за мной не следовать.

Он не слышит никакого ответа.

Скрюченная рука касается лба. Пальцы холодные, и ему хочется отшатнуться, но он не может найти в себе сил пошевелиться.

Кто-то шепчет ему на ухо.

— Уже почти пора. Мы сделаем все, что в наших силах. Если все пойдет по плану, Вы закроете глаза и уснете. Вы и не заметите, как пройдут семь дней, прежде чем мы поместим Вас в стазис. И когда Вы снова откроете глаза, окажетесь на дороге, ведущей к дому. Счастливого пути. И, возможно, мы скоро увидимся.

Он хочет открыть рот, чтобы сказать что-нибудь, хоть что-то, но ему все труднее держать глаза открытыми, все труднее формулировать связные мысли. Над ним появляются маленькие яркие вспышки света, а голоса вокруг начинают стихать. Перед тем, как закрыть глаза, прежде чем у него появляется последняя мысль в реальном мире, ему кажется, что он видит порхающего над головой скворца.

Вот оно. Хаос. Птицы. Мурму…

***

Он сидит с отцом. Пытается сделать домашнее задание, пока тот пьет пятую или шестую бутылку пива. Работает телевизор. Он ощущает душевное тепло от присутствия отца рядом. Такие моменты бывают редко, и он хранит их, как зеницу ока. Отец ведет себя раскованно и спокойно, и даже время от времени улыбается. Он не знает, где мать. Но рад, что ее нет, потому что отец обычно не сердится, когда она уходит.

— Ты только посмотри на это, — говорит отец таким тоном, которого он никогда раньше не слышал. Словно отец чем-то восхищен.

Ему десять, он с отцом. И он поднимает взгляд от таблицы умножения.

По телевизору показывают какую-то передачу о природе, которая нравится отцу по непонятным ему причинам. Он любит животных, как и все остальные. Но отец их просто обожает, смотрит программы про них при каждом удобном случае. У него есть целая серия «National Geographic» на кассете, которую он переодически пересматривает.

Передача, кажется, она называется «Птицы Европы», не особо интересна. Ему нет дела до птиц. Но когда он поднимает глаза и видит то, что видит отец, что-то меняется.

— …до среднего размера воробьинообразных птиц семейства скворцовые, — с выражением рассказывает ведущий. — …ореол их обитания – Старый Свет; скворцов можно встретить в Европе, Северной Америке, Азии, Африке и Австралии. Чрезвычайно социальные животные, скворцы обладают сложной вокализацией, часто подражая звукам, которые можно встретить в окружении, например, человеческую речь или гудки автомобильных клаксонов.

— Но, пожалуй, самая удивительная черта скворца – это так называемая «мурмурация». Стая, состоящая из тысяч птиц, включая другие виды скворцов. Это великолепное зрелище – поистине одно из величайших чудес в царстве животных.

Птицы движутся огромным облаком, казалось бы, произвольно меняя направление, но все же как единое целое. Похоже на дым, но как если бы дым был живым и обладал рациональным мышлением. Тихий гул от движущегося облака птиц прокатывается по его коже, и он думает: «Это. Это что-то. Что-то очень ценное».

Он не смотрит на телевизор, когда об этом думает.

Нет, он смотрит на отца. И выражение удивления на его лице.

— Ты только посмотри на это, — тихим голосом повторяет отец. — Никогда не видел ничего подобного, приятель. Это… славно. Просто славно. Эй. Шотландия, да? Эти птицы обитают в Шотландии. Мы могли бы поехать туда как-нибудь, как думаешь? Я, ты, и твоя мама. Может, сходим посмотреть на этих птиц. Этих скворцов. На мурмурации.

— Ладно, — отвечает он. — Хорошо, пап.

И он сидит рядом с отцом и думает: «Может, теперь все будет по-другому».

***

Он лежит с закрытыми глазами. Перед тем, как их открыть, в голове проносятся мысли:

У меня болит голова.

Что случилось?

Кто я?

На последней мысли он запинается.

Потому что он не должен думать:

Кто я?

Он должен думать:

Я…

Он останавливается.

Пробует снова.

Я…

И снова.

Я…

И вдруг у него получается закончить мысль. На самом деле, это не требует особых усилий.

Я Грег Хьюз.

Он открывает глаза.

Морщится от яркого солнца на фоне идеально голубого неба.

Он снаружи… где-то. Лежит на спине.

Болит голова. Притупившаяся боль, будто она уже проходит. Язык во рту кажется распухшим. Он прокашливается.

Кажется, что он никогда раньше не видел такого синего неба.

Боже мой!

Он на двухполосной дороге. По обеим сторонам высятся деревья, их листья колышет слабый ветерок.

Сама дорога выглядит свежеуложенной, асфальт блестящий и черный, с яркими белыми и желтыми линиями. Ни с одной стороны нет машин. И тогда он вспоминает, что здесь нет и никогда не будет машин, и на мгновение ему кажется, что он снова потеряет сознание. Но воздух прохладный, и деревья начинают пускать отростки, словно близится весна.

Он встает.

Если не считать пульсации в голове, ничего не болит. Конечности целы. Ноги в полном порядке. На нем темные джинсы. Белая футболка. Серые кроссовки с белыми носами. Он сам и его одежда чистые. Его предплечья широкие, бледная кожа покрыта тонким слоем рыжевато-золотистых волосков.

Он смеется, слегка истерично. Его охватывает ошеломляющее облегчение, и он знает, что должен остановиться. Знает, что должен остановиться, пока может, что сейчас не время для этого. Но не может, просто не может, потому что самостоятельно стоит на своих двоих. Бедра крепкие и сильные, а руки мускулистые. Он чувствует себя живым. Чувствует жизненную силу. Чувствует себя как раньше… до всего произошедшего. Он больше не слаб. Его конечности не похожи на хрупкие палочки. Он может дышать полной грудью без боли в легких. И когда он протягивает руку и касается лица, то чувствует густую бороду и пышную шевелюру волос.

И нет никаких шрамов.

Никаких шрамов.

— Хорошо, — произносит он и так удивляется собственному голосу, что делает шаг назад. Голос звучит низким и сильным. Не таким слабым, как раньше. Когда он срывался на каждом третьем слове, потому что его голосовые связки все еще были не разработаны.

С легкой улыбкой он повторяет:

— Хорошо.

На небе ни облачка. Это странно, потому что он не знает, видел ли когда-нибудь безоблачное небо. Кажется почти искусственным, но он предполагает, оно такое и есть. На самом деле все просто.

— Все просто, — произносит он вслух и удивляется звуку. У него раскатистый голос.

Сердцебиение замедляется. Дыхание выравнивается.

Все хорошо. С ним все в порядке.

Он смотрит на дорогу в одну сторону. Ему кажется, что это восток, потому что солнце светит с той стороны, и, по ощущениям сейчас утро, похоже на утро. Дорога тянется насколько хватает глаз, и нет больше ничего, кроме деревьев, асфальта и криков птиц.

Он смотрит на запад, и там все то же самое, только что-то не так, потому что кто-то внутри ему говорит: «Да-да-да, нужно идти на запад. Беги, дави на газ. Вали отсюда».

— Иди на Запад, молодой человек, — говорит он, — иди на Запад и расти вместе со своей страной.

Он не знает, что это значит.

Не знает, почему произносит эту фразу.

Он снова смотрит на восток и гадает, как далеко сможет зайти, прежде чем все это закончится.

Солнце светит очень ярко. Он поднимает правую руку, чтобы прикрыть глаза, и…

Останавливается.

Что-то на запястье.

Он смеется.

Черными чернилами написано: 2241520582.

20.05.1982. День, когда он родился.

22.04.2015. День, когда он умер.

Пока он смотрит, цифры начинают исчезать.

— Дневной свет пропадает, — произносит он, опуская руку.

От востока у него болит голова, но это потому, что на востоке конец света.

Он идет на запад.

Делая первый шаг, начинает насвистывать песенку о хижине любви.

***

Проходит двадцать минут, но ничего не меняется.

Но он поражен тем, что каким-то образом немощный старик, прикованный к инвалидному креслу, смог создать нечто подобное. Чтобы оно было почти реальным. Он чувствует запах душистой весенней травы, ощущает дуновение ветерка на лице, который взлохмачивает волосы, и он это чувствует. Это странно, правда, удивительно странно. И, если честно, оно вызывает у него непонятное чувство беспокойства. Потому что он знает, что все это лишь симуляция. Что это строки кода в суперкомпьютере, и что он заморожен внутри аппарата, накачивающего его лекарствами, чтобы мозг оставался задурманенным.

— Что ты знаешь о шизофрении? — спрашивает он вслух.

Бред.

Галлюцинации.

Разве не это здесь происходит?

Дорога не изгибается. Без уклона. Она ровная и прямая, и он просто прогуливается. Приятно идти не хромая.

Я прожил уже столько лет. И собираюсь прожить еще очень долго.

Он счастлив.

Верно?

Верно. Он принял правильное решение. Может, у него галлюцинации, а может, его мозг медленно умирает, но он принял правильное решение.

Только Майка жаль. Очень жаль.

И это правда. По большей части.

Две вещи происходят одновременно:

Голос шепчет:

— Лжец.

И

из-за деревьев на дорогу выходит лошадь.

Лошадь его пугает.

Но голос пугает больше.

Он резко оборачивается.

Никого. Не считая лошади, он один в это весеннее утро.

Просто послышалось. Нужно успокоиться.

Копыта лошади стучат по проезжей части. Она глубокого каштаново-коричневого цвета, с белым пятном на лбу в форме звезды. Лошадь машет хвостом из стороны в сторону и периодически моргает правым глазом из-за мухи, которая жужжит вокруг.

Он говорит:

— Привет, — потому что не знает, что еще сказать. Он знает, доктор Хестер ему сказал, что на этом все закончится. Что после этого пути назад не будет. Он прикоснется к лошади (и это один из тех вопросов, которые никогда не приходили в голову, и который он никогда не задаст: «Почему лошадь?»), и он попадет в Аморию и осядет там.

Лошадь негромко пофыркивает.

Он колеблется. Сам не знает, почему.

— Приступай, — говорит он себе. — Просто прикоснись. Прикоснись, и все будет так, как должно быть.

Он делает шаг к лошади.

Лошадь переступает ногами.

В ушах слышен стук колотящего сердца.

Он думает о Шоне, и о Майке, и о том, как он этого заслуживает. Майк забрал у него все. Конечно, он сделал это не нарочно (он даже не был настоящим). Но теперь это его. Амория его.

Он тянется к лошади.

— Не надо.

Рука замирает прямо перед тем, как ее коснуться. Он чувствует исходящее от животного тепло.

— Не делай этого, — снова раздается голос позади.

Он закрывает глаза и тяжело вздыхает.

Следовало догадаться.

Он сжимает руку в кулак. Роняет ее.

Поворачивается.

И открывает глаза.

Перед ним стоит мужчина. На дороге. Его точная копия.

— Майк, — произносит Грег. — Какой сюрприз. Я думал, ты исчез.

— Прятался, — отвечает Майк. — И ждал.

Между ними противоречивая атмосфера. Словно их притягивает друг к другу и растягивает в разные стороны одновременно. Он видит себя глазами Майка и знает, что Майк чувствует то же самое. Они существуют оба, но в двух отдельных пространствах. Парадокс. Такого быть не должно.

— Ждал чего? — спрашивает Грег.

— Этого момента.

— Неужели? Этого момента.

— Ага.

— Ага, — повторяет Грег, и это звучит грубо, но он в ярости. Он так близок к тому, чтобы получить что-то только свое, жизнь, которая будет принадлежать ему, а тут этот… этот незваный гость. Фальшивое лицо. Боже, как же горячит кровь ярость, что его переполняет. — Ты ненастоящий.

Майк делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

— Возможно, там нет. Но здесь? В Амории? Я настоящий. Я более настоящий, чем ты когда-либо будешь. И я хочу домой.

Грег качает головой.

— Ты разве не слышал? Они тебя не помнят. Они тебя не знают. Хэппи, Кельвин, Уолтер и Дональд. Миссис Ричардсон. Они не знают, кто ты такой. А Шон? О, Майк. Может, Шон и любил тебя, если любовь вообще может здесь существовать. Но он тебя не узнает. Его больше нет. Все, что у тебя было, исчезло.

Он знает, что его слова задевают Майка. Это видно по напряженным плечам и как вздымается его грудь. Как покраснело лицо.

— Я знаю, — произносит он дрожащим голосом. — Знаю. Но когда-то он меня любил. И может полюбить снова. Даже если это займет все наши оставшиеся жизни. Неважно, насколько короткими они будут.

И тогда Грега поражает это воспоминание, и это так…

Ты не устал от этого? Мне столько времени понадобилось, чтобы… Не знаю.

Мы сделали то, что должны были. Чтобы прийти к тому, что у нас есть сейчас. Мне нужно было время, как и тебе.

Чтобы убедиться, что я тот, кто тебе нужен.

Нет, и сейчас же выброси эту глупую мысль из головы, здоровяк. Я знал, что это ты, с самого первого дня.

О. Тогда…

Потому что. Я понимал, что это будет значить. Мне требуется время, Майк. Иногда у меня занимает очень много времени, чтобы произнести вслух то, о чем думаю. Я знал, что ты – то, что мне нужно, но мне просто надо было привыкнуть к этой мысли. Потому что теперь пути назад нет, понимаешь? Для меня это так. Я не был бы к этому готов год назад. Или полгода. Это произошло, потому что мы оба готовы. И я готов к тебе.

Я бы сделал это снова.

Что?

Все это. Чтобы прийти к этому. Если бы понадобилось, я бы сделал это снова.

К счастью для тебя, здоровяк, тебе не придется. Не уверен, знаешь ли ты, но теперь ты вроде как застрял со мной.

Говоришь так, будто это что-то плохое.

Ну, посмотрим.

… чертовски ошеломляет, сам масштаб. Он Грег, но также Майк. И он любил всей душой. Он чувствует это кожей, в каждом биении сердца. Он Грег, и одновременно Майк, но способен почувствовать разницу. У Грега никогда этого не было. У Майка было. И Грег хочет это. Хочет так сильно, что почти может почувствовать. Его охватывает жгучая ревность из-за того, что у этой фальшивой версии было то, чего нет у него. Что тот любил так, как он не любил никогда. Он не собирается…

— Я бы сделал это снова, — тихо произносит Майк. — Ради него. Снова и снова. Три года. Шесть. Сколько бы времени это ни заняло. Чего бы это ни стоило. Чтобы вернуться к нему.

Грег этому верит. Верит каждому слову.

— Мы не можем пойти оба.

— Нет. Не можем. — Он…

Его охватывает ярость.

— И что ты думал? Что я отступлю? Что я просто сдамся? Позволю тебе взять верх? Ты ненастоящий, Майк. Ты часть меня. Я создал тебя. Они взяли тебя из меня и дали тебе имя, но не заблуждайся, ты всего лишь копия. Это мое. Мой шанс. После всего, через что я прошел, это мое. Я позабочусь о нем. Позабочусь о Шоне. Обещаю. Он никогда не будет…

Он не успевает договорить, потому что Майк бежит на него, беззвучно, если не считать ударов кроссовок по асфальту. Грег едва успевает собраться с силами, как на него обрушивается гора мышц, выбивая дыхание. Он падает навзничь, придавленный тяжелым телом.

Лошадь отшатывается назад, едва не столкнувшись с ними. Они падают, тяжело ударяясь о землю. У Грега аж выбивается воздух из легких. Когда его голова ударяется об асфальт, он оглушен, перед глазами вспыхивают звезды. Конечно, блять, это должно было произойти. Ничто никогда не дается легко, ничто никогда не может просто взять и сработать.

И он так зол из-за этого. Так сильно зол.

Он знает, что уже был в подобной ситуации. Когда на него нападают, сбивают с ног, наваливаются сверху, пытаясь причинить боль и взять над ним верх. Он видел, как это снова и снова происходило с матерью. Как отец, с красным от выпивки и напряжения лицом, кричал, что она ничего не делает как надо, ни разу не сделала ничего как нужно. Что он весь гребаный день впахивал, и ему приходилось возвращаться домой в эту дыру. Неужели она не видит, что убивает его? Он не хочет этого делать, но она его вынуждает. Ему от этого больнее, чем ей.

Не так ли, приятель?

И Грег отбивается.

Они одного роста, одинакового веса, у них все одинаковое, но, когда нужно, он может драться грязно. Их лица близко друг от друга, и у Майка такой дикий взгляд, будто он не уверен в том, что делает, но знает, что все равно должен это сделать. И Грега наполняет чувство диссонанса, ощущение, что он находится в двух местах одновременно, но отгоняет его прочь. Он резко наклоняет голову вперед, лбом врезаясь в лоб Майка, раздается звук удара и вспыхивает боль. Майк стонет и падает в сторону от Грега, пока тот пытается прояснить зрение. Ему кажется нелепым, что первое, что он видит, когда перед глазами перестает все кружиться – чертова лошадь, которая стоит в стороне и с любопытством за ними наблюдает.

Там будет лошадь. Вы ее увидите, когда начнете идти по дороге. Она перейдет Вам улицу. Вам нужно к ней прикоснуться. Это поможет проникнуть в мир Амории.

К черту Майка. К черту все, что с ним связано.

Он пойдет к лошади.

Грег уже почти на ногах, когда кто-то дергает его за лодыжку. Он падает на колени, и тут рука обхватывает его шею, тело прижимается к спине, и он не может дышать, не может дышать, и он…

Он теперь Майк, и он в ужасе. Я делаю это ради Шона, я должен сделать это ради Шона, я не могу позволить ему забрать это у меня, я не убийца, я не убийца, я не убийца.

Майк крепче обхватывает шею Грега, и понимает, что назад дороги нет. Если он это сделает, ничто уже никогда не будет как прежде. Но ведь у него есть Шон. И, может, он стоит перед Майком, протянув ему руку. И, может, на его лице та улыбка-только-для-Майка. Конечно, рациональная часть Майка Фрейзера понимает, что это все не по-настоящему в привычном понимании. Знает, что Амория ненастоящая, в отличие от места, откуда родом Грег Хьюз. Но он смирился с этим. Принял. Для него это не имеет значения. Он знает, кто он такой. Знает, что у него есть. Знает, чего ему это будет стоить. Даже если ему придется это сделать. Даже если придется лишить жизни человека, стоящего перед ним, даже если ему придется провести следующие три года, снова делая все, чтобы Шон его полюбил, он это сделает. У него нет другого выбора. Не существует другого выбора. Он не может остановиться сейчас, не может…

… думать ясно, потому что задыхается, и Грег знает, что он в беде, знает, что если не найдет способ выбраться, то этот двойник, эта вещь, созданная из его разума, получит жизнь, которую он хочет. Он протягивает руку к лошади, напрягая мышцы и вытянув пальцы. Но чертова лошадь слишком далеко, и она просто стоит на обочине, помахивает хвостом и поводит ушами туда-сюда. Она смотрит на них темными глазами, а он не может до нее дотянуться.

Он резко отводит руку назад и бьет локтем Майку прямо в бок. У уха раздается резкий вздох, и хватка на шее слегка ослабевает. Он изо всех сил отталкивается коленями, падая спиной на Майка, который хрипит под ним. Он смотрит в это яркое небо, втягивая ртом воздух. Горло жжет, но зрение проясняется, и он…

не может пошевелиться, не может, блядь, пошевелиться, потому что на нем этот ублюдок, и ему не удается перевести дыхание, и Майк думает: «Нет- нет-нет», и…

теперь он может встать. Он может встать и просто помчаться к этой чертовой лошади. И, возможно, если доберется туда первым, если он первым проникнет в тот мир, Майк станет никем, а Грег сможет получить жизнь, которая ему причитается, и…

все, о чем он может думать – это улыбка на лице Шона, то, как он говорит: «Привет, здоровяк». И он настоящий, черт возьми, все по-настоящему, и…

Так продолжается. Какое-то время. Один из них встает, а другой сбивает с ног. Они оба пытаются добраться до лошади, но при этом яростно нападают друг на друга. И оба знают, каким будет конечный результат. Они устают, но все равно идут вперед. И Грег говорит:

— Ты не можешь забрать это у меня, боже мой, ты даже не настоящий.

А Майк отвечает:

— Ты этого не знаешь, не знаешь, может это ты, может это ты ненастоящий.

Грег недоверчив, а Майк полон решимости. И кровь проливается на землю, на асфальт и грязь, которые не существуют вне сознания умирающего человека и суперкомпьютера. Грег считает, что во всем виноват Хестер. Что его ошибка в отношении Амории заключается в попытке извлечь все ужасное из людей, которых он использовал, чтобы сделать из них кого-то другого. Возможно, Амория не была бы такой, какая она есть, если бы он оставил их, кем они были: насильниками, убийцами детей и жен, наркоманами и дилерами; список можно продолжать до бесконечности. Он один из этих грехов, он часть этого, и понимает, почему Хестер сделал то, что сделал.

Майку все равно. Майку нет дела до всего этого. Потому что он знает, какие эти люди. Знает, на что они способны. Он их знает.

Они продолжают мешать друг другу.

В конце концов один мужчина оказывается сверху другого, обхватывает его за шею и сжимает. Он говорит себе просто сделать это, завершить начатое, и все будет кончено, и ему никогда больше не придется беспокоиться. Он думает о матери, об отце, и о Шоне, и все это смешивается в голове, будто они снова практически одно целое, будто они почти один и тот же чертов человек, и он говорит:

— Нет. Я не ты. Ты не я.

Глаза другого выпучены, он борется, выгибает бедра, пытается подсунуть пальцы, но становится все слабее. Его лицо багровеет, и он паникует, потому что не может допустить, чтобы все так закончилось. Он так долго ждал того, чтобы оказаться здесь, в этом моменте, и это не может так завершиться. Не может.

Прохладный ветерок обдувает деревья, заставляя колыхаться ветви и молодые листочки. Лошадь пасется, больше не интересуясь мужчинами на дороге. Светит солнце. И единственные раздающиеся звуки – это тяжелое дыхание мужчины, который находится сверху, и предсмертный хрип мужчины под ним.

В конце концов, один затихает.

Руки обессиленно падают.

Тело безвольно обмякает.

Грудь не вздымается.

Глаза невидяще смотрят в яркое небо.

И каким-то образом жизнь продолжается.

***

Я бы сделал это снова. Если бы понадобилось.

У него болит спина. Руки в крови от того, что он провел последний час, копая яму за деревьями, подальше от дороги.

Лошадь не ушла, просто стоит на месте, будто ждет только его.

Вероятно, так оно и есть. Потому что именно для этого она и была создана.

Яма, похоже, достаточно глубокая. Он не думает, что кто-нибудь на нее наткнется, но на всякий случай собирается прикрыть ее листьями и валежником.

Тело лежит там, где он его оставил, с открытыми глазами. Он нервничает, видя тело. Потому что знает, как оно похоже на его собственное, что на его месте вполне мог быть он. Этого следовало ожидать. Он должен был предвидеть, что это произойдет, но он не планировал, что все так получится. Не хотел, чтобы все так закончилось. Потому что этот человек, этот мужчина, был частью него, даже если они были совсем не похожи.

— Что ты знаешь о шизофрении? — спрашивает он мужчину с невидящим взглядом.

Конечно, он не получает никакого ответа.

Он просовывает руки ему под мышки и начинает тащить тело к деревьям.

Только тогда он замечает, что они одеты одинаково. Белая футболка. Джинсы. Серые кроссовки.

Он смеется. Надломленным смехом.

Он знает, что на похоронах принято говорить что-то хорошее об умершем.

Поэтому произносит:

— Мне жаль, что все так вышло. Я хотел бы, чтобы мы… это моя жизнь. Это моя жизнь. Ты… ты был ненастоящим.

Мужчина с невидящим взглядом хранит молчание.

Он думает, что должен закрыть тому глаза, но ему невыносима мысль о том, чтобы снова к нему прикоснуться. Тем более, когда видит четкие синяки в форме своих пальцев на шее мертвеца.

Вместо этого он начинает заполнять яму пригоршнями земли.

Это занимает время.

Когда он уже заканчивает, когда видны только кончик носа и кроссовок, он думает: «Я бы сделал это снова, если бы понадобилось».

Он не знает, кем это его делает.

***

Он отряхивается как может. Вдоль дороги бежит тоненький ручеек. Он смывает с рук пыль и въевшуюся грязь. Умывает лицо. Мочит волосы. Это приятно. Кажется реальным.

Он не смотрит на отражение. Потому что пока не готов. Еще нет.

Лошадь все так же стоит в стороне от дороги. Наблюдает за его приближением. Она не пытается убежать, хотя только что была свидетелем того, как он убил часть себя.

Он думает, что будет колебаться. Что не сможет этого сделать.

Но он не колеблется.

Иногда он все еще способен удивить самого себя.

Он прикасается к лошади, и…

Позже, когда он натыкается на знак, у него перехватывает дыхание, а глаза начинают жечься от слез. Он позволяет себе поплакать, совсем недолго, прежде чем продолжить путь.

☺ Добро пожаловать в Аморию ☺

Здесь живет счастье!

Дорога меняется. Впереди холм. Не крутой, но достаточно большой, из-за чего не видно, что находится на другой стороне. Но он знает.

Знает.

И начинает бежать.

***

Он делает последние шаги к вершине холма.

И там, на другой стороне, Амория.

XXV

У него есть дом.

Перед входом стоит знак, который гласит: «Продано!»

В этом доме живет кот по кличке Мартин.

Одежда, мебель и радио.

А еще джазовые пластинки. Диззи Гиллеспи.

У него есть огороженный задний двор.

И магазин.

В котором много книг.

И удобные кресла, идеальные на случай, если кто-то захочет создать книжный клуб.

Люди приветствуют его с улыбками на лицах.

Им любопытно узнать о нем побольше, о новом жителе Амории.

Они представляются.

Он тоже.

Пожимает им руки и думает: «Я знаю, что вы сделали. Знаю, что все вы сделали».

Первым он встречает Хэппи, который заходит в «Книжный червь» познакомиться.

Пожимает ему руку. Улыбается.

Собака сгрызла твои ноги, пока у тебя в сейфе хранилось детское порно.

Следующий Дональд.

— Да ты здоровяк? — произносит он с улыбкой.

Он старается не думать о том, на что способен этот мужчина.

На следующий день приходит Кельвин. Хороший парень.

Он знает, что если хочет сделать все правильно, если есть хоть какая-то надежда воссоздать то, что было раньше, придется подождать.

И он ждет.

Семь дней.

Самые долгие дни в его жизни.

Каждое утро и каждый вечер он проходит мимо закусочной.

Видит людей внутри.

Он твердо решил не искать человека, которого хочет увидеть больше всего.

Однажды, на четвертый день, ему кажется, что он все же его видит, и сердце бешено стучит в груди, когда он спешит в магазин.

На шестой день заходит миссис Ричардсон. От нее не пахнет алкоголем. Ее подручные хихикают у нее за спиной. Она окидывает его оценивающим взглядом и говорит:

— Очень приятно с Вами познакомиться. Я глава женского клуба Амории. Возможно, Вы о нас слышали?

Миссис Ричардсон протягивает ему запеканку и говорит, что та пролежит долго, пока он не будет готов ее съесть.

***

Наступает пятница. Он собирается завтра открыть магазин, чтобы провести что-то вроде предварительного просмотра перед официальным открытием на следующей неделе.

Утро он проводит распаковывая книги и устанавливая полки. Все болит, но это приятная боль, вызванная тяжелой работой.

И он больше не может ждать.

Сейчас, сейчас, сейчас!

Ладно. Хорошо.

Пора.

Его руки дрожат, когда он закрывает дверь в «Книжный червь», но он полон решимости.

Он никогда не хотел ничего больше, чем этого. Он в этом уверен.

Он идет по Главной улице. Над головой голубое небо, щебечут птицы. Проходя мимо, люди говорят «Доброе утро», «Здравствуйте» и «Как поживаете?». Он кивает в ответ, не доверяя своему голосу.

Останавливается перед закусочной. В груди ноет, будто всплывает какое-то воспоминание, но сейчас у него нет времени на нем сосредотачиваться. Он здесь по одной-единственной причине.

Он открывает дверь. Над головой звенит колокольчик.

Люди оборачиваются, чтобы на него посмотреть, и с любопытством разглядывают появившегося незнакомца. Они слышали о нем, но не знают его. Пока. Они узнают, и скоро, но на данный момент он для них диковинка. Ему приветливо улыбаются и машут руками, а он изо всех сил старается улыбнуться в ответ, думая: «Прошу, пожалуйста-пожалуйста».

Уолтер стоит за грилем. Он кивает головой в знак приветствия, и возвращается к гамбургерам и картошке фри.

Подожди. Просто подожди. Просто…

Кто-то произносит:

— Кажется, я знаю, что ты ищешь.

Он закрывает глаза. Делает судорожный вздох.

И наконец, наконец-то, поворачивает голову.

Рядом стоит невысокий мужчина. Молодой человек. С темными растрепанными волосами, которые живут своей жизнью. Его брови слегка кустистые, а нос немного искривлен. Уши чуть оттопырены. Он удивляется, как плечи молодого человека могут быть такими широкими при его худобе, но совсем не удивляется тому, как замирает сердце.

Он знает, что пялится, но ничего не может с собой поделать.

Мужчину трудно назвать красивым по традиционным меркам. Долговязый, с узкими губами и костлявыми пальцами, похожими на тонкие паучьи лапки. Ему еще предстоит немного повзрослеть. Но в нем есть что-то такое, что приковывает внимание больше, чем кто-либо другой. Жители Амории – самые приятные люди, которых он когда-либо встречал. Они заставили его почувствовать себя желанным гостем.

Но с ними он никогда не чувствовал себя так.

Всегда мастер слова, он умудряется выдавить только:

— Привет.

Мужчина широко улыбается.

— Привет. Я о тебе слышал.

— Правда? — спрашивает он, не отрывая взгляда от ярко-зеленых глаз.

Мужчина склоняет голову набок.

— Хм-м… Тут и там.

— И везде?

— Люди болтают. Они всегда болтают. И, очевидно, ты стоящий предмет для обсуждения.

— Ага?

Парень слегка улыбается и отвечает:

— Ага.

Как же я тебя люблю.

— Так вот, как я уже сказал, думаю я знаю, что ты ищешь.

И он хочет сказать: «Тебя… да… я так долго искал тебя». Вместо этого довольно грубо спрашивает:

— И что бы это могло быть?

— Ты похож на любителя мясного рулета, — отвечает молодой человек, делая шаг вперед. — С картофельным пюре на гарнир. И, может, с бобами? Нет. С кукурузой. Ты похож на того, кто выбрал бы кукурузу.

Он тяжело сглатывает и молит о любом признаке узнавания, хоть о чем-нибудь. Но играет свою роль и произносит:

— Это… звучит потрясающе.

Парень выглядит довольным собой.

— Я хорош в своем деле.

А потом он стоит на расстоянии вытянутой руки, и так трудно сдержаться, чтобы не схватить его, притянуть к себе и никогда не отпускать.

— Знаю, — говорит он вместо этого.

— Знаешь?

— Я слышал о тебе.

Молодой человек выглядит удивленным.

— Люди болтают.

— Да.

Он смеется.

— А знаешь, я тоже слышал. О тебе. Тебя зовут Грег, верно? Грег Хьюз.

И он отвечает:

— Нет.

Шон вопросительно приподнимает бровь.

— Нет?

— Нет, — говорит он, едва дыша. — Меня зовут Майк. Майк Фрейзер.

— Майк, — повторяет Шон, словно пробуя имя на вкус. — Майк Фрейзер. Интересно, почему мне сказали, что тебя… Знаешь что? Не бери в голову. Майк. Хорошее имя.

И Майк говорит:

— Ага.

Я готов потратить столько времени, сколько потребуется. Обещаю. Потому что я сделал все, чтобы вернуться к тебе. Я обещаю. Однажды мы потанцуем. Мне жаль, что в прошлый раз я все пропустил, но обещаю. Мы потанцуем.

И тут появляется. Снова, в первый раз. Эта улыбка. Улыбка-только-для-Майка. При виде нее у Майка перехватывает дыхание. Так было всегда. И, он думает, будет всегда.

— А тебя как зовут? — спрашивает Майк, хотя знает этого мужчину лучше, чем самого себя. Это ожидаемый вопрос.

— Шон, — отвечает тот. — Меня зовут Шон.

— Шон.

Майк вкладывает в его имя вес всего, что было между ними. Он вспоминает первый раз, когда их плечи соприкоснулись; первый раз, когда они рассмеялись над шуткой; первый раз, когда они заснули бок о бок на диване, слушая радио; первый раз, когда они держались за руки; первый раз, когда они сидели на причале в парке; первое свидание; первый поцелуй; как они занимались любовью; улыбку-только-для-Майка; и то, как они подходили друг другу, словно были созданы друг для друга.

Шон спрашивает:

— Ты в порядке, здоровяк?

— Ага, — отвечает Майк. — В порядке.

Потому что так и есть. Впервые за долгое время он в порядке. На его руках кровь, а в лесу закопано тело, но теперь с ним все в порядке. Он в порядке.

— Хорошо. Вот что я тебе скажу. У меня есть кабинка специально для тебя. Можешь сесть, расслабиться, и позволить мне о тебе позаботиться. Неплохо звучит?

Он кивает, не доверяя голосу.

— Отлично, если просто последуешь… знаешь что? — Майк качает головой. — Извини. — Шон краснеет и потирает затылок. — Я просто…

— Что? — спрашивает Майк.

— У меня дежавю. Будто… не знаю. У тебя бывает такое чувство?

— Какое? — с надеждой спрашивает Майк. Боже, он так надеется. — Какое чувство?

Шон смотрит на него, потом отводит взгляд в сторону, и снова на него.

— Я… это прозвучит странно, и клянусь, я не пытаюсь… просто. Мы раньше не встречались? Ты мне кажешься очень… знакомым. Как…

— Как… ? — удается выдавить Майку, и его сердце болит, но это хорошо, да? Боже, это так хорошо.

Шон нервно смеется.

— Не знаю. Прямо как… дом. Как… дом. — Он проводит рукой по лицу и стонет. — О, боже. Просто не обращай на меня внимания, ладно? Я устал, у меня вчера болела голова, и я до сих пор не могу прийти в себя. И вот я вываливаю все это на тебя, как какой-то сумасше…

— Нет, — прерывает его Майк, и он знает, что у него глаза на мокром месте. Сейчас он ничего не может с собой поделать. — Нет. Мы никогда не встречались.

Это легче, чем сказать: «Я любил тебя раньше. Люблю тебя сегодня. Буду любить завтра. И каждый последующий день».

— Ладно, — говорит Шон. — Наверное… Не знаю. Ты просто… здесь. А я веду себя странно, и мне жаль. Ты сюда не за этим пришел.

— Все в порядке, — произносит Майк, потому что так и есть. Все в полном порядке. — Я не против.

Шон ищет что-то на его лице. И, похоже, находит то, что искал, потому что его улыбка возвращается. Та прекрасная улыбка, которая предназначена только для Майка.

— Уверен? — спрашивает он застенчиво.

— Ага, — отвечает Майк. Он уверен.

— Ага, — повторяет Шон, словно это понятная только им шутка, секрет только между ними. — Тогда пойдем. Накормим тебя. Не могу допустить, чтобы ты умер с голоду.

Он делает шаг назад, не сводя глаз с Майка, словно боится, что тот исчезнет, как только он отвернется.

Майк знает, что время работает против них. Что это не продлится вечно. Что однажды, и, возможно, очень скоро, один из них исчезнет, будто его и вовсе не было. Может, им повезет, и они умрут в один день. Может, нет. Однажды это произойдет.

Но это будет не сегодня.

Сегодня в маленьком городке Амория все хорошо.

Светит солнце.

Слышно щебетание птиц на деревьях.

А Шон улыбается ему так, словно кроме него в мире никого больше нет.

— Последуешь за мной, здоровяк? — спрашивает он.

И с горько-сладкой болью в сердце Майк Фрейзер делает единственное, что может.

Следует.